Паула Гальего

В конце строки

Крис и Мег, а также всем друзьям, которые стали мне укрытием и домом

Copyright © 2020 by Paula Gallego

All rights reserved.

© 2023 by Ediciones Urano, S.A.U.

© Paula Gallego, 2020

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2023

1

Элена и Нико

Сентябрь

Мое первое воспоминание связано с высотой.

Никогда прежде я не лазала в одиночку. Мой отец стоял внизу с веревкой в руках, готовый меня удержать, стоит мне упасть. Я была спокойна и уверенна, и, если бы этот подъем зависел только от моего желания, я бы обязательно дошла до конца. Но не вышло.

В день моего первого самостоятельного подъема по стене случилось и мое первое падение.

Ничего страшного не произошло. Все свершилось само собой. Мои руки соскользнули, и я повисла. Прежде чем почувствовать рывок и зависнуть напротив стены, я опустилась всего на пару сантиметров. Посмотрела вниз на отца, он мне улыбался. Сказал: «Ноги на стену, и поехали заново». Я послушалась. Спустилась. Начала сначала.

Случившееся тогда не было чем-то особенным, но все же я очень хорошо помню тот момент, потому что именно тогда впервые в жизни поняла, что когда-нибудь умру.

Я много лазала; прошло много лет. Я падала, поднималась, взбиралась без веревки и ломала себе кости. Через все это нужно было пройти.

Но в тот поздний вечер силы, нужные для того, чтобы двигаться дальше, у меня закончились.

Я тяжело вздохнула, тихо выругалась и, прежде чем перехватиться и спуститься вниз, уперлась ногами в стену. Снизу мне улыбалась София. По ее лицу было видно, что она собирается съязвить.

– Ух ты, – присвистнула она. – Тебе прямо везет.

– Заткнись, – пробурчала я и приземлилась рядом с ней.

София вместе со мной не лазала. У нее был абонемент, потому что как-то раз я притащила ее на скалодром. Пару лет назад я так настойчиво уговаривала ее попробовать, что в конце концов она сдалась, но в итоге занималась в тренажерном зале, а меня оставила в зоне для скалолазания одну. Когда София лазала, то выбирала трассы белого цвета, иногда синие, это были самые легкие маршруты. Она редко пыталась лазать по зеленым и еще ни разу не попытала счастья на красных, не говоря уже ни о фиолетовых, ни о черных трассах, с которыми даже я не всегда справлялась.

После тренировки в зале София заходила сюда и ждала меня, чтобы вместе пойти домой.

Я подняла руку перед собой, посмотрела на свои неподвижные прямые пальцы и сжала их в кулак.

– Эй, все в порядке?

– Я сегодня какая-то неуклюжая. Не могу сконцентрироваться, – ответила я и помотала головой в попытке избавиться от тяжести. – Неважно. Как твоя тренировка?

– Я тоже не смогла потренироваться на полную, – ответила она и вздохнула. – Ну, Элена, спроси меня почему. Спроси, почему я так устала.

Я вскинула брови от удивления, но знала, что не смогу устоять.

– От чего же ты так устала, София?

– Сегодня, до того, как сюда прийти, я играла в теннис.

– В теннис? Серьезно? У тебя ведь даже ракетки нет.

– Ева мне одолжила. – Она улыбнулась, и на щеках у нее появились ямочки.

Когда София так улыбалась, то сразу молодела на несколько лет и превращалась в очаровательную девочку, которая не выглядела на свои двадцать: у нее блестели глаза, уголки губ немного дрожали.

– Ладно. Дальше можешь не продолжать.

– Мы играли в теннис. Ясно? Ева играла в теннис. – Я засмеялась. – На ней была юбка. Теннисная юбка.

– Обычно люди в такой одежде и играют.

София отцепилась от мата и откинулась назад. Ее тело коснулось пола, и от удара в воздух поднялось облачко белой пыли.

Казалось, она была окутана сахарной пудрой. Двадцатилетняя девушка в потрепанной толстовке и розовых леггинсах, окутанная сладким облачком.

Она чуть-чуть привстала, опершись на локти.

– Ты ей уже сказала? – поинтересовалась я.

Надо было бы встать, но нам так нравилось лежать там, напротив пустой стены с трассами для продвинутых, по которым я часто без проблем лазала. В тот день, однако, у меня возникли трудности с зеленой трассой.

– Я уже много чего ей сказала. Вообще-то за все то время, что мы знакомы, я, наверное, наговорила ей миллион всего.

– Миллион?

– Так, первое, что приходило в голову.

– Первое, что приходило в голову, – повторила я.

– Да.

Мы замолчали.

– София, – не унималась я. – Ева знает, что тебе нравится ее теннисная юбка?

– Нет, – ответила она. – Конечно, нет. Я даже не знаю, интересует ли ее мое… внимание, – добавила она.

– Ну да.

– Можешь присоединиться к нам завтра. Мы договорились встретиться выпить чего-нибудь «У Райли». Может, ты и сама ей скажешь… – Казалось, она вот-вот рассмеется.

– Но я-то эту юбку не видела.

София меня стукнула. И это было не в шутку. Я бы даже могла подумать, что это настоящий удар, но тут мы начали хохотать, потому что обе очень устали и потому что в душе нам обеим хотелось, чтобы София решилась и сказала что-то Еве.

Кое-кто прошел мимо нас, и мы замолчали.

В руках, испачканных магнезией, он нес бутылку воды. На нем была небрежно накинутая куртка, которая немного свешивалась с одного плеча.

Около полугода назад он появился на скалодроме, и я стала часто его встречать. Было очевидно, что, прежде чем прийти сюда, он уже занимался скалолазанием. Я это знала, потому что видела, с какой оскорбительной быстротой он лазает по трассам средней сложности, и видела, как он взбирается по трассам для продвинутых.

Он был высокий и сильный – немного шире и крупнее, чем ожидаешь от скалолаза, – стройный, жилистый…

Одной рукой он провел по своим темным волосам, а другую, в которой была бутылка, поднял в приветствии и улыбнулся.

Я кивнула, здороваясь.

Мы еще ни разу не говорили друг с другом, но пару недель назад обратили внимание на то, что часто здесь пересекаемся, и по привычке стали замечать друг друга.

– Я могу вас познакомить, – предложила между делом София. – Присоединяйся завтра к нам с Евой. Уверена, он тоже там будет.

– Ты с ним знакома не больше моего, – возразила я. – Ничего про него не знаешь.

– Знаю, что он любит лазать, не курит, много читает, и он друг Евы, а значит, не может быть плохим человеком. Я знаю достаточно, чтобы подойти к нему, поприветствовать и сказать тебе, как его зовут.

– Я знаю, как его зовут, – без тени смущения ответила я. – Нико.

– Конечно знаешь. Потому что это я тебе сказала.

Прежде чем встать, София драматично вздохнула. А потом протянула мне руку:

– Подумай насчет завтра, ладно? Будет здорово. Тебе же нравится «У Райли», может, даже познакомишься с кем-нибудь интересным. Тебе пойдет на пользу выйти в люди, сменить обстановку.

– Моя обстановка – это в буквальном смысле ты, София. Я больше ни с кем не общаюсь. Хочешь, чтобы мы перестали видеться?

– Если продолжишь в том же духе, я над этим подумаю. Я не настаиваю, – добавила она мягко и взяла меня за руку, пока мы шли к раздевалкам. – Но попытайся чуток расслабиться.

Я положила свою ладонь на ее и слегка сжала.

Кивнула и улыбнулась, хотя совершенно не понимала, как это – немного расслабиться.

Когда на следующий день зазвонил телефон, я поднялась с кровати с плохим предчувствием. Потянулась, чтобы взять с полки над кроватью мобильный, и на автомате чуть было не сбросила звонок.

– Да?

Я даже не успела посмотреть, кто звонил.

– Элена… – ответил на том конце слегка надтреснутый голос.

Я прокашлялась, пока мои глаза привыкали к уличному свету, проникавшему через окно.

– София?

– Произошел… Элена, только не злись.

Я начала нервничать.

– Что случилось?

– Элена, ты сильно разозлишься. – Она расплакалась.

– София, что произошло?

– Произошел… – захныкала она. – Это случилось не… Это случилось не по нашей вине. Не понимаю, откуда она появилась. Я не знаю как… Произошел несчастный случай.

Я тут же проснулась.

– С тобой все в порядке?

Я пыталась говорить спокойно. На самом же деле мне хотелось кричать.

София что-то пробормотала. Она не могла выдавить ни слова. Была очень пьяна.

– Просто скажи, где ты, хорошо? И я приеду. Скажи, где это случилось.

– Рядом у входа в «У Райли». – Она зашмыгала носом и снова зарыдала.

– Жди меня, – попросила я и положила трубку.

Я была так расстроена, что, едва успев вскочить на ноги, споткнулась; очень нелепо споткнулась, совершенно по-дурацки, не смогла устоять на ногах и в итоге шлепнулась на пол.

Когда я поняла, что произошло, в груди у меня защемило, но на раздумья не было времени. Я выругалась, поднялась и надела вчерашнюю одежду, висевшую на стуле рядом с письменным столом.

Так быстро я еще ни разу не собиралась. Даже в зеркало не посмотрелась. Накинула куртку на плечи, положила телефон в карман и нашла в прихожей ключи от машины Софии.

Значит, она не за рулем.

Наплевать. Мне было совершенно наплевать. Я спустилась по лестнице на улицу и дважды оказывалась не там, где нужно, пока наконец не вспомнила, где мы в последний раз оставили машину. Я подумала, что если этот кусок металлолома откажется заводиться, то я расплачусь прямо на месте.

На мое счастье, машина решила завестись с первого раза, и я обхватила руль слегка дрожащими руками. Закрыла на секунду глаза и глубоко вздохнула. Попыталась успокоиться, но безрезультатно. Едва не плача, я выехала с полным ощущением того, что все еще сплю и мне просто снится страшный сон.

Напротив «У Райли», как мне сказала София, их не было. Я прошла мимо, оставив позади доносившиеся из бара песни и вышибалу со скрещенными на груди руками, который кивнул мне в знак приветствия. Похоже, София была не в состоянии сложить два и два и объяснить, что они находились чуть подальше, вниз по улице, где заканчивалась пешеходная зона.

Прежде чем позвонить ей и узнать, где они, я решила испытать судьбу и всего минуту спустя услышала голоса. Кто-то кричал.

Я прибавила шагу, спрашивая себя, что мы будем делать, если София попала в аварию в нетрезвом состоянии. За рулем точно была она, ведь Ева не водила. Что они натворили? На какой машине ехали, если машина Софии была у меня, а у Евы машины и вовсе не было?

По мере того как я приближалась, голоса становились все громче посреди пустынной улицы, и я смогла различить голос Евы, которая что-то говорила сквозь слезы.

Что случалось с теми, кто садился за руль пьяным? У меня закружилась голова.

Завернув за угол, на улицу, которая шла перпендикулярно той, где находились бары, я увидела их. Они не находились ни на одной из полос движения; они были на островке в центре, на площадке, в зеленой точке посреди дороги, окруженной серыми зданиями.

Я прибавила шагу.

Разглядела сидевшую на тротуаре Еву. Казалось, будто она упала и так и осталась лежать, ноги у нее были согнуты под странным углом, а плечи дергались, поднимаясь и опускаясь при каждом всхлипе. София сидела на скамейке рядом с ней. А парень со скалодрома, друг Евы, кричал на них обеих. Он повышал голос, а когда замечал это, то пытался говорить тише, но безуспешно.

Нико.

Увидев меня, София всхлипнула и выкрикнула мое имя.

Я огляделась и перешла дорогу до центра площадки с парой засохших кустов, фонтаном вдалеке, скамейками и широкой дорожкой для прогулок. По периметру площадки машин не было.

Нико продолжал кричать. Казалось, Ева сдалась, ни на чем конкретно не фокусировала взгляд и просто плакала. А вот София смотрела. Она отвела взгляд от меня и сосредоточилась на Нико, который теперь кричал на нее и только на нее.

Какого черта.

– Эй! – воскликнула я возмущенно, пытаясь привлечь его внимание. – Ты что творишь?

Нико повернулся в мою сторону. По тому, как он на меня посмотрел, казалось, что до этого самого момента он был не в себе. Ему потребовалась пара секунд, чтобы понять, кто я и что здесь делаю. Потом он вновь закричал:

– Эти две сумасшедшие совсем слетели с катушек! Твоя подруга…

– Моя подруга что? – спросила я по инерции.

Он немного выпрямился, услышав мой тон.

София плакала, Ева плакала, но они, похоже, были целыми и невредимыми. Нико не стал бы на них кричать, будь они не в порядке, не так ли?

– Она не знает, когда нужно остановиться, – ответил он. – Эта идиотка…

– Это не София придумала! – вмешалась Ева.

Пошатываясь, она попыталась встать, но ей это не удалось.

– А ты, Ева, помолчи! – крикнул он.

– Эй! – запротестовала София.

Когда мы повернулись, чтобы взглянуть на нее, она снова заревела.

Господи боже…

Вдруг я увидела себя со стороны на этой площадке, с двумя плачущими навзрыд пьяными девушками и с одним очень сердитым парнем, и подумала, что это похоже на какой-то дурацкий спектакль, который завтра станет предметом обсуждения всех соседей в округе.

Нико продолжал спорить и кричать, а я уже и не пыталась понять, что именно он говорит. Но мне пришлось его перебить, потому что он орал на двух девушек, которые находились на грани срыва.

Я подошла и встала между ним и Евой.

– Оставь их в покое! – хлопнула я его по плечу.

Совсем легонечко, но это сработало, потому что Нико вдруг притих и посмотрел на меня.

– Зачем ты на них кричишь? Разве не видишь, что они напуганы? – спросила я. – Произошел несчастный случай. Такая реакция абсолютно нормальна.

Нико в удивлении приподнял брови. Они у него были красивые: длинные, изящные и темные, такого же цвета, как и волосы. Он еще сильнее выпрямился, упер руки в бока, всем своим видом излучая враждебность. Но я лишь продолжала разглядывать его красивые брови. Все остальное было выше моих сил.

– А почему произошел этот несчастный случай? – поинтересовался Нико. – Как этим двум дурочкам могло прийти в голову, что залезть в тележку из супермаркета и полететь на ней вниз по улице – это хорошая идея?

– Что?

Я ничего не понимала.

– Они стащили тележку.

– Они что?..

– Стащили тележку. Откуда, мне не сказали. Они не знают, видел ли их кто-то и поцарапали ли они какую-нибудь машину, пока летели.

Я посмотрела на Софию.

Она повернулась на скамейке и указала на что-то, что находилось за ней, между криво подстриженными кустами.

Нет. Они не были криво подстрижены.

У меня начала кружиться голова.

– Мне все равно, чья это была идея. Мне абсолютно все равно, кто конкретно решил украсть тележку и повести себя как две пьяные идиотки. Еще и в такой поздний час…

Я больше не слушала Нико.

Я сделала несколько шагов вперед по направлению к изуродованным кустам. За ними на земле лежала упавшая статуя. Кажется, особо важной для города она не была. Какую значимую статую поставили бы на таком месте? Я даже не могла понять, кого она изображала. Это был какой-то мужчина с бородой и книгой под мышкой, совсем небольшая скульптура. Слава богу, она была маленькой.

Рядом со статуей, в кустах, лежала тележка.

Я нервно всхлипнула. Мне захотелось прикончить Софию.

Я развернулась.

Подошла к скамье и взяла ее за руку.

– Вы куда это? – спросил Нико, который прервал свой нервный монолог, когда я направилась с Софией к пешеходному переходу.

– Домой. Спать, – отозвалась я.

– А что будем делать с тележкой? И со статуей?

Ева, стоявшая рядом с ним, пыталась подавить икоту.

– А что ты предлагаешь? – ответила я. – Завтра узнаем, заметил ли их кто-то. Нет никакого смысла оставаться здесь и кричать.

– Но если их кто-то опознает…

– Будем беспокоиться, если это случится. – Я пожала плечами настолько спокойно, насколько могла. – Если хочется остаться и рассказать полиции о том, что тут произошло, без проблем. А мы с Софией уходим.

Когда я двинулась вперед, София на секунду обернулась. Мне показалось, что она прощается с Евой. Я не стала поворачиваться и проверять.

Я шла так быстро, что София едва за мной поспевала. Она спотыкалась и пару раз, когда поворачивала не туда, врезалась в меня. Наконец мы пришли к машине и сели в нее.

Мы молчали.

Тележка эта, чтоб ее.

Я сжала руль.

Завела машину.

– Элена… – прошептала София.

– Нет, – оборвала я ее и закрыла на секунду глаза, чтобы не разораться, как Нико. Она этого заслуживала. – Нет.

Она всхлипнула, но все же умолкла. Мы выехали на ночные улицы Мадрида в сопровождении звука мотора и радио, которое включилось само по себе.

Такое иногда случалось. Радио включалось, и мы не могли его выключить. Я даже не стала пытаться, просто хотела переключить станцию, но тут зазвучала песня Эйвы Макс[1], под которую мы как-то танцевали в баре «У Райли».

Мне стало не по себе. Эта песня, которая так нравилась Софии и мне, зазвучала, и я рассердилась, потому что она была неуместна.

Я попыталась переключить на другую станцию.

Радио зазвучало еще громче.

София на автомате или, возможно, пытаясь угодить мне, попыталась переключить радио, но в итоге просто стукнула по нему и прошептала, что ее машина – настоящая груда металлолома.

Припев зазвучал ровно в тот момент, когда мы выехали на кольцевую, которая в час пик была сущим адом.

Я снова попробовала переключиться на другую радиостанцию и, когда мне это не удалось, вновь попыталась выключить звук, но все без толку.

И тут я расплакалась.

София тоже заревела.

Цирк какой-то.

– Элена, прости меня, пожалуйста. Прости меня за эту тележку, – рыдала она.

– Ты сказала, что произошел несчастный случай! – выкрикнула я.

– Я не знала, кому позвонить…

– Несчастный случай, София! – заорала я.

На секунду она перестала плакать. До нее наконец дошло.

– А.

– Ага!

Мы замолчали. Мне пришлось остановить машину перед знаком «Стоп», и я уже собиралась завести ее снова.

– Извини, я даже и не подумала, что… – Она снова заплакала.

Когда мы добрались до дома, то, наверное, обе ужасно выглядели. Я не стала смотреться в зеркало, но видела, что София была вся в слезах, растрепанная, с размазанным по лицу макияжем.

Прежде чем открыть двери, мы посидели пару минут в тишине, а потом я вылетела из машины и побежала по лестнице на пятый этаж со скоростью, на какую София в ее состоянии не была способна.

Оставила дверь открытой и быстро зашла внутрь. Бросила на диван мобильный и вернула ключи на место. Потом я прошла в глубь гостиной, открыла окно и взобралась на подоконник.

Я услышала голос Софии ровно в тот момент, когда ухватилась за трубу на фасаде, готовая подняться наверх.

– Элена! Подожди секунду. Элена, прошу тебя! Опомнись!

Подняться было проще простого – до крыши всего-то около двух метров. Делала я это не в первый и не в последний раз. Я уже и не помню, когда выяснила, насколько просто было туда залезть, и в последнее время делала это все чаще и чаще.

Я забралась по трубе до следующего выступа над нашим окном, а потом крепко ухватилась за край и поднялась на черепичную крышу.

Я почувствовала, как духота отступает, воздух здесь был свежее и чище.

Не было слышно почти ничего: едва уловимый шум машин, звук работающего нагревателя, гавканье пса улицей ниже…

И нерешительные шаги за моей спиной.

Я развернулась и увидела два кошачьих глаза.

– А ты что тут делаешь? – спросила я осторожно, но кот все равно мигом сбежал.

Я видела, как он быстро пронесся по крыше, перепрыгнул на следующую и исчез за трубой.

Снова посмотрела перед собой. В доме напротив свет не горел, в соседнем доме тоже. Да, чуть поодаль виднелось несколько горящих окон, но мое одиночество было почти бесконечным.

Мне нравилось это ощущение. Было что-то величественное в том, чтобы забраться сюда, поднять голову и позволить ветру целовать твои щеки, зная, что никто не может тебя увидеть.

Я поджала ноги и посмотрела вниз.

У меня никогда не было страха упасть. Наверху контроль принадлежал мне, я чувствовала уверенность, которую мне сложно было испытать на земле. Возможно, дело было в контрасте. Возможно, упасть было настолько просто, что любой намек на доверие уже был достижением. Я не знала наверняка. Мне было все равно.

Я обняла колени и вдруг ощутила боль в одной из них. Вспомнила о том, как ударилась на выходе из квартиры, этой самой ночью, когда свалилась с кровати.

Уже несколько дней я спотыкалась, роняла вещи, разбивала хрустальные вазы и не могла пошевелиться на трассах скалодрома, по которым раньше забиралась без проблем.

По крайней мере, я все еще могла взбираться на крышу.

Я зажмурилась и подождала. Вокруг бесформенной и бесцветной массой извивалась реальность, которую невозможно было принять, – непостижимый ужас, неясное будущее… Я подождала, пока все это не вернулось обратно в мою голову, и сразу же отправилась домой.

Когда я спустилась, София все еще была на ногах, что с учетом ее состояния уже было победой.

Она сидела на диване. Увидев, как я вошла через окно, подруга тяжело вздохнула.

Я села рядом с ней.

– Ну что, расскажешь про тележку?

2

Первое письмо

Дорогой друг, напарник… любимый?

Я даже не знаю, с чего начать.

Давно хотела тебе написать, но никак не могла решиться. Я не знала, о чем говорить, чем делиться. Прошло больше года с нашей последней встречи, и с тех пор я часто ловила себя на том, что разговариваю с тобой. Иногда я шепчу это вслух, иногда про себя. Иногда ты мне снишься.

Возможно, я наконец решила написать тебе, потому что кое-что изменилось.

Я кое с кем познакомилась. На самом деле мы уже какое-то время здоровались друг с другом на входе на скалодром. Наши взгляды пересекались, мы начали наблюдать друг за дружкой, присматриваться… Но дальше приветствия не заходило.

Он казался приятным: улыбчивый, сконцентрированный на трассах, по которым лазал. Мне нравилось наблюдать за его попытками снизу, и мне кажется, что ему тоже было приятно смотреть, как я лазала, но никто не хотел делать первый шаг.

Мне этого было достаточно.

Блестящий шанс, возможность отдаленная, но реальная.

Сегодня мы впервые поговорили по-настоящему, и это был полный провал.

3

Нико и Элена

Когда Ева вышла из ванной, на ней уже была пижама, а изо рта торчала незажженная сигарета. Она собрала волосы и умылась, но глаза у нее все еще были красными и опухшими.

Она сразу меня заметила, я стоял напротив кухонного островка со стаканом воды в руках.

Когда она подошла, я передал ей стакан и вытащил у нее изо рта сигарету.

– Ты же бросила?

– Я в процессе, – отозвалась она слегка охрипшим голосом, а потом выхватила мой трофей. – Но сегодня я решила взять паузу и побыть немного безответственной.

– Ага. Я это уже понял.

Ева повернулась ко мне лицом. Отвела глаза, выпила воды и поставила стакан на островок за нашими спинами. Она встала рядом со мной и запрокинула голову, чтобы зажечь сигарету.

– Кажется, я облажалась, Нико.

Я погладил ее по голове.

– Та девушка со скалодрома была права. Не думаю, что вас кто-то заметил. А если и заметил… тогда мы с этим разберемся. В окнах никого не было видно?

Ева покачала головой.

– Меня не это беспокоит.

– Тебя не беспокоит то, что вы снесли статую в общественном месте… – повторил я.

– Она была маленькая. Понятно же, что с ней изначально было что-то не так. Тележка бы ее не снесла, если бы ее хорошо закрепили.

Она махнула рукой, как бы приуменьшая важность произошедшего. А мне захотелось ее придушить, но вместо этого я рассмеялся:

– Хотел бы я знать, что же тебя тогда беспокоит.

Ева повернулась и растерянно взглянула на меня. Мне показалось, что она опять расплачется.

– Мне кажется, я вынесла нам с Софией приговор.

– Почему ты так думаешь?

Ева слишком тяжело, даже немного театрально вздохнула и побрела к дивану у окна.

Все здания вокруг были погружены в темноту. Фонари, спрятавшиеся среди разросшихся кустарников и деревьев во внутреннем дворике, отбрасывали скудный свет, поэтому мы сидели в полумраке.

Я сел рядом с Евой и увидел, как она смахнула пепел с сигареты в одну из грязных чашек, которые стояли там, вероятно, с самого утра, когда мы пили кофе.

– Почему ты считаешь, что облажалась с Софией? – настойчиво спросил я.

– Я даже не знаю, нравилась ли ей. Да и вообще, понятно, что, даже если и нравилась, сейчас шансов у меня не осталось.

– Так, значит, идея с тележкой была твоей.

Ева пожала плечами:

– Какая разница, чья это была идея. У нас все было хорошо, понимаешь? Я думала, ей приятно проводить со мной время.

– Она разозлилась из-за того, что произошло? – Я пытался понять.

Ева сделала еще одну затяжку и покачала головой:

– Конечно нет. София, она… она… – Ева вздохнула. – Она бы не разозлилась из-за такого. Но она видела меня пьяной и плачущей, видела, как я отчаялась и запаниковала. Уверена, она уже никогда не посмотрит на меня как прежде.

Я моргнул пару раз и закусил губу, чтобы не рассмеяться.

– София не изменит своего мнения о тебе, потому что была в таком же состоянии. Вы устроили этот цирк вместе.

Ева издала хриплый смешок. Немного покашляла.

– Да уж, это был тот еще цирк.

Она слегка помассировала виски. Потом уронила голову мне на плечо.

– Знаешь, как мы познакомились?

Я знал, конечно же, я помнил. Тогда Ева пришла домой под утро и шумела так, что разбудила меня. Поэтому, увидев, что я вышел из своей комнаты, она схватила меня за руку и затащила к себе, где я просидел до самого рассвета, слушая ее рассказы про Софию.

– «У Райли», – ответил я.

– Это была ночь караоке, – добавила она. – Не знаю, как ей удалось, но она заставила меня подняться на сцену и спеть. Я пела перед людьми, Нико. И пела не так уж и хорошо. Но это было безумно весело.

– Знаю.

– Это была любовь с первого взгляда, а я все испортила до того, как узнала, был ли у меня шанс в принципе.

Она почесала лицо тыльной стороной ладони.

Я приобнял ее за плечи:

– Если б ты только видела себя со стороны, так, как я тебя вижу и как тебя видят все остальные… Ты замечательная.

У Евы вырвался очередной смешной всхлип, и она полностью улеглась на меня.

– А ты наконец решился поговорить с Эленой? – поддразнила она меня.

– Рот закрой.

Ева расхохоталась. Так мы и остались сидеть на диване напротив закрытых окон, перешептываясь, пока Ева не оставила свою наполовину выкуренную сигарету, вновь пообещав, что это была последняя, а потом мы попытались поспать хотя бы те несколько часов, что оставались до утра.

Через пару дней Ева пригласила половину Мадрида на свой день рождения. Мы праздновали его наверху, в квартире Даниеля. Она была такой же большой, как и наша, но в ней на одну спальню меньше и просто огромная гостиная. К тому же Даниелю нравилось играть роль гостеприимного хозяина.

Мы жили в отдаленном районе, в старом доме с каменным фасадом, увитым плющом. В нашем здании было всего три этажа. Мы с Евой жили на втором, а Даниель – на третьем.

Планировка здесь старинная. Это здание и еще три вокруг него образовывали внутренний дворик, который, скорее всего, был очарователен в прошлом.

В некоторых квартирах на балконе находилась небольшая лестница, по которой можно было спуститься во дворик. У нас такой не было, вместо нее была дверь в конце коридора, ведущая вниз, но мы никогда ею не пользовались, потому что этот садик с высоты казался непроходимым.

Мы и на балкон-то не выходили, потому что еще до того, как стали снимать эту квартиру, одно из деревьев начало бесконтрольно расти. Из-за веток днем в квартире было темновато, а во время грозы эти ветки стучали в окна так, словно просились внутрь.

Той ночью было особенно жарко, одна из самых душных ночей сентября на моей памяти. Даниель открыл все окна в своей квартире, и я спросил себя, как скоро нам позвонит кто-нибудь из соседей и пожалуется на шум.

С таким количеством людей квартира казалась намного меньше. На одном из диванов под стеклянной крышей сидели ребята, которых я знал еще со школы. На кухне курили люди, которых я видел впервые, а в центре гостиной расположились те, кого я встречал в «У Райли».

И они тоже были здесь.

Ева подошла ко мне с цветочным горшком в руках.

– Это что? – поинтересовался я.

– У Даниеля не осталось свободных стаканов, – ответила она и, прежде чем сделать глоток, пожала плечами. Ева махнула рукой в ту сторону, куда, как она уже заметила, я смотрел до этого. – Ты уже с ними поздоровался?

– Я уже поговорил с Софией.

– А с Эленой? – От Евы ничего не ускользало. – Будет жаль, если после стольких месяцев переглядываний…

– Недель, – поправил я.

– Будет очень жаль, если она составит о тебе неправильное мнение из-за той дурацкой ситуации, когда у вас обоих нервы были на пределе.

Элена стояла около балкона, у единственных закрытых окон, и рассеянно смотрела на царапающие стекло ветки и листья, которые поглощали свет от дворовых фонарей.

Я решился до того, как Ева начала настаивать, потому что на самом деле она была права. В общем, я направился к Элене.

Я встал рядом, но она была так погружена в себя, что даже не шевельнулась, когда я подошел, или же просто не хотела этого делать.

Я слегка прокашлялся:

– Привет.

Элена развернулась и выпрямилась. Она была высокой, возможно, одного роста с Евой, но ниже меня. У нее были каштановые полураспущенные волнистые волосы, которые сильно завивались на кончиках. Чтобы убрать пряди с лица, она собрала их в низкий пучок, который, казалось, вот-вот развалится.

У нее были большие, слегка раскосые карие глаза теплого, почти золотистого оттенка. На подбородке с левой стороны виднелся небольшой вертикальный шрам, а другой, гораздо больше и диагональный, был на виске, на уровне глаз.

Я мог отыскать любой предлог, чтобы начать разговор… Между нами был белый лист бумаги, начало бесконечной главы, которая могла превратиться в захватывающее приключение.

– Привет, – ответила она.

Однако сейчас все, что было между нами, – это то, что произошло той ночью. И то впечатление, что я на нее произвел.

Я не знал, что сказать, но Элена взяла слово.

– Вы живете в очень красивом месте, – прошептала она.

Было заметно, что она тоже нервничала.

– Вообще-то мы с Евой снимаем квартиру этажом ниже. Здесь живет Даниель.

Элена оглянулась:

– Я не знакома с Даниелем.

– Ах да. Ну, в общем, это его квартира. – Я потер затылок.

Элена кивнула.

И мы снова погрузились в неловкую тишину, но тут я заметил, что она стояла с пустыми руками.

– Принести тебе… пива?

– Не люблю пиво.

Я хмыкнул.

– Что такое? – Элена посмотрела на меня, приподняв бровь.

Казалось, она была настроена воинственно, но мне совсем не хотелось снова нападать на нее.

– Ничего. Тебе показалось.

Элена натянуто улыбнулась, и было видно, что взглядом она кого-то ищет.

– Кажется, София меня зовет, – извинилась она, и я был очень ей благодарен за эту ложь, которую мы оба поддержали. – Хорошего тебе вечера.

– Ага, и тебе, – отозвался я, наблюдая, как она уходит.

Все произошло так быстро, и было унизительно, что Ева продолжала за нами наблюдать. Она покачала головой и вопросительно на меня посмотрела. Но я не хотел снова выслушивать ее подколы, поэтому как можно быстрее затерялся среди приглашенных.

В полночь мы задули свечи на ее торте. Потом я потерял из виду и Еву, и Даниеля, который появился незадолго до того, как мы решили закругляться с вечеринкой, и, увидев меня, подошел.

– Ты сегодня не работаешь?

– Я уволился.

Мне удалось его удивить. Даниель посмотрел на меня в недоумении и провел рукой по бритой голове. Несколько недель назад он подстриг свои и без того короткие волосы и теперь был похож на солдата.

– Да ладно тебе. Нико, любитель откладывать деньги, ушел с работы? А что с делом твоей жизни? Кто теперь будет зарабатывать деньги на покупку «Офелии»?

Я слегка улыбнулся. Даниель слишком хорошо меня знал и был в курсе моей цели, из-за которой я не бросал работу: помещение в Литературном квартале. Забавно, что мы оба делали вид, что той суммы, которую я откладывал с зарплаты на полставки, хватило бы на покупку этого места.

Когда-нибудь.

– Я нашел другую, где больше платят, – ответил я. – «У Райли».

Даниель хлопнул в ладоши, чем застал меня врасплох, а потом приобнял за плечи.

– Бесплатная выпивка! – заключил он.

Я рассмеялся:

– Не думаю, не хочу, чтобы меня выгнали, и тем более не собираюсь платить за твою выпивку.

Он намеренно меня игнорировал.

– Да-да… там посмотрим.

Я познакомился с Даниелем на первом курсе университета. У нас с ним не было той долгой дружбы, которая объединяла меня с Евой, но мы сразу поладили. Спустя некоторое время после того, как мы стали работать в паре на занятиях, выяснилось, что мы живем в одном доме. Нам очень повезло, потому что хозяин дома заключал контракты с новыми людьми каждый год.

– А знаешь, если я выиграю в лотерею, то куплю тебе «Офелию».

Я удивленно на него посмотрел:

– А ты что, играешь?

Даниель щелкнул языком и махнул рукой, как бы говоря, что, играет он или нет, не имеет особой важности.

– Сыграю, – заверил он меня. – И когда это произойдет, обязательно выиграю. Ради тебя. Ради «Офелии».

Я похлопал его по плечу:

– Прекрасная идея. Спасибо.

Я старался удержаться на ногах до конца вечеринки, а потом увидел, что даже Ева сдалась и упала на один из диванов.

Оттуда мы наблюдали, как последние гости, один за другим, покидают квартиру. Вдруг Ева вскочила на ноги, чтобы попрощаться с Софией и Эленой, с которой я не заговорил ни разу за все эти долгие часы, что длилась вечеринка.

– Посмотрите-ка, кто пришел. Я ее не заметил.

– Софию?

Даниель покачал головой:

– Элену.

Я не удивился, что он ее знает. Даниель знал всех, ну по крайней мере тех, кто представлял хоть какой-то интерес. С ним легко было завести разговор, он адаптировался к любой теме и на все имел свою точку зрения. Он всем нравился, хотя и не поддерживал дружеские отношения с одними и теми же людьми на протяжении долгого времени. Мы с Евой были исключением. Мне нравилось думать, что было в нас что-то, чем мы отличались от других, или, возможно, то, что мы были соседями, безнадежно нас сближало. В любом случае у Даниеля было много знакомых, с которыми он мог отправиться на тусовку, сорваться ни с того ни с сего в отпуск, исчезнуть на несколько дней, а вот друзей было совсем мало.

Естественно, он знал Элену. Как же иначе?

Когда Ева к нам вернулась и до того, как успела лечь между нами на одном из диванов, Даниель обратился к ней:

– Я и не знал, что ты дружишь со скалолазкой.

– С Эленой? – уточнила она. – Она соседка Софии. Они близкие подруги.

– А ты откуда знаешь, что она лазает? – встрял я.

Даниель улыбнулся, но тут же нахмурился, когда понял, что я спрашиваю серьезно.

– А ты не знаешь? – Он повернулся к Еве: – И ты тоже не в курсе?

Она слегка покачала головой. В темных глазах Даниеля зажглась искорка любопытства.

– Ух ты, а я уж было начал думать, что вы наконец-то озаботились тем, чтобы общаться с интересными людьми. – Он достал из кармана джинсов телефон и открыл приложение. Потом приложил к груди телефон экраном вниз, как бы подогревая интерес. – Вы действительно не знаете, что произошло на факультете журналистики прошлым летом?

Я в нетерпении легонько пнул его.

Он рассмеялся и передал нам телефон. Ева подвинула его поближе ко мне, чтобы я смог получше разглядеть, хотя вначале я не понимал, на что смотрел: на экране появилась крошечная фигурка; свесив ноги, она сидела на краю крыши факультета, а снизу за ней наблюдала довольно большая группа студентов.

– Черт. Это Элена? – угадала Ева.

Даниель кивнул.

– Я даже и не знала, что у этого факультета есть выход на крышу.

– Не думаю, что он есть, – ответил Даниель. – Ваша подруга забралась туда по фасаду.

Я заморгал. Наверное, у нас с Евой было одинаковое выражение лица, она слегка приоткрыла рот, не зная, что сказать, и повернулась к Даниелю.

– Но почему? – допытывалась она.

– Говорят, у нее крыша поехала после последнего экзамена. Вышла из аудитории, спустилась в кампус и полезла наверх.

– Свободное лазанье? – спросил я.

– Если ты имеешь в виду без веревки, то да. Она поднялась без веревки, без ремня, вообще без всего. – Даниель забрал телефон и принялся искать что-то в интернете. – Странно, что вы не читали. Это передавали по всем новостям.

Ева снова выхватила телефон и принялась перескакивать с одного заголовка на другой, во всех говорилось о том, как у одной из студенток второго курса факультета журналистики случился нервный срыв.

– Почему я об этом ничего не знала? – в шоке прошептала она.

– Потому что вы живете в полном неведении. А я вас просвещаю.

– А что случилось потом? – спросил я.

– Кажется, ее спустили оттуда и исключили. – Он пожал плечами: – И вроде бы после этого на учебу она не вернулась.

Я еще некоторое время смотрел на экран телефона, читал заголовки и рассматривал фотографии. Никакое из этих фото невозможно было увеличить так, чтобы рассмотреть лицо Элены, но сейчас, когда я знал, что это была она, я не мог перестать представлять ее там, наверху, с безмятежным взглядом, беззаботно сидящую и болтающую ногами.

Почему она это сделала?

4

Элена и Нико

В тот день отец привел на скалодром Лео. С того момента, как я вернулась на два курса назад, на самый старт, я не часто виделась с родителями и братом.

На удивление, эта дистанция пошла на пользу нашим отношениям. Мы были счастливы вновь видеть друг друга, нам хотелось разговаривать и делиться разным. Мы были лучшей версией самих себя.

Прощания же оставляли после себя горько-сладкий осадок. Это послевкусие в горле, которое угнетало и царапало, обычно было маминых рук делом. Она хмурилась, и я видела, что она сомневается, спрашивать ли, как у меня дела: были ли у меня проблемы с координацией и концентрацией, падала ли я в последнее время, возникали ли у меня контрактуры, плохо ли я спала, не случилось ли со мной что-то страшное, чего она опасалась с момента, как мне исполнилось шестнадцать.

В тот день она не приехала, и я испытала облегчение, смешанное с виной. Я любила маму, очень любила, но когда ей было невмоготу терпеть, когда беспокойство побеждало и вынуждало ее заключать меня в удушающие объятья с целью защитить, я думала лишь о том, как бы сбежать.

Я устала постоянно убегать.

В течение часа я играла с Лео на стенах для начинающих. До тех пор, пока руки не заболели от того, что приходилось постоянно его держать и дергать за веревки. Потом эстафету принял отец, и я села наблюдать.

Спустя некоторое время подошла поздороваться София. В моей семье ее очень любили. Раньше, когда я просила разрешения пойти на вечеринку или отправиться в путешествие, родители всегда спрашивали про нее. Если София тоже ехала, то мне разрешали поехать с ней. Если нет, то им нужно было подумать. Иногда возникало ощущение, что после того, как мне исполнилось шестнадцать, они сложили на ее плечи невидимый груз. Мне казалось, что они переложили на нее заботу обо мне, когда их не было рядом. Мне было немного обидно за Софию, но, признаюсь, я понимала ход их мыслей.

С первой встречи было понятно, что она человек, на которого можно положиться. София всегда рядом, чтобы протянуть тебе руку помощи, если ты в этом нуждался. Несмотря на то что она попадала в происшествия, подобные той истории с тележкой, гораздо чаще, чем стоило бы, ты знал, что, если речь шла о друге, ради него она могла пойти на все, такой преданной она была.

Лео остался сидеть внизу с ней, пока мы с отцом поднимались по одной из трасс средней сложности, сначала по зеленым зацепам, потом по красным. Мы были в зоне с верхней страховкой, где веревки уже были прицеплены к трассам.

Я сделала несколько шагов, боясь, что не смогу продвинуться дальше, что дойду до мертвой точки и повисну у стены, как это уже бывало в последнее время. Но, на мое удивление, я смогла залезть и спуститься без всяких проблем.

Уровень был гораздо ниже моего, но я шла медленнее, чем обычно. Кажется, отец этого не заметил, однако не думаю, что он был особо внимателен. Я же это заметила, но ничего не сказала.

И снова я порадовалась про себя, что мамы с нами не было. Ей не нравилось скалолазание. Она много раз ходила вместе с нами в походы на скалы, но никогда не лазала сама. И, несмотря на это, если бы она была здесь, она бы заметила. Заметила, что я двигалась медленнее обычного, и спросила бы меня.

И я бы была вынуждена солгать: «Все в порядке. Ничего странного не чувствую. Все как всегда».

Мы уже решили сдаться и уйти, как Лео стал настаивать, что, как и мы, хочет залезть на такую же высокую стену.

После напряженных переговоров он попытал удачу на трассе с синими зацепами (немного сложнее, чем с белыми, но не настолько сложная, как с зелеными), которую отец посчитал для него подходящей.

А тем временем я, измотанная, села подождать рядом с Софией.

– Посмотри на него, он кажется таким маленьким на этой стене, – прошептала она.

– Совсем крошечным.

– Иногда я забываю, что у тебя есть младший брат. Хотела сказать, я помню, что Лео существует, но просто как данность. А потом я вижу этот маленький ремешок, эти ручки и начинаю осознавать, что он…

– Малыш.

– Совсем малыш. Ему ведь три?

Я кивнула:

– Ты же знаешь, почему он настолько младше. Он родился аккурат после того, как мне исполнилось шестнадцать.

Как только я это сказала, София толкнула меня локтем, пытаясь остановить, потому что знала, как я продолжу мысль.

– Они родили его, когда поняли, что их дочь с дефектом.

– Господи, Элена… – пробормотала она, но было видно, что ей это казалось забавным.

Когда я впервые выдала нечто подобное, София выпучила глаза так сильно, что я думала, они у нее выпадут. Она вскинула брови, не зная, как реагировать, поэтому просто велела мне заткнуться. А потом София рассмеялась, потому что таким человеком она была.

И хотя я, чтобы ее шокировать, шутила на эту тему каждый раз, когда представлялась возможность, на самом деле я в это не верила. Мама уже была беременна, когда у моей тети выявили болезнь Хантингтона[2] и когда после этого вся наша семья со стороны отца сдала анализы.

Я оказалась единственной, у кого обнаружили этот ген.

Счастье, что его не было ни у кого больше, и полный отстой, что именно я оказалась его носителем.

Я хотела было сказать что-то еще, но мой отец спустил Лео с трассы и они направлялись к нам, так что я сдержалась.

Мы договорились встретиться на выходе со скалодрома. Когда мы с Софией появились, отец с Лео уже ждали нас там. Мы обнялись.

– Приедешь в выходные на обед? София, ты тоже приглашена.

Я кивнула. София тоже.

– Спасибо за приглашение.

Я сделала отвлекающий маневр, чтобы попрощаться и уйти, но заметила, что мой отец колеблется. Мой брат отошел, потому что заметил что-то на одной из клумб, расположенных около входа.

– Может, в воскресенье мы еще сможем поговорить о твоих планах на этот год.

– Я уже знаю, чем буду заниматься. Я уже два месяца работаю в «Чайном дворце».

На его лице появилось выражение, которое возникало всякий раз, когда что-то было выше его понимания. У него было такое же лицо, когда он не понимал домашнее задание, с которым я просила его помочь, когда смотрел фильмы, сюжет которых не казался ему убедительным, или когда смотрел на трассы, с подъемом на которые он не мог разобраться.

Когда я пришла в себя, то заметила, что София со сдержанностью, достойной восхищения, оставила нас наедине.

– Возможно, мы сможем поговорить о том, что ты будешь делать после работы в «Чайном дворце». Не хочу тебя обидеть, дочка, но не думаю, что ты будешь продавать чай до самой старости.

– А вот сейчас ты меня обидел, – ответила я.

Отец вздохнул:

– Мы с мамой хотим знать, чем ты будешь заниматься. Может, мы сможем найти другой университет, посмотреть, какие варианты есть в других провинциях, или…

– Нет, – перебила я, – ничего не нужно. Мы уже об этом говорили. Ссорились из-за этого, и не раз. Я сама решаю, что делать со своей жизнью.

Мой отец почесал двухдневную щетину.

– Да, сама, – согласился он. И на его лице я увидела гораздо больше боли, чем должна была, больше угрызений совести и страха.

В некотором смысле, в отличие от своих сверстников, я не могла оступиться, у меня было гораздо меньше прав на ошибку.

Возможно, меньше, чем мы все ожидали.

– Ты, конечно, можешь продолжать там работать, если тебе и правда этого хочется, но еще ты можешь подумать о том, чтобы вернуться домой. Тебе больше не нужно жить рядом с кампусом.

Я знала, что ему непросто. Ему было сложно принять то, что я могла распоряжаться своей жизнью сама: принимать неправильные решения, совершать ошибки или, если мне того хотелось, все бросить и сдаться. Он смирился с этим раньше мамы, но ему все равно было трудно.

Тем не менее я не могла вернуться.

– Я не хочу возвращаться. Я счастлива с Софией. Мне нравится этот новый этап моей жизни.

Я видела, как он перевел дух и повернулся, чтобы посмотреть на Лео. Возможно, он спрашивал себя, не слишком ли быстро я выросла, можно ли было что-то изменить, или Лео вырастет так же быстро. Возможно, нет, возможно, с ним все будет иначе, без спешки.

– Я рад за тебя, солнышко, – прошептал он и сжал губы, прежде чем подойти и обнять меня вновь. – Я правда рад за тебя, и мама тоже. Только звони нам почаще, ладно? Ты выглядишь хорошо, просто замечательно, но мне хочется слышать от тебя самой, что у тебя все в порядке.

– Хорошо, – сдалась я, сглотнув ком в горле. – Увидимся в воскресенье, папа.

Он кивнул в знак согласия, позвал Лео и помахал на прощание Софии. Прежде чем уйти с отцом, мой брат подбежал ко мне и обхватил меня руками.

– Надо бы съездить как-нибудь в горы, да? – уходя, сказал мне отец. – Мы давно не лазали по скалам, дочка.

Я ответила, что мне бы тоже этого очень хотелось, но ком в горле так никуда и не делся.

Лазать по скале было сложнее, опаснее… во многих смыслах, конечно, лучше, но я не знала, была ли готова лазать там с моим отцом. Там я не смогу скрыть свою нерешительность, неверные шаги, все эти падения, которых не избежать…

Возвращение домой прошло в полной тишине. Мы прошли мимо киоска, в котором в прошлом году я обычно покупала прессу: ежедневно я приобретала журналы и издания, которые мне нравились, а по воскресеньям – четыре разные газеты, чтобы быть в курсе разных точек зрения, даже если я их не разделяла. Что-то, что меня интересовало, что-то, чего я не понимала, что-то, что выводило меня из себя, и что-то, что я обожала. Предполагалось, что это будет важной частью моей работы.

София остановилась, чтобы купить журнал, и спросила, нужно ли мне что-то. После моего отрицательного ответа она молчала всю оставшуюся дорогу, я тоже не решалась заговорить. Мне в горло будто бы насыпали песка – ощущение, которое не покидало меня до самой квартиры. И даже когда я уже была одна в своей комнате, оно полностью не исчезло.

Когда я почувствовала, что София заглядывает ко мне в дверь, я даже не попыталась скрыть то, что я искала на своем ноутбуке. Возможно, мне хотелось, чтобы она увидела, может быть, мне хотелось поболтать. Никто о нем больше не говорил, и это намеренное молчание меня убивало.

София зашла в мою комнату с небесного цвета пледом на плечах и цветком в руках. Я не знала, был ли это новый цветок, или он уже прожил с нами несколько недель. После переезда я потеряла счет всем тем растениям и цветам, что София притаскивала в дом. Ей нравилось прохаживаться с ними по квартире. Она говорила, что каждое растение должно решить, какая комната ему нравится больше всего, подобно нам, когда мы только въехали. Множество цветов прошли через полку над моей кроватью и подоконник, но в итоге остались только кактусы. Они были единственными, кто выжил.

На этот раз София принесла желтый цветок, такого же цвета, как и плед, что был накинут на мои плечи, или свет фонарей за окном.

– Что делаешь? – спросила она, встала коленями на кровать и вытянулась, пытаясь поставить моего нового соседа на полку. – А, вижу. Так значит, вот какой сегодня день.

Она пододвинула меня, взяла один из концов своего пледа и накрыла меня им, укутала в синее.

– Я не могу перестать думать о нем, – призналась я.

– Когда лазаешь?

Я едва заметно покачала головой.

На экране моего компьютера была фотография Габриеля, одна из тех, что мне нравились. Помню, что когда впервые увидела ее, то была в шоке. Я сочла его безрассудным, тем, кто понапрасну рискует своей жизнью. Однако сейчас я видела его совсем по-другому: видела другой оттенок зеленого в его глазах, тот, что вдохновляет стремиться к свободе. На этой фотографии Габриель стоял на самом верху здания, в окружении чердаков и крыш небоскребов, которые бледнели на фоне этой высоты.

– Нет. Там, наверху, я ни о чем не думаю. Я вспоминаю о нем здесь, на земле.

Я спрашивала себя, чувствовал ли Габриель то же самое. Замечал ли так же, как и я, этот контроль, эту защищенность, которые появлялись, как ни странно, тогда, когда ты отрекался от устойчивости и определенности под ногами.

София все поняла и без дальнейших объяснений.

– Тебе не понравится то, что я сейчас скажу, но ты не знаешь, действительно ли он умер на земле, – тихо сказала она, пока я укрывалась пледом. – Ты знаешь это неписаное правило: если кто-то разбивается насмерть, это скрывают. Читать про ребят, которые случайно падают с небоскребов, никому не доставляет удовольствия.

– Нет. Все было иначе. Я знаю, что он умер на земле. Он не упал. Я уверена. – Я закусила губу.

София вздохнула и положила голову мне на плечо.

– Ты не можешь продолжать о нем думать. По крайней мере, не так. Это плохо на тебя влияет.

– Никто о нем не вспоминает.

– Прошло уже много времени. Близкие ему люди хотят забыть.

– А я не хочу, София. Не могу. Мне нужно… мне нужно больше информации, у меня столько вопросов…

– Нет, – перебила она меня. – Ты не можешь опять поступать так с собой. Тебе нельзя падать в этот колодец, не снова, Элена. Ты знаешь, насколько он глубок и как непросто будет оттуда выбраться. Перестань на этом зацикливаться.

Я прожевала ее слова, проглотила их и кивнула, потому что знала, что она была права. Но они сделали мне больно, спускаясь по горлу и оседая у меня в груди.

– Там столько совпадений…

– Совпадений, – отозвалась она эхом.

Я согласилась, выключила экран компьютера и посмотрела на Софию.

– Откройся чуток. Выходи и знакомься с людьми. Заведи новых друзей. Почему бы в следующий раз тебе не присоединиться ко мне и не пойти в «У Райли»? Через пару дней сосед Евы начинает там работать. Надо поддержать его.

– Нико? – уточнила я.

Я представила, как хмурю брови и кривлюсь. На самом деле, скорее всего, я так и сделала, потому что София тихонько рассмеялась.

– Он хороший парень, правда. Но если он тебе не нравится, ничего страшного, тебе даже не придется с ним общаться. Мы с Евой будем там. Ты точно хорошо проведешь время.

Я посмотрела на свой закрытий ноутбук, на желтый свет, разливающийся по матрасу.

– Ладно.

Подруга довольно улыбнулась. Она заключила меня в настолько крепкие объятия, что с меня полностью спал плед. Так мы и остались сидеть болтать, и я позволила этому голосу, похожему на легкое дуновенье ветра, вести себя, позволила окутать себя синим.

5

Второе письмо

Дорогой друг, дорогой напарник!

Я так и не поняла, как начинать эти письма. Не должно же это быть настолько сложно? Мы делились столькими вещами, рассказывали друг другу столько тайн… Любой бы сказал, что это проще простого. Еще несколько фраз, пара признаний, которые затеряются среди других.

Дорогой друг, дорогой напарник… Сегодня я вновь заговорила о тебе. София считает, что это неправильно. Говорит, что пришло время перевернуть эту страницу. Но с кем?

Парень со скалодрома мне нравился, – по крайней мере, я так думала. Кажется, я начала привыкать к его присутствию, к тому, что оно означало: новый этап, новую возможность, друга, с которым у меня будет много общего. Но парень со скалодрома – идиот, а идиоты мне не нужны. Это ведь не сложно понять? Мне нужен разумный человек, а это точно не про него.

Уиллоу все дни проводит вне дома. Иногда я вижу его на крыше. А иногда лишь слышу, как он мяукает, но знаю, что он где-то там.

Думаю, он тоже тебя ищет. Он каким-то образом чувствует, что тебя нет. Знает, что ты ушел, но остался где-то здесь, знает, что ты все еще где-то здесь, ждешь.

Хотя бы Уиллоу смог это понять. Возможно, я бы тоже смогла. София говорит, что я должна попробовать знакомиться с другими людьми, пока только знакомиться. И ты знаешь, я никогда не закрывалась от возможности подружиться с кем-то новым, но мне сложно заводить друзей. Когда выдается такая возможность, мне хочется узнать людей, хочется, чтобы они узнали меня, приняли и не видели во мне только выжившую в трагедии…

Думаю, София права. Думаю, что мне нужно дать шанс себе и другим. Возможно, настало время попробовать. Позволить другим людям увидеть меня.

6

Нико и Элена

– Надеюсь, ты понимаешь, что тебе придется за это заплатить.

Даниель одарил меня отрепетированной улыбкой и повернулся к девушкам:

– Он шутит.

– Нет. Не шучу, – настоял я. – Мне это вычтут из зарплаты.

– Как они узнают, что это был ты?

– А что, тебе было бы все равно, если бы это вычли из зарплаты у другого официанта, придурок? – подначивала его Ева.

Даниель отпил из своего бокала.

– Ладно, ладно. – Он отпил еще.

– Что ты делаешь? – спросила Ева.

– Ну вы же знаете поговорку: нет тела – нет дела.

– Ты же должен понимать, что в данном случае именно когда чего-то недостает, это означает, что дело есть?

Даниель намеренно меня проигнорировал, но времени убеждать его у меня не было. Вскоре у бара передо мной появилась рука с парой купюр.

Я поймал взгляд Элены.

– Это за меня и Софию, – бросила она.

В ее жесте не было враждебности, лишь срочность, которую она, возможно, ощутила по моей вине.

– Я не имел в виду… – начал я. – Я и не сомневался, что вы… – Я не знал, как закончить эту фразу.

Элена продолжала выжидающе на меня смотреть своими огромными глазами, ей было неловко, и наконец я вздохнул, взял деньги и ушел к кассе.

Когда я вернулся со сдачей, Даниель уже уходил.

– Пойду посмотрю, есть ли у них в караоке какая-нибудь песня Тейлор Свифт. Нико, ты присоединишься? – спросил он, пытаясь перекричать музыку.

– Ты забыл, что я вообще-то здесь работаю?

Он пожал плечами и скрылся в толпе.

Когда все остальные ушли, Ева ненадолго осталась со мной. Вскоре поток клиентов увеличился, и я уже не мог с ней болтать, поэтому она тоже направилась к танцполу.

Кажется, я был слишком оптимистичен, когда думал, что смогу этой ночью достать из рюкзака свой томик Лорки[3] – у меня с собой была «Публика» – и продолжу его читать за барной стойкой.

В здании «У Райли» было три этажа: на первом располагались бар и коридор, который вел к лестницам, шедшим на второй этаж. На этом этаже, рядом с туалетами, было несколько столиков, с которых открывался вид на танцпол и на все остальное заведение. Еще было небольшое полуподвальное помещение, по-своему очаровательное, – это было укромное, тихое местечко, достаточно вместительное, чтобы затеряться, если хочется, и достаточно уютное, чтобы столкнуться с тем, с кем хотелось бы.

Иногда работало караоке. В такие вечера появлялся стол с проектором и небольшим экраном, и пьяные посетители паба выходили на сцену, чтобы зажечь по полной. Это было весело.

Потихоньку клуб заполнялся людьми и наконец достиг того идеального равновесия между знакомым и неизвестным, которое я обожал как посетитель. Однако как работник я вскоре понял, что такое количество людей переходило все границы «знакомого».

И все же, несмотря на то что первые пару часов мне было нелегко, вскоре я приспособился к этому ритму. К счастью, опыт у меня уже был, на прежней работе мне нужно было делать то же самое, только платили мне гораздо меньше.

Ближе к трем бар начал пустеть. Возбуждение полуночи сменилось неспешным потоком людей, которые уже успели выпить лишнего. Те, кто танцевал, в конце концов сели, те, кто до этого сидел, стали прощаться и с теми и с другими на выходе, а те, кто пел караоке, начали терять достоинство в глазах других.

Вдали я разглядел Даниеля, он разговаривал с университетскими знакомыми и новыми друзьями, чьи имена я, скорее всего, через неделю не смогу и вспомнить. Девушки мелькали повсюду: на танцполе, сидели у лестницы, смеялись в углу у подиума…

Когда Ева приземлилась на стул напротив меня, атмосфера была уже совсем спокойной. Должно быть, Элена с Софией ушли в туалет, потому что я заметил, как они поднимались по лестнице.

Ева была растрепанная, вспотевшая и чересчур раскрасневшаяся.

Я убедился, что клиентов у барной стойки не было, и успел протянуть ей стакан до того, как она у меня его попросила.

– Все хорошо? – поинтересовалась она.

– Я уже успел затереть две блевотины, поругаться с одним парнем с нашего факультета, который перебрал, и потерять щипцы.

– Щипцы?

– Для льда.

– Как можно потерять щипцы?

Я пожал плечами:

– Возможно, они все же найдутся.

– И тогда эта ночь станет заметно лучше, – с издевкой сказала она.

Я посмеялся.

– Все прошло хорошо, правда, – признался я. – Работы много, но я справляюсь.

– Ну вот и потренируешься перед тем, как открыть «Офелию», где иголке будет негде упасть. Ты будешь готов к тому, чтобы достойно обслужить всех, – улыбнулась она.

Я собирался ответить, как вдруг с лестницы раздался грохот.

Было слышно, как София вскрикнула и сразу же побежала к Элене, которая, кажется, упала и лежала у лестницы.

На секунду я застыл как вкопанный, наблюдая за сценой, которая, казалось, разворачивалась в замедленном действии. Элена с лицом, полным ужаса, лежала не двигаясь, ноги у нее разъехались, а руки вцепились в перила. И только София, подбежав и присев к Элене, вывела всех из ступора. Несколько нерешительных людей осторожно приблизились, а какой-то парень, проходивший мимо, подошел к ним и предложил помощь.

Ева что-то пробормотала и встала, я тоже пришел в себя.

Когда я вышел из-за барной стойки и подошел, Элена уже поднялась.

– Я в порядке, в порядке, – повторяла она, подняв открытые ладони.

– Точно? Ничего не повредила?

Элена подняла на меня глаза. Они были красными, немного стеклянными. Возможно, именно они заставили меня засомневаться в ее ответе.

– Нет. Я просто поскользнулась.

– Верно, – подтвердила, появившись рядом с ней, София и взяла ее под руку. – Она просто поскользнулась.

Я увидел, как ее подруга улыбнулась, пытаясь успокоить всех, кто собрался вокруг, пока София, шутя, вела ее к барной стойке.

Я тоже вернулся и с удивлением обнаружил, что Элена на меня уставилась.

– Еще бокальчик, – попросила она, протягивая купюру.

Это был уже третий за ночь, но я промолчал. Втроем они сели напротив меня, в то время как в «У Райли» становилось все тише. Я пару раз отходил и возвращался к ним, поработал немного в другом конце бара по просьбе напарницы.

Не знаю ни в какой момент это случилось, ни что послужило поводом, но спустя какое-то время ситуация накалилась. Я обслужил группу только что зашедших людей и отправился искать девушек. Возможно, мне хотелось немного спокойствия и куда-нибудь присесть, но я почувствовал, как в воздухе повисло напряжение.

Я увидел, что София наклонилась к Элене, в то время как та обхватила руками лицо, уставившись на стоявший перед ней стакан с отсутствующим выражением. Ева осторожно за ними наблюдала.

– Ну, ты же не ушиблась? – услышал я Софию.

Элена покачала головой, глаза у нее были все такие же красные, возможно, даже еще краснее.

Она повязала свою желтую толстовку на пояс, и на ней остался черный топ с вырезом, открывавшим шрамы, которые я уже замечал, когда наблюдал за ней на скалодроме. Не то чтобы я уж очень вглядывался, просто они были на виду…

И Ева, и София были напряжены, и я уже хотел было развернуться и уйти.

Элена вытерла слезы тыльной стороной ладони.

– Элена… – прошептала София.

– Всё в порядке.

С того момента, как она поднялась с пола, эта фраза прозвучала так много раз, что уже стала похожей на шутку. Глаза Элены из-за размазанной туши превратились в два черных пятна, а щеки покраснели от сдерживаемых слез.

Я подошел ближе:

– Хочешь, принесу лед? Где ты ушиблась?

– Я не ушиблась, – заверила она безэмоционально.

– С ней все нормально, – подтвердила София. – Она просто…

Элена осушила свой стакан в два глотка.

– Ой, да ладно тебе, Элена. Каждую ночь в «У Райли» кто-нибудь падает с лестницы. Ты же знаешь. Сегодня настала твоя очередь, – подбодрила София.

Элена кивнула.

– Конечно, солнышко. Это могло случиться с любой из нас, – встряла Ева.

София на нее посмотрела:

– Я серьезно. Ни одна ночь здесь не обходится без падений. Я это говорю не просто, чтобы ее утешить.

Ева моргнула:

– Нет?

– Нет.

– Серьезно? – Мне хотелось узнать.

Возможно, я был слишком трезв для этой беседы.

Элена снова неуклюже провела рукой по лицу.

– Всегда есть кто-то, кто падает, – произнесла она уже более уверенно. – Каждый раз, как мы сюда приходим, кто-то падает.

– Не может быть такого, – ответил я, спрашивая себя, откуда взялась эта внезапная уверенность, эта слепая вера в то, что все, что они говорили, было правдой.

– Так и есть, – уперлась Элена. – В следующий раз, когда будешь делать обход, посчитаешь, позвонишь мне и расскажешь, – сказала она, все больше приходя в себя.

Ева среагировала быстро, гораздо быстрее, чем удалось бы мне. Видимо, если речь шла не о ней и Софии, все было просто.

– Кажется, у Нико нет твоего номера.

И Элена, и София подняли головы, чтобы посмотреть на меня, как будто бы я нес ответственность за слова своей подруги. Они, безусловно, подумали, что это был крайне неподходящий момент для флирта.

– У меня тоже его нет, – добавила Ева, увидев их лица.

– Я вам отправлю, – сказала София, доставая телефон из кармана. – Обоим.

Мы с Эленой посмотрели друг на друга. Пока девушки погрузились в экраны телефонов, мы обменялись многозначительными короткими взглядами, и, несмотря на то что она казалась не совсем адекватной, посреди всего этого сюрреализма я разглядел в ее глазах что-то настоящее. Или, возможно, мне только показалось. Возможно, она была слишком пьяна, чтобы заметить это, потому что сразу же отвела взгляд, уткнулась в свой пустой бокал и стала крутить его в руках, как будто бы подумывала о том, чтобы заказать еще один.

Пока девушки общались, а Даниель находился где-то внизу, я увидел, как Элена залезла в карман своих узких рваных джинсов, достала деньги и протянула мне их вместе с бокалом.

Она не произнесла ни слова. Только посмотрела на меня.

Ее глаза были пшенично-золотистого цвета и только слегка потемнели в барном освещении. До нашей первой эпичной встречи, когда случилась та история с тележкой из магазина, у меня не было случая разглядеть ее глаза. На скалодроме не было нужного предлога, чтобы подойти к ней настолько близко.

Я не взял деньги. Но и говорить ничего не хотел, зачем мне было это делать. Кто я такой, чтобы вмешиваться? Но, вероятно, я мог подождать, пока София и Ева не заметят, что она делает, и не притормозят ее чуток.

Этого не потребовалась. Элена засомневалась. Она смахнула прядь с лица и облизала губы, прежде чем убрала деньги обратно и поднялась на ноги. София помедлила секунду, но тоже решила встать.

– Все с ней в порядке, – заверила она. – Она чуть-чуть перепила, вот и все, – заключила София, но все равно казалась обеспокоенной.

Она убежала вслед за Эленой, а я остался наедине с Евой. Я кашлянул, чтобы привлечь ее внимание, пользуясь тем, что у барной стойки уже почти никого не было.

– Как просто флиртовать за других, правда?

Она осторожно на меня покосилась, а потом улыбнулась. Что-то зажглось в ее карих глазах.

– Я тебе преподнесла ее на блюдечке с голубой каемочкой, знала ведь, что иначе ты ничего не предпримешь.

– А может, я и не хотел, – парировал я.

– Только не говори, что ты сдался. После всего этого, после всех этих месяцев, когда ты говорил мне о ней… – с наигранным драматизмом ответила она, убирая рыжий локон за ухо. – Я знаю, что под конец ночи ситуация

немного усложнилась, но все остальное время Элена была именно такой, какой ты ее себе и представлял.

– Меня не беспокоит, сложный ли она человек, – перебил я Еву.

Я поискал глазами Элену – она разговаривала с Софией в другом конце зала. Я все еще мог разглядеть то, что меня привлекло в ней в самом начале, с самого первого раза, как я ее увидел, как услышал ее смех и шутки, или после того, как видел, как она поднималась и падала с Kilter Board, чтобы вновь собраться с силами и вернуться на тренажер.

– Наша самая длинная беседа состояла из одних криков, у нас нет ничего общего, и каждый раз, когда мы пытаемся заговорить друг с другом… Если честно, она выводит меня из себя, – признался я и улыбнулся.

– Да, начало у вас было так себе, – заметила Ева, посмотрев в том же направлении, что и я.

Мы так и остались сидеть и наблюдать. Однако смотрели мы на разных людей.

7

Элена и Нико

Меня разбудил звон ключей в коридоре. Нежеланный свет врывался в окно, прошлой ночью я, должно быть, забыла опустить шторы.

У меня вырвался стон, потому что мне хотелось еще немного поспать, закрыть глаза, укрыться одеялом и видеть сны до тех пор, пока мое тело не перестанет болеть. И голова тоже; я чувствовала, как там внутри что-то сильно стучало.

Услышав приближающиеся шаги Софии, я еще больше запротестовала и зарылась лицом в подушку.

– Что делаешь? – спросила она с порога.

– А ты что делаешь? – ответила я. – Уже идешь на занятия?

Взрыв хохота, почти переходящий в истерику, заставил меня приоткрыть один глаз.

– Ты чего? Элена, я уже вернулась с занятий. Вернулась. Сейчас три часа дня.

Я немного развернулась, чтобы посмотреть в окно.

Сколько я проспала? Во сколько мы вчера вернулись домой и почему у меня ощущение, что я спала от силы часа два?

– А твоя рабочая смена разве не началась полчаса назад?

У меня почти остановилось сердце.

– Черт! – Одним движением я отбросила одеяло и вскочила. – Черт, черт, черт…

Времени на душ у меня не было. Я схватила зауженные джинсы, в которых была прошлой ночью, нашла в шкафу чистую футболку и оделась под внимательным взглядом Софии, которая недовольно наблюдала за мной, пока я собиралась.

Я пригладила волосы рукой, даже не посмотрелась в зеркало. Если бы я это сделала, то, возможно, не решилась бы выйти из дома, а мне нужно было бежать. Твою мать, бежать нужно было изо всех сил.

Схватила ключи и телефон, который мне пришлось оставить дома, потому что он разрядился.

– Поедешь на машине? – спросила София, следовавшая за мной по кухне.

Вода. Мне нужна была вода. Без нее никак.

– Нет, на велике.

Я взяла воду из холодильника и налила себе стакан, а потом еще один. Если бы у меня было время, я бы выпила всю воду в Мадриде.

Не помню, попрощалась ли я с Софией. Я так торопилась, что выбежала без велика. Прошла пару этажей и поняла, что налегке, по лестнице с великом так не спускаются. Пришлось возвращаться. Я забрала велик. Вызвала лифт.

В этот момент вышла соседка из квартиры напротив. Она посмотрела на меня с осуждением, она всегда так смотрела, когда видела, что я езжу на лифте с велосипедом, даже пару раз жаловалась нашей квартирной хозяйке. Мне даже хотелось, чтобы она сказала что-то, а в ответ я бы поинтересовалась, не хочет ли она спустить мой велосипед сама.

Она промолчала. Ничего не сказала. Сильно нахмурилась и не спускала с меня глаз все то время, что мы ехали вниз. Я выбежала на всех парах. На улице сразу же села на велосипед и стала крутить педали так быстро, что через пять минут начала задыхаться.

Мне кажется, я еще никогда не ездила так быстро. Обычно, когда я шла пешком и видела, как кто-то на велосипеде на полной скорости меня обгоняет, я поднимала голову и бросала удивленный взгляд. На меня никто так не смотрел, поэтому я сделала вывод, что неслась не так уж быстро, хотя это был предел моих возможностей. И, даже несмотря на такую скорость, я все равно очень сильно опоздала в «Чайный дворец».

– Хулия, прости меня, пожалуйста. Мне так жаль… – извинялась я. – Я буду должна тебе час, хорошо? Завтра приду на час раньше, можешь на меня рассчитывать.

Хулия оглядела меня с ног до головы, и ее выражение лица стало очень похожим на то, что было у соседки в лифте.

– Не стоит. Ничего страшного. Я лучше приберегу должок для другого раза.

– Конечно, как скажешь, – сказала я, задыхаясь, унося велик в подсобку.

Она снимала фартук, продолжая наблюдать за мной.

– Случилось что-то?

Наверное, я выглядела хуже некуда.

– Нет. Ничего.

Она явно засомневалась, но такие уж у нас были отношения. Похоже, Хулия решила, что ей не настолько интересно, чтобы терять еще больше времени, поэтому она пожала плечами, пристально посмотрела на меня еще раз, повесила на вешалку свой фартук, взяла вещи и ушла.

Вскоре после ухода Хулии на двери зазвенел колокольчик, и мне пришлось обслужить нескольких клиентов до того, как я смогла посмотреться в зеркало. И когда я наконец это сделала, то удивилась, что из магазина никто еще не сбежал.

Вечер был долгий; самый долгий на моей памяти, даже несмотря на то, что я опоздала.

Около шести вечера магазин наполнился людьми, и мне пришлось заварить несколько образцов чая. Появившийся в воздухе фруктовый запах напомнил мне о каком-то напитке, который я так и не смогла определить. Когда ушел последний клиент, я собрала все чашечки и выбросила их в туалет, меня начало тошнить.

Когда чуть позже с моим заряженным телефоном пришла София, мне все еще было нехорошо. Она сказала, чтобы в следующий раз я брала чертову зарядку с собой, и попросила пойти с ней в квартиру Даниеля, который жил над Евой и Нико. Она пообещала, что вечер будет спокойным, и я не смогла ей отказать. Пообещала заглянуть к ним по пути со скалодрома.

Я закрыла кассу с магазином и поняла, что снова ушла без велосипеда, мои ругательства, наверное, доносились до дома напротив.

Забрала велик и поехала к спортивному комплексу, благодарная за прохладный вечерний ветер. Я уже подъезжала, когда вдруг пошел дождь.

Этот тренажерный зал был одним из немногих, где скалодром был открыт до полуночи, именно поэтому я продолжала в него ходить даже после того, как мы съехались с Софией, хотя рядом с нашим домом были и другие.

В тот день мне не хотелось лазать ни по одной из трасс, даже по тем, со самострахованием, которые не были очень уж сложными. Поэтому я пошла за магнезией, надела скальные туфли и без ремня пошла к Kilter Board. Мне нравилось справляться с проблемами, который предлагал этот тренажер. На стене, располагавшейся под наклоном, были зацепы, которые в зависимости от сложности трассы подсвечивались разными цветами. Задача заключалась в том, чтобы понять, как двигаться, чтобы залезть наверх за минимальное время: идеальное упражнение, чтобы перестать думать о мире за пределами зала.

Обычно в это время было мало людей, поэтому мне не пришлось долго ждать, когда тренажер освободится.

Я была уставшая, поэтому нашла трассу средней сложности, ориентированную больше на начинающего, нежели на продвинутого пользователя, и не стала менять наклон стены. Когда зацепы подсветились, мне не составило труда увидеть маршрут.

Без промедления подошла к стене и начала подъем. Стопа. Ладонь. Рука. Стопа. После выпитого прошлой ночью я была несобранной, в моих мышцах чувствовалась неприятная тяжесть, но мне это нравилось. Мне нравилось лазать, и я не собиралась отступать из-за похмелья. Я думала, что после нескольких трасс буду чувствовать себя лучше, в голове прояснится.

Я добралась до одного места на стене и поняла, что не знаю, куда двигаться дальше. Поэтому сделала два шага назад, попыталась снова и на третий раз смогла дойти до конца, затем спрыгнула.

Вытирая руки о легинсы, вдруг почувствовала, что кто-то, сидя на одном из матов напротив, наблюдает за мной.

Нико поднялся, когда понял, что я его заметила.

– Привет, – удивленно поприветствовала я.

– Привет, – ответил он.

Он улыбался. Нико всегда улыбался. Это была одна из тех вещей, на которые я обратила внимание в самом начале. Он беззаботно ходил по залу, руки в карманах олимпийки, всегда с улыбкой на лице. Кажется, пару раз я видела его с книгой под мышкой. С книгой… на скалодроме.

– Не ожидал тебя сегодня здесь увидеть, – добавил он, пока я подходила к нему.

Я заметила, что его волосы были слегка влажными, но, казалось, причина была не в жаре. Возможно, он тоже попал под дождь по пути сюда.

– Я тоже не ожидала тебя увидеть.

– Но я же не… – начал он, сомневаясь. – Но я-то ведь не падал с лестницы.

Я замолчала. Посмотрела на него и скептически приподняла бровь.

– Ты надо мной смеешься?

– Ни в коем случае. – Он пожал плечами и кивнул в сторону Kilter Board, где на стене все еще светилась трасса: – Думаю, в таком состоянии я бы не смог быстрее.

Я посмеялась. Потопталась на месте.

– Знаю, что ты делаешь.

– Понятия не имею, о чем ты. – Он был в хорошем настроении.

– Ну, со мной это не пройдет. Не люблю соперничать.

– Я тоже не люблю.

– Отлично.

– Отлично. – Мы замолчали на пару секунд, друг напротив друга. – Можно? – спросил он, указывая на стену.

Махнула рукой и, когда он проходил мимо, шагнула в сторону. В итоге я заняла то место, с которого он наблюдал за мной.

Я уже видела, как он лазает. До той ночи, когда мы друг на друга кричали, мы часто тренировались вместе в тишине, на безопасном расстоянии, зная о присутствии друг друга.

В этот раз все было иначе: Нико знал, что я осталась смотреть и, возможно, несмотря на то что я убедила его в своей нелюбви к соревнованиям, осталась из-за его подначивания. Он забрался гораздо быстрее меня.

Нико не был каким-то выдающимся скалолазом; да, он был хорош, но я знала тех, кто был еще лучше. В любой другой день я сама была бы способна на большее… Он был прав: во всем виновато мое состояние.

Я смотрела на него до тех пор, пока он не ушел с матов. Все произошло так быстро, что я даже не успела встать и подождать, пока он настроит себе подходящую трассу, но он этого не сделал: вместо этого пристально на меня посмотрел, с этой его игривой улыбкой, и стал ждать.

Несмотря на то что я не успела восстановить дыхание, я вскочила на ноги.

Значит, такие вот правила игры? Он не будет себя ничем утруждать, кроме как проходить те трассы, что я подготовила для себя? Я выбрала более сложную трассу. Стена немного наклонилась, совсем чуть-чуть, и несколько зацепов подсветились красным.

Я не стала долго раздумывать. Я практиковалась на протяжении многих лет, и у тела была мышечная память, оно помнило определенные позы, технику, силу, которую нужно приложить. Оно должно было вспомнить.

Я сорвалась. Сначала соскользнула одна нога, потом другая, я повисла на руках.

Я выругалась. Сразу же перехватилась, но где-то в глубине души понимала, что проблема была не в этом. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что Нико все еще был там, присматривал за мной.

В любой другой день мне было бы все равно, мне было бы наплевать, совершу ли я ошибку, упаду ли и увидят ли это остальные. Я не любила оступаться.

Слишком часто стала спотыкаться, слишком рассеянная.

Я попыталась забыть о Нико и рывком пройти оставшуюся часть. Я почти не дрогнула до самого конца. Сделала несколько резких движений, каких обычно себе не позволяла, – но тут стена находилась слишком близко от пола – и спустилась.

Нико сменил меня и не стал выбирать другую трассу, а прошел ту же самую, что была у меня. Он прошел ее похожим образом, но не оступаясь, и спустился.

Я очень устала и психологически… психологически чувствовала себя не лучше.

Выбрала новую трассу. Забыла о Нико. Сконцентрировалась на Kilter Board, но вышло еще хуже: я зависла, не понимая, как пройти трассу, которая должна была быть простой.

Когда я спустилась и посмотрела на Нико, то увидела не его самого; я обратила внимание на его ладони и ноги, на ту легкость, которая не казалась мне чем-то особенным и которой, мне казалось, я тоже обладала.

Я снова и снова возвращалась на стену, и на каждом подъеме, на каждом несостоявшемся захвате, на каждой трассе, на которую мне требовалась целая вечность, несмотря на то что они были ниже моего уровня, меня отчаянно преследовал один и тот же страх.

Я чувствовала, как его хватка становилась все сильнее и сильнее, он темной тенью стоял у моего сердца, в глубине моей груди. Может, он был и в моих ладонях, моих неуклюжих ногах, в голове, которая никак не могла сконцентрироваться.

Нико обмолвился о том, что потерял зонт. Я могла бы побыть с ним, пока гроза не закончится. Мне даже в голову не пришло, что потом мы, скорее всего, пойдем в одно и то же место.

Я ушла.

Не знаю, что он обо мне подумал.

Уверена, он решил, что я разозлилась на него и трассы, на которых он меня опередил. Да, он их прошел, но я ведь с ним не соревновалась.

Когда я вышла, дождь лил еще сильнее. Я услышала стук капель по стеклянной крыше в холле и увидела его через входные двери, но не осталась. Я села на велосипед и быстро уехала.

В иное время, несколько месяцев назад, я бы написала об этом, едва вернувшись домой. У меня был блог. До того, как я бросила учебу, до всего этого я… писала. Мне нравилось писать на интересовавшие меня темы, на темы, которые казались важными, и на темы, о которых я хотела узнать больше. Это был отличный способ понять, что я чувствовала, что со мной происходило.

Приехав домой, я открыла ноутбук, набрала адрес своего блога и уставилась на дату моей последней записи, последней статьи, после которой я все забросила.

Любопытно, но я не писала об экзаменационной нагрузке, о будущем или об ожиданиях, я выбрала другую тему, которая все время повторялась, – делала не особо оригинальную подборку фактов о самых известных за последние годы руферах[4]. Ничего моего там не было, только цифры, фотографии и много информации, которую другие уже нашли за меня.

И хотя за несколько месяцев до того, как я это все забросила, накопилось много постов, ни в одном из них я не была искренна.

Я закрыла ноутбук.

Это того не стоило.

Я переоделась, высушила волосы и пошла к Даниелю.

8

Нико и Элена

В тот вечер я пришел в «У Райли» пораньше.

Я потерял свой зонт, поэтому сначала пошел искать его там, где оставил прошлой ночью, но, видимо, отыскать его в том же самом месте было бы слишком просто.

Я сразу же встал за барную стойку. В баре собралось много людей, которым завтра не нужно ни на учебу, ни на работу.

Я подумал о Еве, которая отказалась от сна, чтобы побыть со мной в мой дебют. В отличие от нее, я решил прогулять первые занятия, поэтому утром не видел, как она ушла.

Вскоре «У Райли» заполнился людьми. В эту ночь не было караоке, за что я был благодарен.

Чтобы я успел поужинать, одна из моих коллег подменила меня. Вся оставшаяся ночь была насыщенной, но без всяких сложностей. Работа была понятная. Чуть за полночь случилось первое происшествие: грохот сотряс все стены, и я, с выскакивающим из груди сердцем, посмотрел направо.

Я успел увидеть, как паренек моего возраста скатился по нижним ступенькам лестницы.

Я замер, пока не увидел, как кто-то протянул ему руку и он без проблем встал, а я улыбнулся.

Возможно, девушки были правы; похоже, что каждую ночь в «У Райли» кто-то падал на лестнице.

Я наклонился к моей напарнице:

– Почему ее никак не починят?

Она сразу поняла, о чем я. Пожала плечами:

– Никто себе еще ничего там не сломал.

Значит, так оно и было. Обычная история.

Я отошел, покачивая головой, усмехаясь про себя, и продолжил работать, и до самого закрытия атмосфера в «У Райли» ничем не была потревожена.

Порыв ветра, встретивший меня на выходе, освежал, настоящее облегчение после нескольких часов передвижения с одного конца бара в другой в удушливом тепле.

В это время метро уже не работало, поэтому я зашагал пешком.

На улице было мало людей. Я пересекся с теми, кто возвращался домой после вечеринки, и с теми, кто, казалось, еще продолжал веселиться на пути к другому, пока еще открытому заведению. Возможно, кто-то продолжит эту ночь на улице или у кого-то дома, как это делали мы.

Я достал телефон и увидел семь пропущенных от Евы. Первый был почти час назад, и с тех пор она звонила мне без устали каждую минуту.

Последний раз, когда Ева мне звонила поздней ночью, она врезалась в статую. Что с ней стряслось? Она так и осталась валяться на асфальте? Может, кто-то ее уже и поднял…

Я нашел телефон Евы и нажал на вызов. Она сразу же взяла трубку.

– Так, Нико, только не паникуй.

– Что ты натворила? – тут же запаниковал я.

– Я ничего не натворила, – ответила она с наигранным спокойствием, от которого я еще больше разнервничался.

– Что натворил Даниель? – спросил я. – Ты же к нему шла, да? Что он натворил?

– Да ничего мы не натворили! – воскликнула она, и теперь уже было слышно, как она нервничает.

На заднем фоне зазвучали голоса. Я решил сделать вдох и ускориться.

– Не знаю, как тебе сказать… – продолжила она.

– Ева, просто скажи как есть.

– Ладно, я тебе все скажу как есть. – Я услышал, как кто-то закричал. Похоже, это была София. – Нет. Нет. Я сама ему расскажу. Я сама ему расскажу. Алло, Нико?

– Ева, – спокойно ответил я.

– Ну. В общем. Смотри… Элена залезла на нашу крышу. – Я остановился. Мне пришлось остановиться. – Нико?

– Она забралась… на нашу крышу, – медленно повторил я.

Ева замолчала.

– Да…

– И зачем ты звонишь мне?

И вновь тишина в трубке. Даже голоса на заднем фоне умолкли.

– Потому что она не хочет спускаться.

Я чуть было не врезался в фонарь.

– Элена залезла на нашу крышу и не хочет спускаться, – вновь повторил я, думая, что, если произнесу это вслух, фраза обретет некий смысл.

Я представил, как Ева закусила губу и оглядывается, пытаясь отыскать того, кто поможет.

– Все случилось так быстро.

У меня еще было время на то, чтобы развернуться, повесить трубку, найти какой-нибудь открытый паб и сидеть там, пока ее не спустят с…

– Нико! – крикнула в трубку Ева. – Ты можешь прийти? Ты обязан что-то сделать. Нас она слушать не хочет.

– Элена не кошка. – Я не верил, что говорил это вслух. – Рано или поздно она оттуда спустится.

– Нико, пожалуйста…

– Я иду к вам, – уверил я ее, прежде чем положить трубку.

Дорога домой была долгой. Или короткой, зависит от того, как посмотреть. Я спокойно поднялся по лестнице на третий этаж, подготавливая себя к тому, что эти четверо напились и все, что они мне рассказали, было всего лишь показавшейся им очень смешной шуткой.

Ева, Даниель и София стояли посреди гостиной, под стеклянной крышей. Они сбились в кружок и смотрели вверх.

Черт. Это была не шутка.

Я закрыл дверь и осторожно подошел, до меня доносились обрывки разговора:

– Вчера я видела, как она рассматривает фотографии Габриеля. Вдруг она опять взялась за старое? Вдруг она хочет закончить как он?

– София, это всего лишь крыша, – успокаивающим тоном ответила Ева. – Это не то же самое.

– Я боюсь, что она опять на нем зациклилась.

Ева не понимала, куда деть руки: она жестикулировала рядом с Софией, рядом с ее плечами, и не знала, можно ли до нее дотронуться.

Они обернулись и взглянули на меня, только когда я уже был в двух шагах от них. Когда я увидел их лица, то тоже почувствовал тревогу.

– Она правда там наверху?

Ева подошла ко мне и, взяв меня за руку, подвела к месту, где они стояли.

Играла музыка, слишком радостные песни для таких обеспокоенных лиц.

Через стекло я увидел силуэт Элены, чуть вдали, она сидела, подтянув колени к груди.

– Как она туда залезла?

– Через балкон, – ответил Даниель.

Я удивленно заморгал глазами:

– А зачем вы открыли балкон?

Мы никогда не открывали эти балконы из-за разросшихся до непроходимости кустарников.

– Потому что Элена хотела посмотреть, сможет ли забраться на крышу.

Я вскинул брови:

– То есть вы знали, что она хочет туда залезть?

– Я не знала! – вскинулась София.

– Мы думали, она шутит, – добавила Ева.

– А я так не думал. Я знал, что она всерьез, – признался Даниель.

– Придурок.

Он пожал плечами:

– Откуда мне было знать, что потом она не захочет спускаться.

Мы вчетвером стояли под стеклянной крышей, задрав головы, пытаясь разглядеть в темноте Элену. На несколько бесконечных и странных минут воцарилась тишина.

– Ну так что, ты ее спустишь?

Это сказала София, она провела руками по своим коротким темным волосам и заправила их за уши.

Мне понадобилось несколько секунд на раздумье.

– Я?

– Ты единственный из нас, кто лазает, – заметила Ева, виновато улыбаясь. – А нас она слушать не захочет.

– Я туда не полезу, – ответил я тут же. – Вы с ума сошли? Она сама спустится, когда захочет.

– А если нет? – спросила София. Ее голубые глаза были на мокром месте.

– Она же не останется там навсегда, – с сомнением сказал я.

– Нико, – настаивала Ева.

Я сделал глубокий вдох:

– Я ни разу не занимался свободным лазаньем.

– Но ты же так лазаешь на Kilter Board, – осторожно заметила моя подруга.

– Если я упаду с Kilter Board, то вряд ли сломаю себе шею. – Все смотрели на меня. Вариантов у меня было немного. – Она вышла через этот? – спросил я наконец, показывая на открытый балкон.

Все закивали. Ева взяла меня за руку:

– Будь осторожен, ладно?

Я сказал, что буду, выглянул и пытался понять, как Элена забралась наверх. Дерево почти задевало крышу, но по нему она не могла вскарабкаться, разве что его ветви наверху раздваивались. После дерева она должна была схватиться за что-то еще.

– И вы говорите, она быстро залезла?

– Очень, – ответил подавленно Даниель и провел рукой по своей бритой голове.

Я решил, что времени на раздумья нет, раздвинул растительность, насколько это было возможно, перелез через перила и схватился за ствол дерева. Я нашел выступ для ног, чтобы на него опереться, полез дальше и зацепился за одну из веток.

Мне пришлось распрямиться, опереться на ноги и ненадолго отпустить эту ветку, чтобы уцепиться за другую, а потом – за выступ на фасаде.

Я оттолкнулся от дерева и стал ползти, ползти, ползти, пока не дополз до конца.

У двускатной крыши не было сильного наклона, но я все равно поскользнулся на паре черепиц и подумал, что было бы просто гениально упасть уже на финишной прямой, просто оступившись.

Я отошел от края и заметил Элену, которая сидела у стеклянной крыши и смотрела на меня сверху. Она все еще сидела, подтянув колени к груди, распущенные русые волосы завивались на плечах, на ней были все те же самые кроссовки, в которых я ее видел, когда она не носила обувь для скалодрома. На ней был топ, в котором ей, наверное, было холодно, и капри, которые она, скорее всего, пожалела, что надела.

Пока я потихоньку приближался, внимательный к каждому своему шагу, она в недоумении наблюдала за мной, и вот наконец я сел рядом с ней.

Внутренний дворик остался внизу. Фонари еле-еле освещали самые высокие ветви деревьев, достающие до самой крыши. Между листьями проглядывали блики оконного света.

А впереди – Мадрид.

Множество освещенных дорог, золотистые здания, ясное темное небо без единой звезды и огни, сотни огней.

На несколько секунд у меня перехватило дыхание.

Затем локон Элены вырвался на волю и легонько коснулся моей шеи.

Я повернулся к ней и вспомнил, почему она забралась наверх, на эту крышу, без какой-либо страховки.

– Ты залезла на мою крышу, – бросил я.

– Ага.

Я посмотрел на дворик, на остальные крыши, на здания; обычно, чтобы это все увидеть, нужно было задрать голову…

Я не совсем понимал, что должен был сказать, что убедить ее спуститься.

– Я до этого здесь никогда не был, – прошептал я.

– От этого вида захватывает дух.

Я снова повернулся, чтобы посмотреть на Элену. Ее глаза блестели. Ветер был слабый, но накатывал волнами, время от времени раздувая ее волосы; ей приходилось убирать их с лица.

– И правда, – признал я и снял с себя куртку, чтобы отдать ей.

Элена посмотрела на нее так, как если бы я протягивал ей сковородку.

– Тут прохладно, – пояснил я.

– Я думала, ты пришел, чтобы спустить меня, – отозвалась она.

– Ты нас слышала? – спросил я.

Казалось, она за нами не наблюдала, но, возможно, звуки доносились через открытый балкон…

Она покачала головой. У нее было особое выражение лица, отрешенный взгляд, наводненный всеми этими городскими огнями, пустой и в то же время переполненный всеми этими темными пустотами, из которых рождаются золотистые искры.

– Я вас не слышала, но вижу, что они там внизу нервничают, – ответила она, наблюдая за нашими друзьями по ту сторону стекла.

Все трое в ожидании смотрели наверх.

– Надень куртку, Элена. Холодно, – повторил я уже мягче.

Она неуверенно взяла ее:

– Ты не хочешь, чтобы я спустилась?

– Спустишься, если попрошу? – На ее губах появилась неуловимая улыбка. – Не думаю, что было бы благоразумно вытаскивать тебя отсюда насильно.

Она надела куртку без лишних слов и натянула на голову капюшон, укрыв свой силуэт в тени.

В течение нескольких секунд все заполнила тишина. Это была приятная тишина.

– Теперь, когда мы посоревновались на Kilter Board и вместе попрактиковались в свободном лазанье, возможно, имело бы смысл посоревноваться на какой-нибудь трассе на скорость.

Элена посмотрела на меня в недоумении. А потом снова чуть заметно улыбнулась:

– Я же уже говорила, что не люблю соревноваться.

Я засмеялся:

– Ага, конечно.

Она чуть пошевелила ногами и крепче обняла колени.

– Ты так говоришь из-за того, что случилось на скалодроме?

Я кивнул.

Элена вдохнула и неспешно выдохнула:

– Я соревновалась не с тобой, а с собой.

Я ничего не понимал. Выжидал, но не отводил глаз, чтобы она знала, что я ее слушаю.

– Не важно, – заключила она. – Дело в том, что… мне все равно, опередит ли меня кто-то, но я себя возненавижу, если буду лазать хуже, чем вчера. Понимаешь?

– Ты не можешь постоянно пытаться обойти себя саму. Это безумие.

– Я не говорю о том, чтобы превзойти, я говорю о поддержании уровня, – объяснила она. – В своем обычном состоянии я бы тебя побила на Kilter Board. Я лучше тебя в любой зоне скалодрома.

Не в состоянии сдержаться, я рассмеялся. И засмеялся еще сильнее, когда Элена повернулась ко мне и по румянцу я понял, что она говорила всерьез.

– Слава богу, ты не любишь соревноваться. Кто знает, что бы тогда могло произойти.

Она тоже посмеялась хриплым, слегка надтреснутым голосом. Потом покашляла, будто бы хотела это скрыть, а мне захотелось рассмешить ее еще и еще раз.

– Я не хотела показаться высокомерной.

– Я в этом уверен. – Я осознавал, что говорю. Она не хотела показаться высокомерной, но вышло у нее так себе. – Ты и правда ушла сегодня со скалодрома, потому что у тебя получалось хуже, чем вчера?

Она вновь опустила взгляд и, потягиваясь, смотрела на свои ноги.

– Видимо, я все-таки люблю соревноваться, просто немного в другом ключе, – призналась она.

В ее голосе чувствовалась вина, что-то, что мучило ее, из-за чего она перестала смотреть на меня, да и на все, что ее окружало.

– У тебя сегодня, должно быть, жуткое похмелье, – предположил я осторожно.

Элена посмотрела на меня выжидающе.

– Да, так и есть.

– София сказала, что тебя не было дома весь день, что она не видела тебя до самого вечера, – продолжил я.

Она засомневалась, потому что еще не поняла, к чему я клоню.

– Мне надо было на работу. После я сразу пошла на скалодром.

– Мне кажется, не стоит переживать из-за того, что ты не можешь забраться по стене с похмельем и после целого дня на работе.

– Наверное, ты прав, – на мое удивление, ответила она.

– Кроме того, не стоит забывать о вчерашнем падении. Ты сказала, что не ушиблась, но…

– Можем поговорить о чем-то другом?

Я замолчал, легко кивнув.

Но я не хотел, чтобы мы сидели молча. Я хотел говорить и говорить с ней.

– Знаешь, почему я работаю в «У Райли»?

Она покачала головой.

– Хочу накопить и открыть «Офелию».

Я увидел, как она развернулась ко мне.

– А что это – «Офелия»? – прошептала она с интересом.

Ее голос почти слился с шорохом ветра.

– Эта самый красивый книжный магазин в Мадриде. – Я следил за рассеянной бабочкой, потерявшейся в темноте. – В Литературном квартале есть одно помещение, которое стоит закрытым, сколько я себя помню. Я не знаю, что там было раньше, но знаю, чем оно станет – я заполню его книгами.

– Хороший план.

– А у тебя есть какой-нибудь план?

– Признаться честно, нет, – искренне ответила она и пожала плечами. – Расскажи мне еще про «Офелию».

Я не стал медлить. Под видом плана я рассказал ей про эту мечту, про одну из немногих определенных вещей, которые направляли меня в жизни. Пока мы разговаривали, внизу нас ожидали, а мы решили еще немного потянуть время.

Мы спустились довольно быстро. Первой была Элена, и я был благодарен тому, что мог следить за тем, куда она ступала, за что цеплялась крепкими руками, потому что спуск оказался намного сложнее подъема.

Когда мы появились, Даниель зааплодировал, София заключила Элену в объятия, а потом заявила, что в следующий раз убьет ее. По правде говоря, София была насколько миниатюрна, так что не знаю, удалось ли бы ей это…

Вечеринка продолжалась недолго, ровно столько, сколько нужно, чтобы все немного выдохнули до того, как Элена и София уйдут к себе домой.

Мы с Евой спустились с ними до выхода из подъезда и оставались там, пока они не скрылись из виду. После того как Ева в последний раз помахала рукой на прощание, мы вернулись внутрь, и я задал ей вопрос, который беспокоил меня уже некоторое время:

– Ева, кто такой Габриель? – Казалось, вопрос ее удивил. – Я слышал, как София о нем упоминала.

Она не ответила, но достала из кармана брюк телефон и, пока мы заходили в квартиру, показала мне профиль в соцсети. На экране появились фотографии нашего ровесника, высокого и худощавого. У него были светлые волосы, и похоже, что временами он отращивал их, отчего казался вечно растрепанным. У него было приятное, улыбчивое лицо.

Ева прокручивала фотографии на экране телефона и показывала короткие видео.

Этот парень был руфером – так называли скалолазов, которые не просто занимались свободным лазаньем, а делали это на зданиях города.

– Габриель, – сообщила Ева, – поставил рекорд. В свободном лазанье до него никто не поднимался так высоко, это был небоскреб высотой шестьсот метров в Тяньцзине.

У меня перехватило дыхание.

– Ух ты.

– Как видишь, он был очень популярен, – продолжила Ева. – Разные бренды платили, чтобы он носил их одежду, когда лазал. Он был настолько знаменит, что ему удавалось получать разрешения на подъемы, но и нелегально он этим тоже занимался.

Фотографии были невероятные, удивительные виды. Я никогда не испытывал страха перед высотой (мне нравилось скалолазание), но при взгляде на некоторые изображения я инстинктивно пытался за что-то схватиться.

Включилось короткое видео, которое проигрывалось снова и снова, на нем Габриель смеялся, подмигивал и посылал воздушный поцелуй в камеру.

– Он умер несколько месяцев назад, – закончила Ева, но продолжила показывать фотографии, эти обрывки утерянной жизни.

У меня внутри все сжалось.

Мне это показалось неправильным. Я не хотел продолжать разнюхивать и понял, что больше не буду этого делать.

Я отвел взгляд и отошел от Евы. Она закрыла приложение и убрала телефон.

– Я знаю не больше твоего, – пояснила она. – София переживала, потому что смерть Габриеля, похоже, сильно отразилась на Элене. Она боится, что та сделает какую-нибудь глупость, что заберется слишком высоко.

Я замолчал, пытаясь переварить все, что узнал.

Говорить больше было не о чем. Я не хотел строить догадки. Не хотел задавать вопросы. Мне показалось, что я вмешался туда, куда не должен был. Поэтому я просто кивнул. Больше упоминать о Габриеле мы не стали. Мы немного поболтали о Еве и Софии, пока еще могли держаться, а потом попрощались.

Той ночью мы не стали говорить об Элене, но я лег спать, думая о ней.

9

Третье письмо

Дорогой друг, дорогой напарник!

Мы с этим парнем едва знакомы, но я чувствую, что, когда мы разговариваем, между нами что-то происходит, появляется какая-то нить, даже если мы не говорим ни слова. Есть что-то едва ощутимое, тонкое и волнующее в том, чтобы быть посвященным в секреты, сны и желания другого человека. От этого по коже бегут мурашки, точно так же, как когда я занимаюсь скалолазанием.

Мы с тобой много раз разделяли высоту. Ты помнишь? Там, наверху, я крепко держала тебя за руку, чувствовала себя неуязвимой. Это было ощущение, совсем не похожее на скалолазание со страховкой.

Там, без ремней, не было никаких гарантий. В каком-то смысле дисбаланс дарил мне спокойствие. Ответственность лежала на мне, контроль тоже принадлежал мне.

Шаг вперед. Шаг назад.

Я решала сама.

Я могла оступиться. Могла упасть в любую секунду, но в некоторой степени падение тоже было бы моим решением.

Прошло так много времени с тех пор, как я с кем-то говорила о тебе откровенно, ничего не скрывая; возможно, слишком много. Он меня тоже не спрашивал, хотя подозреваю, что он в курсе. По крайней мере, он точно что-то подозревает. Если ему никто ничего не рассказал, если София или остальные решили промолчать, думая, что таким образом защищают его, то скоро он начнет задавать вопросы. Я даже могу себе это представить.

Мне страшно. Я признаюсь, что было бы лучше, если бы он не знал. Иногда мне хочется, чтобы никто не знал.

София меня любит и очень обо мне заботится. Не знаю, что бы я без нее делала. И все же я возненавидела ее полные печали звонки, возненавидела манеру, с которой она заламывает руки, когда переживает… И я ненавижу то, какой многие меня видят вот уже целый год: я словно размытая картина, чьи контуры потускнели и практически стерлись, их унесли волны, разъела соль. Я знаю, что эта моя тень существует, и она такая насыщенная, такая синяя, что порой поглощает весь свет. Мой свет.

Я не хочу, чтобы он видел только эту тень, эту нелепую, грустную картину, вечно затопленную, вечно холодную, как морское дно.

Я не хочу, чтобы он перестал видеть меня саму.

10

Элена и Нико

Октябрь

Неожиданно наступил октябрь, и его холодным вечерами мы стали чаще собираться дома у Даниеля.

София все еще была без ума от Евы, но так и не могла ей ни в чем признаться. Даниель сразу же принял нас, как еще двух самых закадычных подруг. Я быстро поняла, что таким он был человеком: ему нравилось быть окруженным людьми и делать им приятное.

Иногда по вечерам, когда у Нико была смена, мы шли в «У Райли». А если он не работал, то предпочитали оставаться дома. Очень часто мы приходили в гости, чтобы скоротать вместе вечер, и в конце концов проводили его еще насыщеннее, чем в караоке, а это уже о многом говорит.

Той ночью Нико не работал, и нас позвали встретиться в десять вечера. Мы чуть было не остались дома. По крайней мере, я. София же с самого начала знала, что не упустит ни единой возможности увидеться с Евой.

Она заставила меня переодеться, мы захватили зонты, и она потащила меня к Даниелю. Наши дома располагались довольно близко друг от друга, и спустя двадцать минут – вышло бы меньше, если бы мы поторопились, – мы прибыли к Даниелю.

Когда Ева открыла нам, на часах было одиннадцать. На Еве была юбка, на которую София сразу же обратила внимание. Юбка была самая обычная, но Ева была из тех людей, которые выглядели нарядно и элегантно в чем угодно. Когда мы поздоровались и она отошла, чтобы дать нам пройти, моя подруга так многозначительно на меня посмотрела, что я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться.

Та ночь была одной из самых странных по атмосфере за все время наших встреч; даже если принять во внимание ту, когда Ева и София сбили статую тележкой из супермаркета.

Ребята сидели в гостиной, они переставили мебель – передвинули диваны, а сами устроились на полу, под стеклянной крышей, перед которой я не устояла несколько дней назад.

Они отодвинули в сторону стол, как тогда, на вечеринке, когда я впервые попала сюда, а журнальный столик, стоявший обычно на коврике тускло-синего света, куда-то исчез. Сейчас же на каждом из четырех углов ковра находились предметы, абсолютно не связанные между собой. Керамическая статуэтка в форме лебедя, стопка из четырех книг, кусок… уличной плитки? И ваза с сухим растением.

Мы сели к ребятам на пол. Они играли в карты, у Нико были влажные волосы и промокшие до самых колен штаны. Он сказал, что так и не нашел свой зонтик, но каким образом ему удалось так промокнуть, осталось загадкой. Мы не стали настаивать на объяснении.

– Что за новый интерьер?

– Мне помогли попробовать что-то новенькое, – отозвался Даниель, собрав карты в колоду и раздав их всем заново, включая нас. – Как вам?

Я огляделась, посмотрела на бездумно расставленную мебель, на стоящий в стороне стол…

– Не особо практично.

– Кто так говорит? – поинтересовался Даниель.

– Обычная логика, – ответила я.

Даниель нахмурился, как будто бы и вправду был обижен. Нико взял свои карты и усмехнулся, но не решился ничего сказать.

Его было легко рассмешить, у него была красивая улыбка.

– А там что такое? – спросила София, показывая на коврик.

– Я же говорил, если уберешь стол, то они спросят про дыру, – подал голос Нико.

– О дыре не упоминать! – в унисон сказали Ева и Даниель.

Мы с Софией на секунду замолчали.

– Что еще за дыра? – Мне хотелось знать.

– Простите, дамы, но в этом доме мы не говорим о дыре. – Ева взяла карты и как ни в чем не бывало продолжила играть. – У нас есть определенные правила.

– Какие такие правила? – рискнула София, которой, как и мне, было любопытно.

Вот сейчас я не могла отвести взгляд от этого старого ковра и его углов, на которых стояли эти странные предметы. Они и правда пытались удержать ковер на месте, потому что… он мог упасть в дыру под ним? Там и правда была дыра?

– Ни слова больше, – добавил монотонно Нико. – Никто не упоминает дыру, а Нико не готовит выпечку, если только его кто-то об этом не попросит.

Последнее, казалось, действительно его волновало.

– Почему? – спросила я, не зная, что еще сказать.

– У него проблемы с контролем, – ответила спокойно Ева. – Поэтому Нико решил, во благо своего здоровья и здоровья других, не готовить выпечку, только если кто-то его об этом попросит. Так ведь, Нико?

Он посмотрел на меня, а я на него. Я видела, как он открыл рот, засомневался и опустил взгляд.

– Все так.

Я не смогла сдержать смеха.

– Мне нужно больше информации про дыру.

– О дыре ни слова, – хором произнесли Нико, Даниэль и Ева.

София продолжала смеяться, не веря своим ушам.

– У вас и правда тут дыра? Зачем?

Я поднялась на ноги, не в силах сдержаться. Игра в карты завершилась. Когда Даниель увидел, что я собиралась сделать, то бросил пустой пластиковый стакан, протестуя.

– Элена, соблюдай правила! – вмешался Нико.

Ему это казалось забавным, он готов был вот-вот рассмеяться.

Мне тоже хотелось смеяться.

– Только взгляну одним глазком, – оправдывалась я, шагая назад.

Ева чуть-чуть привстала:

– Нельзя.

– Одним глазком, и тогда я приму ваши правила. И больше ни слова о дыре.

Нико, Даниэль и Ева переглянулись.

Наконец Ева кивнула:

– Одним глазком.

Я так разнервничалась, что чуть не врезалась в одно из кресел. София тоже привстала на колени, чтобы лучше видеть.

Я убрала статуэтку лебедя. Приподняла уголок ковра и…

– Господи боже мой.

Все так. Под ковром обнаружилась гребаная дыра. Внизу, в темноте, виднелась какая-то комната. Я успела разглядеть только письменный стол с книгами и тетрадями, но поняла, что это была квартира Нико и Евы.

Я повернулась к ним, в голове вертелась тысяча вопросов, но правила есть правила.

У Софии было такое же выражение лица, как и у меня. Я села к ним, сделала глоток из своего стакана и промолчала.

В течение всей оставшейся ночи мы делали вид, что посреди гостиной не было никакой чертовой дыры. Чуть позже, когда вечер был в самом разгаре, Даниель захотел снова переставить мебель.

Мы перепробовали три разные комбинации, пока не решили оставить мебель стоять так, как было в самом начале. Мы танцевали, играли в карты, я пошутила про то, что снова залезу на крышу, и у Софии чуть не случился инфаркт, мы выпивали… Возможно, слишком много.

В ту ночь мы плакали трижды, каждый раз по разным причинам.

Первым заплакал Даниель.

– В этой песне поется не про девушку, – повторяла Ева.

Даниель сидел на диване с Нико, мы с Евой напротив, а София заняла кресло, потому что в последнюю секунду до того, как опуститься рядом с Евой, струсила.

– Да нет же, – настаивал Даниель. – Послушай, послушай внимательно. «Звезда всех крыш. Ни в ком больше не было столько рок-н-ролла», – напевал он протяжно. – Здесь говорится про девушку, которая всех сводила с ума.

Уже в третий раз из колонок звучала песня Лэйвы[5] «Леди Мадрид», потому что Даниель решил крутить ее до тех пор, пока мы все не признаем его правоту.

– Даниель, в ней поется про кокаин, – заключила Ева, снова прилегла на диван и скрестила на груди руки. – «Ни в ком больше не было столько рок-н-ролла. А мы, коты, подсели…» Тебе это ничего не напоминает?

Даниель упрямо покачал головой. Он все еще держал большой палец на экране телефона, готовый включить песню в четвертый раз, если понадобится.

– И правда, кажется, что здесь поется про наркотики, – вставил Нико.

Даниель бросил на него убийственный взгляд.

– София! – взмолился он.

– Мне нравится версия Даниеля, – тихо ответила она примирительным тоном.

Ева вскинула бровь, но ничего не сказала. Слегка улыбнулась. Ей было смешно. Ей на самом деле было все равно, а вот Даниелю…

– Элена?

– Вот Ева сейчас заикнулась… и я уже не могу выбросить это из головы. Прости, – извинилась я.

Даниель замолчал. Он так долго сидел и молчал, что мы начали нервно друг на друга поглядывать. Его лицо будто бы застыло без единой эмоции, а потом он расплакался. Сидящий рядом с ним Нико был в шоке.

Ева прикрыла губы рукой, подозреваю, что так она хотела скрыть приступ смеха. София удивленно моргала, а я… Я в недоумении раскрыла рот.

Даниель гневно вытер слезы и резко встал. Нико удивленно проследовал за ним в ванную, посмотрел на меня и сказал:

– Ладно уж, хватит.

Я еще шире раскрыла глаза:

– Но ты же тоже сказал, что… Это же вообще Ева!

Я не знала, что сказать. Мы остались втроем сидеть на диване в гостиной, а «Леди Мадрид» продолжала играть на полной громкости, потому что, похоже, Даниель поставил ее на повтор.

– Он много выпил, – сказала Ева, чтобы разбавить тишину.

Мы посмотрели друг на друга, но ничего не сказали.

Это был первый случай, когда той ночью кто-то расплакался. Второй раз был еще хуже, выглядело это еще более странно и сюрреалистично.

Если бы существовали категории абсурдных истерик, то первые два раза из той ночи были бы в первой тройке, разделяя топ с тем случаем, когда мы с Софией плакали, потому что не могли переключить радиостанцию после случая со статуей.

Наступил тот самый момент, когда стало понятно, что пора уходить. Мы всегда уходили с вечеринок без проблем; хорошо проводили время, дурачились, и вдруг наступал тот час, когда мы с Софией переглядывались и без лишних слов понимали, что пора возвращаться домой. Однако той ночью мы несколько раз переглядывались, как бы спрашивая друг друга, и каждый раз глупо улыбались и поднимали бокалы.

В эти часы в той квартире было что-то притягательное.

Ни одна из нас не думала уходить. Думаю, никто из нас не спрашивал себя всерьез, когда нужно остановиться. В этой квартире с дырой посреди гостиной время остановилось и растянулось до бесконечности. Эта ночь была бесконечной.

Водка закончилась, и Даниель достал пиво, и даже я решила выпить, хотя мне никогда особо не нравился вкус. Вообще-то я так хорошо проводила время, что, когда Даниель заверил, что его миссия заключалась в том, чтобы мне понравилось пиво, я согласилась попробовать.

В тот момент Нико и Даниель были очень пьяны. На самом деле мы все были очень пьяны.

Они подняли руки, и Нико приложил свою ладонь к ладони Даниеля. Какое-то время они их сравнивали, а я не знала, смотреть на них или же на Еву с Софией, которые стали изображать Нико и Даниеля и таким образом нашли идеальный предлог для того, чтобы прикоснуться друг к другу. Было трудно сказать, которая из двух девушек раскраснелась сильнее.

Я посмотрела на Нико и Даниеля: они наконец закончили искать различия и перестали спорить о том, чей безымянный палец длиннее или же чьи костяшки пальцев больше выпирают.

Один из них сказал что-то про змей. А другой энергично закивал головой.

И вот Нико подался чуть вперед, уперся локтями в колени, абсолютно раздавленный. Даниель закрыл лицо ладонями.

У змей не было рук.

Осознав это, они начали плакать. В это же время я пыталась переварить происходящее, а Ева с Софией так и остались с переплетенными пальцами, уже без какой-либо очевидной на то причины.

После этого мы немного расслабились; возможно, это послужило своего рода предупреждением.

Когда я села на диван рядом с Нико, у него был немного отсутствующий вид. Думаю, он пытался читать, хотя, скорее всего, ему это не удавалось; на коленях у него лежала открытая книга Джейн Остин «Гордость и предубеждение».

У него был уставший взгляд, но было в нем что-то… что-то живое, из-за чего казалось, будто он улыбается, даже когда его губы были сомкнуты.

Я подняла руку, чтобы прикрыть ему рот и проверить.

Да. Его глаза улыбались.

Кажется, Нико пытался задержать дыхание, потому что через несколько секунд я с тревожным выражением лица убрала руку, а он сделал глубокий вдох.

– Что ты делаешь? – поинтересовался он.

– Ничего, – ответила я.

Он был настолько отстраненным, что не стал меня дальше расспрашивать. Закрыл глаза и вытянул руки вдоль спинки дивана. Он едва меня коснулся, но я ощущала каждое его движение.

Нико тяжело вздохнул:

– Я бы с удовольствием испек печенье.

– У вас что, нет готового печенья? Ну знаешь, такого, какое продается в магазине.

Нико открыл глаза.

Мы оба запаздывали с ответом, зависли между фазами, пытаясь обработать информацию. Я чувствовала, что торможу.

– Но дело не в этом.

– А в чем?

– В том, что я хочу испечь печенье.

Пауза.

– Потому что твое гораздо вкуснее?.. – строила я догадки.

– Потому что мне хочется готовить.

Я замолчала. Понимающе кивнула.

– А почему они тебе не разрешают печь печенье на самом деле?

– Потому что они два тирана.

Я надавила на виски, вспоминая правила и нормы этой квартиры.

– Испеки мне печенье, – попросила я его с энтузиазмом.

Его глаза заблестели.

– Что ты сказала?

– Печенье.

– Элена, нужно, чтобы ты сказала фразу полностью, – объяснил он со всей серьезностью. – По-другому не считается.

– Прямо как с вампирами и дверьми…[6]

– Что?

– Ничего. – Я прокашлялась. – Нико, пожалуйста, испеки мне печенье.

Он даже не успел сказать да. Мы встали с дивана и включили свет на маленькой кухне, Нико быстро разложил на длинной столешнице разные стеклянные формы, посуду и ингредиенты.

Послышались протесты и угрозы, и, кажется, Ева, взглянув на меня, буркнула, что сильно разозлилась, и это было сказано не совсем в шутку.

Квартиру наполнил сладкий и немного приторный запах, на несколько градусов поднялась температура. Нико готовил без рецепта, на глаз.

Получилось очень много печенья.

Я села на стул и наблюдала за тем, как он импровизировал и перемещался по кухне, не останавливаясь ни на минуту. Я только формировала печеньки, и, мне кажется, он воспринял это скорее как неудобство, нежели помощь, которую был готов принять, потому что в конечном счете он готовил благодаря мне.

Было забавно думать, как несколько недель назад я поймала себя на том, что, проснувшись, думаю о нем, о парне со скалодрома. До того происшествия с Софией мне нравилось смотреть на него и случайно с ним сталкиваться (хотя на самом деле я прекрасно знала его расписание). Интересно, он тоже замечал меня? Были ли эти улыбки и взгляды неким мостом, который мы оба сожгли, перекинувшись первыми словами в день «несчастного случая»?

Я засмеялась.

– Что случилось? – спросил он более твердым тоном, как будто бы концентрация на печенье его отрезвила.

Я все еще была достаточно пьяна, поэтому нужно было быть поосторожнее.

– Ты мне совсем не нравился.

Нико слегка удивился и с интересом посмотрел на меня сверху.

– А ты мне нравилась, – решительно ответил он.

– Да?

– Ты немного выводишь меня из себя, но кажешься хорошим человеком.

– Я вывожу тебя из себя?

Он тихо рассмеялся.

Квартира наполнилась запахом первой партии печенья. Из гостиной вместе с приглушенным смехом ребят доносилась песня Тейлор Свифт, которую я уже слышала, потому что Нико ее напевал.

Я слегка его толкнула, и он вновь рассмеялся.

Мы готовили целую вечность, а под конец, когда осталось несколько последних ложек теста, стали торопиться. Кажется, когда мы открыли балкон (тот самый, через который я залезла на крышу) и вышли на него поесть печенья, было уже очень поздно. Даниель принялся расчищать пространство. Раздвинул несколько веток и подмел листья на полу; мы притащили пледы и подушки с диванов и сели среди зарослей, которые угрожающе топорщились по ту сторону перил.

Я не знала, в котором часу в это время года в Мадриде светает, но было так поздно, что вскоре уже стало рано и начался рассвет. Солнце восходило не спеша, окрашивая в медный небо, на котором все еще сверкали звезды.

Чуть позже со стороны перил на нас выпрыгнул кот, и Ева так сильно испугалась, что ее крик разорвал рассветную тишину. Вдалеке залаяла собака.

– Этот дурацкий кот опять перепутал балкон, – фыркнула она.

– Не называй его так, – одернул ее встревоженный Нико. – Иди, иди сюда, мой хороший.

Кот был полностью черный, его желтые глаза сверкали в темноте. Он прошелся между нами, внимательный, любопытный, стараясь особо ни к кому не приближаться.

– Он твой?

– Да.

– Вот только кот этого не знает, – заметила Ева.

Нико жестом велел ей замолчать.

– Кот уже несколько дней не заходил сюда, – объяснил он и протянул руку к коту. – Что у него во рту?

Мы все наклонились, чтобы разглядеть получше. Да, что-то там было. Возможно, добыча. Движение, хоть и едва уловимое, должно быть, напугало кота, потому что он разжал челюсти, выронив трофей, запрыгнул на перила, а затем на дерево.

Я взяла предмет в руки:

– Это что, ракушка?..

Нико осторожно взял ее у меня из рук:

– Где, блин, он ее достал?

Никто не знал ответа, хотя мы и пытались его отыскать. Мы продолжали разговаривать, выдвигая теории, ожидая, что кот вернется. Но он не вернулся. Наступила тишина, приятная, ненавязчивая, простая.

И вновь ее нарушила Ева.

– Ты на этот раз не собираешься нас пугать? – ни с того ни с сего спросила она.

Они с Софией лежали рядом под пледом с розовыми квадратами. Видимо, на всех пледов не хватало. Как же.

– Вы бы удивились, насколько безопасно я себя чувствовала наверху, – отозвалась я не раздумывая.

– Несмотря на твой невероятный талант к свободному лазанью, тебе не кажется, что здесь ты в большей безопасности? – пожурила меня София.

Она тоже начала потихоньку трезветь, по крайней мере немного. Я все еще чувствовала тяжесть в голове, мысли были медленными и немного хаотичными, но появлялось больше легкости.

«Там, наверху, я свободна. Там, наверху, принимаю решения я сама», – хотелось мне ей сказать, но я не знала, как это лучше объяснить. Порой даже я сама не понимала. Это имело смысл. В каком-то месте…

– Еще ни разу ничего не случилось.

– Как тогда, в университете? – вмешался Даниель. Я заметила, как все повернулись посмотреть на него; это были осторожные взгляды, предупреждающие. Но он не сдавался. – Что? – пожал он плечами и рассеянно провел рукой по бритой макушке. – Это же ты прошлым летом залезла по фасаду?

Я открыла рот и уже хотела соврать, так же как и раньше, когда нужно было избежать вопросов, от которых хотелось бежать сломя голову, возможно, на другую крышу, но я не стала.

– Да, это была я.

Даниель громко рассмеялся, и мне понравился этот радостный и беззаботный звук.

– Ну ты и ненормальная! – Он взял печеньку и поправил плед, немного сползший с плеч.

– Почему?

Это спросил не Даниель, а Нико.

Фонари погасли, но мы не остались в полной темноте. Осеннее солнце прорывалось через рыжеватые огоньки.

Синий цвет, цвет глаз Нико, стал еще красивее в этот момент, в этом освещении. Он почти не моргал, когда смотрел на меня, терпеливо, с этим дружелюбным выражением лица, со сложенными на коленях руками, которые испекли мне печенье.

– Я всем сказала, что это было из-за экзаменов. – Я увидела, как София почти незаметно пошевелилась. Она входила в число этих людей. – Но я это сделала, потому что думаю, что больна.

Никто не произнес ни слова, даже София, которая была уже в курсе.

Где-то на крыше завыл кот.

– Когда мне исполнилось шестнадцать, у моей тети нашли болезнь Хантингтона. Это наследственная болезнь, поэтому мы всей семьей сдали анализы, и выяснилось, что у меня тоже есть этот ген. Мы не знали, потому что… потому что у меня отсутствовали симптомы. Но он там, внутри меня. – Я посмотрела на свои ладони. – С тех пор я всегда знала, с полной уверенностью, что однажды появится первый симптом, и когда это произойдет… – Я отвела взгляд. Попыталась отыскать какой-нибудь источник света, который еще оставался на небосводе, звезду между двумя мирами. – Вероятней всего, что первые признаки появятся после тридцати. Продолжительность жизни после появления первых симптомов в этом возрасте варьируется от десяти до тридцати лет, но если они появятся до двадцати, то жить останется меньше десяти лет.

Я не думала, что мне будет так просто высказать это вслух, потому что все это я уже слышала десятки раз во время разных консультаций в разных учреждениях. Это было проговорено столько раз, что мне было несложно поделиться, процесс был похож на вздох, очень тихий выдох, и не было ни слез, ни боли.

– Элена, ты заметила что-то? – спросила осторожно София.

Я подумала обо всем, что случилось после того, как я забралась по фасаду университета; подумала о неделях до. Назвать симптомы, перечислить то, что изменилось, не составляло бы трудности; но там, между этими словами, я могла увидеть тоненькую черную нить, сверкающую подобно обсидиану, которая связывала меня с некоторыми из этих признаков и делала их более реальными.

Я думала об этом с того самого момента, как мне исполнилось шестнадцать; но в тот день, день, когда я залезла наверх и все вдруг переменилось, я увидела ситуацию с другой стороны – четче и ближе.

Со мной уже случалось что-то подобное, когда в восемь лет я повисла на стене и осознала, что когда-нибудь умру. Веревок не будет. Моего отца, готового поймать меня, не будет.

В тот день, после ужасного экзамена, после того, как утром я несколько раз споткнулась, как все тело болело от ударов, полученных во время скалолазания, после того, как я нашла десятки проявлений этого отвратительного страха, реальность дала небольшую трещину. И я оступилась и повисла, как в детстве.

Это было ужасно. Я зависла, не могла спуститься, не знала, что делать. А затем вот так вот просто залезла наверх.

Залезла по фасаду университета.

София смотрела на меня, все смотрели на меня. Я опустила взгляд на ноги.

– Я уже несколько месяцев как-то странно себя чувствую. Последний семестр предыдущего курса был настоящим цирком. Я не могла учиться, не получалось собраться и сконцентрироваться. С тех пор у меня проблемы со сном, я все время чувствую усталость… – Я не стала упоминать все остальное: «социальная изоляция, апатия», потому что София об этом знала, как никто другой; она тоже знала, что я этим пыталась сказать. – В последнее время я начала падать, постоянно запинаюсь. Еще я приняла несколько скоропалительных, импульсивных решений. Все это… – Я набрала в легкие воздуха. – Все это говорит об одном. Это могут быть симптомы Хантингтона, – объяснила я всем остальным.

Ветви деревьев, практически укрывшие нас, покачивались на ветру. Птица, не боявшаяся нас, села на обветшалые перила балкона.

Я посмотрела на Софию, ожидая увидеть в ее глазах панику. Первый шаг. Я напоминала себе, что дальше будет еще много шагов: рассказать об этом маме, папе… возможно, придется объяснить это моему брату; кому-то придется это сделать, если он будет расти и в то же время видеть, как я умираю.

Но в глазах Софии я не нашла страха, которого искала. Я обнаружила глубокое сочувствие, заботу, которая, я знала, всегда была там, и… облегчение. В этих миндалевидных глазах, обрамленных размытым макияжем, читалось облегчение.

– Элена… Элена… – прошептала она. София сбросила плед и села на колени, чтобы приблизиться ко мне. – Элена…

Вдруг она расхохоталась, и я подумала про себя, была ли она все еще пьяна.

София взяла мое лицо в свои теплые руки.

– Тебе девятнадцать, и каждый день, просыпаясь, ты надеешься лечь спать, не обнаружив у себя никаких симптомов. Ты почти год провела в напряжении, потому что любой из симптомов, появившихся до этой красной черты, то есть до двадцати лет, принесет с собой опустошение. – Она покачала головой. Ее большие пальцы гладили мои щеки. – Ты не можешь сконцентрироваться? А кто в твоей ситуации смог бы? Я бы точно нет. Думаю, никто бы не смог. Ты с треском провалила экзамены, потому что волновалась о гораздо более важных вещах. Ты не спишь, потому что переживаешь, а после чувствуешь себя вымотанной, потому что тебе не хватает сна. Ты спотыкаешься? Элена, мы знакомы со школы, и ты всегда была неуклюжей.

Я поняла, что начала плакать, только когда София вытерла мои слезы, а потом отсела, чтобы вытереть свои.

– Я знаю, ты в это веришь, мне бы тоже хотелось. Я тысячу раз повторяла про себя то же самое, но происходит столько вещей, София, слишком много совпадений.

Она покачала головой.

– Один месяц, Элена. До того, как тебе исполнится двадцать, остался месяц. Мы всегда боялись, что симптомы появятся до этого момента, так ведь? – «Мы» боялись. Я отметила выбор слов; выбор, который был не продуманным, а честным, таким же, как ее руки, ищущие мои, и нежданные слезы. – Ты выберешься, вот увидишь. Все станет гораздо проще. – Я замолчала, потому что хотела ухватиться за эти слова, за эту надежду. – Элена, солнышко… Что мне сделать, чтобы убедить тебя, что ты и раньше постоянно запиналась?

Я снова рассмеялась. Вытерла слезы и кивнула.

Заметила, как комок начал исчезать в моем горле, моих легких… во всей моей груди; комок, который исчез и оставил после себя чистое пространство, в котором можно было дышать полной грудью.

– Ты должна была раньше поделиться этим со мной; поговорить с родителями, с твоим психологом или врачами. Они бы тебе сказали, что все у тебя в порядке.

Я не знала, что добавить. Не оставалось ничего другого, как согласиться с ее словами. Я знала, что она права, но некоторые вещи кажутся невозможными, пока ты их не сделаешь. А потом понимаешь, что тебе всегда это было под силу, но нужно было пройти через все это, нужно было обнаружить этот страх и заставить его исчезнуть.

Этот был третий случай за ночь, когда кто-то плакал.

Мы обе ревели, и я увидела, что Даниель тоже. Нико сдержанно всплакнул, а Ева кусала губы.

Впятером мы плакали на балконе, захваченном растениями, на рассвете в один из осенних дней, когда последние звезды еще сверкали над этим одиноким двориком в Мадриде.

11

Нико и Элена

Несколько дней я не встречался с ребятами. Не виделся ни с Даниелем, ни с Софией… Ни с Эленой.

Элена.

Сколько возможностей у меня было, чтобы дотронуться до ее руки, пока мы пекли несметное количество печенья? Возможно, прикосновение было бы таким же нежным, как и витавший между нами запах. Возможно, ладошка, до которой я бы дотронулся, была шероховатой, сильной, натруженной скалолазанием.

Возможно, она бы не убрала руку. Возможно, я бы протянул веревку на другую сторону реки; уверенный шаг, устойчивый. Своего рода способ перебраться на другую сторону.

Возможно.

Я попытался не слишком думать обо всех этих «возможно». Проблема была в том, что мои мысли об Элене приводили к этим размышлениям, и, получается, я думал о ней гораздо больше, чем казалось.

Эта то появляющаяся, то исчезающая улыбка, ее пальцы, смахивающие со лба локон, ее голос, сообщающий, что на такой высоте она чувствует себя в безопасности…

Сложно.

Мы встретились через неделю, когда Ева, София и она появились в «У Райли» во время моей смены. Я так обрадовался, когда увидел ее в дверях, что даже удивился, как это Ева не придала этому значения и никак не прокомментировала мою идиотскую улыбку.

Они сказали: «Мы хотим спокойно посидеть». Сели у барной стойки и попросили по бокалу. Я не был особо занят, поэтому мог проводить с ними время между заказами.

Чуть позже, незадолго до закрытия, Ева и София ушли на танцпол. Мы с напарниками начали собирать посуду и прибираться, готовясь к закрытию, а Элена ожидала, сидя за барной стойкой. Она наблюдала за девушками до последней секунды, пока один из официантов не выключил им музыку. Я себя спрашивал, заметила ли она, как между этими двумя распускались цветы каждый раз, когда они смотрели друг на друга, дышали рядом друг с другом или едва касались друг друга. Уверен, что заметила.

Я спускался с верхнего этажа с пустой коробкой и вдруг заметил, что поскользнулся, и, не успев среагировать, оказался на полу.

Падение было мягким, похожим на скольжение, почти бесшумным, и, слава богу, коробка, которую я нес, не вылетела из рук.

Когда поднял голову, то немного успокоился, потому что, казалось, никто ничего не заметил. Однако сидящая в другом конце зала за барной стойкой Элена наблюдала за мной.

Наши взгляды пересеклись.

Я подошел к ней.

– Каждую ночь кто-нибудь да падает на лестнице «У Райли», – прошептала она, хотя мы были одни.

– Не за что, – ответил я.

– Что?

– Я это сделал ради тебя. Ну, из-за того, что ты рассказала той ночью… Чтобы ты сама убедилась, что все мы спотыкаемся.

Она расплылась в улыбке:

– Ну да.

– Это правда, – настоял я.

– Это очень мило.

Мы снова обменялись взглядами и улыбками.

Ночь была хорошая, спокойная.

Наша с Евой квартира находилась недалеко от дома Элены и Софии, поэтому мы их проводили, не надеясь, что они захотят продолжить веселье, – им и правда хотелось спокойно провести время.

Мы попрощались и не спеша вернулись домой.

С той самой ночи, когда Элена рассказала нам, почему залезла на тот фасад, в голове крутилось нечто, что не давало мне покоя.

– Слушай, Ева. Ты знаешь, как погиб Габриель?

Ева повернулась ко мне, на ее лице читалось удивление. Она на ходу убрала руки в карманы косухи.

– Нет. – Пауза. – Хочешь, чтобы я выяснила?

Я знал, что Ева могла это сделать. Если она не найдет информацию в интернете, то у кого-нибудь спросит. Спросит у Софии или напрямую у Элены, спросит так, что та и не поймет, что у нее что-то хотят выведать.

Я засомневался, но только на пару секунд.

– Нет. Забудь.

Ева задумчиво кивнула. Может, она пыталась представить, о чем я думал, о чем беспокоился. И решила оставить меня в покое.

В тот день я не пропустил ни одного занятия.

Впервые за долгое время, посмотрев вокруг себя, я заметил, что Даниель выглядел гораздо свежее Евы или меня. В особенности меня.

Я спросил, собираются ли они вскоре увидеться с Эленой или Софией. Ева покачала головой, надула губы и пробормотала: «Много письменной домашки».

Когда занятия закончились, я понял, что мне тоже было бы неплохо посвятить чуть больше времени заданиям, которые я еще даже не начинал делать. Потом, после долгого вечера, когда уже темнело, я вышел из дома.

Я вспомнил, как Элена упомянула, что работала рядом с «У Райли», в небольшой чайной, но мне пришлось намотать несколько кругов, прежде чем я нашел «Чайный дворец», находившийся между сверкающим магазином бытовой техники и обувным с заваленной витриной. Я увидел сквозь стекло, как она, стоя за прилавком, обслуживала клиента, ходила между полками, брала коробочки и ставила их обратно, что-то говорила и ругалась всякий раз, когда из-за ее неуклюжести какая-нибудь коробочка выскальзывала из рук.

Я оставался на улице и ждал, пока она не осталась одна, чтобы не прерывать рабочий процесс, и зашел ровно тогда, когда она почти скрылась за небольшой дверью в другом конце зала. Вероятно, она услышала, как кто-то зашел, но не видела, что это был я, потому как выкрикнула, что вернется через секунду.

Спустя мгновение она появилась, вытирая руки о синий фартук, ее лицо осветила смущенная улыбка, когда она узнала меня.

– Нико, – удивленно поприветствовала она меня.

Я начал себя спрашивать, а не безумием ли это было.

– Привет, Элена.

Я не мог устоять на месте, начал прохаживаться по небольшому магазинчику подобно ей, когда она была с клиентом. Я ждал, что она спросит, что я здесь делаю, но кажется, она была растеряна не меньше моего, а это уже говорило о многом. Я остановился посреди магазина, по другую сторону от низкой полочки, заставленной металлическими коробочками пастельных тонов.

– Ты пришел за чаем? – помогла она мне наконец.

– Да.

– Хорошо.

Мы снова замолчали, глядя друг на друга, и казалось, что вот-вот рассмеемся.

– Какой хочешь?

– Дай мне какой-нибудь, который нравится тебе.

Элена издала короткий тихий смешок и, вытирая руки о фартук, опустила голову. Я слегка напрягся.

– Я не люблю чай, – еле слышно ответила она. – По правде говоря, я его терпеть не могу.

Я тоже нервно засмеялся.

– Скажи, какой тебе нравится. И я скажу, что у нас есть, – подбодрила она меня.

Я засомневался.

– Я тоже его не люблю.

После нескольких молчаливых секунд что-то разорвало тишину. Легкий смех, взмах ресницами, ее руки, смахивающие завиток с лица.

Должно быть, я жутко покраснел, но мне, кажется, было все равно. В тот момент имело значение только то, что она тоже застеснялась и что ее руки нервно теребили фартук. Она кашлянула.

– А мороженое? – спросила она.

– Что, прости?

– Ты любишь мороженое?

Я казался себе неуклюжим и вялым, гораздо более медлительным, чем того требовала игра, но не в своей тарелке я себя не чувствовал.

– Конечно.

– Здесь неподалеку есть кафе, в котором продают мороженое. Очень вкусное.

– Звучит отлично. – Я не сдержал улыбку.

Элена вздохнула. Засунула руки в карманы фартука.

– Я закрываюсь через пятнадцать минут. Если подождешь, покажу, где оно находится.

Я бы мог дать ответ еще до того, как она закончила говорить.

– Хорошо.

– Да? Хорошо.

– Отлично, – улыбнулся я.

– Отлично, – улыбнулась она.

Мы снова засмеялись.

Я вышел из магазина весь на нервах и, что странно, готовый в любой момент расхохотаться, словно на иголках, не зная, куда себя деть. В итоге так и остался стоять у двери.

Когда я чуть-чуть повернулся, совсем чуть-чуть, то увидел со спины Элену, она вернулась за прилавок, приподняла голову и провела руками по волосам и лицу.

Мне нужно было прекратить смеяться до того, как она выйдет, хотя сомневался, смогу ли сдержаться, если на нее тоже найдет нервный смех.

Когда она вышла и закрыла магазин, я увидел, что у нее с собой был велосипед – легкий, ярко-оранжевого цвета, он совершенно не подходил ей по стилю. На ней были рваные на коленях зауженные джинсы и серый свитер, сверху было небрежно наброшено пальто, которое слегка сползало с плеч. На ногах у нее были все те же кроссовки, в которых я ее все время видел: дома, на выходе со скалодрома, в «У Райли»… словно она всегда была готова сбежать или забраться на какую-нибудь крышу.

– Идем? – позвала она, держа велосипед за руль.

Мы отправились в путь.

Кафе и правда располагалось недалеко. Мы поднялись чуть выше спокойных улиц с маленькими магазинчиками, пока не дошли до укромного уголка между «У Райли» и Литературным кварталом. В барах уже становилось шумно. В начале улицы, располагавшейся перпендикулярно, собрались люди, которые допивали последний бокал перед ужином… или же это был их первый за ночь, начавшуюся раньше обычного.

Элена оставила свой велосипед у дерева, в переулке неподалеку, где, казалось, было не так суматошно, и прицепила его на замок.

Атмосфера в кафе была совсем другая. На пару секунд оживленная мелодия смешалась с доносившимися с улицы голосами. Однако, когда за нашими спинами под аккомпанемент колокольчика закрылась дверь, стало слышно только звучавшую внутри легкую мелодию, похожую на те, что играли на каруселях.

Было несложно догадаться, клиенты какого возраста приходили сюда: здесь были пожилые люди, наслаждавшиеся шоколадом с чуррос[7], бабушки и дедушки с внуками и молодые парочки, которые сидели рядом друг с другом, чтобы быть ближе.

Элена взяла с прилавка меню и села за стол, стоявший в глубине, рядом с витриной. Я последовал за ней и споткнулся. Я поднял голову и увидел, что она закусила губу. Элена пыталась, почти безуспешно, не рассмеяться.

– А у тебя случайно нет Хантингтона?

Я застыл, в горле у меня пересохло.

– Что, прости? – спросил я, подумав, что не расслышал.

Она слегка рассмеялась и наклонила голову, как бы извиняясь. Жестом пригласила сесть рядом с ней.

Она встала, чтобы сделать заказ. Казалось, в этом месте ей было комфортно, хотя столы были маленькие и шатались, а стулья стояли слишком близко друг к другу. Она вернулась с двумя средними порциями мороженого и села напротив.

– Итак, ты случайно оказался в этом районе и поэтому зашел в «Чайный дворец»?

Казалось, она меня провоцировала, но было сложно сказать наверняка с этой ее деликатной улыбкой, которая виднелась ярче в левом уголке губ, со слегка приподнятыми элегантными бровями и любопытными глазами, наблюдавшими за движениями ее собственных рук, когда она брала ложку мороженого.

– По правде говоря, мне хотелось тебя увидеть. – Я решил начать игру по-честному.

И пронаблюдал за ее реакцией.

Если она и провоцировала меня до этого, то решила сменить тактику. Опустила взгляд и посмотрела на мое мороженое.

– Извини, я не хотела показаться токсичной, поэтому ничего не сказала раньше, но сейчас не могу молчать: как тебе может нравиться эта гадость?

Я захлопал ресницами.

– Ты не знаешь, что теряешь. Мятно-шоколадное мороженое восхитительно.

– Можешь говорить что угодно, – отозвалась она. – В конце концов, это ты ешь ложкой зубную пасту.

Я засмеялся:

– Попробуй.

– А сколько ты мне заплатишь? – пошутила она.

– Я серьезно. Попробуй.

Элена поерзала на стуле и покачала головой, хотя мы оба знали, что она согласится. Не думаю, что она смогла бы устоять. Не думаю, что стала бы пытаться. У нее было это врожденное любопытство, это желание знать.

Она стащила у меня немного мороженого, и по тому, как она его пробовала, я понял, что она действительно пытается понять, что же мне в нем так нравилось. Но не получилось.

Элена скривилась, протянула мне свое мороженое и сказала, чтобы я попробовал что-то по-настоящему вкусное.

Вечер пролетел быстро. Мы говорили. Мы говорили так много, что, казалось, время повернулось вспять: скалодром, трассы, по которым мы лазали, ее работа в чайном магазине и моя мечта об «Офелии».

– Мечтать о чем-то замечательно, – сказала она мне. – А еще лучше, когда ты что-то делаешь, чтобы эта мечта сбылась.

– А у тебя какая мечта?

Элена открыла было рот, но тут же его закрыла. Покачала головой.

– Прямо сейчас… это мороженое, – ответила она спустя некоторое время. – А потом, возможно, чтобы поскорее наступили выходные.

– Это не мечты, – попытался я спровоцировать ее.

– Почему это?

– Потому что это вещи, которые произойдут независимо от того, что будешь делать ты сама. Сейчас ты ешь мороженое. Выходные наступят.

Я видел, как она засомневалась. Что-то зажглось в ее золотистых глазах, и она покрепче сжала бумажный стаканчик в руке.

– Мне слишком нравится какао с фундуком, поэтому я не буду тебе доказывать, что ты ошибаешься, но знай, что ты не прав. Могут произойти тысячи вещей, которые помешают мне доесть это мороженое. Выходные могут и не наступить.

Ей не нужно было углубляться в тему. Были тысячи вещей; тысячи возможных сценариев, и все с плохим концом.

– Немного пессимистично так думать, тебе не кажется?

Она пожала плечами:

– Я так не думаю. Я научилась находить счастье в повседневной жизни.

– А раньше? Ты училась на журналистике, да? Тебе не жаль, что пришлось отчислиться?

Элена посмотрела на меня через стекло:

– Меня никто не вынуждал.

– Я думал, что после того, как ты залезла…

Она покачала головой:

– Мне сделали выговор, но я могла и дальше учиться. Мои родители не знают. Они думают, я не могу вернуться, но я ушла сама.

– Почему?

– Не самое подходящее было время, – беззаботно ответила она, доедая мороженое.

Мы продолжили разговор; говорили обо всяких мелочах, но это было неважно, потому что каждая тема была интересной, каждая фраза, каждая мысль, каждая история отливала золотом. Открытием, шагом, который нас сближал.

Мы немного смутились, когда к нам подошел официант предупредить, что они собираются закрываться. Мы сразу же встали и вернулись на улицу, туда, где Элена оставила велосипед.

Решили вернуться домой пешком.

Пару раз мы заблудились: пошли длинной дорогой и останавливались каждый раз, когда кто-то рассказывал что-то удивительное, что-то, что заставляло посмотреть друг другу в глаза, потребовать больше объяснений, больше подробностей.

Я проводил Элену до подъезда и предложил помочь с велосипедом, но она уверила, что проблем с лифтом не возникнет.

Потом, стоя напротив друг друга у подъезда, мы замолчали, слишком поздно, слишком не вовремя.

Я подумал, что, возможно, нужно было пригласить ее поужинать. Возможно, наступление вечера могло послужить прекрасным поводом, чтобы присесть куда-то и что-то заказать; замедлить время.

– Было весело, – сказала она, чтобы прервать молчание, которое не было неловким, а скорее… просто другим.

– Рад, что теперь уже не так сильно тебе не нравлюсь.

Элена закусила губу.

– Твое пристрастие к шоколадно-мятному мороженому – это, конечно, удар ниже пояса, но все остальное…

Мы оба засмеялись и снова умолкли.

Я сказал себе, что пришло время прощаться. Вот сейчас. Я подошел, и она чуть-чуть подняла руку; мы оба двигались так, что все закончилось тем, что я взял ее за руку, на автомате, спрашивая себя, этого ли она хотела, или я просто поторопился.

Наши пальцы переплелись, и мы так и остались стоять посреди улицы, схватившись за руки.

Взглядом мы нашли друг друга.

Слишком очевидно, слишком просто… настолько, что казалось опасным.

Кто-то из нас пошевельнулся. Кто-то развернул ладонь, и кончилось все тем, что мы пожали друг другу руки, подобно тому как заключают сделку, и начали смеяться, как тогда, в чайном магазине.

Я чувствовал себя полным дураком, но мне было все равно. Никогда еще это не доставляло мне столько удовольствия.

– Увидимся, – сказала она, пока мы пожимали руки.

Мне хотелось, чтобы наша «сделка» заключалась в этом.

– Увидимся, – ответил я.

Я отошел. На середине пути, на той же самой улице, до меня донесся звук двери ее подъезда, и я обернулся.

Элена все еще стояла там, все еще смотрела на меня.

Мы не стали вновь прощаться. Даже не улыбнулись, не рассмеялись, не сделали ничего; просто смотрели друг на друга, пока я уходил, пока она заходила в подъезд.

У Элены были красивые глаза, это было заметно даже на таком расстоянии, когда разглядеть ее черты не представлялось возможным.

Еве не нужно было задавать вопросов, когда мы увиделись дома. С тем же глупым выражением лица, которое у меня, наверное, было, когда я смотрел на Элену, я ей все рассказал, а она выслушала, улыбнулась и сказала, что я влюбился по уши. Так и было.

– Почему ты ее не поцеловал? – спросила она, когда я закончил свой рассказ. – Если ты заметил эту связь между вами, чего же ты тогда ждешь?

– А ты почему до сих пор не поцеловала Софию, если все так просто? – поддел я.

Ева запыхтела, скрестила руки на груди и заерзала на матрасе.

Мы еще немного поговорили про Элену, про Софию и про то, как просто, сложно, проблематично и рискованно было бы их поцеловать.

12

Четвертое письмо

Дорогой друг, дорогой напарник!

Сегодня кое-что случилось.

Мы посмотрели друг на друга. По-настоящему посмотрели друг на друга; увидели все те истории, что несли как бремя, все те шрамы и секреты, что погребены на дне моря.

Мы посмотрели друг на друга и увидели. Можно было бы сказать, что время остановилось, но ощущение было немного другим; ощущение… было похожим на то, как двое часов останавливаются ровно в тот момент, когда другие начинают свой отсчет, от одиннадцати тридцати.

Тик-так, тик-так.

13

Элена и Нико

Ноябрь

Наступил ноябрь, а вместе с ним и самый сложный день в году, день, которого я больше всего боялась и больше всего ждала с тех самых пор, как мне исполнилось шестнадцать. Я добралась до него без единого симптома, без единого отпечатка Хантингтона.

С той самой ночи на балконе у Даниеля, когда я говорила и говорила, пока не высказала все, что накопилось, я стала в два раза чаще ходить к психологу. София была права: я действительно тогда находилась в таком состоянии, в котором фигура Габриеля меня тревожила, не давала спокойно спать, и я не хотела туда возвращаться.

С того дня, когда Нико зашел за мной в «Чайный дворец», мы больше не оставались наедине. У нас обоих не было времени, или, возможно, никто из нас не мог найти подходящий предлог. Возможно, тем вечером Нико вел себя просто как обеспокоенный друг, который хотел провести со мной время. Возможно, он просто хотел убедиться, что я была в порядке…

Несколько дней назад София начала покупать мне газеты. Похоже, она заметила, что я уже не особо старалась оставаться в курсе происходящего вокруг, и что-то в нашем разговоре на балконе сподвигло ее принять это решение.

Должна признаться, мне нравилось приходить домой и находить новую газету на журнальном столике в гостиной. Иногда она оставляла мне газеты с записками: «Мнение – полный бред, но нужно читать и такое, чтобы понимать, чего мы хотим избежать».

Я больше не писала, не рассказывала истории, но мне было приятно видеть это «мы», включающее и меня тоже. Я читала все, что она для меня помечала.

На скалодроме отремонтировали несколько стен, и я попробовала пару новых трасс. Поднялась по еще одной – фиолетового уровня, по которой до этого никогда не лазала, – и много гуляла по Фуэнкарралю[8].

Я увидела его в понедельник, когда поехала на вокзал встречать бабушку с дедушкой; они ехали с побережья провести праздники в городе. До Рождества было еще долго, но они каждый год приезжали пораньше, чтобы побыть со мной в мой день рождения. Они никогда не называли причину, но я знала. Поэтому минимум, что я могла для них сделать, – это поехать и встретить, пусть даже и на груде металлолома, принадлежавшей Софии.

И пока она помогала мне загрузить чемоданы и беседовала с бабушкой и дедушкой, я его увидела: подъемный кран невероятных размеров на «Стеклянной башне».

Кажется, мой дедушка сказал, что стройка продлится до января.

С того дня я начала туда ходить. Я ехала до ближайшей станции метро и смотрела на красный подъемный кран, поднимающийся вдоль стеклянного фасада. Двести сорок девять метров, пятьдесят этажей. Самый высокий небоскреб в Испании и третий по высоте в Евросоюзе. Я подумала про себя, сколько красных ступеней было между этажами. Пятнадцать? Двадцать? Сколько ступеней было между землей и верхушкой? Семьсот? Тысяча?

Сколько бы времени ушло на подъем по тысяче ступеней?

Пару воскресений я обедала с родителями, братом и бабушкой с дедушкой и с ними же отпраздновала свое двадцатилетие за пару дней до самого дня рождения.

Все прошло чудесно. Лео был в том возрасте, когда, что бы он ни делал, все казалось очаровательным, все было достойно видео или фотографии. Находиться рядом с ним было так просто. Мне не задавали неудобных вопросов, было лишь несколько, на которые мне было сложно ответить: «Как ты, Элена?», «У тебя все в порядке?», «Солнышко, ты заметила какие-то изменения?».

«Хорошо», «Да», «Нет».

Новых вопросов не последовало. Какое облегчение.

Я чувствовала себя с ними так же, как и до того, как мне исполнилось шестнадцать. Приятное чувство.

У нас были хорошие, близкие отношения; порой немного натянутые – как и во всех семьях, – но здоровые.

После постановки диагноза было невозможно не чувствовать, что меня постоянно оценивают. Было сложно не замечать переживание в глазах моей матери или критику, когда я делала что-то не слишком полезное для здоровья. Со временем я поняла, что этот комок в горле и пустота в желудке рождались по причине того же самого страха, который заставлял ее заключать меня в объятия, которые будто бы могли меня защитить.

Она меня душила. Но по-другому у нее не получалось.

Однако в день моего рождения я почувствовала, как она старается.

Я спросила себя, было ли дело в моем двадцатилетии. Может, они тоже думали об этой цифре, об этой черте, которую мне нужно было перейти, чтобы задышать спокойнее.

Доктора убедили нас, что если пережить юность без симптомов, то возрастает вероятность того, что они появятся уже гораздо позже; но всегда оставался шанс, что они появятся до двадцатилетия, а это уже был приговор, и очень суровый.

Когда в ночь моего дня рождения мы подошли к подъезду ребят, София встала за моей спиной и сказала, что я не смогу подняться наверх, пока она не завяжет мне глаза.

Я запнулась столько раз, что даже потеряла счет, врезалась сначала в перила, а потом в косяк входной двери Даниеля.

Звонить нужды не было, потому что, как только я врезалась в дверь, шум в квартире сошел на нет. Видимо, этого было достаточно.

Музыку слегка приглушили, и я услышала, как они о чем-то спорят, а потом дверь открылась.

От сладкого запаха, напоминающего корицу, у меня защипало в носу. Из колонок доносилось пение Тейлор Свифт, и казалось даже странным слышать эту песню в ее исполнении, а не Нико. Сколько же раз я, должно быть, слышала, как он ее напевает, если его голос казался мне более привычным?

Мимолетный образ его губ возник у меня в голове, и мне захотелось, чтобы с моих глаз наконец сняли повязку.

Кто-то взял меня за запястье.

– Вы только посмотрите, кто здесь. Поздравляю, Элена. – Даниель чуть-чуть притянул меня к себе, чтобы обнять и расцеловать в щеки.

– Поздравляю, дорогая, – сказала Ева, прежде чем меня обнять.

– Элена, с днем рождения.

Когда чьи-то руки подтолкнули меня в спину, я услышала голос Нико, и мне пришлось вытянуть руки перед собой, чтобы не врезаться в него.

Я бы убила Софию.

– Можно мне это уже снять?

Кто-то засмеялся.

– Конечно, – ответил Даниель. – Почему ты сделала это на входе?

– Нет! Снимать нельзя! – запротестовала София, и я почувствовала, как она схватила меня за плечи. – Какой был смысл снимать повязку на пороге? Зачем подниматься по лестнице вслепую, чтобы потом сразу все увидеть, как только откроются двери?

– Ты заставила ее так подниматься по лестнице? – услышала я голос Евы.

– Ну, ради интриги…

– Ребята! – взмолилась я.

– Иди сюда, – вмешался Даниель. – Я тебя провожу.

Я почувствовала, как он положил мои ладони себе на руку, и не стала протестовать. Схватилась за него и позволила увести себя куда-то в центр гостиной.

Мы резко остановились.

Руки Нико сняли повязку с моих глаз. Он не сказал ничего, что бы его выдало, остальные тоже молчали, чтобы я не могла понять, кто где находится; но я знала, просто знала, и все. Я ощутила его руки на моих волосах, когда он не спеша развязывал узел, и поняла, что за моей спиной стоял именно он.

И хотя мне хотелось развернуться, как только повязка исчезла, я не могла этого сделать, потому что увидела, что нахожусь посреди гостиной с воздушными шарами, гирляндой, натянутой через всю стену, снизу и до одной из ламп наверху, и накрытым для ужина столом.

– С днем рождения, – прошептала София и обняла меня.

Я сказала спасибо, поблагодарила всех, а Даниель сделал музыку громче.

Когда я посмотрела на Нико, у него в руках все еще оставалась повязка.

Он сказал, что сейчас вернется. Ему нужно было спуститься за пиццей.

– София убедила меня, что ты не захочешь приглашать никого больше, – тихо сказала мне Ева. – У тебя есть время позвать кого-то еще. Можем попросить Нико купить побольше пицц.

– Места хватит на всех, – поддержал Еву Даниель.

Я покачала головой. Были люди, которые бы пришли: друзья из школы, бывшие сокурсники из университета, кажется, пара знакомых со скалодрома… Но в тот день я чувствовала себя комфортно в этом небольшом кругу, который был немного больше, чем наш с Софией крохотный мир, надежный и прочный, безмятежного пастельно-синего цвета.

Через пару минут вернулся промокший до нитки Нико.

С каждым разом он промокал все сильнее и сильнее.

Ева закричала на него и попросила, чтобы он уже купил себе дурацкий зонт, а Даниель поинтересовался, намокла ли пицца.

Мы ели пиццу и пили пиво. В действительности это они пили пиво. Даниель приготовил мне что-то, название чего мне не вспомнить, и, прежде чем перелить эту субстанцию в мой стакан, на котором была нарисована принцесса Эльза, он смазал его края сахаром. Было очень вкусно, настолько, что в конце концов все остальные перешли на этот напиток.

Мы снова завели спор о «Леди Мадрид», только на этот раз никто не плакал.

А потом… потом выключили свет.

– Сейчас? – уточнила с энтузиазмом София.

Стоявшая у выключателей Ева кивнула.

– Вы стерли… то самое? – спросил с серьезным лицом Нико.

София отмахнулась, как бы говоря, что это неважно, а Нико повернулся ко мне.

– Прекрасно, – пробормотал он. – Я хочу, чтобы ты знала, что я в этом не участвовал и не одобряю.

Я пыталась посмотреть Софии в глаза.

– Что ты сделала?

Она намеренно меня проигнорировала, отошла от стола и сразу же исчезла в комнате Даниеля. Спустя несколько секунд они вышли, держа в руках что-то светящееся.

Торт. Они несли торт.

Все начали петь. Вчетвером они спели «С днем рождения тебя» и начали явно фальшивить, когда дошла очередь петь мое имя.

Я загадала желание.

Задула свечи.

Зажегся свет.

И тогда я ее увидела: надпись.

Я чуть склонилась над тортом, который, должно быть, испек Нико. Торт казался очень вкусным, и один лишь его запах мог спровоцировать сахарный передоз. Сверху немного коряво (скорее всего, это было делом рук Даниеля) было выведено шоколадом: «Счастливого двадцатилетия! Ты не умрешь (слишком рано)!»

Я чуть не подавилась.

В любой другой ситуации кому-то другому это могло бы показаться чем-то ужасным, безвкусным… но для меня это было идеально. Я начала хохотать и не могла остановиться, даже когда София расположилась за мной на стуле и обняла меня. Я смеялась вместе с Евой и Даниелем, а он шептал своему другу: «Она чокнутая. Я в восторге, Нико. Она чокнутая». Я даже рассмеялась, когда Нико заморгал и покачал головой, не веря своим глазам.

– Поверить не могу, что тебе это кажется нормальным.

– Это смешно. Очень смешно, – ответила я.

На самом деле я хотела сказать: «Я могу поговорить с вами об этом; могу даже шутить, а это значит, вы меня понимаете».

Это был важный торт. Если бы у меня был рейтинг лучших тортов, то этот, скорее всего, занял бы первое место.

И, по всей видимости, желание, которое я загадала, сбылось ровно две секунды спустя.

Когда мы пришли в «У Райли», то были уже достаточно пьяны, поэтому не стали протестовать, когда Даниель записал всех нас в караоке. Все закончилось тем, что мы вместе пели какую-то ужасную песню, которую я даже не знала, а потом остались там и подбадривали всех, кто решился подняться на сцену после нас.

Первым, кого мы потеряли из виду, был Даниель. Он исчез так, как это делал всегда, – востребованный и тут и там, с комплиментами наготове, он был готов согласиться на любую авантюру. Мы видели, как он общается с другими людьми недалеко от нас, а потом он пропал совсем. Потом мы потеряли их, Еву и Софию. Я заметила, что каждый раз они держались все ближе и ближе друг к другу, как два магнита; шаг вперед, чтобы расслышать друг друга в таком шуме, рука на плече, чтобы привлечь к чему-то внимание, песня, под которую нужно было танцевать…

В какой-то момент они исчезли из вида, и остались только мы вдвоем, Нико и я, внезапно одни на танцполе, напротив караоке, которое становилось все более жалким зрелищем.

– Знаешь, как познакомились Ева и София? – спросил он, подходя поближе ко мне.

Я кивнула:

– Здесь, в этом караоке. София всегда рассказывает о том, какой красивый у Евы голос.

– Поэтому на самом деле, если хорошо подумать, мы тоже с тобой познакомились благодаря этому караоке.

– Но никто из нас двоих еще не пел на сцене в одиночку. Какая жалость, – поддразнила я его.

– Хочешь спеть?

– Нет!

– Хочешь, чтобы я спел?

– Больше всего на свете, – кивнула я.

Нико отвел глаза, чтобы посмотреть на сцену, брошенный на пол микрофон и свет, падающий на висевший сзади экран. Я не думала, что будет настолько просто, но у него все было написано на лице. Проснувшись тем утром, Нико этого еще не знал, но встал с непонятной уверенностью, что если кто-то попросит его о чем-то дурацком, как, например, спеть в месте, где многие его знали как бармена, то он это сделает.

И так и случилось.

– Только ради тебя, – сказал он мне. – Потому что у тебя день рождения.

Он оставил мне свой бокал и пошел к сцене с невероятной уверенностью. Он был высоким, поэтому не затерялся среди толпы, и я видела, как он выбирает что-то на экране. Звучавшая песня закончилась, и заиграла другая.

Он остановился посреди куплета, чтобы сказать:

– Я посвящаю эту песню моей подруге. С днем рождения, Элена!

Звук исказился из-за его крика, люди засмеялись, а он искал меня взглядом на танцполе, пока пел «Мы молоды»[9].

Это объединило нас пятерых. Рядом со мной появилась смеющаяся Ева, она качала головой, будто не могла поверить своим глазам, а София взяла меня за руку и переплела свои пальцы с моими.

Я кинула на нее взгляд, а потом посмотрела на Еву.

София покачала головой.

«Еще нет».

Я изобразила тяжелый вздох. Но я ее понимала, конечно же, понимала. Они наслаждались тем, что у них было. Взгляды, прикосновения украдкой, предлоги, которые они находили, чтобы оправдать свое желание проводить вместе все больше и больше времени.

София боялась, что что-то пойдет не так; я это понимала, потому что хорошо ее знала. Но это невозможно. Чтобы понять это, достаточно было на них взглянуть.

Я не стала больше отвлекаться, не хотела пропустить танец Нико, который, несмотря на количество выпитого пива, продолжал хорошо двигаться. Время от времени он бросал куплет на полуслове, чтобы повернуться вокруг своей оси и рассмешить нас.

Он нашел меня в толпе, улыбался мне, пока пел и смеялся, путал слова песни, и это было так мило, так весело, что никто не останавливался ни на секунду, все продолжали танцевать вместе с ним и подбадривали его своими криками.

А мне нравится думать, что, несмотря на всех этих людей, которые пели с ним вместе, песня была моей, она была посвящена мне.

Все закончилось быстро, слишком быстро.

Даниель закричал, чтобы Нико спел еще (мы все закричали), но он не стал. Спустился со сцены, и по пути к нам его остановила одна из его напарниц, сказала ему что-то, из-за чего они оба рассмеялись. Пожалеет ли он завтра, что стал знаменитостью в «У Райли»?

– Я и не думал, что ты вот так вот порвешь всех, – заявил Даниель, когда он подошел к нам.

– Могу повторить, – пошутил Нико.

– Мне понравилось, – призналась я с улыбкой и вернула ему его бокал.

Нико поднял его словно в мою честь.

– Всегда пожалуйста.

Он сделал глоток.

Не успели мы обернуться, как Даниель снова пропал. Девушки остались с нами, но танцевали немного в стороне, и ощущение было таким же, как и раньше: мы будто бы остались одни, и нас это вполне устраивало.

Мы исчерпали всю нашу энергию. На полную катушку танцевали, пели и прыгали и ушли из «У Райли», когда ничего другого уже не оставалось, потому что в зале зажгли лампы. Мне кажется, когда темнота рассеялась, музыка смолкла, а разноцветные огни растворились в ярком свете, мы почувствовали, будто нас предали.

Все вместе мы вернулись домой; к нам домой, потому что троица решила нас проводить. София с громкими криками прощалась с Евой, а я просила ее быть потише. Даниель к ней присоединился, но в конце концов мне удалось затащить Софию в подъезд, и на улице снова воцарилась мирная предрассветная тишина.

Я уже последовала за Софией, как еще один крик разорвал тишину:

– Элена!

Ко мне бежал Нико.

Я, сама не зная почему, пошла ему навстречу. Мы встретились где-то посередине.

Ева и Даниель продолжали идти медленно и лениво, чтобы сильно не отдаляться от него.

– Элена, – повторил он.

– Нико, – улыбнулась я.

– Хочешь сходить со мной куда-нибудь? – спросил он, тяжело дыша. – Еще куда-нибудь сходить. Я имею в виду… вдвоем. По-другому. Ну, ты знаешь… Мы могли бы пойти в кафе или на скалодром. Ой. На скалодром мы и так уже ходим. Лучше в кафе? Ой, нет. Там мы уже тоже были. А куда мы еще не ходили? Мы еще не были на пляже, верно?

– На каком еще пляже, Нико? – Я хотела рассмеяться, но не стала.

– Не знаю, что говорю, – улыбаясь, оправдывался он. Он нервно почесал лоб и снова затарахтел: – Можем пойти в кафе, пусть мы уже там и были. Или, если хочешь, можем поужинать. Или пообедать. Хочешь позавтракать? Завтрак – это очень важно. Или, возможно, мы могли бы…

– Да.

Он замолчал. Глубоко вдохнул и протяжно выдохнул.

Одарил меня улыбкой, способной растопить лед.

В тот год зима наступила гораздо позже.

– Так, значит… позже договоримся?

– Я тебе напишу.

Нико кивнул, смущенный, забавный, взволнованный. Я чувствовала себя так же, может, даже сильнее взволнованной. Он сделал шаг назад, обернулся и тут же пожалел об этом, и, когда мы прощались, снова пожали друг другу руки, как уже делали раньше.

Той ночью я много смеялась, столько, что, когда споткнулась на ступеньках, ведущих в подъезд, не придала этому значения. Первый раз за долгое время я увидела в этом лишь свою неуклюжесть, а не симптом. И продолжила смеяться.

14

Пятое письмо

Дорогой друг, дорогой напарник!

Сегодня он пел для меня, как и ты когда-то, хотя у тебя это получилось намного хуже.

У него красивый голос, особенный, и, когда он поет, смотрит на тебя и говорит, что все, что происходит, пока длится эта песня, посвящено тебе, тебе хочется, чтобы это никогда не заканчивалось. Ты словно застываешь на месте, среди всех этих людей. Мост между взглядами, золотая нить между ладонями.

Я могла поднять руки и дотронуться до него, хотя между нами было расстояние; в тот момент мы были одни.

Я помню похожее ощущение, помню, как в первый раз услышала, как ты поешь, хотя тебе и не нравилось. Ты знал, что это было что-то прекрасное, сокровенное, то, что обнажало твою ранимую сторону, и ты продолжал петь, несмотря на смущение, потому что тоже видел эту нить между нами.

Знаешь, я часто об этом вспоминаю. Как мы познакомились; как мы начали узнавать друг друга. Я помню все… и мне до сих пор больно.

15

Нико и Элена

Прошло два дня с тех пор, как мы виделись, и вот пришло сообщение от Элены. Я был на последней паре.

Встретимся сегодня вечером?

Я не стал раздумывать:

Встретимся сейчас?

Элена прочитала сообщение и, должно быть, какое-то время смотрела на него, представляя, как я пишу эти слова. Ее ответ пришел через пару минут; телефон завибрировал в моих ладонях, в то время как преподаватель объясняла что-то про работу, которую я еще не начинал делать.

Я сейчас в Фуэнкаррале[10].

Она не сказала, что там делала; просто дала понять, что не была занята, но находилась далеко. Кончилось все тем, что я сел на метро и поехал к ней.

Осознание пришло ко мне, когда мы оказались рядом с четырьмя башнями. На пути туда мы болтали и продолжили разговор, когда проходили мимо них. В «Стеклянной башне» велись ремонтные работы, поэтому нам не разрешили приблизиться, да это было и не нужно.

Она рассказала мне, что это было самое высокое здание Мадрида. Она также упомянула, что это самое высокое здание в Испании и одно из самых высоких в Евросоюзе. Мы продолжили беседу, и я обратил внимание на ее взгляд, ее шаги и руки, которые указывали на что-то, а затем возвращались в карманы… Один раз она запнулась, но ничего не сказала. Не придала этому значения. Возможно, то, что она преодолела это препятствие, этот день рождения, было правдой, и это меняло все. Быть может, неуклюжесть и была только неуклюжестью и ничем больше. Элена в действительности не была ничем занята. Ничего не делала, просто гуляла.

– Ты ведь лазала только по фасаду университета, да? – спросил я.

Элена посмотрела на меня с интересом.

Наступил ноябрь, вышло солнце, но еще было холодно. На ней были зауженные джинсы и те же самые кроссовки, легкие и удобные, немного потрепанные на носках. Сверху она накинула косуху.

– Я раньше уже занималась свободным лазаньем, – заверила она меня.

– Но на скалах.

– Ну да, конечно.

Мы шли все дальше, по направлению к метро.

– По стеклу никогда, верно?

Элена облизала губы. Когда на ее лице на миг появилась улыбка, изо рта вырвалось облачко пара.

– Я залезала на здание факультета, на свою крышу и на твою, – заверила она меня, и я знал, что так оно и было. Зачем ей было лгать, если она позволила увидеть ее здесь, прогуливающуюся между башнями?

– Я видел, что многие так делают, – все же решил я прощупать почву. – Лазать по стеклу, должно быть, очень тяжело.

– Некоторые лазают с присосками, – отозвалась она.

Я удивленно приподнял брови.

– Я не шучу. Это вакуумные присоски. Дэн Гудвин[11] использовал такие в 1981-м, чтобы залезть на Сирс-Тауэр в Чикаго. Четыреста сорок два метра высоты. Также он их использовал в 2010-м на башне «Миллениум» в Сан-Франциско и, наверное, еще на многих других.

– Значит, на стеклянное здание можно подняться с присосками или… с помощью подъемного крана.

Элена не остановилась, но что-то в ее выражении едва заметно изменилось. На станции мы протиснулись через толпу и зашли в метро.

– Я знала кое-кого, кто это делал… с подъемными кранами, – пояснила она.

Мы молча побежали, пытаясь успеть на поезд, который только пришел.

Мы встали около окна.

– Он поднимался на здания с помощью подъемного крана? – продолжил я.

По тому, как она на меня посмотрела, я побоялся, что беседа завершена, что момент был упущен.

Через пару секунд она расстегнула замок на косухе и продолжила:

– Не всегда. Он мог залезть на здания вообще без какой-либо помощи, но иногда пользовался подъемными кранами, чтобы лазать быстрее и потешаться над охраной. Если какой-то небоскреб был на ремонте, тогда он пытался. Он поднимался на здания гораздо выше «Стеклянной башни». – Она улыбнулась. – С ней у него не задалось.

– Почему?

– Почему он лазал или почему он не мог забраться на «Стеклянную башню»?

Я улыбнулся:

– И то и другое.

– Знаешь, я тоже задавалась этим вопросом. Почему он этим занимался? Думаю, он чувствовал то же, что и я, когда забираюсь по стене, когда забираюсь на крышу или когда …

– Когда ты залезла по фасаду университета.

Она едва заметно кивнула.

– Я рассказывала тебе об этом там, наверху, на твоей крыше. Есть что-то… Лазанье с веревками отличается. Это другое. Мне кажется, дело в подъеме, контроле и принятии решений. Габриель не мог принимать решения на земле, а там, наверху, – мог.

– Если ты упадешь, то это от тебя уже не будет зависеть, – возразил я.

Элена повернулась ко мне и прислонилась к окну.

– Или будет.

«Или будет».

– В этом есть противоречие, – продолжила она и отвела взгляд. – Я знаю, знаю. Логики в этом мало. Поднимаясь на пятидесятиэтажное здание, ты ставишь на кон все. Но есть что-то… Есть что-то там, наверху, что принадлежит тебе. – Она пристально посмотрела на меня и закусила губу. – Ты этого не понимаешь.

– Но мне бы хотелось.

Элена одарила меня одной из тех улыбок, которые останавливаются на полпути, когда уголки губ приподнимаются лишь с одной стороны. На щеке у нее появилась ямочка. Элена слегка вскинула брови, и ее шрам на виске стал заметнее.

– Давай вернемся, и я тебе покажу, – пошутила она, и на миг мне показалось, что она серьезно.

– Элена, я люблю веревки, – возразил я.

Она засмеялась:

– Рассказать, чем дело кончилось?

Я уже и забыл.

– Расскажи.

– Два года назад Габриель попытался подняться на «Стеклянную башню», но его остановили до того, как он смог дойти до конца. Это случилось осенью. На другом фасаде велись какие-то работы. Не знаю, что конкретно. Но там был подъемный кран; возможно, этот же самый, и он воспользовался им.

– Что пошло не так?

– Он решил попробовать ранним утром в канун Рождества, когда разнорабочим на стройке запретили работать, а сотрудники офисов успели уйти несколько часов назад. Существует много руферов, которые лазают по зданиям в эти дни. Думают, что охраны меньше.

– Так и есть?

Элена слегка пожала плечами:

– Теоретически так не должно быть, но многим удается забраться наверх.

– Что случилось потом? – спросил я.

– Он пробрался на территорию стройки, охрана его не увидела, а потом он воспользовался подъемным краном, чтобы преодолеть первые этажи незамеченным. Никто не следил за подъемным краном. Однако на половине пути он смог перебраться на стекло, и сработала сигнализация, потому что «Башня» оснащена датчиками. Приехала полиция, позвонили пожарным, и через одно из окон его сняли. Он не смог завершить начатое. Хотел попробовать еще раз, использовать только подъемный кран и не трогать стекло, но вскоре после этого погиб.

Ей не нужно было говорить что-то еще.

Мне казалось, что я смог разглядеть то, что видела Элена. Если б я поднял руки, то смог бы провести пальцем по карте, на которой были светящиеся черные точки, соединившие некоторые части их жизней; совпадения крошечные, но важные.

Но я все же не знал, насколько Габриель был для нее важен как человек, как часть ее жизни.

София боялась, что Элена снова зациклилась, – так она и сказала. И я видел, чего она боялась, от чего ей было страшно, потому что, как мне казалось, понимал, что значит подниматься и принимать решения.

Мы отвлеклись и проехали нашу остановку. Нам пришлось сделать лишнюю пересадку, чтобы выйти на станции «Соль»[12], и поэтому мы решили дойти до Литературного квартала, слегка сворачивая по направлению к «У Райли», возможно, по инерции.

Это было странное утро: после прогулки у башен, которые с каждым днем казались мне все более устрашающими, и после бесцельной прогулки по улицам, на которых мы недавно слышали поющего во весь голос Даниеля, мы наткнулись на ресторанчик суши с едой навынос и без спешки съели нигири из лосося на улице.

Это было похоже на сделку: продолжать говорить, продолжать идти.

Первый раз мы остановились на одной из пустынных улиц, на которых жизнь, казалось, текла спокойнее, чем на других, более размеренно. Из одного из переулков между двумя помещениями вышел кот и остановился, глядя на нас. Элена села на корточки и позвала его.

Он приблизился.

– Ты должна зайти ко мне домой, – сказал я, особо не думая. А потом добавил: – После той ночи, когда мы сидели на балконе, кот так и не появлялся.

– Ну то, что они приходят и уходят, – это нормально, – ответила она, почесывая кота за ушами. – Ты же знаешь, какие они.

И, будто бы в подтверждение ее слов, кот потерся о ногу Элены в последний раз и исчез так же быстро, как и появился.

Наступил момент, когда я начал принимать решения: повернуть на эту улицу, подняться по этой лестнице, перейти через эту дорожку. Не знаю, как это произошло, но я вдруг это осознал.

– Хочешь, покажу тебе что-то особенное?

Остановившись, я почувствовал себя немного неуклюже; я нервничал. Пара бабочек пролетела между нами, привлекая внимание Элены за секунду до того, как она начала озираться по сторонам.

Я знал, на что она обратила внимание, когда подняла глаза и прочитала вывеску закрытого помещения напротив.

– Это и есть «Офелия»? – спросила она.

– Ты помнишь.

– Конечно, помню. Как можно забыть о самом красивом книжном магазине во всем Мадриде? Ох. И правда… Правда, не видно, что там внутри.

Она приблизила лицо к заклеенной выцветшими газетами витрине. Участков без газет почти не осталось, и, стоило тебе приблизиться, густая темнота показывала тебе твое же отражение.

Я знал каждую малейшую деталь этого места.

– Что там? – Элена немного присела.

– Где?

– Там, внизу. Смотри.

Я тоже присел. Мне было все равно, если бы кто-то нас увидел.

– Я ничего не вижу, – нетерпеливо ответил я.

Мне хотелось увидеть; я хотел быть в курсе всего. Разговор ведь шел об «Офелии». Я должен был знать.

Я почувствовал, как ее пальцы едва коснулись моего подбородка.

– Вон там, – прошептала она мне в ухо и развернула лицо.

Что там было, я увидел не сразу; мне потребовалось несколько невероятно долгих секунд, поскольку мой мозг отключился и сосредоточился на этих пальцах, держащих мой подбородок, на ее сладком запахе, похожем на солнечный свет.

Элена пахла солнечным светом, и мне это показалось любопытным, потому что я понял, что впервые вижу ее при свете дня.

В моей голове был настоящий хаос из мыслей, чувств и криков, говорящих мне: «Вы близко, вы очень близко!» – но все же я разглядел. Там, на полу, из щели, которую я никогда не замечал, торчали письма.

– Можешь что-то прочесть?

– Нет, – ответила она, – ничего не видно.

Она достала мобильный и включила фонарик, но на тех письмах было невозможно что-либо разобрать; не с того места, где мы стояли, не с такой видимостью.

Элена встала, и мне вновь показалось, что момент был упущен, а с ним и это ощущение, такое странное, такое живое, его удары слышались где-то между ребер.

Однако этого не произошло.

Я видел, как она подняла лицо к вывеске «Офелии», к буквам, которые не отражали того, что было там внутри, и к бабочке, застывшей во времени.

– Ты должен сохранить название, – сказала она. – «Офелия»…

Из ее уст оно звучало еще красивее. Звучало как что-то достижимое, возможное. Мне нравилось.

– Так и сделаю. И бабочку тоже оставлю.

– Бабочка важна, – согласилась она.

Мы продолжили говорить про «Офелию», про огромные стеклянные двери, которые будут по ту сторону, про полки до самого потолка, про издания для коллекционеров… Мы говорили, пока не стало поздно, пока на улицах Мадрида не стемнело, пока не поняли, что нам обоим пора возвращаться домой. У нас были квартиры, куда можно было вернуться, хотя, как по мне, мы могли бы бродить всю ночь напролет.

Когда мы встали друг напротив друга у подъезда Элены, я замолчал. Я дал ей возможность заговорить первой, потому что слишком хорошо себя знал; знал, что начну говорить глупости.

– Нико, я прекрасно провела время, – сказала она спустя нескольких долгих минут.

– И я.

Я замешкался, слишком медленно решал; поэтому она решила за меня.

Протянула мне руку.

По инерции я ее взял, и мы вновь пожали друг другу руки, словно два важных человека, заключавших самый главный контракт в жизни.

Мы засмеялись.

Я предположил, что рукопожатие стало нашей фишкой, чем-то, что нас связывало, как то, что связывало Элену с лазаньем, меня – с книгами, а дыру в полу – с моей квартирой.

Я не успел пройти и двух кварталов, как почувствовал, что в кармане завибрировал мобильный.

«Ты кое-что забыл».

Я быстро ответил: «А, да?»

Она тоже быстро ответила: «Ты забыл спросить, хочу ли я встретиться вновь».

Когда я чуть не врезался в фонарный столб, мне пришлось поднять голову.

«Хочешь?»

Ответ не заставил себя ждать.

«Больше всего на свете».

16

Шестое письмо

Дорогой друг, напарник!

С каждым разом мне все сложнее так к тебе обращаться. Но ведь ими мы и были, не правда ли? Двое друзей, двое напарников с одним путешествием на двоих.

Некоторые путешествия мимолетные, скоротечные. Они начинаются с силой летнего солнца и сходят на нет с дуновением осеннего ветра. Порой кто-то из двоих уходит; иногда кто-то прыгает с лодки, а другой продолжает грести, грести, плывет по кругу, пока не замечает, что остался один. Некоторые путешествия долгие и длятся целую вечность, полную счастья. Некоторые точно такие же, но их путь скалист, жесток, полон взлетов и падений.

Существует множество разных путешествий. Одни происходят весной; другие – зимой. В некоторых, кроме двух людей, присутствует кто-то еще.

Те, кому благоволит удача, находят напарника для путешествия, в котором пункт назначения не имеет значения. И порой даже взлеты и падения желанны, потому что сложные отрезки пути помогают расти и идти дальше, и во время шторма ты понимаешь, кто ты есть на самом деле. Мне с тобой очень повезло. Но иногда кто-то из двоих прибывает к финишу раньше.

Ты был невероятным напарником, самым лучшим.

И я знаю, что ты ждешь где-то там, за штормом или очередным поворотом, в конце сложного отрезка или после нескольких счастливых; по крайней мере, я на это надеюсь.

Мне так много нужно тебе рассказать… Сегодня, сейчас я пишу тебе, мой напарник, потому что мы с этим парнем вновь остались наедине, и я обнаружила частичку себя, которой нравится проводить с ним время.

Так просто отдаться этой частичке.

Я бы отдалась этому потоку ветра с невероятной легкостью.

Было время, когда я не хотела быть счастливой. Это трудно понять, не правда ли? Мы все хотим счастья, с чего бы нам не хотеть? Я не хотела. Клянусь тебе, не хотела.

Бывают сложные дни, когда тебе кажется, что стакан наполовину пуст. Тебе кажется, что можно немного себя пожалеть. Думаешь, что ничего страшного не происходит. Говоришь самой себе, что завтра выйдет солнце и все вокруг озарится светом…

Когда наступала ночь, я прекращала думать об этом возрождении. Я не думала о солнце. Какое-то время я так и жила. Не слишком долго, но для меня это было бесконечностью.

Мне казалось, я заслуживаю этого. Мне казалось, я никогда не поднимусь с морского дна: холодного, темного, абсолютно одинокого.

Но я поднялась и больше не возвращалась. Не хочу туда возвращаться.

Я плачу о тебе, помню тебя и ужасно скучаю, но лучи не достают до дна, а это значит, что тебя там нет. Ты где-то на берегу, там, где светит солнце, и тебе бы хотелось, чтобы я тоже была именно там.

Поэтому с тех пор я не отказываюсь от счастья, не отказываюсь даже от небольшой радости, пусть даже она больше похожа на катание на качелях во время конца света – напряженное, непонятное и мимолетное; несколько секунд невесомости перед возвратом на твердую землю.

Я стараюсь быть той, кем была до встречи с тобой, но лучшей версией себя, пропитанная тобой, всем тем, что узнала о себе рядом с тобой.

Мне с ним хорошо, дорогой друг, напарник. Мне с ним комфортно, и с каждым днем идея отдаться этим золотистым, сверкающим моментам кажется все более привлекательной.

17

Элена и Нико

Мне нравилась моя тетя Лаура. И все же в последние годы мы не виделись с ней так часто, как во времена моего детства, потому что за пару лет до установления диагноза она переехала с мужем и дочерью в Сан-Себастьян, и с тех пор мы стали видеться только по праздникам и определенным датам.

С тех пор как у нее нашли болезнь, прошло четыре года, и хоть симптомы и не были ярко выраженными, они были заметны.

Мне нравилась моя тетя, хотя мне было сложно находиться рядом с ней.

Я знала, что так выглядело мое будущее; мы все это знали и, кажется, думали об этом. Мой отец относился к тете так же, как и всегда относился к своей младшей сестренке: с заботой, уважением и юмором. Моя мама же, напротив, была не такой чуткой.

Я знала, что ею двигал страх, она смотрела на мою тетю и вспоминала о том, что ожидало меня, когда, если посчастливится, родители уже будут пожилыми. Да, это означало, что я смогу прожить без появления симптомов дольше, но это также и подразумевало то, что тогда они уже не смогут обо мне позаботиться.

Когда мама смотрела на мою тетю, она предлагала помочь подняться или сделать что-то, что, как ей казалось, тете было трудно, в ее глазах отражался страх.

В этот раз Лаура приехала одна, и мы пообедали впятером: она, мои родители, брат и я.

– Как поживают Альберто и Айора? – спросила ее мама.

– Хорошо. Все в порядке. Айора растет так быстро, ты бы только видела.

У моей тети пока еще не появились проблемы с речью. Но порой можно было заметить то, чего раньше не было: некая неуверенность, трудности с некоторыми звуками…

– А почему они не приехали с тобой? – продолжила мама.

Знаю, она это делала без злого умысла, ей и правда хотелось знать, она действительно переживала. Думаю, моя тетя тоже это знала, но понимала, что на самом деле стояло за этим вопросом: «Как это они отпустили тебя одну?»

– Это короткая и скучная поездка по работе, – улыбнулась она. – Слишком скучная для шестилетнего ребенка. Мы с Альберто договорились, что я поеду одна, и пообещали Айоре поехать вместе летом, навестить вас и посмотреть город.

– Это замечательно, – вмешался мой отец, взяв на себя роль миротворца. – Нам бы очень хотелось увидеться с ними.

– А ты, Элена? Как у тебя дела? Раньше я все время следила за твоими постами в блоге, но ты уже давно ничего не пишешь.

Я слегка напряглась. Мои родители замолчали, потому что их тоже интересовал мой ответ.

Я кашлянула.

– Взяла творческий отпуск.

Моя мама скривилась. Такой ответ ей не нравился, он звучал неубедительно. Мой отец тоже остался недоволен, но сумел это скрыть.

– Ну, ничего страшного. Для творческого процесса необходимо время от времени брать паузу.

На счастье, больше вопросов про блог или про мои статьи не последовало.

Какое-то время мы сидели в тишине, после чего отец и тетя завели разговор о новом законе об эвтаназии, который правительство хотело принять. Моя мама посмотрела на них с неодобрением.

Ей казалось, что говорить на такие темы неудобно, но, по правде говоря, это она создавала подобную атмосферу.

Обед закончился и оставил у всех кисло-сладкое послевкусие. Думаю, хуже всего пришлось Лауре. Хоть она и делала вид, будто не замечала, но должна была знать, что именно скрывалось за взглядами моей мамы и почему она укоряла их с отцом за разговоры на определенные темы.

На прощание тетя сказала, что до своего отъезда на север не сможет больше со мной встретиться, потому что ей нужно было кое с кем увидеться, но она пригласила меня к себе домой. Сказала, что я могу когда угодно приехать на поезде или самолете и она покажет мне город.

Я была рада повидаться, но в этих встречах всегда было что-то странное. Несмотря на то что ее симптомы не были выражены, мой отец очень расстраивался, а мама боялась. Я же чувствовала вину.

К счастью, в этот раз мне не нужно было мириться с гнетущей атмосферой после ее ухода.

В тот день я пришла на скалодром раньше обычного. После лазанья я чувствовала себя лучше, оно помогало мне немного отвлечься.

Когда я зашла в зал, то в другом конце прохода увидела Нико, на нем были немного спущенные треники и смятая под ремнем для скалолазания футболка, на плече намотана веревка, в руке – бутылка воды. Он подошел ко мне, потому что тоже меня заметил.

Я проходила трассу и думала о нашем последнем разговоре после проведенного вместе дня, когда Нико отвел меня к «Офелии».

Мы договорились встретиться снова, но в прошедшие пару дней оба были поглощены работой. Ни о чем конкретном мы не договорились, и я даже не знала, нужно ли было это делать.

Когда я спустилась, Нико стоял рядом, ждал, на его лице играла легкая улыбка, которая так мне нравилась, волосы немного растрепались, руки – в карманах.

– Привет, – прошептал он.

– Ты только пришел?

– Да, а ты? Давно здесь?

– Я уже собиралась уходить, – ответила я.

Нико едва заметно наклонил голову. Он не стал долго раздумывать, прежде чем ответить:

– Да и я тоже. Можем пойти вместе.

Я отвела взгляд. Никак не могла к этому привыкнуть, к этой обнаженной и прямолинейной искренности, такой простой, как слова: «Мне нравится проводить с тобой время». Единственным человеком, с кем меня связывала такая дружба, была София. С ней я могла откровенничать; могла себе это позволить, потому что эта уязвимость на самом деле являлась признаком доверия.

– Я подожду, пока ты закончишь, – заверила я его.

Я удерживала веревку на первом восхождении, а потом мы вместе поднялись по нескольким трассам, оснащенным самострахованием. Мы снова бросили себе вызов на Kilter Board. И все прошло лучше, чем в первый раз. Намного лучше. В этот раз, в отличие от первого, когда я соревновалась с самой собой, мы делали это вместе. Я не думала о том, сколько раз облажалась, ошиблась, повисла или была на грани падения; я сконцентрировалась на его смехе, и на моем, и на том, как хорошо они звучали вместе. Я отлично провела время. В конце концов я провела там больше времени, чем ожидала, а он закончил раньше, чем рассчитывал.

Мы встретились в середине пути. Так друзья и поступают, не правда ли? Чуть-чуть уступить, вернуться на несколько шагов или сделать несколько вперед, чтобы встретиться с другим; небольшие компромиссы, на которые можно пойти, если это означает быть с кем-то вместе, разделять время.

После мы поужинали в пиццерии неподалеку. Когда было пора возвращаться домой, мы вышли раньше на две станции, потому что нам хотелось подольше поговорить. Мы об этом не упоминали, не договаривались, просто вышли и продолжили идти.

Мы были уже недалеко от его района, когда вдруг начался дождь. Нам пришлось бежать. Мы бежали, но все равно промокли. Укрылись под карнизом, но, даже несмотря на это, Нико все равно вымок.

Он мог бы этого избежать, если бы шел впереди или позади меня, но он не стал. Он продолжил идти рядом со мной, и я видела, как намокало его плечо, часть груди, нога…

Он шел рядом, совсем близко, и с каждым шагом казалось, что мы становились на миллиметр ближе к тому, чтобы дотронуться друг до друга. Было бы так просто взять его за руку, легонько дернуть и сказать: «Нико, ты же так вымокнешь». Мы могли бы пройти по дороге, держась за руки, но я не решилась.

Мы все шли и шли до тех пор, пока гроза совсем уж не разбушевалась. Дождь напоминал шелковый занавес, накрывший Мадрид. Видимость была почти нулевая. Свет автомобильных фар и витрин походил на светящиеся пятна, размазанные по ту сторону водного экрана.

Смеясь, мы бежали, пока не остановились у подъезда, который тоже не смог укрыть нас от дождя. Я не решилась взять Нико за руку, но смогла попросить о кое-чем другом:

– Пошли к тебе домой.

Нико приподнял брови. Его это удивило так же, как и меня? Даже если и так, ему удалось сохранить лицо.

– Ладно. Хорошо. Дождь очень сильный.

Я кивнула. Да. Это потому, что шел сильный дождь.

Мы снова побежали; на этот раз уже не осторожничая, немного неуклюже, не думая о том, наступим в лужу или нет, сможем ли где-нибудь укрыться во время этого долгого забега.

Мы добрались до подъезда, а потом поднялись в его квартиру, на второй этаж.

Я заметила, что квартира была закрыта на замок – Ева еще не вернулась и, возможно, была с Софией.

Я надеялась, что гроза их не настигла и что они использовали это время с пользой.

Как только мы зашли, Нико сразу же снял обувь и предложил мне сделать то же самое. Я согласилась – в моих кроссовках плескался целый океан, и я не хотела натоптать в квартире.

Я сняла кроссовки и толстовку, а он дал мне полотенце, чтобы я могла высушить волосы и плечи. Он посмотрел на то, что было под толстовкой, и я увидела в его глазах сомнение; он не знал, что делать, когда заметил, что под ней я тоже вымокла.

– Хочешь переодеть футболку?

– Да, было бы неплохо.

Пока он искал подходящую футболку, я решила осмотреться: слева располагались две спальни, впереди гостиная, а направо – кухня. Рядом с одной из комнат, около двери, стояла стопка книг. На журнальном столике в гостиной лежало еще несколько позабытых томов, и, кажется, на кухонном островке было еще несколько.

Когда Нико вернулся, то протянул мне футболку и кивнул:

– Ванная там, за тобой.

Я посмотрелась в зеркало и увидела, что тоже вымокла, хотя и не так сильно, как он. Нико всегда промокал сильнее всех.

Я переоделась в футболку, которая оказалась для меня слишком большой и мешковатой. Она была такого же синего цвета, как глаза Нико. Я смотрелась в зеркало и думала, что ни разу не видела его в ней и что ему бы она очень пошла.

Когда я вышла, Нико сидел в гостиной, глядя в окно балкона.

Капли дождя стучали в стекла, и несколько струек, подобные тонким вертикальным ручейкам, стремительно стекали с крыши или с самых деревьев; но следов грозы уже не было. Она сменилась мелким дождем, легким, тихим, едва заметным.

Мы посмотрели друг на друга, ведь уже не было никакой причины оставаться в квартире, не нужно было укрываться от грозы, и мы вновь приняли решение, которое могли принять лишь лучшие друзья, такие, которым нравилось проводить время друг с другом: мы проигнорировали улучшение погоды. Мы сели друг напротив друга на разные диваны, с внутреннего дворика в комнату проникал свет, и было слышно, как вдалеке в окна стучит дождь.

Я помню, что хотела поговорить, хотела лучше его узнать, хотела услышать, как он рассказывает о своих мечтах, об «Офелии».

– Как продвигается план «Офелия»?

Нико рассмеялся:

– Медленно.

– Насколько медленно?

– Как ты думаешь, сколько мне еще нужно накопить на ее открытие, если пока я накопил четыре тысячи триста евро?

Я попыталась не улыбаться слишком широко.

– Думаю, достаточно много.

– Пожалуй, так и есть. Достаточно много.

– Но ты уже на шаг ближе.

– На пятьсот евро ближе, чем в прошлом месяце.

Мы помолчали пару секунд.

– Можно, я тебе ее покажу? – вдруг попросил он.

Я наклонила голову, не понимая.

– Ты же уже это сделал. Ты мне ее показал. Я все помню: выцветшая вывеска, бабочка, письма на полу и заклеенные газетами витрины.

– Нет, – покачал он головой. – Я говорю о настоящей «Офелии», об «Офелии», в которую она превратится.

Спустя секунду я согласно кивнула головой, он протянул мне руку, и я встала с дивана.

Мы стояли друг напротив друга, на расстоянии вытянутой руки.

– Не двигайся, – прошептал он.

Его голос вырвался из груди и в какой-то момент сорвался, как капли срываются с крыш.

Он обошел меня, а я следила за ним взглядом. Он встал за моей спиной и поднял руки. Его ладони закрыли мне глаза и погрузили в темноту.

Несколько мгновений не было слышно ничего, кроме биения моего сердца.

– Добро пожаловать в «Офелию», – прошептал он мне на ухо. – Если сделаешь несколько шагов вперед, то найдешь входную дверь.

Я не стала долго думать. Начала двигаться вперед и разрешила ему вести себя. Похоже, я чуть было не наткнулась на один из диванов, потому что Нико резко сменил курс и засмеялся.

– Вот сюда. Да. Все верно. Прямо. Вытяни перед собой руки.

Я его послушалась и нащупала какую-то дверную ручку. Должно быть, это была балконная дверь. Не дожидаясь того, что мне он скажет, я сама ее открыла.

Почувствовала, как Нико вновь приблизился к моей спине.

– Вот ты уже и внутри «Офелии», на первом этаже. Перед тобой находится прилавок, а на нем – стопка книг. По сторонам от прилавка находятся низкие полки с последними новинками. Ты их видишь?

– Вижу.

– Если немного повернешься… – продолжал Нико. Он прислонился грудью к моей спине и очень осторожно меня развернул. Ветер целовал мое лицо там, где не доставали его пальцы. – Да, вот так… Здесь стоят шкафы, достающие до самого потолка, а там, дальше, за балконом, проходящим по периметру всего здания, другие книги… книги на всех стенах, на всех полках.

– Я их вижу. А что впереди?

– Впереди? Конечно же, еще больше книг. Винтовая лестница ведет на второй этаж, над ней висят часы, подобно тем, что можно найти на самых старинных вокзалах. А дальше, в глубине, огромная стеклянная дверь; через нее пробивается солнечный свет.

Его голос был рекой, а я была кораблем. Он нес меня от начала, из безопасного порта, в открытое море, и я увидела. Увидела «Офелию», ее логотип, вывеску и все эти книги. Увидела забитые книгами шкафы, старинные часы и винтовую лестницу. Все это открылось моему взору, в то время как Нико закрывал мои глаза, осторожно вел меня, а листья с веток, захвативших балкон, щекотали мои щеки.

Мне на лоб упала одна капля, а потом вторая. Я почувствовала, как они стекают у него между пальцами.

– Я ее вижу, Нико. Я смогла ее увидеть. Что еще? – спросила я. – Что находится на верхнем этаже?

Пауза. Сомнения.

– Хочешь подняться на верхний этаж?

Я не стала колебаться.

Он опустил свою руку, но я не открыла глаза – нужно было следовать правилам, если я хотела продолжать играть.

Его пальцы переплелись с моими, и я позволила ему поднять мою руку. Наконец моя ладонь затронула шероховатую и влажную поверхность, и я догадалась, что он делал.

Дерево.

То самое дерево, которое шло на третий этаж, в квартиру Даниеля, то самое, по которому я поднялась на крышу.

Мне пришлось открыть глаза. Я обернулась. Мы стояли так близко, что я могла чувствовать его дыхание.

– Пошли? – спросил он шепотом.

Мы поднялись на крышу.

Залезли по очереди на дерево, останавливаясь, чтобы помочь и протянуть руку, посоветовать, куда ступать, как лучше подняться… Шаг за шагом мы пробирались по стволу дерева и наконец забрались на крышу.

Был ноябрь, черепицы намокли.

Нико взял с собой плед, но мы не стали его стелить, не стали садиться, а вместо этого просто укутались под ним. Я отдавала себе отчет о каждом сантиметре своего тела, которое контактировало с его; однако еще больше я была внимательна к тем миллиметрам, где мы не дотрагивались: почти прижатые коленки, наши плечи в одном вдохе от того, чтобы прильнуть друг к другу, беспокойные руки близко, так близко, что было бы невероятно просто сделать вид, что прикосновение было случайным.

Той ночью над Мадридом не горели звезды; но они были в «Офелии».

– Ну что, на второй этаж? – прошептал Нико, наклоняясь ко мне.

Я закрыла глаза.

Мы прошлись мимо книг, по залитым ярким золотистым солнцем коридорам; мы остановились насладиться запахом цветов.

– Есть цветы, потому вместе с цветами появляется жизнь.

– Какие они?

– Фиолетовые; здесь все такого цвета.

– Как и бабочка, – произнесла я шепотом, чтобы не нарушить атмосферу.

– Да. Именно. И внутри их будет еще больше; больше настоящих бабочек, везде, на цветах, на книгах… Фиолетовые бабочки в «Офелии».

Мы бродили среди книг, цветов и бабочек, пока наконец не открыли глаза и не вернулись в Мадрид, на крышу, над вымокшим городом, где всего несколько минут назад шел дождь.

И там, под мягким светом, который попадал через стеклянную крышу третьего этажа, над всеми этими огнями, светящимися вдали, Нико посмотрел на меня, и его взгляд упал на мои губы.

У меня пересохло в горле.

– Как ты его получила? – спросил он, и мне потребовалось несколько минут, чтобы понять, о чем шла речь.

Я дотронулась до шрама, маленького и вертикального, который находился слева от подбородка.

– Упала, когда мне было шестнадцать.

– Со стены?

– Со скалы. Я повисла; поскользнулась, запуталась в веревках и ударилась о камни.

Я убрала назад волосы, чтобы он смог рассмотреть мой висок с левой стороны, увидеть эту вертикальную отметку на уровне глаз, которая была чуть длиннее того, другого шрама.

Он скривился от боли:

– Похоже, это было не слишком приятное падение.

Я вытащила руку из-под пледа и показала ему.

– Я сломала локтевую и лучевую кости.

Я видела, как он поднял руку и остановил ее над моей, сомневаясь. Его взгляд обжигал. Однако, когда я решилась взглянуть на него, он не опустил свою ладонь мне на руку, а поднял ее и медленно провел пальцами по шраму на моем виске. Я задержала дыхание.

– А у тебя? – спросила я, почти задыхаясь. – Какие боевые ранения есть у тебя?

Нико показал мне свое предплечье, правое. Горизонтальная линия, немного кривая, там, где кожа была немного темнее, чем на всей остальной руке.

– Паркур, – пояснил он.

– Что? – удивилась я.

– Был у меня период… – засмеялся он. – Тогда мне это нравилось. Но поскольку особо ловким я не был, парочка воспоминаний с того времени у меня остались.

Он немного приподнял край штанины и показал мне розоватое пятно на щиколотке.

– Я содрал кожу об асфальт, и от этого падения у меня еще осталось напоминание на коленке.

Мы сидели так близко, что я могла сосчитать его веснушки. Забыть о его шрамах, поднести руку, как это сделал он, и дотронуться кончиками пальцев: раз, два, три… Могла разглядеть два миллиона веснушек на его прекрасном лице, на золотистой от солнца коже.

Этой ночью, когда невозможно было посчитать звезды, я могла посчитать его веснушки.

Дуновение ледяного ветра напомнило об обрушившемся на город каких-то пару минут назад дожде, мы по инерции еще сильнее закутались в плед, и наши плечи соприкоснулись.

Так мы и стояли, очень тихо, практически не дыша, до тех пор, пока я не решилась пошевелить руками и дотронуться до его предплечья. Кончики моих пальцев скользили по его коже, по этому шраму.

Нико позволил мне. Я видела, как своим взглядом он внимательно следил за движением моей руки. Видела, как он слегка повернул руку, чтобы открыть мне доступ, и видела, как он замер в ожидании, когда я закончила со шрамом и мои пальцы продолжили путешествовать по его коже, продлевая совершенно необязательное прикосновение.

Я спрашивала себя, зачем все это делала, и не могла найти никакого объяснения, а сердце мое колотилось со скоростью тысяча ударов в час.

Ничего не говоря, Нико убрал прядь волос мне за ухо; это был едва заметный жест, настолько беспечный, что на миг я подумала, что мне это показалось. Но я чувствовала его пальцы, чувствовала исходящее тепло, когда он вблизи посмотрел на меня и вновь опустил глаза мне на губы.

Это было настолько просто… как будто он это делал всю свою жизнь, будто это было так же естественно, как дышать.

Мы провели так целую вечность, но на этом все, ничего более. Это все, что мы себе позволили.

Мне было не важно.

Большего я бы и не просила.

Возможно, так оно всегда и будет; возможно, на этом все и закончится. Двое друзей, разделяющих близость, слушающих друг друга, скучающих друг по другу и желающих проводить время вместе.

Я была не против.

Хотя мне бы хотелось большего.

18

Нико и Элена

Декабрь

Даниель позвонил, когда катастрофа уже разразилась.

Когда он вернулся в квартиру, то увидел, что трубу в ванной прорвало, и было неизвестно, сколько это уже продолжалось.

Весь пол заливала вода, доходило даже до гостиной. К счастью, она не доставала ни до одного из диванов, ни до дыры в полу.

Мы не могли позвонить хозяину квартиры. Это было рискованно, ведь он мог увидеть дыру, соединявшую две квартиры. Поэтому нам пришлось решать эту проблему самим.

Чтобы отключить воду, Ева отыскала председателя дома, а мы в это время думали, что будем делать, и после просмотра огромного количества обучающих видео с использованием инструментов и материалов, о которых мы слышали впервые, стало понятно, что все же придется звонить сантехнику.

Заплатили мы из своего кармана. Счет разделили на троих, решили, что так будет лучше, чем рисковать из-за дыры.

В любом случае в ванной был настоящий бардак; пол весь в сухой штукатурке, а стена… На стену было больно смотреть.

Мы договорились, что уж ее-то точно сможем привести в порядок, и в тот же день сходили в строительный магазин за банкой краски, самой дешевой, что нашлась в продаже.

Мы купили пять литров синей краски, которая не особо сочеталась с плиткой пастельно-зеленого цвета, и подумали, что когда столкнемся лицом к лицу с хозяином квартиры, тогда и решим, как будем это все объяснять. В любом случае в сравнении с дырой краска не казалась нам такой уж большой проблемой.

Пока мы выбирали цвет, Ева позвонила Софии, или, возможно, это София ей позвонила. Суть в том, что когда Ева положила трубку, то сказала мне, что придут девушки.

– Девушки?

– Элена тоже, – добавила она, ухмыляясь.

Когда они прибыли, работа уже кипела, и я вышел, чтобы открыть им дверь.

Первое, что я увидел, были ее глаза.

В Мадрид неожиданно пришли холода, и Элена явилась укутанная с ног до головы в несколько слоев одежды. На ней были серые зауженные джинсы и меховые высокие сапоги. Мне кажется, это был первый раз, когда я видел ее не в кроссовках. Еще на ней было пальто, черное, широкое, мягкое, мешковатого кроя, которое, казалось, ей велико размера на два, шапка темно-синего цвета и серый шерстяной шарф, который она обмотала вокруг лица.

Было видно лишь ее глаза, золотистые и красивые, привлекавшие мое внимание, требующие его.

– Привет, – пробормотала София, снимая шарф.

Когда она поняла, что я не приглашаю их пройти, то сняла сапоги и прошла сама.

– Привет, – ответил я, отходя в сторону.

Элена, улыбаясь, прошла рядом со мной и стала медленно раздеваться: сначала шапка, потом шарф, пальто…

– Нико, говори, что делать, – попросила София.

Возможно, я слишком долго пялился на Элену. Похоже, я застыл, не понимая, ни что говорить, ни что делать, ни как это делать.

– Мы все в ванной, – сказал я.

Оттуда исходил запах краски. Когда София заглянула в проем и увидела, как у нас шли дела, она скривилась.

– Боже мой. Стена… она синяя.

– Да, – признал я.

– Но плитка же…

– Ага.

– И другие стены…

– Ага.

Они обе молчали, и наконец София набрала в легкие воздуха и вошла в ванную, а мы с Эленой остались вдвоем.

Молчание долго не продлилось.

– Значит, трубу прорвало, – прокомментировала она.

– Типа того.

– И именно вы должны этим заниматься?

– Ну… позвонить хозяину квартиры мы не можем.

Кажется, она сразу же все поняла. Приподняла брови и кивнула:

– Ладно. Это из-за этой… О чем нельзя говорить, верно?

Я улыбнулся:

– Именно.

Элена протянула мне руку ладонью вверх, как бы ожидая, что я ей что-то дам. Я вначале не понял и просто уставился на нее, не зная, что делать, думая о том, что в последний раз, когда мы были вдвоем, это было той ночью на крыше, когда я показал ей настоящую «Офелию», «Офелию» моей мечты.

С тех пор все наши встречи проходили в компании других людей, среди наших друзей.

Пару ночей назад, «У Райли», я увидел, что она смотрит на меня. Неделей раньше, в один из тех вечеров, когда мы собирались в этой самой квартире, случилось нечто подобное. Тогда Элена села рядом со мной, очень близко, без особой необходимости.

Или, возможно, мне это просто показалось.

– Валик, – попросила она через пару секунд. – Или какую-нибудь кисточку. Вы чем красите?

Я вышел из ступора, зашел в ванную и дал ей валик, и вскоре мы уже все потихоньку красили стену.

Это была настоящая катастрофа. Краска оказалась настолько плохого качества, что начинала отслаиваться, когда мы проводили валиком по одному и тому же месту два раза; в непрокрашенных местах проглядывал родной зеленоватый цвет стены, а плитка, которая проходила сверху по всему периметру ванной, заляпалась краской.

В ванной не было окон, а мы не догадались купить маски, поэтому сменяли друг друга и по очереди выходили подышать свежим воздухом.

В конце концов нам пришлось проветривать всю квартиру. В итоге прямо в пальто мы сели впятером у входа в ванную и стали рассматривать результат трудов.

– Этот синий оттенок… – протянула Элена. – Будто бы смотришь в небо.

Я повернулся к ней.

На какое-то время все замолчали. Было холодно, запах краски распространился повсюду, и я был уверен, что Даниель спрашивал себя, сколько времени ему придется жить у меня, потому что его квартира на какое-то время превратилась в место, непригодное для жизни.

– Или будто бы находишься на морском дне, – отозвался я.

Я почувствовал, как остальные закивали.

Мы продолжили беседу о небе, море и ванной Даниеля. Это был весьма странный разговор.

Прежде чем выйти, мы открыли все окна и, пока ждали доставку пиццы, спустились в нашу квартиру.

Я увидел, как Элена вошла в квартиру и начала рассматривать все так, словно очутилась здесь впервые: мебель, книги, разбросанные по разным углам и балконам, выходящим в этот дворик с дикими зарослями.

Вход на второй этаж «Офелии».

Я видел, как она подняла голову и посмотрела наверх. У нее был красивый профиль; за всю свою жизнь я не видел профиля прекраснее: губы, нос, нижняя часть лица и линия подбородка – все было идеальным.

Я вдруг понял, что она делала. Она искала дыру.

Она отвела взгляд, когда заметила, что я за ней наблюдаю, улыбнулась, но промолчала. Соблюдала правила.

Я спросил себя, какие у нас были правила и где проходили границы. Их не было ни в прикосновениях той ночью, ни в том порыве, во время которого она провела по моему лицу перепачканными краской пальцами.

В этот раз это я сел рядом с ней на диване.

Впятером мы сели обедать, и я замечал каждый сантиметр, который отделял наши ноги от соприкосновения, задерживал дыхание каждый раз, когда Элена роняла голову мне на плечо или смеялась так сильно, что откидывалась на меня.

У нас даже нашлось время для чтения. В какой-то момент Даниель пропал, а Ева стала что-то показывать Софии на своем телефоне. Элена указала на одну из книг, лежащих на журнальном столике, и убедила меня прочитать вслух несколько страниц.

– Как грустно, – сказала она мне.

– Не переживай. Там хороший конец.

– А, так мы знаем конец? – удивилась она.

– Я прочитал почти все книги в этом доме по меньшей мере раза два, – оправдывался я.

– Какую книгу ты читал чаще всего? – спросила она с неподдельным интересом.

– «Ничто» Кармен Лафорет[13].

Мы еще немного поболтали о книгах. Незадолго до полуночи София с Эленой решили уйти. Тогда уже стало совсем холодно.

Не спрашивая меня, Ева предложила проводить их; она знала, что я соглашусь, но из-за жуткого холода ни одна из девушек не хотела, чтобы мы с Евой выходили из дома.

После тридцати минут препирательств они решили уйти без нас. Даниель поднялся к себе за пижамой, София попрощалась с Евой и стала спускаться по лестнице, а Элена… Элена задержалась на выходе.

Мы остались одни.

Я слегка прикрыл дверь, чтобы удержать тепло в квартире, но еще и для того, чтобы мы остались наедине.

Из-за этого намотанного шарфа казалось, что от нее остались одни лишь глаза, она утонула в этом огромном пальто, теребила его руками.

Какое-то время мы стояли молча.

По морщинкам, которые образовались вокруг ее глаз, я знал, что Элена улыбается, в этом взгляде отражалась улыбка, за которой я мог проследить с закрытыми глазами.

Но мы так и молчали.

Я перевел дух.

– Спасибо, что пришла.

– Я прекрасно провела время, – ответила она.

– Я тоже… Доброй ночи, Элена.

Мне показалась, что она тоже переводит дыхание.

– Доброй ночи, Нико.

Улыбаясь, она повернулась, а я так и остался, пока она не исчезла и пока я не услышал звук закрывающейся за ней двери подъезда.

Когда я вернулся в квартиру, Ева стояла, прислонившись к дивану. Руки у нее были скрещены на груди.

– Во что ты играешь, Нико?

– Если это какая-то игра, мне кажется, я проигрываю, – ответил я честно.

Она засмеялась:

– Что ты имеешь в виду?

– Кажется, я влюбляюсь.

Ева подняла в удивлении брови. Жестом показала сесть с ней рядом и продолжила расспрашивать:

– Так, значит, вы поцеловались?

Я расхохотался:

– Нет. Ничего такого.

Ева, не веря своим ушам, тоже засмеялась. Она пригладила рыжие волосы и убрала их за уши.

– Это такое громкое слово – влюблен? Ты серьезно?

– Очень.

– Я уже очень давно не слышала, чтобы ты произносил его. – Она нахмурилась. – Вообще-то, кажется, ты такого никогда и не говорил. Твои последние серьезные отношения были с… Хулией? Это когда было?

– На втором курсе.

– Два года вместе, верно? Не какая-то ерунда.

– Да уж, вовсе не ерунда, – подтвердил я немного растерянно.

Мы встречались с Хулией целых два года, целых два курса. Вначале все было прекрасно, но, мне кажется, мы друг друга не понимали. Затем начали часто ссориться, плохое стало перевешивать хорошее. Мы не сумели отпустить друг друга вовремя.

– Именно. Это были серьезные отношения, и я ни разу не слышала, чтобы ты говорил, что влюблен.

Я кивнул. И правда. Дело в том, что я и сам тогда не знал. Была первая школьная любовь, от которой у меня остались приятные воспоминания, и пара интрижек до и после Хулии, но до этого момента, до Элены, я еще ни разу себя так не чувствовал.

– А ты влюблена в Софию? – спросил я.

Ева ужасно покраснела. Ее щеки слились по цвету с волосами. Она закусила губу.

– А можно ли быть влюбленным в кого-то, кого ты еще даже не целовал?

Казалось, она и правда хотела знать. Я слегка улыбнулся.

– Думаю, да.

Мы засмеялись. Ева вздохнула:

– И чего тогда ты ждешь?

Я перевел дух.

– Именно из-за этого, из-за того, что чувствую, я и не могу решиться сделать шаг.

Ева улыбнулась. Возможно, она поняла. Возможно, она видела то, что делало нас похожими.

Она взяла меня за руку.

– Все будет хорошо, – пообещала она, не задавая никаких вопросов, не говоря ничего больше.

Мне тоже хотелось, чтобы все было хорошо.

19

Седьмое письмо

Дорогой друг и напарник!

Сегодня я вспомнила, как ты впервые рассказал мне про путешествие на север. Ты упоминал его вновь и вновь. Эта тема постоянно звучала, стала навязчивой идеей.

«Когда-нибудь, когда-нибудь я отправлюсь на север».

Потом и я стала частью этой идеи: «Мы отправимся».

Иногда я спрашиваю себя, что было бы, если бы тем летом я снова сказала тебе «нет». Я представляю, как прошу у тебя больше времени на сборы, чтобы привести свои дела в порядок. Я представляю, как предлагаю тебе что-то другое: путешествие на юг или, возможно, путешествие дальше на север, совсем далеко, на какой-нибудь застывший от холода пляж. Я спрашиваю себя, что бы случилось, если бы мы поехали, но тем утром вышли бы из отеля на пять минут раньше; что бы случилось, если бы мы остановились в каком-нибудь кафе или на смотровой площадке.

Пятью минутами позже или пятью минутами раньше. Тремя минутами. Двумя. Всего лишь несколькими секундами. Да какая разница? Любая перемена могла бы изменить все или не изменить ничего. Мы уже никогда этого не узнаем.

Сегодня я показала ему шрамы, которые оставил мне тот день. Он не задавал вопросов, на которые я не смогла бы ответить; он и не пытался.

Я была рада показать их ему. Я провожу по ним пальцами и понимаю, что все произошло на самом деле. Это так сложно, все осталось в болезненном прошлом… Но когда я до них дотрагиваюсь, чувствую их, понимаю, что все это было в реальности и что боль и сожаление появились не просто так, а из-за чего-то настоящего, которое когда-то было прекрасным и удивительным… и нашим.

Иногда боль – это цена, которую мы платим за право любить всем сердцем.

20

Нико и Элена

Не знаю, в каком часу ребята пришли в «У Райли», но отчетливо помню, сколько времени было на часах, когда Элена решила мешать мне работать. В какой-то момент ей показалось, что находиться рядом со мной было гораздо интереснее, чем где бы то ни было, будь то танцпол или караоке, где Даниель вот-вот мог остаться без голоса.

Ребята очень часто приходили в мою смену. Они обычно проводили время между баром и танцполом, а когда клиентов было мало, болтали со мной.

В тот вечер «У Райли» было достаточно оживленно, поэтому они то подходили к бару, то, когда я не мог уделить им время, уходили. Элена же в какой-то момент села напротив барной стойки и просидела там всю ночь.

Было без пятнадцати три, когда что-то заставило меня повернуться и я заметил, как Элена следит за мной взглядом. Я знал, что она сидела за барной стойкой из-за меня, ждала, когда я закончу обслуживать других и вернусь к ней; но до того самого момента я не замечал, что она за мной наблюдает.

Ее распущенные волосы лежали на плечах и кудрявились сильнее обычного, непослушные и непричесанные. Она поставила локти на барную стойку, уперлась подбородком в ладони и смотрела на меня.

Когда наши взгляды пересеклись, она мне улыбнулась, но глаз не отвела.

Мне нужно было обслужить одного клиента, а потом еще одного и еще… И каждый раз, когда я поворачивался в ее сторону, видел, что она продолжала за мной наблюдать.

Между заказами я подошел к ней.

– Что ты делаешь? – спросил я встревоженно.

На Элене был черный узкий свитер с высоким горлом. Я знал, что ей было в нем жарко, потому что видел, как этим вечером она несколько раз его дергала. Она снова это сделала.

– А что такое? – поинтересовалась она.

– Ты следишь за мной, – с любопытством ответил я.

Мне пришлось ее оставить и обслужить посетителя. Я разбирался с оплатой и поворачивался к ней, она продолжала улыбаться.

– И вот ты снова смотришь на меня.

– А как ты это узнал? – уточнила она.

Она накрасила губы красным; ярким темно-красным, который прекрасно сочетался с ее улыбкой.

Кто-то меня позвал. Мне пришлось вновь ее покинуть. Я выслушал заказ, приготовил два напитка, обменялся удивленными взглядами с Эленой и вернулся к ней.

– Я это знаю, потому что поймал тебя на этом, и не один раз.

– Значит, ты тоже за мной наблюдал.

– Да, но…

Я снова засмеялся, потому что она тоже улыбнулась, но я не мог больше оставаться. Я ушел принимать заказ у следующего клиента, а потом у других, и все это время, всю ночь я видел, как она продолжает следить за мной.

Я нервничал и смеялся, вновь смотрел на нее и краснел, отводил взгляд, несмотря на то что прекрасно понимал, что она делает это специально, а я не мог удержаться.

Казалось, причину она мне так и не раскроет. Может, она просто хотела меня побесить.

Все дождались конца моей смены, и мы закрыли «У Райли». Даниель сидел на стуле недалеко от входа, прислонившись головой к стене, вытянув ноги и свесив руки. Удивительно, как это он не упал, как ему удалось удержать равновесие. Когда мы наконец собрались уходить, нам пришлось его разбудить.

Впятером мы вернулись домой. Температура на улице продолжала падать, но казалось, ни у кого не было необходимости идти быстрее обычного. Мы удалялись от бара привычной ленивой походкой, останавливаясь на каждом углу и выслушивая очередную глупость Даниеля, притормаживая у каждой витрины и рассуждая о пользе того, что никто не собирался покупать, и наконец остановились у «Офелии», у настоящей «Офелии».

Пытаясь заглянуть внутрь, Ева заслонила собой стекло.

– Там и правда что-то есть, – прошептала она, ее глаза заблестели. – Подойди поближе, – позвала она Софию. – Еще ближе. Сейчас увидишь. Нет. Не там. Вот здесь.

Это была странная картина. Даниель прислонился к заклеенной газетами витрине «Офелии». Казалось, он был далек от всего, что мы делали, – руки в карманах, взгляд потерянный. Ева и София, смеясь, наклонились к стеклу, оно запотело от их дыхания. А Элена… Элена смотрела на бабочек «Офелии».

– Почему она фиолетовая? – спросила она.

– Почему это именно бабочка? – София выпрямилась и подняла голову.

– Возможно, это был магазин бабочек, – предположила Даниель.

– Что ты имеешь в виду? – ответила Ева.

Я заметил, как она сунула руку в карман косухи, как будто что-то искала, и скривилась, потому что не смогла найти пачку сигарет. Видимо, это был настоящий облом – вспомнить, что после грандиозной пьянки ты решила бросить курить.

– Я имею в виду… магазин бабочек, – ответил Даниель, не вдаваясь в подробности.

Он, в отличие от остальных, даже не смотрел на бабочку; он вообще ни на кого конкретно не смотрел. Его взгляд был устремлен куда-то в пол, куда-то вдаль. Он был очень пьян.

– Даниель, магазинов бабочек не существует, – возразила Ева.

– Потому что их всех закрыли, как и «Офелию», – сказала с грустью София.

Элена начала смеяться, но не стала ей возражать. Никто не стал.

– Слушайте, – прошептал Даниель. – Я все еще не купил лотерейный билет.

Казалось, он очень переживает.

– Ничего страшного.

– Я обязательно куплю.

– Знаю.

– Я отдам тебе свой выигрыш. Весь его тебе отдам, чтобы ты открыл «Офелию».

– Ух ты… – встряла София. – Как щедро.

– Как думаешь, сколько выиграешь? – спросила Ева.

– Самый крупный приз, – уверенно заявил Даниель.

Элене стало ужасно смешно. Я похлопал Даниеля по плечу:

– Спасибо. Это очень мило с твоей стороны.

Даниель тоже похлопал меня по плечу и быстро меня обнял:

– Ты же знаешь, что я люблю тебя.

Мы уже собрались двинуться в путь, как сзади зазвенел звоночек, и мы обернулись. Прежде чем увидеть приближающийся к нам велосипед, я почувствовал, как кто-то дернул меня за руку и тихонько отодвинул в сторону.

– Осторожнее… – шепнула Элена.

Меня бы не сбили, но я все равно поблагодарил ее.

– Рада была спасти тебе жизнь, – решительно ответила она.

И вдруг, вместе с ее улыбкой, я осознал, что она взяла меня за руку. Пальцы Элены, теплые и крепкие, обвили мои, и это было наяву; я был там и смотрел на нее.

Мы двинулись с места. Все двинулись с места, но я на секунду остановился, потому что еще не до конца осознал, что произошло, но Элена начала идти, и я пошел за ней, потому что она вновь немного дернула меня за руку.

Я сделал один неуверенный шаг, второй, третий… И продолжал идти, не веря, что Элена держит меня за руку, и у нее это выходит так легко, так естественно. Мы вместе шли домой, и наши руки стали терять тепло из-за ледяного воздуха, но нам было все равно.

Элена не заметила. Должно быть, для нее это было так же естественно, как дышать. У меня были схожие ощущения. Я не знал, как раньше жил без этого; но как только ее пальцы дотронулись до моих, я вдруг понял, что ни за что ее больше не отпущу.

Через квартал я немного расслабил хватку, чтобы переплести наши пальцы. Осмотрел трассу, натянул веревку, потому что знал, что она заметит; но Элена никак не отреагировала. Она приняла эту перемену, это прикосновение и продолжила идти рядом со всеми остальными, молча слушая пьяную беседу Даниеля и Софии.

Вдруг она запнулась о свои же ноги. Трудно было поверить в то, какой неуклюжей Элена могла быть, учитывая ту легкость, с которой они взбиралась по трассам и крышам.

Так мы и шли, держась за руки, до самого подъезда. Я медленно таял все это время, таял от каждого сантиметра, где моя рука касалась ее кожи, от каждого прикосновения наших плеч… Я таял от соприкосновения каждой клеточки.

Когда мы разомкнули руки, я парил.

Элена и София на прощание помахали нам рукой и продолжили прощаться у подъезда, несмотря на то что мы сказали им сразу заходить, ведь они могли замерзнуть.

– Произошло что-то, о чем я не знаю? – Ева засунула руки в карманы и немного съежилась.

Мне не нужно было спрашивать, о чем шла речь, я и так знал.

– Ты думаешь, я бы не побежал к тебе с новостями?

По ее карим глазам было видно, что она улыбается, хотя шарф закрывал половину ее лица.

– Так я и думала. Значит, ситуация все та же?

– Та же, – подтвердил я.

Несколько секунд Ева ничего не говорила, но я знал, что она еще не закончила.

– Прошло уже несколько недель с твоего свидания с Эленой, и до сих пор ничего не произошло.

– Это было не свидание, – быстро возразил я. – Не в том смысле.

– Ты ее пригласил, – парировала она. – Вы встретились наедине, и вот теперь вы ходите за ручку.

Я пнул какую-то валявшуюся на дороге плитку:

– А если я ошибаюсь?

– В чем? – с напором спросила Ева.

Даниель шел впереди нас. Он напевал себе под нос какую-то песню, которую наверняка до этого пел в караоке, и, кажется, не интересовался нашей беседой.

– А если все было не так? Вдруг… вдруг это было никакое не свидание?

– Я не знаю, Нико. Не знаю, что думает Элена. Наверное, тебе лучше спросить у нее.

Я засмеялся:

– Ну да, конечно, потому что это проще простого – задавать вопросы, не рискуя послать все к чертям собачьим.

Ева остановилась и посмотрела на меня. Она открыла рот, готовая мне возразить, но так ничего и не сказала, увидев мое выражение лица.

– Да, лучше ничего не говорить.

Ева вздохнула.

– Мы никчемны, когда дело касается романтики, – подвела черту она.

Я приобнял ее за плечи:

– Абсолютно никчемны.

21

Элена и Нико

В последний день учебного года мы сели в машину Софии и отправились в какой-то крытый аквапарк, находящийся примерно в тридцати минутах от дома.

Эта поездка должна была выйти короткой, но нам понадобилось почти два часа, чтобы добраться туда.

До того как выехать, мы думали, что приключения нас ожидают в самом бассейне с водными горками и зонами отдыха. Но сама поездка получилась… поездка получилась насыщенной.

За рулем была я, и Нико захотел сесть со мной впереди. Он сказал, что дело было в росте; он был самым высоким, и именно самый высокий должен быть штурманом.

– А кто решил, что это ты у нас самый высокий? – поинтересовался Даниель.

– Мой рост метр восемьдесят пять. А у тебя?

Даниель сделал шаг вперед и поднял подбородок. Рост у них и правда оказался почти одинаковый, но все же Нико был на пару сантиметров выше.

Даниель провел руками по своей бритой голове, а потом растрепал волосы Нико.

– Все дело в твоих волосах, – отметил он.

Нико рассмеялся:

– Ну так прекрати сбривать свои, ты же не в морской пехоте.

– Это тебе надо побриться налысо, тогда бой будет равным, – заявил Даниель, не отводя взгляда.

– Какой у тебя рост? – настаивал Нико.

Даниель опустил глаза и посмотрел на ноги Нико.

– А эти кроссовки? Они на платформе?

– Нет там никакой платформы.

По его тону было понятно, что Нико завелся. Даниелю всегда удавалось сделать так, что его реальность поглощала твою, а его правила, его сумасшествие и идеи поселялись в твоей голове. И тогда было уже все равно, что именно Даниель будет говорить, Нико в любом случае попытается оспорить его доводы.

– Придется разуваться, – заключил Даниель и пожал плечами.

Так они и сделали. Сняли кроссовки, и стало очевидно, что Нико выше. И даже несмотря на это, Даниель вынудил нас проголосовать.

Кончилось все тем, что Нико устроился рядом со мной, а Даниель нехотя сел назад.

Немного времени спустя нам пришлось остановиться на заправке, потому что Даниель утверждал, что умирает от жажды. У него было похмелье. Шел последний день учебы перед новогодними каникулами, и он страдал. Впереди Даниеля ждали классные каникулы, у него всегда были какие-то планы. Ночью он постоянно где-то пропадал, а на следующий день восстанавливался после очередной вечеринки.

Как только я остановила машину, София из нее вылетела и побежала к газону, который находился через дорогу, а Ева последовала за ней. В итоге мы все вышли из машины, и было сложно собрать всех вновь, чтобы продолжить путь.

Мы уже собирались сесть по местам, как появился Даниель с рождественским лотерейным билетом в руках.

– Для «Офелии», – сказал он Нико и положил билет в кошелек. – Хотя я еще подумаю, отдавать ли тебе весь выигрыш, а то ты последнее время какой-то дерзкий.

Нико засмеялся:

– Все еще злишься из-за того, что я выше тебя? Забей, придурок.

Даниель показал ему средний палец и высунул язык.

Потом все стало как-то проще: ни София, ни я не плакали, тщетно пытаясь переключить радиостанцию, машина тоже вела себе пристойно.

Около полудня мы прибыли на место и вскоре уже оказались в воде.

Там было много детей, но не все из них были малышами. На самом деле было больше групп, похожих на нашу, – ребят нашего возраста и людей постарше. Там даже были прохаживающиеся с блаженной улыбкой бабушки с дедушками и жмущиеся по углам парочки.

Мы перепробовали все горки, даже те, которые были нам до смешного малы. У Евы в джакузи резко упало давление, и София вышла вместе с ней. Даниель подружился с какими-то ребятами, которые тоже проводили там время, а я бросила вызов Нико в олимпийском бассейне. Два раза я его опередила, один раз выиграл он.

В какой-то момент вернулся Даниель. Мы и не заметили, что он уходил. Он спросил меня, который час, и, чтобы ответить, я посмотрела на часы.

– Половина двенадцатого. – Я нахмурилась.

Оказалось, я зашла в воду в часах. Наверное, они и раньше барахлили, потому что мы приехали в бассейн гораздо позже.

Во всяком случае, в тот день мои часы остановились на 11:30. Должно быть, стрелки прошли вперед, потом вернулись на это время и остановились там навсегда.

Я погрустила пару минут, но это прошло, как только я увидела, что София и Ева возвращались к нам в обнимку.

Остаток дня мы провели в воде и даже пытались выяснить, кто дольше всех сможет задержать дыхание, нырнув. Попытались все.

Когда очередь дошла до нас с Нико, мы встали друг напротив друга, будто бы нас ожидало самое важное соревнование в жизни. Это было важно; в тот момент нам и правда так казалось. Ева и Даниель болели за Нико. София болела за меня. Не отводя взгляд, мы одновременно набрали воздуха и вместе погрузились в воду.

Меня окружили поднимающиеся на поверхность пузырьки воздуха; они нас укутали.

Надутые щеки, еле заметные улыбки на лицах, прищуренные глаза.

Я выиграла. Мы соревновались, кто дольше задержит дыхание, и я выиграла.

Всегда выигрывала я.

У Нико воздух всегда заканчивался раньше. Всегда.

Мы находились в аквапарке, пока нас наконец оттуда не выгнали, пока не предупредили, что у нас осталось мало времени на переодевание. Мы так торопились, что я не успела хорошенько просушить волосы. Мы вышли на улицу уже под вечер, на дворе стоял декабрь.

Холод пробирал, но мне было все равно. Нам всем было все равно.

На обратной дороге Даниель решил сесть за руль.

Никто не мог ему помешать.

На секунду мы засомневались, как рассесться.

Я не стала долго думать и села назад; но все остальные замешкались. Втроем они стояли около машины, по-идиотски переглядываясь, пока как ни в чем не бывало София наконец не приняла решение и не села назад ко мне.

Даниелю пришлось кричать из машины на Нико и Еву. Он легонько нажал на гудок, а мы с Софией начали его ругать, потому что в этой машине нельзя было сигналить; кто знал, чем это могло обернуться. Возможно, нам пришлось бы возвращаться домой под нестихающие звуки гудка, не было никаких гарантий.

Вдруг моя дверь открылась одновременно с дверью штурмана. Я увидела, как Ева села рядом с Даниелем, а Нико улыбнулся мне дружелюбно и немного нервно.

Я слегка отодвинулась, чтобы он мог сесть.

– А разве самый высокий не должен быть штурманом? – спросил Даниель, когда мы впятером наконец уселись.

Он не заводил машину. До этого момента, до этого самого момента он спешил, но теперь уже не торопился выезжать. Он смотрел на Нико в зеркало заднего вида. Ева тоже на него смотрела; а София почему-то смотрела на меня – как будто бы моя реакция на ответ Нико была важнее его собственных слов.

– Только если за рулем не ты, – решительно ответил Нико, и мое сердце немного успокоилось. – Место штурмана – самое опасное во всей машине.

– Да как ты смеешь? – поддел его Даниель. – Как ты смеешь на меня наговаривать?

– Поехали, – попросил его Нико.

– Меня это очень задело.

– Поехали уже, Даниель. Мы замерзли, – запротестовала София.

Даниель завел машину и через полчаса затормозил на той же самой заправке, где вынудил нас остановиться по дороге в бассейн, но на этот раз никто не стал выходить.

За пятнадцать минут до дома, когда мы уже въехали в Мадрид и городские огни сменили загородный темно-синий цвет ночи, мне захотелось положить голову на плечо Нико.

Он был так близко, и я подумала, что это настолько просто…

Так и вышло. Проще некуда.

Я осторожно положила голову, неуверенная в своем решении, и, кажется, Нико это заметил. Он почувствовал это колебание, этот безмолвный вопрос, потому что опустил плечо. Слегка откинулся на сиденье и приспособился ко мне, к моему присутствию.

Прошло несколько удивительных минут, пока Даниель не припарковался около нашего дома. Мы вышли из машины после всех остальных.

Согласно плану каждый возвращался к себе домой, но им хотелось продлить веселье, они настаивали на этом, и в итоге мы с Софией пошли к ним. Так что все закончилось как обычно: мы ужинали за столом под стеклянной крышей, в комнате царил полумрак, разреженный светом напольной лампы.

Журнальный столик вернулся на свое место, и каждая из его ножек устойчиво стояла на краях ковра, надежно закрывая дыру в полу. Мы пошли посмотреть на ванную, на эту работу, которая, казалось, была закончена лишь наполовину, дешевую краску, которая не хотела держаться, и неподходящие друг к другу цвета.

Мы включили музыку. Даниель промотал песню «Леди Мадрид»; Нико танцевал под песню, под которую было невозможно танцевать, но даже это ему не помешало; Ева спела для всех (у нее это действительно отлично получалось), а Даниель принес гитару, потому что он, конечно же, был именно тем человеком, у которого была гитара, но играть на ней он не умел, поэтому передал ее Еве.

Мы хорошо провели время. Очень хорошо.

Несмотря на то что так-то мы все встретились совершенно случайно…

Все случилось из-за того, что Ева с Софией запали друг на друга; и, кстати говоря, так до сих пор друг другу в этом и не признались.

Как бы то ни было, с момента их первой встречи они начали встречаться якобы совершенно случайно, пока наконец эти их случайности не стали настолько очевидны, что мы, друзья из разных групп, объединились в одну. Вот так все и получилось.

Однажды ночью подвыпившая София заметила Еву, она подошла к ней и узнала, что у Евы случился нервный срыв, потому что она записалась в очередь на караоке и в самый последний момент запаниковала. София ее поддержала и, чтобы Ева успокоилась, даже поднялась вместе с ней на сцену. София спела лишь первые две строчки куплета. Все оставшееся время она пялилась на Еву; примерно как и все остальные в «У Райли». Примерно как и все мы в тот вечер в квартире Даниеля.

В полночь я отказалась участвовать в карточной игре, которая стала для меня слишком напряженной, и вышла на балкон. Мне нравился этот полный жизни уголок, такой хаотичный и невероятный, с видом на дворик, который, казалось, был из другой вселенной; или из нашей, но не похожий ни на что.

Выходя, я прикрыла за собой двери, чтобы не выпускать тепло, и стала смотреть на этот фонарь, который светил изо всех сил, несмотря на все эти заросли, пытающиеся поглотить его.

Когда дверь балкона открылась вновь, еще до того как обернуться, я знала, что это был он, потому что в воздухе появился знакомый аромат. Нико пах дождем, тем самым запахом, который остается в воздухе после свирепой весенней грозы.

Он улыбнулся.

Наклонился в мою сторону, облокотился на перила, я обернулась и посмотрела в гостиную, где наши друзья играли в карты, кричали, смеялись и чокались.

Со стороны наверняка все было так очевидно, как у Евы с Софией; возможно, даже больше. Но у нас все было гораздо сложнее. Сложнее в моем случае; в том, что касалось меня.

– Ты что-то задумала?

Я посмотрела на него и перевела взгляд наверх, на дерево, по которому поднялась бы на крышу.

Покачала головой:

– Нет. София очень нервничает, когда я так делаю. Не хочу, чтобы она беспокоилась.

– И что ты тогда тут делаешь? Тебе не холодно?

Я немного поежилась.

– Я заледенела, – призналась я. – Но этот вид… Этот балкон, он…

– Да, – подтвердил Нико, когда я не смогла найти нужных слов. – Он особенный, не правда ли?

Я кивнула, хотя он смотрел не вокруг себя; он не смотрел на балкон, не любовался видом.

Я почувствовала, что безнадежно краснею.

Несколько минут мы так и стояли, не двигаясь и ничего не говоря. Эта была одна из тех вещей, из-за которых мне нравилось находиться рядом с Нико: не нужно было заполнять тишину; молчание не пугало, мне не нужно было нервничать, терять время, пытаясь найти тему для разговора.

Он заговорил первым.

– Иди сюда, – бросил он.

– Что?

Он отошел от перил.

– Ты ужасно замерзла. Иди сюда. – Рукой он показал, чтобы я подошла к нему, но я не двинулась с места.

Ему пришлось сделать первый шаг, потом второй. Я вынудила его, потому что не знала, правильно ли я его поняла, возможно, мне так хотелось, чтобы все было так естественно и легко, что я все выдумала…

Он нашел мою руку и легонько дернул за нее.

Обнял мои плечи и прижал к себе.

Меня окутали его руки, его запах. Все его тело, его тепло меня укутали. Я не понимала, что делать со своими руками. Они оставались между нами, у него на груди, до тех пор, пока это объятие, этот успокаивающий ритм, стучащий так близко, не вынудили меня их опустить и обнять его в ответ.

И я уронила голову ему на плечо. Мои губы остановились в миллиметре от его кожи. Он, должно быть, чувствовал мое дыхание, подобно тому как я чувствовала его дыхание на своем лице.

Это было наше первое объятие, и первое, о чем я подумала, когда смогла привести мысли в порядок: «Неужели мы раньше ни разу не обнимались?» Это казалось невозможным. Это не могло быть в первый раз; с самого начала так легко не бывает.

Я обняла его еще сильнее, и он сделал то же самое. Я услышала, как он глубоко вдохнул, и почувствовала его руки; его ладони нежно рисовали круги на моей спине.

Было бы так просто чуть-чуть отодвинуться, посмотреть ему в глаза и сказать, что я собиралась сделать. Было бы так просто поднять руки и пройтись кончиками пальцев по его затылку, запустить их в его волосы и притянуть его лицо к своему.

Было бы так просто.

И мне кажется, Нико думал о том же. Когда он немного отодвинулся и посмотрел на меня, ничего не говоря, в ожидании, наверное, он спрашивал себя, можно ли сделать новый шаг.

Той ночью он предоставил право выбора мне. Он уступил мне его; сложный выбор, над которым мне не нужно было размышлять, но в тот момент я задумалась. Подумала об одном парне, которого едва знала. Его имя не имело значения, потому что романтические отношения начались задолго до нашей дружбы и закончились слишком быстро, задолго до того, как можно было узнать что-то большее. Я также подумала о другом парне, чье имя иногда вспоминала. Мы какое-то время встречались, и все шло неплохо, но так, ничего особенного. Он порвал со мной, потому что чувствовал, что мы не двигались вперед. Так оно и было. В некотором роде я его любила, но любила как друга, с которым мне было комфортно; между нами не было ничего особенного, не было ничего такого, от чего бы у меня кружилась голова, от чего бы порхали бабочки в животе. Потом были другие, но на всех этих свиданиях, прогулках, соревнованиях, во время поцелуев между простынями… я никогда не чувствовала себя такой цельной, как с Нико.

Я могла его поцеловать, могла поддаться импульсу, который просил меня забыть о наших друзьях, которые играли в гостиной в карты, требовал посильнее прижаться к нему и отдаться тому, чего требовало мое тело и все мое естество; этот зов, рождавшийся из головокружения, из самого центра тяжести мира. Но… что потом? Что бы случилось потом?

Нико той ночью позволил мне принять решение, и я решила, что хочу еще раз его обнять.

22

Восьмое письмо

Дорогой друг, напарник!

Сегодня вернулся Уиллоу. Он возник в окне, неподвижный, словно статуэтка из обсидиана. Увидев, как я зашла в дверь, он взмахнул хвостом, и на миг мне показалось, что в его глазах промелькнуло понимание.

«Он все еще не вернулся».

Я открыла окно, позволила ему войти, на какое-то время он остался со мной. Не знаю, когда он снова уйдет. Ты же знаешь, какой он. Уиллоу приходит и уходит, но всегда возвращается.

Что-то случилось. Возможно, он почувствовал. Возможно, он здесь именно поэтому.

Этот парень… мы впервые обнялись. Это он заключил меня в объятия, это он вытащил меня из черной пропасти, о которой догадывался и которой боялся. Его ладони на моей спине принесли белое спокойствие моря. На трещинах распустились красные цветы.

Дорогой друг, напарник, я все еще помню наше первое объятие; тепло, безопасность и нежность твоих рук.

После этого у нас была еще тысяча объятий, две тысячи. Их могло бы быть бесконечное множество; может быть, еще есть шанс, – возможно, есть такое место, где мы можем вернуть все те объятия, что потеряли.

23

Нико и Элена

Последний раз, когда мы были наедине, я едва не поцеловал ее. Я не мог перестать об этом думать; об этой абсолютной истине, которая мучила меня дни и ночи напролет.

После той поездки мы несколько раз встречались всей нашей компанией. Эти встречи были не запланированы: как-то вечером Даниель пригласил нас всех поесть пиццы; в другой раз Элена позвала всех на скалодром; было здорово.

Раньше я ни разу не видел лазающего Даниеля; да что там, мне кажется, он этого никогда и не делал. Было любопытно наблюдать за тем, как он падает, смеется и ругается. Я видел, как он раз сорок провел рукой по своей бритой макушке – в первый раз за долгое время он был не уверен в себе. Когда Даниель зависал на одной из трасс, его выражение лица было почти таким же, как когда кто-то из нас упоминал «Леди Мадрид». Ему все это не нравилось.

Мы с Эленой лазали со всеми остальными по белым трассам и по нескольким синим. Мы не тренировались, не по-настоящему. Ну, по крайней мере так и было ровно до того момента, как мы с Эленой решили посоревноваться на Kilter Board. Нам было так весело… очень.

Мы вышли со скалодрома и, несмотря на холод, решили не ехать не метро. Нам впятером нравилось ходить пешком. Когда мы куда-то шли, то зачастую выбирали длинный путь. Нам нравилось медленно гулять, останавливаться, болтать и делать крюки, даже если в этом не было необходимости.

Спустя несколько дней, как-то утром, София пришла к нам домой одна, и когда я открыл дверь, то удивился, не увидев рядом с ней Элену.

Застенчиво улыбаясь, София зашла в квартиру; было видно, что она стесняется. Я отошел в сторону, чтобы она могла пройти к Еве. Именно в тот момент моя соседка вышла из своей комнаты, на ней было платье, я еще ни разу не видел, чтобы она надевала его зимой, – длинное, облегающее и многообещающее, такое же очевидное, как и ее намерения, – и я заметил, что еще немного, и челюсть Софии придется поднимать с пола.

Они договорились встретиться, чтобы посмотреть кино.

Похоже, Элена отказалась принимать в этом участие. Из вежливости они предложили мне к ним присоединиться, и, прежде чем сказать, что я уже видел этот фильм, я насладился выражениями их лиц, умолявшими меня не соглашаться. Чтобы меня не беспокоить, они решили смотреть кино в комнате Евы, и я вновь остался в одиночестве.

Я написал Элене.

Ты тоже уже видела этот фильм?

Она тут же ответила:

Это тот, про подруг, которые вдруг понимают, что влюбились? Кажется, я где-то его уже видела.

Я улыбнулся. Начал писать и тут же все стер. Элена была в сети.

В чем-то сомневаешься, Нико?

Я закусил губу.

Есть планы на вечер?

На этот раз с ответом помедлила она.

Ужинаю с родителями. А что?

Я снова задумался, пытаясь понять, как лучше спросить.

Я тут хотел посмотреть какой-нибудь фильм. Как насчет после ужина?

Я задержал дыхание.

Элена что-то написала и стерла. Написала еще раз.

Как насчет завтра вечером? У нас с Софией уже есть планы на сегодня. Это что-то вроде рождественской традиции.

Я размеренно дышал.

Отлично. Тогда завтра. В этот раз выбираю я; а ты – в следующий.

Ее ответ пришел тут же.

Мы еще никуда не сходили, а ты уже думаешь о следующей встрече?

Отправил ей стикер с котом и положил телефон в карман.

Я сидел в гостиной и читал, особо не концентрируясь на тексте, как вдруг из комнаты вышла Ева, пошла на кухню и начала там все громить.

– У нас нет попкорна?

– Нет.

– Как это у нас нет попкорна?

– Ева, мы его не едим. Но если хочешь, я могу что-нибудь испечь. Печенье, брауни, кексики…

Ева повернулась ко мне с поднятым пальцем:

– Нет. Даже не вздумай.

Я поднял руки в знак примирения:

– Может, у Даниеля есть. Если нет, то внизу в «Меркадоне»…[14]

Она энергично кивнула и заглянула в комнату сказать Софии, что скоро вернется.

Я подозревал, что попкорн Софию интересовал в последнюю очередь. Несколько минут спустя, еще до прихода Евы, я дошел до ее комнаты и встал в проходе.

– Как фильм?

– А. Ну, норм. Увлекательный.

София лежала под одеялом и, казалось, так нервничала, что в случае чего была готова немедленно оттуда выпрыгнуть. Я не хотел ее беспокоить, поэтому сразу попрощался.

– Передай вечером от меня привет Элене.

– Не знаю, увижу ли я ее до того, как она уйдет, но завтра точно передам.

Я остановился в дверном проеме. Вернулся.

– Ты вечером с ней не увидишься?

– Нет, – покачала она головой. – Она ужинает с родителями.

Я засомневался, но не мог устоять. Не мог не спросить.

– Я думал, вы договорились встретиться потом. У вас же есть что-то вроде… какой-то традиции?

София в замешательстве медленно покачала головой.

Предлог. Это был всего лишь предлог. Возможно, после того объятия она не хотела оставаться со мной наедине. Но если так, зачем тогда предложила встретиться в Рождество? Разве не проще было бы придумать еще какую-то отговорку?

– Нико, что-то случилось? – спросила София осторожно.

– Мне кажется, я облажался.

Она удивилась:

– Как это?

– Элена. Мне кажется, я облажался с Эленой.

Возможно, проблема была во времени. Должно быть. Возможно, встречаться в полночь было уже слишком. Возможно… возможно, днем можно было найти больше отговорок, чтобы не оставаться со мной наедине. Если бы мы договорились встретиться здесь, дома была бы Ева, а в ее квартире, если бы мы встретились там, была бы София. А в сам сочельник они могли бы быть где угодно. Слишком уединенно, слишком близко.

– Почему ты так думаешь? – расспрашивала она меня.

Я взглянул на нее. Взглянул и понял, что только что признался лучшей подруге Элены в том, что между нами что-то было, по крайней мере с моей стороны. Казалось, София не была удивлена; заинтригована, но не удивлена.

– Мне кажется, я поторопился.

На губах Софии появилась легкая улыбка, которую она попыталась скрыть.

– Со стороны, во всяком случае, так не кажется.

Я так нервничал, что даже не покраснел. Беспокоиться об этом времени не было.

– Я тоже так не считал, но, возможно, скорее всего… А если она не готова? А если?.. – Я подумал о Габриеле и вновь поднял взгляд на Софию. Теперь, когда она была в курсе, теперь, когда все подтвердилось, возможно, наступил момент расставить все точки над «и». Я бы это сделал не из любопытства. А ради себя, ради нас, чтобы притормозить, если это было необходимо. – Я знаю о Габриеле.

София пристально на меня посмотрела:

– Что?

– Я знаю, что он погиб. Знаю, что он тоже лазал.

София колебалась. Я видел, как она поднесла руку к затылку. Я ставил ее в затруднительное положение. Тем не менее она ответила:

– Это сложная тема.

– София, мне не нужны подробности, – заверил я ее. – Я только… Я только прошу сказать, если мне нужно подождать. Я не хочу ей навредить, не хочу все испортить.

Она нахмурилась и качнула головой.

– Нет. Ты ей не навредишь… Каким образом? – Она была удивлена.

Кажется, София не понимала.

– Попросив ее о том, к чему она еще не готова. Я не хочу начинать все вот так. Не хочу попробовать и тем самым все испортить, чтобы потом это стало вообще невозможным…

– Смерть Габриеля и правда сильно на нее повлияла, возможно, даже слишком; но мне кажется, сейчас это уже не так важно, не в данной ситуации. Ее порой это до сих пор беспокоит. Я видела, как она рассматривает его фотографии. Кажется, что она каким-то образом с ним связана. Но это совершенно не влияет на то, что происходит между вами. Нет, Нико. Причин для этого нет.

Я замолчал, ничего не понимая.

– Совершенно естественно, что она чувствует с ним связь, – в замешательстве пробормотал я.

София мне всегда казалась эмпатичным человеком, нежным и понимающим. Я радовался, раз она не считала то, что было между мной и Эленой, способным каким-то образом ранить Элену. Но это ее равнодушие, эта холодность…

– Нет. Это не нормально, – ответила она. – Ну ладно, хорошо, я могу это понять, но никто не знает точно, погиб ли он на земле.

– Ты это о чем?

София пожала плечами:

– Ну ты же знаешь неписаное правило, касающееся руферов. Если кто-то из них разбивается насмерть, это замалчивают. Элена думает, что Габриель тоже чем-то болел, потому что упомянул нечто подобное в одном видео, которое сам же и стер спустя пару минут после публикации, вот что ее и насторожило. Но кроме этого…

Я покачал головой и шагнул вперед, теряясь все больше с каждой минутой.

– Ты это о чем? Хочешь сказать, что вы точно не знаете, как он погиб? Элена не знает?

– Нет, – ответила она, продолжая хмуриться. – На самом деле никто этого не знает. Его семья решила никому не рассказывать. И я могу их понять.

– Они даже ей не рассказали?

– Нет… – ответила она, приподняв удивленно брови.

– Тогда понятно, почему это ее беспокоит. Это, должно быть, так трудно. Тебе не кажется? Боже. Это же ужасно. Это же… Как же так, почему его девушке никто ничего не рассказал?

– Его девушке?

Мы замолчали. Уставились друг на друга с одинаковым выражением лица.

– Они же с Эленой встречались, верно?

София энергично помотала головой:

– Нет. Конечно же, нет. Они даже не были знакомы.

– Что?

Мы вновь замолчали.

– Подойди, – позвала она меня. – Иди сюда.

София достала из кармана телефон, я подошел к ней и опустился на край кровати. Я сел туда, не понимая, что делаю, как принимаю решения.

Она показала мне профиль в соцсети, который я уже видел у Евы той самой ночью, несколько месяцев назад. Первое, что бросилось мне в глаза, была фотография улыбающегося парня нашего возраста. Блондин, светлые глаза, бледная кожа. Габриель.

– Он был известным русским руфером, – объяснила мне София. – Родился в России, но последние годы провел в Чикаго, со своей семьей.

– Я думал, что он и Элена…

Она отрицательно покачала головой:

– Они не общались. Все очень запутанно. Элена убеждена, что у него было какое-то хроническое заболевание, поскольку они оба лазали, чтобы убежать от всего… – Она соединила пальцы и развела их. – В какой-то степени Элена чувствует с ним связь.

– Я и понятия не имел. Вы так о нем разговаривали, что я решил… – Я не знал, как закончить. – Не важно. Спасибо, София.

Она убрала телефон:

– Ну что, тебе полегчало?

Я был в замешательстве, но все равно кивнул:

– Кажется, да.

Это не объясняло, почему этим вечером она придумала отговорку, почему обманула меня. Была какая-то причина, но я был слишком занят новой информацией, чтобы задавать дополнительные вопросы.

– Точно?

– Да. Спасибо, София. – Я услышал, как открылась входная дверь. Вернулась Ева. – Я вас оставлю, наслаждайтесь фильмом.

Ева появилась в проеме, когда я выходил из комнаты. Я прошел мимо, а она с любопытством посмотрела на меня, как будто бы увидела, что я был растерян, растерян до такой степени, что мне пришлось заново обдумать все, что я знал.

Я решил долго не размышлять. В конце концов, я сделал поспешные выводы. Если бы я более внимательно отнесся к ситуации с Габриелем, возможно, смог бы раньше догадаться о том, что они с Эленой не были знакомы. Но видеть эти фотографии, задавать вопросы – мне это казалось вмешательством в чужое дело.

Весь оставшийся день я читал, а вечером поехал на метро, чтобы заранее приехать домой к родителям. Оттуда мы на машине поехали к моим бабушке и дедушке, которые жили за городом.

Семейные сборища всегда были громкими, нас было очень много. Я встретился с двоюродными братьями и сестрами, которых не видел с прошлого года, выслушал шутки, которые мой дядя травил из года в год, и пожал плечами, когда меня спросили про оценки. Я всех их очень любил, и, хотя иногда хаос становился невыносимым, мне нравилось проводить с ними время. Мне нравилось видеться с семьей.

Мы достаточно рано вернулись. Дорога в столицу была недолгой, в эти часы движение оказалось не слишком интенсивным, но ехать было по меньшей мере целый час, поэтому моя мама не захотела задерживаться за городом.

Я всерьез задумался об Элене, лишь когда мы проехали по Фуэнкарралю. Я увидел «Стеклянную башню» и стоявший рядом огромный подъемный кран, достал телефон, чтобы перечитать наш разговор.

Я так и не понял, почему она мне соврала. Возможно, в этом не было никакого подвоха; возможно, ей просто нужен был предлог, чтобы не встречаться со мной, а она не хотела меня обидеть. Какая мне была разница, если в итоге она предложила увидеться завтра?

Мне должно было быть все равно, должно было…

Я похолодел.

– Мама, останови машину.

Моя мама обернулась, словно по инерции, а затем посмотрела на меня в зеркало заднего вида:

– Что ты сказал?

– Высади меня здесь.

– Но до твоей квартиры еще очень далеко, – возразил отец.

Пришлось быстро соображать.

– Я только сейчас вспомнил, что кое-какие друзья устраивают в этом районе вечеринку. Совсем забыл вам сказать.

– А, ну ладно. – Мама удивилась, но не стала возражать. Отец тоже промолчал. – Как будешь возвращаться?

– На метро, не волнуйся.

– Хорошо. Значит, высадить тебя прямо здесь?

– Да, спасибо, – ответил я, надеясь, что они не заметили, как я нервничаю.

Мама припарковалась рядом с пешеходным переходом, и я не раздумывая вышел из машины.

Я вернулся назад, по дороге, которая шла мимо «Стеклянной башни», и дошел туда спустя несколько минут, показавшихся мне вечностью. Движения в этом месте было совсем немного; да, я столкнулся с парочкой людей, которые направлялись на какую-то вечеринку или же уже с нее возвращались, но все они были слишком заняты, чтобы обратить на меня внимание, и никому не показалось странным то, как быстро я шел по направлению к стройке.

Это было безумием. Настоящим безумием, верно? Я не хотел об этом думать; не хотел думать, что все было взаправду. Но так оно и было.

Я поднял голову и посмотрел наверх, на подъемный кран, стоявший у стеклянного фасада.

Вспомнил нашу с Эленой беседу, когда я впервые ей написал и мы встретились в этом самом месте. Я тогда не знал, что она здесь делала, казалось, она просто прогуливалась среди башен.

Вспомнил, что одним из способов подняться наверх были присоски; другим – подъемный кран.

Вспомнил, что это было незаконченное дело Габриеля, который так и не смог забраться на эту башню, потому что погиб.

Я вспомнил, что она назвала дату, когда он попытался это сделать: в сочельник.

Твою мать. Не может быть. Это не может быть правдой.

Я достал телефон и стал искать номер Элены. Позвонил ей.

Пока шли гудки, я подумал о том, что еще ни разу ей не звонил; что еще ни разу не слышал ее голос в трубке. Очень странно, что я впервые ей набрал, чтобы узнать, забралась ли она на эту дурацкую «Стеклянную башню».

Элена не ответила; лучше я себя от этого не почувствовал.

Пока я наматывал круги вокруг металлического ограждения стройки, я снова набрал Элене. Беспокойство нарастало, и моя интуиция подсказывала, что настал момент для паники.

Самым разумным было бы развернуться и уйти, но я не мог.

Я не знал, что творю. Убедившись, что рядом никого нет, я схватился за металлическое ограждение, подтянулся и оказался на другой стороне, проверил, что охраны поблизости нет. И даже внутри, на стройке, я не совсем понимал, что делаю.

C замирающим сердцем я добежал до подъемного крана и остановился рядом, не издавая ни звука, наблюдая за тем, как темный силуэт двигался в другом конце площадки. Наверное, это охранник делал обход.

Я задержал дыхание и представил, какое веселье меня ждет, если этот тип меня поймает и мне придется звонить родителям из полицейского участка, и поэтому старался не дышать, пока человек не скрылся из виду.

Я не совсем понимал, что нужно было искать, но, едва начав поиски, увидел в углу то, что и было нужно: небольшой тканевый рюкзак, а с ним рядом знакомое пальто.

Присел, открыл рюкзак и вытащил телефон. Заблокированный экран показал уведомление о пропущенном звонке от меня.

На пару секунд у меня остановилось сердце.

В глубине души я знал, что Элена была там, наверху, на вершине Мадрида, я знал это, едва взглянув на башню. Возможно, я догадывался об этом гораздо раньше.

– Вот черт.

Я прикрыл рукой рот. Провел рукой по волосам. Схватился руками за красный метал подъемного крана.

Я не мог пошевелиться. Несколько минут я просто стоял, смотрел наверх, спрашивая себя, возможно ли было ее разглядеть, или она уже была слишком далеко, не понимая, что, черт возьми, делать.

Потом… я снял пальто. Снял шарф и оставил все на земле.

Я полез наверх.

Подъем по ступенькам внутри крана был безопаснее свободного лазанья по фасаду, но эти тонкие, немного изогнутые металлические балки, которые появлялись через каждые пару метров, не внушали доверия.

Спустя некоторое время, когда земля уже казалась далекой и я мог видеть все, что было за пределами металлического ограждения, я взглянул вниз. Увидел вокзал и дорогу и решил сосредоточиться на подъеме, пока меня не настигло головокружение. Охранник, не догадываясь о происходящем наверху, продолжал обходить периметр.

Когда ступеньки закончились и начался другой пролет, я столкнулся с первой серьезной проблемой.

И вот тогда-то я ее и заметил. В действительности я видел не Элену, а какое-то пятно, которое двигалось вверх, подсвеченное сбоку огнями башни.

Она уже преодолела этот пролет.

Я добрался до последнего зацепа, до последней ступеньки, и крепко ухватился за диагональные металлические балки.

Дальше никакой страховки не было. Мой здравый смысл кричал мне, чтобы я не смотрел вниз, но я не удержался. Бросил беглый взгляд на ноги, и передо мной открылась эта невероятная высота, чернота, которая была подобна пасти – открытой, выжидающей, готовой поглотить все вокруг.

В ушах засвистел ветер.

Я ни о чем не думал, когда подтягивался, ставил ногу туда, где до этого была моя рука, и тянулся к следующему лестничному пролету.

Это было несложно, по крайней мере не слишком. На трассах скалодрома я делал вещи и посложнее; но если я упаду здесь, если я оступлюсь… Я предпочитал об этом не думать. Успокаивал себя тем, что этот подъем не был сложнее трасс белого или синего уровня. Я часто лазал по красным трассам и даже по нескольким фиолетовым. Я мог справиться с синей, мог справиться без ошибок.

Нога. Рука. Нога. Рука.

Я запретил себе смотреть вниз и по сторонам, хотя виды наверху так и манили. Тысячи огней вдалеке, Мадрид под ногами.

Мне не верилось, что я так высоко забрался.

Я ускорился, потому что уже видел Элену и мне нужно было догнать ее до того, как она доберется до следующего пролета, до того, как она вновь подвергнет себя риску.

И я бы тоже рискнул. В случае необходимости я бы залез еще выше, оттолкнулся и нашел бы в себе силы двигаться дальше, пока бы не догнал ее.

У меня соскользнула рука.

Ничего страшного. Ничего страшного не случилось. Я всего-навсего потерял хватку в этой руке, но мои ноги оставались на месте, другая рука тоже. Тем не менее я понял, что там, наверху, ступеньки были влажными, более скользкими. Возможно, это из-за зимы.

Я чуть сбавил темп, но не остановился. Ледяной ветер царапал лицо и губы, но я не чувствовал холода. Я не чувствовал и не видел ничего, кроме конструкции под моими ладонями и силуэта Элены, которая взбиралась впереди.

Она меня увидела. На пути вверх, на том месте, где сменялся пролет, она увидела меня и замешкалась. Прежде чем начать подъем по новому пролету, она остановилась на пару секунд. Возможно, чтобы дойти до конца, оставалось лишь преодолеть этот участок.

Она остановилась. Я не мог разглядеть ее лица и не мог представить его выражение. Я и свое-то не мог представить. Что она делала там, наверху? Что мы оба делали?

Я понял, что она меня ждала, что мое присутствие здесь выбивало ее из колеи так же, как ее присутствие – меня, поэтому я ускорился, полез намного быстрее, и вот наконец ступеньки закончились.

Пока я поднимался к ней и садился рядом, между этими металлическими балками, она не произнесла ни слова. Она прервала молчание, только когда я заглянул ей в глаза.

– Что ты здесь делаешь? – Она выглядела напуганной.

Интересно, а я выглядел напуганным? Страшно мне определенно было.

Я взглянул вниз, на свои болтающиеся над бездной ноги. Ужасный обрыв, вертикальный и бесконечный, в самую тьму.

Ветер прикоснулся к моему лицу.

– А ты? Что делаешь здесь, наверху, ты, Элена? Совсем спятила?

Она открыла рот и сглотнула, будто у нее пересохло в горле. Она собрала волосы в хвостик, пара кудряшек из него выбилась и обрамляла ее лицо.

– Как ты меня нашел? – спросила она, проигнорировав мой вопрос.

– Я увидел твои вещи внизу.

Она покачала головой. Одного этого движения было достаточно, чтобы у меня закружилась голова. Элена чуть наклонилась вперед, держась обеими руками за конструкцию.

– Но… как ты узнал, что я здесь?

– Предчувствие, – ответил я. – Страх.

Мы молчали, но это молчание длилось недолго. Видимо, вся ситуация, высота под подошвами наших кроссовок нас подгоняли.

– Зачем ты сюда поднялась? – Я хотел знать.

– А ты зачем поднялся?

– Потому что кто-то должен тебя спустить.

На автомате я взглянул вверх. Путь был неблизким, но позади оставалось больше ступенек, чем впереди. Черт. Черт. Черт.

– Я не хочу спускаться. Я должна закончить начатое.

– Почему? – Мне было наплевать, что я повысил голос. Кто мог нас здесь услышать? – Почему это так важно – идти по стопам Габриеля?

Казалось, она удивилась, когда я произнес его имя, но сразу же собралась.

– Потому что я понимаю, зачем он это делал. Знаешь, что он тоже был болен?

– София мне рассказала.

– Думаю, он тоже был свободен здесь, наверху. – Она на секунду закрыла глаза, и мне действительно показалась, что она спокойна, что, находясь так высоко, она чувствовала себя в безопасности. – Я знаю, это сложно понять, но каким-то образом, когда я высоко, я чувствую, что контролирую свою жизнь.

Она отклонилась назад, пока ее грудь полностью не оторвалась от металлической конструкции, и убрала руки. Сидела, ни за что не держась. Не было опоры ни у рук, ни у ног. Сильный порыв ветра, испуг, резкое движение…

– Хватаюсь я или отцепляюсь. Продолжаю ли подниматься или даже спрыгну, если захочу. Решаю я. Понимаешь, Нико? Здесь, наверху, решаю я. Когда я на высоте, Хантингтон проигрывает.

Я еле дышал.

– Если ты поскользнешься, мы все проиграем, Элена.

Казалось, это произвело на нее впечатление. Она раскрыла золотистые глаза и быстро заморгала. Подалась чуть вперед, к металлической конструкции, и снова обхватила ее обеими руками.

– Нико… – прошептала она.

– Я все понимаю. Понимаю, ладно? Наверху ты решаешь продолжать подниматься и не падать. – На секунду закрыл глаза, пытаясь составить слова по порядку, по правде говоря, это было нелегко. – Ты решаешь не умирать, но невезение может решить за тебя, и ты ничего не сможешь поделать. Ты можешь поскользнуться и упасть. Элена… должен быть какой-то другой способ справляться с этим.

На ней были водолазка, черные легинсы и кроссовки, к которым я уже привык. Она всегда была готова к лазанью, всегда начеку.

– Чтоб тебя, – прошептала она.

Я увидел луч надежды.

– Понимаю, что в этом противоречии ты нашла способ вернуть контроль, но в нем есть огрехи. Недочеты. И эти недочеты могут обойтись тебе слишком дорого.

Элена отпустила одну руку, чтобы убрать локон за ухо. Ее глаза блестели, в них стояли слезы.

– Я понимаю, что могу упасть, но…

– Но ты не упадешь? Это от тебя не зависит. Может, Хантингтон и проигрывает здесь, но все это играет на руку другим силам.

– Я знаю. – Ее голос дрожал. Элена замолчала. – Ты так и не сказал, что сам тут делаешь. Тебе нельзя здесь находиться.

– Я же уже сказал, что пришел спустить тебя.

– Ты с ума сошел.

Я начал смеяться, не мог остановиться, и мне пришлось схватиться покрепче.

– Давай, назови меня сумасшедшим еще раз, свесив ноги с подъемного крана на высоте двести метров от земли. Давай, назови, – предложил я ей, не в состоянии по-настоящему осознать ситуацию.

У Элены тоже вырвался смешок, короткий, сухой, хрипловатый.

Мы посмотрели друг другу в глаза.

– Это настоящее безумие, Элена, – сказал я ей.

– Осталось всего пятнадцать этажей, – пробормотала она. – Всего пятнадцать.

Я тоже посмотрел наверх. Это было похоже на дорогу в небеса, прямая линия. Любопытно: чтобы подняться, сначала нужно было со всего размаху упасть вниз; но это было своего рода дорогой, и правда было. Темнота поглощала все вокруг.

– Пойдем домой, – тихо отозвался я. – Спустись со мной, Элена. Мы вернемся в центр, поднимемся ко мне в квартиру, а потом – на крышу. Встретим там рассвет.

Она закусила нижнюю губу.

– Тебе не нужно этого делать, – настаивал я. – Несмотря на то что это тебе дает, это того не стоит.

– До сих пор не могу поверить, что ты сюда залез из-за меня.

Я вздохнул:

– У меня нет ответов, которые ты ищешь. Я понятия не имею, как тебе помочь ни с Габриелем, ни с Хантингтоном, но я буду держать тебя за руку, пока ты ищешь свою правду. София тоже будет рядом, и Ева. Даже Даниель.

Наступила бесконечная тишина.

В этот миг я по-настоящему ощутил пустоту под ногами.

Она ничего не сказала, но немного потянулась, а потом подала мне руку. Сделка. Обещание.

Она пошла первой. Отцепилась, затем вступила в этот не внушающий доверия туннель, схватилась за ступеньки и начала спускаться.

Спуск был намного хуже, потому что я был внимательнее. Однако спустились мы быстрее, чем поднялись. Когда мы добрались до следующего пролета подъемного крана, я вновь задержал дыхание и, недолго думая, прошел через него. Мы все спускались и спускались, и вот уже до земли осталось меньше, чем до верхушки, а потом мы увидели ограждение вокруг стройки.

Когда я спустился, Элена уже ждала меня внизу. Она смотрела на меня, руки вдоль тела, прямая, неподвижная, молчаливая. Она тяжело дышала, и из ее покрасневших губ вырывался пар. Щеки и нос у нее тоже раскраснелись.

– Не верю, что мы это сделали, – прошептала она.

Сделали что? Поднялись наверх? Спустились?

Неважно.

Я засмеялся, потому что не знал, что еще делать.

– И я.

Я взглянул на дрожащие руки Элены и вспомнил о холоде, вдруг осознав, что очень замерз. Она, должно быть, думала о том же, потому что мы пулей полетели туда, где оставили свои вещи.

Элена надела пальто, шарф и шерстяную шапку, я тоже оделся, подпрыгивая на месте, чтобы согреться. Мы нервно смеялись из-за невероятности происходящего и шепотом поторапливали друг друга.

Убедились, что охранника поблизости не было, и выбежали со стройки на всех парах.

Перелезли через ограждение и вновь побежали, хоть вокруг не было ни души и нас никто не преследовал. Мы бежали до самого метро.

Когда мы остановились друг напротив друга, улыбающиеся, нервные и немного оторванные от реальности, я потер ее плечи, чтобы немного согреть. Мы посмотрели друг на друга, и она издала какой-то животный звук, похожий на что-то среднее между хрипом и смехом.

Вдруг она повисла на мне, обняла руками за шею и прислонилась своей ледяной щекой к моей. Когда я наконец осознал, что Элена меня обнимала, мое сердце сошло с ума. Возможно, его биение отдалось в ее груди, возможно, она его услышала и решила отойти, будто бы поняла, что мы стояли слишком близко.

Пришел поезд. Несколько людей, которые все еще праздновали, покинули вагон, а другие зашли вместе с нами.

Было так странно сидеть рядом со смеющимися и оживленно болтающими незнакомцами, которые так далеки от того, что только что произошло. Никто даже и представить себе не мог.

На следующий день никто не будет говорить в новостях о девушке, которая попыталась залезть на «Стеклянную башню». Никто не расскажет, что вообще-то перед тем, как повернуть назад, она добралась до 35-го этажа.

Думаю, Элена чувствовала то же самое; эту щекотку на кончиках пальцев, это странное ощущение от того, что мы были единственными обладателями этой важной информации, этого крайне важного секрета.

В некотором смысле так оно и было. В некотором смысле мы хранили множество секретов, о которых не знали другие.

Нам не нужно было говорить; к тому же я, наверное, и не знал бы, что сказать.

Я дал обещание, я предложил ей что-то взамен. Мне не нужно было снова спрашивать; ей не нужно было это подтверждать.

Мы пошли ко мне домой. Поднялись по лестнице, открыли дверь и вышли на балкон.

Мы торопились, будто все еще убегали, будто нас кто-то преследовал. Мы молчали и не останавливались. Не думали о том, что случилось, потому что у нас была миссия.

Мы залезли на крышу.

24

Элена и Нико

На календаре было 24 декабря, а мы посреди ночи сидели на крыше.

Ничто не указывало на сочельник. С высоты крыши виднелись все те же горящие огни, все те же светящиеся окна. Издалека, как и всегда, доносился отдаленный шум моторов. И все же все было по-другому. В воздухе витала какая-то магия. Я ощущала ее кончиками пальцев, чувствовала ее на губах.

– Вид с крыши будто бы изменился, – прошептал Нико.

Это была первая фраза, которую он произнес с тех пор, как мы сбежали, спустившись со «Стеклянной башни». Это случилось только что, но тем не менее казалось, что прошла уже целая вечность. И все это время мы провели в тишине? Это казалось невозможным.

– Этот мне нравится больше, – призналась я.

На нас обоих были пальто. Я натянула шарф чуть повыше, до самых губ.

– С кем ты провела сегодняшний день? – вдруг спросил он.

Я развернулась, чтобы взглянуть на него. Нужды лгать не осталось.

– Ни с кем. Не хотела ничего объяснять. Поэтому Софии сказала, что проведу сочельник с родителями, а родителям сказала…

– Что будешь с Софией, – закончил он за меня. – Почему?

– Потому что именно в сочельник Габриель попытался залезть на башню.

Нико кивнул. Мне показалось, что он уже был в курсе или догадывался.

– Ты жалеешь?

Под этим вопросом могло скрываться что угодно, но я сразу поняла, что именно он имел в виду.

Я покачала головой:

– Хотя какой-то частичке меня и хотелось бы дойти до конца, но все же я рада, что этого не произошло. Мне кажется, в итоге самым сложным оказалось выйти из игры; когда ты уже там, наверху, проще всего продолжать двигаться вперед.

– Я тоже так считаю.

Луч света заставил нас обоих обернуться. Даниель зажег свет в гостиной; мы видели, как он, проходя под стеклянной крышей, снял пальто.

– Скажем ему, что мы здесь? – неуверенно спросил Нико.

Я энергично замотала головой:

– Нет! Он расскажет Еве, Ева – Софии, а София запаникует, узнав, что я опять куда-то забралась.

Я отодвинулась чуть в сторону, чтобы не попадать в поле зрения Даниеля, но Нико намеренно проигнорировал мое предупреждение.

– Не расскажешь ей, чем ты занималась сегодня вечером?

Я поднесла палец к губам, жестом велев ему молчать, и в то же время дернула его за руку:

– Подвинься. Иначе он тебя заметит.

– Ты и правда ничего ей не скажешь?

– Нико! – воскликнула я, дергая еще сильнее.

Наконец он сдался, и мы отползли подальше от стекла; залезли чуть выше по двускатной крыше, смеясь и дергая друг друга за руки, двигаясь устало и неуклюже. Затем мы прилегли на черепицу.

Звезд не было видно.

– Ты забралась на небоскреб и никому об этом не расскажешь, как так?

На этот раз вопрос прозвучал абсолютно серьезно. Я медленно повернулась к Нико и увидела, что он смотрел на меня. Я раньше никогда не встречала таких невероятно синих глаз. Они всегда подстраивались под освещение, в них постоянно появлялись новые оттенки в зависимости от времени суток; хотя я считала, что их цвет зависел от него самого, от бушующих внутри бурь. Я спросила себя, о чем он думал, когда смотрел на меня.

– Ты об этом знаешь.

– А если бы я тебя не нашел? – спросил он. – Ты бы продолжила жить, как будто ничего не случилось? «Чайный дворец», скалодром, вечеринки «У Райли»… Ты бы просто вернулась ко всему этому как ни в чем не бывало?

Я хотела ему возразить, даже открыла рот, чтобы объяснить, что кое-что и правда изменилось, но не смогла этого сделать. Ведь ради этого я и лазала, чтобы что-то изменилось, но Нико был прав. Все остальное бы осталось прежним; я сама бы осталась прежней.

– Элена, – позвал он меня, слегка понизив голос. – Сколько раз ты уже это делала?

Я засмеялась.

– Ни разу, – заверила я его. – Ни разу, Нико. Это было впервые.

Пару секунд мы просто смотрели друг на друга, этот его взгляд, это выражение немного обеспокоенного лица… Я рассмеялась.

– Сколько? – настаивал он.

– Я не поэтому смеюсь.

– А почему же? Расскажи.

Я снова засмеялась, но не отвела взгляд. У него был смертельно серьезный вид, глаза широко раскрыты, на голове – капюшон от пальто, спрятавший его лицо в тени…

– Я забралась по фасаду университета и сейчас почти что забралась на верхушку «Стеклянной башни». Обещаю, на этом все.

Он продолжал смотреть мне в глаза.

– Я также постоянно надираю тебе задницу на скалодроме, но это уже другая история.

– Да, это действительно другая история. Особенно учитывая то, что это наглая ложь.

Я легонько его толкнула.

– Это факт, – парировала я. – Нравится тебе это или нет, я лучше тебя.

– Конечно. Ты намного лучше меня врешь.

Я попыталась еще раз его толкнуть, но на этот раз он схватил меня за запястье, и я не смогла до него дотронуться. Он, в свою очередь, наклонился ко мне и попытался меня пощекотать. И даже когда это ему удалось, я ничего не почувствовала, потому что пальто было слишком плотное; но я начала крутиться, смеяться и возмущаться и даже попыталась защекотать его самого.

Он жестом попросил меня замолчать. Поднял палец к губам, не в состоянии сдержаться, и показал, что нужно говорить чуть тише. Ему было все равно, увидит нас Даниель или нет, но меня саму вынудил остановиться.

Мы снова легли на черепицу. Несколько кусочков отвалились и болтались под ногами, но нам было все равно.

– Возвращаясь к разговору – мне кажется, ты должна рассказать об этом родителям.

Я удивленно подняла брови:

– Хочешь, чтобы я рассказала, как поднялась по подъемному крану на высоту больше двухсот метров?

– Да. Не знаю. Возможно. Тебе нужно с кем-то поговорить.

Я вздохнула:

– И лишить тебя возможности отчитывать меня?

– Я тебя не отчитываю.

У него было такое же выражение лица, как в тот день, когда мы впервые заговорили: немного нахмуренные брови, морщинка на лбу и губы, поджатые в линию.

– Ну, по крайней мере, ты вот-вот начнешь.

Он повернулся ко мне и пододвинулся.

– Напомнить, кто поднялся туда, наверх, за тобой?

– Ты поднялся, мы спустились, а сейчас еще чуть-чуть, и ты начнешь меня отчитывать, как тогда Еву с Софией.

Нико фыркнул:

– Когда это?

Я могла привести конкретный пример.

– А когда такого не было?

Он покачал головой, будто не ожидал такого ответа. Закусил нижнюю губу.

– Ты невыносима.

На этот раз удивилась я.

– А на тебя невозможно смотреть без жалости на Kilter Board, – выпалила я, потому что знала, что это его заденет.

И вот я увидела в его глазах это; увидела там, среди всей той синевы, до того, как он это произнес. Улыбка, намек на веселье. Ему это все нравилось так же, как и мне.

– Вот завтра пойдем, и я покажу тебе, кто…

Я не дала ему закончить.

Я схватила ворот его свитера и на автомате притянула к себе. Это был неконтролируемый импульс, словно на кончиках моих пальцев зажглись искры, пробежали по коже, по костям, по каждой моей клеточке и растворились на губах.

Я опустила веки и увидела, как за секунду до этого он широко распахнул свои. Я сократила расстояние между нами, почувствовала, как кончик его носа дотронулся до моего, вдохнула его аромат, похожий на дождь, на мгновение вспомнила его глаза и его удивление и… отстранилась.

Я смотрела на него, лежа рядом, не зная, что говорить, что делать; в недоумении, растерянная, не могла понять, что только что произошло.

Нико изумленно раскрыл рот. На моих щеках появился румянец.

– Это что было?

– Хотела дать тебе пощечину. Пыталась тебя запугать.

– Ты хотела меня поцеловать, – дерзко ответил он.

Я еще больше разнервничалась, потому что не знала, что натворила, не знала, что собиралась сделать. Ничего не соображала. Я и себя-то не понимала, что говорить о моих решениях.

– Это не так.

– Все так, – настоял он.

Казалось, ему самому не верилось. Он тоже был немного дезориентирован и ошеломлен, но не до такой степени, как я.

– Говорю же, нет, – упиралась я, понимая, насколько нелепо это прозвучало.

– Ладно. Хорошо, – быстро ответил он.

– Не смей это повторять, – пробормотала я.

Он подсел ближе:

– Хорошо. Договорились.

– Договорились, – повторила я.

Нико поцеловал меня.

Закрыл глаза, наклонился и поцеловал меня, нежно, медленно и быстро одновременно.

В тишине мы смотрели друг на друга, сидя на одной из крыш Мадрида.

И тогда я пододвинулась ближе и положила руку ему на грудь; если бы я решилась, то сделала бы это и раньше. Поцеловала его губы и растаяла, когда он провел пальцами по моей щеке, а потом запустил их мне в волосы.

Я почувствовала, как его губы раскрылись в ожидании, ощутила безмолвный вопрос на кончике языка, и этот поцелуй стал более чувственным и глубоким, и в конце концов рациональное мышление покинуло меня, и я могла думать только о Нико, о себе, об этой крыше и о нашем ровном дыхании.

Я дрогнула, почувствовав легкое прикосновение под свитером, но не отодвинулась; наоборот, я приблизилась к нему, взяла за плечи и прижала к себе, потому что не хотела, чтобы он останавливался. Мы сплелись в жадном объятии, возможно, слишком смелом, и я даже спрашивала себя, почему, если мы так сильно хотели друг друга, нам было так сложно сделать этот шаг.

Мы очень хотели друг друга.

Тем не менее дальше долгих поцелуев и манящих прикосновений, из-за которых на наших щеках вспыхнул румянец, мы не зашли.

Во время одного из поцелуев наступил новый день, и за нашими спинами взошло солнце.

Это был самый быстрый рассвет в году, возможно, самый быстрый в моей жизни. Когда я закрывала глаза, мир тонул в темноте; и вот я открыла их, и все вокруг уже залито золотистым светом.

Нико отвел взгляд от моих губ, посмотрел мне в глаза, а затем куда-то выше. Он поднял палец и убрал прядь волос со лба.

– Кажется, нужно бы… – и замолчал.

Он не закончил фразу, широко раскрыв глаза из-за того, что увидел за моей спиной, и чуть привстал.

Сердце упало, и, хотя я сразу его заметила, мне потребовалась пара секунд на то, чтобы прийти в себя.

Это был кот, его кот. Черный, большой и грациозный, с длинным хвостом, он неподвижно смотрел на нас.

– Эй! Кс-кс-кс, – позвал его Нико. – Хороший мой, иди сюда. Он не приходил домой с того самого раза, когда мы его видели ночью, – добавил он, поворачиваясь ко мне. – Иди, давай. Иди сюда.

– С той ночи прошло сто лет, – улыбнулась я, с радостью вспоминая тот вечер.

Нико аккуратно и неторопливо сел, стараясь не спугнуть застывшее животное. Я стала двигаться как Нико и села рядом с ним, стараясь не беспокоить кота.

Когда Нико протянул руку, кот грациозно зашагал к нему, а я ахнула от удивления.

Кот немного помедлил, проходя мимо, и посмотрел на меня с недоверием, но не остановился, пока не добрался до коленей Нико. Мяукая, он потерся об них, и Нико взял его на руки.

– Ты не можешь пропадать так надолго, – едва слышно пожурил он кота, а потом вновь посмотрел на меня. – Он приходит ко мне с тех пор, как мы сюда въехали. В один прекрасный день он появился на балконе, тогда еще совсем крохотный, но, думаю, инстинкты берут свое, и ему нравится иногда сбегать.

Я попыталась протянуть руку и погладить его, но кот поднял нос, чтобы сначала обнюхать меня, и не позволил до себя дотронуться.

Я рассмеялась:

– Кажется, я ему не очень-то нравлюсь.

– А он тебе? Любишь кошек?

– Да. Когда я была маленькая, у родителей был кот, старичок, поэтому я его почти не помню. Возможно, когда-нибудь я заведу кота.

Нико почесал коту подбородок, и тот, сидя у него на руках, в наслаждении прикрыл глаза. Если он пока еще и не мяукал, то, казалось, вот-вот это сделает.

– Наверное, нам пора спускаться. – Он уже пытался это сказать до того, как появился кот.

Я кивнула и вдруг занервничала. Появление кота отвлекло меня от того, что произошло до этого; но то, что произошло между нами, все еще было там, подобное мосту между его губами и моими.

Нико укрыл животное под своим пальто. Я все еще не пришла в себя, но мы без проблем потихоньку спустились, стараясь не шуметь на входе в квартиру, потому что Ева, скорее всего, уже вернулась.

Когда мы оказались внутри, Нико поставил коту миску с водой, и мы присели рядом с ним, пока он пил.

Я подумала, что мне нужно было что-то сказать; считала, что нужно обсудить произошедшее. Но вместо этого я задала вопрос попроще:

– Как его зовут? Ты ни разу не упоминал.

– Серьезно? Ну, наверное, я просто ждал подходящего момента, чтобы представить вас как полагается.

Кот закончил пить и, облизываясь, повернулся к нам, будто бы услышав наш разговор.

– Элена, познакомься с Уиллоу.

– Очень приятно, – ответила я с улыбкой.

Я подняла руку, а кот приподнял мордочку в мою сторону.

Тогда я впервые погладила Уиллоу. Я и представить не могла, что однажды, когда Нико уже не будет, кот станет моим. Хотя и не вполне, так же как он не совсем был котом Нико. Потому что Уиллоу не принадлежал никому, лишь ночи, ветру и, возможно, морю.

25

Девятое письмо

Дорогой друг, напарник!

Иногда я спрашиваю себя, нужно ли это все тебе рассказывать, но дело в том, что я не думаю, что могу рассказать обо всем этом кому-то другому; вот так, так, как я это делаю, как мы когда-то. Мне бы хотелось поделиться этим именно с тобой, потому что ты ведь был мне и другом тоже, самым лучшим. И я знаю, что, так или иначе, тебе бы хотелось обо всем этом услышать, тебе бы хотелось знать, что я счастлива.

И я была счастлива, Нико.

Сегодня случился наш первый поцелуй. Это было неожиданно и в то же время ожидаемо. Мне так долго хотелось чего-то, что было так далеко от реальности… лучшей реальности.

Я поцеловала его первой. Это не было импульсом, случилось не под действием музыки или алкоголя. Думаю, я не понимала до того самого момента, что мы оба этого очень долго ждали, и, даже несмотря на это, я почувствовала головокружение.

То, как он посмотрел на меня после; то, как он принял то, что я ему предлагала, и то, как он мне это вернул, – это было так искренне, так по-настоящему…

Наш поцелуй, Нико, был совсем другой. Я бы не решилась их сравнивать; но мне хочется о нем говорить, потому что сегодня я об этом вспомнила. Как же иначе?

Тогда твои поцелуи еще были без привкуса соли.

Я помню тот день, то утро и ощущение на коже. Я так хорошо это помню, потому что, когда ты меня поцеловал, это все исчезло и мое лицо оказалось в твоих руках.

Исчезли холод и ледяной ветер. Все исчезло, остались только мы или, возможно… Возможно, мы тоже исчезли на пару секунд. В тот момент остался только поцелуй; было важно только это. Твое дыхание, твои щекочущие меня ресницы и твои руки.

Где-то этот поцелуй еще не закончился; возможно, он еще не случился или же длится бесконечно. В каком-то месте мы проживаем этот момент день за днем. Возможно, именно поэтому сегодня море снова унесло все с собой сразу после.

Там, где ты, на часах всегда 11:30.

26

Исаак. Первая песня

Представьте себе ее губы, просящие разрешения, представьте меня, теряющего голову.

Моя история любви с Эленой началась с поцелуя. Но настоящая история, та, которая имеет значение, началась раньше, задолго до этого, одним особенно холодным декабрем.

27

Элена и Исаак

4 года спустя, декабрь

Мне крышка.

Я в третий раз посмотрела на экран телефона и пришла к тому же выводу. У меня было три варианта: я могла позвонить Софии, но она тогда разорется, сойдет с ума и никогда больше не оставит меня одну. Также я могла позвонить Алексу, но он будет слишком волноваться, начнет задавать вопросы, на которые мне не хотелось отвечать, и вся ситуация станет слишком раздутой и ужасно неудобной. Последний вариант заключался в том, чтобы самой поехать в травмпункт; но, зная свою удачу, в итоге кто-то бы об этом узнал – мои родители, София, Алекс – и в этом случае они все сойдут с ума, а я потеряю независимость, которой мне так сложно было добиться после… Сейчас было не время вспоминать об этом.

Я снова стала листать список контактов на экране телефона.

Был еще один выход. Можно было попросить помощи у того, кто был абсолютно безответственен, эгоистичен и беззаботен. Такой человек не станет ни задавать каких-либо вопросов, ни паниковать.

Я убрала телефон и отправилась в путь, зная, что это решение могло обернуться настоящей катастрофой, но я была в отчаянии.

Когда я постучала в его дверь три раза, то подумала, что его, должно быть, нет дома. Возможно, он работал или, скорее всего, куда-то вышел. Он не производил впечатление человека, который часто сидел дома и смотрел под пледом «Нетфликс». Я знала, что Марко был с Даниелем, и мне это было на руку, но этот… этот парень был настоящей загадкой.

Я уже хотела снова постучать, но тут дверь резко открылась, и с порога меня встретила отрепетированная и немного ехидная улыбка Исаака. Когда он оглядел меня с ног до головы и в удивлении приподнял брови, я сразу же поняла, что он ожидал увидеть кого-то другого. Ну что ж, мне было его жаль.

– Привет, Исаак.

Я вошла без приглашения, и ему пришлось немного отойти, чтобы впустить меня в квартиру.

– Эм… Даниеля сейчас нет, – пояснил он, все еще стоя у открытой двери. – Они с Марко недавно ушли.

– Прекрасно, потому что я пришла к тебе, – ответила я.

Исаак отпустил дверь (я заметила, что он ее так и не закрыл) и скрестил руки на груди.

– И чем я могу тебе помочь этим прекрасным вечером… – он посмотрел на часы, – без пятнадцати двенадцать?

– Я подпортила тебе планы? – поддела я его.

– Даже не знаю… – ответил он осторожно. – Подпортила? Зачем ты?..

Он не договорил, потому что мое терпение закончилось. Я схватилась за свои легинсы и начала их стягивать.

– А, ну ладно. Ладно. – Он резко закрыл дверь. – И даже на ужин сначала не пригласишь? Ты не подумай, я не протестую, но…

Он замолчал, когда я их полностью сняла и он увидел то, что я хотела показать: достаточно глубокая рана шла через все мое левое бедро.

– Вот дерьмо, – пробормотал он.

– У меня случилось небольшое происшествие, и…

– Дерьмо, – повторил он и провел рукой по растрепанным каштановым волосам. – Что с тобой стряслось?

– Небольшое происшествие, – повторила я. – Я была тут неподалеку. – Это было вранье. – Подумала, ты сможешь мне помочь.

Исаак моргал. Он какое-то время продолжал смотреть на мои голые ноги, а потом взглянул мне в глаза и покачал головой.

– Конечно. Я сейчас поищу бинты и отвезу тебя в больницу. Кажется, Марко не взял машину, поэтому я смогу…

– Нет! – прервала я его.

Исаак в недоумении наклонил голову:

– Нет?

– Я не хочу ехать в больницу, – как можно спокойнее объяснила я. – Заклей мне ее побыстрее, так, чтобы рана перестала кровоточить, и я уйду, а ты продолжишь наслаждаться пятницей.

– Это, – он показал на рану, – так просто не заклеишь. Нужно накладывать швы.

– Вот поэтому я и пришла.

– Ты о чем это?

– Мне нужно, чтобы ты меня зашил.

У Исаака вырвался громкий грубый смешок.

– Ты это серьезно?! – Он почти кричал. – Ты появилась на моем пороге с брешью в бедре и хочешь, чтобы я ее зашил? Я? – Двумя широкими шагами он преодолел дистанцию между нами и поднес палец к ране. – Это кровь искусственная? Идея Марко? Марко! Придурок! Выходи, где бы ты ни…

– Эй! – запротестовала я и отошла от него на шаг назад. – Больно же.

– Не удивлен. – Он скривился и покачал головой: – Я не собираюсь ее зашивать.

– Ты, что ли, этого ни разу не делал? Какой же тогда из тебя медбрат?

– Я делаю это постоянно, но в больнице, – подчеркнул он. – Так нельзя, не здесь.

Мои щеки начали гореть, когда я вновь пыталась настоять на своем:

– Промой мне рану, пожалуйста.

– А вот это я могу.

– А потом наложи швы.

Он снова издал смешок, резкий, взрывной.

– Ты сошла с ума! – Он развернулся, ушел в ванную, я услышала какой-то шум, а потом он появился с бинтами в руке. – Приложи это к ране. Найду ключи, и мы поедем.

Думаю, именно в тот момент я поняла, что проиграла битву. Смиренно хмыкнула и начала одеваться.

– Ничего страшного. Не хочешь накладывать швы, тогда я сама пойду в больницу. Спасибо.

Я почувствовала резкую боль в спине, когда стала натягивать легинсы по открытой ране, но не остановилась и ничего не сказала. И хотя я уже на него не смотрела, все равно заметила, как Исаак не отводил от меня взгляд.

– Погоди, погоди… – Он выдохнул. Должно быть, он тоже устал. Устал и ошеломлен моим вторжением. – Давай я хотя бы сообщу Софии.

– Нет! – Я прожгла его взглядом. – Не смей звонить Софии.

Исаак, продолжая смотреть на меня, вновь удивленно задрал брови, и мне показалось, что он меня оценивал. Мне это не понравилось.

– Ты не собираешься ехать в больницу, я прав?

Я медлила с ответом.

– Это тебя не касается.

Исаак вновь рассмеялся.

– О, еще как касается. Давай, спускай легинсы, – попросил он серьезно.

– И даже на ужин сначала не пригласишь? – повторила я то, что он мне сказал, более враждебным тоном, намеренно игнорируя его.

– Я не позволю тебе уйти непонятно куда с этой открытой раной.

– А я думаю, позволишь, – возразила я и, не медля ни секунды, направилась к выходу. Я уже было схватилась за ручку, но Исаак заблокировал собой дверь. Я тяжело вздохнула. – Я ошиблась, придя сюда. Ладно? Извини, что впутала тебя во все это. Забудь, что я приходила.

Он не сдвинулся ни на миллиметр и взирал на меня с высоты с практически тем же выражением лица. Мне пришлось немного запрокинуть голову, чтобы удержать его взгляд; черт возьми, он был очень высокий.

– Исаак, – прошипела я.

Он решил обратить внимание на мой предупреждающий тон; хотя, возможно, девушка, которая была ниже его на две головы, не внушала ему никакого уважения.

– На мой взгляд, у тебя есть два варианта: можешь проваливать отсюда и разрешить мне позвонить Софии или позволишь мне съездить с тобой в больницу.

Мои щеки вновь запылали.

Я пару раз выругалась. Возможно, три.

Исаак присвистнул, словно был впечатлен, и отошел от двери, потому что понял, что победил. Он вернулся в ванную и на этот раз, кроме бинтов, принес еще бутылочку спирта.

– Давай раздевайся.

Нехотя я подчинилась и на этот раз не стала сдерживать дрожь, спуская легинсы и обнажив разодранную рану, которая все еще кровоточила.

Исаак быстро промыл рану спиртом и наложил бинт.

Он оставил меня и пошел мыть руки.

– Как это вышло? Рана рваная, – прокомментировал он. – Ты, должно быть, сильно ударилась.

Он мог вынудить меня поехать с ним, но не мог заставить отвечать, поэтому я промолчала, и, на счастье, он не стал продолжать расспрашивать.

Выйдя из ванной, он взял ключи от машины с небольшого комода на входе. Когда он попытался подойти ко мне и помочь, я шагнула вперед. Все мои попытки быть независимой, однако, сошли на нет, когда боль пронзила всю ногу и спину.

– Полюбуйтесь, у кого-то начал выветриваться эффект от адреналина, – пропел Исаак.

– Идиот…

– Я подумал, что как-то некрасиво говорить такое, но раз уж ты сама завела разговор… Ты ведешь себя по-идиотски.

Когда он подошел ко мне, чтобы подхватить меня за подмышки, боль сделалась настолько сильной, что я не стала сопротивляться. Я позволила ему помочь мне дойти до машины, не обращая внимания на взгляды тех, с кем мы пересеклись во время медленной и неуклюжей прогулки, буквально прилипнув друг к другу.

Потом, в травмпункте, Исаак куда-то ушел, и мне не пришлось долго ждать осмотра.

Одна из его коллег провела меня в палату, велела снять легинсы и ожидать.

Спустя пару минут дверь открылась, и, услышав низкий голос Исаака, я подняла на него взгляд.

– Ну что, Элена. Поставим укольчик лидокаина и наложим швы.

– Глазам своим не верю, – выдавила я, наблюдая за тем, как он пододвигает ко мне небольшую тележку со всем необходимым.

Продолжая на меня смотреть, Исаак засучил рукава и стал надевать перчатки.

– Эта ночь оказалась богата на невероятные события. Можно поконкретнее?

– Я силой вытащила тебя из дома, ты привез меня сюда, и мы ждали целую вечность, чтобы ты в итоге согласился на то, что я просила тебя сделать дома?

– С одобрения доктора, в безопасном месте, и, кстати, благодаря мне мы ждали не так уж и долго. Не за что, – фыркнул он. – Сейчас укусит комарик, – с сарказмом в голосе предупредил он меня и вонзил мне иглу в кожу.

Я схватилась за перила каталки, но не стала жаловаться.

Он вновь промыл рану и начал готовиться к наложению швов.

– Тебе нравятся инопланетяне?

– Что?

Я проследила за его взглядом, в то время как иголка парила над моей кожей. Я увидела, как он пялится туда, куда, конечно же, не должен был смотреть.

– Интересные… трусики.

Я пошевелила коленкой и легонько пнула его, но это его не вывело из себя, а развеселило, потому что у него вырвался смешок.

– Это космические корабли?

– Летающие тарелки, – поправила я его. Почувствовав, как он начал накладывать первый шов, я немного выдохнула. – А ты – идиот.

– Ну, ладно… – Он был полностью сконцентрирован на моем бедре. Исаак слегка надавливал пальцами около раны, пока зашивал ее. – Это сильный порез. Очень сильный. Что ты делала?

– Врезалась в угол, – соврала я, особо не утруждаясь.

– В угол чего?

– Здания. Не знаю. Было темно.

Исаак вновь улыбнулся, приподнимая лишь один из уголков губ. У него была красивая улыбка.

– Ты, случаем, не была где-то наверху?

Я опустила глаза, чтобы на него посмотреть, и у меня вырвался смешок, лишенный искреннего веселья. Из всех принятых той ночью решений (а я приняла много очень плохих решений) обратиться за помощью к Исааку, безусловно, оказалось худшим из них.

– Я обратилась к тебе, потому что считала, что ты, именно ты, не будешь задавать вопросов и не заставишь меня проходить через все это.

– Потому что ты решила, что человек, который работает в больнице, будет убеждать тебя туда не ехать?

Туше![15]

– Возможно. Пожалуй… из-за твоей безответственности, из-за твоей невнимательности к другим людям или твоего абсолютного равнодушия.

Исаак оторвал взгляд от шва и одарил меня пристальным взглядом.

– Надо же, просто замечательно. Ты эту фразу заранее подготовила? Почему ты считаешь, что я?..

– Ты сбросил меня со стены, – выплюнула я.

Он заморгал.

А потом… рассмеялся.

– Ты это о том, когда я тебя легонечко в шутку подтолкнул?

– Исаак, ты меня пнул, – возразила я.

До того, как Марко и Даниель официально познакомили нас всех с Исааком, мы уже пересекались с ним на скалодроме. Он стал «другом бойфренда Даниеля», и я стала здороваться с ним на автомате каждый раз, когда мы встречались. Высокий парень, симпатичный, с красивой улыбкой… Он казался приятным. После того как Даниель с Марком решили, что было бы здорово вшестером провести время вместе, мы договорились встретиться на скалодроме. В дружеском соревновании долбаный Исаак меня пнул и оставил висеть на веревках. И я, конечно же, тут же изменила свое мнение о нем.

– Небольшой пинок, – уточнил он. – Ты и правда из-за этого дуешься? Не думал, что ты не умеешь проигрывать.

С трудом верилось в то, что он не догадывался о том, как я злилась: едва спустившись, я чуть не врезала ему по лицу. Счастье, что Даниель меня удержал, а Марко отвел Исаака в сторону, чтобы спросить, не спятил ли он.

– Это именно ты меня пнул, чтобы не проиграть, – процедила я.

– Ну да ладно, что было, то прошло. Я попросил у тебя прощения. И именно сейчас ты решила об этом забыть, правда?

– Ты не просил у меня прощения, – настаивала я.

– А, нет? – Исаак продолжал улыбаться.

Я наклонилась вперед, желая обозвать его и толкнуть, но тут его пальцы сильно сжали мою ногу.

– Тсс. Не двигайся.

Мне пришлось подчиниться.

Исаак закончил накладывать швы. Я увидела, как он еще раз промыл рану и наложил сверху повязку.

– Итак, поправь меня, если я ошибаюсь: ты проверила список своих контактов, нашла самого ужасного человека и появилась у меня на пороге.

Что-то вроде этого.

– Думала, ты будешь разумнее. Я ошибалась.

– Однажды тебе от меня прилетает ничтожный пинок, и из-за этого через несколько месяцев я лишаюсь классного перепихона. – Он встал и начал снимать перчатки. – Надо было, когда ты появилась на пороге, вручить тебе степлер.

Так, значит, он и правда кого-то ждал. Я не могла сдержаться и немного ухмыльнулась. Я испортила ему планы? Ну что ж, хоть что-то хорошее этой ночью случилось.

– Ты смеешься? – Он выглядел возмущенным.

– Нет. Ну что ты. Мне очень жаль, что так вышло.

У него вырвался смешок.

– Ты от этого в восторге, правда? В полном восторге! Знаешь, а ты мне напомнила одну песню.

– Ух ты, – прошептала я. Без сомнения, такого я не ожидала.

– Да. С этим лицом примерной девочки, этими хорошенькими глазками… Но в душе…

Я вскинула брови.

– Хорошенькими глазками… – повторила я, смеясь, немного застигнутая врасплох.

– Мне не терпится узнать, что обо всем этом подумает София.

– Нет!

Возможно, мой голос прозвучал слишком обеспокоенно. Исаак, который уже направлялся к двери, остановился.

– Почему тебя так волнует, узнает она или нет?

– Это случилось не на земле, – буркнула я.

– Да уж. Я так и подумал. У тебя есть кое-какое… прошлое.

Я не стала спрашивать. Даниель не умел хранить секреты, совершенно. Или, возможно, это Марко ему что-то рассказал. Еще в интернете была фотография, снятая в прошлом году, на ней была девушка на вершине «Стеклянной башни». Все были уверены в том, что это была я.

Я на эту тему не высказывалась.

– Понимаешь, она будет сильно волноваться. Не нужно ее волновать. – Я выдавила из себя улыбку. – Пожалуйста.

Исаак с серьезным видом пристально смотрел на меня.

– Я не собирался ей ничего говорить, – ответил он наконец, и я почувствовала, как с моих плеч упал невидимый груз. – Можешь надевать легинсы. Или нет. Твои трусики заслуживают того, чтобы их увидели все.

– Заткнись.

Исаак еще раз улыбнулся и вышел.

Он ждал меня на выходе в машине с телефоном в руках.

– Пожалуйста, больше никогда не обращайся ко мне с чем-то подобным, – попросил он, вручив мне выписку из больницы, не отрывая глаз от экрана телефона.

– Это больше не повторится. Спасибо.

– Не за что.

Через пару минут он убрал телефон и завел машину. Он, наверное, извинялся перед тем неудавшимся перепихоном. Или, возможно, разрулил ситуацию, чтобы не потерять возможность.

Первое, что я сделала, приехав домой, – сняла легинсы, которые ужасно давили на онемевшую рану. Потом я в изнеможении рухнула на диван и пробежалась глазами по выписке из травмпункта.

Я уже собиралась встать и выбросить ее, уничтожить любое свидетельство, которое София могла найти, но увидела, что на обратной стороне было что-то написано от руки.

Я нахмурилась.

You look like an angel,

You walk like an angel,

Talk like an angel…[16]

Должно быть, это была та самая песня, которую он упомянул.

Мне стало любопытно, поэтому я достала телефон и набрала первую строчку в поисковике.

Элвис. Неудивительно.

Я знала, что Исаак слушал его дни и ночи напролет, потому что Марко уже несколько раз на это жаловался и потому что сама как-то раз услышала на скалодроме музыку, которая очень громко играла у него в наушниках. Я включила Spotify[17], и комната заполнилась мелодией песни и бархатным голосом Элвиса. Я оставила телефон на журнальном столике, а сама пошла в душ. Я уже начала потихоньку расслабляться, чувствовать, как напряжение, не покидавшее меня на протяжении нескольких последних часов, стало исчезать, как вдруг песня привлекла мое внимание; точнее, то, о чем в ней пелось.

Я затихла, слушая с открытым ртом.

You look like an angel,

You walk like an angel,

Talk like an angel…

But I got wise.

You’re the devil in disguise,

Oh, yes, you are, devil in disguise[18].

У меня вырвался сдавленный смешок. «Под маской ты – дьявол».

– Какой же ты придурок, – выдохнула я.

28

Нико и Элена

Когда я пришел к Элене домой, она была одна.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как мы поднялись на крышу и встречали рассвет, но на самом деле прошло всего несколько часов. Я знал, что она почти не спала – по крайней мере, не дольше, чем я, – потому что тоже праздновала Рождество с родителями.

Было шесть вечера, и после того, как мы простились пару часов назад, в течение всего дня у нее не было времени на отдых. Тем не менее она выглядела потрясающе.

Элена казалась мне как никогда красивой в этих джинсах, кроссовках, которые носила все время, и олимпийке на размер больше. Ее распущенные волосы волнами ниспадали на плечи, щеки покрывал румянец, а губы были накрашены красной помадой. Но было что-то еще, искра, свет, рождающийся в ее золотистых глазах.

– Нико, – удивилась она. – Ты промок до нитки.

Она в замешательстве отошла в сторону, чтобы дать мне пройти. На улице, за окнами гостиной, стеной стоял дождь.

– Я так и не нашел зонтик.

– Возможно, стоит купить новый, – предложила она.

– И отказаться от старого? Ни за что. У меня есть принципы.

– Сними хоть пальто, – попросила она меня.

Элена унесла пальто, а я остался стоять на входе, между прихожей и гостиной, оглядываясь по сторонам. Я провел рукой по волосам, чтобы стряхнуть капли, но волосы тоже вымокли. Я даже не успел ничего сказать, а Элена уже появилась с полотенцем в руках.

– Не думала, что ты сегодня придешь, – сказала она, пока я сушил волосы.

Я вытянулся и посмотрел на нее, пытался найти в ее глазах подтверждение тому, что сюрприз был приятный.

Решил быть честным.

– Мне хотелось… Я хотел тебя увидеть.

Элена не сразу, но улыбнулась:

– Я тоже.

Этим утром, после того, как мы спустились с крыши с Уиллоу, и до того, как она ушла, торопясь на рождественский обед с семьей, мы не обмолвились ни словом. Хотя, мне кажется, в этом не было необходимости.

Я сделал шаг вперед, сократив дистанцию, обхватил ее лицо руками, предоставляя нам обоим возможность насладиться ожиданием, эмоциями, химией между нами… и поцеловал ее.

Она обвила руками мою шею и притянула к себе. Я почувствовал, как ее пальцы нежно скользили по моему затылку. Ее нос касался моего, ее ресницы ласкали щеки, а ее сердце билось в груди рядом с моим.

– Нико, – позвала она меня, вдруг отстранившись. – Мы об этом… об этом всем расскажем? – Она посмотрела через мое плечо. – София вот-вот придет. Если мы не станем об этом рассказывать всем остальным, мне не хотелось бы, чтобы она подумала, что ты пришел просто так.

– Какого хорошего ты обо мне мнения, раз не думаешь, что я побежал обо всем рассказывать Еве, как только ты ушла.

Она рассмеялась, но во взгляде еще отражалось сомнение.

– Серьезно?

Я кивнул.

– Она разве не спала? – На этот раз в ее глазах засверкали радостные искорки.

– У нас есть определенные правила. Есть вещи поважнее сна, а это значит, что если бы я ее не разбудил, то грош мне цена как соседу. – Элена закусила губу. Я забеспокоился: – Ты против?

Она покачала головой:

– Нет, нет, ты что. Мне кажется, это правильно. Мне бы не хотелось начинать с тайн. – Она замолчала, и я заметил, как зарделись ее щеки. – В том случае, если мы и правда переходим на новый уровень…

Я потер шею, обеспокоенный и встревоженный, невероятно неловкий. И засмеялся, потому что знал, что она, скорее всего, чувствовала себя примерно так же.

– Да. Я и правда хочу перейти на новый уровень.

– Хорошо, – улыбнулась она.

– Хорошо.

Мы начали смеяться, словно двое умалишенных. Целоваться было гораздо проще. Я знал, что такая же мысль посетила и ее, потому что она сделала шаг и сдержанно поцеловала меня. Было что-то на ее губах, на ее коже, в ее пальцах – электрический ток, рождавшийся где-то в душе, и нам каким-то неизвестным мне образом удавалось его сдерживать.

Сначала мы оказались на диване, а оттуда отправились в спальню Элены. У меня замерло сердце, и я был благодарен тем нескольким минутам, которые у меня были на то, чтобы узнать о ней что-то новое и одновременно собраться с мыслями.

На полке над кроватью, напротив большого окна, выходящего на улицу, стояли растения. Несмотря на видневшиеся в окне здания, этот уголок, даже и с раздвинутыми шторами, казался укромным, ведь квартира располагалась на одном из верхних этажей. Дома напротив находились на достаточном расстоянии, поэтому ощущение уединения не нарушалось.

В комнате стоял письменный стол без книг. В углу под ним лежали брошенные тетради и учебники, думаю, со времен университета. На столе стоял кактус, чашка с недопитым кофе и несколько шоколадок в стаканчике, напоминавшем карандашницу.

На стене были прикреплены фотографии. Практически на всех Элена позировала с Софией, но на остальных, кроме нее самой, больше никого не было. На этих фотографиях она занималась скалолазанием; на одних – на скалодроме, на других – на скале, и там на ней был гораздо более профессиональный ремень, в отличие от того, что она использовала в спортивном комплексе. На одной из фотографий она улыбалась, стоя рядом с отцом. На ее детском личике горели глаза, во рту не хватало пары зубов.

Одна из фотографий привлекла мое внимание.

– Ох, – прошептал я. – Это удар ниже пояса.

Элена подошла ко мне, сразу догадавшись, какую фотографию я имел в виду.

Я и не знал, что с той ночи остались фотографии. Эту сделала Ева, на первом плане была она сама, с неровно накрашенными губами и уставшими глазами, но с улыбкой на лице. В глубине, обнявшись, позировали София и Элена, и немного в стороне на диванах друг напротив друга сидели мы с Даниелем, с торжественным видом переплетя руки, – мы тогда как раз сравнивали ладони. Это было той самой ночью; ночью балкона и печенья.

– А мне нравится, – пожала она плечами. – В ней есть что-то настоящее.

Больше она ничего не сказала, я тоже промолчал. Она села на край кровати и продолжила оттуда наблюдать за тем, как я осматривался. Несмотря на то что в тот вечер я в первый раз увидел комнату Элены, я так ее себе и представлял, ровно такой, какой она была: контролируемый беспорядок, шоколадки и растения, которые, скорее всего, за нее поливала София.

На одной из фотографий Элена стояла на фоне моря, а с ней рядом, должно быть, находились ее родители.

– Знаешь, вот уже несколько лет я собираюсь поехать на север.

– Что тебе мешает?

– Университет, экзамены, которые я заваливаю, повторная сдача экзаменов после летних каникул…

– А, ну да.

– И деньги.

– Вот деньги – это весомая причина. Ты все откладываешь на «Офелию», да?

Я присел рядом с ней. Мне казалось, мы были слишком далеко, и в то же время частичка меня кричала, что мы близко, слишком близко, чтобы продолжать мыслить рационально.

– Знаю, что со стороны это кажется какой-то глупостью. Чтобы открыть бизнес, необходимо очень много денег, а я работаю в баре и трачу деньги на аренду и…

– Нет, – перебила она меня. – Это невероятно. Это… удивительно. Я знаю, что когда-нибудь ты всего добьешься. Я тебе даже завидую.

Я на секунду обернулся, почувствовав какое-то движение у окна. Это были две пролетевшие мимо бабочки.

– Тому, что у меня есть слегка недостижимая мачта? – засмеялся я.

– Тому, что ты планируешь. «Офелия», путешествие на север… Я планов не строю.

– Почему? – удивился я.

Она опустила глаза, затем взмахнула ресницами. Она была не уверена, сомневалась, отвечать ли на этот вопрос, придумать какую-нибудь отговорку или же сменить тему. Если бы она так и сделала, то я бы последовал за ней, сделал бы вид, что купился на эту ложь и резкую перемену, до тех пор, пока бы она не была готова мне все рассказать. Но она решила иначе.

– Это тревожно – строить планы и думать, что, возможно, ты не сможешь воплотить их в реальность.

Я сразу же понял, о чем шла речь, но не знал, что сказать.

– Не смотри на меня так, – усмехнулась она, как бы приуменьшая важность сказанного. – Так было раньше, когда я думала, что симптомы появятся до моих двадцати, но… этот ноябрь принес большую радость.

– Это правда.

– Похоже, у меня больше нет предлога, чтобы не строить планы на ближайшие годы. Я проживу меньше, чем другие, но дольше, чем ожидала.

Это была трудная, важная тема, которая внушала страх и около которой я двигался в тишине на цыпочках. Я чувствовал себя так, будто бы зашел в тесную комнату, полную крошечных, неустойчиво расставленных, хрупких предметов, которые в любую минуту могли попа́дать из-за легкого порыва ветра. Но Элена была так спокойна, так естественна, что мои шаги стали увереннее. Я вспомнил торт на ее день рождения, фразу, из-за которой чуть было не ушел с вечеринки.

– Ну так что, какие у тебя есть планы?

Элена посмотрела на меня. Вопрос ей понравился.

– Мне нравится идея путешествия на север.

– Это мог бы быть наш план на двоих.

– Мог бы, – улыбнулась она.

Мы услышали, как входная дверь открылась и тут же закрылась.

– Элена! Я несу тебе журналы. Один из них тебе понравится, а от другого ты взбесишься. Мне кажется, что…

Мы вместе повернулись и стали ждать, когда София ворвется в комнату. Она увидела, что Элена не одна, и застыла около кровати.

– Ой.

– Привет, София. С Рождеством, – сказала ей Элена.

– С Рождеством, – повторил я.

София молча уставилась на нас.

– Ладно. – Она вдруг рассмеялась. – Очень хорошо, очень хорошо.

Затем направилась к двери и схватилась за ручку, приговаривая шепотом:

– Ладно. Да. Очень хорошо, очень хорошо…

Прежде чем закрыть за собой дверь, она вновь зашла и, не глядя на нас, положила на письменный стол принесенные журналы.

Элена прикрыла рукой рот, безуспешно пытаясь не расхохотаться.

– Она очаровательна, не правда ли?

– И деликатна.

– Очень.

– Ты рассказала ей про «Стеклянную башню»?

Элена покачала головой:

– Хочешь стать свидетелем катастрофы?

Я хотел было отказаться, чтобы дать им возможность поговорить наедине, но мне подумалось: в этот раз Элене хотелось, чтобы я был рядом.

– Конечно, почему бы и нет. Будет весело.

– София! – позвала ее Элена.

Через пару секунд София вновь появилась в комнате, все еще в пальто и в наполовину размотанном шарфе.

– Иди сюда. Мне нужно тебе кое-что рассказать, – попросила ее Элена.

София посмотрела на нас обоих, переведя светлые глаза с одного на другого.

– Что-то хорошее? – спросила она, улыбаясь.

Я чуть не подавился.

– Очень хорошее. Ты будешь в восторге, – с юмором ответила Элена.

Потом послышались крики.

29

Исаак. Вторая песня

Вернемся к поцелую. Приглушенная музыка, холодный ночной воздух, тепло ее кожи. Ряд решений привел нас сюда, привел меня к тому, что я смотрел на нее, когда она этого не замечала, искал ее, а потом избегал, потому что желание прикоснуться к ней было невыносимым.

Важная часть нашей истории началась в декабре; но наша дружба началась не тогда, не той странной ночью, которую мне никогда не забыть.

Нам потребовалось больше времени. Возможно, мы подружились спустя несколько недель или, скорее всего, спустя несколько месяцев; между встречами, которые несли в себе какую-то тайну, молчаливыми испытаниями, частичками друг друга, которые мы познавали в тишине.

30

Исаак и Элена

– Я знаю эту улыбку.

Марко пытался подсмотреть, что я там писал. Я быстро отправил ответ и сунул телефон в карман спортивных штанов.

– О какой улыбке идет речь? О самой очаровательной в этом зале? Во всем Мадриде? Во всем мире?

Марко фыркнул и махнул рукой:

– Ты ведь снова с ней встречался?

Я сел на тренажер для сведения и разведения ног и установил нужный вес, ожидая, что он устанет от игнора, развернется и уйдет, хотя надежды на это было мало.

– Исаак.

– Не знаю, о чем ты.

– Вероника. – Он практически выплюнул ее имя. – В последнее время я вижу, как ты смотришь на экран телефона, и у тебя лицо человека, который принимает неправильные решения. К тому же ты несколько раз возвращался домой в пять утра.

– А, ты о прошлой ночи? – Я настроил ширину сиденья на тренажере. – Я был с Эленой. Мы немного поболтали. Поговорили про песни, а потом она показала мне свои трусики. Ты знал, что ей нравятся пришельцы?

Еще чуть-чуть, и Марко бы мне врезал. У него это было написано на лице. Вместо этого он громко вздохнул, скрестил руки на груди и покачал головой.

Я слегка улыбнулся. Если бы Элена узнала, что я сказал нечто подобное вслух, даже несмотря на то что моим словам вряд ли бы поверили, она бы взбесилась. Это точно.

– В последний раз ты оказался в заднице, – бросил мне Марко, посерьезнев.

– В последний раз я не понимал, что творю.

– В настоящей заднице, – настаивал он.

– Марко, пожалуйста. Ты дашь мне потренироваться?

Он так и держал руки скрещенными на груди, было видно, что уходить он не собирается.

– Эта Вероника, – повторил он настолько жалобным тоном, что в любой другой ситуации я бы рассмеялся. – Она же сумасшедшая. Она плохая. Очень, Исаак.

– Я в курсе, – отозвался я весело. – Если б ты только знал, насколько она плохая… Как-то ночью, например…

– Нет. Хватит. Не хочу знать.

– Тогда отойди, – попросил я, одарив его, как мне казалось, очаровательной улыбкой.

Марко посмотрел по сторонам.

В тот момент за нами наблюдала половина зала. Он вздохнул и сделал шаг назад, но далеко не отошел. Я видел, как с серьезным и обеспокоенным лицом он наблюдал за мной весь подход, а потом и следующий, пока мы наконец не закончили тренировку и я не проводил его до раздевалки.

– А ты переодеваться не собираешься?

– Я еще пойду на скалодром.

– После тренировки на скалодром не ходят, – заметил он, нахмурившись.

– Именно. Я нормально не потренировался, потому что ты мне мешал.

Марко решил меня проигнорировать.

– Как хочешь. Нам нужно поговорить.

– Еще раз заикнешься…

– Матео.

Я приподнял брови:

– А вот этого я не ожидал.

– Матео – гитарист, – пояснил он. – Он готов репетировать с нами пару дней в неделю.

– Ух ты, какая честь. Гитарист Матео готов репетировать с нами…

– Исаак… Ты должен радоваться.

– Я щас описаюсь от восторга.

Марко сделал вид, что его тошнит, легонько меня толкнул, и на секунду я потерял равновесие.

– Мы вдвоем звучим не очень, а если перестанем репетировать, другие ребята начнут жаловаться, и нас оттуда выгонят.

Я вздохнул, потому что он был прав. Мы ходили на репетиционную базу, субсидируемую мэрией; кроме нас, там было еще несколько групп. Для посещения базы составлялось строгое расписание, и записаться туда было… ну, практически нереально. Несмотря на субсидию, использование помещения было не бесплатным, скоординироваться с другими группами было непросто, и, если другие ребята пожалуются, что мы не приходим вот уже несколько дней, возможно, нас лишат права там репетировать. Нам двоим было сложно добиться всего этого, и не стоило лишний раз нагнетать ситуацию. После стольких репетиций вдвоем наличие гитариста заставит нас репетировать чаще.

– Ладно. Договорись, когда хочешь, о встрече с Матео, гитаристом, который готов репетировать. Мое расписание ты знаешь.

Марко похлопал меня по спине, закинул рюкзак на плечо и подождал, пока я встану. Мы пошли в сторону выхода и попрощались. Он отправился домой, а я пошел на скалодром.

Я тут же заметил Элену, на которую, не отрываясь, смотрели несколько новичков. Она была быстра и настойчива, немного небрежна. Комбинации, которые она использовала, поднимаясь по самым сложным трассам, были очень зрелищными. Элена никогда не лазала по голубым или зеленым трассам, только по красным, фиолетовым или даже черным.

Я подошел к ней, к трассе, на которой она тренировалась, и начал лениво готовиться, продолжая смотреть на нее.

Когда она спустилась и увидела меня, я еще не успел надеть скальные туфли. Она направилась ко мне, а те, кто наблюдал за ней снизу, разбежались, как будто бы у них неожиданно появились более интересные дела.

Самое ужасное, что она, казалось, даже не обратила на них внимания.

Интересно, она знала о ходивших о ней слухах? Марко как-то рассказал мне, что Даниель, София и Ева… что все они были уверены, что девушка на той декабрьской фотографии была Эленой. На разлетевшейся по всему интернету фотографии кто-то стоял на вершине «Стеклянной башни», бросая тем самым вызов законам гравитации. И, несмотря на то что было понятно, что речь шла о женщине, лицо ее было закрыто, волосы убраны, одета она была во все черное. Говорили, она забралась по подъемному крану, поэтому датчики, которыми была оснащена «Башня», не сработали, а на последнем отрезке она переместилась с крана на стеклянный фасад. На крыше эту девушку задержали, но поскольку подобный подъем на здания не считается уголовным преступлением, пресса не могла раскрыть ее имя. Элена отрицала свою причастность.

Я ждал, что она скажет мне привычное «Убирайся с моей трассы» или «Пока я лазаю, держись от этой стены подальше», но вместо этого она сказала короткое и почти дружелюбное:

– Привет.

– Привет, – ответил я.

Я не должен был так сильно удивляться простому приветствию, но мое общение с Эленой было не таким уж и комфортным с того самого пинка.

В свою защиту я должен сказать, что это был всего лишь легонький толчок, я был уверен, что она останется висеть на веревке и что… Да ладно, какая разница, я всего лишь слегка ее пнул.

– Ты из тренажерного зала?

Я помедлил с ответом пару секунд, потому что не смог разглядеть в этом вопросе скрытых мотивов, а значит, и нагрубить ей не мог.

– Да… – осторожно ответил я.

– Ты в последнее время здесь не частый гость.

Я кивнул. Так оно и было. Я уже несколько дней не лазал, и, скорее всего, этим вечером мне это тоже не светило, потому что, хотя Марко подпортил мне последний подход, я все-таки устал.

После того вечера, когда я силком отвез ее в больницу, мы уже встречались. Мы пересеклись на одном из ужинов, которые часто устраивал Даниель; в общем, тогда Элена решила меня весь вечер игнорировать.

Не было ни слов благодарности, ни малейшей признательности за мою огромную жертву, ни даже дружелюбия. Поэтому эта новая Элена… сбивала меня с толку.

Я увидел, как она сняла ремень и стала собираться.

– Уходишь?

– Я устала.

– А. – Я не знал, что сказать. Я все еще пытался переварить ее мирный настрой.

– Увидимся, – бросила она мне почти весело. – Кажется, Даниель и Марко планируют устроить какую-то дурацкую вечеринку.

– Меня это не удивляет.

Она мне улыбнулась, повесила рюкзак на плечо и в последний момент, перед тем как уйти, одарила меня таким странным взглядом, который я не знал как интерпретировать.

– Исаак, ты читаешь стихи?

– Нет.

Еще одна улыбка.

– А стоит.

И, не говоря больше ни слова, она ушла, а мне потребовалось пару минут, чтобы вернуться в реальность, сесть на пол и надеть скальные туфли, все еще находясь в некоей прострации.

Я надевал вторую туфлю, когда вдруг кое-что заметил:

– Что за черт…

Я перевернул ботинок и увидел фразу, написанную заглавными буквами черным фломастером через всю подошву. Я снял второй ботинок настолько быстро, насколько смог, и увидел, что и на нем красовалась надпись.

– Это что…

Я замер, чтобы прочитать предложения. Нет. Не предложения. Стихи.

Я была в шаге от туберкулеза,

в шаге от тюрьмы,

в шаге от дружбы,

в шаге от искусства…

Мой телефон зазвонил. Экран зажегся, и на нем высветилось имя Вероники. Вероятно, она хотела встретиться. Вероятно, она отвечала провокацией на мою последнюю провокацию. Я уже было собирался прочитать ее сообщение и выяснить, чего она хотела, но не мог этого сделать; я был заинтересован другим. Я положил перед собой скальные туфли и перечитал стихотворение еще раз. И еще раз.

Элена была права. Совсем скоро Даниель и Марко собрали всех нас на стендап, который, если бы не выпивка, длился бы бесконечно. Когда все закончилось, мы отправились в квартиру Даниеля, потому что она была ближе всего. Насколько я знал, Элена жила в квартире этажом ниже. Раньше она снимала квартиру вместе с Софией, но, после того как та съехалась с Евой и перебралась в свою старую квартиру, Элена стала соседкой Даниеля.

Когда мы сели, чтобы выпить по последней, оказалось, что кое-кто перебрал. Я имею в виду Даниеля и Марко, которые рассказывали девушкам и Алексу про нашего нового гитариста.

Алекс, держа Элену за руку, делал вид, что внимательно слушает. Они встречались уже какое-то время, и несколько недель назад Элена начала приходить с ним, когда мы ходили куда-то вместе. Он был классный, дружелюбный, но… Ну, ей он не подходил. Совершенно.

– Да, да… Он хорош, – говорил Марко. – И он…

– Скучный? Конформист? Абсолютно безликий? – встрял я.

Марко закатил глаза.

– Он умеет играть на гитаре и готов подстроиться под наше хреновое расписание, – сказал он и поднял пластиковый стаканчик. – Я хочу за это выпить.

Даниель в стороне не остался. Он тоже за это выпил. По его улыбочке было понятно, что он бы выпил за что угодно. Я не стал протестовать и, когда он мне предложил, чокнулся с ним.

Ева задала еще пару вопросов, София и Алекс тоже. Элена же не произнесла ни слова, с плохо скрываемым восторгом наслаждаясь разговором этих подвыпивших придурков, которых мы называли друзьями.

После того раза на скалодроме мы встретились впервые и за всю ночь не обмолвились ни словом. Потому что это были Элена и я. Мы не разговаривали. Самое большее, что мы делали, – это провоцировали друг друга, издевались друг над другом или осуждали музыкальные вкусы друг друга, или вкусы в еде, или… вкусы в целом.

Я подумал, что это была прекрасная возможность разобраться с тем, о чем я не переставал думать все эти дни.

– Даниель, ты же любишь читать?

Даниель моргнул:

– Э-э-э, да. Читаю с исследовательской группой, поэтому это не всегда то, что мне нравится, но… да.

– Поэзию?

Я увидел, как Элена тихонько повернулась в нашу сторону, она внимательно слушала. Я постарался на нее не смотреть. Я пока не знал, когда она успела разрисовать мои скальные туфли, но и не подумал спросить. Не задавать вопросы, не упоминать об этом было в некотором роде частью сделки. Я не собирался ничего говорить и не собирался спрашивать ее про стихотворение. Не напрямую.

– Да, иногда.

– Знаешь какого-нибудь поэта, у которого был туберкулез?

Даниель покачал головой, будто бы пытаясь немного протрезветь.

– Эй, – одернул меня Марко. – Что это за вопрос?

– Кто-то, у кого был туберкулез, или кто-то, кто был «в шаге от него»?

Мне показалось, что краем глаза я увидел некое подобие улыбки на красных губах Элены.

– В шаге от… – повторил Даниель и потер виски. – Это… это довольно точное определение.

– И очень странное, – подчеркнул Марко.

– Ну, мне просто любопытно.

– Почему ты не посмотрел в интернете? – вмешалась Элена.

Все молча на нее посмотрели.

– Потому что не хочу жульничать.

Когда Марко увидел реакцию всех остальных, у него на лице появилось странное выражение, как будто он пытался убедиться, что у него не случился инсульт.

– Жульничать… – эхом отозвался Даниель, безуспешно пытаясь следить за ходом беседы.

– Ну ладно. Извини. – Элена примирительно подняла руки.

Думаю, все остальные, хоть и смотрели на нас, еще не настолько протрезвели, чтобы заметить, насколько странной вышла эта беседа. И только Алекс слегка нахмурил лоб.

– Ну так что, ты кого-то знаешь? – поторопил я Даниеля.

– Э-э-э…

– Если интересуешься поэзией, возможно, стоит прочитать стихи какого-нибудь поэта, – вмешалась Элена.

– Хорошо. Чьи?

Элена пожала плечами:

– Не знаю. Алехандры Писарник[19], Габриелы Мистраль…[20] Или Глории Фуэртес[21].

Возможно, дело было в блеске ее глаз. Возможно, в намеке на улыбку.

– Глория Фуэртес? – Я повернулся к Даниелю. – Даниель, у тебя дома есть ее книги?

Даниель встал, отодвинув немного неуклюже стул.

– Вполне возможно.

И тут я услышал, как Ева шептала Софии на ухо: «Что происходит?» Кажется, они все-таки обратили внимание на необычность нашей беседы. Но на следующий день они об этом забудут.

– Я помогу тебе найти, – предложил отзывчивый Марко. И до того, как мы осознали, что произошло, они, не стесняясь, закрылись в комнате Даниеля.

– Ух ты, какая прелесть, – прокомментировала София.

– Невероятно, – добавила Ева.

– Думаю, и мне уже пора идти к себе в комнату, в квартиру, – заключила Элена.

София схватила ее за запястье и запротестовала. Ева тоже. Они попытались убедить ее остаться подольше. И тем не менее, когда Алекс поднялся, чтобы проводить Элену, они поняли, что проиграли этот бой, и позволили им вдвоем уйти. Вскоре и они тоже ушли. Я дождался, когда Даниель и Марко выйдут и дадут мне парочку сборников.

Той ночью, когда я вернулся домой, то не сразу отправился спать, несмотря на то что пошел на вечеринку после длинного дежурства и провел без сна целый день; возможно, поэтому, когда я нашел стихотворение, я не до конца его понял.

Стихотворение, которое Элена написала на моих скальных туфлях, действительно принадлежало ей, Глории Фуэртес. Сонный и немного пьяный, я перечитал стихотворение несколько раз, и, хотя я явно не до конца его понял, оно мне понравилось. Я не понимал, пробуждало ли это стихотворение во мне меланхолию или же будоражило, и я был уверен, что не прочувствовал и половины того, что доступно кому-то, разбирающемуся в поэзии, но что-то внутри меня отозвалось. Мне передалась некая сила, а это уже имело что-то общее с Эленой.

Поэтому я начал искать стихотворение, которое имело бы что-то общее со мной.

31

Элена и Нико

Январь

Не успели мы и глазом моргнуть, как наступила середина зимы, с Рождеством в квартире Даниеля, кексами у него на кухне в пять утра и похмельным Новым годом.

София, узнав, что мы с Нико теперь были больше чем друзья, очень обрадовалась, но все еще переживала из-за того, что я попыталась залезть на «Стеклянную башню».

Я пожалела, что рассказала ей об этом, и мне не понравилось выражение лица Софии. Я не решалась рассказывать об этом кому-то еще, потому что не хотела, чтобы на меня снова так смотрели. При этом я убедила Софию, что хожу к психологу, и пообещала, что буду посещать его чаще. Я и сама знала, что мне бы это не помешало.

Ту новогоднюю ночь мы решили отпраздновать дома. Не стали покупать билеты на новогодние вечеринки, все клубы были переполнены, а Нико отказался проводить свой выходной в том же месте, где работал. Поэтому мы договорились встретиться дома у Даниеля, который позаботился о том, чтобы расставить новогодние украшения по всей квартире: несколько фигурок вертепа[22] стояли на кухонном столе, на диване лежала мишура, на окне виднелись несколько наклеек в виде звезд, и он даже купил пуансеттию[23], которая стояла на журнальном столике, удерживающем ковер, закрывающий… то, о чем нельзя было говорить.

В тот вечер мы с Нико увиделись впервые с Рождества. Мы не смогли встретиться раньше из-за привычной предпраздничной суматохи и рабочих смен.

Мы пришли к Даниелю в девять вечера, и дверь нам открыла Ева. Мы с Софией осмотрели ее наряд с ног до головы, хотя причины у нас на это были разные.

– Кажется, ты сказала не наряжаться.

На Еве было длинное красное платье с вырезом в виде сердца и пояском на талии, каскад из плиссировки элегантно подчеркивал ее бедра. На ее рыжей гриве даже поблескивала золотая тиара.

– На ногах у меня тапочки, – возразила она, слегка приподняв подол платья.

Я фыркнула, но махнула рукой.

– Ты великолепно выглядишь, – сказала я Еве. – Ну, София, похоже, ты наконец выбрала подходящий день, чтобы всех нас затмить.

Стоящая рядом со мной София немного покраснела и, как мне показалось, еще сильнее закуталась в пальто. Когда она прошла мимо Евы, та с интересом на нее взглянула.

Последние два часа я была свидетельницей того, как абсолютная уверенность Софии испарилась, уступив место полному отчаянию. Не могу сказать, что я понимала, по каким критериям она выбирала наряд, ведь в какой-то момент она даже примерила купальник. В конце концов она решила надеть юбку. «Еве нравятся юбки», – пояснила она. Потом она принялась гонять одни и те же мысли по кругу: «Ей нравится носить юбки самой или видеть их на других? А если она любит носить юбки, но не выносит, когда кто-то другой это делает? Юбки длинные или короткие?»

– Какая красивая, – прокомментировала Ева, когда София сняла пальто. – Откуда она?

– А? Ну… Из шкафа Элены.

София закусила губу, а Ева рассмеялась. Она даже не стала задавать тот же вопрос мне; было совершенно очевидно, что ей все равно, из какого магазина эта юбка. Они вели себя как настоящие дурочки.

– А где ребята? – спросила я.

– На кухне. Мы разрешили Нико готовить.

– Наверное, он вне себя от счастья, – пошутила я и отправилась на кухню, туда, где Нико и Даниель обсуждали какую-то тарелку.

Их пиджаки висели на спинках кухонных стульев. На них обоих были рубашки и узкие джинсы. Получается, что я была единственной, кто не надел ничего элегантного, пришла в той же самой одежде, в которой ходила в «У Райли».

– Вы же сказали не наряжаться, – повторила я вместо приветствия.

Они оба развернулись в мою сторону ровно тогда, когда зашла Ева.

– Да какая разница, – пробормотала она и протянула руку. – Давай свое пальто.

Я нехотя его сняла, чувствуя на себе взгляды остальных, и пожала плечами, когда они увидели джинсы и рубашку, повязанную поверх топа.

– Просто знайте, что вы поступили очень некрасиво, – заключила я.

Они затарахтели. Похоже, никто ничего не планировал. Ева повторяла, что она в тапочках.

Когда Ева и София ушли положить наши пальто в комнату Даниеля, я осталась с ребятами и шагнула к ним.

Нико, у которого в руках была тарелка начос, взглянул на меня, когда я прошла мимо. Он замешкался, но в итоге донес блюдо до стола, а потом вернулся на кухню, где Даниель колдовал над чем-то из слоеного теста; выглядело это нечто очень вкусно.

Мы с Нико оказались друг напротив друга с пустыми руками. Сказать нам было нечего.

– Привет, – поздоровался он.

Как-то странно.

– Привет, – ответила я, едва не рассмеявшись.

– Чудесно выглядишь, – шепнул он.

– Ты тоже, – отозвалась я, и это было правдой.

Эта рубашка, чуть-чуть расслабленный вокруг шеи галстук… ему все было к лицу. Он зачесал назад свои темные волосы, но, кажется, ничего не использовал для их фиксации, поэтому пара непослушных прядей падала ему на лоб.

Я заметила, что Даниель перестал готовить и теперь смотрел на нас. Спустя пару секунд он ошеломленно вскинул брови, поднял руки и вышел с кухни, будто не хотел иметь с нами ничего общего. Настолько странно все это выглядело со стороны?

На несколько секунд мы с Нико остались наедине; по крайней мере, на тот небольшой отрезок времени, на который это было возможно в части квартиры, находящейся как бы вдалеке, но просматриваемой из гостиной.

Мы на секунду задержали друг на друге взгляд, и в итоге Нико развернулся и продолжил готовить. Я была потрясена, но было уже поздно что-то менять. К тому же я не понимала, что сделала не так.

Мы расставили на столе угощения, которые не слишком подходили к празднику (Нико и Даниель выбрали легкие в приготовлении блюда), и уже в десять вечера сели ужинать.

Ева купила шампанское. Вторая бутылка зашла гораздо лучше первой, и в какой-то момент мы с ужасом поняли, что выпили все шампанское и на Новый год совсем ничего не осталось. Пока Ева перерывала все ящики и клялась, что где-то была еще одна бутылка, Даниель налил в бокалы пива; даже мне, хотя я так и не стала его фанатом, но Даниель пытался это изменить.

Настоящая катастрофа, но все прошло замечательно.

София ненавидела виноград, поэтому не стала его есть[24] и чуть было не подавилась маленьким печеньем, которое ела вместо винограда. Даниель даже не пытался сделать все по правилам. Я видела, как он засунул в рот сразу пять виноградин, пытался прожевать их и запил все пивом.

Когда прозвучал последний удар курантов и все начали чокаться, я все еще дожевывала виноград. Когда из колонок зазвучала какая-то не очень праздничная песня, я обняла Софию, а потом расцеловала в обе щеки Еву и увидела, как они обе начали прощупывать почву, не понимая, то ли им целоваться, то ли обниматься.

С другой стороны стола Нико стоял и чокался с Даниелем, краем глаза посмотрел на меня, и я задумалась, подобно Софии и Еве, но тут ко мне подошел Даниель, поднял меня с пола и чмокнул в лоб. Потом разразился хаос. Мы вышли на балкон, как только услышали фейерверки. Увидели, как огни озарили темно-синий небосвод, и услышали приглушенную музыку, доносящуюся с какой-то вечеринки.

– Ребята, ребята! Внимание, – окликнул нас Даниель, не отрываясь от экрана телефона. Он прокашлялся: – «Почти безопасное падение: почему стоит заниматься свободным лазаньем», статья написана… нашей Эленой!

Все завизжали; мне кажется, они это сделали еще до того, как поняли, о чем речь. Потом Даниель стал читать написанную мной статью, о которой я еще никому не рассказывала.

– Я хотела тебе ее показать, – заверила я Софию.

Она беззаботно пожала плечами:

– Кто, думаешь, показал ее Даниелю? Я активировала оповещения. Знаю, когда ты что-то публикуешь.

Я улыбнулась. Она тоже. Больше ничего мне не сказала, потому что в этом не было нужды. Она взяла мою руку и легонько ее сжала.

– Жду появления других, – тихо сказала она.

Этого было достаточно.

В какой-то момент, между двумя и тремя ночи, я перестала думать о том, что уместно или неуместно. Я упала на диван, в то время как Ева сидела на полу, играла на гитаре и еле слышно шептала слова песни; у нее был очень приятный голос. На диван рядом со мной опустился Нико; он сел так близко, что наши колени соприкоснулись. Он повернулся ко мне, чтобы что-то сказать; это был наш второй разговор за ночь. Но я не дала ему произнести ни слова.

Я поцеловала Нико под утро.

Первое, о чем я подумала, – как глупо было этого не сделать раньше; потом я обрадовалась, потому что поняла, что с этого самого момента мне бы совершенно не хотелось делать ничего другого. Для меня время остановилось; там, снаружи, пока я целовала Нико, реальность новогодней ночи встала на паузу, так же как и в прошлый раз.

Возможно, я была немного пьяна; возможно, он тоже. Но я насладилась каждой секундой этого поцелуя. Пока его руки скользили по моей талии, моим плечам, моей шее… и, наконец, дошли до моих щек, я успела почувствовать каждый оголенный нерв, дрожащий и переливающийся разными цветами. Он нежно обхватил мое лицо руками и поцеловал еще крепче.

Я растворилась в том моменте; думаю, Нико тоже.

Кто-то крикнул, чтобы мы шли на крышу. Мне эта идея понравилась, а ему нет. Нико дернул меня за руку, и мы оказались в комнате Даниеля.

Не думаю, что кто-то решился бы нам возразить, и не думаю, что они бы успели это сделать. Вдруг я оказалась на незаправленной, чужой нам обоим кровати, обвитая его ногами, наслаждалась этим бесконечным и жадным поцелуем, мои руки пытались снять с него одежду, а его – утонули под моей рубашкой.

Кто-то из нас остановился; мы взглянули друг на друга, и тут я поняла, что же мы творили.

– Не слишком красиво мы с тобой поступили, – выдохнула я.

– Да, похоже на то, – кивнул он.

Его веснушчатые щеки, окрашенные румянцем, пылали. Он склонился надо мной, его локти на уровне моей головы, взволнованный, беспокойный и испытывающий жажду, и этот вид был очень заманчивым. Я бы могла вытянуть руки, обвить его шею, запустить пальцы в темные волосы и погрузиться с головой в бездонное море его глаз.

Кажется, я чуть подняла руки; кажется, я нежно дотронулась кончиками пальцев до нежной кожи на его затылке.

– Возвращаемся в гостиную? – спросил он.

– Надо бы вести себя прилично.

Ответ, но не прямой; потому что на тот момент я еще не решила, хотела ли той ночью вести себя прилично.

Нико принял решение за нас обоих, и правильное.

Тяжело вздохнув, он отодвинулся, так, будто бы ему стоило невероятных усилий встать и отойти от меня. Я видела, как он это сделал с закрытыми глазами, потом потянулся, поднял руку и взлохматил волосы.

– Пошли, – возможно, он сказал это не столько мне, сколько самому себе.

Так было лучше.

Это был импульсивный поступок. Все это время снаружи нас ждали наши друзья, а еще мы поняли, что едва ли успели поцеловаться.

Когда я открыла дверь и мы оба вышли, Ева с Софией так и сидели на полу в гостиной. Ева импровизировала и пела какую-то песню, звучавшую вполовину того, как она должна была звучать, потому что Ева, как и всегда, пела очень тихо. Даниель присоединился к ним, прислонился спиной к стоящему позади дивану и держал бокал в руках.

Когда мы вышли, они взглянули на нас, но ничего не сказали; по крайней мере, не сразу. Они вернулись к тому, чем занимались, – к песне. Я села рядом с Софией, а Нико устроился между Евой и Даниелем.

Когда заговорил Даниель, Ева перестала петь.

– Внизу есть пустая квартира, – заметил он вполголоса.

– Заткнись, Даниель, – выпалил Нико.

– Я просто хотел сказать, что не обязательно было использовать мою комнату.

– Мы не использовали… – Нико тяжело вздохнул. – Пофиг. Закончим на этом.

Даниель посмеялся, поднял руки в знак капитуляции и завершил разговор.

Потом были другие песни, кексы в пять утра, боль в животе в шесть и рассвет на диване в гостиной. В Новом году мы проснулись все вместе, впятером – с ужасным похмельем, сильной головной болью и расстройством желудка на последующие шесть месяцев.

В полдень я попрощалась с Нико поцелуем, который произошел сам по себе.

По дороге домой я купила газеты. София ничего не сказала, но улыбнулась. Я вернулась к своей рутине: газета с интересующими меня публикациями, другая, которая говорила о непонятных мне темах, одно издание, которое выводило меня из себя, и еще одно, которое я обожала.

Тогда мы с Нико еще не знали, что проведем время по-настоящему вместе лишь спустя несколько недель. После той ночи все закрутилось.

Время неумолимо бежало вперед.

В Мадриде больше не было снегопадов, но продолжал идти дождь. Потом наступила аномальная жара, а затем мы снова стали мерзнуть. София подарила Еве розовое дерево в горшке, и через несколько дней оно умерло от похолодания. Мы узнали об этом позже, в «У Райли», когда Ева собралась с духом рассказать ей об этом.

Потом наступил февраль.

Они продолжали дружить; мы с Нико стали чем-то бо́льшим. Вначале мы не часто виделись. Сперва из-за экзаменов, а потом Нико стал нагонять смены, которые за него отрабатывали его напарники. После Нового года в течение следующих двух месяцев мы оставались наедине всего пару раз.

Мы встречались «У Райли», потому что поддерживали нашу традицию. Я составляла ему компанию, когда он работал, между одним клиентом и другим мне удавалось украсть пару поцелуев; но этого было недостаточно. Иногда он тоже составлял мне компанию на скалодроме, но на этом все: мы шли до тренажерного зала, а потом он разворачивался и уходил учиться.

Мы договорились встретиться на скалодроме после окончания экзаменов. Мы планировали полазать, поделиться последними новостями, освободиться от экзаменационного стресса… В итоге дальше раздевалок мы не ушли. Мы встретились на выходе из них и, прежде чем дойти до трасс, начали целоваться прямо у шкафчиков.

Странный период. Нам все время было некогда, и мы хотели использовать каждую свободную минуту.

Этого было мало, ничтожно мало, но мне казалось, что, даже если бы я располагала неограниченным количеством времени, для нас с Нико и этого было бы недостаточно.

32

Элена и Исаак

Той ночью мы вновь собрались «У Райли».

Кажется, Марко и Исаак в самом деле наконец начали сыгрываться с новым гитаристом. После репетиции они пригласили его выпить пива и обсудить дальнейшие репетиции, их количество и планы на будущее.

Матео ушел. И, когда Даниель нам об этом сказал, мы подошли к ребятам и просидели с ними до конца вечера.

Даниель решал, с какой песней отжечь в караоке. Никто ему не решался сказать ни слова, потому что той ночью именно он упал с лестницы «У Райли».

– Я домой. Пойдешь со мной?

Голос Алекса напугал меня. Он поставил свое пиво на барную стойку и добродушно посмотрел на меня. Я взглянула на часы. Было поздно, но…

– Нет. Я еще немного задержусь.

– Ладно. Напиши мне, когда будешь дома. – Алекс поцеловал меня в щеку и, до того как уйти из «У Райли», подошел к остальным попрощаться.

– Ты бы лучше пошла с ним, – предложила София.

– Ну надо же, спасибо.

Она легонько толкнула меня:

– Мы просто тоже собираемся скоро уходить.

Она стала искать взглядом Еву, но та была слишком занята, подпевая песне, которую Даниель исполнял в караоке, и не замечала ничего вокруг.

В этот момент к нам подошел Исаак и плюхнулся на стул. Мне показалось, еще вот-вот, и он зевнет.

– Так вот, мы скоро уходим. Мне нужно сдать две статьи, а я еще не успела их дописать.

После того как София закончила магистратуру по цифровой журналистке, ту же самую, на которой сейчас училась я, она стала писать статьи сразу для нескольких журналов. Работа была непостоянная, сегодня есть, завтра нет, но в последнее время заказов поступало все больше, и ее имя появлялось в нескольких печатных изданиях каждую неделю. Ева стала работать учительницей, а я осталась в «Чайном дворце». Даже у Даниеля сейчас прибавилось ответственности, потому что он занимался исследованиями, и у него была до смешного большая стипендия, благодаря которой он держался на плаву.

София кивнула в сторону Алекса, который болтал с одним из официантов.

– Если собираешься уходить, иди с ним. Воспользуйся моментом. С ним ты проведешь время лучше, чем здесь.

Я посмотрела на Алекса, а потом на всех остальных. По правде говоря, оставалось примерно двадцать минут до того, как ночь перейдет на новый уровень и веселье сменится нравственной деградацией, но я не хотела, не могла…

В этот самый момент Ева встала со стула.

– Господи, она собралась петь? – ахнула София и быстро заморгала. – Ева будет петь?

Мы видели, что она немного поборолась за микрофон с Даниелем, а потом запела вместе с ним, смеясь между куплетами. Несмотря на все это, исполняла она хорошо. Она никогда не делала этого на людях; по крайней мере, не в трезвом состоянии. И даже в этой ситуации было довольно непривычно слушать, как она поет.

– София, что ты чувствуешь к Еве?

София взглянула на меня. Она убрала темный локон с лица и едва слышно рассмеялась:

– Мне кажется, уже поздновато для таких вопросов, разве нет?

Сидевший рядом с ней Исаак, казалось, полностью сконцентрировался на спектакле, который устроили наши друзья, и тоже рассмеялся.

– Скажи мне, что ты чувствуешь, – настаивала я.

– Прямо сейчас? – У нее вырвался смешок. – Надо бы сказать, что я чувствую ужасный стыд, но это не так. Не могу так сказать, Элена. Посмотри на нее. Она невероятная. Даже если бы она забралась на стол и фальшиво провыла бы какую-нибудь песню, я бы все равно безумно гордилась ею.

Исаак ничего не сказал, но краем глаза я видела, что он улыбнулся. Думаю, он продолжал смотреть перед собой, на наших друзей, чтобы не вмешиваться. Но он нас слушал.

И мне было на это наплевать. Возможно, так вышло из-за тех двух стаканов пива, что я выпила (да, теперь мне нравилось пиво, и Даниель считал, что это его заслуга).

– Какие замечательные слова, – отозвалась я. – И давно это?

София снова заморгала. Она хотела отпить пива, но оно у нее уже давненько закончилось, поэтому вместо этого она покрутила стакан между пальцами.

– Тебе поможет, если я скажу, что чувствую все это с самой первой нашей встречи?

Я тоже немного улыбнулась.

– Да, поможет, – ответила я. Я так и думала, а как иначе.

Между ними была химия, в том, как они раздевали друг друга взглядом, когда думали, что никто за ними не наблюдает, как смотрели друг на друга с нежностью с разных концов переполненной комнаты…

– Последний шанс уйти с Алексом, – пропела она.

Я снова посмотрела на него, он уже прощался, и проследила за его силуэтом, исчезающим в дверном проеме. Алекс был… добрым. Разумным решением, правильным. Верным решением.

После Нико думать о ком-то в таком ключе было сложно. После Нико практически все стало слишком сложным. Но несколько месяцев назад Алекс, постоянный клиент «Чайного дворца», пригласил меня на свидание, и в тот момент я не знала, как отказаться. За ночь до свидания я не могла сомкнуть глаз, потом меня даже стошнило в туалете кафе, куда мы с ним пошли. Но на самом деле свидание получилось не таким уж и ужасным, и мы начали встречаться.

Алекс был милым. Спокойным и внимательным, и в течение нескольких недель ему удалось сделать так, что множество первых раз, которые должны были стать ужасными, на самом деле оказались не такими уж и пугающими. Возможно, поэтому я почувствовала себя гадко, когда предпочла провести последние радостные двадцать минут ночи с друзьями, а не уйти вместе с ним.

– Кажется, со мной что-то не так.

– Конечно, с тобой что-то не так, – подтвердила София, не понимая, что меня тревожит. – Посмотри на себя. Ты – это… ты. – Она замолчала. – Мы о какой конкретно сфере говорим?

– О романтической.

– А. – Она слегка наклонила голову. – Блин. Об Алексе?

Я вздохнула. Возможно, дело было в том, что я не выспалась, но мне нужно было выговориться, рассказать ей, что творится в моей голове на протяжении нескольких недель.

– Мне кажется, со мной что-то не так, со мной происходит что-то не то. Ты же знаешь Алекса, знаешь, какой он добрый, каким приятным, милым и терпеливым он может быть… Но мне кажется, я не чувствую к нему то, что чувствуешь ты к Еве.

София пристально на меня взглянула. Несколько раз моргнула, будто бы пытаясь протрезветь. Быть может, она поняла, что разговор гораздо серьезнее, чем к этому располагала ситуация.

Она развернулась на стуле в мою сторону и положила ладони мне на колени.

– Все дело в том, что мои чувства к Еве очень сильные, – произнесла она, и я рассмеялась. – Я сейчас серьезно. Любые отношения – это отдельный мир. Не обязательно чувствовать то, что…

Она остановилась. Возможно, ее мысли ускользнули в опасное место, темное и сырое, где никогда не появлялось солнце. Возможно, они остановились в том же самом месте, куда все чаще и чаще в последнее время отправлялись мои.

С Нико все было по-другому.

Совершенно по-другому.

– Я знаю, – выдавила я. Мне не хотелось омрачать атмосферу. Не хотелось начинать беседу, которая была слишком сложной для нашего состояния, и не хотелось говорить об этом, когда рядом находился Исаак. А он об этом знал? Предполагаю, что да, но какой-то части меня не хотелось, чтобы это было так. – Я знаю. Но мне все равно кажется, что того, что я чувствую к Алексу, недостаточно. Знаешь, у нас недавно был серьезный разговор. Он спросил меня, как бы я охарактеризовала наши отношения. И этот вопрос повлек за собой другие. Что мы друг для друга? Что мы делаем? Куда движемся? Я не знала, что ответить.

– Ты не обязана это делать. Ну, если только ему… нужны ответы. В этом случае вам нужно договориться, найти золотую середину, – рассудила она, слишком рационально для такого позднего часа и для этого места.

– Я не хочу причинять ему боль, – вздохнула я. – Но, возможно, у меня нет ответа, который бы ему понравился.

Какой-то шум заставил меня оторвать взгляд от пола. Исаак только что встал со стула и тяжелой поступью зашагал к остальным. Возможно, стыд или желание оставить нас наедине с этой деликатной темой оказались сильнее усталости, которую он, без сомнения, испытывал.

– Чего бы тебе сейчас хотелось? – спросила ласково София, именно это ее выражение лица всегда напоминало мне о доме.

– Сейчас?

– Сейчас.

– Хочу продолжать слушать, как поет твоя девушка, – улыбнулась я. – Ей это удается на удивление хорошо, даже несмотря на то, что она так…

– Красива, – закончила она за меня. – Невероятна, удивительна…

Я рассмеялась. Мы развернулись, чтобы наблюдать за остальными, и оперлись локтями на стоящую позади барную стойку. Я была настолько измотана, что даже не обращала внимания на ее липкость.

– Ты счастлива с Алексом? – спросила она тише.

– Мне с ним удобно, – уклонилась я.

Именно в этот момент я поняла, что это было самое подходящее слово для описания моих чувств. Быть рядом с ним было просто, потому что он такую атмосферу он создавал. Те вещи, которые виделись мне сложными, рядом с ним казались куда проще… Но мне этого было недостаточно.

– Иногда нужно позволить себе немного комфорта, но, Элена, не забывай обо всем остальном. Все остальное так же важно, как и комфорт, – добавила она и посмотрела на Еву. Ее взгляд был таким выразительным, полным смысла, чувств, нежности и… страсти.

Я помнила, что это такое, и всем своим сердцем тосковала по этому ощущению, но колодцы, полные этих чувств, были полны и других, которые разрывали мою душу на мелкие кусочки, а я к этому не была готова. Пока.

Больше мы не возвращались к этой теме. И вот минуты до тонкой линии невозврата, после которой веселье шло на спад, подошли к концу раньше, чем мы думали, и нам пришлось разойтись по домам.

Даниель предложил всем остаться у него; но по какой-то причине мы оказались в моей квартире. Мне нужно было просто зайти проверить, что у Уиллоу была еда в миске на случай, если он вернется. Тем не менее София, которая прекрасно меня знала, предложила сходить вместе, ведь в самый последний момент я могла исчезнуть, и, поскольку остальные решили зайти вместе с ней… мы остались у меня.

Когда ты дома, не так уж и стыдно переступить порог и отдаться деградации, но надо сказать, что именно дома этот момент наступает быстрее всего.

Только спустя пару дней я заметила, что после этих посиделок что-то изменилось. В тот день, чтобы успеть до работы сходить на скалодром, я проснулась рано, спешно засунула сменную одежду в рюкзак, собрала волосы и использовала на скалодроме все то время, что у меня было, по полной, а потом отправилась в душ.

Я заметила это до того, как надеть их, в раздевалке, полной женщин, которые услышали, как я кричала на свое белье.

Этот придурок написал на моих трусах, сзади, большими и жутко красивыми буквами: «Самое интересное скрывается внутри».

У меня вырвался сдавленный смешок, и я принялась их надевать, потому что… не могла их не надеть. Со скалодрома, если я не хотела опоздать, мне нужно было идти прямиком в «Чайный дворец», и потому весь день я проходила с непонятно откуда взявшейся фразой на заднице, спрашивая себя, откуда он ее, черт возьми, достал и о чем при этом думал.

Через пару дней в обеденное время я вышла из «Чайного дворца», вечером сходила на парочку семинаров по магистратуре, продлившихся целую вечность, и, придя домой, начала работать над статьей, которую планировала подгрузить на свой сайт. Если я хотела, чтобы журналы заказывали у меня тексты, нужно было иметь в портфолио несколько статей, которые бы нравились публике. Я чувствовала усталость, поэтому согласилась встретиться с остальными, только когда Даниель несколько раз поклялся, что это будет спокойный вечер с фильмом под пледом.

Когда я появилась на пороге у Марко, дверь мне открыл Исаак.

– Привет, – поздоровался он. – Вы рано.

– Это я рано, – ответила я, – остальные еще не скоро придут. У Евы было родительское собрание.

Исаак чуть было не задохнулся от смеха. Ева впервые так долго заменяла другого преподавателя испанского языка, и мне, как и Исааку, было сложно представить, как она делится плохими новостями с родителями учеников.

Исаак отошел и дал мне войти. Когда я сняла пальто, то огляделась по сторонам и поняла, что мы одни.

– А Даниель с Марко?

– Только что написали. Марко вызвали в клинику.

Я осталась стоять с пальто в руках на том же самом месте, где пару недель назад снимала штаны.

– А.

Я не знала, что сказать. Думаю, Исаак тоже не знал. Он почесал затылок:

– Кажется, они хотели посмотреть…

– «Затмение». – Я улыбнулась.

– Да. Фильм начнется через пару часов. Эти придурки решили его посмотреть именно тогда, когда его убрали с «Нетфликс». – Исаак закусил губу. – Накроем… накроем на стол? Выберем пиццу?

Я кивнула. Я уже была раньше в этой квартире, поэтому не стала спрашивать, где что лежит. Мы немного подвинули диван, освободили место и накрыли на стол, чтобы, когда придут остальные, все уже было готово. Мы не стали выбирать пиццу заранее, потому что Даниель бы решил, что ни одна из тех, что были в меню, не подходит и в итоге нам бы пришлось выбирать заново.

И поэтому мы не знали, чем себя занять.

– Вызвали в клинику?

– Больной кот, так мне сказали. Ничего серьезного, только пара обеспокоенных хозяев.

– А, ну ладно. Я рада.

– А Алекс? Не захотел смотреть «Затмение»? Даже не представляю почему.

– Не думаю, что ему бы понравилось, – по-простому ответила я, улыбаясь, потому что не хотела объяснять Исааку, почему Алекс был не в курсе сегодняшних планов.

– У тебя еще есть время уйти и встретиться с ним. Уверен, что у него найдутся идеи получше.

По правде говоря, мы виделись всего один раз с той ночи, когда я вслух проговорила, что к нему чувствовала… или не чувствовала, и это, казалось бы, подтверждало мои слова. Ясно, что что-то со мной было не так.

– Если будешь продолжать в том же духе, мне придется рассказать об этом Даниелю, и вполне вероятно, что он выгонит тебя из твоего же дома.

Исаак чуть улыбнулся, едва заметно. Потом провел рукой по своим каштановым волосам.

Мы стояли за диваном, а на экране телевизора «Нетфликс» беззвучно показывал постеры рекомендованных серий. В тот момент я подумала спросить его, почему пару дней назад мне пришлось прошагать половину Мадрида с довольно грубой фразой на моей заднице. С тех самых пор я прослушала гораздо больше песен Элвиса, чем была готова признаться, и поняла, что они мне нравились гораздо больше, чем я думала. Еще я пыталась вспомнить и даже спросила Марко, какие песни играла их группа, потому что это могло дать мне хоть какую-то подсказку. Но, по правде говоря, я совсем не знала Исаака, и когда вариантов у меня больше не осталось, я не знала, где еще искать ответ. Поэтому я собиралась спросить его, но в итоге не решилась.

Он ведь тоже не спрашивал про Глорию Фуэртес, а я была уверена почти на сто процентов, что он нашел нужное стихотворение. И, скорее всего, поэтому он написал мне ту фразу в ответ.

– Ты смотрел «Нетфликс»?

Он показал рукой на диван, ленивое приглашение, которое я все же приняла, потому что перспектива ждать остальных, стоя в тишине, казалась совсем уж невыносимой.

Когда я нажала на пульт и на экране появился сериал, который он смотрел до моего прихода, я вскинула брови.

– Это случайно вышло? – съехидничала я.

– Нет, – нахмурившись, ответил он, садясь с другой край дивана.

– Это же серия… Господи. Это четвертый сезон?! Почему у тебя на экране двадцать первая серия четвертого сезона «Девочек Гилмор»?[25]

Исаак громко фыркнул и вытянул свои длинные, очень длинные ноги.

– Скорее всего, потому что, когда ты пришла, я ее смотрел.

– Почему?

– Почему? – передразнил он. – У тебя что, инсульт?

– А может, все-таки у тебя?

Возможно, дело было в выражении моего лица. У Исаака вырвался смешок.

– Мне нравятся «Девочки Гилмор», – спокойно пояснил он. – Я смотрю сериал во второй раз.

Надо же. Вот так сюрприз.

– Я смотрела его трижды, – ответила я и нажала на play.

– Останови, я хочу насладиться просмотром. Это отличная серия.

Он наклонился вперед, пытаясь выхватить у меня пульт, но я не позволила это сделать и велела ему заткнуться.

– Я знаю. Это же на этой свадьбе?..

– Да. Люк наконец-то предлагает Лорелай встречаться.

Я вновь поднесла палец к губам.

– Тсс.

Исаак, как и я, был растерян, в то же время ему было весело и… любопытно. Возможно, поэтому он согласился посмотреть со мной эту серию. Я положила пульт между нами, и, хотя поначалу мы в благоговении молчали, вскоре один из нас заговорил.

Я не помню, кому из нас принадлежал первый комментарий, но потом мы уже не могли остановиться. Во время самых важных сцен мы говорили совсем тихо, чтобы не нарушить атмосферу. У меня не было причин обвинить его в том, что он мешал мне смотреть сериал, но тут ему на телефон пришло одно сообщение, а потом еще одно, и еще, и еще…

– Это Марко?

– Нет.

Он не сказал ничего больше, а я не стала настаивать.

Когда эта серия закончилась и на экране появилось уведомление о том, что сейчас начнется следующая, мы взглянули друг на друга и решили посмотреть еще одну.

Времени на это нам хватило. Мне кажется, мы с Исааком впервые обменялись таким огромным количеством сложноподчиненных предложений. Когда зазвенел домофон и Исаак встал, чтобы открыть девушкам дверь, он все еще продолжал что-то говорить, но я решила его проигнорировать.

– Если тебе нравятся «Девочки Гилмор», ты должен посмотреть «Энн»[26].

У двери, прислонившись к стене и излучая своей позой полную невозмутимость, Исаак фыркнул:

– У них нет ничего общего.

– Ты его смотрел? – допрашивала я его.

– Нет, но я знаю, о чем он, и не…

Я перестала на него смотреть и слушать. Взяла пульт и убедилась, что добавила сериал в список на просмотр.

– Фанаты «Девочек Гилмор» любят и «Энн» тоже, – заверила я его. – Чем раньше ты это поймешь, тем счастливее будешь.

– Я знаком с историей «Энн из Зеленых крыш», и, думается мне, ничего счастливого в ней нет.

– Как же ты ошибаешься, – улыбаясь, протянула я. – Хотя чему тут удивляться; кажется, некоторые рождаются совершенно без вкуса. Хотя, если тебе нравятся «Девочки Гилмор», значит, еще не все потеряно.

Исаак не успел ответить, потому что в этот момент в полуоткрытую дверь вошли Ева и София. Исаак посмотрел на меня, явно желая возразить, но в конце концов решил промолчать.

За остаток вечера мы не сказали друг другу ни слова; по крайней мере не напрямую.

Марко и Даниель пришли вовремя и не пропустили роскошное начало «Затмения». Мы заказали пиццу, которую хотел Даниель, собрались вокруг телевизора и стали комментировать фильм.

Во время рекламы, когда София рассказывала что-то об одном из журналов, в котором работала, я услышала это.

И тут же повернулась к экрану.

В рекламе один из нарисованных персонажей сказал…

Я взяла пульт и добавила звук. Серьезно? Он это сказал?

Собака из рекламы «Чокапик»[27] рассказывала другому нарисованному персонажу что-то про миссию, которую они завершили, и в конце…

«“Чокапик”, теперь с молочным шоколадом внутри. Самое интересное скрывается внутри».

Я повернулась ко всем остальным, но все были далеки от этого открытия, кроме… него. Исаак с улыбкой наблюдал за мной. Мне показалось, что он смотрел на меня все это время, приподняв уголки губ, молча и внимательно, очень внимательно.

Дурацкая реклама «Чокапик». И как, по его мнению, я должна была догадаться?

Он не собирался ничего говорить. Я тоже молчала.

Теперь мне нужно было сделать что-то подобное тому, что сделал он; а его поступок, как ни посмотри, был плохим, потому что: 1) он залез в мой ящик с нижним бельем; 2) он испортил отличные трусы.

Никто не заметил, что Исаак смеялся. Он смеялся надо мной или же со мной… потому что я тоже немного посмеялась, не могла сдержаться.

Мы продолжили смотреть «Затмение», хотя мои мысли витали далеко.

До того, как фильм закончился, Исаак, получив сообщение, встал и собрался уходить. Даниель запротестовал, потому что Исаак бросал фильм на середине, но больше всего нас удивило гораздо более сдержанное возмущение Марко.

– Ты не будешь досматривать кино? – спросил он тоном инквизитора.

Даниель развернулся и удивленно взглянул на него.

– Ну, я просто пошутил. До конца осталось совсем немного и…

– Марко, я здесь закончил, – перебив Даниеля, ответил Исаак. – Можешь идти спать и не ждать меня. Желаю хорошо провести время, будь паинькой, – добавил он с юмором, наклоняясь к Марко, чтобы поцеловать его в лоб.

Марко заерзал, ему это не понравилось.

– Ты с ней встречаешься, я прав?

– Вероника. Да, я иду к ней, – вздохнул он.

Исаак не выглядел раздраженным, но казался уставшим. Никто не произнес ни слова. Мне показалось, что они уже не впервые заводили этот разговор.

– Не произноси это имя вслух, – буркнул Марко. – А то еще призовешь.

Исаак закатил глаза, развернулся, взял ключи от машины и, перед тем как уйти, со всеми попрощался.

На заднем фоне все еще шел фильм, но мы смотрели на Марко. Наконец Даниель решился спросить.

– Вероника – это?..

– Бывшая Исаака, – хмыкнул Марко.

– А, черт.

Даниель присел рядом с Марко, повернулся к экрану. Я не собиралась спрашивать, но мне хотелось, чтобы это сделал Даниель.

– А разве их расставание не было ужасным? – уточнил он спустя некоторое время.

Ева сделала громкость потише. Возражать никто не стал.

Ну что за любители сплетен.

– Это еще мягко сказано. Вероника, когда встречалась с Исааком, спала с другими. Когда он об этом узнал, они расстались. Исаак пытался от нее уйти, а потом они несколько раз встречались… много раз. Казалось, он уже слез с иглы, но, видимо, опять принялся за старое.

София прокашлялась.

– Он не будет возмущаться, что ты нам это рассказываешь, Марко?

Когда мы только начали проводить больше времени вместе, Исаак ни с кем не встречался. Мы были в курсе, что он вышел из каких-то сложных отношений, но до этого вечера мы знали недостаточно, чтобы вмешиваться. Так, значит, его отношения с Вероникой были вялотекущие, без какого-либо развития.

Марко махнул рукой:

– Вот сейчас тебе показалось, что он переживает?

София рассмеялась.

– Возможно, он не переживал, потому что и не думал, что ты станешь нам это все рассказывать, как только он уйдет, – прокомментировала она.

Ева стукнула ее по руке, пытаясь остановить. Я тоже начала смеяться.

– Никакого секрета я вам не выдал, – заключил Марко, выпрямившись. – С этой девушкой у Исаака были токсичные отношения, а сейчас она пытается снова завлечь его в свои сети, чтобы он сходил с ума от каждого ее звонка. Исаак прекрасно знает, что на пользу ему это не пойдет, так что не понимаю, чем он думает.

Марко уже на нас не смотрел. Он смотрел на телевизор, на экран, где Эдвард Каллен рассказывал что-то про какую-то овцу. Марко скрестил руки на груди, выражение его лица говорило само за себя. Даниель его приобнял, и в эту секунду никто не решился ничего говорить… А потом посыпались новые вопросы.

Пока все были заняты разговором, я отошла в ванную. Однако по дороге через приоткрытую дверь я засмотрелась на одну из комнат: расправленная постель, заваленный письменный стол и отдыхающая в углу бас-гитара. Комната Исаака.

Я покосилась на своих друзей, которые были так увлечены, что не заметили бы, ушла я в ванную или зашла в другую комнату, и приняла решение.

33

Элена и Нико

Мы снова собрались все вместе, впятером.

В тот вечер, проходя мимо «Офелии», мы попросили Нико встать около витрины и сфотографировали его.

Под мышкой он держал иллюстрированное издание «Маленького принца» и казался таким счастливым, слепо веря в свою мечту, которая была чем-то большим, неизменной целью.

Мы проявили снимок по дороге к Даниелю, и, таким образом, сами того не осознавая, мы совершили трансформацию – превратили мечту в настоящую «Офелию».

Нико снова рассказал нам о ней и засмеялся, когда кто-то спросил его, насколько он приблизился к покупке. Я почувствовала импульс, невероятное желание доказать ему, что это возможно, что это мечта была его, но немного и наша совместная.

Я взяла фиолетовый фломастер, единственный лежавший у Даниеля на виду, и пририсовала книжные полки. Потом Даниель добавил винтовую лестницу. София нарисовала растения. А Ева – прилавок.

Нико находился где-то посередине, между сном и реальностью.

Потом мы впятером посмотрели кино. Кажется, это было впервые.

Я села рядом с Нико, наслаждаясь тем, как соприкасались наши плечи, той легкостью, с которой моя голова помещалась в ложбинку его шеи. В какой-то момент Нико скользнул своей рукой по моей, но на этом не остановился. Его ладонь продолжила двигаться вверх, большой палец отвлеченно рисовал на моей коже круги.

Теперь я постоянно чувствовала его пальцы на коже, в ожидании его прикосновения ощущалось наэлектризованное покалывание. Его пальцы спускались по моей руке, затылку, приобняв меня, он запускал их в мои волосы…

Я таяла под этими беззаботно движущимися руками, под этим полным нежности прикосновением, подобным взмаху крыльев бабочки. В какой-то момент, когда его рука лениво спустилась до моего бедра и я взглянула на него взволнованно, тяжело дыша, Нико тоже посмотрел на меня, и в это мгновение я поняла, что ошибалась, думая, что эта игра была невинной.

От его легкой улыбки мои щеки еще сильнее залились румянцем.

– А знаете, что было бы весело? Пижамная вечеринка!

Все присутствующие с недоумением на меня посмотрели, но взгляд, который был мне дороже любых сокровищ, принадлежал Нико. Удивленно поднятая бровь, игривая улыбка.

– Мне нравится идея, – заявила Ева, которая, должно быть, спрашивала себя, каким образом это предложение было связано c просмотром фильма про пришельцев. – Может, как-нибудь и организуем…

– Или можете устроить ее сегодня, – перебила я ее, – у нас дома.

– Можете? – уточнила она осторожно.

На экране кто-то обнаружил способ общения с пришельцами.

– Вы с Софией, – пояснила я.

Послышался сдавленный возглас. Моя подруга хотела что-то ответить, но, казалось, она была шокирована, и ей не хватало воздуха.

– Элена, что ты такое несешь?

Нико прикрыл рот рукой, ему было весело.

– Ну вы же хорошо проведете время, я права? Вам завтра не нужно вставать рано. Ева тоже считает, что это было бы весело.

Ее светло-синие глаза метали гром и молнии с другого конца дивана. Я заметила, что она, кажется, слишком сильно вцепилась в подлокотник.

На экране началась перестрелка.

– А что Даниель? А вы? – прошипела она. – Мы устроим пижамную вечеринку только для себя? Ты с ума сошла?

Она покраснела. Если бы Евы не было, думаю, она кинула бы в меня чем-нибудь, возможно, швырнула какую-нибудь из книг Нико, которую он принес, а потом оставил на журнальном столике у дивана.

– Мне кажется, дело совсем не в пижамной вечеринке в вашей квартире, – пояснил Даниель, отводя взгляд.

София выпрямилась:

– А.

Ева вскинула брови, но не посмотрела ни на меня, ни на Нико. Она выжидательно посмотрела на Софию.

Та покраснела. Она очень разнервничалась из-за того, что Ева может прийти к ней домой, но теперь передумала на меня злиться.

– Мне бы очень хотелось, чтобы Ева пришла, – прошептала София тихо, глядя на Еву.

– Было бы здорово, – поторопилась она с ответом.

На экране прозвучал взрыв. Никто из нас уже не обращал внимания на то, что там творилось.

– У меня плохих идей не бывает, – решилась я добавить.

Нико все еще закрывал лицо руками, казалось, он вот-вот расхохочется. Даниель наслаждался ситуацией.

Мы ушли раньше, чем планировали. За всю ночь ни София, ни Ева никак не прокомментировали мое предложение. Скорее всего, когда они вышли из подъезда, то уже и забыли об истинном мотиве проведения пижамной вечеринки. Мы слышали, как, не переставая болтать, они ушли, и, когда дверь закрылась, их голоса растворились в тишине.

– Как тонко, – прошептал Нико, заходя к себе в квартиру.

Вместо ответа я встала на цыпочки и поцеловала его.

Перед тем как открыть двери, он выронил связку ключей, потом выронил их снова уже внутри, и, когда они выпали в третий раз в гостиной, он не стал их поднимать.

В прихожей я сняла с него шарф, а когда мы дошли до одного из диванов, он снял с меня пальто. Мы ненадолго прислонились к дивану, пока я стаскивала с Нико куртку, свитер, всю ту лишнюю одежду.

Его руки изучали мою спину, а мои старались его раздеть. Вскоре оказалось, что я была практически полностью одета, а он стоял с голым торсом, с расстегнутым ремнем и в спущенных до колен брюках.

Кажется, он это тоже заметил, поэтому не стал терять время. Сорвал с меня свитер и на этом не остановился. Его руки поднялись по моей талии, скользнули под футболку, и, прежде чем он успел что-то сказать, я сама ее стянула.

Целуясь, мы продолжали медленно двигаться, он потянул меня за руку и затащил в свою комнату, где мы закончили раздеваться и легли в кровать.

Его язык прошелся по линии ключицы, и мое сознание улетело куда-то ввысь, выше его губ, его голых плеч, выше крыш, выше…

Я уперлась руками в его грудь, и Нико остановился.

Он пристально и удивленно на меня посмотрел:

– Не хочешь ничего мне рассказать?

Он нахмурился.

Я подняла подбородок и указала на потолок в комнате.

Он повернулся, но, мне кажется, сделал это больше по инерции, чем потому, что ему нужно было посмотреть, на что я так уставилась. Его плечи затряслись от смеха.

Там, в углу, который выходил в гостиную Даниеля этажом выше, виднелась изнанка ковра, который мне был до боли знаком. Ковер стратегически скрывал дыру, которая здесь, внизу, была отлично видна. Гостиную Даниеля мы не видели только благодаря этому ковру.

– Ты же знаешь правила. О дыре в полу ни слова, – напомнил он.

Неровный контур, потрескавшаяся краска и деформированный гипс были как на ладони.

– Я знаю правила, – призналась я, – но я не смогу концентрироваться.

У Нико вновь вырвался смешок, короткий, нервный. Он закусил нижнюю губу, немного развернулся, все еще склонившись надо мной, и с сомнением взглянул на меня.

– Тебе придется не обращать на нее внимания.

– Нико, у тебя в потолке дыра. Как это не обращать внимания? Хотя бы скажи, кто это сделал. Это был Даниель, да ведь? Конечно же, Даниель.

Он не отвечал.

– Ева? Значит, Ева. Кто-то же должен был помочь Даниелю.

В левом уголке его губ появилась едва заметная улыбка.

– Господи, это был ты?

– Мы с Даниелем, – шепнул он. – Больше никаких вопросов.

Я открыла рот, но поцелуй Нико унес с собой все мои слова. Закончив меня целовать, Нико отодвинулся, и, до того как открыть глаза, я почувствовала, как под его весом провалился матрас.

Я следила за ним взглядом, пока он не поднялся на ноги, и я уже было хотела извиниться за заминку, как вдруг увидела, что он вошел в комнату с платком в руках.

– Это платок Евы, – объяснил он. – Мы ей не расскажем.

– Что конкретно мы ей не расскажем? – приподняла я бровь.

Он вернулся в кровать, схватил меня за запястье и потянул, вынудив привстать.

Он убрал мои волосы за уши. Потом развернул платок перед глазами. Я почувствовала, как он стал его завязывать на затылке, в то время как его губы шептали мне на ухо.

– Сейчас ничего не видно. Так лучше? – прошептал он в темноте.

– Гораздо.

Он схватил меня за плечи, осторожно подтолкнул, и я вновь упала на подушку, пытаясь отыскать его лицо руками, обхватить его ладонями и слиться в поцелуе.

Путь до точки невозврата продолжался целую вечность, мои глаза все еще были завязаны, прикосновения становились все более жадными, поцелуи – агрессивными, и спешка ощущалась кожей.

В какой-то момент я сняла повязку и бросила ее на пол. Дыра в потолке уже не имела значения, как и одежда, которую мы разбросали по полу гостиной. Не имело значения ни то, что дверь в спальню была открыта, ни то, что в какой-то момент мы начали смеяться.

Все потеряло значение, кроме дыхания Нико у моих губ, кроме его губ на моей коже, кроме его кожи на кончиках моих пальцев.

Появилось ощущение близости, было так легко. Нырнуть в эти бурлящие морские волны оказалось проще простого; в волны, которые вскоре, уже под конец плавания, успокоились, и тогда же поцелуи замедлились, а жадные прикосновения вдруг вновь стали нежными.

Нико упал мне на грудь, а я лежала в изнеможении на простынях.

Когда ко мне вернулась способность дышать и я почувствовала, что Нико дышит в такт со мной, он чуть привстал и, до того как я успела среагировать, поцеловал меня в кончик носа. И мы вновь повалились на кровать, непринужденно смеясь.

34

Исаак. Третья песня

Поцелуй. Поцелуй был важен; но до него было еще много всего. Перед поцелуем и после начала дружбы передо мной открылась удивительная дорога, полная возможностей, на которой каждая остановка заставляла меня бодрствовать днем и ночью, сердце пребывало в эйфории, кожа была наэлектризована.

Сейчас мне кажется, что я не все понимал; не до конца. До поцелуя было испытание, игра, которая началась сама по себе. Мне кажется, никто из нас не понимал, что стояло на кону.

На календаре все еще был декабрь.

35

Исаак и Элена

Я заметил это тем утром, когда вернулся домой после ужасной, абсолютно отвратительной ссоры, из-за которой чувствовал себя уставшим и раздраженным, повторяя самому себе снова и снова, каким же идиотом я был. Наверное, я был настолько раздражен, что жутко взбесился. Тем не менее когда в надежде лечь в кровать я откинул одеяло и увидел, в каком состоянии была моя простыня, я расхохотался.

Наверное, я очень долго и громко смеялся, потому что в гостиной зажегся свет и в тот же самый момент в моей комнате появился Марко.

Я бросил одеяло, будто бы оно обожгло мне руки, и повернулся, чтобы убедиться, что простыни не видно.

– У тебя все в порядке?

– В порядке, – ответил я. – А у тебя?

Я услышал шаги в гостиной, которые удалялись, вероятно, на кухню.

– Даниель?

– Надеюсь на это, – улыбнулся Марко. – Если это не он, тогда нам пора начинать бояться. – Он заглянул мне за спину. – С ней все прошло хорошо?

– С Вероникой, – поправил я его и глубоко вздохнул, потому что веселье от моей находки под одеялом быстро улетучивалось. – Да. Мы оба сыграли свои роли на пять с плюсом.

Я улыбнулся ему, надеясь, что это выведет его из себя. Так и вышло. Он пробормотал что-то непонятное и помахал рукой на прощание, закрыв за собой дверь.

Когда я откинул одеяло, то вновь улыбнулся.

На этот раз там была всего лишь одна фраза, написанная заглавными буквами, настолько большими, что они заняли всю простыню: «Слово стихотворное пробудится».

Я понятия не имел, что означала эта фраза. Это могла быть строфа из какого-нибудь стихотворения, или же строчка из песни, или фраза из какого-то фильма. Я был в абсолютной растерянности.

Я повторил строчку несколько раз про себя, пока снимал эту простыню и стелил другую, которая на мне не отпечатается. Выполняя это, я не мог перестать думать о том, что Элена, скорее всего, сделала это, пока меня не было, пока я был с Вероникой.

Она была… Она была непростой.

Не такой уж плохой, как думал Марко; у Вероники все же была хорошая сторона, свои достоинства.

Я лег в свежезастеленную кровать.

Беда была в том, что хорошее уже давно не компенсировало все остальное; и я сам прекрасно это знал. Знал, что она плохо на меня воздействовала, что, находясь рядом с ней, я вовлекался в опасную игру, из которой в последний раз вышел довольно потрепанным, но…

Я вздохнул.

– Поторопись, пожалуйста. Я еле живой.

На часах было час дня, и Марко насильно тащил меня в клинику. Он ждал меня на выходе из спортзала после заплыва в бассейне, который меня абсолютно вымотал, и попросил по пути домой зайти к нему на работу забрать что-то, что он там забыл. Я так устал, что даже не стал спрашивать, почему он туда сам не отправился, вместо того чтобы ждать меня.

– Давай. Заходи. Проходи, – настаивал он, придерживая дверь.

– Да не. Я тебя тут подожду, – заверил я его.

– Я настаиваю.

Я сразу же понял, что снаружи он меня не оставит, поэтому сдался, засунул руки в карманы и прошел с ним.

Когда мы вошли, за стойкой я увидел Веронику и мысленно проклял Марко за то, что он заставил меня увидеться с ней так скоро, всего спустя четыре дня после нашей последней ссоры. Но я не стал возмущаться, потому что это бы означало, что он оказался насчет нее прав.

Я ограничился тем, что слегка кивнул головой, приветствуя ее, а она, на удивление, тоже поздоровалась. В ее случае это был настоящий прорыв.

Так мы и познакомились: через Марко, который постоянно повторял, что никогда себе этого не простит. Мы встретились в один из тех дней, когда я забирал его с работы, и случилось то, что должно было случиться.

– Сюда, – сказал мне друг, заходя в одну из смежных комнат. Я повиновался и пошел вслед за ним. Как только он открыл дверь, комната заполнилась мяуканьем. – Здесь у нас кошки, – пояснил он.

Я подошел к одной из клеток, где кот так сильно мяукал, что было невозможно пройти мимо. Одни дремали, другие, казалось, пребывали под наркозом. Этот малыш встал на задние лапы и, насколько позволяла клетка, потянулся, продолжая мяукать.

– Можно? – спросил я.

– Пожалуйста, – улыбнулся Марко.

Я просунул пальцы в клетку и почесал кота.

– Привет, привет, ну как ты? Как ты?

Кот потерся о прутья клетки, и я чуть было не растаял прямо на месте.

Марко, по всей видимости, заметил мое выражение лица, потому что, смеясь, подошел и открыл дверцу клетки, в то время как кот продолжал требовать нашего внимания.

– Он великолепно себя чувствует и этим вечером отправляется домой, – пояснил он. – Если хочешь, можешь погладить.

Я так и сделал. Понятное дело.

Он был маленький, непоседливый и ласковый, позволил мне взять себя на руки, чтобы я его чесал целых две минуты, а потом спрыгнул на пол и попытался схватить мои шнурки.

Я присел, продолжая играть с ним.

– Ты еще ни разу не разрешал мне играть с котами, – восторженно заметил я Марко.

– Ну потому что вообще-то с котами играть нельзя. Но этот в порядке. Мы его выписываем.

– Как же повезло, – проговорил я, как дурачок, продолжая смотреть на малыша. – Правда же? Правда же, нам повезло?

Краем глаза я видел, как Марко, скрестив руки на груди, стоял рядом, прислонившись к стене.

– Тебе вроде бы нужно было что-то забрать.

– Да, но не волнуйся, наслаждайся.

И я наслаждался. Я немного поиграл с котиком, а потом попрощался с ним, когда Марко, несмотря на протесты кота, вернул его в клетку. Мы продолжили путь. Мы прошли один зал, потом другой, пока наконец не пришли туда, где держали собак.

Здесь было гораздо спокойнее. Только несколько собак поднялись на лапы, увидев, как мы вошли, но никто не залаял.

Я подошел к очень грустному американскому стаффорду с поникшими ушами, его голова лежала на вытянутых лапах, он совсем не шевелился.

– У тебя не разрывается сердце, когда ты это видишь каждый день?

Марко посмотрел на меня.

– Разрывается, – ответил он безо всяких «но». – Каких только грустных историй не случается. Смотри, вот этого беднягу переехала машина. Теперь у него не шевелится одна из лапок.

– Вот же черт.

– Да. – Он приобнял меня, и мы пошли к другой клетке, где находился кокер-спаниель с блестящей шерстью. – Этот наелся камней. Нам пришлось его прооперировать, потому что был риск разрыва пищевода.

– Но он поправится?

– Да. Скорее всего, да. Смотри, вот у этого малыша паразиты. По их вине ему было очень плохо. – Мы продолжали идти. – Эта собака уже никогда не сможет ходить.

– Блин, Марко. Я и так вижу слишком много неприятных вещей в травмпункте, необязательно было мне…

– А эту зовут Иви, – перебил он меня, улыбаясь. Его рука все еще лежала у меня на спине, будто он направлял меня. – Она настоящий боец.

– Больше никаких грустных историй. Забирай свои вещи и пошли.

Марко намеренно меня проигнорировал.

– Один из приютов, где я волонтерю, подобрал ее с улицы в очень плохом состоянии, голодную и ослабшую. После того как она поправилась, я смог перевести ее сюда, потому что ее необходимо прооперировать.

Это была бордер-колли, очень красивая, черно-белая. Я не мог разглядеть, какого цвета ее глаза, потому что она, прижав уши, лежала в клетке на полу, застеленном газетами.

– Кажется, ей плохо, – прошептал я.

– Ей грустно, – ответил Марко. – Процесс восстановления будет очень медленным и долгим, и я не могу вернуть ее в приют, потому что ей нужно находиться в спокойном месте, избегать стресса. Но здесь ей не хватает места, чтобы встать на ноги, а мы не можем гулять с ней так часто, как нам бы хотелось. Очень жаль, что после всей ее борьбы она умрет от тоски.

– Твою мать, Марко…

– Иви умрет от тоски.

Я повернулся взглянуть на него. Марко грустно улыбнулся, а потом вновь приобнял меня и пододвинул к клетке.

– Она очень хорошо себя ведет, тихо сидит. Она сразу же найдет семью, которая будет о ней заботиться, когда поправится.

– Я рад за нее, уверен, что…

– Уверен, что до этого момента она не доживет, потому что умрет раньше. От тоски, – повторил он снова.

Я замолчал. Закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Ты не разрешал мне играть с котами…

– Исаак…

– Ты никогда мне не разрешал играть с котами, – уточнил я со всей серьезностью. – Что это за дешевая манипуляция?

– Мне нужно, чтобы она какое-то время пожила с нами. – Я удивленно приподнял бровь. – Иви нужна передержка, пока ей не найдут семью.

Я провел рукой по лицу. Котики и грустные истории… Ну, конечно. Как я сразу не догадался.

– Мы живем в съемной квартире. Необходимо разрешение хозяйки. О! – остановился я. – А почему бы тебе не разыграть этот же спектакль перед ней? Меня тебе удалось провести.

– Да? Удалось?

– У нас у обоих не расписание, а черт знает что, – напомнил я ему. – Мы не сможем о ней заботиться. Кто будет ею заниматься?

Он залез в задний карман своих брюк и передал мне смятый листок.

– Расписание на этот месяц. Здесь написано, когда ее нужно кормить и выгуливать. Когда нам с тобой выдадут график рабочих смен на следующий месяц, я сделаю новое.

Я выхватил у него бумагу.

Он посмотрел на меня так, как только он умел это делать. А Иви казалась такой грустной… Я засомневался.

– Не думаю, что нам разрешат.

Он импульсивно меня обнял, возможно, даже немного агрессивно, от чего я слегка пошатнулся, а несколько собак зашевелились в своих клетках.

– Так значит, если нам разрешат, то ты согласен?

– Да. – Я скривился от боли. – Блин. Да. Ну ты посмотри на нее.

– Прекрасно. Тогда я могу запланировать ее операцию. А потом сразу же заберем ее домой. – Он открыл клетку. – Ты слышала, солнце? Скоро будешь спать в теплой кроватке.

И тут я все понял.

– Ты заранее знал? Уже поговорил с хозяйкой?

– Конечно! – воскликнул он, будто это было не так уж и важно. – Давай, подойди поближе, поздоровайся с ней.

– Марко, я сейчас пну тебя под зад.

– Да, да. Все что хочешь, но сначала поздоровайся с ней.

Я не мог злиться; по крайней мере, не сильно. Когда он добился желаемого, мы вышли из клиники, хотя домой не пошли. Он убедил меня встретиться с Даниелем где-то в Литературном квартале. Пока Даниель с особым умыслом спрашивал, познакомился ли я уже с Иви, а Марко нехотя признавался, что тщательно все спланировал, я вдруг понял кое-что важное.

Там я их и увидел. Золотые буквы на полу, зовущие меня повернуться и взглянуть на них, сойти с дороги и приблизиться.

«Слово стихотворное пробудится». Эти же самые слова написала на моей простыне Элена, а дальше: «в тишине, и лишь орбита ритма сможет его поддержать».

Фраза принадлежала Марии Самбрано[28], была из одной ее книги, о которой я никогда не слышал.

Я бы гадал еще пару лет. Я бы в жизни не догадался, но всего несколько дней спустя я стоял около этой золотой фразы, зовущей меня.

– Исаак?

Голос Марко вывел меня из ступора, и я отошел от надписи со странным ощущением – смеси мурашек и некой сдерживаемой эмоции, из-за которой мне хотелось смеяться, громко смеяться.

Вскоре я получил сообщение от Вероники:

Поговорим?

Я тут же ответил:

О чем?

Ее ответ пришел через пару минут, когда мы втроем уже сидели в баре и ждали пиво.

У нас все вышло из-под контроля.

Я писал и стирал одно и то же сообщение несколько раз. Хотел сказать ей, что бросить кого-то, чтобы спать с кем-то другим, – это нечто большее, чем просто «вышло из-под контроля», но я не мог понять, как это донести. В ее следующем сообщении было лишь одно слово:

Прости.

И тогда я немного размяк, сразу же почувствовал себя идиотом, ведь мне было надо так мало… И ответил ей, что мы обязательно все обсудим.

Тем вечером я попрощался с Марко и проводил до дома Даниеля. Когда я сказал, что у меня здесь были кое-какие дела, Марко надулся, скорее всего, решив, что это как-то связано с Вероникой, но не стал спрашивать. Я подождал, пока Даниель зайдет и поднимется по лестнице, а сам незаметно придерживал дверь подъезда, чтобы она не захлопнулась. Когда я услышал, что дверь в его квартиру закрылась, я поднялся по лестнице до квартиры Элены.

В какой-то момент, между первой и последней ступеньками, я подумал, что это безумие. Так или иначе, мы бы увиделись через неделю, в «Ночь кино», которую проводили рядом со скалодромом, потому что Даниель взял с нас всех слово, что мы пойдем. Кроме того, Элены могло не оказаться дома, или она могла быть там не одна, или, даже если она дома, ей это все могло показаться абсурдным и нелепым. Но долго раздумывать я не стал. Не хотел.

Я ориентировался лишь на небольшое покалывание внутри, которое ощущал с тех пор, как нашел эти слова, эти строфы, и наконец уверенно постучал три раза в дверь.

Элена открыла мне дверь в трениках. Босиком, несмотря на декабрьский холод, она была одета в топ, который оголял ее загорелые плечи… и две родинки внизу шеи. Она небрежно собрала волосы, и несколько каштановых локонов вырвались и обрамляли ее лицо.

Выражение лица, с которым она меня встретила, то, как она едва приподняла брови… мне понравилось. Очень понравилось.

– Исаак.

Я не ответил, но ей пришлось отойти, когда я пронесся мимо нее, не спрашивая разрешения и ничего не объясняя.

– Ты что творишь? – возмутилась она.

Я еще с прошлого раза знал, где находится ее комната, поэтому не стал терять время.

Я слышал, как Элена в состоянии шока следовала за мной.

– Исаак! Ты совсем спятил?

Мне показалось, что в этом ее встревоженном голосе я уловил нотки любопытства, хотя сам был слишком сконцентрирован, чтобы в этом убедиться. Я встал напротив ее письменного стола и именно в тот момент, когда почувствовал ее руку на моем бицепсе, нашел то, что хотел.

Я повернулся к ней, держа в руке фломастер, который она не сразу заметила, потому что смотрела мне в лицо. Ей пришлось отступить, пока ее спина не уперлась в стену. Она посмотрела на меня глазами теплого пшеничного оттенка, ее рука все еще лежала на моей, губы были приоткрыты.

Я провел языком по своим губам, не задумываясь особо о том, что делал, и попытался сконцентрироваться.

Пока я держал ее за предплечье, Элена не сказала ни слова. Она с интересом наблюдала за мной, казалось, даже задержала дыхание, а я в это время поднял ее руку в том маленьком пространстве, что было между нами, и поднес фломастер ко рту, чтобы снять с него колпачок.

Зажав колпачок губами, я стал писать на ее коже, согревавшей мои пальцы, и сам себе удивился, когда понял, что ни разу не замечал, что от ее кожи исходит легкий сладковатый аромат. Сирень? Элена пахла летом, и я этого раньше не замечал, потому что мы никогда до этого не стояли так близко друг к другу.

Когда я поднял на нее глаза, то понял, что она смотрела не на то, что я писал на ее руке, а на меня. Я покраснел; возможно, потому, что в ее квартире было жарко, или потому, что я вторгся в ее личное пространство, или, возможно…

Я кашлянул. Отпустил ее руку и сделал шаг назад, закрыл фломастер и положил его на стол.

Не произнеся ни слова, я вышел из ее комнаты и направился ко входной двери. Она тоже молчала.

Элена шла за мной; все еще в недоумении, в замешательстве, сбитая с толку.

И вдруг зазвонил домофон.

– Это София, – пояснила она.

Ее голос звучал спокойно, гораздо спокойнее, чем тогда, когда она кричала и спрашивала, спятил ли я.

– А. – Я не знал, что сказать. – Могу…

Я уже хотел было сказать, что спрячусь, но вовремя остановился и не произнес вслух то, что в данной ситуации прозвучало бы странно и нелепо.

– Если хочешь, можешь остаться.

В течение одной секунды, двух, трех… мы оба не сказали ни слова, и воцарилась плотная и абсолютная тишина, наполненная электричеством.

– Хорошо, – согласился я.

Скорее всего, эта была самая странная беседа в моей жизни. Тем не менее свои функции она выполняла. Она была наполнена смыслом, чувством причастности к чему-то странному и идеально соответствующему ситуации.

Элена подошла к домофону, открыла дверь и осталась стоять у входа, напротив меня.

Я взглянул на ее руку, на исписанную кожу и вскинул брови.

Она все поняла без слов. Элена ушла и вернулась, надев олимпийку, которая должна была скрыть фразу, которую я написал на ее коже.

Возможно, увидев меня здесь, София удивилась бы гораздо больше Элены, если бы не ложь, сорвавшаяся с наших губ так естественно, так уверенно, что в итоге София не заметила ничего странного в том, что я, оказавшись неподалеку, решил зайти поздороваться.

– Я знала, что в конце концов вы подружитесь, – сказала София, садясь на диван напротив телевизора, ожидая нас.

– «Подружитесь» – это слишком сильное слово, – добавила с юмором Элена и, устраиваясь рядом со своей подругой, многозначительно посмотрела на меня.

Я положил руку на грудь, будто эти слова меня обидели, и сел рядом с ними.

– Поразила меня в самое сердце.

По правде говоря, ничего подобного не случилось, мы не подружились…

Мы просто друг друга провоцировали. Я доставал ее, а она доставала меня, и каждая фраза становилась вызовом и волнующим секретом. В какой-то момент эта холодная злость, которую испытывала по отношению ко мне Элена, превратилась во что-то более теплое, нечто… интересное и забавное.

В какой-то момент появился кот Элены, Уиллоу. Он спрыгнул откуда-то из окна и примостился рядом с нами на диване. Он разрешил мне его почесать, а потом исчез снова.

Когда в кармане моих джинсов зазвенел телефон и я прочитал первые строчки длиннющего, бесконечного сообщения, София тут же спросила:

– Вероника?

– Она, что ли, единственная, кто шлет мне сообщения? – хмыкнул я. – Знаете, вообще-то есть и другие люди, которые мне пишут.

Но София была права. Казалось, Вероника проигнорировала мою фразу о том, что мы поговорим позже, и написала длинное сообщение, полное извинений, объяснений и требований. Заканчивалось сообщение так: «Я бы хотела сейчас с тобой увидеться. Если хочешь, приходи ко мне домой». Я хотел. Конечно же, хотел. Когда речь шла о Веронике, я всегда соглашался.

В это время София рассуждала про главного героя фильма, который вот-вот должен был совершить что-то ужасно глупое, например закрыться в доме с серийным убийцей. Элена смотрела куда-то сквозь экран и постукивала себя по предплечью, думая, скорее всего, о том, где она могла раньше слышать фразу, которую я написал. Я убрал телефон в карман.

– Тебе не жарко в олимпийке? В доме не так холодно.

Элена удивленно приподняла брови и одарила меня убийственным взглядом.

– Мне нормально, спасибо.

Я остался с ними и досмотрел фильм. Потом мы с Софией встали и попрощались с Эленой. Я заметил, что София медлила с прощанием, и, когда она наконец заговорила, я понял почему.

– Ты сегодня опять не стала встречаться с Алексом? – спросила она нерешительно.

– Нет.

– Он не мог или?..

Элена поджала губы.

– Все сложно, – вот и все, что она ответила, и я считал ее тон, сдержанный взгляд, то, как многозначительно они друг на друга посмотрели.

Я услышал их разговор той ночью в «У Райли», когда мы все предостаточно выпили, тогда, казалось, было не важно, услышит ли тебя кто-то. Сейчас же мы были абсолютно трезвы. Поэтому я молчаливо сделал шаг, а потом еще один в сторону лестницы, чтобы они могли поговорить наедине.

Элена посмотрела на меня с любопытством, но ничего не сказала. Думаю, она приняла то, что я предлагал, потому что они тихо обменялись парой фраз, пока я ожидал Софию.

Когда я пришел домой, то нашел телефон Элены и решил ей написать. У меня был ее номер, потому что мы вшестером состояли в общей группе, но лично ей я никогда не писал.

Мне хотелось с ней поговорить. Было о чем: о фразе из Литературного квартала, об испачканной простыне, о моих скальных туфлях… Мне бы хотелось спросить, как и когда она обнаружила надпись на своих трусиках. Хотя…

Раза три я писал и стирал свое дурацкое приветствие и в конце концов решил убрать телефон.

36

Элена и Исаак

В то воскресенье я обедала с родителями и братом. В последние месяцы мы немного отдалились друг от друга. После того что случилось с Нико, они просили меня вернуться домой, но, когда я приняла решение этого не делать, они отнеслись к нему с уважением. Возможно, я не навещала их так часто, как им бы того хотелось, но мы все старались изо всех сил; в особенности моя мама, которая в последнее время старалась не задавать много вопросов и не смотреть на меня чересчур обеспокоенно, хотя ей это не всегда удавалось.

Я начала больше общаться с тетей.

Со стороны наши отношения с Лаурой могли показаться такими же, как и всегда: мы не часто виделись и практически никогда не встречались по праздникам. Но после того что случилось с Нико, мы стали чаще общаться, и я поняла, что мне нравится проводить с ней время, задавать вопросы, на которые никто другой не ответил бы мне так же искренне.

С Исааком я увиделась спустя неделю. Неделю, за которую я так и не смогла сообразить, откуда взята эта фраза: «Если можно украсть идею из чьей-то головы, почему нельзя поместить ее туда?»

И даже после того как я потратила уйму времени на то, чтобы смыть ее горячей водой и мылом, я продолжала смотреть на свое предплечье, представляя ровный красивый почерк Исаака, и спрашивала себя, откуда же эта цитата.

Последняя была из дурацкой рекламы «Чокапик», так что все было возможно.

Этим вечером мы договорились встретиться на «Ночи кино», которая проходила каждую пятницу и субботу в небольшом местечке, находившемся неподалеку от скалодрома. Каждый месяц там показывали разные фильмы, но без громких премьер.

Залы в кинотеатре были маленькие; вместо обычных сидений там стояли диваны и кресла, которые не сочетались ни между собой, ни с интерьером вокруг. Белые экраны зачастую висели криво, проекторы были плохого качества, но там готовили лучший попкорн в Мадриде, а может быть, и во всем мире. Кроме того, мне бы не помешало написать подборку разных бюджетных вариантов отдыха и опубликовать ее на своем сайте.

Было ясно, что мы будем смотреть тем вечером. Показывали «Гордость и предубеждение» с Кирой Найтли – этот фильм хотели смотреть все, кроме Марко и Исаака, которые тщетно голосовали за просмотр любого другого фильма.

Однако, когда мы пришли в кинотеатр, произошло кое-что неожиданное.

Марко проголосовал за «Начало», Ева с Софией – за «Гордость и предубеждение», Даниель тоже, и пока Марко обвинял Даниеля в предательстве, а я готовилась отдать свой голос, который принес бы нам абсолютную победу, я вдруг почувствовала, как кто-то похлопал меня по плечу.

– Ты должна посмотреть «Начало».

Исаак смотрел не на меня, а на наших друзей, не догадывающихся о его заявлении. Тем не менее он улыбался, ему было весело. Его губы слегка изогнулись в хитрой улыбке.

– Что?

– Ты же уже смотрела «Начало», не так ли? Второй просмотр еще лучше. Начинаешь улавливать все оттенки.

Меня пронзили его зеленые глаза, Исаак приподнял бровь.

– Элена, – настаивала София; казалось, как и все остальные, она ждала, что я скажу.

Я закусила губы.

Они меня убьют. Медленно. Меня ждет медленная смерть.

– «Начало».

– Что?! – воскликнула София.

– Я тоже голосую за него, – улыбнулся Исаак, в то время как Даниель вздыхал из-за ничьей, а Ева возмущалась.

– Почему? – допытывалась София. – Как можно голосовать за «Начало», если можно посмотреть «Гордость и предубеждение»?

Я слегка пожала плечами, это было проще, чем сказать: «Дело в том, что мы с Исааком играем во что-то странное и захватывающее, о чем мы не говорим даже друг с другом».

– Кажется, у нас ничья, – сказал Марк. – Камень, ножницы, бумага.

Мы не хотели опаздывать, а значит, времени на препирательства не оставалось, поэтому я сыграла с Даниелем и выиграла.

Мы пошли смотреть «Начало». Зал был небольшой, но, поскольку людей пришло совсем немного, мы смогли выбрать лучшие места: нам достались удобные диваны, кресла и сиденья, и потом, когда контролеры зала отвернулись, мы пододвинулись поближе к первому ряду. Мало кто хотел тратить деньги на обшарпанную киношку, но эти люди просто не знали, что теряют.

Когда начался фильм, я увидела, что София, которая время от времени наклонялась ко мне, чтобы что-то прокомментировать, так до конца и не поверила в то, что мне действительно интересно, но так оно и было, потому что я хотела узнать, где же скрывалась цитата.

И вот, когда выключенный свет, дешевая звуковая аппаратура и плохая акустика полностью погрузили меня в атмосферу фильма, вот тогда я и услышала ее, мою фразу; почему-то я чувствовала, что она принадлежала мне. И, возможно, немного Исааку.

«Если можно украсть идею из чьей-то головы, почему нельзя поместить ее туда?»

Вот она и прозвучала. Я бы ни за что сама не догадалась, но Исаак знал, какие фильмы будут показывать в выходные, и знал, что он без труда сможет убедить меня посмотреть именно этот.

Когда я отыскала его взглядом на другом конце ряда, то поняла, что он уже давно наблюдал за мной. Скорее всего, он следил за моей реакцией все это время. Я спросила себя, о чем он думал, что видел, когда смотрел на меня в темноте; смотрел, как передо мной раскрывался наш общий секрет.

В лучах забытой всеми в углу лампы зеленый цвет его глаз потемнел и излучал таинственный свет.

Я посмотрела на него и без лишних слов встала. Аккуратно достала кое-что из сумки и сказала, что мне нужно в туалет. На выходе я пару раз запнулась о сиденья и возненавидела всей душой наблюдавшего за мной Исаака.

Та история с моим предплечьем была чем-то вроде перемирия. Он зашел слишком далеко с моими трусами, а я – с его простыней. После всего этого, с того момента, как Исаак начал искать мою фразу и нашел ее в Литературном квартале, я готовилась к худшему. Разрисовать мне предплечье было как навести мосты, протянуть мне руку: предложение мира, на которое я согласилась.

В противном случае кто знал, куда нас могла завести эта игра.

Итак, я зашла в единственный туалет кинотеатра, располагавшийся в темном коридоре между двумя залами. Взяла помаду, которую еще в зале вытащила из сумки, и начала писать.

«Джульетта, ночь длится дольше одного мгновения, но одно мгновение может длиться всю ночь».

Обернувшись, в дверном проеме этого крохотного помещения я увидела силуэт, и мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди, но я сразу же узнала эту высокую фигуру, широкие плечи и блестящий любопытством взгляд.

В течение нескольких секунд никто из нас не решался пошевелиться.

Он не произнес ни слова; я тоже молчала. Такой была эта игра. Такими были правила.

Я сделала шаг по направлению к выходу, потом еще один. Исаак посторонился, когда я проходила мимо, но оставался стоять близко, очень близко. И хотя он прислонился к двери, мне пришлось почти прижаться к нему. Я сделала несколько шагов, не отрывая взгляда от пола, но в паре шагов от двери решила вдруг поднять глаза, встретилась с ним взглядом и замерла.

Один вдох. Второй.

Вдруг в темноте я почувствовала прикосновение его пальцев. Его длинные ловкие пальцы, поднявшие мою ладонь.

Мне потребовалась пара минут, чтобы понять, что он мне предлагал: он был своего рода проводником, предлагавшим помощь. Чтобы пройти около него, дойти до конца.

Я сглотнула и на выходе из туалета сбросила его руку, словно она меня обожгла.

Отправилась в зал, чувствуя, как горели мое щеки, вероятно, я боялась, что кто-то из работников кинотеатра мог меня застукать, и я бы не смогла объясниться.

Я не сразу зашла в зал. Подождала немного, чтобы привыкнуть к покалыванию в пальцах, тех самых, которые писали помадой на зеркале.

Я отдавала себе отчет в том, что Исаак был привлекательным. Мне так показалось во время нашей первой встречи, но я не была лишена здравого смысла, поэтому не стала придавать этому никакого значения. И сейчас, когда мы начали узнавать друг друга с помощью этой игры, когда я увидела другие его стороны, которые прибавляли ему шарма, я вспомнила про Алекса. Я не могла с ним так поступить.

Несмотря на то что я до сих пор не знала, была ли готова предложить ему нечто большее, я бы ни за что с ним так не поступила. Просто притяжение, которое я испытывала к Исааку, было иного рода. Меня привлекали многие мужчины, а Алексу казались привлекательными многие женщины. Я могла быть искренна с ними обоими, пока эта игра не зашла слишком далеко. Я бы стала чувствовать себя некомфортно, только если бы это притяжение переросло в нечто большее.

А этого не случится.

Если за все это время я так и не влюбилась в Алекса, который был правильным, лучшим выбором, значит, я не испытаю ни к кому другому ничего похожего. Поэтому настало время принять себя такой, какой я была, не чувствуя вины, признать влечение, которое я чувствовала к другим мужчинам; даже если один из них был Исаак.

Я вернулась на свое место и стала ждать с беспокойным сердцем, пока Исаак не вернулся и не сел на другой конец ряда. За оставшуюся ночь мы друг с другом не перекинулись ни словом.

Признаюсь: быть с Алексом было просто, и мне казалось, что со временем находиться с ним рядом стало бы так же просто, как с Евой, или Даниелем, или Софией. Поэтому я чувствовала себя виноватой из-за того, что уже так много дней кормила его обещаниями. Это было неправильно и не имело никакого смысла. Почему мне не хотелось провести приятный вечер в компании того, с кем мне спокойно и хорошо?

Мы вышли на прогулку, но из-за дождя вернулись ко мне в квартиру чуть раньше. В подъезде мы встретились с Марко, и, когда он предложил подняться в квартиру Даниеля, я знала, что мне стоило отказаться; тем не менее я согласилась.

Мне нравилось быть с Алексом, но больше мне нравилось, когда мы проводили время всей компанией. Неужели это так плохо?

У Алекса были хорошие отношения со всеми остальными, поэтому он одобрил идею зайти к Даниелю и не стал возражать. Хотя, думаю, дело было в том, что Алекс являлся человеком вежливым и сговорчивым, поэтому, даже если бы идея пришлась ему не по душе, сомневаюсь, что он бы об этом сообщил.

Как только Даниель открыл дверь, меня ослепило солнце.

Да, солнце.

За то время, что мы поднимались по лестнице, снова прояснилось, и теперь свет пробирался даже сквозь крохотные не тронутые ветками участки на балконе. Мы множество раз пытались расчистить балкон, но некоторые ветки упорно продолжали расти, будто бы хотели оказаться внутри квартиры. Я узнала Исаака, чей силуэт засветило солнце, он что-то держал в руках.

Мы поздоровались с Даниелем, и я прошла внутрь. Я не заметила, что в руках у Исаака находилась книга, увидела, только когда об этом сказал Даниель.

– Даже не спрашивайте. Он пришел два часа назад и недавно начал читать Шекспира.

Когда я поняла, что это значило, то попыталась скрыть смешок, который остальные все же услышали.

Я заметила, как он поднял на нас глаза, будто бы не слышал, как мы вошли, и мне показалось, что его глаза едва заметно заблестели при взгляде на меня.

Он читал «Ромео и Джульетту». Да ладно. Неужели?

Когда Даниель предложил мне что-нибудь выпить, я попросила кока-колу, потому что на следующий день у меня сначала была утренняя смена, потом мне нужно было пойти на семинар и опубликовать на своем сайте статью. Даниэль посмотрел на меня так, словно я его оскорбила.

Мы с Алексом сели на диван, а Исаак продолжал читать.

– Знаешь, что у Лорки тоже был персонаж по имени Джульетта? – спросила я громко.

– У Лорки? – удивился Алекс.

Я кивнула. Но смотрела не на него, а на Исаака, ловящего каждое мое слово.

– Это был не совсем персонаж… скорее костюм.

Даниель сел рядом со мной.

– Из какого стихотворения?

– Это пьеса, – поправила я его.

– А, да. Тогда это… – Он потер глаза пальцами. – Нико нравилась пьеса «Публика». Я так ее до конца и не понял.

Я уже больше не задыхалась при упоминании его имени, мои легкие не горели, но в горле у меня все же пересыхало; в нем появлялся привкус соли и песка, который я будто бы ела горстями.

– Если не ошибаюсь, ему пришлось перечитать ее несколько раз прежде, чем он понял смысл. – Я едва заметно улыбнулась, потому что вдруг заметила, как напряглись плечи Даниеля, как он с грустью и беспокойством посмотрел на меня. Я повернулась к Исааку: – Лорка тоже упоминает Джульетту.

Исаак едва заметно кивнул. Он медленно закрыл книгу и отнес ее обратно в комнату Даниеля.

37

Нико и Элена

На той неделе шел сильный дождь, ужасно сильный… В новостях передавали, что в некоторых зонах региона реки вышли из русла и затопили местные лавочки.

Я узнал об этом чуть позже. Понял по комментарию Евы, когда она сказала, что дождь ее уже достал; я же ответил, что меня это сильно не беспокоило. Оказалось, что Элену тоже.

Такой была та неделя: снаружи шел дождь, а внутри… Внутри все время светило солнце, изо всех уголков.

Я распечатал фотографию «Стеклянной башни» размером с большой постер и забрался на письменный стол в спальне, чтобы приклеить ее на потолок и прикрыть дыру.

Я сказал Элене, что у нас есть уже две вещи, которые мы не могли обсуждать, и с тех пор постер так и остался там висеть. На моем письменном столе появилось что-то новенькое, на нем теперь лежали журналы и газеты, которые я листал время от времени. И мне это нравилось; мне очень нравилось, что в моей спальне можно было ощутить ее присутствие.

Первые несколько дней после того первого раза были непростыми; не потому, что быть вдвоем оказалось сложно, а потому, что было невероятно сложно отлипнуть друг от друга.

Мы искали любые отговорки, чтобы остаться наедине, любой момент подходил для поцелуев или даже для чего-то большего. Элена приходила ко мне повидаться между занятиями, а я по пути на скалодром провожал ее до «Чайного дворца».

В те дни я прогулял много лекций, а Элена пропустила много тренировок.

Мы были настоящей ходячей катастрофой; непредсказуемые, безрассудные, безответственные… И нам это нравилось.

Мы перестали думать о последствиях и отдались этому наэлектризованному чувству, полностью нас охватившему. Меня, например, оно поглотило полностью. Это была неконтролируемая сила, невероятное желание постоянно находиться с ней рядом, говорить, знать, о чем она думает, слушать ее голос, держать за руку.

Мы совершили много глупостей, как, например, тем вечером.

Мы отправились на скалодром, несмотря на то что снаружи лило как из ведра. Ева заставила меня взять ее зонт, но я все равно промок до нитки.

После того как мы с Эленой немного высушились, надели скальные туфли и подготовились к прохождению трассы, до нас дошло, что скалодром закрыт.

Его затопило.

Мы стояли по другую сторону ограждения, поставленного, чтобы перегородить вход. Вода залила дальнюю часть скалодрома, и, хотя она поднялась всего на пару сантиметров, этого было достаточно. Нужно было срочно решать этот вопрос, в противном случае всех ожидали большие проблемы.

В зависимости от ущерба, возможно, скалодром вообще пришлось бы закрыть на какое-то время. Остальные залы пока работали, но вполне вероятно, что и их бы закрыли.

– Хочешь остаться? – спросил я.

Элена долго смотрела на улицу, где из-за сильного ливня и потемневшего неба казалось, что наступила ночь.

– Особого выбора у нас, кажется, нет?

– Может, и так, возможно, стоит переждать бурю, – заключил я. – Итак, силовая тренировка, кардио?..

Элена собрала волосы в небрежный хвост.

– У меня есть другая идея, но тебе она не понравится.

Я рассмеялся:

– Тогда я отказываюсь.

– Лучше соглашайся, потому что это того стоит.

Уголки губ Элены едва заметно приподнялись, а в золотистых глазах появился блеск, который я уже наблюдал раньше. Я знал, что в ее словах была доля правды. Она могла предложить залезть на крышу, и я бы сказал «да», без лишних вопросов.

Она взяла меня за руку, и я растаял от этого прикосновения, такого естественного и легкого, будто бы мы всю жизнь только это и делали.

Когда Элена потянула меня за собой, это чувство спокойствия вдруг сменилось чем-то совершенно другим, рождающимся на кончиках пальцев и разливающимся по всему телу. Мы подошли к ограждению, и я тут же понял, что она задумала.

– Элена, нас заметят, – шепнул я ей, оглядываясь по сторонам. – Трассы находятся прямо напротив. Любой, кто заглянет…

– Мы не будем лазать по трассам, – отозвалась она.

Убедившись, что вокруг никого, она еще сильнее потянула меня, и, когда мы перелезли через ограждения и побежали, мое сердце ухнуло в пятки.

Она действительно бесшумно бежала, с присущей ей врожденной грацией, невероятно легкая и свободная, как на земле, так и на высоте.

Мы бежали по огражденному коридору, пока не добежали до следующей двери, и там Элена вновь огляделась, прежде чем продолжить забег.

Когда мы добрались до зоны с трибунами на втором этаже, я едва дышал. Эта зона выходила не на скалодром, а на соседнюю спортплощадку, тоже огражденную; но они все были связаны со скалодромом. Если забраться на последний ряд трибун и заглянуть через него, можно было увидеть затопленные трассы и работников, которые пытались как можно скорее откачать воду.

– Что теперь? – спросил я шепотом.

Элена подняла на меня глаза, а потом перевела их еще выше.

Я уже хотел сказать, что это невозможно, но это было бы враньем. Мы оба знали, что могли это сделать.

Мы положили мотки веревки для скалолазания и другое обмундирование на пол. Я взял ее за руку, и мы подошли к краю трибун, к самой стене. Подняться до первого выступа оказалось несложно, потом мы долезли до следующего. Забрались до уступа, на который вешали баннеры и рекламные плакаты, и продолжили лезть дальше, не смотря вниз, не издавая ни звука.

На протяжении нескольких метров мы висели над трассами, на виду у всех. Если бы кто-то из тех, кто находился внизу, вдруг взглянул бы наверх, то увидел бы нас на стене. Я и думать не хотел, что бы тогда случилось.

Мы добрались до первой балки, а потом на верхушке все стало гораздо проще. В тишине мы перемещались между прожекторами и проводами, не говоря ни слова, пока не добрались до центра.

Под нашими ногами виднелись затопленные трассы, пол, покрытый желтоватым слоем воды, размышляющие и спорящие рабочие в высоких сапогах, говорящие по телефону сотрудники.

Мы находились на одном уровне с огромными окнами, за которыми еще шумела буря. А ведь всего лишь пару часов назад она казалась нам просто дождиком.

– В «Офелии» такие же большие окна.

Элена посмотрела на меня с любопытством:

– Тебе удалось увидеть ее изнутри?

– Нет. Но они должны быть там. Они там будут.

Она рассмеялась:

– Мне бы хотелось верить так же сильно, как и ты.

– Я не верю, а надеюсь.

Она покачала головой:

– Ты веришь. Ты знаешь, что случится, знаешь, что где-то когда-то «Офелия» станет реальностью. Мне бы хотелось обладать такой же верой, иметь такую же мечту… похожую на план.

Я задумался. Мы много общались, но все еще оставались какие-то вещи, которые я не до конца понимал, не знал, а мне этого очень хотелось.

– У тебя так и не появилось никакого плана?

– Кроме того, про путешествие на север, который я у тебя украла? – улыбнулась она. – Нет.

– О чем-то же ты должна думать.

– Я думала о «Стеклянной башне», но мне кажется, об этом мы уже не можем говорить.

Мы улыбнулись.

– Что было потом?

Она пожала плечами:

– Учеба, журналистика, истории, которыми мне хотелось поделиться… Но все это стало бессмысленным. – Она взглянула вниз, чувствуя притяжение вертикального падения, которого многие боялись.

У меня не было уверенности в том, что мы можем об этом говорить. Элена рассказала нам о том, что случилось на самом деле в тот день, когда она без страховки забралась по фасаду университета, но с тех пор все слишком изменилось. Она продолжала работать в «Чайном дворце» и, насколько я знал, не собиралась возвращаться в университет…

– Почему?

– Потому что я думала, что у меня не останется времени закончить все то, что я начала.

– Теперь знаешь, что оно у тебя есть, – возразил я.

– А может быть, и нет.

Я на секунду замолчал.

– А может быть, и нет, – повторил я, понимая, о чем она. Думаю, Элена не ожидала, что я так скажу, потому что она посмотрела на меня и наклонила голову. – Но мне кажется, что это немного грустно – ничего не делать, пока ты пытаешься со всем этим разобраться.

Я произнес это мягко, осторожно. Элена отцепилась от балки, чтобы убрать с лица локон. Снова посмотрела вниз, на ноги, в пустоту.

– Я не собираюсь ждать вечно.

Я в удивлении приподнял брови. Накрыл ее руку своей.

– Рад это слышать.

Элена улыбнулась мне в ответ, но больше мы к этой теме не возвращались. Этого признания, похожего на обещание, было больше чем достаточно.

Так мы и сидели там, наверху, наблюдая за бурей снаружи. Спустя какое-то время, едва сдерживая смех, мы начали спускаться, и нам удалось выйти оттуда незамеченными.

Мы вновь поцеловались на выходе со скалодрома, укрываясь около двери, решая, идти ли домой, несмотря на сильный ливень.

Мы вернулись насквозь промокшие, но нам было все равно. И вновь, в тот самый миг то, что Мадрид очутился в эпицентре шторма, стало совсем не важным. Стали не важны лекции в университете и работа, а будущее сократилось до момента, следующего за этим. Ее руки на моей груди, мои губы на ее ключице, одежда на полу…

Утром 19 марта мы с Евой, Софией и Эленой отправились в кино смотреть марафон фильмов «Заклятье». Сначала Даниель тоже собирался с нами, но отказался, узнав, сколько времени ему там придется провести. Сказал, что лучше воспользуется им, чтобы прибраться в квартире, и мы все сделали вид, что поверили ему.

Думаю, София действительно подумала, что он говорит правду, потому что предложила ему помочь по возвращении. Мы знали, что, так или иначе, все части нам было не высидеть.

Во время просмотра второго фильма на мой телефон пришло сообщение. Я не обратил внимания на завибрировавший в кармане телефон. Я мог прочитать сообщение и в перерыве. Однако, когда по продолжительности вибрация от сообщения стала больше похожей на звонок, мне пришлось вытащить телефон, чтобы убедиться, что ничего важного не случилось.

Я фыркнул.

– Даниель, – прошептал я, чтобы все остальные меня услышали.

Никто из них не стал задавать вопросов.

Я быстро поставил телефон на беззвучный режим и убрал его в карман.

За несколько минут до конца фильма и начала второго перерыва мы услышали, как в звенящей тишине открылись двери в зал, что немного подпортило нарастающее напряжение.

Скорее всего, кто-то, возвращающийся из туалета, направился к первому ряду, но не сел. Приблизился ко второму. Прошел через него.

– Сотрудник? – спросила сидящая рядом со мной Ева.

– У него нет фонарика, – услышал я ответ Софии.

Мы увидели, как силуэт вдруг исчез. Этот человек упал. Элена закрыла рот руками, чтобы не рассмеяться громко, но другие люди в зале уже тоже обратили внимание на этого чудака.

Мы увидели, как он поднялся и прошел к третьему ряду.

– Что он, блин, делает?

Уже можно было спокойно общаться, потому что весь зал перешептывался. Все следили за ним.

Мы видели, как он повторил то же самое на четвертом ряду и на пятом. Он заходил с одной стороны и выходил с другой, проходя через весь ряд спотыкаясь. Когда он оказался на шестом ряду, я сдался и решил насладиться финалом фильма. Видел, как Элена продолжала краем глаза наблюдать за сценой, не могла подавить свое любопытство.

Когда оставалось несколько рядов до нашего, у Софии вырвался приглушенный возглас. На экране ничего не происходило; но она в ту сторону и не смотрела. Я увидел, как она вцепилась в руку Евы.

– Это же Даниель.

Я посмотрел в ту же сторону, что и она.

Элена обескураженно захихикала. Не думаю, что она привыкла к выходкам Даниеля, потому что это было практически невозможно.

– Ты куда прешь, придурок? – спросил я, возможно, слишком громко, чтобы он меня услышал.

За пару рядов до нашего Даниель поднял голову, выпрямился и начал извиняться, потому что стал выходить оттуда, куда только что зашел.

Даниель неуклюже завалился на наш ряд, беспокоя тех, кто сидел рядом, пытаясь добраться до нас, не обращая никакого внимания на косые взгляды. Элене пришлось поднять попкорн, чтобы Даниель его не снес. В конце концов он присел на пол напротив нас и схватил меня за руки.

Вспышка света с экрана осветила его, я увидел выражение его лица, глаза, выступивший на лбу пот… и напрягся.

– Что случилось? Ты в порядке?

Блин. Если случилось что-то серьезное, то я буду чувствовать себя погано из-за того, что не ответил на его сообщения.

– «Офелия»… – пробормотал он сдавленным голосом, словно ему не хватало воздуха.

Он звучал как игрушка, у которой садились батарейки.

– Твою мать, Даниель. Не пугай меня.

– Это хорошая новость! Хорошая! – прошептал он, потрясывая мои руки.

Он весь дрожал.

Я увидел, как Элена попыталась положить руку ему на плечо, но этот идиот не мог усидеть на месте.

– Боже мой, Нико! – выпалил он и обнял мои коленки, не в силах больше сдерживаться.

Он вытащил из кармана клочок бумажки и вложил мне его в руку, впервые оглядываясь по сторонам, будто бы вдруг ему стали важны люди вокруг, люди, следившие за этим концертом.

– Ты что вообще творишь?

– Заткнись, идиот, – ответил он и схватил меня за лицо. Он пристально на меня посмотрел, а потом зашептал на ухо: – Мы выиграли в рождественскую лотерею.

Затем случились две вещи. Элена вскрикнула, а Ева зашептала:

– Но сейчас март.

А потом нас выгнали из зала. Хотя, теоретически, они вообще-то не успели этого сделать: мы увидели, как в зал зашел сотрудник с фонариком, рядом с ним шел один из зрителей, который, очевидно, уже задолбался, и мы впятером покинули свои места.

Даниель продолжал говорить. Когда мы спускались по лестнице, когда до выхода оставалось совсем немного, он повис у меня на руке, продолжая бормотать что-то, что я едва мог разобрать.

Мне показалось, я услышал, как София извинялась, а Ева, кажется, упомянула какую-то медицинскую проблему. Я подумал, она планировала как следует врезать Даниелю; наверное, об этой медицинской проблеме она и говорила.

Когда мы вышли из кинотеатра, Даниель заорал.

И все закрутилось с бешеной скоростью.

Он вновь показал мне лотерейный билет, тот, что купил по дороге в аквапарк, и достал из кармана телефон, не переставая тараторить.

– Так, значит, это правда? – спросила Элена, когда нам наконец удалось выйти на улицу.

Даниель взглянул на нее и впервые за все это время, впервые с тех пор, как мы ушли из кинотеатра, замолчал на две, три, четыре секунды.

– Да, – наконец выдал он и посмотрел на меня широко распахнутыми глазами. – Я забыл, что купил его.

И тут я понял, что он пытался сказать.

Я впал в ступор.

– Ты забыл, что купил лотерейный билет?

– Да.

– И этот билет выигрышный? – спросил я.

Продолжая смотреть в экран телефона, ко мне подошла Ева и схватила меня за руку. София закрыла рот рукой.

– Очень выигрышный.

Она показала мне экран.

У меня чуть инфаркт не случился. Короткое замыкание. Нейроны в моей голове вдруг перестали соединяться, и я превратился в бессмысленный клубок нервов, подобный Даниелю. Мы стали прыгать, как два безумца.

И тут София нас остановила. Спросила чуть не плача:

– Какой сегодня день? Твою мать. Какой сегодня день?!

Мимо нас проходили люди. Как только они приближались, сразу же старались отойти.

– Выигрыш можно забрать только в течение первых трех месяцев, – объяснила она, едва не плача.

Даниель схватился за грудь. И этот жест был лишен театральности.

– Девятнадцатое. Сегодня девятнадцатое, – заверила Ева через несколько секунд, в течение которых я успел мысленно подняться на «Стеклянную башню», спуститься, подняться снова и задохнуться. – Осталось три дня.

Мы чуть не расшиблись в лепешку, пытаясь забрать выигрыш. Поспешили к лотерейному киоску, там нам сказали, что выигрыш можно забрать только в банке. Мужчина, сообщивший нам это, не слишком-то удивился. Думаю, он не воспринял нас всерьез. Он пристально наблюдал за нами, пытаясь отыскать скрытую камеру.

Не знаю, что о нас подумали в банке, когда мы как идиоты завалились туда. Мы были на седьмом небе от счастья спустя три месяца после розыгрыша, неспособные и двух слов связать, чтобы забрать выигрыш, который мы чуть не профукали.

– Ты о чем? Это твой билет, – ответил я, когда Даниель настоял, чтобы я дал номер своего счета.

– Я же уже говорил тебе, что это для «Офелии». Все деньги на «Офелию», – убеждал он и, игнорируя мои слова, стал меня торопить.

Обслуживающий нас сотрудник банка пристально на нас смотрел. Еще пара сотрудников наблюдали около двери, выходящей в зал, куда нам разрешили зайти впятером.

– Это очень щедро с твоей стороны, но…

– Я тебе говорил, на что пойдут эти деньги. Ты знал об этом с самого начала, – уверенно заявил он.

Я покачал головой:

– Потом обязательно все обсудим. Дай номер своего счета, а потом разберемся. Разберемся.

В конце концов я убедил Даниеля перевести деньги на его счет.

Мы направились домой, все еще не особо веря в случившееся.

38

Исаак. Четвертая песня

Мы тогда еще не понимали, что делали.

Возможно, внутри, где-то очень глубоко, самой искренней своей частичкой я об этом догадывался; но мне было сложно это понять, все казалось невозможным.

В то время как мы учились молча делиться друг с другом сокровенным, что-то между нами, некие золотистые, не поддающиеся логике зернышки прорастали и устремлялись ввысь.

Единственное, в чем я тогда был уверен, так это в наличии возможностей, дорог без конца. Я пытался найти способы удивить ее; способы удивить себя самого. Все всегда начиналось с простого «а если?..».

В январе, между «а если?..» и поцелуем, мы показали друг другу свои шрамы.

39

Элена и Исаак

Январь

Исааку не нравилось ни скалолазание, ни плавание. Возможно, ему даже своя музыкальная группа не нравилась. А вот что нравилось Исааку, так это выигрывать.

Как-то вечером мы встретились и в итоге отправились в бассейн на территории спортивного комплекса. С той минуты, как он зашел в воду, он только и делал, что бросал всем остальным вызов: кто первый доплывет до другого конца бассейна, кто прыгнет дальше всех, кто быстрее всех проплывет на спине…

Хуже этого могла быть только ситуация, когда кто-то другой бросал вызов ему самому, и Исаак… Исаак, конечно же, бросался в бой. Например, он забрался на трамплин, стал готовиться и разминать все свое татуированное тело, а потом грациозно прыгнул в воду. Чистый прыжок, безупречный, который не остался незамеченным и другими посетителями.

Несколькими секундами позже он попытался проплыть с одного конца бассейна на другой на одном вдохе.

– Мне нужно сделать что-то подобное тому, что он со мной сделал тогда на стене, – громко сказала я. – Будет очень плохо, если я попробую его утопить?

У Евы вырвался смешок.

– Если бросишь ему вызов, возможно, тебе даже напрягаться не придется; в попытке выиграть он все сделает сам.

Марко, наблюдавший за плывущим Исааком, в изумлении повернулся к нам.

– Когда он начал заниматься плаванием? – спросила я.

Он пожал плечами:

– Кажется, в школе.

– А играть на басу?

– Тогда же, – ответил он. – Единственное, чем он начал заниматься позже, так это скалолазанием. На первом курсе университета.

В этот момент Исаак вынырнул на другом конце бассейна. Он шумно набрал в рот воздух, напугав этим двух женщин, которые отдыхали неподалеку, снял очки и посмотрел в нашу сторону, подняв в воздух кулак в победном жесте.

Я удивленно вскинула брови, немного сбитая с толку. Ему бы я этого никогда не сказала, но, учитывая его уровень, я думала, что он занимается скалолазанием гораздо дольше. Были те, кто, при наличии дисциплины и упертости, достаточно быстро продвигались. Но мне не казалось, что Исаак принадлежит к этой категории людей. Хотя, возможно, я ошибалась.

Я бесшумно прыгнула в воду и направилась к нему, переплывая через две разделявшие нас дорожки.

– Ты куда? – спросила София.

– Сбить с него спесь, – обернулась я на них, отплывая. – Если вы так и будете сидеть у бассейна, нас выгонят.

Даниель махнул рукой, как бы говоря, что это не имеет особого значения. Остальные, казалось, тоже не слишком переживали из-за того, что провели больше времени сидя у бассейна, чем плавая.

Я подплыла к Исааку, который в одиночку занял всю дорожку. Возможно, из-за энергии, с которой он плавал и с которой делал все остальное, другие пловцы решили держаться от него подальше.

Вблизи я увидела, что он раскраснелся из-за затраченных сил, его губы стали ярче и слегка распухли, а грудь заметно поднималась и опускалась при дыхании.

Я не собиралась давать ему время на передышку.

– Погнали, – скомандовала я ему. – Спорим на что хочешь, что тебе не удастся меня обогнать.

У него вырвался хрипловатый смешок.

– Все что захочу? – задыхаясь, спросил он.

– Все что захочешь.

Он на секунду опустил глаза. Очень быстро, всего лишь мимолетный взгляд, но я немного напряглась.

– Хорошо, – решил он, особо не раздумывая. – Если выиграешь ты, то можешь просить меня о чем угодно. Карт-бланш: я займусь твоей стиркой или приготовлю тебе ужин, когда ты будешь уставшая. Если выиграю я, то карт-бланш мой.

Я закусила нижнюю губу. Карт-бланш в руках Исаака представлял собой опасность, но он был очень уставший, а я намеревалась сжульничать, поэтому вяло пожала плечами в ответ, согласилась и… без предупреждения оттолкнулась и на всех парах поплыла в другую сторону.

В течение первых секунд моего заплыва я не слышала ничего, кроме звука лопающихся вокруг пузырьков, это ощущение взрыва во время движения, оглушительный звук, который издавали мои ноги, нарушая спокойствие водной глади.

Вскоре я заметила, что он попытался меня обогнать. Я не занималась плаванием, поэтому не обладала ни той техникой, что была у него, ни таким размахом рук, но у меня было небольшое преимущество, с которым я так просто бы не рассталась.

И я его пнула. Намеренно и сознательно.

Какая-то часть меня не верила в то, что я только что сделала, а другой части было невероятно смешно.

Оставалось всего несколько метров. С его силой он мог меня догнать в любую секунду, но если бы я пнула его снова, тогда, возможно, я бы добралась до бортика первой.

Мне было не суждено проверить свою теорию.

Вдруг я почувствовала удар по щиколотке и остановилась так резко, что у меня перехватило дыхание.

Я увидела, как Исаак, не думая дважды, меня обогнал. Я снова поплыла, пытаясь нарастить скорость, но было поздно.

Исаак доплыл до другого конца дорожки, оперся мощной рукой на бортик и ждал меня с торжествующей улыбкой.

– Ты меня пнула?! – практически выкрикнул он.

Даже шок не мог скрыть его веселья.

Я преодолела последние несколько метров, что нас разделяли.

– Совсем легонько, – уточнила я, подплывая к бортику.

Исаак громко хохотнул.

– Погоди, погоди, – он снял очки, протер глаза и подбородок, – хочу видеть твое лицо, когда ты начнешь объяснять, почему, даже сделав это, проиграла.

– Возможно, потому, что ты схватил меня за щиколотку.

– Я так поступил? – Он поднес руку к груди.

– Если бы тогда на скалодроме я схватила тебя за щиколотку, тоже бы выиграла.

– Но ты же этого не сделала, верно? И мы никогда уже этого не узнаем. – Он одарил меня широкой злорадной улыбкой.

Я почувствовала желание толкнуть его, но подумала, что не стоило начинать войну, которая могла закончиться для меня катастрофой. Поэтому я чуть-чуть отодвинулась, а потом еще немного, забралась на бортик и села рядом с трамплином, с которого мы до этого прыгали.

Исаак, несмотря свою браваду, был измотан. Он, как и я, тяжело дышал и снова раскраснелся.

Вдруг я почувствовала, как его пальцы схватили мою щиколотку. Снова.

– Кстати, у тебя совершенно очаровательные щиколотки, – сказал он мне, почти задыхаясь.

Я тут же отдернула ногу, и он засмеялся.

– Можешь попытаться сбросить меня в воду и посмотреть, как я тебя убью, – ответила я.

Исаак облизал нижнюю губу. Снова смахнул рукой капли с лица и одарил меня взглядом, который на этот раз не остановился на моем лице. Его взгляд скользнул на мое плечо, потом на ключицы. Потом – на грудь и еще ниже. Там, в районе ребер, его взгляд задержался.

И я набрала в легкие воздуха.

Меня не беспокоили шрамы, но вызывающие вопросы меня действительно беспокоили. Вопросы, которые иногда не задавались вслух. Это было самое ужасное.

Пока его взгляд продолжал спускаться ниже, до уровня моей талии, а потом до моего правого бедра, на котором виднелся вертикальный длинный шрам, длиннющий, чуть ли не до колена, я спрашивала себя, не стоило ли надеть купальник, который скрывал бы шрам в районе ребер.

Но это бикини до ужаса мне нравилось.

Я посмотрела на Исаака, ожидая, что мы встретимся взглядом, что он поймет, что я продолжаю за ним наблюдать. Когда он взглянул на меня, в его глазах не было ни стыда, ни сочувствия, с которым я так долго сражалась. Даже неозвученных вопросов в них не было.

– В шрамах ты меня и правда опережаешь, – неожиданно прокомментировал он, и я вскинула брови. Он чуть развернулся. – У меня есть один шрам, вот тут, на левом плече.

Удивленно я следила за тем, как он разворачивался ко мне, и, кроме отметины, на которую он указывал, увидела чернила татуировки, очертания которой я уже заметила раньше, когда он как-то у всех на глазах переодевал футболку.

Он схватился за бортик рядом со мной, и, когда он присел рядом, коленка к коленке, мне пришлось чуть-чуть подвинуться, потому что из-за трамплина свободного места много не оставалось.

– И вот здесь, – показал он на неровный шрам на левой стороне талии. – И здесь. – Он показал на еще один, чуть выше колена, под татуировкой, которую я до сегодняшнего дня не видела: растительный мотив, через который местами проглядывала змея.

Вдруг я почувствовала, как он дотронулся до моего подбородка. Это было едва ощутимое прикосновение, однако мое тело немного напряглось. Он лишь хотел, чтобы я взглянула на его шею, потому что он тут же поднял и немного повернул голову.

– У меня такой же, ну, почти. Чуть ниже.

Я наблюдала за его глазами, которые он не отводил от меня, за изгибом его скул, за мужественной линией подбородка. Затем я увидела шрам.

– Какой кошмар, – с иронией сказала я. – Где ты так себя изувечил?

Исаак засмеялся и прыгнул в воду, не обращая внимания на то, что таким образом забрызгал меня. Он расположился около моих ног.

– Почти все я заработал, лазая по скалам.

– Ты лазаешь по скалам? – удивилась я.

– Когда есть время. – Он не позволил мне расспрашивать дальше. – А вот с этим я немного знаком, – сказал он, взглянув на мое левое бедро, где все еще был след от недавних швов. – Что ты сказала друзьям?

Я быстро взглянула на них. Они все-таки меня послушали. Все-таки спустились в воду.

– Конечно же, правду: я его заработала, лазая на скалодроме.

Исаак удивленно поднял свою изящную бровь:

– А разве ты не ударилась об угол какого-то здания?

– Здания скалодрома, – быстро исправилась я.

Исаак снова засмеялся, и, несмотря на тему, несмотря на все то, о чем мы разговаривали, мне тоже захотелось рассмеяться. Но я сдержалась.

Исаак придвинулся еще ближе. Его взгляд упал на самый большой шрам, проходящий через все правое бедро. Его пальцы парили над шрамом, и он рассеянно дотронулся до него, от чего я вздрогнула.

– С этим шрамом я тоже знаком.

«С того дня в травмпункте», – подумала я и спросила себя, знал ли он, рассказал ли ему Марко или Даниель, как он появился.

– Этого на ребрах я еще не видел, – добавил он. – Есть другие?

Я захлопала глазами.

– Мне кажется, уже не осталось мест, где они могли бы скрываться, – ответила я.

Исаак быстро пробежался взглядом по моему телу, и я это заметила. Не думаю, что он пытался как-то это скрыть, скорее всего, и не привык это делать.

– Они все от падений?

– Некоторые – да. Самые ужасные – нет.

Он чуть приоткрыл рот:

– А, да.

Так, значит, он знал. Значит, они ему рассказали.

Я ждала того самого взгляда, вопросов, которые не знаешь, как задать, но тут он произнес то, чего я не ожидала:

– Какие у тебя были раны?

Я наблюдала за ним, переваривая его слова. Немного покашляла. Пошевелила правой ногой.

– Из меня вытащили кусок металла, и я потеряла много крови. – Я показала ему свой бок. – У меня были сломаны два ребра, они прокололи легкое.

Исаак скривился. Его губы изогнулись, он склонил голову, и это меня застало врасплох, потому что… ну, потому что остальные старались не выражать эмоций.

– Твою ж мать. У тебя есть физические осложнения?

«Физические».

– Нет. Врачи сказали, мне повезло.

Исаак фыркнул.

– Что за идиоты. – У меня вырвался короткий, быстрый удивленный смешок. – Мне кажется, что тебе ни хрена не повезло. Я не буду тебя спрашивать про психологические последствия.

– Хорошо…

– Потому что знаю, что, скорее всего, из-за этого ты и режешь себе бедра об углы. – Он поднял руку и с театральным пафосом указал на мое бедро, это было очень комично.

– Ну, я этого так-то не планировала, – заявила я в свое оправдание, все еще в недоумении от того, куда зашел наш разговор.

– Но избежать этого ты не попыталась, – возразил он и, когда я шевельнулась, подался чуть назад.

Он думал, что я собиралась его пнуть. Я слегка улыбнулась. Он тоже. И снова подплыл.

– Это не самый мой ужасный шрам, но он самый дурацкий, – вдруг сказал он и показал свой правый бицепс. – Я упал в лаборатории на первом курсе сестринского дела. Лопнула пробирка, и докторам пришлось доставать из меня осколки, один за другим. Это испортило татуировку.

И правда. На двух целующихся черепахах были небольшие отметины, небольшие неровности, которые стерли краску на внутренней стороне бицепса.

– Тебе идут шрамы, – сыронизировала я, – хорошо сочетаются с твоей аурой безответственного человека.

Вместо того чтобы обидеться, он рассмеялся и приблизился к моим ногам, пытаясь слегка стукнуть меня.

– Тебе они тоже идут. Реванш? – спросил он и посмотрел на другой конец дорожки.

По правде говоря, я не думала, что смогу выиграть, и если один карт-бланш на какое угодно его желание уже казался мне опасным делом, то подарить ему два карт-бланша – это уже было признаком тупости.

– Я принимаю свой проигрыш в этой нечестной игре.

– Ну да, в нечестной игре, которую ты сама устроила. Все так.

Он стал отплывать. Я засмеялась.

Возможно, он забудет. Возможно, не станет ничего делать.

– Я приберегу твое наказание.

Он широко улыбнулся, его губы чуть изогнулись. Я обратила внимание на выбор слов. «Наказание», а не приз.

Вслед за ним я не поплыла. Сказала сама себе, что с учетом того факта, что он был настоящей ходячей катастрофой, он вполне мог обо всем этом забыть.

Вскоре я узнала, что сильно ошибалась.

40

Исаак и Элена

Нам подвернулась возможность выступить; это был совсем небольшой концерт, незначительный, нам едва ли не пришлось платить за участие. Мы заменяли отвалившуюся в последний момент группу, и времени на подготовку не было, Матео был против, потому что считал, что наша программа была недостаточно отрепетирована, и он был прав.

Марко вынудил нас обоих согласиться. Потому что это был отличный шанс и потому что мы бы отлично провели время… бла-бла-бла. Я ни разу до этого не выступал на сцене. Мы с Марко со школы репетировали и писали песни, но, кроме нас двоих, в группе больше никого не было. И на самом деле я не был против выступления; Матео же на саунд-чек пришлось тащить силком.

Концерт проходил в подвальчике, располагавшемся где-то на отшибе, с какой части Мадрида ни взгляни. Место было неплохим, но в нем не хватало освещения, а черный вход находился очень далеко от сцены, поэтому мы изрядно подустали, пока таскали оборудование.

Марко и Матео вносили последние поправки, от которых наш новый гитарист, судя по его тоскливому выражению лица, был в восторге, а я, воспользовавшись ситуацией, отошел к бару выпить пива, которое, что хорошо, оказалось бесплатным.

Я обернулся, услышав уже знакомый мне смех, напевный, красивый, который после нескольких секунд немного выходил из-под контроля. Я тут же разглядел каштановые волосы Элены – она заходила в зал и с любопытством оглядывалась. Ее глаза быстро меня нашли, слишком быстро, потому что она увидела, что я за ней наблюдал.

Она накрасила губы красным, кончики ее волос еще до конца не высохли.

В какой-нибудь другой реальности в этот момент я бы уже вставал со стула, готовый совершить вместе с ней невероятное количество глупостей; я это понял в тот самый день, когда мы познакомились. Дело было не только в физическом притяжении (хотя и в этом, конечно же, тоже), просто у Элены была такая внешность, из-за которой пару лет назад, когда у меня был гормональный бунт, я бы пошел на невероятный риск, лишь бы впечатлить ее и поцеловать хоть раз. Но было что-то еще: сияние, скрывающееся в глубине ее карих глаз, которые на солнце иногда отливали золотом; маскирующаяся под безрассудство смелость, которую она демонстрировала на скалодроме; улыбка, расцветающая на ее губах, когда ей казалось, что на нее никто не смотрит…

Было в ней что-то, из-за чего я бы мог совершить невероятное количество глупостей, и я это знал. Но вскоре после нашего знакомства она начала встречаться с Алексом, этим периферическим спутником, который вращался около нее, время от времени переходя ту границу, о пересечении которой, ради моего же блага, я и не мечтал.

Ну, разве что иногда.

А еще была эта история с пинком. Этот пинок очень сильно ее разозлил. Я провел пальцам по губам, чтобы скрыть улыбку, навеянную воспоминаниями.

Если бы Алекса не существовало, этот страстный гнев меня бы притормозил. Или нет.

Вслед за Эленой зашли наши друзья, они помахали мне и направились к сцене.

Мы пересеклись взглядом с Эленой, и, обменявшись парой фраз с Алексом, который шел рядом с ней, она улыбнулась и приблизилась ко мне. Он решил пойти со всеми остальными.

– Привет, – поприветствовала она меня. И тут же развернулась к бару, чтобы заказать, как я понял, напитки для всех.

– Сложный день? – пошутил я.

Элена одарила меня улыбкой, которая не достигала ее глаз.

– Вообще-то да, – удивила она меня. – Но вот это все проблему не решит.

– Уверена? Я обычно только так проблемы и решаю.

– У тебя тоже бывают сложные дни? – в шутку удивилась она, подняв брови. – Например, когда кто-то тебя обыгрывает?

– Например, – кивнул я. – Или когда я сталкиваюсь с неизбежной катастрофой.

Мне не нужно было отводить взгляд в сторону всех остальных, на сцену, чтобы она проследила за ним и все поняла.

– Я ужасно хочу послушать, как ты поешь, – призналась она, не скрывая иронии. – Как-то непохоже, что ты умеешь. Ты точно уверен, что знаешь, как это делается?

Я поднес руку к груди, будто бы ее слова меня ранили.

– Ну надо же, Элена, спасибо, и это перед самым выходом на сцену. Просто великолепно.

Она кусала губы. Эти прекрасные губы, подчеркнутые насыщенным красным.

– Просто, знаешь, никак не могу представить, как ты поешь.

– А я не мог представить, что ты такая злюка, – ответил я. – Хотя нет. Я вообще-то представлял. Я тебе так и сказал в ту ночь, когда ты показала мне свои трусики.

– Ты не можешь говорить о той ночи вот так, – отчитала она меня, понизив голос.

– А как тогда о ней говорить? – Я осушил стакан пива. Когда я увидел толпу людей, заходивших в клуб, мне захотелось заказать еще бокальчик, но какая-то ответственная часть меня, жутко раздражающая, знала, что добром бы это не кончилось.

– Ее вообще не стоит упоминать, – улыбнулась она, – так будет лучше для всех.

В этот момент я увидел, что к нам направлялся Алекс. Он не стал задерживаться у бара, поздоровался и взял напитки, чтобы раздать их остальным, но мы с Эленой к разговору уже не вернулись.

Мы закончили все приготовления, и, когда наступило время выступать, выяснилось, что послушать нас в клубе собралось пугающе много людей; я решил об этом не думать.

В полной боевой готовности мы вышли на сцену, и между тем, как выключили фоновую музыку и представили нас, казалось, прошла целая вечность. На сцене приглушили свет, а значит, мы могли начинать: «Стар Зоун семь»! Удача оказалась на нашей стороне, ведь раз всем было на нас насрать, значит, и имени для группы можно было не придумывать. Мы выступали на этом концерте благодаря Даниелю, и, когда по телефону его спросили про наше название, находившийся рядом Марко выпалил первое, что пришло ему на ум: «Стар Зоун». После на том конце звонка воцарилась тишина, и, нервничая, Даниель добавил цифру 7. Кто бы мог подумать, что для того, чтобы выступать, нам понадобится название…

Матео открыл концерт гитарным соло, и тогда в наших головах на этой сцене мы вдруг перестали быть просто группой на разогреве, в последнюю минуту согласившейся выступить. Вдруг началась песня, и мы с Марко заиграли активнее, очень энергично. Публика откликнулась, или же нам это просто показалось, но это было не важно. Мы зажигали по полной, и когда я начал петь, когда меня наконец услышали, там, внизу, что-то произошло. Что-то в такт с нашей музыкой взорвалось, засияло и оторвалось от земли.

Я не смог этого избежать; это случилось само собой. До того, как я понял, что делаю, я начал искать в толпе Элену. Я увидел ее вдалеке, сидящую у барной стойки с Алексом. Он пританцовывал, как и Даниель, как и София с Евой.

А Элена нет. Элена смотрела на меня. В ее глазах я увидел что-то похожее на восхищение, волнение. Мне это понравилось, понравилось видеть это в ее золотистых глазах, которые было так сложно впечатлить; она и сама была настоящей стихией, чье поведение невозможно предсказать.

Первая песня подходила к концу, но мы не стали делать паузу. Прежде чем остановиться, прежде чем все те, кто был у сцены, смогли бы перевести дух, мы заиграли вновь, инструментальную песню, практически без слов, но с припевом, которому мы отдались по полной.

Песню за песней мы играли музыку, под которую двигались люди на танцполе. В какой-то момент я увидел, что публика начала подходить к сцене; Элена тоже. Я увидел, как они энергично танцевали, будто бы были самыми преданными нашими фанатами. Возможно, так и было.

И когда мы закончили, когда песен больше не осталось, Даниель начал кричать: «Еще! Еще! Еще!» – а публика, которая уже выпила лишнего, поддержала его, я повернулся к Марко и Матео и прикрыл рукой микрофон.

Матео идея не понравилась. Мне же было все равно.

Я развернулся к публике.

– Эту последнюю песню я хочу посвятить одной девушке, – сказал я. Публика взвыла, полностью вжившись в свою роль. Я тоже попытался вжиться в свою. Понизил тон, стал говорить чуть тише. – Очень особенной девушке, которая находится в зале. – Кто-то закричал. Несколько других голосов присоединились к воплю. Я провел языком по губам и выдал свою лучшую актерскую игру, все еще не начиная петь, еще более глубоким голосом: – Девушка, похожая на ангела… – Марко осторожно вступил на ударных. Матео сыграл пару аккордов. – Девушка, которая ходит как ангел, говорит как ангел…

Я искал Элену и увидел, что она смотрела мне в глаза. Если у меня и оставались сомнения насчет того, поймет ли она, вспомнит ли эту песню, с которой началась наша игра, то они испарились, стоило мне увидеть ее улыбку.

Я запел. Ребята заиграли.

But I got wise.

You’re the devil in disguise. Oh yes you are![29]

Танцпол сошел с ума.

Мы тоже. Мы играли, двигались и оставили на этой сцене всю свою энергию до последней капли. К концу песни я почти задыхался и допел ее совершенно измотанный, тяжело дышащий и довольный.

Когда прозвучала последняя нота, повисла напряженная тишина, а затем публика взорвалась овациями. Тот же парень, что и вначале, поднялся на сцену, чтобы объявить выступление главной группы, мы попрощались, поблагодарили публику и быстро начали собирать оборудование.

Пока я все прибирал, поверх играющей в клубе музыки до меня долетали обрывки разговора Даниеля и Марко. Даниель был в восторге, в полном восторге. Между похвалами я успел услышать обещание пары непристойностей по возвращении домой, что, должно быть, возмутило Марко.

Когда мы спускались со сцены, чтобы встретиться со всеми остальными, я приобнял его за плечи.

– Кого-то сегодня ждет обалденная ночь, – пропел я ему.

– Рот закрой, – ответил он немного смущенно. – Классно мы отыграли, правда?

Он тоже выглядел уставшим, вспотевшим, на его щеках играл румянец.

– Все прошло неплохо, – сказал Матео без особого энтузиазма.

– Все прошло невероятно! – ответил я, полностью его игнорируя.

Матео сразу же ушел; собрал свои вещи и, после того как почти залпом выпил пиво, оставил нас с нашими друзьями. Марко был немного расстроен.

На группу, которая выступала после, нам было пофиг. Мы отметили наше выступление по-своему. Мне кажется, все были в шоке от того, как классно мы сыграли.

Когда я увидел сидящую на барном стуле Элену, которая наблюдала за тем, как наши друзья танцевали, прыгали и сходили с ума, я подошел к ней, чтобы немного отдышаться.

– Хорошо поешь, – поприветствовала она меня. Она сказала это так, будто бы была удивлена.

– Знаю. – Я пытался найти рядом еще один стул, но не нашел, поэтому просто прислонился к стене. – Мне удается… практически все.

Элена рассмеялась:

– Особенно мне понравилась последняя песня.

– Да?

Она отпила пиво из бутылки, а затем поднесла пальцы к уголку губ, чтобы смахнуть невидимую каплю.

– Я под нее танцевала и даже немного подпевала.

– Я видел.

– Ты за мной наблюдал? Не понимаю почему.

Я едва заметно улыбнулся. Она тоже.

– Поэтому ты кажешься такой уставшей? Потому что отожгла по полной на танцполе? Или это из-за выдавшегося сложного дня?

Элена наклонила голову в одну сторону, а затем в другую, будто бы пыталась немного ослабить напряжение в плечах.

– Дело в том, что я не люблю пятницы.

От удивления мои брови приподнялись.

Под этим светом в клубе ее каштановые волосы казались чуть более темными, но золотистые глаза так и продолжали сиять после заключительной песни, но, по правде говоря, они казались уставшими.

– Мне казалось, что так бывает только с понедельниками.

– С понедельниками все просто, – возразила она. – Ты встаешь, зная, что тебя ждет длинный, скучный и немного тяжелый день. Тебе это известно наперед. Никаких сюрпризов. – Она пожала плечами. – Пятница может быть такой же длинной, и никогда не знаешь, чего от нее ждать. Всю неделю ты держишься на плаву, думая о том, что пятница уже близко, но вот она наступает, а ты продолжаешь себя чувствовать как и прежде, а может, даже хуже, потому что ничего не изменилось.

Я взглянул на нее. Я продолжал на нее смотреть, потому что не мог ответить на такое признание какой-нибудь фигней. Не мог, и все же…

– Вот так хрень.

Элена развернулась посмотреть на меня и рассмеялась:

– Кажется, я тебя шокировала своими мыслями.

– Не своими мыслями, а тем, что… что это кажется полной чушью. Что конкретно не поменялось с понедельника?

Казалось, она была ошеломлена. Я это понял по тому, как она покачала головой, по тому, как она на меня смотрела. Она открыла рот, но ее ответа я не услышал. Она остановилась, посмотрела перед собой, и я понял, что она замолчала, потому что к нам направлялась девушка. Именно мы были ее целью, потому что, кроме нас, в этом укромном уголке не было никого больше.

Я слегка приосанился, когда понял, кто это.

Длинные волосы, прямые и темные. Красивые темно-карие глаза.

– Исаак! – поприветствовала она меня, улыбаясь.

– Привет, Вероника. – Я специально произнес ее имя вслух. Хотел, чтобы Элена все поняла.

Вероника кашлянула, бросила взгляд на Элену и вопросительно посмотрела на меня. Я не стал их знакомить.

– Я хотела поздороваться до начала концерта, но не стала тебя беспокоить. Вы хорошо выступили.

– Спасибо.

– Я не думала, что ты успел меня заметить. – Я заморгал. – Та песня… Ну, ладно. – Она рассмеялась. – По крайней мере, начало было приятным. Я имею в виду посвящение.

«Вот черт».

Я увидел, как Элена поднесла ладонь ко рту, потому что чуть не подавилась пивом.

Я молча кивнул.

Она думала, что я посвятил песню ей. Она и правда так считала. И ей даже… понравилось? Ну ладно. Я не собирался на этом зацикливаться.

– Хочешь ненадолго выйти подышать? – спросила Вероника, застенчиво улыбаясь.

Такого я не ожидал, поэтому мне потребовалась пара минут, чтобы понять, что к чему. Я повернулся к Элене, и она, должно быть, прочитала в моих глазах что-то вроде немого вопроса, потому что улыбнулась мне и сказала:

– Иди. Я скажу Марко, что ты ушел. С оборудованием мы поможем.

Она думала, что я ухожу насовсем.

Это было логично; такого она и ожидала.

Я повернулся к Веронике, которая, казалось, очарована Эленой.

Я пробормотал что-то вроде «хорошо, спасибо», отошел от стены, от стула и Элены и позволил Веронике взять меня за руку и провести через толпу. Она вела меня через море людей, мы прошли через танцпол, мимо бара; она держала меня за руку до тех пор, пока мы не дошли до черного входа.

Однако, прежде чем выйти, я вдруг остановился. Я будто бы что-то услышал, какой-то шепот. Возникло чувство как перед падением со стула.

Я отпустил ее руку. Поток ледяного воздуха дунул мне в лицо, когда Вероника, уже открывшая дверь, в недоумении обернулась посмотреть на меня.

– Думаю, мне надо вернуться, – произнес я вместо того, чтобы сказать: «Я хорошо подумал и понял, что не хочу с тобой спать».

– Все в порядке? – Она нахмурилась.

Ей это, конечно же, было непривычно, потому что я никогда не говорил ей «нет», тем более на предложение переспать.

– Да.

Я чуть было не добавил, что устал, но вдруг понял, что не должен был ей ничего объяснять или оправдываться, если она думала, что я ее отвергаю, тогда, возможно… это было к лучшему.

– Наслаждайся концертом.

Я развернулся.

Она, похоже, разозлилась. Черт, да она взбесилась. Но мне было все равно.

Я вновь окунулся в толпу. Прошел мимо бара на другую сторону, в этот темный уголок, от которого, однако, исходило сияние.

И вновь я ощутил это чувство – как перед падением со стула.

Увидев меня, Элена немного удивилась:

– Кто-то, возможно, скажет, что подобная скорость – это скорее проблема. Ты же в курсе, что иногда это не очень хороший признак?

Я немного посмеялся, но не стал ничего отвечать, не поддался на провокацию.

Я вновь сел рядом с ней. Убрал волосы с лица.

– Что же не изменилось?

– Ты о чем?

– Что не изменилось с понедельника. Что осталось прежним?

Элена открыла рот, но не смогла сразу же ответить. Я видел, как она прокручивает ответ в голове, очевидно, стараясь его причесать, не придавать ему значения, и в конце концов она ответила с невероятной искренностью, которую так и не смогла скрыть:

– Я. Я не изменилась с понедельника.

41

Одиннадцатое письмо

Мы же с тобой много разговаривали, правда?

Это началось с того раза, когда ты из-за меня залез на крышу, мы тогда едва были знакомы; когда ты рассказал мне о своих мечтах, о твоей самой большой мечте – «Офелии».

Нико, ты меня немного заразил. Ты это знаешь? Я села, выслушала тебя, и какое-то время мне казалось, что это и моя мечта тоже. Мне казалось, что когда-нибудь ты этого добьешься. Я видела все это так же отчетливо, такой сильной была твоя страсть. Сначала ты бы платил аренду. Первые годы были бы непростыми, но мы бы прорвались. Я была бы рядом с тобой.

Едва закрою глаза, сразу вижу бесконечные книжные полки, эту винтовую лестницу, которая так тебе нравилась, огромное окно в пол в самом конце коридора и книги, сотни книг, подобных тем, что были в твоей спальне, во всей твоей квартире.

Я не смогла ничего с ними сделать.

Возможно, когда я их дочитаю и благодаря их историям узнаю тебя получше, то смогу найти в себе силы отдать их и подарить им вторую жизнь, которой они заслуживают.

Нам ведь всем нужен второй шанс, не правда ли?

Я спрашиваю себя, есть ли он у тебя, нашел ли ты его где-то.

Возможно, он на страницах какой-нибудь книги.

Возможно, кто-то напишет про тебя и твои синие мечты, которые затонули на морском дне тем летом.

42

Элена и Нико

Май

С девятнадцатого марта ничего особо не изменилось. Вообще-то совершенно ничего не изменилось. Даниель продолжал настаивать на том, что этот выигрыш, которого он почти лишился, полностью предназначался для «Офелии», и это свое решение обсуждать с Нико он отказывался.

«Если ты действительно захочешь одолжить мне часть денег, когда придет время…»

«Нет».

«Если хочешь одолжить мне часть сейчас, то…»

«Нет».

«Если хочешь поучаствовать в…»

«Нет».

Эти деньги были для «Офелии», без всяких «но». Чтобы передать деньги Нико, Даниелю пришлось бы пройти через бесконечное количество юридических процедур и потерять часть выигрыша, поэтому они решили, что он пока будет храниться у Даниеля.

В тот же самый день мы впятером собрались у Даниеля, намереваясь посчитать, сколько денег необходимо на открытие «Офелии». Однако нигде не было никакой информации об этом месте, было ли оно выставлено на продажу, или же его можно арендовать – нам не удалось это выяснить. Зато удалось узнать стоимость аренды других помещений в том районе, из чего стало понятно, что Нико требовалось больше денег. Ему хватило бы на открытие и ремонт, он бы смог оплатить первые месяцы аренды, счета… и книги. Но если «Офелия» не стала бы приносить прибыль с самого начала, оставшийся у него запас денег был бы чудовищно маленьким, поэтому Нико решил не торопить события.

Однажды утром, спустя несколько месяцев после того дня, когда мы подступились так близко к мечте, Нико попрощался. Поцелуй, «можешь остаться до моего возвращения» и звук закрывающейся двери.

Я проснулась позже, когда солнце уже заглядывало в окно и оповещало о начале жаркого мая.

В воздухе витал запах кофе. Возможно, Нико сварил его до своего ухода, или же это была Ева. Когда я лениво потянулась, то натолкнулась на что- то рукой и закричала от того, что меня вдруг накрыла лавина.

Только когда мне удалось немного привстать, я поняла, что это были стоявшие около кровати книги, чье шаткое равновесие я нарушила.

В комнату тут же зашла Ева, в руках у нее был цветочный горшок.

– А, это ты.

Она опустила горшок. Тут я поняла, что, скорее всего, она принесла его не просто так; скорее всего, она его принесла в качестве самозащиты.

– Ты собиралась швырнуть в меня горшок?

– Не в тебя.

Я засмеялась:

– А в кого тогда?

Она пожала плечами. На ней была олимпийка и шорты, которые София бы точно оценила.

– Я, в общем-то, и не собиралась им швыряться. – Она покрутила горшок в руках. – Я бы скорее ему врезала.

– Ты собиралась стукнуть Нико горшком?

– Я знала, что он уже ушел, – оправдывалась она, – но не знала, что тут осталась ты.

– Ну да… Он разрешил. Кажется. Я была сонная.

Мы погрузились в тишину, которую Ева нарушила, шагнув вперед и поставив горшок на книжную стопку.

Затем присела на край кровати:

– Ты не работаешь?

– У меня сегодня выходной. А ты? Идешь на учебу?

– Надо бы. – Она едва заметно улыбнулась. – Я уже несколько дней не виделась с Софией. Она тоже?..

– Итоговые экзамены. Слишком много всего.

Мы снова замолчали.

– Что ты сейчас изучаешь?

Ева слегка удивилась. Я заметила это по ее бровям, по взгляду. Сначала она начала отвечать так, будто бы подумала, что я задала этот вопрос из вежливости.

– Итоговые экзамены уже совсем скоро. Есть парочка предметов, с которыми у меня все в порядке. Но с другими…

– Какими?

– Мне очень нравится языкознание, но я ненавижу прикладную лингвистику.

– На моем факультете можно выбрать языкознание. Можно было, – поправила я себя. – Ну, она есть; до сих пор есть. Но я уже не…

– Ага.

Я сделала вдох, мне было неудобно. Не из-за Евы, даже не из-за ситуации, а из-за себя. Вдруг я почувствовала себя неудобно из-за себя самой.

– Ну так что, как идет языкознание?

Ева мне все рассказала, мы проболтали какое-то время; так долго, что я даже забыла, что меня накрыла волна из книг.

Выбравшись из-под них, я прошла с ней на кухню, где мы продолжили болтать.

Когда она ушла в университет, оставив меня одну, я загрустила и немного растерялась. Мне было плохо.

Так бывало и раньше.

И тем не менее я решила об этом не думать и вместо этого взяла одну из книг Нико. Я улеглась с ней на диван, в попытке прогнать это волнение, это ощущение пустоты, тревогу в горле, покалывание на кончиках пальцев… Я решила не думать об этом. Решила сконцентрироваться на чем-то другом.

Нико вернулся в полдень, незадолго до того, как пришел Уиллоу с очередным странным подарком.

– Твой кот продолжает находить их, – сказала я, приветствуя Нико и указывая на то, что принес кот.

Нико подошел, присел у дивана и поднял с пола ракушку.

– Где он их только берет?

Уиллоу выпрямился на другом конце дивана и, не шевелясь, продолжал наблюдать за нами.

– Что он хочет нам сказать? – пробормотала я.

43

Элена и Исаак

– Я. Я не изменилась с понедельника.

Я сглотнула, у меня вдруг пересохло в горле.

Исаак смотрел на меня и ждал объяснения, которое было бессмысленно, если он не понимал, о чем речь.

Наверное, не стоило этого говорить. Наверное, нужно было придумать какую-нибудь чушь про долгие пятничные семинары, или накопившуюся за неделю усталость, или любую другую глупость вместо этого эпичного экзистенциального дерьма.

Но там, в этих зеленых глазах, было что-то, что откликнулось на мои слова. Каким-то образом, подобно тому как мы молчаливо бросали друг другу вызов, я увидела понимание, нечто похожее на согласие, признание.

Он снова смахнул со лба волосы.

– Чем занимаешься в эти выходные?

– Что?

– Планы. У тебя есть планы? – спросил он.

Я в недоумении нахмурилась, но кивнула:

– Мне нужно дописать пару работ, и я хотела воспользоваться тем, что в эти выходные не тренируюсь, так что…

– Тебя что-то удерживает в Мадриде? – настаивал он.

Я недоуменно заморгала и почему-то… почему-то ответила:

– Нет.

– Отлично. Расскажи всем ту историю про Веронику, что я ее увидел и мы ушли вместе. Это разозлит Марко сильнее, чем если бы я их просто оставил одних разбираться с оборудованием. Внимания на него можешь не обращать. Пока он будет медленно закипать, скажи, что ты устала и что тоже уходишь.

Он схватил меня за запястье и легонько дернул в попытке стянуть со стула.

– Куда? Куда я ухожу?

Когда он решительно дотронулся до моей спины и легонько подтолкнул вперед, я почувствовала, как его рука обожгла меня.

– Ты либо идешь со мной, либо остаешься. – Он взглянул на меня с высоты своего роста. – Больше я ничего не скажу. Придумай какую-нибудь отговорку и смывайся через заднюю дверь.

На секунду мы замолчали. Его тело излучало тепло. Звучавшая музыка не могла заглушить звеневшую между нами тишину.

Я не ответила, но его улыбка подтвердила, что он догадался о моем решении. Я направилась к нашим друзьям.

Слегка оторванная от реальности, я выпалила всю ту историю про Веронику. Я выслушала пару ругательств Марко, который проклинал всех и вся, а потом повернулась к Алексу.

Алекс.

Черт.

– Я уже ухожу. Очень устала.

– Хорошо. Я тебя провожу до дома.

– Нет, – качнула головой я. Я ничего не знала о предстоящих планах, но что-то мне подсказывало, что Исаак не собирался идти ко мне домой. – Я вызову такси. Сегодня ночую у родителей и брата.

– У родителей?

Я кивнула. Боже мой, что же я делаю…

– Мы проводим вместе выходные, мне очень хочется повидаться с Лео. Прости, что раньше тебе не сказала. Я не…

– Ничего страшного. Я все равно провожу тебя. – Он решительно улыбался.

– Серьезно, Алекс, не надо. Это очень мило с твоей стороны, но они живут далеко, тебе потом придется возвращаться. Нет необходимости из-за этого платить за двоих в такси. Оставайся и возвращайся к остальным, хорошо?

– Ладно. Уверена, что?..

– Уверена!

Я отошла на пару шагов.

Я попросила Даниеля присмотреть за Уиллоу, пока меня не было, и воспользовалась отсутствием поблизости Софии, пока она не увидела, как я ухожу; она бы стала задавать вопросы, а с ней мне бы не удалось так просто выкрутиться.

Так что я развернулась, надела олимпийку и вышла на улицу через черный вход.

Когда я увидела, как из-за угла с рюкзаком на плече вышел Исаак, мое сердце забилось быстрее, скорее всего, потому, что я понятия не имела, что мы делали.

– Готова? – спросил он.

– Нет, – рассмеялась я. – Конечно же, нет.

Он тоже рассмеялся:

– Класс.

Мы отправились в путь и дошли до метро. Несколько остановок, одна пересадка и еще несколько остановок. В конце концов мы приехали на окраину Мадрида.

Пока мы шли, меня вдруг осенило:

– А если они увидят Веронику? Она же, скорее всего, зашла обратно в бар.

Исаак пожал плечами. Казалось, его это не особо беспокоило.

– Они подумают, что она меня кинула, а я в который раз ушел зализывать свои раны.

Мне это объяснение показалось логичным, к тому же я слишком беспокоилась по другим причинам, поэтому из-за этого решила не переживать.

В эти часы на улице было пусто, и в одной олимпийке было довольно холодно, но я не стала ныть. Исаак, на котором была одна лишь куртка, тоже не жаловался. Мы перешли через пустынное шоссе и двинулись по неасфальтированной дороге, которая шла, устремляясь вверх, вокруг здания, где все двери и окна были заколочены.

– Господи… – прошептала я. – Я что, согласилась на собственную смерть?

– Тсс.

– Куда ты меня ведешь?

– Никаких вопросов, помнишь? – отозвался он спокойно.

Я пошла побыстрее, когда он стал забывать, что его шаг был гораздо шире моего.

– Я уже начинаю жалеть.

Вскоре мы дошли до единственного освещенного места в округе. Это был огороженный пустырь, на котором стояла маленькая будка, из которой исходил свет. Кивком Исаак поприветствовал того, кто сидел внутри, и я последовала за ним, не понимая, что мы там забыли.

Когда он остановился, далекий свет от фонаря помог мне разглядеть фургончик, напротив которого мы оказались. Нет. Это был не фургончик…

– Это машина скорой помощи? – спросила я.

– Когда-то ею была. Она очень старая.

Исаак стукнул пару раз по задней части машины.

Я присмотрелась к ней поближе. Обошла кругом, огляделась по сторонам. По ее устаревшей прямоугольной форме было похоже на то, что она и правда была старушкой. Надпись, говорившая о предназначении этой машины, была, однако, стерта.

Исаак достал из рюкзака ключи, вставил в замок и, когда открыл дверь…

Я не поверила своим глазам:

– Ух ты!

Он открыл двери нараспашку, чтобы я могла пройти внутрь.

На одной стороне стоял комод с несколькими дверцами, а на нем деревянная столешница. Чуть дальше, перед водительским и пассажирским сиденьями, от одного края до другого тянулась деревянная скамейка. С левой стороны – еще один комод, на котором лежало несколько подушек и сложенные пледы. Матрас был привязан к стене.

– Что это?

– Я пытаюсь сделать из нее дом на колесах, – пояснил он. – Точнее, если бы я не был таким медлительным, то уже бы это сделал. – Исаак потер шею. – Я хочу сделать так, чтобы на ней можно было путешествовать.

– Куда?

Исаак зашел вслед за мной и закрыл двери. Мы остались в темноте, но мои глаза быстро привыкли к приглушенному свету, который попадал внутрь с улицы.

Он прошел рядом со мной; близко, очень близко. Потолок у машины был достаточно высокий, так что ему не пришлось наклоняться.

– Не знаю. Не хочу знать наперед. Хочу просто завести мотор и по крайней мере на год затеряться где-нибудь, куда унесет ветер.

Он перешагнул через деревянную скамейку и положил на нее рюкзак. Я увидела, как он усаживается на водительское сиденье.

Я не могла понять, что меня впечатлило больше: то, что он хотел объездить мир на машине скорой помощи, или то, что ему удалось хранить это так долго в тайне от всех. Такими вещами делились… Делились, правда же?

Я подошла к нему и тоже села.

– Кто-то еще знает?

– Марко, – улыбнулся он. – Но он понятия не имеет, что я делаю. Если начистоту, я тоже не знаю.

Он засмеялся, вставил ключ и положил руки на руль.

– Собираюсь завести машину. Если хочешь уйти, это твой последний шанс.

Это было безумие, настоящее безумие.

Я понятия не имела ни куда мы собирались, ни сколько времени там проведем. Мы никому об этом не сказали, а у меня с собой не было ничего, кроме телефона и кошелька. Я сомневалась, что в рюкзаке у Исаака было что-то еще.

Но он смотрел на меня – руки на руле, решительный, в полной готовности, – и я не могла ему отказать.

– Хочешь бросить меня одну в этом районе? Заводи уже.

Исаак довольно улыбнулся. Завел мотор (ему потребовалась не одна, не две, а три попытки) и доехал до конца территории, а потом выехал на пустые улицы. Мы все ехали и ехали, пока наконец не увидели другие машины, а потом покинули Мадрид.

Больше вопросов я не задавала. Это было не нужно.

В три часа утра он включил кассету (кассету, блин!), и из дерьмового проигрывателя скорой помощи раздался голос Элвиса.

– Аудиосистема – одна из лучших составляющих этой машины, – заявил он.

– А другие какие?

– Шторы? – с иронией в голосе предположил он. – Еще мне кажется, если я подвину пару комодов, то смогу поставить ванну.

– Целую ванну?

– Этот матрас очень большой, но если я его заменю на вариант поменьше и сделаю перестановку… Да. Смогу поставить ванну с душем.

Я присвистнула:

– Звучит очень амбициозно.

– Когда-нибудь, – ответил он, – когда у меня будет больше денег и я смогу бросить все на один год.

Пару минут я наблюдала за ним, возможно, потому, что не могла представить, что у Исаака могло быть такое желание… На самом деле я вообще не думала о том, что у Исаака может быть какое-либо желание, по крайней мере, точно не такое.

Он продолжал ехать, свет от дорог и проносящиеся мимо нас постеры стали нагонять на меня сонливость. Пару раз меня разбудил его голос, голос, который звучал гораздо красивее, когда он пел.

Кажется, он даже не замечал, как делал это. Начинала звучать какая-нибудь мелодия, и его губы тут же начинали двигаться, он шептал строчки песни и слегка постукивал пальцами по рулю.

Я в тишине наблюдала за ним именно тогда, когда он думал, что я на него не смотрела. Я молча наблюдала, окутанная ночным облаком тумана, затерявшаяся где-то между сном и реальностью, скорее даже находившаяся ближе к стране грез, чем к чему-то реальному. А потом выглянул первый утренний луч и осветил дорогу, и Исаак остановился на заправке.

– Нам нужна вода, – сказал он мне, припарковавшись рядом с колонкой, – и еда. Может, тебе нужно еще что-то?

Я видела, как он краем глаза смотрел на меня.

– Раз уж ты мне не говоришь, куда мы направляемся… Да, может, что-то еще мне и нужно.

– Купи чипсов со вкусом барбекю. И обычных тоже. Еще что-нибудь сладкое и какой-нибудь батончик, и еще хлопья. И яблоки захвати.

Я вскинула брови:

– Яблоки?

– Да. Яблоки.

– Что-то купить из напитков, кроме воды?

– М-м-м… Холодный чай.

– Холодный чай.

– Может, перестанешь повторять за мной этим твоим тоном?

Я закусила губу. Выйдя из машины, причесала волосы рукой и разгладила немного одежду, а потом пошла в магазинчик на заправке.

Помимо еды и напитков, я купила крохотную зубную щетку и тюбик пасты. Вернувшись в машину, я ему их показала.

– У тебя, как я понимаю, есть своя щетка.

Заводя машину, он кивнул и показал рукой на заднюю часть машины:

– Я там потихоньку складировал разные штуки.

Мне ужасно хотелось открыть все эти шкафчики, но я ему в этом не призналась. Вместо этого я открыла пакет с чипсами и начала ими хрустеть.

– Если ты собираешься есть, не дождавшись, когда мы снова остановимся, чтобы я тоже мог перекусить, то по крайней мере дай мне пару штучек.

Я подала ему пакет. Он отрицательно покачал головой:

– Я не могу отпустить руль.

– Тебе нужны обе руки, чтобы взять одну чипсину?

– Ладно тебе. Дай одну штучку, – настаивал он. – Чего ты боишься? Думаешь, я тебя укушу, что ли?

Я закатила глаза и вздохнула. Протянула ему одну чипсину, и, разумеется, он укусил меня за палец. Я вскрикнула, и его это развеселило еще больше, потому что он улыбнулся с полным ртом.

– Что за ребячество, – буркнула я.

– Да уж. Извини. – Он снова открыл рот. – Это была шутка.

Я внимательно посмотрела на него. Он настаивал.

Я покачала головой.

– Да ладно тебе. Я же пошутил.

Я немного напряглась, когда увидела, как он чуть развернулся ко мне с открытым ртом, поэтому вновь недоверчиво протянула ему руку.

Именно в тот момент, когда он сомкнул губы около моих пальцев, я отдернула руку, поэтому укусить меня ему не удалось, но пальцы он мне все же облизал.

Я была готова его прибить.

– Придурок, – прошипела я.

Он снова расхохотался.

Больше чипсов он не просил. Я держала пакет, а он время от времени протягивал руку и брал их, как и любой нормальный человек.

Спустя пару часов и две бутылки воды он решил раскрыть карты.

– Ты не знаешь, куда мы едем, – заявил он.

– Мне кажется, ты и сам не в курсе.

Он улыбался. Этот паршивец улыбался. Я была уверена, что он сам не знал, куда едет, но меня за руль не пустил.

– Поспи. Уже поздно или, наоборот, рано; никогда не понимал, что говорить в таких случаях. – Он пожал плечами. – У тебя усталый вид.

Я и чувствовала себя уставшей.

– А ты?

– Я потом посплю, на матрасе, что гораздо лучше этого сиденья. Поэтому… за меня не беспокойся.

Я решила не спорить. Несмотря на все, Исаак казался довольно бодрым, а я, которая чувствовала себя вымотанной еще на концерте, сейчас была просто истощена.

– Буди меня, если что, – попросила я его.

Я сняла олимпийку, скрутила ее и положила под голову, прислонившись к окну.

Когда я открыла глаза, то почувствовала сильную головную боль, потому что машина скорой помощи ехала по неасфальтированной дороге. Оглядываясь по сторонам, я потянулась и надела олимпийку, потому что стало прохладно.

Мы выехали на дорогу, вдоль которой росли деревья. Дорога становилась все более и более извилистой, и это начало меня беспокоить. Исаак вел машину по уходившей вверх дороге, через повороты и отрезки, где ему постоянно приходилось тормозить, чтобы ни на что не наехать.

– Мы где? – спросила я.

Исаак краем глаза взглянул на меня:

– Кажется, где-то на побережье Португалии.

Я тут же выпрямилась:

– Что ты сказал?

И снова на его губах появилась эта хитрая, озорная, довольная улыбка.

Я снова выглянула в окно, и наконец мы выбрались с этой дороги на ровный и широкий луг. Когда за нашими спинами остался последний ряд деревьев, Исаак остановил машину. Над нами виднелось голубое чистое небо.

Море. Там, внизу, было море.

Я могла его услышать. Даже находясь далеко, я слышала этот холодный шепот, эту ледяную песню.

– Твою ж! – вырвалось у меня.

Я открыла дверь вперед него, и когда поставила одну ногу на землю, то меня неожиданно накрыло волной осознания того, что мы сделали, осознания последствий.

– Твою ж…

Я закрыла рот руками.

Услышала, как водительская дверь открылась и тут же закрылась.

– Это радостное «твою ж» или «твою ж», означающее «Исаак, немедленно отвези меня домой»?

Я повернулась к нему, не зная, что сказать.

Мы стояли наверху скалистого утеса. С обеих сторон над морем нависали изъеденные соленой водой скалы. Ниже, у их подножия, лежал усеянный камнями песок. Кроме шума волн, не было слышно ничего, лишь пение лесных птиц и далекие крики чаек.

Этот невероятный вид принес с собой воспоминания. Некоторые из них были теплыми, другие же несли сырость, обволакивающую кости; но время подарило мне способность освобождаться от этого чувства незамедлительно.

Я посмотрела вниз, на землю. А потом взглянула на Исаака и тут же вернулась в настоящее.

– Мы на побережье Португалии, – повторила я.

Что-то в моем выражении лица его развеселило.

– Все так.

– А ночью мы были в Мадриде.

– Да…

– На твоем концерте, – продолжила я, – а сейчас мы…

– Да, на побережье Португалии. – Он улыбнулся. И в эту же минуту его лицо помрачнело. – Все в порядке? Хочешь, чтобы?..

Услышав мой смех, он замолчал. Я покачала головой. Увидела, как он немного расслабился.

– Все в порядке. Так каков план? – хотела я знать.

Я искала его взглядом, чувствуя покалывание в кончиках пальцев; на кончике языка крутились сомнения и вопросы, но я не знала, как их сформулировать.

Исаак пожал плечами.

– Нет никакого плана, – ответил он. – План на сейчас – искупаться и поспать.

Потерла глаза. Посмотрела на море вдали. Было холодно, скорее всего, градусов десять или двенадцать, не больше, но…

– Отличный план, – удивилась я, услышав собственный голос.

Из одного ящика он взял два больших полотенца, направился к скале и стал спускаться вниз по видавшей виды деревянной лестнице.

Я не стала ничего говорить. Было что-то особенное в тишине, которая не была тишиной, в этом отдаленном лесном шелесте, в шепоте моря…

Исаак снимал футболку, это было похоже на сон; возможно, мне действительно нужно было поспать, возможно, сюрреализм происходящего затерялся в пропасти реальности. Потом он снял штаны. Я остановилась посреди красных цветов, растущих на скалах вокруг, так похожих на те цветы, которые распустились на его правой коленке и в которых скрывалась темная змея. Потом я пробежалась взглядом по остальным его татуировкам, по влюбленным черепам на бицепсе, по японскому рисунку на спине, где цветы прорастали сквозь зловещую и удивительно красивую маску.

Когда он снял плавки, я поняла, что от меня была скрыта еще одна татуировка. Знаю, что должна была отвести взгляд, но не смогла. Я увидела, как он бросил плавки на одежду и пошел к берегу, к морю.

Словно во сне, я тоже стянула футболку, кроссовки и джинсы, а потом остановилась, потому что снимать все остальное было бы уже слишком, даже если рассматривать это как часть нашего сумасбродства.

Январский холод поцеловал мою кожу, и это вернуло меня в реальность.

Я пошла за Исааком, ступая на оставленные им следы, не обращая внимания на дрожь и чувствительную к ледяному воздуху кожу. Один шаг. Затем другой. Я делала необязательные широкие шаги, шагая точно там, где остался его след, и вот наконец кончики моих пальцев коснулись воды.

Она показалась мне теплее, чем воздух, но все равно была холодной, очень холодной. Но мне было все равно.

Я подняла взгляд и увидела его задницу. Он пытался зайти в воду по каменному дну, и вот исчез под волнами, а я могла видеть только его спину.

Шаг за шагом я имитировала его движения, пока от ледяной воды у меня не перехватило дыхание и возглас, вырвавшийся из груди, не заставил его повернуться ко мне.

– Будь осторожна, – предупредил он, – дальше не заплывай. Здесь много камней.

Я видела, как он нырнул и вынырнул, сдерживая крик, а потом убрал с лица влажные волосы.

Когда он рассмеялся, лучи солнца осветили его, и в этом смехе я услышала часть ответа на сомнения, которые поселились у меня внутри.

44

Исаак и Элена

Напротив меня стояла Элена, она смотрела на меня. Ее взгляд охватывал все сразу.

Она смотрела на море впереди, на волны, которые чуть левее обрушивались на скалы, на лес наверху, на лестницу, по которой мы спустились…

Заплыв длился недолго. Я видел, как Элена нырнула и тут же вынырнула, засмеялась и закричала, а потом выскочила на песок к полотенцам.

Она закуталась в одно из них, а я дрожал рядом с ней. Не совсем из-за холода. Были и другие причины, множество. Не обменявшись ни словом, мы побежали обратно к машине, где я высушился как мог и положил матрас так, чтобы он занял все пространство. Сверху я бросил подушки и пледы и наблюдал за тем, как Элена, полностью закутанная в полотенце, села на матрас.

Из-за влаги ее волосы стали темнее, губы покраснели от холода, а на щеках пылал румянец.

В одном из шкафчиков я нашел плавки с футболкой и быстро их надел. Потом повернулся к ней:

– Тебе нужна одежда?

Я предложил ей футболку, но Элена встала на колени и подползла ко мне, чтобы выбрать футболку самой. Она выбрала одну из самых больших – эта футболка служила напоминанием о поездке, в которой мне кто-то ее подарил.

– Нужно вернуться до ближайшего города, – сказала она, повернувшись ко мне спиной и cпуская полотенце до талии.

Чтобы не смущать ее, я тоже отвернулся.

– Зачем?

– На заправке не было нижнего белья.

Не глядя на нее, я взял пару плавок и протянул ей. Когда она выхватила их у меня из рук, я понял, что она закончила одеваться, но сразу поворачиваться не стал.

Когда я услышал вздох и шорох пледа с матрасом, прогнувшихся под ее весом, я развернулся и стал устраиваться поудобнее. Взял парочку пледов под ее пристальным взглядом.

– Будешь спать?

– Мне это необходимо, – ответил я. – Тебе бы тоже не помешало.

Я лег и повернулся к ней спиной, слыша, как она шевелится.

– Ну, пожалуй, можно и поспать немного. – Она открыла один из ящиков. – Что тут у тебя еще есть?

– Одежда, аптечка, прищепки…

– Прищепки?

– Чтобы развешивать одежду.

– А, – она едва слышно рассмеялась. – Ты хорошо подготовился.

Я слышал, как она продолжала рыться в шкафчиках и наконец сказала: «Я украду у тебя пару носков», а затем прошептала, что хочет немного прогуляться. Элена вышла из машины и удалилась, и через несколько минут я уснул.

Когда спустя несколько часов я проснулся, то увидел ее снаружи.

Она надела джинсы и кроссовки, и на ней уже не было той огромной футболки, которую я ей одолжил, вместо нее она надела олимпийку.

Она сидела на камне и смотрела на море. Спокойствие, которому я завидовал, казалось, окутало ее, она закрывала глаза и откидывала назад голову.

– Ты все это время провела здесь?

– Я успела немного поспать.

Я присел рядом с ней на свежую траву. Сотни цветов усыпали землю между скалами и камнями. Я не смог удержаться и сорвал один цветок с рыжеватыми лепестками и стал крутить его в руке. Элена следила взглядом за движением моих пальцев, будто бы была полностью на них сконцентрирована.

Если туристы и поднимались до этого места в это время года, то пока их тут не было. Не было слышно ничего, кроме шума моря и шелеста ветра.

Элена убрала волосы за уши.

– Почему ты не захотел уйти с Вероникой?

Я почесал затылок. Между легким сном и событиями прошлой ночи, казалось, прошла вечность, но на самом деле – всего несколько часов.

– Подозреваю, Марко вам уже о ней рассказал.

Элена посмотрела на меня так, будто бы не знала, что ответить. Затем она слегка виновато улыбнулась и отвела взгляд.

– Верно подозреваешь.

– Марко прав, говоря, что она плохо на меня влияет, – признался я, и, услышав это признание, Элена вновь посмотрела на меня. – На практике я бы отлично провел время, а потом снова бы почувствовал себя полным дерьмом.

Элена склонилась в мою сторону, чтобы сорвать цветок, и тоже начала перебирать его в ладони. Когда молчание затянулось, я занервничал.

– Наверное, это решение тебе далось непросто, – наконец сказала она.

– Да. Но я знал, что…

– Есть один эксперимент… – перебила она меня. – Трехлетнего ребенка сажают перед маленьким кусочком вкусного шоколадного торта. – Я вскинул брови, но Элена не обратила на меня внимания. – И вот взрослый говорит ребенку, что уходит на пару минут и оставляет его одного с куском торта, но есть его запрещено. Если ребенок сможет устоять, то, когда взрослый вернется, он позволит ему съесть не просто маленький кусочек, а целый торт.

– Не понимаю, к чему ты клонишь, но думаю, что мне это не понравится.

– Тсс… – Она поднесла палец к губам. – Дай рассказать. Некоторые дети держатся минуту или две, но в конце концов все съедают этот кусочек торта, несмотря на то что знают, что лишают себя кое-чего получше.

– Господи боже… – засмеялся я. – А я-то кем являюсь в этой метафоре?

– Это не метафора, – поправила она меня на полном серьезе, – это педагогический научный эксперимент, а я тебя поздравляю с тем, что у тебя чуть больше самоконтроля, чем у трехлетнего ребенка. – Она решилась и легонько хлопнула меня по плечу. – Молодец, я тобой горжусь.

– Великолепно. Торт – это Вероника, да ведь?

– Нет. Крошечный кусочек – это те приятные минуты, которые ты бы провел вместе с ней. А сам торт – это твоя эмоциональная устойчивость.

– Надо же… У тебя сейчас невероятно дружелюбное и открытое выражение лица.

Так и было: нежный взгляд, застенчивая улыбка…

– Знаю.

– Но я все равно чувствую себя глубоко оскорбленным.

Элена не сдержалась и рассмеялась:

– Я правда рада, что ты не ушел с ней.

Птица пролетела близко над нами, и мы увидели, как она бросилась вниз со скалы.

– Ты с самого начала думала, что это плохая идея, и тем не менее поддержала, когда она предложила пойти с ней.

Элена пожала плечами:

– Казалось, что ты этого хочешь, а я не знаю тебя достаточно хорошо, чтобы вмешиваться. – Она развернулась ко мне, будто бы только что кое-что поняла: – Мы же друг друга совершенно не знаем.

– Ну ладно, мы уже стали ближе. Ты видела мой зад.

– Еще чего. Я отвела взгляд.

– Конечно.

Вот сейчас она это сделала – отвела глаза. Снова закрыла их, слегка запрокинула голову и разрешила ветру раздуть волосы.

– Исаак, – низким голосом окликнула она.

– Мм?

– Я очень хочу есть.

Я встал и подождал ее. Мой желудок тоже уже какое-то время возмущался и требовал, чтобы я дал ему нормальную еду, а не чипсы из пакета.

45

Элена и Исаак

Исаак привез нас в ресторанчик, в котором было не очень много посетителей, но меню, на удивление, состояло из разных вкусных домашних блюд, которые были гораздо лучше чипсов.

Я решила пойти в туалет, чтобы немного привести себя в порядок и почистить зубы.

А еще я кое-кому позвонила.

– У тебя когда-нибудь появлялось желание бросить все и сбежать?

С другого конца мне ответили смехом.

– Элена, солнышко! Какой приятный сюрприз! – Услышав голос моей тети, я тоже улыбнулась. Как и несколько недель назад, во время нашего последнего разговора, я не могла не заметить, что она немного растягивала слоги. – Конечно. Я об этом каждый день думаю, но все никак не решусь. Мне стоит беспокоиться?

– Это будет очень короткий побег, – пообещала я и, пока ждала возвращения Исаака с кофе, рассказала ей в нескольких словах об этом безумии.

– Наслаждайся, – посоветовала она мне. – Время от времени побег от реальности может быть полезной штукой. С кем ты сбежала? С Алексом?

– С Исааком, – ответила я. Кажется, в наших разговорах я никогда о нем не упоминала. – Он мой друг.

– А, ну хорошо.

– С Алексом все не так… не так, чтобы вместе сбегать.

Исаак уже оплачивал кофе у бара.

– Что-то не так? – спросила осторожно Лаура.

– Нет, что ты. Все хорошо, нормально. Слишком нормально.

Я услышала, как она вздохнула, и перед глазами появилась ее застенчивая доброжелательная улыбка.

– Ты пытаешься принимать сложные решения.

– Возможно.

Лаура вновь тихо рассмеялась:

– Не торопи события. У тебя много времени.

Я улыбнулась. Эти слова, исходящие из ее уст, были так ценны, так искренны.

Перед тем как положить трубку, я спросила, как она себя чувствовала, – без изменений. Это всегда было хорошим знаком, потому что означало, что симптомы не прогрессировали и что, возможно, лечение, которое она проходила, работало и тормозило развитие болезни.

Перед тем как попрощаться, я взяла с нее обещание не говорить ничего о побеге моим родителям; я очень ценила возможность ей доверять.

Потом мы вновь отправились в путь.

Последние полчаса Исаак пытался найти какое-то место на гугл-карте, но на этот раз мне не хотелось спрашивать о том, куда мы едем. Мы остановились в отдаленном уголке недалеко от берега и сели на скалистый пляж погреться под теплым зимним солнцем.

В какой-то момент я, кажется, заснула, а когда проснулась, то увидела Исаака с маленькой книжкой в руках. Большим пальцем он придерживал страницы, его взгляд скользил по тексту, а на лице отражалась полная сосредоточенность.

Я пошевелилась и краем глаза увидела, что это «Публика» Лорки.

Из-за влажного и соленого воздуха кончики его волос стали сильнее виться, под этим вечерним солнцем они отливали золотом.

Исаак, должно быть, увидел, что я за ним наблюдаю, потому что, не двигаясь, сразу же поднял зеленые глаза от книги, пристально взглянул на меня и, не проронив ни слова, продолжил читать.

Я снова провалилась в сон и проснулась чуть позже, когда чья-то большая и теплая рука вывела меня из транса. Я почувствовала, как она спускалась по моей спине. Из-за этого прикосновения по моему телу до самых кончиков пальцев ног пробежали мурашки.

– Эй, пора уезжать, – низким голосом позвал он.

Его рука так там и оставалась, на моей пояснице, а другой он, терпеливо ожидая, держал книгу.

Какой-то части меня ужасно не хотелось куда-то ехать, но в итоге я сдалась.

Мы вновь отправились в путь по той же плохо асфальтированной дороге, которая привела нас сюда.

Кажется, пару раз мы потерялись, но я и сама обычно плохо ориентировалась на местности, так что кто знает.

Когда мы забрались на еще одну вершину, до заката оставалось совсем немного. Когда дорога стала слишком извилистой и двигаться по ней дальше стало невозможно, он припарковал машину на одном из склонов, и мы вышли из нее.

Сначала я увидела небо, чистое, без единого облачка, фиолетового оттенка, который знаменовал скорый заход солнца. Потом я увидела сосны и горы вдали. С другой стороны, скорее всего, было море.

Мы оказались на природной смотровой площадке с отвесной скалой, от которой захватывало дух. И прямо около обрыва росло одинокое раскидистое дерево. Несмотря на этот вид, мое внимание привлекло кое-что другое.

Я смотрела на две веревки, привязанные к самым высоким веткам дерева, на деревянную доску… Качели над пропастью.

– Кажется, настало время моего карт-бланша, – наклонившись ко мне, прошептал Исаак.

У меня пересохло горло.

Так, значит, он не забыл.

– Их называют «качели на краю света». И я прошу тебя сесть на них вместе со мной.

Сначала я развернулась, чтобы взглянуть на него: Исаак стоял близко, даже слишком… а потом направилась к дереву, чувствуя электрический ток в кончиках пальцев, в запястьях, в руках…

Я подошла и с силой толкнула качели, чтобы посмотреть, как они раскачиваются над пустотой. Еще чуть-чуть, и у меня бы вырвался нервный смешок.

– Хочешь, чтобы мы на них сели?

Исаак взял веревки и дернул за них несколько раз, будто бы тестируя.

– Да, да, хочу, и ты не можешь отказаться.

Я видела, как он проверил деревяшку, запрокинул голову и посмотрел наверх, туда, где веревки обвивали ветки дерева.

Было не очень умно потратить свой карт-бланш на это. Должен же был он догадаться, еще до того, как привести меня сюда, что я захочу на них залезть во что бы то ни стало. Возможно, именно поэтому он тратил желание на что-то подобное, возможно, игра заключалась именно в этом.

Я набрала в грудь воздуха, когда увидела, как он улыбнулся мне, будто бы действительно злорадствовал. Потом он сел на деревянную доску и, не отрывая ступни от земли, расставил ноги, предлагая мне сесть.

– Идешь? – бросил он мне вызов.

Я тут же побежала к нему.

Прислонилась спиной к его груди. Исаак положил свои руки на мои, и я спросила себя, дрожали ли они так же, как мои, заметил ли он, как наэлектризовалась кожа.

– Готова? – спросил он. – Подними ноги.

Я глубоко вдохнула, будто бы мы собирались нырнуть под воду, и оторвала ноги от земли именно в тот момент, когда он стал отходить дальше, все дальше и дальше, пока не встал на цыпочки. И вот тогда он оттолкнулся.

Еще до того, как почувствовать невесомость, до того, как повиснуть в воздухе, я начала кричать. И это чувство… это чувство было невероятным.

Ветер целовал наши лица, как и последние лучи солнца, что окрасили небо в оттенки красного. Под ногами я увидела деревья, их ветки, которые с такой высоты казались совсем крошечными. Я увидела горы, бесконечность и почувствовала, как наш смех разорвал эту особенную тишину, которая будто бы пришла из другой вселенной.

Мы качались. Когда он раскачивался, вперед-назад, я чувствовала каждый мускул на его торсе. А когда мы были уже достаточно высоко, когда я думала, что выше раскачаться мы уже не сможем, я посмотрела на его ладони, на свои… и отпустила веревки.

Я раскрыла руки и запрокинула голову, почувствовала плечо Исаака и опустила на него голову.

Когда он понял, что я сделала, то из его груди вырвался звук, смесь крика и смеха. Смеясь, он прошептал, не веря своим глазам:

– Держись! Ты с ума сошла? Элена, держись!

Я еще сильнее засмеялась, и он тоже, потому что понял, что не сможет заставить меня держаться. Но через секунду я почувствовала, как он приобнял меня за талию.

Возможно, это был импульс. Возможно, это произошло на автомате, из-за желания защитить меня; но на самом деле теперь единственное, что могло бы спасти нас от падения, была вторая его рука. В итоге ситуация стала еще опаснее.

Я промолчала, но мне понравилось, что он меня обнял.

Я просто прислонилась к нему и закрыла глаза, наслаждаясь полетом, ветром и невесомостью.

Вдруг я почувствовала его дыхание на моей щеке.

– Ты не хотела высказывать свое мнение обо мне, потому что недостаточно хорошо меня знаешь.

В ожидании я едва заметно кивнула.

– Я не настолько вежливый, поэтому задам тебе вопрос. – Я подумала, что, услышав этот тон, этот темп, должна была напрячься, но этого не произошло. – Что ты сейчас чувствуешь?

Я попыталась наклониться назад, чтобы увидеть его лицо, но из-за этого наши лица оказались слишком близко, поэтому я снова стала смотреть вперед.

– Что я чувствую?

– Что ты чувствуешь, – повторил он.

Его дыхание щекотало мою кожу.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но не смогла. Свобода, нежность ветра, опасность, страх… и в то же время странное ощущение безопасности. Электрический ток на кончиках пальцев, яростная буря у меня внутри…

Не думаю, что даже за миллион лет мне бы удалось найти нужные слова. Поэтому я выдохнула, чуть улыбнулась и, несмотря на то как близко мы друг от друга находились, вновь посмотрела на него.

Исаак тоже повернул голову в мою сторону. Мне показалось, что он уже не смотрел на меня.

Он снова приблизился к моему уху и сказал очень низким голосом:

– Если, находясь рядом с ним, ты не чувствуешь ничего подобного, возможно, вам стоит расстаться.

Я заморгала. Затем отвела взгляд. Ему не нужно было называть имя того, о ком он говорил; и я не хотела знать, почему он мне это сказал. Той ночью в «У Райли» он услышал наш с Софией разговор, а потом услышал, как я отвечала на вопросы о нем. Я будто бы и не пыталась ничего скрывать.

Наверное, его слова должны были меня задеть. Однако, несмотря на то что они оставили неприятное послевкусие, я не восприняла их как вторжение в мою личную жизнь. А ведь до этого все было так хорошо…

Я ничего не ответила. Он не стал настаивать. Мы сделали вид, будто бы этот комментарий был своего рода отступлением, оставшимся за скобками. Этот комментарий не считался… подобно тому как не считались все те наши секреты, песни и стихи.

Я закрыла глаза и отдалась этим качелям.

Мы качались, а закат уносил с собой синеву и окрашивал все в красный цвет.

В придорожном ресторане мы купили пиццу, вновь вернулись на одну из тех неасфальтированных дорог вдоль берега и отправились на другой пустующий в эти дни, в эти часы пляж.

В какой-то момент я спросила себя, было ли законно все то, что мы делали, но слишком много думать об этом мне не хотелось.

Исаак припарковался прямо в том месте, где трава переходила в песок. Он поставил машину так, чтобы, когда мы открывали двери, сразу же видели море. Он принес несколько пледов, которые защитили бы нас от холода, и оставил внутри включенной лишь одну лампочку. И вот мы сели, свесив ноги, на ступеньке машины.

Не задавая лишних вопросов, он включил на телефоне плейлист, почти целиком состоящий из песен Элвиса. Я немного побурчала, но в глубине души наслаждалась ими; они стали мне близки.

Пока мы ели, я видела, как он ответил на пару сообщений, и, по мере того как шло время и заканчивалась пицца, я потихоньку собиралась с духом. Черт возьми, если он мог вмешиваться в мою жизнь, значит, и я могла.

– Ты же знаешь, что любовь не обязана причинять боль?

Исаак оторвал взгляд от экрана, и мне показалось, что он не дописал какое-то сообщение. Он положил телефон рядом.

Едва заметно улыбнулся, но эта улыбка отличалась от тех широких, задорных и хитрых улыбок, к которым я привыкла.

– И похоже, есть какая-то причина, чтобы ты мне это сказала. – Он откусил кусочек от пиццы.

Я взглянула на море, на его спокойные движущиеся в темноте волны, пытаясь подобрать нужные слова.

– У тебя такая аура, – сказала я ему, разводя руками, из-за чего он удивленно задрал брови. – Аура человека, который в постоянном поиске самых острых ощущений, самых сильных, самых опасных…

– Ух ты. – Он положил недоеденный кусок обратно в коробку, слегка отряхнул руки, скрестил их на груди и внимательно посмотрел на меня. – Кажется, кого-то задел тот комментарий.

Я покачала головой.

– Просто сейчас моя очередь, – сказала я, не подтверждая его правоту, не признаваясь, что, возможно, меня пугало, что я не чувствовала ничего подобного с Алексом. – Мне кажется, ты как раз из тех людей, которые путают проблемы с эмоциями.

– И тебя это беспокоит, потому что…

– Потому что любовь может перерасти в удобство, но боль никогда не станет любовью.

– Я не согласен, – ответил он тут же. – Во-первых, от любви можно умереть, и это не обязательно должны быть токсичные отношения. А во-вторых, ты и правда имеешь в виду удобство или скорее апатию?

Я нахмурилась.

Понимала, что он имеет в виду. Чуть больше года назад я была на грани смерти из-за любви, и эта любовь была прекрасной, полной лишь светлых моментов. Все в ней сияло и дарило тепло. И именно поэтому было так больно потерять ее навсегда. Но остальное…

– Удобство может сосуществовать с эмоцией, – продолжил он спокойно. – Ты можешь себя чувствовать очень комфортно в эпицентре урагана.

Я едва слышно рассмеялась и в то же самое время почувствовала, как в моей груди стал распутываться клубок, который до этого формировался узелок за узелком. Исаак тоже улыбнулся.

– Вот именно об этом я и говорила. По тебе видно, что ты постоянно ищешь самые сильные ураганы.

Исаак вновь взял кусок пиццы и в один присест доел остаток.

– А какой ураган ты пыталась найти, когда залезла на «Стеклянную башню»? – с полным ртом пробормотал он.

На пару секунд у меня перехватило дыхание. Потом на моем лице появилось то же самое выражение, которое возникало каждый раз, как София или кто-то другой заводил эту тему.

– Даниель рассказал тебе, как я однажды поднялась до середины и спустилась вниз?

Исаак медленно покачал головой:

– Есть фотография, на которой ты стоишь там, на самом верху.

Уголки его губ поползли вверх. Вот это как раз была та ехидная, хитрая, известная мне улыбка. С моим сердцем произошло что-то странное, возможно, из-за воспоминаний о том вечере на «Стеклянной башне». Возможно…

– Ну конечно, – отозвалась я. – Мы забрались наполовину, и никаких фотографий с того дня нет.

Исаак вновь достал телефон, я видела, как он пытался что-то найти, а потом показал мне фотографию на экране. Я увидела себя на верхушке «Стеклянной башни», фотография была настолько плохого качества, что невозможно было разглядеть черты скрытого лица. Мой хвост, который раздувал ветер, черные брюки, свитер… Фотографию сделали за секунду до того, как меня оттуда сняли и отвели в участок. Меня заставили написать заявление и заплатить штраф. Мне было на все это наплевать, потому что в тот момент, когда я слезла с подъемного крана и дотронулась до стекла, я знала, что этим все и кончится. Было бы гораздо хуже, если бы пресса узнала мое имя, если бы об этом узнали мои родители, если бы это могли подтвердить мои друзья… И, даже несмотря на все это, я бы вновь туда залезла.

Я не смогла удержаться и улыбнулась:

– Это Даниель тебе рассказал? Он просто помешался на этой девушке.

Исаак показал вниз, на мои ноги:

– Те же самые кроссовки.

– Это просто белые кроссовки, – ответила я. Сердце бешено колотилось в груди.

– Да, все верно, – улыбнулся он. – Так что, штраф в тысячу евро стоил того? Ну, я имею в виду, с точки зрения той девушки.

Я на секунду задержала дыхание.

– Шестьсот евро, – поправила я. – И я уверена, что это того стоило.

– Ага, – ответил он, больше не настаивая, но продолжая улыбаться. Он вновь положил телефон рядом, Элвис продолжал петь. – Хорошо.

Мы провели в тишине пару секунд.

– Хотя любовь порой и ранит, я знаю, что в отношениях тебе не должно быть больно. Я над этим работаю.

Я взяла один из последних кусков пиццы.

– Рада это слышать.

Если он и ожидал, что я скажу что-то про Алекса, то не показал этого. Мы закончили есть пиццу и так и остались сидеть там: иногда перебрасываясь парой слов, иногда просто молча.

Потом мы легли на матрас среди подушек и пледов, без света и музыки, убаюканные шумом моря и ночными звуками леса.

– У машины скорой помощи есть огромный минус.

Мне казалось, что даже в темноте было заметно, как он приподнимает брови.

– Да?

– Звезд не видно.

– Открытый потолок не является одним из моих приоритетов, – ответил он.

– А стоило бы над этим подумать.

Пауза.

– Мы можем выйти наружу, – шепотом предложил он.

Я уже закуталась в плед, глаза слипались.

Я на автомате запротестовала:

– Не хочу выходить, хочу наблюдать за звездами отсюда.

Он тихонько рассмеялся. Сказал что-то о машине, о том, что он хотел в ней изменить. После этого мы продолжили говорить, но утром я не смогла вспомнить о чем.

Я провалилась в сон.

46

Элена и Нико

Тот день был важным, ведь тогда Нико, Ева и Даниель заканчивали университет; но начался он обычно, на меня, как всегда, упала стопка книг. Мое сердце ушло в пятки, я запаниковала и тут же почувствовала руки Нико на своих плечах.

– Ты должен с этим что-то сделать, – прохрипела я.

Он, слегка растрепанный, поднял свои полуоткрытые глаза на полку с моей стороны. Делать там было особо нечего. Просто, когда Нико клал на стопку все новые и новые книги, которые уже никуда не помещались, он нарушал этим все законы физики.

– М-м-м… – протянул он.

– Что значит «м-м-м»? – возмутилась я.

Все еще полусонный, он выдавил улыбку, от которой я могла растаять. Он наклонился ко мне, и я подумала, что он меня поцелует; но вместо этого он взял книгу, лежавшую у меня на коленях, оставив меня с желанием поцеловать его губы.

– Ну надо же, как мило, – проворчала я.

Нико подмигнул мне и взглянул на книгу, раскрывшуюся на середине.

«Изгои».

Все еще золотистый свет лился через окно, а утренний ветерок раздувал шторы, врываясь через небольшую щель, которую мы зачем-то оставили.

– Думаешь, это знак? Мне нужно перечитать эту книгу?

Я вновь легла в кровать и зевнула. Несмотря на круги под глазами, растрепанные волосы и это расслабленное выражение лица, он был так красив… Привлекательнее, чем когда бы то ни было.

– Возможно, это знак, чтобы ты перечитал ее прямо сейчас.

– Хочешь, чтобы я почитал вслух? – спросил он.

Мне показалось, что я увидела румянец на его щеках, и улыбнулась еще шире. Закусила губу и кивнула:

– Пожалуйста.

Мне не нужно было настаивать. Я устроилась поудобнее, а он сел напротив. Начал читать, но не с начала книги. Он стал читать с той страницы, на которой, упав, раскрылась книга.

Мы провели так какое-то время: я лежала, наблюдая за ним с идиотским выражением лица, и он, совершенно идеальный, читал так нежно и размеренно, будто бы запомнил каждую строчку до того, как начать. Первые лучи дневного солнца освещали его лицо, а глаза были цвета морской синевы…

Тогда я еще не знала, что именно этот момент превратится в одно из самых ярких, самых дорогих воспоминаний.

Хотя Нико, Ева и Даниель сдали не все экзамены, мы все равно отпраздновали окончание года и пришли на выпускной, будто бы они ничего не провалили. Мы с Софией не попали на награждение, потому что каждый мог пригласить только троих людей и все ребята пришли со своими родственниками. Вообще-то Нико собирался прийти с родителями, поэтому теоретически я бы могла к ним присоединиться, но мы решили, что было лучше этого не делать.

После церемонии сложилась немного неловкая ситуация, когда все трое вышли из зала со своими приглашенными, увидели нас и подошли. Они представили нас друг другу, и все это было немного странно и хаотично, но было в этом и что-то веселое тоже.

Даниель взял инициативу в свои руки; сначала представил своих родителей, а потом своего брата. Нико на секунду замешкался, и я поняла, что он, скорее всего, не рассказывал своим родителям про меня, потому что представил меня им так же, как и Софию. Оно и к лучшему. Я своим родителям про него тоже не рассказывала и, возможно, поделилась бы этой новостью еще не скоро.

Ева пришла со своими родителями и бабушкой.

– Мама, папа, это Элена и София.

Ее мать, невероятная красотка с такими же, как у Евы, рыжими волосами, подошла пожать руку сначала мне, а потом Софии.

– Очень приятно, София, – сказала она, действительно очень довольная. – Я так рада наконец познакомиться с тобой. Вы только посмотрите! В жизни ты еще красивее.

На меня напал смех, который я еле контролировала, потому что увидела, как щеки Софии окрасились пятнадцатью оттенками пунцового. И мне стало еще сложнее сдерживаться, когда Ева тоже покраснела.

Данное подтверждение было многослойным, и, возможно, самое важное заключалось в том, что Ева показала своей матери фотографии Софии.

Интересно, София это поняла или же смущение было настолько сильным, что столь важная деталь от нее ускользнула? Скорее всего, верным был второй вариант.

Вообще-то мы планировали сначала выпить по-быстрому с родителями, а потом собраться у Даниеля и отпраздновать как следует, но в итоге, когда ребята начали прощаться с родителями, мы к ним присоединились и пообедали все вместе.

Это было немного странным, непохожим на наши обычные посиделки, но все прошло отлично.

Мы сразу же поняли, откуда у Евы была такая любовь к моде, – ее бабушка была такой же элегантной и с таким же утонченным вкусом. Она провела несколько минут, разглядывая наши наряды, и даже смогла подобрать подходящий комплимент и похвалить мои джинсы и топ на бретельках.

Мы познакомились с родителями очаровательного и веселого Даниеля, которые были такими же позитивными, как и он сам, с припасенными на любой случай интересными историями из жизни.

С кем я не слишком близко познакомилась, так это с родителями Нико. Когда пришло время рассаживаться за столом, судьба, случай или же внезапное смущение (да, возможно, все-таки последнее) заставили меня сесть на другом конце стола, и я едва ли могла принимать участие в их разговоре.

Они задавали как простые, так и сложные вопросы, которые обычно задают родители и другие члены семьи. Похоже, что те вопросы, которые для других были самыми простыми, мне казались самыми сложными:

– А чем ты хочешь заниматься, Элена?

– Элена – невероятно талантливая скалолазка, – ответил за меня кто-то из друзей.

– Ты занимаешься чем-нибудь, кроме скалолазания?

Мама Евы специально села рядом с Софией и продвинулась гораздо больше в своих с ней отношениях, чем это удалось Еве с Софией за все то время, что они друг друга знают.

– Ты тоже ни с кем не встречаешься, София?

– Нет, – ответила она.

Отец Евы ничего не говорил, только виновато улыбался.

– Мам, ну хватит… – прошипела Ева.

Закончив обедать, Ева, София, Нико и я вместе вернулись домой; все, кроме Даниеля, который недавно познакомился со студентом с ветеринарного факультета, который, в отличие от него, не спешил во всем, что казалось отношений, и, к нашему удивлению, Даниель тоже не стал спешить. Он нам рассказал, что они пока узнавали друг друга получше, без спешки и обязательств.

Он встретился с ним, когда мы уже попрощались с родными. Тот парень был с каким-то другом, но мы не стали подходить ближе и знакомиться. Даниель ушел, а мы сказали, что подождем его в его же собственной квартире и потом отпразднуем.

Нико очень шли эти черные брюки, белая рубашка и галстук, который постоянно развязывался. В самом начале у него была идеальная прическа, но по мере того, как проходил день, его темные волосы растрепались, и в конце концов он оказался совсем взлохмаченным, что сделало его еще привлекательнее.

Я взяла его за руку, а он поцеловал меня на ходу, не останавливаясь; из-за этого чуть не произошел несчастный случай.

Мы рассмеялись, а потом, когда загрохотал гром и полил сильный дождь, засмеялись еще сильнее.

Вчетвером мы добежали до навеса, чтобы укрыться, но он оказался слишком маленьким. Там, куда на красное платье Евы упали капли дождя, виднелось множество разводов насыщенного цвета. А лицо Софии озарила радость, потому что этот забег предоставил ей возможность взять Еву за руку.

Смотря на них всех, тяжело дышащих и счастливых, я поняла, что хотела с ними кое-чем поделиться.

– Ребята, у меня есть новость.

София посмотрела на меня таким взглядом, которого я не ожидала.

– Только не говори, что ты опять залезла куда-то, потому что если ты еще раз…

– Нет, – прервала я ее и покачала головой. – Я возвращаюсь на третий курс.

Им потребовалась пара минут, чтобы понять, о чем шла речь; я и сама улыбнулась лишь спустя несколько секунд, будто бы эта новость удивила меня саму и эта идея возникла только сейчас.

Я отчетливо видела его. Впервые за долгое время я видела перед собой четкий путь; все его ответвления, возможности и объездные пути были для меня открыты, и я могла по ним пройти со временем.

Время.

Теперь оно у меня было.

Возможно, оно было всегда, а может, и нет. У меня была возможность. Я не хотела больше ждать, ведь в конце концов я могла ее лишиться.

– Элена! Это же замечательно! – воскликнула Ева, первой отошла от стены и обняла меня.

При этом она изрядно вымокла, но, казалось, ее это совершенно не волновало.

– Это же замечательно, не правда ли? – спросила она, когда поняла, что ни София, ни Нико никак не отреагировали.

– Конечно! – закричала София, выйдя наконец из транса. – Конечно, это здорово!

Она тоже подошла обнять меня, и Ева шагнула в сторону, чтобы дать ей место, хотя я уверена, что София была бы рада шансу обнять и Еву тоже.

– Мне нужно будет пересдать все экзамены, которые я завалила, и все те, на которые я не явилась… Возможно, сдать все сразу я не смогу. Скорее всего, мне не разрешат пересдать их в сентябре, и мне придется снова проучиться на втором курсе…

– Неважно! – прервала София, голова которой все еще лежала у меня на плече. – Мы тебе поможем. Я буду с тобой заниматься столько, сколько надо, у нас все получится.

Нико подошел, чтобы взять меня за руку. Он подождал, пока София закончит меня обнимать. Он просто смотрел на меня блестящими глазами, улыбаясь, а я все сильнее нервничала.

– Нико, если ты так и будешь молчать…

Он присел, чтобы поднять меня, и ухватил за попу. Я же, чтобы не потерять равновесие, схватилась за его плечи. Он стал меня кружить, а я в это время кричала.

Он сделал несколько шагов вперед, продолжая кружить меня и смеяться. Мы отошли от стены так далеко, что попали под дождь.

– Нико! – возмущалась я, умирая от смеха. – Нико, мы сейчас насквозь промокнем!

Он поставил меня на землю, но не дал мне уйти, хотя я и не пыталась. Мы так и стояли, обнявшись, под дождем, на который нам было совершенно наплевать.

– Я очень тобой горжусь, – сказал он мне, стоя лицом к лицу.

– Не знаю, чем это обернется…

– Ты же знаешь, что, даже если бы ты приняла любое другое решение, я бы все равно гордился тобой?

Я подняла на него глаза. Я это понимала.

– Потому что это уже какой-то план, – прошептала я.

– Потому что это уже какой-то план, – подтвердил он, поцеловал меня в лоб, а потом в нос.

Я запротестовала, и в этой неразберихе Нико взял меня за руку и притянул к себе. Он крутанул меня, и вот мы уже танцевали.

– Вы что, так и будете торчать там и смотреть на нас? – вдруг сказал он, давая мне понять, что Ева с Софией все еще стояли там, под навесом.

Я видела, как они переглянулись и, вопя, побежали к нам, встали посреди тротуара и начали танцевать вместе с нами. Вместе.

Меня накрыло ощущение эйфории, целостности, мне хотелось смеяться и кричать… В конце концов эти эмоции так сильно меня захлестнули, что я не смогла сдержать слез, но никто этого не заметил.

– Мне кажется, на нас все пялятся, – хохоча, заявила София.

– Это потому, что мы танцуем не под музыку, – предположила Ева и достала из сумки наушники.

София достала еще одни и дала их нам с Нико.

Нам даже не пришлось обсуждать, какую песню мы включим.

Нико выбрал «Любовник» Тейлор Свифт, мы обнялись и стали танцевать под мелодию, которую очень хорошо знали. А в это время Ева и София танцевали, прыгали, крутились и сходили с ума под совершенно другой ритм песни «Хо хей» группы «Люминерс»[30].

Люди смотрели на нас косо, но нам было все равно.

Потом, по дороге домой, Нико снял куртку и укрыл меня ею от дождя. И хотя мы оба вымокли, пока мы шли домой, Нико промок и вовсе до нитки.

София сдержала свое обещание: моя успешная сдача экзаменов стала для нее чем-то личным, похожим на обязательство, и мне даже пришлось пару раз напоминать ей, что она вообще-то была на каникулах и нуждалась в отдыхе.

На самом деле тем летом все принимали участие в моей подготовке. Особенно Нико, который, пока я занималась, заботился обо мне, хотя и не был обязан это делать.

Он готовил завтрак, если оставался у меня на ночь, а в остальные дни заходил в гости, чтобы узнать, как у меня все продвигается. Если мы собирались всей компанией, мы вдвоем уходили пораньше, и он провожал меня до дома, а если я проводила дома слишком много времени, то он заходил за мной и силком вытаскивал на улицу, чтобы я глотнула свежего воздуха.

Своим родителям я рассказала обо всем только в августе.

Мои нервы снова были на пределе. Казалось бы, проведенные за учебниками часы, терпение и посвященное всему процессу время должны были меня успокоить, но в итоге произошла обратная реакция. По мере того как приближался день пересдачи, я волновалась все сильнее и сильнее и практически вернулась в то опасное состояние, из-за которого в тот самый день послала все к чертям и забралась по фасаду университета. Меня настигли головокружение, дрожь, бессонница, мышечная боль… Тем не менее в этот раз я успела вовремя обратиться за помощью и незадолго до первой пересдачи села поговорить со своими родителями.

Я рассказала им, что решила вернуться в университет, что процесс уже запущен и что, если повезет, меня скоро зачислят на третий курс.

Я думала, мне придется оправдываться, ведь они спросят меня о том, что поменялось в ситуации, и тогда мне пришлось бы признаться, что это я сама решила бросить учебу, что на самом деле меня не отчисляли. Но ничего этого не случилось. Они хотели знать, как так получилось, и я просто сказала им, что у меня всегда была возможность восстановиться, просто до этого момента я не чувствовала себя готовой. Большего им и не требовалось.

В тот сентябрь Нико, Ева и я сдали все экзамены.

47

Двенадцатое письмо

Дорогой друг, напарник!

В то лето мы не смогли никуда поехать. Тебе тоже нужно было заниматься, много заниматься.

Тем не менее порой я забывала, что тебе предстояли пересдачи. Ты почему-то думал, что моя ситуация была важнее твоей. Если бы ты завалил экзамены, то смог бы пройти эти предметы заново; рано или поздно ты бы их сдал. А я же могла их просто бросить.

Кто знает, поступила бы я так или нет. Возможно, да, возможно, нет. Мне нравится думать, что я проявила упорство. Смотри, после стольких лет; после стольких падений. В конечном итоге я не сдалась.

Тем летом ты относился ко мне так, будто бы важнее меня никого не было. Ты заботился обо мне, проверял, спала ли я, ела ли, достаточно ли отдыхала. Ты учился вместе со мной, изучал материал, чтобы потом рассказывать о нем мне, и в самые долгие дни ты ложился рядом и крепко обнимал меня.

Шел дождь. С каждым днем дождь становился все сильнее и сильнее, но я почти не промокала, потому что защищал меня от воды.

Ты всегда так поступал, до самого конца.

48

Элена и Исаак

Должно быть, в какой-то момент Исаак вышел, потому что, в очередной раз проснувшись, я почувствовала рядом пустоту. Я начала беспокойно переворачиваться, все еще находясь где-то между сном и реальностью; в месте, которое вдруг наполнилось шумом моря, волн, шелестом ветра… Я вдруг почувствовала, как сопутствующее кошмарам беспокойство стянуло мне грудь.

Мне удалось открыть глаза, и я надеялась, что это странное ощущение сырости исчезнет, но перед моим взором раскинулись острые скалы, берег, который поглотили черные воды и темнота моря. И все вдруг стало каким-то совершенно незнакомым.

Я тут же села и попыталась избавиться от этого страха, который разлился по моей груди и заполнил собой все пространство, все пустоты. Мне и до этого снились кошмары, но это… это был не ночной кошмар. Картинка, которую я видела во сне, появилась лишь тогда, когда я поняла, что меня окружил шум моря и волн, и…

Он нарастал. Страх нарастал. Увеличивался в размерах, поглотил все и лишил меня рассудка; мне было до такой степени страшно, что, когда я увидела спящего на пассажирском сиденье Исаака, чуть было не бросилась его будить.

Я проглотила крик или мольбу, не зная, чего ожидать от самой себя.

Что бы я ему сказала? Как бы объяснила?

Вместо этого я попыталась зажмуриться, но пустота напугала меня еще сильнее, и я вновь открыла глаза. Я попыталась плыть по волнам страха, отыскать его причину, но каждая клеточка моего тела просила этого не делать… И там, на другом конце этого черного и извилистого пути, я ничего не отыскала. Ничего. Там ничего не было.

Только шум моря. Море.

Всхлипнув, я встала, с трудом дошла до дверей машины и закрыла их.

Бесшумно этого сделать не удалось, и я обернулась, чтобы извиниться перед Исааком, но его уже там не было.

Когда я обернулась, пытаясь отыскать его в машине, ладони стали горячими, но в то же время похожими на студень. Исаака не было. Он исчез. Неужели мне только показалось, что я видела его на пассажирском сиденье?

Я вновь направилась к дверям, чтобы выйти и пойти его искать, но тут же остановилась, когда мои ноги наступили на что-то мягкое.

Я опустила взгляд и увидела красные цветы, лежавшие среди пледа и подушек, цветы, которые мы, должно быть, принесли сюда, сами того не осознавая.

Времени думать об этом у меня не было. Комок в горле продолжал расти, беспокойство, появившееся само по себе, все нарастало и нарастало, и меня поглотила уверенность в том, что что-то было не так.

Я попыталась вновь открыть двери, чтобы отправиться на поиски Исаака. Мне уже было не важно, подумает ли он, что я сошла с ума, я уже была готова признаться в своем страхе. Я лишь хотела его отыскать и…

Двери не открывались.

Я стукнула и вновь почувствовала, как обмякают руки и подкашиваются ноги. Я попыталась открыть двери, пыталась снова и снова, паника продолжала нарастать.

Я сделала шаг назад. Еще один. И еще.

И тогда я поняла.

Несмотря на то что двери были закрыты, шум моря был невероятно близко, раздавался у самой машины. Шум волн был настолько сильным, что мне казалось, будто бы они разбиваются о кузов скорой помощи.

Я решительно отступила, готовясь выйти, и в этот момент услышала стук капель. Подняв глаза, я увидела, как вода стекала откуда-то с крыши. Сначала воды было немного, но потом она начала хлестать так сильно, что казалось, вот-вот разорвет кузов.

Страх стал нестерпимым.

У паники был очень яркий вкус.

Вдруг я почувствовала воду под ногами и поняла, что она уже поднялась мне до щиколоток. Вдруг мне стало холодно.

Мне хотелось кричать. Мне хотелось сбежать. И вот тогда я увидела всю картину целиком, услышала все, что происходило вокруг. Льющийся изо всех щелей поток воды, волны, разбивающиеся о кузов, распускающиеся повсюду красные цветы, холод моря, ледяной хваткой вцепившийся в мои щиколотки, голос, вновь и вновь повторяющий мое имя…

Я открыла глаза и поняла, что каким-то образом мне удалось выбраться из машины.

Я попыталась пошевелиться, но чья-то цепкая хватка мне этого не позволила.

Я начала вертеться из стороны в сторону, а голос… голос, повторяющий мое имя, продолжал звучать:

– Элена, Элена… Проснись.

Я услышала свое прерывистое дыхание, собственный судорожный вздох. Это я задыхалась?

– Элена.

Голос стал якорем, именно этот голос заставил меня посмотреть наверх. Я увидела его зеленые глаза; отблеск паники, которая будто пожирала меня.

Я постаралась спокойно оглядеться.

Я увидела, что мы стояли на коленях на побережье, посреди камней. Я стояла босиком ровно там, где начиналось море, мои ноги были забрызганы по колени.

И его руки, руки Исаака… Одной рукой он прижал меня к себе, а другой рукой гладил по спине.

– Я думал, ты шутишь, – прошептал он, каждое слово было пропитано страхом. – Я проснулся, когда ты выбежала из машины, я увидел, как ты направилась к морю и… – Он замолк, чтобы сделать глубокий вдох. Казалось, он тоже задыхался. – Потом ты запнулась о камень, но продолжила идти, и тут я понял, что-то… что-то было не так. Элена? Скажи что-нибудь.

Я посмотрела Исааку в глаза и стала потихоньку возвращаться в реальность. Страх начал отступать, и я сосредоточилась на его прикосновениях, на его руке, охватившей мою спину, в то время как другой он прижимал меня к своей груди.

Я не могла найти в себе силы ответить. Я и сама не понимала, что только что произошло.

Я обняла его. Зарылась лицом в его грудь, он отреагировал сразу же – еще сильнее обнял меня, не прекращая поглаживать по спине, уже чуть выше, в районе лопаток.

Я почувствовала его горячие губы на лбу, он продолжал шептать, что я в безопасности, что не нужно ничего бояться… и наконец я смогла поднять голову.

Я все еще чувствовала страх, поэтому не ощущала стыда, который нахлынет чуть позже. Я медленно поднялась на ноги, позволив ему мне помочь, позволив положить руку мне на спину и без лишних слов проводить меня до машины.

Когда мы до нее дошли, я увидела, что она была ровно такой, какой я ее и помнила: без льющейся воды, сломанных дверей и без непонятно откуда взявшихся цветов… Я села на ступеньку и заставила себя говорить.

Когда я начала, Исаак взял в руки полотенце.

– Все дело в море, – прошептала я хриплым голосом.

Он замер.

– Мне казалось, что все происходило наяву, казалось, я слышала шум волн… Все казалось таким реальным.

Я видела, как он глубоко вдохнул.

– Мы уезжаем, – заявил он. – Уезжаем сейчас же.

Я спрыгнула и подбежала к нему, дотронулась до плеча:

– Ты же не поедешь так рано, в темноте. Не по той дороге, по которой мы сюда поднялись.

Он покачал головой:

– Я поеду осторожно. Медленно.

Он практически зашел внутрь, когда я вновь его остановила, схватив за запястье.

– Я уже ездила на море раньше, – уверяла я его. Я почувствовала, как мой голос звучал все увереннее, спокойнее. Казалось, что и он тоже успокаивался. Возможно, поэтому он и остановился. – В эти рождественские каникулы я ездила на море с Евой и Софией, а еще недавно была у своей тети. Я уже ездила на море. Правда.

– Тогда что изменилось?

У меня пересохло в горле. Решила, что не могу ответить на этот вопрос.

– Это не важно. Важно лишь то, что это преходящее, море ничего внутри меня не пробуждает… Не всегда. Со мной такого еще не случалось.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не произнес ни слова. Он был растерян, очень растерян, а я наконец полностью проснулась, поэтому почувствовала себя ужасно виноватой из-за того, что только что с ним сделала.

– Значит, мы не поедем.

– Нет, не поедем, – подтвердила я.

Исаак кивнул. Несколько раз. Потом посмотрел на полотенце в своих руках, будто бы не знал, как оно там очутилось, и через секунду жестом велел мне сесть на ступеньку. Я подчинилась, и он сел на карточки напротив меня. Осторожно взял меня за щиколотку и аккуратно провел по моей ноге полотенцем.

– Я и сама могу, – заверила я его, не обращая внимания на теплоту, способную растопить лед.

Исаак посмотрел на меня так, будто бы не расслышал, и повторил то же самое со второй ногой.

Он закончил и поднялся.

– Уверена, что хочешь остаться?

– Уверена, – повторила я.

В его глазах темнело беспокойство.

– Если ты боишься, что я поеду по той же дороге, по которой мы поднимались, я могу вызвать такси. Попрошу отвезти нас в какой-нибудь отель.

Если бы я не была настолько напугана, если бы мне было не настолько плохо, я бы рассмеялась.

– Исаак, все в порядке. Или, по крайней мере, будет, когда я немного посплю.

– Ладно, ладно…

Он начал нервно расхаживать из стороны в сторону, потом остановился, тоже сел на ступеньку и, прежде чем зайти внутрь, стряхнул песок со ступней.

На пару секунд он затих.

– Ты все еще его слышишь?

Я хотела было сказать, что нет, но тут он встал. Увидела, как он подбежал к пассажирскому сиденью, начал что-то искать в бардачке, а потом вернулся.

Он стал искать что-то в телефоне и подсоединил к нему наушники. Он надел их на меня без предупреждения, ни о чем не спрашивая. Заправил локоны мне за уши, пока я слушала тихую балладу Элвиса, которая вернула меня в менее холодное и синее место.

– А сейчас слышишь?

Я его-то едва слышала, потому покачала головой.

– Хорошо… хорошо, – он почесал затылок.

Он прислонился к комоду у стены и пару минут смотрел на меня в тишине. Через футболку было видно, как мускулы его груди сокращались при каждом вдохе, дыхание было неровным.

– Так и будешь там сидеть? – спросила я его.

В наушниках зазвучала «Мне повезло», и я удивилась, что узнала эту песню с первых нот.

– Дай мне минутку.

Я собиралась сказать, что все в порядке, что он мог спокойно отправляться спать, что это был всего лишь ночной кошмар. Тем не менее возвращение к этой теме, без разницы как, влекло за собой другие вопросы, на которые я не хотела отвечать. Поэтому я умолкла.

Я подумала, что, возможно, увидев, как я сплю, он тоже успокоится. Я легла на плед, устроилась поудобнее на подушках и, не снимая наушники, закрыла глаза, притворяясь, что сплю.

Однако вскоре, после нескольких песен, я перестала притворяться. Каким-то образом холод покинул мое тело. Страх начал исчезать, а я погрузилась в неожиданное успокаивающее тепло и в конце концов уснула.

Я проспала до самого утра.

Я увидела Исаака ровно там, где он был, когда я заснула, на краю матраса, прислонившегося спиной к шкафчику. Я сняла наушники и, продираясь сквозь дрему, не торопясь встала.

– Все в порядке? – прохрипел он.

Я хотела спросить, сколько времени он так просидел, присматривая за мной так, будто бы в какой-то момент я могла перестать дышать.

– Все в порядке, – ответила я тихо.

Он не ждал, что я верну ему телефон или наушники. Он оперся на колени, встал, и я услышала, как он открывал и закрывал шкафчики, а потом вышел из машины через дверь со стороны пассажирского сиденья.

– Скоро вернусь.

От моего взгляда не ускользнуло то, что он не стал открывать задние двери. Я вздохнула, понимая, что не было ничего странного в том, что он до сих пор переживал, что я слышала море. Я встала на ноги, чтобы потянуться.

Я ему не соврала. У меня не было никаких проблем с морем. У нас с морем… все было в порядке.

Я открыла двери и увидела, как Исаак обходил ведущие к берегу скалы. Увидела его спину, татуировку с японским рисунком, которая двигалась при каждом сокращении его мускулов. Только что вышло солнце, и рыжеватый, почти красно-коричневый свет залил все вокруг – море, песок и его кожу.

Я подумала, что это очень красивый вид, настолько, что его стоило бы запомнить, и поэтому, пока Исаак погружался в воду, я достала телефон. Тем не менее в последний момент я решила взять его телефон. Было не обязательно снимать на мой. Не обязательно мне нужно становиться хранительницей этого момента.

Я сделала пару фотографий. Некоторые из них вышли похожими на открытки. На других был виден его зад… и они тоже походили на открытки.

Я смотрела на него до тех пор, пока он не обернулся и не заметил меня.

49

Исаак и Элена

Элена немного поплавала вместе со мной. Раздеваться догола она не стала, потому что, в отличие от меня, старалась держаться с достоинством. Потом, выйдя из воды, она оделась и присела на песок, посреди камней, недалеко от того места, где я продолжал плавать.

Когда я стал выходить из воды, она специально отвернулась и продолжала смотреть в сторону, пока я наконец не надел плавки и все остальное.

Несколько минут мы в тишине смотрели на море.

– Мы так и промолчим? – спросил я, прокашлявшись. – Будем продолжать делать вид, что ничего не случилось?

Элена глубоко вдохнула, готовясь к неудобному разговору, но я решил опередить ее:

– Мой зад. Вот теперь ты увидела мой зад.

Элена рассмеялась, но я заметил, что ее напряжение так и не ушло. Как ни крути, все же было кое-что, о чем нам стоило поговорить. Я решил, пусть она сама решает, как начать.

– Ты, наверное, думаешь, что я сошла с ума.

Я удивленно вскинул брови. Значит, ходить вокруг да около она не собиралась.

– Да, все верно, но не по той причине, о которой ты думаешь, – ответил я. Элена глубоко вздохнула. – Я так думал еще задолго до того, как отправиться в это путешествие. Потому-то и знал, что ты согласишься сбежать со мной, потому-то и был уверен, что ты и без моей просьбы захочешь забраться на качели.

Я увидел удивление в ее глазах, которые под этим зимним светом стали оттенка золотистой зари.

– Со мной это впервые, – заверила она. – Мне и раньше снились кошмары, но такого никогда не случалось. Не знаю, как тебе объяснить…

– Элена, не нужно мне ничего объяснять, – поспешил я ответить. – Просто скажи, что поговоришь об этом с кем-то, ладно? Расскажешь кому-то, кто… кто сможет объяснить, что случилось, тебе самой.

Элена поджала колени к груди и положила на них голову.

– Да, не переживай. Мне есть к кому обратиться за помощью.

– Хорошо.

Больше на эту тему говорить мы не собирались. Это было лишним. Поэтому я взял книгу, открыл ее и начал читать, пытаясь согреться под лучами солнца, хотя после того заплыва это было не так-то просто.

Я заметил, что, увидев читающего меня, Элена улыбнулась. Мне это понравилось.

– Знаешь, что произошло с Нико? – вдруг произнесла она, разорвав тишину.

У меня немного пересохло в горле. Одна из ключевых тем. Очень важная.

Я положил книгу на полотенце, постеленное на песке.

– Знаю.

Элена кивнула и снова уставилась вперед, хотя мне казалось, что ее взгляд пытался дотянуться куда-то дальше, за горизонт.

Она вдохнула и вновь повернулась ко мне, но в глаза не посмотрела. Взяла мою ладонь и до того, как я понял, что она собиралась сделать, засунула ее под свою олимпийку.

Я дотронулся до ее голой кожи и замер на пару секунд, а потом почувствовал кончиками пальцев шрам.

– Ты спросил меня, как он появился, – прошептала она. Ее голос, хоть и тихий, не дрожал. – Это случилось в тот самый день.

Она убрала свою руку, а моя так и осталась там, в районе ее ребер. Кажется, я почувствовал ладонью биение ее сердца, а может, это билось мое.

Я понял, что она ждала, выжидала, разрешала мне изучать ее шрамы, говорить о них вслух. Я провел большим пальцем по едва различимой шероховатой поверхности рубца и почувствовал тепло ее тела под холодом своей ледяной ладони.

– Я так и думал.

– Но, несмотря на это, не стал задавать вопросов.

Она вытянула ногу, посмотрела на нее, и я тоже опустил взгляд туда. Если бы на ней не было брюк, то я бы увидел длинный шрам на бедре.

– А что бы я мог спросить?

Элена выдавила из себя горькую улыбку:

– Ты даже не представляешь, какие вопросы задают люди, что они говорят, думая… будто таким образом проявляют сочувствие.

Я сглотнул.

Увидел, что она запустила ладонь в песок, ее пальцы почти скрылись из вида. Я убрал руку с ее ребер и погрузил в песок, рядом с ее рукой, почувствовал, как соприкоснулись наши мизинцы. Элена улыбнулась этому прикосновению.

– Спасибо, что не стал задавать вопросов, – прошептала она. – Спасибо, что не требуешь никаких объяснений.

Меня расстроило то, как она это сказала, но причина крылась не в ней, а во всех тех, из-за кого она стала думать, что такое поведение было чем-то исключительным, что она должна испытывать за него благодарность.

Я не знал, как ей об этом сказать. Не знал, как объяснить, что она не должна была говорить спасибо и что я сходил с ума от одной только мысли, что кто-то мог причинить ей такую боль. Поэтому я просто поддался импульсу и взял ее за руку. Это было не едва заметное нежное касание. Я взял ее за руку, уверенно и смело, и мы какое-то время так и сидели рядом на песке.

– Предполагалось, что я умру раньше, – вдруг сказала она. Когда я развернулся к ней, то увидел, что она уже смотрела на меня. – Ты ведь и это уже знаешь, верно?

Я виновато улыбнулся:

– Сама знаешь, Даниель тот еще болтун.

– Я не против того, чтобы люди знали. – Она пожала плечами. – Когда появятся первые симптомы, будет больше тех, кто их заметит.

У меня внутри все сжалось.

– Ты часто об этом думаешь?

– Раньше – да, – призналась она. – Когда был Нико, я часто об этом думала, потому что понимала, что однажды заболею, умру и оставлю его одного. Тогда так и казалось. Такова была моя реальность. – Мы продолжали держаться за руки, сплетя пальцы. Поэтому я почувствовал, как она немного напряглась. Ее пальцы были теплыми по сравнению с холодом утра. – Предполагалось, что Хантингтон убьет меня раньше, но вдруг однажды Нико не стало.

Элена вновь посмотрела на меня:

– Это изменило мой взгляд на вещи.

– Думаю, со мной случилось бы то же самое, – осторожно согласился я. Хотя я чувствовал, что ее не интересовало мое мнение, ей просто нужно было видеть меня рядом; знать, что по ту сторону кто-то был.

– Да, я иногда думаю о Хантингтоне. Он все еще со мной. Но в то же время я понимаю, что он может появиться поздно, когда я уже проживу целую жизнь. Или, возможно, тогда, когда уже изобретут лекарство. – Она пожала плечами. – И еще существует крошечная вероятность, одна на десять миллионов, что он не разовьется вообще. Чудеса иногда происходят.

– И то верно, – улыбнулся я.

– Или, возможно, что-нибудь другое убьет меня раньше, – заключила она.

Я замолчал, приподняв брови.

– Такое тоже возможно.

Элену удивил мой ответ. Я увидел, как она закусила губу и засмеялась, и звук ее смеха немного ослабил напряжение.

Мы не решили, на сколько останемся. Ни разу это не обсуждали.

Весь оставшийся день мы провели на этом пляже. Съели все наши запасы и, когда настал час обеда, отправились в другой ресторанчик в деревне неподалеку. Значит, пока мы еще не возвращались.

Мы доехали до другого укромного местечка, до еще одной бухты, где купание было запрещено, и пробежались по огибавшим ее скалам.

В полночь мы приехали в Мадрид. Припарковали машину скорой помощи, забрали вещи и вместе пошли до метро.

За несколько секунд до ее остановки я решился кое-что спросить:

– Ты все та же, кем была в понедельник?

Она посмотрела на меня так, будто бы не помнила, о чем шла речь, будто бы с тех пор, как она мне призналась, что ничего никогда не менялось, прошло сто лет. И хотя мы отсутствовали всего пару дней, мне тоже показалось, что прошло гораздо больше, маленькая вечность в отрезке, не подчиняющемся законам времени.

– Нет, – призналась она, – я уже не та.

Той ночью мы разошлись по домам, было так странно вернуться обратно.

Мне не пришлось ничего объяснять Марко. Он провел выходные с Даниелем и, возможно, поэтому не забросал меня сообщениями; он не знал, что я был за городом.

Надо было лечь спать пораньше. Тем не менее, когда я так и сделал, когда лег в кровать, то почувствовал, что что-то не вписывалось в обстановку. Будто бы я сам не вписывался.

Спросил себя, чувствовала ли нечто подобное Элена.

Я взял «Публику». Той ночью я ее дочитал.

Вернуться в реальность оказалось очень непросто. К счастью, на той неделе у нас дома появилась Иви, она привнесла в наш быт кое-что… интересное.

Марко рассказал мне, что от породистых собак редко избавляются и в таких случаях новые хозяева находятся почти сразу. Конечно, все зависит от породы, ведь некоторые из них считаются опасными, но к бордер-колли это не относилось. Иви не обрела новых хозяев, потому что была больна, скорее всего, именно по этой причине ее прежний хозяин от нее и отказался. Но как только она поправится, то сразу же найдет себе новую семью. Поэтому ее пребывание в нашем доме предполагалось временным.

В среду, зайдя после работы за Марко, я столкнулся в клинике с Вероникой, которая тоже уходила. Она вновь поинтересовалась про ту пятницу. Она уже спрашивала меня об этом в сообщении, которое отправила на выходных, и я что-то ей ответил, пытаясь не придавать значения ситуации, но правды не сказал.

Пока я разговаривал с ней, Марко отошел чуть в сторону, казалось, еще чуть-чуть, и он начнет фыркать. Откровенно говоря, не думаю, что его сильно беспокоило, что Вероника может узнать его мнение о наших с ней отношениях. Мы остались внутри, на выходе из зала ожидания, а Марко вышел. Он показал мне на часы и стукнул дважды по циферблату, как бы говоря, что мы опаздываем. Я еле удержался от того, чтобы не закатить глаза, и чуть прокашлялся, прежде чем заговорить с ней. Нужно, чтобы все прошло спокойно; больше для моего, нежели ее блага.

Разговор вышел очень похожим на тот, что у нас был, когда мы расстались в первый раз, когда я узнал, что наши отношения оказались не такими уж эксклюзивными, как мне казалось. На этот раз хотя бы никто не кричал.

Я услышал себя со стороны, услышал, как объясняю ей причины, которые множество раз озвучивал мне Марко; причины, по которым мы не могли с ней больше видеться.

– Почему бы нам не остаться друзьями? Друзьями с привилегиями, ведь мы отлично проводили вместе время.

– Такие отношения не для меня, – ответил я ей.

Теперь я и правда так думал, хотя мне показалось, что она не до конца в это поверила. Мне было все равно – между нами было все кончено.

Когда я вышел, Марко ожидал меня со скрещенными на груди руками.

– Ну же, рассказывай. Говори, с кем ты уходишь.

Я пошел по направлению к нашему дому. Он последовал за мной, немного удивленный тем, что Вероника осталась позади.

– Я с ней порвал.

– Ты с ней и не встречался, – бросил он.

– Ну, да. Я прекратил то, что между нами было.

Марко остановился посреди улицы, из-за чего двум женщинам пришлось нас обходить.

– Серьезно?

– Серьезно, – кивнул я и слегка подтолкнул его, чтобы он двигался дальше. – Все кончено.

Марко хлопнул в ладоши, чуть ли не в экстазе:

– Давно было пора. Давно было пора! Наконец-то. Знаешь, на кого ты был похож, когда так издевался над собой? Знаешь, каким идиотом?..

– Ладно тебе, хватит. Хватит.

Марко рассмеялся, но на этом не остановился. Пока мы шли до дома, он продолжал поздравлять меня, поддразнивать и расхваливать самого себя за то, что ему не было равных в советах.

Прошло несколько дней, прежде чем мы увиделись со всеми остальными. Мы повидались с Даниелем, когда он приходил к Иви, но с остальными не встречались. Мы не пересекались ни с Евой, ни с Софией… ни с Эленой. Все время были какие-то дела, поэтому встретились мы уже только в пятницу.

Заранее мы ничего не планировали. Тот вечер был один из немногих, когда мы могли порепетировать с Матео, но он все отменил в последний момент, поэтому мы позвонили остальным и встретились в «У Райли» выпить пива.

Мы расположились за столом у прохода, который вел на второй этаж. Ева, как и Даниель, стояла, а София села на барный стул. Когда мы пришли, я заметил, что Элены не было, но сначала решил ничего не говорить. Я немного подождал, и только когда стало понятно, что она не пришла, что она не заказывала напитки у бара и ни с кем не болтала, я решился спросить:

– А Элена? На работе?

София покачала головой:

– Она с Алексом.

Видимо, я задрал брови, и, заметив это, София добавила:

– Я их позвала, обоих; но думаю, они захотели провести время вдвоем. Прошлые выходные Элена провела с родителями и братом, поэтому они не виделись.

– Они соскучились, – добавила Ева.

София ничего на это не сказала, но продолжила смотреть на меня. Поэтому я постарался не выдать себя, кивнул и позволил задать самому себе вопрос о сомнениях, которые у меня оставались насчет их отношений.

Мы снова встретились во вторник, после репетиции, на которой были только мы с Марко, без Матео, который продолжал придумывать разные отговорки.

В тот день мы увиделись с Эленой.

Мы встретились все вместе, чтобы выгулять Иви, и первое, что она сделала, увидев нас, – это побежала к собаке. Вдруг Иви оказалась в окружении семи идиотов, которые ради ее внимания выпрыгивали из штанов, и, казалось, она была в восторге.

Алекс тоже пришел.

Я старался не думать ни о нашем с Эленой разговоре, ни о том, что случайно о нем услышал, повторял себе, что меня это не касается… и постарался привыкнуть к его присутствию.

За весь вечер я так и не поговорил с Эленой – не возникло предлога. Но на совместных встречах обычно так и было.

Прогулка прошла спокойно, и в течение следующих дней была еще парочка таких вечеров, которые мы провели всемером: приятные, спокойные вечера без потрясений.

На следующей неделе, в четверг вечером, на мой телефон пришло сообщение.

Я уже было хотел проигнорировать его, потому что договорился встретиться с бывшими одногруппниками и еще не закончил собираться. Слава богу, я решил ответить.

Это было первое сообщение в нашем с ней диалоге. Первое сообщение от Элены.

Марко дома?

Я тут же ответил:

И тебе здравствуй. У меня все хорошо, спасибо, что спросила. Как у тебя дела?

Элена тут же начала строчить. Написала. Стерла и написала и в конце концов отправила только:

Исаак.

Я ответил:

Нет. Он с Даниелем.

Элена вышла из чата. Сообщение было прочитанным, и я уже было хотел спросить, что ей нужно, как вдруг в дверь постучали три раза, и Иви залаяла.

– Тише, Иви, хватит. Тише. – Я почесал ей за ушами, чтобы она не перебудила всю округу, но забыл о ее лае, как только увидел, кто стоял за дверью. – Элена?

Сначала она поздоровалась с собакой, а потом уже со мной.

Выпрямилась. На ней было пальто, а под ним свитер лососевого цвета на несколько размеров больше необходимого. Не говоря ни слова, она сняла пальто и положила его на подлокотники дивана.

– Как дела?

Она нахмурилась:

– Хорошо. У тебя?

– Ну раз уж ты спрашиваешь…

Она дотронулась до свитера и, пока я безотрывно смотрел на нее, сняла его. Под ним оказался черный топ и…

Я подошел к ней. Взял ее руку, чтобы получше рассмотреть порез. Рядом со старым шрамом на левом плече появился небольшой порез, не очень глубокий, уже прекративший кровоточить.

– Можешь хоть на секунду забыть о том, что ты медбрат? – спросила она.

Я фыркнул и взглянул ей в глаза.

– Давай угадаю: ты не хочешь ехать в травмпункт.

– Тебе кажется, что из-за этого стоит ехать в травмпункт? Я не хочу идти к врачу.

Я понаблюдал за ней несколько секунд.

– Так ты все-таки хочешь, чтобы я забыл, что являюсь медбратом, или нет?

– Может, забыть об этом чуть-чуть, ровно настолько, чтобы преодолеть желание обязать меня идти к врачу, но не настолько, чтобы забыть, как накладывать швы.

Я взглянул на нее. Она взглянула на меня. В конце концов я вздохнул.

– Что произошло на этот раз? – спросил я, разыскивая аптечку.

– Не то, что ты думаешь.

– Это случилось не очень близко от земли?

– По правде говоря, так и было.

Когда я вернулся, Элена уже сидела на диване, и Иви тоже, со стороны поврежденной руки. Я сел с другой стороны, взял руку Элены и для удобства положил ее себе на колено. Пока я готовил инструменты, Элена наблюдала за моими движениями.

Я надел перчатки, продезинфицировал рану и осторожно пощупал края.

– Эта рана не такая страшная, как та, – признал я. – Я наложу тебе пластырный шов, хотя это не кажется мне этичным. Если твоя рука развалится на кусочки, я буду отрицать свою причастность.

– Моя рука развалится на кусочки? – выгнула она бровь.

– Кто знает.

Она отодвинулась и развернулась, чтобы легонько меня стукнуть. Я поворчал на нее, но рассмеялся:

– Эй, не двигайся!

Я начал накладывать шов, и, прежде чем закончить, мне пришлось пару раз остановиться, чтобы просить ее не гладить Иви, пока я был занят делом.

Я поднялся на ноги и стал снимать перчатки.

– Ну так что, как это произошло на этот раз? Ты вновь искала в своей телефонной книжке самого ужасного человека?

– Так и было, – улыбнулась она. – Я стала искать самого безответственного человека, который принимает сомнительные решения, и в итоге оказалась здесь.

Я сложил инструменты на место, развернулся и скрестил руки на груди.

– Думаю, ты врешь.

– Не вру, – быстро ответила она.

Ее волосы были забраны в растрепанный пучок, несколько локонов из него выбились и обрамляли лицо с обеих сторон.

– Думаю, ты пришла ко мне, потому что знаешь, что можешь мне доверять.

Отсутствие провокации в этом утверждении, сквозящая в нем честность и серьезность, должно быть, сбили ее с толку, потому что она несколько раз моргнула и подождала пару секунд, прежде чем ответить.

– Я надеялась, что с твоим послужным списком, после первого подобного случая, ты одумаешься и…

Немного развеселившись, жестом я сказал ей не париться и не стал развивать эту тему, потому что почувствовал, как она засмущалась.

Пару минут мы молчали.

Потом Элена взглянула на меня. Окинула меня взглядом с головы до ног, от свитера до черных джинсов.

– Ты куда-то собирался?

Она сидела на моем диване, растрепанная, с только что зашитой рукой, но все еще в хорошем настроении. И случилось то, чего я от себя никак не ожидал, – я невозмутимо соврал:

– Нет. – Элена вновь посмотрела на мои джинсы, чем вынудила меня соврать еще раз: – Я только пришел. А ты… что ты делала до происшествия? Успела поужинать? – Она покачала головой. – Ты голодна?

– Не хочу тебя беспокоить, – выдавила она.

Возможно, она не поверила в то, что я только что откуда-то пришел; возможно, она знала, что я вру.

– Ну, что случилось, то случилось. У меня такое ощущение, что, вынудив пролечить тебе рану вдалеке от больницы, ты невольно сделала меня своим соучастником.

У нее вырвался приятный, певучий смех. Она достала телефон из кармана.

– Ладно. Я тебя угощаю ужином в качестве извинения за доставленные неудобства. Пицца? Суши?

Мы заказали еду в тайском ресторане, огромное количество еды, которое мы уничтожили за просмотром «Девочек Гилмор».

После двух с половиной серий она убедила меня посмотреть что-то другое и включила «Энн», которая явно была чересчур драматична и слезлива. Но я буквально не мог ей возразить. Она захватила пульт, отвергая любой другой вариант; она даже отказалась уходить, когда я в шутку сказал, что хочу пойти спать, и мы все же досмотрели одну серию до конца.

Прежде чем мы успели включить следующую серию, мне написал Марко и спросил, где я, предложив вместе пойти домой, и, когда Элена поняла, что он скоро вернется, она взяла свитер, попрощалась с Иви, а потом и со мной.

Я заметил, как она бросила взгляд на журнальный столик в гостиной, где лежала «Публика», уже дочитанная.

С той ночи в кино уже прошло какое-то время, и, возможно, она думала, что мы уже завершили игру, что я устал играть.

На самом деле я дожидался подходящего момента, чтобы выиграть.

50

Нико и Элена

В тот год я решил начать работать на полную ставку. Была парочка магистратур, которые меня интересовали, но мечта об «Офелии» стала более реальной после того счастливого лотерейного билета, и еще один учебный год поставил бы эту мечту на паузу. Поэтому я решил потратить это время на накопление нужной суммы, чтобы моя авантюра была менее рискованной.

Что-нибудь обязательно произойдет, но я был уверен, что найду выход.

Элена была права. Я верил, у меня был план, слепое убеждение. Однажды, когда-нибудь «Офелия» станет реальной.

Двадцать первый день рождения Элены был белым. Той зимой в Мадриде было особенно холодно, и, когда не было дождя, шел снег.

Мы вновь собрались всей компанией. На этот раз торт был не такой мрачный и гораздо большего размера, потому что мне разрешили испечь его на свой вкус. Думаю, они пошли на уступку, потому что теперь мы с Эленой были вместе, к тому же я сказал, что хочу приготовить для нее что-то особенное.

Торт получился огромным, гораздо больше, чем я рассчитывал, и мне пришлось сделать вид, что таким я его и задумывал. Думаю, они на это не купились, но все-таки не стали сильно ругаться.

Я испек шоколадный торт и украсил ее любимыми конфетами. Еще я добавил туда корицы и покрыл торт глазурью. Мне удалось достать несколько кондитерских колец разных диаметров, и из этого большого торта у меня получилось сделать вытянутый, невероятно высокий торт, который поразил Элену.

– Для девушки, покоряющей высоты, – сказал я ей, поставив торт на стол.

Элена задула свечи. Свет в комнате был выключен, и Даниель не торопился его включать. Мы же в это время аплодировали и просили ее рассказать о том, что она загадала.

Ева подарила ей спортивный костюм с длинными легинсами и облегающим топом. Мне до смерти захотелось взглянуть на Элену в нем.

– Ну что ты, не стоило, – заверила ее удивленная Элена.

– София помогла мне выбирать, – объяснила Ева. – Тебе нравится?

– Очень. Так, значит, вы пошли за покупками вдвоем… – подметила она.

Я подумал о том же; и, возможно, ехидно улыбающийся Даниель тоже. Тем не менее мы хорошо себя вели и не стали их дразнить. Мы знали, что, стоило им немного сблизиться, любой комментарий с нашей стороны мог заставить их сделать шаг назад. После стольких месяцев это было бы настоящим преступлением.

Даниель подарил Элене картину, лесной пейзаж. Она долго рассматривала ее, восхищаясь и рассуждая, куда ее повесит, когда придет домой. София подарила браслет и стихотворение, услышав которое Элена расплакалась; сначала от смеха, а потом, возможно, из-за чего-то другого.

А потом все уставились на меня.

– Это личное, – ответил я.

– Как это личное? – поинтересовался Даниель, встав на ноги и подойдя к столу. – Что ты ей подарил?

– Слово «личное» означает, что я не стану тебе ничего рассказывать.

– Что? Это еще почему? – Я молча выдержал его взгляд. – Ты только Элене покажешь?

– Да.

– Это что-то, что может нас смутить?

Элена не удержалась и расхохоталась.

– Нет, – фыркнул я и скрестил руки на груди. – Даниель, не настаивай, я все равно тебе не расскажу.

Даниель повернулся к Элене:

– Ты же нам расскажешь, правда?

Она едва сдерживала смех.

– Если Нико говорит, что это личное… – извинилась она.

Больше она ничего не сказала; не стала настаивать, подобно Даниелю, но в ее золотистых глазах я заметил любопытство.

Той ночью она осталась у меня, а Ева предложила проводить Софию, чтобы она не шла до дома одна. Никто не решился указать Еве, что после того, как она это сделает, то столкнется с той же самой проблемой. Но, возможно, это было неважно.

Как только мы остались наедине, Элена осторожно забралась ко мне на кровать, стараясь не задеть неустойчивую стопку книг, и огляделась вокруг.

– Я готова получать подарок.

Я засунул руки в карманы.

– Так, значит, ты осталась только ради этого…

– Не только, – решительно ответила она.

– Не только… – повторил я, шагнув вперед.

– Мне нравится твой фирменный кофе.

– Мм… – Я сел на край кровати.

– А еще мне нравится этот постер, который висит на самом обычном месте, – указала она на потолок.

Она встала со своего места и начала медленно приближаться ко мне.

– Это все?

– Я уже сказала, что хочу свой подарок?

Я прикоснулся к ее затылку и слегка подтолкнул, Элена упала спиной на кровать, а я наклонился и не спеша поцеловал ее.

Она взглянула на меня, ее губы были красными и слегка влажными; на щеках проступал румянец, а во взгляде читалась игривость. Мне пришлось приложить усилие, чтобы не прильнуть вновь к ее губам.

– Так, значит, это все-таки подарок, который бы их смутил.

Я засмеялся и встал с кровати, чтобы отойти на пару шагов; по крайней мере, сейчас между нами требовалась дистанция. Мне нужно было подойти к делу серьезно. А потом…

– Я пока не могу тебе его отдать.

Она слегка нахмурилась:

– Подарок еще не дошел?

– Типа того.

Она наклонила голову:

– Он того стоит?

– Я бы сказал, что да. – Я улыбнулся, и, кажется, она приняла мое объяснение. – А по каким еще причинам ты осталась сегодня на ночь?

Элена засмеялась, отодвинулась, подождала меня, и я вновь поцеловал ее.

В декабре выпал снег, так много снега, что в университете отменили последние лекции перед новогодними каникулами. У меня же пара рабочих смен выпала на праздники, поэтому мне разрешили взять несколько дней отдыха.

Все было как во сне.

Каким-то образом Элене удалось прийти утром ко мне домой, ровно тогда, когда во всех новостях рекомендовали не покидать квартиры, не использовать без необходимости машины и даже не ездить на метро.

На ней было пальто чуть ниже колен, натянутая на уши шерстяная шапка и перчатки; она держала коробку из-под пиццы. Еще Элена принесла с собой учебники для подготовки к январским экзаменам.

Время от времени Элена спрашивала: «Мой подарок уже здесь?»

Эти дни мы провели вместе, и она знала, что я никуда не выходил, никакой курьер не объявлялся у нас на пороге, а значит, наверняка думала, что ее подарок был каким-то особенным.

Я разбудил ее утром, незадолго до рассвета. Мы легли спать пару часов назад, поэтому сначала она возмутилась, и ее ворчание было больше похоже на рык, но в конце концов ей пришлось встать.

– Надень свитер, – попросил я, протягивая ей самый теплый из всех, что у нее были.

Элена внимательно посмотрела на меня: шапка, пальто, скрывающий пол-лица шарф и нос, который, несмотря на всю эту экипировку, умудрился покраснеть.

– Уже поздно, – прошептала она. Ее голос охрип, и в нем слышались нотки упрека. – Или очень рано, это как посмотреть. Как бы там ни было… куда мы идем?

– За твоим подарком.

Когда она стала надевать сапоги, я ее остановил.

– Кроссовки, – посоветовал я.

Элена удивленно вскинула изящную бровь.

– Кроссовки. Просто доверься мне.

И она доверилась. Закуталась, и мы вышли из комнаты. Когда она подошла ко входной двери, я рукой показал, что идти нужно в другую сторону.

На ее лице появилась заинтересованная улыбка. Я остановил ее до того, как она успела выйти на балкон.

– Закрой глаза.

Улыбка не сходила с ее губ. Ожидание, волнение, желание узнать, что скрывалось по ту сторону… Из-за этого уголки ее губ на автомате поднимались; казалось, она этого даже не замечала.

Без лишних вопросов она позволила мне завязать ей глаза, и я провел ее до балконных перил. Мне понравилось, что она мне доверяла, что не сомневалась ни секунды, когда я сказал, что нужно будет забраться на крышу.

На середине пути, пока мы продирались сквозь ветки, я начал спрашивать себя, насколько бы мне было сейчас страшно, не зарази меня Элена своим безрассудством. Все это принадлежало ей, не мне. Но мы продолжали двигаться.

Элена уже столько раз поднималась на эту крышу, что знала дорогу наизусть: места, где можно было на что-то опереться, и места, где этого делать не стоило; ветки, которые могли удержать вес, и те, которые сломались бы от любого движения. Она забралась почти так же быстро, как с открытыми глазами.

Возможно, нам стоило поменять свои привычки.

Когда она оказалась наверху, я подал ей руку, чтобы она не поскользнулась. Я заранее расчистил снег, но чуть ли не за несколько минут эту поверхность крыши снова накрыло белым ковром, и ступать по ней было опасно.

Я протер поверхность ладонью и сел рядом с ней, ее глаза все еще были завязаны, и, несмотря на то что ей было неизвестно, что находилось у нее под ногами, она умирала со смеху.

– Готова?

– Всегда, – ответила она.

Я осторожно снял повязку, Элена слегка подняла голову, пытаясь отыскать сюрприз, и я увидел, как она сделала вдох и задержала дыхание. За долю секунды десятки снежинок опустились на ее темные ресницы.

– Полагаю, это хороший знак.

Она едва заметно кивнула и моргнула.

– Ух ты, – прошептала она. Чуть встала, чтобы подойти поближе к краю и выглянуть. – Это… Боже мой, это… Мадрид?

Внизу, на деревьях и другой бесконтрольно растущей растительности, заполонившей собой дворик, который раньше наверняка отличался красотой, сотни крошечных оранжевых, золотистых и желтых огней образовывали собой кварталы, улицы и площади посреди снега, который падал не переставая.

Я засмеялся:

– Ну не все. Это только…

– «Стеклянная башня»! – воскликнула она, практически задыхаясь. – Вот там, вдалеке, – это башни. Они…

Она попыталась встать и поскользнулась. Я вовремя успел схватить ее за запястье, иначе она бы со всего размаху приземлилась на крышу.

– Осторожно, – предупредил я ее; с каждой секундой ее волнение становилось все заразительнее. – Только представь, что мы скажем всем остальным, если ты отсюда упадешь.

Элена повернулась ко мне и закусила губу. В ее глазах отражались ночные огни. Я поднял руку, чтобы смахнуть снежинку, которая таяла на ее румяной щеке.

– Как давно ты это планировал?

– Какое-то время. Для этого нужно было много снега.

Она вновь посмотрела вниз, а потом взглянула наверх. Запрокинула голову и закрыла глаза. Мы сидели в эпицентре сильного снегопада, который окрасил все вокруг белым, размыл все огни и тем самым придал атмосфере какой-то магии.

– Подойди. – Я протянул ей руку.

– Мне хочется еще немного посидеть.

– А как же все остальное? – поддразнил я.

Ее глаза загорелись, а легкие наполнились холодным декабрьским воздухом.

Мы начали спускаться, а в это время темно-синее небо становилось чуть светлее, желто-оранжевые лучи пробирались сквозь облака, освещая картину конца света.

Из-за снега мы спускались с большой осторожностью, но я вновь спросил себя, не слишком ли мной завладело ее безрассудство. Когда мы добрались до нашего балкона, я обошел его и продолжил спуск. Я взглянул наверх, чтобы посмотреть, следовала ли за мной Элена, и очень обрадовался, когда увидел выражение ее лица.

Спустившись, я подал ей руку, и она приземлилась одним прыжком; проворная, грациозная, словно перышко.

– Я еще ни разу здесь не была, – прошептала она.

В выходящих во двор окнах свет не горел, а огоньки, которые я развесил по верхушкам деревьев и кустарников, по-особенному сверкали над нашими головами.

Элена сделала шаг вперед, не переставая смотреть наверх, наблюдая за этими созвездиями, которые проглядывали сквозь снег с деревьев, веток. Казалось, они вот-вот обрушатся на нас.

Я на ощупь нашел ее руку, и наши теплые пальцы переплелись.

– Нико, это невероятно.

Я не отрывал от нее взгляд.

– Да.

Наконец она опустила глаза и огляделась, охватила взглядом этот небольшой лес, это место, которое, казалось, принадлежало другой планете. У меня было мало времени на подготовку. Я успел лишь украсить дворик, подрезать самые старые ветки и подмести пол. А еще я не мог развернуться на полную, потому что не хотел, чтобы Элена, высунувшись из окна, заметила сюрприз раньше времени.

Мы сделали несколько шагов по усыпанной снегом каменной дорожке и дошли до самого старого дерева в этом дворике.

Эти огоньки были особенными. Хаотично висели на ветках, казалось, огоньки как огоньки. Они сияли у нас над головами, среди веток, подобно покрывалу из созвездий, оживали и начинали мерцать, когда мимо них пролетал снег и падал на наши головы.

Я сжал руку Элены:

– Я много думал о наших разговорах: об «Офелии», о моих планах и твоих, о том дне, когда я сказал тебе, что не иметь планов – это очень грустно…

– Теперь они у меня есть, – еле слышно ответила она.

Она хотела посмотреть на меня, но ее взгляд неизбежно прыгал между огоньками, снегопадом и деревьями, чьи листья подсвечивались рассветными лучами.

– Я знаю, – ответил я. – Знаю и очень горжусь. И радуюсь тому, что могу их с тобой разделить. Поэтому я здесь, чтобы поблагодарить тебя, Элена, за то, что ты позволила мне стать частью твоего самого большого плана – твоей жизни. Я лишь хочу попросить тебя о том, чтобы ты никогда не бросала этот план. Будь добра к самой себе, совершай ошибки, расти, знакомься с людьми, которые чем-то горят, наслаждайся…

– Когда ты так говоришь, этот план и правда кажется удивительным, – заключила она, улыбаясь.

– Так и есть. И я буду счастлив, если смогу разделить его с тобой.

Элена не могла больше сдерживаться и поцеловала меня. Ее взгляд упал на мои губы, а потом вновь стал искать мои глаза. Я тут же почувствовал ее губы, ее теплое дыхание, прикосновение ее ледяной кожи.

Она отпрянула, и я покраснел, увидев, как взволнована она была, как блестели ее глаза, как все это… как все это ей понравилось.

– Так, значит, все это было для того, чтобы сказать мне…

– Выглядит немного глупо, – оправдывался я, нервно посмеиваясь. – Я в курсе. Но мне хотелось сказать, что у твоих ног весь мир и что в то же самое время, – я раскрыл руки и огляделся вокруг, – ты являешься его частью, той частью, которая делает его еще прекраснее.

Я удивился, насколько просто было рассказать ей о своих чувствах и насколько просто ей было их понять.

Она на секунду отвернулась, смахнула предательскую слезу и сделала глубокий вдох.

– Нико, я тоже очень рада, что стала частью твоей истории.

Ее пальцы легонько сжали мои, и для меня это прикосновение стало подобно обещанию.

Сама цель была не так важна, если мы шли к ней, держась за руки.

Те рождественские праздники мы провели вместе, перемещаясь из моей квартиры в ее. Каждую ночь мы спали вместе, и это было соглашение, которое мы не озвучивали вслух. Одними вечерами оставалась ночевать она, другими – я.

У Элены появилась привычка всегда приносить с собой зубную щетку, кое-что из одежды и картину, которую ей подарил Даниель. Думаю, что началось все в шутку, она просто хотела показать ему, насколько ей понравился этот подарок, но потом это стало своего рода ритуалом. А еще мне кажется, что там была замешана судьба, подобно тому как какие-то высшие силы толкали меня в сторону «Офелии», а ее – в сторону высоты. То же самое случилось и с этой картиной: у меня появился предлог попросить Элену не уносить ее, оставить ее у меня в квартире и остаться самой.

Той весной мы стали жить вместе.

Еву и Софию не пришлось долго уговаривать. Вначале они обменялись взглядами и надолго замолчали, а потом одновременно сказали «да», согласившись съехаться ради нас.

Спустя неделю ранним утром мне позвонила Ева сказать, что они с Софией впервые поцеловались.

В тот год в Чикаго состоялся день памяти Габриеля, посвященный годовщине его смерти. Мы наблюдали за ним из дома по интернету. Ощущение было странное, в воздухе витало напряжение, и думаю, в какой-то момент Элена это заметила, потому что вдруг резко вздохнула и сказала: «Мы абсолютно разные».

И этого было достаточно.

Потом мы сами с радостью устроили день памяти Габриеля, что, скорее всего, было немного эгоистично с нашей стороны, потому что все мы, кроме Элены, которая действительно о нем переживала, собрались, думая только о ней, о том этапе ее жизни, который заканчивался; о той ране, с которой она училась жить.

У Элены не было даже намека на Хантингтона. И даже те несколько симптомов, которые она, казалось, замечала, исчезли, потому что, скорее всего, они появились из-за стресса. Время от времени мы об этом говорили; говорили о том, из-за чего она порой не спала, о ее возможностях, о том, что могло или не могло произойти. Однако мы никогда не говорили о выигрыше или проигрыше, борьбу мы тоже не упоминали. Мы говорили о реальных возможностях, о неудачах, о страхе и надежде. И с каждым разом мы могли говорить все откровеннее, будто бы поднимались по отвесной скале, шаг за шагом, обсуждая сложные, неприятные, но нужные темы.

Эти разговоры не были простыми. Иногда мы ссорились, потому что порой выяснялось, что мы по-разному воспринимали жизнь и смерть; но в конце концов самым важным было то, что мы хотели одного и того же: разделить друг с другом этот путь, сколько бы он ни длился.

Тем летом мы вновь не смогли поехать на север, совершить путешествие, в которое решили отправиться вдвоем. Мне нужно было работать, а Элене – учиться. Помню, что тогда она написала статью под названием «Дорогостоящие мечты», в которой говорила о сложностях, с которыми сталкивается молодежь, когда понимает, что хочет иметь дом, семью, воплотить свои планы. Эта статья набрала рекордное количество просмотров.

У нас обоих было много дел. Поэтому мы решили отложить путешествие до следующего лета.

Море могло подождать.

51

Элена и Исаак

Я искала знаки вот уже нескольких дней, немного нервничая. Знала, что Исаак не заходил ко мне домой, и все же продолжала обращать внимание на любую глупость. Раскрывала книги на середине или заглядывала в коробки с хлопьями. Но когда я начала копаться в ящике с нижним бельем, то поняла, что зашла уже слишком далеко. Возможно, наша игра завершилась той фразой на зеркале.

Утром мы договорились встретиться и прогуляться; можно было сказать, что Иви улучшила наш распорядок дня, но на самом деле эти прогулки заканчивались посещением не очень-то полезных для здоровья мест. Мы держали путь в Ретиро[31], а Марко читал нам последнее сообщение Матео и ругался. Настроение у него было отвратительное.

– Да как он мог? Мы ведь только начали выступать!

Казалось, Исаак воспринял это философски. Он засунул руки в карманы и спокойно шагал. Это он прокладывал дорогу, задавал ритм и решал, когда перейти на другую сторону, когда повернуть.

– Возможно, между нами не возникло химии, – ответил он. – Он попробовал, мы ему не понравились.

– Что значит: мы ему не понравились? Ему? А он сам-то кому нравится?

Даниель хлопнул его пару раз по плечу, его веселило плохое настроение Марко, которое было для него чем-то необычным.

– Я даже рад. У нас не получилось сыгра…

Марко не дал Исааку закончить.

– В смысле, ты даже рад?! – Он повернулся к нам. – Нам позвонили из «У Райли». Хотят, чтобы мы у них сыграли.

Я чуть было не поздравила его; однако одного взгляда на Исаака, который покачал головой, было достаточно, чтобы я этого не сделала. София смотрела на нас широко раскрытыми глазами, словно испуганный олененок, который не решается вмешиваться.

– Возьмите Еву, – предложила я.

Ева засмеялась. Даниель снова схватил Марко за руку.

– Да! Возьмите Еву. Ева очень хорошо играет и умеет петь.

Марко повернулся к ней. Он в первый раз за всю прогулку перестал кричать. Увидев его выражение лица, Ева покачала головой:

– Нет, нет. Марко, он шутит. Я только на акустической гитаре умею.

– Вы можете подстроиться. Изменить звучание. Ева очень хорошо играет, – улыбнулась София.

Тогда я еще этого не знала, но, высказав это предложение, я нажала на «старт», и отмотать пленку уже было невозможно.

Всю оставшуюся дорогу Марко продолжал обсуждать эту идею, а Ева, умирая со стыда, продолжала отказываться. Они так и препирались, пока мы не прошли мимо отеля и кое-что более важное не прервало наши мысли.

Толпа людей уставилась наверх. Вокруг было припарковано несколько полицейских машин. Несколько камер смотрели вверх. Все, не отрывая взгляд, разглядывали баннер, который висел очень высоко на здании без окон, почти у крыши, но не настолько близко, чтобы до него могли достать стоявшие там рабочие.

– Это еще что за черт? – прошептал Марко, тут же оставивший свою кампанию по вербовке.

Мы, сами того не осознавая, остановились.

– Что там написано? – спросила Ева. – Что случилось?

Мы стояли на другой стороне улицы, и баннер, хоть и большой, все же не был настолько огромным, чтобы прочитать надпись на нем. Я прищурила глаза, напряглась и…

– «Театр – это поэзия, которая выходит из книги и становится человечной», – прочитал Исаак.

– Что за хрень?.. – начал Даниель. – Это что значит? Был какой-то скандал с этим отелем?

София покачала головой:

– Понятия не имею. Я ничего такого не слышала.

Иви слегка дернула поводок в руках у Марко, и это стало знаком, которого мы ожидали, чтобы вновь отправиться в путь. До парка оставалось совсем немного.

– Как там было написано? – переспросила Ева, держа в руках телефон.

Ей повторили фразу, она стала искать и нашла фотографии. Баннер обнаружили ночью; возможно, он висел там гораздо дольше.

– Ну, так и против чего они протестуют? Чья эта фраза? – настаивал Даниель, пока мы заходили в Ретиро.

Мы тут же отправились на одну из его зеленых дорожек, обрамленных пышными кустарниками и высокими деревьями…

Ева продолжала искать, в то время как все остальные выдвигали гипотезы и подкидывали разные идеи. Я тоже была заинтригована.

– Ничего не известно, – проинформировала нас Ева через пару минут. – Камеры отеля не захватывают фасад, а камеры на соседних домах не достают до крыши, поэтому неизвестно, кто его там повесил.

Мы прошли мимо единственного на дорожке цветущего кустарника: взрывной красный цвет расплескался по зелени крошечными цветами с пятью лепестками.

– Глупость какая, – выразил мнение Даниель. – Какой дурак залезет на здание, чтобы повесить баннер, и промолчит о сделанном?

Я почувствовала, как по кончикам пальцев пробежали мурашки.

Ева вновь взглянула на экран:

– Фраза не принадлежит никакой общественной группе. Вообще-то это цитата…

Я знала, что она скажет, еще до того, как она это произнесла. Я поняла это в тот самый момент, когда повернулась посмотреть на Исаака, который шел рядом со мной, позади всех. Он внимательно смотрел на меня. Каким-то образом я знала, что он наблюдал за мной все это время, намереваясь отследить тот момент, когда я пойму…

Я затаила дыхание.

– …Из Лорки. – закончила Ева.

Я едва не закричала. Мне хотелось это сделать. Я хотела заорать со всей силы, потерять контроль, сама не зная, что конкретно я бы выкрикнула. Но Исаак сумел вовремя заметить мое состояние, он подошел ко мне, приобнял за талию и прикрыл мне рот рукой.

Он смеялся.

Остальные обратили на нас внимание. А как же иначе, если он всем своим телом чуть ли не повалил меня, если мы едва ли не врезались в пару, наслаждавшуюся прогулкой.

Исаак извинился. Перед ними, не передо мной.

Марко удивленно вскинул бровь:

– Да она только что чуть не упала. Вы же знаете, какая она неуклюжая.

Я тут же отпрыгнула в сторону и врезала ему по плечу:

– Вранье! Он едва не повалил меня на пол.

И мои слова, мое выражение лица… каким-то образом их это убедило. Запнулась. Я просто запнулась.

Ева и Даниель были слишком поглощены всей этой историей с баннером, поэтому не обратили на нас никакого внимания и продолжали идти вперед, выдвигая все новые гипотезы и пытаясь найти хоть какую-то информацию. Марко и София лишь скромно слушали их.

Я тоже шагала вперед, а мое сердце бешено колотилось. Я не могла оторвать взгляд от Исаака, который шел рядом со мной, пытаясь скрыть улыбку.

Вся эта ситуация была какой-то… сюрреалистичной. Каким-то образом что-то важное изменилось. Что-то важное и весомое перестало быть тем, чем являлось прежде, и никто не обратил на это внимания; никто, кроме нас двоих.

Исаак протянул ко мне руку, но не для того, чтобы заставить меня замолчать: он дотронулся до моего подбородка и развернул его от себя, не желая, чтобы я на него пялилась.

Я шлепнула его по руке.

– Ты что вообще себе позволяешь? – прошипела я тихо.

– Тсс.

– Когда ты это сделал? И когда ты?..

Он с невероятной быстротой подошел ко мне и вновь попытался зажать мне рот. Я почувствовала, как его длинные пальцы нежно дотронулись до моего лица, и я снова от них избавилась.

Он чуть наклонился ко мне, чтобы прошептать кое-что на ухо:

– Ты проиграла.

– Что, прости? – спросила я.

– Ты проиграла. Я тебя предупреждал, но ты все болтала да болтала. Я выиграл.

Я чуть не подавилась.

– Конечно, ты выиграл. Мы же выясняли, у кого из нас напрочь отсутствует здравый смысл?

Исаак улыбнулся, и на его губах я увидела что-то, чего еще не видела в его улыбках: что-то лучезарное и стеснительное, что-то ликующее и нервное.

Мы дошли до большой площадки, где люди отпускали собак с поводка, и Марко отправил Иви побегать, а мы в это время присели на газон. Казалось, восстановление Иви проходило хорошо.

Мне не нужно было смотреть на него, чтобы решить, что мы пройдемся еще немного, отойдем ото всех в сторону.

Тем утром было ветрено. Время от времени сильный порыв ветра поднимал в воздух покрывала, на которых сидели парочки, встряхивал ветки на деревьях, а мне постоянно приходилось убирать пряди с лица. Исааку очень шли эти растрепанные из-за ветра волосы.

– Как? – расспрашивала я его. – Это оживленная зона, даже ночью. Как это никто ничего не увидел из?.. Скольких? Десяти этажей? Пятнадцати?

Широкая улыбка.

– Так, значит, ты действительно настолько безумна, что думаешь, что я забрался без страховки на такую высоту… Интересно, отчего же? – Он сделал паузу, без сомнения радуясь моей растерянности. – Я залез только на два последних этажа, – пояснил он наконец, поворачивая в направлении наших друзей. Марко только что бросил Иви мячик и бежал за ней, словно пуля. – Я не собирался лезть по всему фасаду. Я вылез через окно одного из коридоров, ведущих в хранилище, повесил баннер и вернулся внутрь. Никто меня не заметил.

У меня чуть сердце не выскочило из груди.

– А камеры внутри здания?

– В этом коридоре камер не было. Не беспокойся. Я все заранее продумал.

Мне захотелось его прибить.

– А во всем остальном здании? Камеры наверняка засняли, как ты заходишь в вестибюль, в лифт и…

– Как чуть позже выхожу из одной из квартир, в растерянности ищу какую-то комнату и потом возвращаюсь в вестибюль. Я все сделал очень быстро.

Я не верила своим ушам. Не верила…

– Зачем рисковать из-за какой-то дурацкой штуки?

– А зачем ты рисковала на «Стеклянной башне»? Там разве не было камер? Не было проходящих мимо людей?

Мы замолчали, глядя друг на друга, как вдруг я, сама того не ожидая, разразилась неконтролируемым хохотом и уже не могла остановиться. Должно быть, этот смех заразил и его, ведь он засмеялся, но не так громко, потому что наблюдал за остальными и в то же время пытался успокоить меня.

Ему это не удалось.

– Тише… Элена… тише… – Я не могла остановиться. – На нас обратят внимание. Уже обратили. На нас смотрят…

Мне было все равно. Ему нужно было что-то придумать, потому что я не могла остановиться. Мы смеялись и смеялись, в то время как солнце пыталось скользнуть сквозь верхушки деревьев и светило Исааку в глаза, освещало его загорелую кожу, его улыбку.

– Тебе понравилась «Публика»? – спросила я, пытаясь успокоиться.

– Я ни черта не понял, – ответил он честно. – Хотел ответить тебе какой-нибудь цитатой из книги… Но ничего не понял. Пока я читал ее, Элена, чувствовал себя полным дураком. Полным. Даниель мне кое-что объяснил, про маску и ножи, и… – Он замолчал. – Эта фраза из одного из интервью Лорки.

Я вдруг осознала, как много хлопот ему доставила игра, о которой мы даже не говорили вслух. Мало того что он, черт возьми, залез по фасаду отеля, так он еще и много думал обо мне, искал что-то, что вызовет у меня сильную реакцию.

– «Театр – это поэзия, которая выходит из книги и становится человечной», – повторила я.

Он кивнул.

– Игра окончена, – добавила я.

– Окончена.

В груди возникло какое-то чувство. Это могла бы быть эйфория из-за всего того, что мы вместе пережили, или же это была пустота, возникшая из-за того, что ничего подобного уже не повторится.

Тем не менее это чувство было каким-то особенным; я ощутила, как что-то пустило корни, вырастало, занимая собой пространство, прикрывая трещины.

Ровно тогда, когда мы решили вернуться ко всем остальным, к нам подлетела небольшая зарянка. Прошло несколько секунд, всего пара. Казалось, она наклонила голову, словно в ожидании, а потом, когда мы снова зашагали, испугалась и взмыла ввысь.

52

Исаак и Элена

С тех пор как Элена увидела баннер, на свет что-то появилось, что-то золотистое и полное жизни, готовое взорваться в любой момент. Оно было в каждом взгляде, в каждом смешке, даже в каждом вдохе.

Мне нравилось, что у нас был еще один секрет на двоих. Секретов было много, большинство из них странные и необъяснимые, но наполненные смыслом, как, например, наша поездка на побережье или тот факт, что я залез по фасаду здания прошлой ночью.

В тот же самый день я опубликовал в своем блоге одну из фотографий, которую нашел по возвращении домой после нашего побега. Мне потребовалось несколько минут, чтобы понять, где были сделаны эти фотографии. Затем я догадался, что они наверняка были с нашего последнего утра на пляже, на следующий день после бессонной ночи, которую я провел, наблюдая за спящей Эленой.

Я спрашивал себя, почему она решила увековечить именно этот момент, что такого она тогда увидела. Именно поэтому я и опубликовал эту фотографию, потому что мне нравилось представлять, как Элена достает телефон, наблюдает за мной и снимает.

Мы не говорили об этих фотографиях. Она ничего не сказала, даже когда Марко их увидел, спросил, где я их, черт возьми, снял, начал строить гипотезы, настолько безумные, что мы вскоре сменили тему.

Еще один наш секрет. Да.

После того как мы поиграли с Иви и, сидя на газоне, поболтали, все начали потихоньку собираться. Было так странно проводить время вместе средь бела дня. Возможно, именно поэтому Элена, как и я, начала возмущаться, когда все начали расходиться, и совсем уж запротестовала, когда стало понятно, что наше утро в Ретиро подошло к концу.

Мне было очень сложно решиться и спросить ее, очень. Я даже позволил Элене встать, позволил ей пойти… и я даже зашагал вслед за ней! И когда между нами и Марко с Даниелем, которые ушли последними, уже было приличное расстояние, я решил открыть рот.

– Мы можем остаться, – сказал я ей. Элена молча обернулась, чтобы посмотреть на меня. – Я не такой занятой человек, как наши друзья.

Элена удивленно подняла брови:

– Хочешь остаться?

Я кашлянул:

– Только если ты хочешь…

– А, да. Ладно. Знаю, я немного драматизировала по поводу возвращения домой, но на самом деле от горя я не умру, – ответила она.

– Так, значит, нет?..

– Да! Да, я хочу остаться, я просто хочу сказать, что не хочу заставлять тебя оставаться тоже, если ты не…

– Ой, да хватит уже, – прервал нас Марко. – Оставайтесь. Оставайтесь лежать под солнцем. А мы, люди с обязанностями, отправимся по делам. Мы забираем Иви, хорошо? Она уже устала, – добавил он мягко и протянул ко мне руку.

Я передал ему поводок и мысленно поблагодарил за вмешательство, потому что мне казалось, что я бы не смог завершить этот разговор без длинной тирады из разряда: «Ой, а ты точно хочешь? Я хочу, только если ты…»

Если бы передо мной была стена, я бы начал биться об нее головой.

Но моя реакция была логичной, не так ли?

Мы с Эленой еще никогда не оставались наедине. В теории.

Мы вдвоем отправились в путешествие на побережье, но та ситуация стояла как бы особняком, была вне времени и реальности, где-то, где отсутствовали правила. Такой же была ситуация, когда она впервые пришла ко мне и попросила зашить рану… и когда пришла еще раз потом, но это тоже не считалось. Ни одна из этих ситуаций не была настолько простой, как эта, настолько повседневная, настолько… естественная.

Должно быть, именно поэтому у меня возникло такое странное ощущение. Должно быть, поэтому я чувствовал себя полным идиотом.

Тем не менее, когда мы проводили наших друзей до одного из выходов из парка, эта странная неловкость сразу же, минуты через две, исчезла.

– Ты напишешь у себя про баннер?

Элена повернулась ко мне, ей было весело.

– А нужно?

Я пожал плечами:

– У меня есть секретная информация насчет этого события, если тебе нужен источник.

Она посмеялась:

– Возможно, я напишу.

Мы не стали ни о чем договариваться, а просто продолжили гулять. Так же, не договариваясь, мы сели на небольшой холм, откуда виднелся ручеек, деревянный мост и дорожка, с растущими вдоль нее деревьями. Трава была устлана небольшими желто-оранжевыми цветами; вначале я подумал, что они там росли, но позже заметил, что это были цветки, упавшие с деревьев.

Мы сидели близко друг к другу, и эта близость напомнила мне о тех выходных, которые мы провели на песке, наблюдая за морем.

– Я занимался совершенствованием машины скорой помощи.

Элена повернулась ко мне. Один из лучей солнца запутался в ветках деревьев и осветил ее лицо, и ей пришлось зажмурить один глаз. Это выглядело очаровательно.

– Ты уже установил откидную крышу?

– Естественно, потому что это было самое необходимое.

Элена засмеялась:

– Что ты успел сделать?

– Теперь там есть кухня. – Она вскинула брови. – Небольшая, но с плитой, чтобы нам не пришлось постоянно питаться одними хлопьями и чипсами.

– Какая жалость. – Она сделала вид, что надулась. – Ты сделал то единственное, чего не надо было делать. – Я рассмеялся во весь голос. – Что еще?

– Думаю, тебе лучше увидеть все собственными глазами.

Воспоминания о путешествии принесли с собой и другие. Я немного прокашлялся перед тем, как заговорить:

– Как… как ты себя чувствуешь? – «Тебе снились снова эти яркие кошмары? Тебе удалось с кем-нибудь поговорить? После того, что случилось, тебе больнее вспоминать о нем?»

Ее ответ меня удивил.

– По-другому.

– По-другому? – повторил я, не понимая, что это значит.

– Чувствую себя по-другому по пятницам; по крайней мере, в сравнении с понедельниками.

Я улыбнулся, когда понял, о чем речь. Слегка толкнул ее.

– Рад это слышать! – И это было правдой. Тем не менее было кое-что еще, о чем мне нужно было ее спросить. – Не знаю, говорили ли тебе… Даниель организует путешествие, чтобы поехать всем вместе.

Она кивнула:

– Да, он мне уже рассказал. Попросил мое расписание. Он пытается найти дни, в которые мы бы все смогли поехать.

– Значит, ты знаешь, куда они собираются?

Она закусила нижнюю губу:

– Да. Он мне сказал.

Пауза. Секунда, в которую я себя спрашивал, что нужно сказать дальше.

– Ты будешь в порядке на побережье?

– То, что произошло… – Она вздохнула. – Исаак, это случилось не из-за побережья. Я в этом уверена. Я много раз обсуждала это со своим психологом. Я и сама много об этом думала. Кажется, это был просто ночной кошмар, не обязательно, что он повторится. Пока этого не случилось.

Я сглотнул, но кивнул:

– Тогда хорошо. – Я попытался выдавить из себя улыбку. – Думаю, мы отлично проведем время.

Я вдруг почувствовал, как что-то легонько ударило меня по лбу, и увидел, как Элена протянула ко мне руку:

– Листочек… Нет, цветок.

Она тут же его убрала, отбросила в сторону, и мне показалось, что она собиралась что-то сказать. Но, опередив ее, между ветками деревьев прошелестел ветер. Он растрепал волосы Элены, и вдруг на нас что-то пролилось сверху.

Я уже собирался встать, потому что решил, что это неожиданно начался ливень, но из-за смеха Элены застыл на месте и сообразил, что это было на самом деле.

– Ну теперь мы знаем, почему этот холм усыпан цветами.

Я видел, как она смеялась, пытаясь стряхнуть с себя цветы, с коленок, с плеч… А потом я увидел, как она взглянула на меня. Она не стала долго думать. Просто наклонилась вперед и вытянула руку. Я почувствовал, как ее пальцы коснулись моих висков, волос… пара нежных прикосновений.

– Погоди.

Она пододвинулась ко мне, совсем чуть-чуть, но этого было достаточно для того, чтобы наши лица оказались близко. Она все так же улыбалась. Подняла руки к моему лицу, устремив взгляд на мои волосы, на цветы, которые, должно быть, в них запутались, а я смотрел на нее.

Сконцентрировавшись, она закусила нижнюю губу, а с моим сердцем случилось что-то странное, глупое и не поддающееся объяснению… и всему моему телу вдруг захотелось какого-то безумства.

Я не стал долго размышлять. Не стал обдумывать. Поддался импульсу и наклонился вперед, наклонил голову набок, задержал дыхание… и вдруг в последнюю секунду раздраженно кое о чем вспомнил: Алекс.

Я постарался не отклоняться слишком резко, чтобы она не догадалась о том, что я собирался сделать, и тоже вытянул руку, чтобы вытащить цветы из ее волос.

Черт. Черт. Черт.

Элена, не подозревая о миллионах сомнений, вопросах и упреках, которые боролись у меня внутри, продолжала, улыбаясь, убирать цветы с моей головы.

У нее был парень. У нее был парень, которого она, скорее всего, не любила по-настоящему, но… но это было уже не мое дело. Твою мать.

Я прокашлялся, у меня вдруг пересохло в горле, и, как только она закончила, я не раздумывая поднялся.

– Наверное, нам стоит потихоньку уходить. – «Наверное, нам нужно сохранять дистанцию, чтобы я не сделал какую-нибудь глупость».

Она, улыбаясь, кивнула, и мы двинулись в путь. На этот раз мы не стали останавливаться. Кто знает, сколько плохих решений я бы принял, сидя с ней наедине на скамейке или лежа на траве.

Когда я пришел домой, меня там с новостями поджидал Марко. Даниель все еще сидел у нас, он устроился на диване с Иви.

– Угадай, – сказал он мне, ухмыляясь.

То, как на меня смотрел Даниель, шло вразрез с выражением лица Марко.

– Хорошая новость или плохая?

– Хорошая, – сказал Марко.

– Плохая, – поправил Даниель и провел рукой по бритой голове.

– Ну что ж… – Я подошел к дивану и сел с другой стороны от Иви. Она тут же повернулась и положила мне голову на колени, как бы приветствуя. Я почесал ей за ушком. – Давай.

Марко поднял взгляд от экрана телефона и вновь улыбнулся:

– Мы нашли семью для Иви.

Я задрал брови.

– Это ужасно, – добавил Даниель, наклонившись к Иви, чтобы ее погладить. – Это просто ужасно.

– Ты так и будешь молчать?

Я покачал головой:

– Я не… я этого не ожидал.

– Я же тебе говорил, что раз она бордер-колли, то стоит ей выздороветь, кто-нибудь сразу же найдется. Разве не здорово?

– Почему же только сейчас, а не когда она болела?

Марко вздохнул и почесал затылок.

– Многие боятся брать ответственность за животное, требующее особого ухода. Это логично. – Он подошел ко мне с телефоном в руках. – Исаак, это очень хорошая семья. У них уже есть котик из приюта, есть сад, двое детей и…

Он продолжил говорить, показывая мне фото семьи, на которые я не смотрел.

Я взглянул на Иви, которая, виляя хвостом, тоже глядела на меня.

– Нет.

– Что значит «нет»?

Я встал. Иви залаяла, ведь ей пришлось тоже спрыгнуть с дивана. Я сделал пару шагов в одну сторону, затем в другую. Она начала ходить следом за мной и, думаю, разнервничалась из-за этого.

– Она к ним не поедет.

Я услышал, как Даниель закричал и зааплодировал. Марко все еще ничего не понимал.

– У тебя какой-то приступ, что ли, случился?

– Марко, я хочу оставить ее себе. Хочу, чтобы мы ее оставили. Потому что не знаю, смогу ли это сделать в одиночку. Нам нужно будет составить расписание, чтобы выводить ее на прогулку, но если вы мне поможете…

Он удивленно вскинул брови, но я знал, каким будет его ответ, задолго до того, как он его озвучил. Думаю, Даниель тоже это знал. Он подошел ко мне, нервничая, как и Иви, обнял и начал трясти, наверное, даже слишком сильно, но с любовью.

Мне не пришлось настаивать. Нам не пришлось обсуждать это решение, и все прошло так просто, что чуть позже я начал задаваться вопросом, существовала ли эта семья на самом деле… Я все еще помнил про тот самый план Марко, когда он задабривал меня котятами; но сейчас он был так доволен, что я махнул рукой.

Иви оставалась с нами.

53

Элена и Нико

– Я услышал одну историю, – сказал мне Нико.

Его пальцы неспешно скользнули по моему животу – он делал это специально, ведь прекрасно знал, какие чувства это во мне пробуждало.

– Услышал?

– Прочитал, услышал… какая разница? – отозвался он. – Существует легенда про одно африканское племя, в которой говорится вот о чем: чтобы начать новый год, дать ему начаться по-настоящему, нужно забраться на гору под названием Мечта.

– Как интересно, – прошептала я, пытаясь поймать его ладонь. Нико засмеялся.

– Да, интересно, – продолжил он весело, полностью игнорируя мой тон. – Этот поступок не означает, что ты начинаешь что-то с нуля, он символизирует начало нового этапа после принятия всего, что случилось до него.

– Однажды, после открытия «Офелии», мы сможем отправиться на ту гору.

– Не обязательно ждать так долго.

Я рассмеялась и каждую секунду, что длился мой смех, чувствовала, как его пальцы касались моего живота.

– Я серьезно, – продолжил он уверенно. – Я нашел двойника этой горы.

– Двойника?

Его пальцы нащупали край моей футболки и аккуратно его подняли, а я следила за каждым его движением, каждым ленивым прикосновением.

– Видишь ли, я сделал математические расчеты, чтобы найти эту африканскую гору здесь, в Мадриде.

– За завтраком?

Он улыбнулся и провел языком по губам.

– На разработку этого уравнения у меня ушли годы.

– Годы, – повторила я, как бы соглашаясь.

– Долгие годы, бессонные ночи… и все такое.

– И ты мне его объяснишь?

– Конечно… – Его пальцы остановились у моего пупка, а потом стали спускаться ниже, ниже, до того места, где начиналось нижнее белье. Нико шептал, и от этого шепота по всему моему телу пробегали мурашки. – Вот где находится эта гора из легенды, эта Мечта. Я рассчитал широту и долготу.

Он пошевелил пальцем, будто бы сделал шаг.

– Ага…

– А также высоту над уровнем моря…

Еще один шажок вверх.

– Ага…

– И другие вычисления, которые сложно объяснить простыми словами.

Еще два шага.

Я засмеялась:

– Нико…

– Послушай, послушай… Я обратил внимание на название.

– Название – это важно.

– Она называется Пик Мотылька.

Его пальцы остановились, вся его рука замерла. Он продолжал ласкать мою кожу, так нежно, что это было похоже на шепот, на взмах крыльев бабочки.

– Удивительно, насколько точны были твои расчеты, – пробормотала я.

Нико взглянул на меня. Смешок сорвался с его губ и столкнулся с моей кожей, едва он наклонился, чтобы нежно поцеловать мой бок, чуть ниже груди.

Я задрожала и посмотрела на него.

У меня пересохло в горле, кожа стала сверхчувствительной, я замерла в ожидании.

Смысл в этом был.

Пик Мотылька.

Начать новый этап и принять все предыдущие.

Мне понравилась эта идея. Я приняла ее как правду, в которую верила. Которую бы отстаивала.

– Когда-нибудь мы на нее поднимемся, – объявила я.

– Но не сегодня, – проговорил он тихо, в сантиметре от моих губ.

– Не сегодня.

И мы скрепили сделку поцелуем.

54

Исаак. Пятая песня

Я уже был абсолютно растерян, на грани того, чтобы умолять ее о поцелуе.

Но я не мог решиться попросить ее об этом; ни об этом, ни о чем другом. Если бы только она сама меня поцеловала. Если бы только встала на цыпочки. Я бы ответил ей, поцеловал бы, не задавая вопросов, не ставя никаких условий.

После дружбы, между побегом и поцелуем, после шрамов было кое-что еще. Как бы мне хотелось там остаться. Назвать это своим домом.

До того, как все началось, было прикосновение рук.

Наступил март.

55

Элена и Исаак

Март

Это случилось в другой день, после того случая, который не изменил ничего вокруг, но перевернул все внутри, между нами двумя, когда что-то вновь взорвалось.

В социальных сетях опубликовали огромное количество мемов, затмивших собой оригинальный баннер, а новости вскоре и вовсе забыли о нем, но перед этим успели показать несколько репортажей, посвященных руферам, происшествиям, которые происходили по их вине, и… Габриелю. Многие сюжеты завершались фотографией, разлетевшейся по всем новостям прошлым Рождеством, где девушка в черном стояла на вершине «Стеклянной башни».

Из-за этого наши друзья снова стали об этом говорить, но я все так же продолжала отрицать любую причастность, вновь и вновь тихонько посмеиваясь, когда они продолжали настаивать.

Несмотря на то что у меня чесались руки написать об этом какую-нибудь статью, я сдерживала себя и работала с другими темами, которые меня интересовали или беспокоили, откладывая тему о руферах и продолжая пополнять свое портфолио новыми статьями.

С того момента, как мы с Исааком завершили свой побег и вернулись, время, казалось, замедлилось. Тем утром в Ретиро я сказала ему правду: я вернулась другим человеком, и теперь, с приходом новой пятницы, я была уверена, что та девушка, которой я являлась в понедельник, переставала существовать. Происходили какие-то изменения, но я не была уверена, какие именно.

Когда наступило время для сдачи работ и экзаменов, я уединилась на несколько дней дома, и лишь визиты Даниеля не дали мне окончательно сойти с ума. Я выходила из квартиры только на работу и смогла лишь один раз пойти на скалодром, да и то тогда я ударилась о стену и чуть ли не переломала все пальцы левой руки. Дни казались бесконечными, но я ни разу не ощутила эту пустоту внутри, которая раньше часто давала о себе знать.

После моего последнего экзамена мы собрались у Даниеля отметить это событие. И хотя я знала, что нам не нужны были поводы для встреч, я восприняла это как ужин в мою честь. В общем-то, когда я пришла из «Чайного дворца», «празднование в мою честь» уже было в самом разгаре, и я тут же поняла, кто ставил музыку, когда услышала, что на каждые три песни приходилась одна Элвиса.

Музыку выключили лишь раз, когда заставили Еву спеть что-нибудь. Эта единственная песня превратилась в две, и в конце концов кончилось все тем, что Марко спел одну из оригинальных песен «Стар Зоун 7». Время от времени он поворачивался к Исааку сказать, чтобы тот следовал инструкциям и подпевал, и Исаак стойко подчинялся, в то время как Ева играла какую-нибудь мелодию на гитаре.

– Ты же в курсе, что он заставит ее сыграть с ними на концерте в «У Райли»? – спросила я Софию, которая села рядом со мной.

Мы обе взглянули на диван, где все остальные сосредоточенно играли.

– Я уже приготовила черновик с сообщением для ее мамы, – заверила она меня.

В этот момент черная тень захватила мое внимание, и я увидела, что с балконных перил за нами наблюдал Уиллоу, он созерцал происходящее, скрывшись за разросшимися ветками. Он запрыгнул внутрь, воспользовавшись тем, что балконная дверь была приоткрыта, и грациозно пробежался по всем углам, прежде чем подойти поздороваться.

Я присела, чтобы погладить его, и он потерся головой о мою руку.

– Где же ты был? – спросила я его тихо. – Мы по тебе скучали.

После того как Нико представил меня ему, Ева сказала, что этот кот ничей, что он постоянно где-то скрывался, что он мог пропасть на несколько дней; поэтому я не переживала, когда он надолго куда-то убегал. Он всегда возвращался.

Когда кот устал от внимания, он решил забраться на полку, где стояли одни лишь книги, и улегся там, продолжая наблюдать за всеми сверху.

София поднялась и подошла к Еве и Марко, чтобы лучше их слышать, и именно в этот момент зазвучали ноты известной песни.

You look like an angel…[32]

Я легонько пнула Исаака под столом, и он сразу же все понял. Заговорщически улыбнулся и, хотя я и не это имела в виду, поднялся и подвинул стул, чтобы сесть поближе ко мне.

Он сел, тяжело вздыхая. Марко выкрикнул, спрашивая его, какие слова шли в песне дальше, а он ответил, не пропевая их.

– Ты кажешься уставшим, – отметила я.

Исаак воинственно посмотрел на меня:

– А ты кажешься более неуклюжей, чем обычно.

Он поставил на пол пиво, и я вдруг почувствовала его холодные пальцы на моей левой ладони. По спине из-за внезапного холода пробежала дрожь.

– Очень близко от земли? – Он вскинул бровь.

– Нет, – возразила я. – Я ударилась на скалодроме. Неудачно споткнулась.

Исаак отвел взгляд от моего лица и сконцентрировался на ладони. Он положил свою ладонь под мою, и я почувствовала, как кончики его пальцев касаются моей руки. Раны не было, лишь разноцветный синяк, до которого он неспешно дотронулся, как бы изучая его. Он медленно прощупал все мои пальцы, абсолютно сконцентрированный, и, когда его большой палец коснулся моих костяшек, я потеряла чувство реальности. Вокруг не существовало ничего, лишь его ладонь на моей, его пальцы, изучающие мои, легкий шорох его кожи, касающейся моей с невероятной нежностью.

Я перестала слышать смех Даниеля, ноты, которые извлекала из гитары Ева. Я перестала видеть наших друзей в этой гостиной, только чтобы видеть его, лишь его. Я заставила себя отвести взгляд от наших рук и посмотреть ему в лицо. Он не заметил. Продолжил свою медленную и осторожную работу, касаясь кончиками пальцев моих ушибленных костяшек.

Вдруг Исаак остановился, но мою ладонь не отпустил. Я видела, как он повернулся, ответил что-то, должно быть, Марко. Попытался вернуться к моей ладони, но у него не получилось.

Назад дороги не было, Марко вновь что-то сказал, он ответил. Они начали разговаривать, разговаривать и смеяться, и в то же время он продолжал держать меня за руку, а я не могла, не хотела ничего менять.

Снаружи все было как прежде, но внутри меня что-то изменилось: разрушение пространства и времени; звуки, голоса и песни зазвучали по-другому.

Они закончили разговаривать, но даже тогда Исаак не смог вспомнить, что делал до этого. Он перестал смотреть на мою ладонь, но и не отпустил ее. Не отпустил. Но его пальцы все же зашевелились и вернулись к работе, которую он забросил, вернулись к неторопливым и нежным прикосновениям, к тщательному осмотру… Он не отдавал себе в этом отчет, не заметил.

Оставшийся вечер прошел спокойно. Марко заставил Еву подписать контракт на чеке от покупки какого-то печенья «Мария», и стало понятно, что на следующем долгожданном концерте «Стар Зоун 7» в «У Райли» Ева сыграет с ними.

В какой-то момент Исааку пришлось встать, и даже тогда он не осознал того, что делал.

Утром я пропустила семинар, чтобы встретиться с Алексом и сказать, что мы расстаемся. Мне потребовалось несколько недель, прежде чем я рассказала об этом всем остальным.

56

Исаак. Шестая песня

Вы помните поцелуй? Поцелуй, с которого все началось; желанный поцелуй, поцелуй, о котором я мечтал. Поцелуй, который не существовал в другой вселенной или который, возможно, длился там целую вечность. Так началась наша история, романтическая, хотя наша реальная история началась задолго до этого.

Поцелуй Элены изменил все, обозначил начало, открыл новую дорогу. Теперь жизнь разделилась на до и после поцелуя. Из-за него моя реальность стала настоящей.

После этого поцелуя мне захотелось и других.

Первый случился одной теплой ночью. Наступил апрель.

57

Исаак и Элена

Апрель

В течение следующих недель, после того как наша игра закончилась, мы с Эленой практически не виделись.

Казалось, планеты специально сошлись так, чтобы мы не пересеклись: когда у нее случался выходной, у меня стояла смена; когда я был свободен, она была занята.

Я отказался от походов в бассейн и тренажерный зал – и даже от тренировок вместе с Марко – и вместо этого почти каждый день в разное время ходил на скалодром, и вот однажды в четверг, за два часа до закрытия, мне удалось наконец с ней встретиться.

Когда она пришла и увидела, как я снимал снаряжение, то не нашла ничего лучше, как спросить, уходил ли я или же только что пришел, и, несмотря на два часа издевательств над своей нервной системой, я решился солгать и вновь надел снаряжение, чтобы остаться с ней.

Если она и заметила, что я отдыхал дольше обычного и отказывался лазать по доступным мне по уровню трассам, то решила никак это не комментировать.

В какой-то момент она съехидничала, сказав, что я будто выжат. Я подумал про себя, что дело было не в этом, а в том, что я идиот. Но вскоре эта мысль улетучилась.

Мы соревновались и подначивали друг друга, и в какой-то момент я отказался взбираться рядом с ней, потому что вероятность того, что она попытается меня пнуть, казалась мне достаточно высокой.

Ни о чем не договариваясь, мы отправились домой вместе, проходя мимо остановок метро, которые то и дело попадались на пути. По вечерам в тех кварталах было тихо, и каким-то образом нам удавалось обходить стороной оживленные места, уж не знаю, сознательно ли мы это делали.

Спустя какое-то время мы увидели группу людей, и Элена вдруг остановилась. Мне потребовалась пара секунд, чтобы узнать Алекса, который отошел от всех остальных и направился к Элене поздороваться.

– Эй, привет…

Элена приветливо ему улыбнулась:

– Привет. Как… дела?

– Хорошо, хорошо… – Я заметил, как нервно он чесал затылок, был чем-то взволнован. – А у тебя? Как ты? Все… хорошо?

– Да, все в порядке.

На несколько секунд воцарилась напряженная тишина, затянувшаяся и странная, которая вызвала у меня желание убраться оттуда и оставить их наедине, чтобы они перестали так себя вести.

– Надо бы нам как-нибудь встретиться, выпить кофе, – предложила Элена, и эти слова, казалось бы, растопили между ними лед.

Алекс выдохнул. И немного посмеялся.

– Да. Было бы чудесно. Я не знал, хочешь ли ты.

– Да! Конечно! – ответила она, казалось, искренне. – Я не знала, хочешь ли ты.

Они улыбнулись друг другу. Я не мог пошевелиться.

– Хорошо. Ну, тогда…

– Спишемся?

– Спишемся. – Алекс взглянул на меня. – Можете сказать всем остальным, ну, вдруг они тоже захотят встретиться. Мне бы хотелось с ними увидеться.

– Было бы здорово.

Они попрощались, обещая вскоре встретиться, и каждый пошел своей дорогой.

– Это что такое было? – спросил я в недоумении.

Элена вздохнула.

– Алекс, – только и сказала она. – Он самый дружелюбный и неконфликтный человек на всей планете. Тебе не кажется?

Я уставился на нее, и тут до меня дошло.

– Так, значит, вы уже не?.. – Я не закончил предложение. Она сжала губы и покачала головой. – А. – Я не знал, что сказать, хотя у меня было много вопросов, очень много. Воцарилась долгая пауза, очень долгая. Я прокашлялся. – И когда вы расстались?

– Мм… Три недели назад? Месяц?

Я резко развернулся, чтобы взглянуть на нее, в моих глазах застыл немой укор. А было ли за что ее винить? Элена не должна была передо мной оправдываться, не было причины, по которой она должна была тут же сообщать мне о чем-то подобном… даже если мы и дружили.

– Я еще никому об этом не рассказывала, – нерешительно произнесла она.

– Даже Софии? – поразился я. Элена покачала головой. – Почему?

– Все сложно. – Она выдавила жалкую улыбку. – Никому об этом не говори, хорошо? Они разозлятся, если узнают об этом не от меня.

– Ладно. Не переживай…

– Я им расскажу. Скоро, – заверила она. – Просто… ты же знаешь наших друзей. Они забросают меня вопросами, а мне нужно…

– Время, – закончил я за нее.

Она нервничала, ей было неудобно. Я решил не настаивать.

Элена кивнула.

Меня самого разрывало от желания расспросить ее. В особенности мне хотелось знать, чья это была идея, его или ее. Этот вопрос повлек бы за собой важные ответы, ответы на многие вопросы; возможно, поэтому я так и не решился.

Если б я только знал. Если б я об этом знал раньше… Что? Что бы я тогда сделал?

Я бы ничего не сделал, потому что это я посоветовал ей его бросить, как последний идиот. И-ди-от.

Я даже не заметил, как мы дошли до ее улицы. Наверное, прогулка вышла очень странной, ведь мы так долго шли в тишине. Когда она попрощалась со мной, а я, уходя, помахал ей, у меня было одно желание – расшибиться головой об стену.

Едва я успел зайти, как Марко вручил мне поводок Иви, а она в предвкушении залаяла.

– Марко! – запротестовал я.

– Ты должен был вернуться два часа назад. Сегодня твоя очередь выгуливать ее.

Я умирал от желания сказать ему, что опоздал на два часа, потому что проводил время с одной девушкой, но вот незадача, эта девушка была нашей подругой, и я разрывался между двумя вариантами: рассказать ему обо всем или же сохранить это в тайне.

Я выбрал третий вариант.

– Догадайся, где я был, – улыбнулся я.

Иви встала напротив меня и настойчиво замахала хвостом. В конце концов она села, продолжая с нетерпением на меня смотреть.

Марко вздернул подбородок и нахмурил лоб.

– Эта улыбка… Только не говори, что ты с ней переспал.

– Марко, можешь произнести ее имя вслух. Вероника не про́клятая. И нет, я с ней не переспал. Это в прошлом.

Он вздернул подбородок еще выше.

– С какой-то девушкой?

Иви залаяла. Я вскинул брови и показал ей на дверь.

– Пошли со мной, и я тебе расскажу.

Он начал возмущаться, а как же иначе. Но кончилось все тем, что мы вышли на прогулку все вместе, как я и предполагал. Он накинул куртку, которая не полностью скрывала его дурацкую пижаму с сердечками, и, пока мы спускались вниз, забросал меня вопросами о ней, не давая мне ответить ни на один из них:

– Ну так откуда вы друг друга знаете? А я ее знаю? Сколько времени вы уже?..

– Дело не в этом, – прервал я его. – Это не то, что ты думаешь. Ничего еще не произошло, и я даже не знаю, произойдет ли.

– Почему?

– Видишь ли, дело в том, что она недавно порвала со своим парнем.

Иви подбежала к нам с палкой, которую никто из нас ей не кидал. Я присел, забрал палку у нее изо рта и бросил.

– И это плохо, потому что?..

Я вздохнул:

– Потому что, возможно, я воспользовался нашей дружбой и доверием… Это я посоветовал ей его бросить.

– Да ну что за хрень, Исаак… – прошептал он.

– Она не из-за меня его бросила.

– Ага, конечно, – фыркнул он саркастично.

– Да нет же! Когда я посоветовал ей его бросить, то не знал, что она чувствовала. Я ей все высказал, потому что действительно думал, что она с ним не счастлива и никогда не будет.

– Вот же хрень.

– Да. Еще какая. Потому что, если я сделаю первый шаг сейчас, она подумает, что я все подстроил.

Марко глубоко вздохнул, и, когда Иви вернулась к нам со своей палкой, он наклонился, чтобы взять палку и кинуть ее.

– Ты можешь сказать ей правду: рассказать ей то, что ты только что рассказал мне, и надеяться, что она тебе поверит.

Мы пристально взглянули друг на друга, потому что знали, что так не получится.

Я выдохнул.

– Вот же хрень, – повторил я.

Приближался вечер концерта в «У Райли», и между сменами в больнице и репетициями с группой, в те свободные минуты, что у меня были, я старался не попадать с Эленой в ситуации, которые могли бы меня склонить к какой-то глупости, а это, в свою очередь, уменьшило количество наших разговоров. Значительно уменьшило.

Когда мы встречались всей компанией, я старался не садиться с ней рядом, потому что мог не заметить, как мои руки сами найдут предлог, чтобы коснуться ее рук. Я даже ни разу не взглянул на нее украдкой, когда наши друзья обсуждали баннер с фразой Лорки, что случалось довольно часто, несмотря на то что с тех пор прошло уже немало времени. Когда она вставала с места и уходила за выпивкой для всех, я предпочитал, чтобы кто-то другой ей помогал, а еще я убрал песни Элвиса из всех плейлистов, которые играли, когда мы собирались вместе.

Однако все знают о существовании закона, который гласит следующее: чем сильнее ты хочешь избежать какой-то ситуации, тем больше вероятность того, что ты в нее попадешь. В итоге я не мог не замечать, как до смешного близко мы невольно оказывались друг к другу: например, когда наши друзья рассаживались и оказывалось, что последние два оставшихся места находятся рядом, или когда кто-то говорил о том, что для нас было бережно хранимым секретом. Или когда наши друзья сваливали и мы оставались наедине, или когда какая-нибудь дурацкая песня, которая напоминала мне о ней, начинала играть неподалеку. И, по правде говоря, много песен напоминало мне о ней.

Наконец-то наступил вечер нашего концерта. Ева то и дело смотрела на сцену и спрашивала: «Уже слишком поздно отказаться?» Думаю, она говорила это в шутку, но у Марко, казалось, вот-вот случится сердечный приступ.

Элена пришла последней, на ней было подвязанное пояском платье. Думаю, я тогда впервые увидел ее в платье, видел, как ткань раскачивалась над ее коленками, обнажая ноги. Ее волосы, все еще немного влажные, вились сильнее обычного. Она накрасила губы цветом, который был чем-то средним между красным и черным, насыщенным, темным и… Я сконцентрировался на бас-гитаре, нервах Евы и последних приготовлениях.

– Кажется, мне нужно тебя подбодрить, – сказала мне Элена, когда до начала оставалось совсем немного.

– Что?

– У каждого из вас есть свой групи[33], – она указала на друзей. – Думаю, что я – твоя.

– А.

– Ни пуха ни пера или что в таких случаях обычно говорят, – добавила она.

– Спасибо.

Я чувствовал себя слишком неуклюжим, слишком медленным, но времени на переживания у меня не было.

Я поднялся на сцену, где София пыталась успокоить Еву, которая стояла с гитарой в руках и растерянно оглядывалась. «Столько людей. Столько людей», – шептала она. Ненадолго меня заразила паника Марко, мне тоже показалось, что Ева бросит нас на середине концерта, но через несколько секунд это чувство стало потихоньку исчезать, а когда мы заиграли первую песню, оно и вовсе испарилось.

Когда мы играли, когда звучала музыка, которая преображала сцену и людей, которые танцевали около нее, атмосфера становилась какой-то особенной. Возможно, дело было в искренности, с которой мы выходили на сцену, как какие-то придурки, которые всего лишь хотели насладиться музыкой. Возможно, дело было в нашем новом звучании или магнетизме Евы, которая преображала своей игрой припевы, и те звучали гораздо красивее.

Во время первой песни публика сошла с ума. Мы завоевали их доверие задолго до того, как сыграли кавер на чужую песню, до того, как попытались убедить их в том, что они пришли послушать именно нас, а не просто получить бесплатный напиток, который шел бонусом к билету.

Я увидел, как Ева тяжело дышала после первой песни, а потом и после второй. На третьей песне ее дыхание стало более размеренным, а во время четвертой она совершенно успокоилась.

Между прыжками, смехом и возгласами, которые аккомпанировали нашим песням, мы приближались к перерыву, а с ним и к той версии песни Devil in disguise[34], которая в первое наше выступление обернулась невероятным успехом.

Марко, потный и запыхавшийся, подошел ко мне и прикрыл микрофон, чтобы перекинуться парой слов, ровно за секунду до того, как мы начали играть.

– Скажи то, что ты тогда говорил про девушку.

– Что? – спросил я, едва дыша.

– Ну то, что ты говорил про девушку в зале, этим своим низким голосом… Публике это нравится.

Я чуть не поперхнулся.

– Ни за что! – выплюнул я.

Марко шлепнул меня по плечу.

– Даже несмотря на то что в зале этой девушки нет, все равно скажи. В прошлый раз все сошли с ума от восторга, – настаивал он.

Да уж. Он просто не знал, что та самая девушка как раз таки присутствовала в зале. Во время выступления мы встретились взглядами какое-то невероятно огромное количество раз, и мне оставалось лишь надеяться, что Элена спишет это совпадение на желание отыскать глазами знакомое лицо среди толпы незнакомцев.

Она стояла там, в третьем или четвертом ряду, чуть в стороне, вместе с Софией и Даниелем, вместе они танцевали, кричали и отрывались на полную. Со сцены я видел, как ее щеки раскраснелись из-за жары. Я даже мог разглядеть, как засверкали ее глаза из-за возбуждения.

Блин…

– Я не стану этого делать.

– Исаак! Не будь идиотом. Тебе было не стыдно петь эту песню для Вероники, а сейчас ты решил пойти на попятную?

Я выдохнул.

– Как пожелаешь, – сказал я ему.

Марко вернулся на свое место, а я схватил микрофон.

– Следующая песня посвящается кое-кому в этом зале. – Я понизил голос, добавил в него бархатных ноток. Ударные стали мне аккомпанировать, Ева присоединилась чуть позже. – Кое-кому очень особенному… – добавил я, растягивая слова.

Кто-то закричал. Марко наверняка был в восторге.

От следующих слов он придет в еще больший восторг.

– И этот парень… – На этом моменте публика слетела с катушек, а я продолжил играть по своим правилам: – Ох, господь всемогущий, от него температура нашего ударника поднимается все выше и выше, обжигая самую его душу…

Марко, что, пропустил пару тактов? Вполне возможно, а может, он вообще забыл, как играть. Мне пришлось сдержаться, чтобы не захохотать, и я начал энергично играть Burning Love[35], немного изменив текст:

Boy, boy, boy, boy,

You gonna set me on fire,

My brain is flaming

I don’t know which way to go[36].

Мне хотелось взглянуть на Даниеля, чтобы увидеть, как он смотрит на Марко, но я зря пытался, потому что мой взгляд устремился туда же, куда и всегда.

А Элена… Элена тоже смотрела на меня.

«Вот блин».

Я пел про поглощающую меня любовь, не отрывая от нее глаз, а она вдруг начала петь песню, которая, мне казалось, была ей неизвестна, и вдруг мой мир окрасился золотым. Я полностью погрузился в текст, в каждый куплет и каждую ноту, и чувствовал, будто бы Элена стояла в шаге от меня, будто бы я пел в миллиметре от ее губ, будто бы мы были одни в этой темноте.

Я пел и играл, я выложился на все сто и рассмеялся, когда публика зааплодировала и так громко нас подбадривала, что Марко хотел уже было продолжить играть без перерыва.

Но нам нужно было передохнуть, а мне… мне нужно было спрыгнуть вниз и найти ее. Мне нужно было ее отыскать, добраться до нее и…

Я ее нашел. Вдруг мои руки оказались на ее плечах. Я почувствовал ее теплую кожу под платьем, ее неровное дыхание, почти такое же, как и мое. Мы столкнулись среди толпы, под спокойный саундтрек, который в клубе поставили на время перерыва, а люди, проходящие мимо, направлялись в бар, чтобы заказать еще выпивки. Я не знал, что делать.

Я искал ее. Мне нужно было ее найти, и вот теперь, когда она стояла напротив, я вообще не понимал, чего ожидал.

Элена открыла рот, чтобы что-то сказать, но промолчала. Она рассмеялась. Возможно, видела, как я сначала искал ее, а потом стоял, словно проглотил язык; возможно, она решила, что я веду себя как идиот.

Я тоже рассмеялся, и меня охватило это наэлектризованное чувство, которое зарождалось на кончиках пальцев, которыми я касался гитарных струн. Это чувство поднялось по рукам, а затем еще выше. Я почувствовал его в горле, а потом оно оказалось в груди. И когда оно увлажнило мои губы, я взглянул на ее рот, у меня перехватило дыхание, и я шагнул назад. Отпустил ее, готовый держать между нами дистанцию, и вот тогда я почувствовал прикосновение на затылке.

Ее пальцы скользнули и едва заметно потянули меня вперед, требуя, чтобы я наклонился. Мой мозг перестал работать. Хрясь – он сломался. Я стоял дурак дураком, видя, как Элена, положив ладонь на мою грудь, вставала на цыпочки и целовала меня.

Несмотря на неожиданность, я закрыл глаза. Я их закрыл, потому что хоть и не был готов к этому поцелую, мое тело – было, оно готовилось к нему целую вечность без моего ведома. Поэтому оно отреагировало само по себе, поэтому мои руки скользнули на ее талию, поэтому я приоткрыл рот, когда ее язык спросил разрешения, и поэтому я отпрянул, взглянул на нее и взял ее за руку, чтобы увести далеко-далеко.

58

Элена и Исаак

Когда я отправилась его искать, то не совсем понимала, чего ожидала, и вот мы уже бежали сквозь толпу людей, спустя пару минут после поцелуя, который сама не знаю, как получился. Он чуть отошел, посмотрел на меня широко раскрытыми, полными недоумения глазами. Думаю, в тот момент он спрашивал себя, не спятила ли я, и вдруг сорвался с места.

Схватил меня за руку и провел через всех этих людей, пока наконец мы не оказались в темном коридоре, через который вышли на улицу.

Холодный ночной воздух Мадрида коснулся моего лица. Я уже была готова извиниться, объяснить ему, почему потеряла голову настолько, что решила его поцеловать, ведь ему, казалось, хотелось услышать объяснение. И тут он вдруг толкнул меня к стене.

Такого я не ожидала.

Его ладони обхватили мое лицо, и, когда он прижал меня к стене всем телом и поцеловал, весь воздух вышел у меня из легких.

Этот поцелуй был совсем непохож на первый, который я сорвала с его губ всего пару минут назад. В этом поцелуе не было ни осторожности, ни сомнения, ни секунды, чтобы сделать вдох.

Его губы яростно искали мои. Чтобы не дать мне удариться о стену, его пальцы соскользнули на мой затылок, а потом… а потом он поглотил меня полностью. Его требовательные губы изучали мои так, будто он потерял над собой контроль. Его пальцы вцепились в мою талию, а потом спустились на бедро, и, когда наши языки соприкоснулись и из моих губ вырвался стон, его поцелуй стал еще более яростным, более жадным.

Я таяла под его прикосновениями, прижимала его к себе, не отдавая себе в этом отчет, ведь мне казалось, что он был недостаточно близко. Меня захватило опустошающее чувство, что он никогда не станет ближе. Я скользнула ладонями по его груди, обняла за шею, коснулась подбородка, и, когда он издал низкий, гортанный звук, я потеряла ощущение реальности.

В какой-то момент меня бросило в дрожь от обжигающего разряда. Он возник в районе бедра и стал подниматься выше и выше, одновременно с ладонью Исаака. Я чувствовала ее под платьем, чувствовала, как она ласкала кожу на ноге, потом его пальцы дошли до моего бедра и схватили меня за задницу, в это же время его поцелуй становился все глубже, он прижимался ко мне все сильнее. Едва он это сделал, как сквозь его штаны я почувствовала, насколько сильным было желание.

Его пальцы скользили по моему белью; скользили и раззадоривали меня, вынуждали мое тело взбунтоваться, еще ближе приникнуть к нему. Отчаяние, однако, продлилось всего один вздох, потому что под моим платьем его пальцы продолжили восхождение, добрались до моей талии, и все это время он продолжал отчаянно целовать меня.

Вдруг он остановился. Его руки, тело и губы. Внезапно. Исаак отступил, ткань платья вернулась на место, и я каждой частичкой тела почувствовала пустоту.

Его губы покраснели, щеки разрумянились. Он тяжело дышал из-за интенсивности поцелуя, а его зеленые глаза светились желанием и жаждой.

– Концерт, – прошептал он.

Я была так поглощена происходящим, так потеряна в недавнем воспоминании о прикосновении его губ, что мне потребовалась пара минут на то, чтобы услышать, как его звали из «У Райли», как Марко с тревогой в голосе снова и снова повторял в микрофон его имя.

Он сделал шаг назад, потом еще один; будто бы находиться рядом со мной было опасно. Несколько раз моргнул, и на его губах появилась нервная, тревожная улыбка.

– Извини, – сказал он мне хриплым голосом, – мне нужно…

– Да, – ответила я таким же голосом. – Концерт.

Исаак смущенно склонил голову, поджал губы и вошел в ту же дверь, из которой мы вышли.

Я, растерянная, осталась на улице. У меня немного кружилась голова. В конце концов, когда группа вновь заиграла, я на автомате отправилась внутрь.

Стала протискиваться между людьми. На меня вновь нахлынуло чувство, будто бы весь мир двигался на прежней скорости, будто бы ничего не изменилось, в то время как внутри меня все вращалось быстрее и быстрее.

Когда я увидела Исаака на сцене, как он наклонялся к микрофону, пел, улыбался, я все еще ощущала прикосновение его губ. Из-за охвативших его эмоций глаза Исаака блестели, неуправляемая искра вела его пальцы по струнам бас-гитары.

В нашем поцелуе была сила моря, и это море разрушило все без остатка, вплоть до стены, которую мне было так нелегко выстроить и которая вдруг обрушилась на меня всем своим весом.

Перед моими глазами пробежал поток из вспышек воспоминаний. Я вспомнила о том, как он однажды меня пнул, вспомнила рану на бедре и поездку в травмпункт, как мы возвращались с пляжа. Я видела, как он стоял ко мне спиной, как его золотистая кожа, погружаясь в воду, блестела на солнце. Я слышала, как он спрашивает меня про шрамы и рассказывает про свои. Я почувствовала спиной его грудь на тех качелях на краю света. Я представила, как он продумывает план, чтобы забраться по фасаду здания и лишить меня дара речи. Я почувствовала, как его пальцы дотронулись до синяков на моих ладонях, а после вновь ощутила поцелуй. Эту жажду, грубость желания, моего желания… Я испугалась. Все это, это море чувств, прошло через мою грудь, вошло, снесло все на своем пути, заполнило собой все вокруг… И я решила уйти, решила, осознав масштаб всего того, что теперь находилось у меня внутри, и пустоту, которая осталась, если бы я этого всего лишилась.

Однажды, не так давно, меня уже переполняли подобные чувства, но море поглотило их.

Я сделала вдох, и еще один, и еще один… Все бесполезно. Что-то внутри меня закричало, приказав мне немедля уходить, и я не смогла сдержать этот крик. Я не могла сдержаться.

59

Нико и Элена

Август

В августе мы наконец отправились на море.

Тем утром, как и каждое утро до него, на Элену упала книга. Она осталась лежать на кровати, вытянув руки и держа ее в ладонях, пытаясь прочесть раскрывшуюся страницу. На дворе было раннее утро, но спать нам не хотелось. Мы пролежали в кровати полчаса, а потом Элена нехотя встала и пошла варить кофе, пытаясь быть сильной за нас двоих.

Мы закинули в машину два рюкзака, несколько журналов и газет Элены, мой зачитанный до дыр экземпляр «Ничто» Кармен Лафорет, несколько бутылок воды с парочкой шоколадных батончиков в дорогу и отправились в путь.

Чтобы добраться до первого пункта назначения, нам понадобилось больше семи часов: мы совершали нужные и ненужные остановки, ехали объездными дорогами, чтобы не платить пошлину, и смеялись, когда пропускали свой съезд.

Мы воспользовались последними часами до заката и спустились на каменистый пляж, без единой песчинки. В это время купающиеся уже покидали его из-за поднимающегося ветра.

Скалы или ветер – нам было абсолютно все равно; даже если бы пошел дождь, мы бы не обратили на него внимания.

Мы устроились на одной из дюн, между скалами, наблюдать за тем, как волны разбиваются о берег.

Элена рассказала, что в последний раз видела море несколько лет назад. Я ответил, что едва ли помнил свою последнюю поездку на пляж. Мы обсуждали путешествие, ее затекшие от сидения в машине ноги и все то, что мы хотели успеть сделать за эти дни. В планах у нас было проводить время вместе и наслаждаться морем. В конце концов мы заговорили о Еве и Софии. «Наконец-то», – сказала она. Мы поговорили про Даниеля и ветеринара, с которым он встречался, про Мадрид, «Стеклянную башню», дыру, о которой мы не могли говорить, и про «Офелию».

– Я занимался подсчетами, – сказал я ей.

Элена взглянула на меня блестящими глазами, на ее губах, которые мне так хотелось поцеловать, появилась легкая улыбка.

– И как у нас идут дела?

«У нас», потому что теперь «Офелия» стала нашим общим делом. Каким-то образом она теперь принадлежала нам обоим.

– Дела идут хорошо.

Элена хотела что-то сказать. Она открыла рот, чтобы произнести заготовленную заранее фразу, ответ для разговора, который, казалось, собирался принять другой оборот. Когда она заметила, когда поняла реальное значение моих слов, она остановилась, наклонила голову и немного вскинула брови.

– Ты сказал «хорошо»? – спросила она осторожно.

– Ну, дела идут неплохо. Раньше дела шли очень плохо, – посмеялся я.

– Я знаю. Очень плохо.

– Но мы не потратили ни цента из выигрыша Даниеля, и, если сложить мою часть и его часть и все мои накопления… Возможно, в конце года или, скорее всего, в начале следующего мечта сможет стать реальностью.

Элена облокотилась на скалу. Она на секунду отвела взгляд, посмотрев на пролетевших между нами бабочек.

– Что ты хочешь этим сказать, Нико?

– Я говорю, что, возможно, через пару месяцев мы сможем открыться. На тот момент у нас будет достаточно сбережений, чтобы запустить процесс, а еще подушка безопасности на случай, если вначале все пройдет не так гладко, если не будет прибыли.

– Ты врешь! – воскликнула она пронзительно. Это внезапный крик отпугнул бабочек, они тут же улетели.

На меня напал смех.

– Я бы не осмелился.

– Нико! – Она подпрыгнула и обняла меня за шею, крича в ухо: – Нико! И что мы тогда здесь делаем?! Если бы мы не поехали в это путешествие, если бы мы отложили и эти деньги тоже… Почему ты молчал?

Я схватил ее за плечи.

– Если бы мы не отправились в это путешествие, мы бы открылись всего на пару дней раньше, – ответил я.

Хоть я и преувеличивал, Элена засмеялась и немного расслабилась.

– Мне не верится, – прошептала она. – Наконец-то. Неужели это наконец случится?

Я едва заметно кивнул, потому что мне и самому не верилось.

– Да, – прошептал я.

– И что нам нужно делать сейчас? Каков план?

– Узнать, кому принадлежит «Офелия», и, если нам удастся ее арендовать, понять, что с ремонтом, позвонить в профсоюз, начать разные юридические процедуры…

Элена смотрела на меня.

– Расскажи мне еще раз, Нико, – попросила она. – Расскажи мне, какой она будет.

Я засомневался.

Под этими лучами солнца Элена казалась такой красивой. Она была красивой при любом освещении. В потемках, под одеялом поутру.

– Закрой глаза.

Элена послушалась.

Порыв ветра раздул волосы вокруг ее лица, и она подняла ладонь, чтобы убрать со лба локон.

Я действительно собирался ей рассказать, вновь описать, как бы перед нами открылась дверь, описать высокие книжные шкафы, уходящие в самое небо, прилавки со множеством книг и огромные окна, сквозь которые проливался свет.

Но я этого не сделал.

Вместо этого я наклонился, поцеловал ее и почувствовал губами ее удивление, потому что посещение «Офелии» в мечтах уже не имело особой важности. Когда-нибудь, очень скоро, мы по-настоящему откроем ее двери. Не важно, случится ли это в Литературном квартале или же где-то еще. Будут ли там высокие шкафы до самого неба или же маленькие полки по углам. В итоге это станет реальностью. «Офелия» станет реальной. И для того чтобы ее увидеть, больше не нужно будет закрывать глаза.

Поэтому я не стал ей ничего рассказывать, я поцеловал ее, а потом она поцеловала меня.

Она обхватила руками мою шею, прислонилась ко мне всем телом, и мы очутились в комнате нашего отеля, так и не воспользовавшись последними часами перед закатом.

Мы отправились в путь на следующий день, а потом через день, и все эти часы, проведенные в дороге, стали неважны. И дело было не в том, что они не считались; нет, они как раз считались. Они были частью путешествия, и мы проживали эти часы, до самого последнего, счастливо вместе.

Все вечера напролет, до самого захода солнца мы проводили на пляже, неподалеку от затерянных бухт на границе, снимали дешевые номера в гостиницах, которые располагались далеко от побережья, и питались не самой хорошей едой в пляжных барах, где уже слышалась французская речь.

Тем вечером, когда день стал клониться к закату, а морской бриз задышал холодом, нам было так хорошо, что ни один из нас не хотел уходить с пляжа.

Я дотронулся до ее руки. В ней все еще чувствовалось напоминание о жарком вечернем солнце, будто бы она сохранила частичку его тепла; солнечный свет застыл на ее коже и в глазах, золотистых, как песок.

– Давай останемся здесь, – сказал я ей.

Элена взглянула вниз, на наши ноги.

Прилив все прибывал; мы поняли это, когда люди стали забирать полотенца и уходить. Раньше до границы с морем было несколько метров. Сейчас же волны доставали до наших щиколоток, но никто из нас двоих не произнес ни слова.

– Нас поглотит море, – ответила она; ее зрачки весело поблескивали.

– Останемся не на пляже. А здесь. – Я раскинул руки.

Элена, лежавшая напротив меня, подвинулась ко мне. Волосы упали ей на лицо; она их отодвинула и заправила за уши.

– Здесь, – повторила она. – На севере?

– Здесь, вместе.

Мне было все равно где, мне не была важна погода; дождь шел уже пару дней, но нам всегда было весело, интересно и любопытно, все время происходило что-то, что я хотел запечатлеть навсегда.

Мне не нужно было ей это объяснять. Думаю, она это понимала; обычно так и происходило. Если даже она и не понимала, мне было все равно, потому что она чуть-чуть рассмеялась, и этого смеха мне было достаточно в любых условиях, в любой ситуации.

– Что мы будем делать, когда у нас кончатся деньги?

Волны поднялись чуть выше наших щиколоток, будто напоминание о том, что наше время истекало. Истекало? Казалось, что у нас было все время этого мира.

– Деньги – это всего лишь идея, социальный концепт. Мы можем отказаться принимать в этом участие.

– Перестать использовать деньги? Ну, не знаю, Нико, мы можем попытаться, но не думаю, что это понравится остальным.

Тишина. Отдаленный грохот разбивающихся о скалы волн.

– На самом деле у нас осталось еще немного денег.

– Совсем немного, – улыбнулась она. – Еще на одну ночь не хватит.

Мы собирались уехать на следующий день. Таков был план, установленная граница.

– Существуют карточки.

– Карточки использовать нельзя, потому что «Офелия» уже не за горами.

Мы взглянули на море, будто бы она на самом деле была там, где-то среди дымки, окутывающей пурпурное небо. Прилив все поднимался, с каждым разом забирая все больше и больше…

– Еще одна ночь; чтобы эта не была последней.

Элена улыбнулась:

– Сам знаешь, что мне бы этого хотелось.

– Не заканчивай фразу.

– Но мы не можем.

– Можем.

Мы взглянули друг на друга. Взмах крыльев растерянной бабочки заставил нас повернуться.

– Пара цифр большого значения не имеют. Какая теперь разница.

– Это путешествие и так не вписывается в наш план, – ответила она.

Я широко улыбнулся, очень широко, потому что мне не верилось, что я спорю с ней из-за этого, что именно Элена пытается убедить меня не тратить деньги, ведь есть «Офелия».

– Это путешествие как раз таки и является частью плана, – ответил я.

Она поняла, что я имел в виду, поэтому немного смягчилась.

– Нико… У нас полно времени. После открытия «Офелии» мы сможем вернуться сюда еще тысячу раз.

– И обязательно вернемся, – ответил я.

Элена опустила взгляд на море, которое почти что нас поглотило. Через пару минут у нас промокнут купальники, которые мы сушили целый вечер, и мы не сможем ничем вытереться, потому что полотенца тоже ужасно намокнут.

– Еще одна ночь, – ответила она.

Мы скрепили соглашение поцелуем. Мы обязательно вернемся в это место, но сначала проведем там еще одну ночь, она будет идеальной, но не последней.

Даже после этого, после действительно последней ночи, будут еще тысячи ночей, и все они будут важными. Мы легли, зная, что у нас в запасе больше двадцати четырех часов, а после этого – больше сорока восьми, больше двухсот пятидесяти, больше тысячи семисот тридцати четырех.

Последний день длился бесконечно. Открылась какая-то брешь во времени. Кажется, это называется «сингулярность». Мы прожили бесконечность, содержащуюся в этих двадцати четырех часах. Проснулись, чувствуя себя так, будто бы располагали морем времени, и в каком-то смысле это было правдой. Была тысяча возможностей, тысяча вариантов вернуться… вернуться туда, в то место, которое не было реальным; по крайней мере не в физическом смысле. Мы всегда могли туда вернуться, всегда, пока были вместе.

Мы могли вернуться в обычную ночь в Мадриде; домой или на крышу, в длиннющую смену в «У Райли» или в раннее утро, проведенное в кровати.

Вместе мы всегда могли вернуться.

Тем утром, когда мы уезжали, будильник зазвенел в десять, но я проснулся гораздо раньше. Я нашел Элену рядом с собой, и, как и во все предыдущие дни, у меня в груди что-то зажглось.

Ее волосы рассыпались по подушке, и эти каштановые завитки казались продолжением волн. Сквозь прозрачные шторы солнце осветило ее лицо, но она продолжала спать.

Приоткрытые губы, подрумяненные солнцем щеки, золотистая кожа и обнаженные плечи под покрывалом, обвившим ее тело.

Это была услада для глаз; отличный предлог, чтобы выключить будильник и дать ей поспать еще.

Я так и сделал, но разбудил ее вовремя – нежно, поцелуем в лоб, и она тут же ухватилась за меня и увлекла за собой в кровать.

– Это стоило того, – прошептала она все еще сонным голосом.

Нам было несложно уезжать; мы знали, что у нас есть время. Нам принадлежало будущее, и мы были не против вернуться домой. Но возникли проблемы, помехи, из-за которых мы не могли ехать быстро; поцелуй, провокации и щекоточные бои, из-за которых мы вновь оказались в постели.

Мы собирали последние вещи, не умолкая ни на секунду; все эти дни мы провели вместе, тем не менее были еще тысячи вещей, которыми мы хотели поделиться друг с другом. Мы все говорили и говорили. Вышли, положили рюкзаки в машину и остановились у кафе взять в дорогу кофе.

Завтракать мы пока не собирались; приняли такое решение, но на набережной увидели место, из-за которого машину пришлось остановить. Я заказал блинчики, кекс, сок и еще один кофе. Я доел свой завтрак, съел часть завтрака Элены, и даже с моей помощью она не смогла доесть свою порцию.

Когда она решила, что больше не может, мы встали из-за стола. Без пятнадцати одиннадцать мы сели в машину и отправились в путь, по шоссе, которое шло вдоль берега.

Я не помню утра счастливее. Солнце, Элена, соленый запах и песни, которые я на автомате напевал. Пейзаж был прекрасен; я бы останавливался на каждой смотровой площадке, на каждом крутом повороте и провел бы там целую вечность с Эленой.

Элена, как же я по тебе скучаю.

Мы этого не сделали. Не остановились. Я продолжил вести машину, скользя ладонью по ее руке и разрешая ей то и дело целовать меня в щеку.

Часы показывали одиннадцать тридцать, когда я вдруг прервал наш разговор, чтобы сказать, каким идеальным для меня оказался каждый из этих дней, каким идеальным было это утро. Она ответила, что большего и не желала; что у нее уже было все, чего она хотела.

– Элена, я ужасно счастлив, – признался я ей.

Она улыбнулась. Подарила мне невероятно красивую улыбку, одну из тех, от которых зашкаливает пульс и захватывает дух.

Часы показывали одиннадцать тридцать, и Элена вдруг перестала улыбаться, широко раскрыла глаза, показала на поворот, где находилось что-то, что собиралось нас поглотить, и крик навсегда разорвал нашу бесконечность.

Часы показывали одиннадцать тридцать, и в этот момент мы упали.

60

Исаак и Элена

Я поднялся на сцену, до смешного сильно нервничая из-за того, что осталось позади: поцелуй у стены, ее дыхание у моих губ, ее теплая кожа под моими ладонями.

Мне хотелось ощутить ее вновь; хотелось прочувствовать ее всю, сантиметр за сантиметром, сделать так, чтобы она почувствовала то же, что и я.

Все прошло не так плохо, как я думал, потому что мне удалось направить на концерт всю ту энергию, что образовалась на кончиках моих пальцев и в голосе. Я начал петь и в ту же секунду вновь оказался на сцене, отдался этому безумию.

Я начал искать в толпе Элену и через какое-то время нашел ее. Я был готов посвящать ей песни, посмущать ее немного, когда бы наступила очередь петь One Night[37]. Никто не догадался бы, что эту песню я посвящаю ей, но она бы услышала мое признание, поняла бы, что я молил лишь об одной ночи с ней.

Однако мои планы разрушились, едва я увидел выражение ее лица: растерянный взгляд, неровное дыхание и сжатые кулаки у бедер.

И вдруг она сорвалась с места. Я видел, как она пробиралась через толпу, по направлению к главному входу, и мое сердце забилось быстрее уже совсем по другой причине, не имевшей ничего общего с моим желанием признаться ей в том, что я горел от желания вновь поцеловать ее этой ночью.

Я увидел, как она вышла через дверь и исчезла, и все вокруг меня остановилось. Выражение ее лица; я не мог выбросить из головы выражение ее лица.

Я принял решение, прежде чем хорошенько его обдумал, прежде чем понял, что я делаю.

Я спрыгнул со сцены и даже не взглянул на то, что происходило у меня за спиной, что делали мои друзья, оставшиеся позади. Весь мир исчез, осталась только она.

Я бросил бас-гитару и побежал за Эленой. Я догнал ее, когда она уже спускалась по мощеной улице напротив «У Райли».

– Элена! – закричал я. Думаю, она остановилась не из-за моего крика, а из-за шока, который испытала, увидев меня на улице. – Элена, остановись. Все в порядке?

Это был один из тех дурацких вопросов, которые я так ненавидел. Я знал, как она себя чувствовала. Я видел, как ее глаза наполнились слезами, видел ее красные губы, каждый напряженный мускул.

Сожаление. То, что читалось не только на ее лице, но и во всем ее теле, было сожаление: глубокое, горькое, синее.

– Исаак, возвращайся, – сказала она резко. – Концерт в самом разгаре.

– Срать я хотел на этот концерт, Элена.

Ее взгляд ожесточился.

– А вот это зря! Там, на сцене, стоят твои друзья, – ответила она.

Ее голос парализовал меня. Я почувствовал страх, который источали ее слова, ее тон.

В горле образовался комок.

– Прости меня, – сказал я ей, сделал шаг вперед. – Я был слишком груб. Я был… Черт. Извини, Элена. Я забылся.

– Исаак, нет…

Я сделал еще один шаг навстречу, но она еще больше напряглась и вскинула в воздух руку: это была просьба, предупреждение.

– Прости, – настаивал я, разбитый. Твою мать… Скажи она хоть слово, я бы трахнул ее прямо здесь. – Я не обратил внимания. Я разогнался. Бежал со скоростью света, потому что я идиот. Прости меня.

– Концерт… – настаивала она уже мягче, в ее голосе послышались ранимые нотки. – Брось. Забудь.

– Как это «забудь»? Взгляни на себя. Посмотри, что я с тобой сделал. Мне так жаль…

– Нет! Исаак, оставь все как есть. Твоей вины в этом нет. Не знаю… Не знаю, почему я решила тебя поцеловать. Это была ошибка, и она больше не повторится. Можешь оставаться здесь и испоганить друзьям вечер или можешь вернуться, но я ухожу.

Я не двигался, замер перед ней, чувствуя, как что-то внутри меня сломалось или, возможно, между нами.

«Это была ошибка, и она больше не повторится».

Когда она развернулась и стала спускаться по мощеной улице, какой-то части меня захотелось побежать вслед за ней. Но другая часть, трусливая или же разумная, возможно, более уязвленная, прошептала мне, что нужно разворачиваться и уходить.

Когда я вошел, на меня устремилось множество глаз. Возможно, поэтому было так просто отыскать в толпе моих друзей. Я подошел к Софии, которая ждала с обеспокоенным лицом, и чуть наклонился к ней.

– Элена ушла. Ей стало нехорошо. Она пошла вниз по улице.

– Элена? – удивилась она. Она огляделась. – Сейчас?

Я с тяжелым сердцем кивнул. Она сжала мне руку как бы в знак благодарности, но мне было погано. Это было дело Элены, поэтому я решил, что она сама должна обо всем рассказать. В любом случае времени на объяснения у меня не было.

София быстро вышла, следом за ней Даниель, который тоже все слышал, а я поднялся на сцену, чтобы поднять с пола гитару.

Я удивился, когда понял, что люди вокруг не только не злились, но и будто бы замерли в ожидании чего-то, потому что понимали, что я, должно быть, не просто так остановил песню на середине.

Я прикрыл микрофон и рассказал остальным, что у Элены возникли проблемы, и на секунду мы задумались об одном и том же.

Отменили ли мы концерт?

Нет. Мы не могли, даже если бы нам этого и хотелось. Наши тела вернулись на сцену, хотя мыслями мы были не там. Сначала не в полной мере, но потом мы поняли, что они вернулись.

Каким-то образом Софии и Даниелю удалось вернуть ее назад, и, хотя всех остальных это успокоило, я не мог отделаться от гнетущего ощущения, которое пропитало мою кожу и кости.

После каждой песни публика аплодировала, кричала и приветствовала нас, и мне показалось, что мы отыграли достаточно хорошо. И все же я знал, что в моей памяти вторая часть концерта навсегда будет окрашена в серый цвет, с горьким привкусом поражения, в котором мы оба с Эленой потеряли много, возможно, даже слишком.

61

Элена и Исаак

Мне пришлось вернуться.

Я тут же поняла, что Исаак рассказал обо мне остальным. Что они подумали? София казалась страшно напуганной, ее взгляд мне не понравился. Он вернул меня в холодное и сырое место, абсолютно тихое. Он вернул меня в тот день, когда она сказала, что Нико умер.

Я увидела этот взгляд в глазах Софии и очень похожий в глазах Даниеля. Она оба пропускали концерт людей, которых любили, очень любили, и я ненавидела себя за то, что лишаю их этого драгоценного момента.

Мы и так уже слишком многого лишились.

Поэтому я собралась или просто притворилась, что сделала это; и притворство, как ни странно, принесло с собой некую твердость. Я убедила их, что со мной все в порядке. Что это было просто мгновение, момент усталости, и что теперь мы можем вернуться на концерт.

Весь оставшийся вечер я пыталась найти ответ на единственный вопрос: «И что теперь?» Если бы я ушла домой, то у меня бы появилось драгоценное время для пересмотра своих идей и возможности принять разумные решения по поводу следующей встречи с Исааком, но возвращение на концерт лишило меня этого времени. Поэтому я просто стала ждать, в то время как моя тревожность продолжала нарастать и страх начал захватывать меня полностью, и все потому, что я никак не могла разобраться ни в своих мыслях, ни в чувствах… ни в боли.

К моему удивлению, именно Исаак облегчил мне жизнь.

Думаю, что после той сцены на улице желание пересекаться со мной равнялось желанию получить удар ножом. Поэтому, когда Марко и Ева подошли ко мне, чтобы отметить окончание концерта (и спросить меня, все ли в порядке), он остался стоять в стороне.

София и Даниель сделали все остальное. Первая сказала, что останется ночевать со мной, а второй сказал Марко, что останется на ночь у себя.

И хотя я попыталась убедить их, что в этом не было необходимости, едва они приняли решение, я поняла, что не смогу заставить их его поменять, и мы оказались втроем у меня в квартире; в той, которая когда-то принадлежала Нико и Еве и которая когда-то принадлежала нам с Нико; с дырой, которую прикрывал постер, с балконом, который захватили растения, и с книгами, которые он так любил.

Даниелю пришлось забежать к себе за пижамой, потому что София ради приличия на этом настояла. Потом он не отходил от меня ни на шаг, разве что только попить воды, много воды.

Я подозревала, что он таким образом пытался протрезветь, хотя на самом деле ему должно было быть известно, что вода в этом деле не помощник.

Втроем мы сели на диван, будто бы собирались смотреть плохой фильм, есть попкорн и комментировать события на экране; но вместо этого я расплакалась.

И вот я сидела и пыталась связно рассказать им о случившемся, и, ох, слезы полились сами собой.

– Господи боже… Извините. Это просто смешно. Это же… – Я попыталась вытереть предательские слезы руками, но Даниель тут же смахнул одну из них.

– Смешным это не кажется, кажется достаточно важным.

Своей ладонью София вытерла оставшиеся слезы.

– Не хочу вас беспокоить… – У меня немного дрожали губы.

– Ты нас не беспокоишь, – ответила София, но слишком быстро.

Мы рассмеялись. Глупо расхохотались, едва эта чушь вылетела из ее рта, и это немного снизило напряжение.

– Ничего такого не произошло. Серьезно, – заверила я их. – Просто я… Я кое-кого поцеловала и была к этому не готова.

– Ох, – прошептал Даниель.

София закусила губы.

– Ты имеешь в виду… кого-то другого, не Алекса? Если это был всего лишь поцелуй, возможно, если ты с ним поговоришь…

Я покачала головой, чтобы остановить ее, и схватилась за голову. Твою же мать… Это прозвучит ужасно.

– Я не изменила Алексу. Мы уже давно не вместе.

София и Даниель переглянулись.

– Простите, что не рассказала вам раньше, но мне нужно было сначала самой разобраться, а уже потом отвечать на ваши вопросы.

– Все в порядке. Ничего страшного. Мы все понимаем, – заверила меня София. – Так, значит, вы расстались, и сейчас ты жалеешь. Дело в этом? Ты не можешь о нем забыть?

– Дело не в Алексе, – призналась я.

Им потребовалась секунда, чтобы понять. Потом я увидела, как Даниель вдохнул, и его грудь поднялась. София вновь погладила ладонью мою щеку, и от этого прикосновения мне захотелось закрыть глаза.

– Солнышко… – прошептала она. – Ничего страшного. Мы знаем, что такие вещи повторяются. Думай о том, что, когда ты впервые поцеловалась с Алексом, с тобой уже случалось нечто подобное, но ты смогла пойти дальше. Да, сейчас ты чувствуешь себя паршиво, но знай, что ты уже была там раньше, а значит, снова выберешься.

– Мы здесь, чтобы помочь тебе, – добавил Даниель. – И теперь мы знаем больше.

Мне понравилось, как он использовал это «мы знаем». Мне нравилось, что они защищали меня, заботились обо мне; и в то же время это мне показалось грустным. Все это казалось мне, черт возьми, ужасно грустным.

– Все не так, как в прошлый раз, – ответила я и закрыла глаза. – Все было еще хуже. Было… – Я покачала головой. – Я даже думать об этом не хочу. Не могу говорить об этом случае. Мне нужно отдохнуть, разобраться в своих чувствах и подумать, что я скажу Исааку, но сейчас я не могу…

Я замолчала. Я даже не поняла.

А они…

Я сглотнула. Даниель почесал подбородок. София вновь закусила губу. Я поняла, что они ждали, как я скажу что-то еще, ждали, чтобы среагировать. Они давали мне время пойти на попятную. Если я продолжу, они сделают вид, что не услышали, как я упомянула Исаака. Они бы это сделали ради меня. И это, в свою очередь, означало, что…

– Вы знали?

– Честно говоря, Элена, – Даниель провел ладонью по выбритой голове, – я думал, что ты изменяешь Алексу с ним.

За моей спиной София вытянулась, чтобы врезать ему как следует.

– А я ему сказала, что ты бы ни за что так не поступила.

Но, возможно, я именно так и поступила; возможно, все эти эмоции, это желание, бесконечные возможности, которые прокрадывались в мои сны… появились задолго до той ночи, когда он взял меня за руку, и я вдруг все осознала.

Я просто не могла сама это увидеть.

Это безобидное притяжение, о котором я уже догадывалась, в какой-то момент превратилось во что-то реальное, во что-то довольно опасное.

К горлу подкатила тошнота.

– Как только я поняла, что происходит, то тут же порвала с Алексом, – сказала я скорее себе, чем им.

– Мы это знаем, – настаивала София. – Знаем. Не нужно винить себя, потому что ты не управляешь…

– Я не из-за Алекса так себя чувствую, – прервала я ее, у меня пересохло в горле, и я продолжила еле слышно: – Что же я тогда за человек?

Ни у кого не было ответа на этот вопрос. Думаю, они размышляли о последствиях, о вопросах. Почему же я чувствовала себя так, будто мне вырвали сердце из груди?

Из-за Нико.

Хотя я все еще не понимала до конца, что происходит, я знала, что чувствовала себя так из-за него, потому что не переставала о нем вспоминать, его образ то и дело возникал в моей голове.

– Ты всего лишь человек, – сказал Даниель и больше ничего не добавил.

Это должно было прозвучать как оправдание. Уже само его присутствие, как и присутствие Софии, несло в себе утешение.

– Объясни Исааку, что случилось, – предложила София. – Скажи, что тебе нужно время. Он поймет.

Я покачала головой; даже если я до сих пор не разобралась в себе, кое-что я понимала прекрасно и четко, принимала эту неизбежную реальность.

– Я не хочу поступать так с самой собой, – сказала я им уверенно. – Не хочу проходить через все это ради небольшого развлечения.

Они оба замолчали и обменялись долгими тяжелыми взглядами.

София прокашлялась перед тем, как обратиться ко мне, и сказала тихо:

– Значит, это просто небольшое развлечение?

Я кивнула, не понимая, зачем им надо было уточнять. Мы же говорили про Исаака. Они его знали так же хорошо, как и я. Он был импульсивным и немного безрассудным. Исаак был из тех, кто, находясь у обрыва, вместо того чтобы протянуть тебе руку и спасти, предложит прыгнуть вместе.

Исаак был плохим выбором во всех отношениях. И, возможно, при других обстоятельствах другая Элена решилась бы на этот выбор, не думая о последствиях, но сейчас я так поступить не могла.

Той ночью София спала со мной, а Даниель ушел в комнату Евы. И, даже несмотря на их присутствие, мне было сложно уснуть, сон был беспокойный и нервный; и пару часов спустя, удостоверившись, что они оба уснули, я вышла на балкон, схватилась за ветки такого знакомого дерева и забралась на крышу, как делала и прежде.

Думаю, Уиллоу меня почувствовал. Думаю, он увидел меня во время своей ночной охоты, потому что вскоре возник рядом со мной. Потерся мордочкой о ноги, а когда устал, отправился в квартиру.

Я почти сразу последовала за ним, потому что знала, что даже прохладный ночной ветер не облегчит тяжелую ношу на моем сердце.

Зайдя в квартиру, я обнаружила несколько непрочитанных сообщений на экране телефона.

И открыла входную дверь.

62

Тринадцатое письмо

Дорогой друг, дорогой напарник!

Как жаль, что мы поехали в это путешествие.

Как жаль, что не вернулись тогда, когда запланировали.

Мы остались еще на день. Использовали все наше время.

Неужели счастье так и работает? Иногда я представляю, что всем нам отведено какое-то время вместе, по-настоящему счастливое время, искрящееся и насыщенное, которое может продолжаться годы, десятилетия или всю жизнь… Возможно, Нико, нам бы хватило этого времени на подольше. Возможно, мы были слишком счастливы, возможно, мы истратили все слишком быстро, и наше время истекло.

Я не помню ничего ни про наш последний день, ни про последующие дни. Мое последнее воспоминание связано с предыдущим днем: песок на коже, поцелуи солнца, соль на твоих губах… Это золотые воспоминания, после них все навсегда станет темно-синим, намного темнее твоих глаз, Нико, более насыщенным и болезненным.

Поначалу меня беспокоило отсутствие воспоминаний о том утре. Я с ужасом думала о том, что между нами могло что-то произойти, что мы поссорились, слишком устали или что нам было просто скучно. Представлять, что последний момент с тобой выдался обычным, ничем не примечательным, менее золотым, не таким, как предыдущая ночь, было невыносимо.

Теперь мне не страшно. Если когда-нибудь воспоминания вернутся, если я пойму, что мы поссорились, что не все было идеальным, я приму это как часть жизни, боли и смерти. Я придавала слишком большое значение нашим последним дням, и, возможно, они важны, но они всего лишь небольшой отрезок огромного пути. Конец не имеет значения, это самая маловажная часть. Действительно важен сентябрь, когда мы впервые заговорили; важен первый взгляд, благодаря которому я поняла, что ты меня понимаешь, важен Мадрид, важны «Офелия», заросший балкон в твоей квартире и книги, которые обрушивались на меня, пока я спала.

Для меня все было идеальным вплоть до самого конца.

Нежные ласки, прикосновения, которые я чувствую до сих пор. Если закрыть глаза, то фрагменты этих воспоминаний начинают переплетаться: улыбка, взгляд, твои пальцы, листающие страницы. Это самые яркие капли в бурной, порой темной, постоянно движущейся реке.

Я часто вспоминаю, как ты читал вслух какой-нибудь отрывок из книги. Это один из моих самых любимых моментов. А еще среди них тот день под дождем, когда лило как из ведра, а ты укрывал меня своей курткой.

Ты не давал мне промокнуть.

Ты ведь и тем утром не дал мне промокнуть насквозь, правда? Ты не позволил мне пойти на дно вместе с тобой, Нико.

63

Исаак и Элена

Ждать я не мог.

Я решил пойти домой, поспать и дать ей поспать тоже, а потом утром пойти к ней домой. Но я не смог. Не смог.

Едва она открыла дверь, мое сердце забилось быстрее.

На ней все еще было то самое платье. У нее были немного растрепанные волосы и румяные щеки, возможно, из-за холода. Она позвала меня за собой, чуть выше на лестницу, и села на ступеньку под окном, выходившим не во двор, сквозь которое еле-еле проглядывали янтарные лучи, подсвечивающие ее лицо.

– Элена… – начал было я, но она меня прервала.

– Пока ты ничего не сказал, – прошептала она, все еще не глядя мне в глаза, – знай, ты не сделал ничего плохого. Вина в этом моя и только моя. В том, что я тебя поцеловала. В том, что не знала, чего хотела. Я знаю, что это так себе отговорка, но я была взволнована, чуть пьяна и… сбита с толку. Я не должна была тебя целовать.

Я замолчал, потому что ожидал услышать не это.

– Элена, не извиняйся за поцелуй. – Я поднес руку к груди, пытаясь найти нужные слова. – Мне этого хотелось. Если я и не поцеловал тебя раньше, то лишь потому, что сказал тебе, что ты не казалась счастливой с Алексом, и я не хотел, чтобы ты подумала… Ох, черт. Это из-за этого, да? Клянусь тебе, я просто хотел быть честным, ничего больше. Знаю, как это выглядит со стороны. Прекрасно знаю. – Я в отчаянии потер глаза. – Поэтому я и не решался сделать первый шаг.

Элена медленно поморгала, будто бы пыталась успокоиться, будто бы ей тоже было сложно найти правильные слова.

– Правильно, что ты не пытался ничего предпринять, – сказала она спокойно, и эти слова пронзили меня, слова стрела. – У меня это вышло ужасно.

Я не отвел глаза, хоть мне это и не просто далось. Ее взгляд прожигал насквозь. Он обезоруживал.

– Почему? – решился я спросить.

– Я не хочу причинить тебе боль, – прошептала она.

Элена говорила правду. Это было видно по тому, как сжимала руки на коленях, по тому, как еле сдерживалась, чтобы не кусать губы…

– Я бы это выдержал. – Я попытался улыбнуться.

«Мне необходимо это выдержать, – подумал я. – Потому что, если ты оттолкнешь меня сейчас, оттолкнешь без какого-либо объяснения, возможно, я вновь попытаюсь сделать то же самое, снова и снова, пока не буду уверен, что для тебя это не имеет никакого значения».

Элена набрала воздуха.

– Я не могу быть с тобой, Исаак, – бросила она. – Ты не для меня, а я не для тебя. – Я сглотнул. – Это плохая идея. Просто ужасная.

Возможно, я слишком долго молчал; просто я не знал, что говорить. Никакие мои слова не изменили бы ее решения. С этим уже ничего нельзя было поделать.

Я хотел вновь спросить ее почему. Проанализировать каждую причину и каждую отговорку, дернуть за каждую ниточку этого запутанного клубка… но, возможно, я бы этого не выдержал.

«Это была ошибка, и она больше не повторится» – эти ее слова, произнесенные в разгар концерта, после поцелуя, все еще обжигали.

Было во мне что-то, что ей не нравилось, из-за чего наши отношения не представлялись возможными. Я был недостаточно хорош для нее, и… черт возьми, я это знал.

Я почесал затылок и выдавил из себя самую лучшую улыбку, на которую был способен, которая вышла так себе.

– Ну, возможно, ты права.

Впервые с того самого момента, как мы сели, на ее лице появилось новое выражение, не жалость и не дискомфорт. Удивление.

– Но быть друзьями у нас же хорошо получается, правда? – уточнила она. Она тоже пыталась улыбнуться.

– Я бы ни за что не хотел потерять нашу дружбу, Элена, – заверил я ее. Я уже почти опустил ладонь ей на колено, чтобы взять за руку, но вовремя опомнился. В беспокойстве раскрыл и сжал пальцы. – Она для меня слишком важна.

– Для меня тоже. – Она опустила веки и несколько раз глубоко вздохнула, потом вновь открыла глаза. – Мне так жаль, я облажалась.

В этот момент у меня в горле застряли слова, вернувшие меня в самое начало, я вновь захотел признаться, что уже давно мечтал о ее поцелуе. И Элене это признание было не нужно; да и мне тоже. Поэтому эти слова я просто проглотил.

– Думаю, этой ночью мы оба совершили много ошибок. Мы можем обо всем забыть… если хочешь.

Последний мост. Я надеялся, что она не будет его сжигать.

Я бы зацепился за любую мелочь: тишину, паузу, отблеск сомнения в ее взгляде… Но Элена улыбнулась, и все заполыхало.

– Эта идея мне нравится.

Когда она подняла руку и вновь опустила ее на колени, мне показалось, что она засомневалась. Меня этот жест ранил, меня ранило то, что приходилось вновь выстраивать границы. Но я бы согласился на это, ведь таково было ее желание.

Я сразу же ушел, вернулся домой. Когда Марко спросил меня, была ли Элена той девушкой, про которую я ему рассказывал, я рассказал ему краткую, приукрашенную, не особо связанную с реальностью версию: «Она меня поцеловала, потом я ее поцеловал, она пожалела. Ничего страшного. Мы обо всем поговорили, все в порядке».

Я надеялся, что по крайней мере в ее случае так и было.

В течение нескольких дней я старался не попадаться ей на глаза. Мне не хватало времени, чтобы убедить ее, всех остальных и себя в том числе, что для волнения не было причин, и мне не хотелось портить всем остальным поездку на побережье. Но мне требовалось время, чтобы прийти в себя, чтобы вернуться в прежнее состояние, чтобы забыть обо всех возможностях, которые были реальными, пока длился поцелуй. Я перестал появляться на скалодроме и в тренажерном зале, потому что знал, что она туда заходила, и вместо этого сконцентрировался на плавании. Я никогда столько не плавал, до работы и после, мне было без разницы. Я специально поменял смены в больнице, чтобы, когда они впервые после той ночи собрались все вместе на выходных, у меня была отговорка. А еще я постоянно репетировал, с группой и в одиночку.

К счастью, Марко смог убедить администрацию «У Райли», что та странная остановка концерта случилась из-за технической неполадки, которую нам удалось устранить, и вроде бы они не стали ставить на нас крест.

Мы должны были встретиться с Эленой впервые с того самого вечера, и я готовился к этому весь день. Неожиданно для меня сначала в кино, а потом в «У Райли» все прошло нормально. Даже слишком.

Если я и почувствовал напряжение, то оно исходило не от нее, а от всех остальных: узнав, что мы поцеловались и что ничего хорошего из этого не вышло, они осторожничали.

Мы контактировали друг с другом так же, как и раньше в присутствии друзей: практически никак. Мы вели себя дружелюбно, совершенно отстраненно. Не было даже намека на фальшивую вежливость, от которой из-за проблем и недопонимания порой веяло холодом.

Интересно, если бы я не пришел, если бы усилием воли заставил себя сесть подальше или же собрался бы пораньше домой, чтобы не идти потом вместе со всеми, может, мне было бы не так больно?

64

Исаак. Седьмая песня

Вспомните поцелуй. Кожу. Желание. Искру. Вспомните первую встречу, ночь, когда родилась дружба. Вспомните наше первое прикосновение, первое объятие.

После всего этого и до всех наших прошлых и будущих побед существует яркий осколок, скрытый среди всех этих прошлых и будущих воспоминаний. Это золотой осколок, такой же, как ее глаза, как ее слова.

В середине нашей истории мы пообещали друг другу то, чего не смогли выполнить, и именно это изменило все.

На дворе стоял май.

65

Элена и Исаак

Май

Исаак был повсюду.

Он был повсюду даже тогда, когда перестал ходить на скалодром и когда я закрывалась дома под предлогом написания резюме. Он был в сборнике стихов Лорки, на вершине «Стеклянной башни». Он был в песнях, которые звучали по радио и которые я сразу же выключала; каждой ночью, когда я забиралась на крышу, он был в ощущении невесомости в моем теле. Он был даже в шкафчике с нижним бельем, где я все еще хранила разрисованные им трусы.

В какой-то момент мы смогли вернуться к нашему прежнему расписанию: скалодром, друзья, «У Райли». Мы снова стали теми, кем являлись в самом начале, до того, как я появилась на пороге его дома и попросила зашить рану. Думаю, что как раз этот случай и послужил отправной точкой, благодаря этому у нас появился свой язык, который сейчас мы пытались забыть.

И я по нему скучала.

Я виделась с ним практически каждый день: дома у Даниеля, на прогулках с Иви, на репетициях группы, на которые мы с Софией приходили без предупреждения… И, несмотря на все это, я ужасно по нему скучала.

Этот Исаак был не тем, с кем я познакомилась через песни или отрывки из фильмов; это был другой Исаак, недосягаемый, с которым я, возможно, и не захотела бы знакомиться.

Неужели, поцеловав друг друга, мы зашли слишком далеко? Даже несмотря на данное друг другу обещание, неужели этот поцелуй заставил нас забыть все, что случилось до него, откатиться назад?

Я отказывалась принять это.

И, возможно, именно из-за моего нежелания с этим мириться, когда я как-то раз проснулась с одной идеей, которая громко заявляла о себе и не желала уходить, въелась в мои кожу и кости, я отдалась этому порыву, не позволила ему свить внутри гнездо, удобно расположиться в нем навсегда, ведь мне хотелось, чтобы он нашел выход в реальность. Я ухватилась за эту идею и уверенно подчинила ее себе, убежденная в своей правоте.

В чате, где мы обсуждали возможные даты отпуска, хранились расписания наших рабочих смен, поэтому я знала, когда на этой неделе Исаак работал и что на следующий день он отдыхал.

Этого мне было достаточно.

Я в тот же день собрала свое снаряжение, отправилась в больницу и стала ждать его на выходе. Мне он показался немного уставшим, в его взгляде и медленной походке читались последние рабочие часы. Несмотря на усталость, едва он увидел меня, что-то осветило его улыбку, и она мне показалась слегка смущенной.

– Эй! Ты что здесь делаешь? – Он в открытую оглядел меня с ног до головы и стал озираться по сторонам. – Что ты на этот раз себе разрезала?

Я засмеялась:

– Ничего. Просто пришла за тобой. – Мои слова его немного удивили. Возможно, поэтому он молчал, ожидая, пока я сама ему все объясню. – Ты работаешь сегодня вечером? А завтра?

Он продолжал молчать, а я сглотнула. Если бы он ответил, что работает, я сразу бы поняла, что он лжет, зато у него был выбор. Наверное, это его успокоило.

– Нет, – заинтригованно ответил он, и я почувствовала, как вновь могу дышать. – А что?

– Хочешь пойти со мной?

– Куда? – настаивал он, не веря своим ушам.

– Ответов нет. Только предложение сбежать ненадолго куда-нибудь. Сейчас или никогда.

Я спросила себя, зазвучало ли на этих словах в его голове начало песни, которую я узнала благодаря ему:

It’s now or never

Come hold me tight

Kiss me my darling

Be mine tonight[38].

– Надеюсь, Даниель присмотрит за Уиллоу. Я поговорю с Марком, чтобы он позаботился об Иви. – Я кивнула. – Мне нужно что-то с собой взять?

И вновь я набрала воздух в легкие и заметила, что ровно до этого момента стояла, задержав дыхание.

– Ты вроде говорил, что лазаешь по скалам, верно? Где твое снаряжение?

Мы забрали его снаряжение и, перед тем как отправиться к машине скорой помощи, забежали еще кое-куда: мы остановились у загадочного места с заклеенной бумагой витриной и фиолетовой бабочкой.

Я все сделала быстро. Вытащила из рюкзака конверт, присела и опустила его в отверстие для писем, все это время Исаак с любопытством за мной наблюдал. Какая-то часть меня спрашивала, стоило ли его сюда приводить. Я могла бы подождать и прийти без него, но мне было не важно, знает он об этом или нет. На самом деле, возможно… возможно, я даже хотела, чтобы он узнал.

Через незаклеенный кусочек стекла можно было увидеть письма, которых за последние месяцы стало очень много.

– Часто сюда приходишь?

– Каждые две недели по пятницам, после работы.

– Кому они адресованы? – спросил он, когда я встала.

– Истории, которой не было. Прошлому.

– Их читают?

Я улыбнулась:

– Очень на это надеюсь.

Исаак передал мне ключи от скорой помощи. Не задавая вопросов, ничего не требуя.

Поскольку нам не нужно было выезжать из Мадрида, к нашему пункту назначения мы приехали достаточно быстро. Я вела машину по горам и спрашивала себя, ощущал ли он что-то похожее на то, что и я, когда ехала рядом с ним на пассажирском сиденье, пока он попытался сделать так, чтобы я больше не чувствовала себя прежней.

Я остановилась на парковке взглянуть на телефон, потому что заподозрила, что сигнал начал пропадать, но не стала там парковаться. Я посмотрела, что мне было нужно, и поехала дальше по неасфальтированной дороге, замечая, как Исаак пытался уловить какие-то детали.

Когда мы наконец добрались, я нервничала; может быть, даже больше Исаака. Я припарковалась, взяла рюкзак, вышла из скорой помощи и силой воли удержала себя на месте.

Я остановилась и посмотрела наверх.

Исаак последовал за мной, стараясь имитировать мои движения. Возможно, он почувствовал некую торжественность в том, что мы делали, потому что заговорил более тихим голосом:

– Ладно. Где мы находимся?

Я вздохнула:

– Это место называется Пик Мотылька.

Я смотрела на скалу, а он смотрел на меня. Я решила не медлить. Села и вытащила из рюкзака несколько измятых клочков бумаги, сложенных вдвое. Некоторые были исписаны почерком, который принадлежал не мне. Я заботливо разложила их перед собой.

– Я хочу туда подняться, – объяснила я ему. – На этой горе есть несколько трасс; некоторые из них предназначены для традиционного лазанья, а другие – для спортивного.

Он дотронулся до чернил на бумаге:

– Ты уже выбрала?

– На самом деле это комбинация нескольких трасс. – Я закусила губы. – Хочу подняться до самой вершины.

Исаак вновь взглянул на стоявшую перед нами величественную гору; если подниматься по пешей трассе, по менее крутой стороне, то это была бы всего лишь увлекательная прогулка, но вот если подниматься по скале…

Он вновь уставился на меня своими зелеными глазами.

– Сколько метров до вершины?

– Примерно триста шестьдесят, но не все участки оборудованы для восхождения.

Его одолел смех.

– Сколько трасс? Расскажи про них.

– Тринадцать трасс. Две синие. Восемь зеленых и три красные. – Я показала Исааку карты, рисунки и схемы. Потом взглянула на него, мне хотелось проверить, не исчезло ли то, что с помощью секретов, песен и вызовов сблизило нас, и мне потребовалось меньше секунды, чтобы понять, что это никуда не испарилось. – Я пообещала Нико, что когда-нибудь мы туда заберемся. – Я сделала вдох, потому что едва мне стоило произнести его имя, как у меня перехватило горло. – Мы не смогли сделать это вместе, но мне бы хотелось попытаться одной. Это очень длинная история, но… восход на вершину символизирует начало нового этапа с принятием всех предыдущих; будто бы ты позволяешь новой версии себя жить в гармонии со всеми остальными.

Я вдруг поняла, что его пристальный взгляд стал оценивающим; как и в тот день, когда мы показали друг другу наши шрамы, в его взгляде не было ни сострадания, ни страха, ни растерянности, но было кое-что другое, что-то близкое к пониманию, к желанию понять.

– Хорошо, – кивнул Исаак.

– Мне будет непросто. Когда я доберусь до вершины, уже стемнеет. Хочу, чтобы ты поднялся по этой дороге на скорой помощи, – сказала я, показывая ему карту. – Таким образом, когда я доберусь до вершины, несмотря на то что уже будет ночь, мы сможем спуститься. Ты подождешь меня там? – Я почувствовала волнение на кончике языка.

– Нет, – неожиданно для меня ответил он.

– Нет?

Исаак облизал губы и покачал головой. Я морально подготовилась выслушать тираду о том, что лишилась рассудка или что, возможно, лишусь чего-нибудь еще, пытаясь подняться на вершину, зная, что, возможно, когда стемнеет, я буду все еще на горе. Но он удивил меня своим ответом:

– Нет! Ты рассказала мне эту историю про принятие всех своих версий, показала все трассы и рассказала про то обещание… Ты вручила мне ключи от суперскоростной машины, поэтому не проси просто сидеть и смотреть!

Я в растерянности заморгала:

– Исаак, я не прошу тебя…

Он оперся ладонями о колени и встал. Нервничая, я последовала за ним.

– Знаю, что ты меня ни о чем не просишь, это я тебя прошу, – возразил он. – Хотя нет. – Он хитро улыбнулся: – Чтобы подняться с тобой вместе, твое разрешение мне не нужно.

– Мы взяли твое снаряжение, чтобы полазать завтра. В этой зоне есть другие горы, другие трассы… Ты не отдохнул. Ты все утро работал.

Он пожал плечами:

– Я делал вещи и похуже.

И в этом у меня сомнений не было.

Я задержала дыхание:

– Если поднимешься со мной, там никто нас не заберет.

И хотя он не сразу ответил, по тому, как изогнулись его губы, по этому взгляду и выражению лица я сразу поняла, что он скажет.

– Элена, нет необходимости в том, чтобы нас кто-то забирал, ведь мы будем вместе. – Как красиво это прозвучало. Хотя его слова несли буквальный смысл, за нами скрывалось что-то еще, что-то, из-за чего меня охватила дрожь. – Небо будет освещать полная луна, ну, почти. И у меня есть фонарики. Мы спустимся по другой стороне, будем осторожны.

Я даже не попыталась его переубедить. Я могла бы поступить эгоистично, но мне хотелось, чтобы он пошел со мной. Поэтому, когда он отправился за своим снаряжением, я не стала его останавливать.

Я пошла первой. Первый отрезок: несложный синий, чтобы войти в ритм. Нога. Рука. Прыжок. Нога. Радостный возглас в конце.

Потом настала очередь Исаака.

Следующий отрезок был зеленым, чуть более сложным. На него нам потребовалось больше времени, мы затратили больше сил и, финишировав, тяжело дышали.

Потом нам пришлось немного пройти по скале и чуток подняться, чтобы продолжить восхождение.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я Исаака.

Он взглянул вниз, на трассы, которые мы только что прошли, поправил ремешок на шлеме и широко, во весь рот, улыбнулся мне:

– Живым.

Мы продолжили восхождение. Следующий отрезок был красным. Я снова пошла первой. Красные отрезки куда сложнее. Я привыкла падать, зависать; но поскользнуться на скалодроме – это одно, а вот на скале – совсем другое. Я поскользнулась незадолго до того, как добралась до станции[39]. Чтобы добраться до следующего отрезка, мне нужно было перескочить, но я не справилась, прыгнула недостаточно далеко. Вскрикнула от досады, повторила прыжок и вновь упала. На третий раз тоже не получилось.

– Отдохни! – крикнул мне снизу Исаак. – Восстанови дыхание. Мы никуда не торопимся.

Но вообще-то мы торопились.

Это был лишь первый из всех красных отрезков; впереди было еще два таких, а следом за ними мы должны были преодолеть десять трасс других цветов. Мне требовалось завершить этот отрезок как можно быстрее.

И тем не менее я послушала Исаака. Отдохнула, восстановила дыхание и попыталась снова.

На шестой раз у меня получилось.

Восторженный крик вырвался из моей груди, едва я финишировала и остановилась на станции.

Исаак был выше меня, поэтому у него все получилось с первого раза. Когда он добрался до финиша, я все еще тяжело дышала.

– На этой я пойду первым, – заявил он мне.

И я решила уступить. Согласилась. Мы подождали, пока он восстановится, и отправились дальше.

Следующая трасса тоже была красной, но уже менее сложной. Потом было две зеленые, а после них – удобная синяя, которая позволила нам отдышаться. Спустя пару других подъемов, в конце очень непростой зеленой трассы, Исаак протянул мне руку.

Я ощутила его силу, тянущую меня наверх, его ладонь оказалась на моей талии, и он тут же приподнял меня, и я оказалась наверху.

Я не сразу отпрянула. Стояла так секунду, две… отдыхая, прислонившись к его широкой груди. Исаак тоже не стал меня отпускать. Он мог это сделать, но его ладонь продолжала удобно лежать на моей талии, в то время как другая держала меня за руку.

Грудь Исаака под футболкой поднималась и опускалась из-за его учащенного дыхания, я тоже осязала его своей ладонью; или, возможно, это я так тяжело дышала. Мы были так близко…

До того, как мой мозг успел бы подумать о какой-то глупости, выдумывая сценарии, где без зазрения совести можно было бы стоять вот так вот близко рядом, я решила отодвинуться и провела ладонью по его щекам, испачканным магнезией. Исаак едва заметно улыбнулся, закрыл глаза, но позволил мне это сделать. Мне не удалось стереть все; думаю, я даже усугубила ситуацию. Возможно, замазала своими руками те места, которые до этого были чистыми.

В любом случае это послужило своего рода предлогом для передышки.

Мы находились высоко, очень высоко. Мы уже преодолели около трехсот метров, но, может быть, оставшаяся дорога, отделявшая нас от Пика Мотылька, была еще тяжелее.

Мы попили воды, дали мышцам отдохнуть.

Следующий отрезок был зеленым, на котором мне, чтобы добраться до одного из выступов, скорее всего, пришлось бы снова прыгать. Мне стоило сохранить силы, постараться не вымотать себя попытками, потому что напоследок оставалась красная трасса, одна из самых сложных. Сложнее нее была только фиолетовая.

Солнце, которое сопровождало нас на протяжении всего подъема, уже не обжигало, как раньше. Оно потихоньку начинало садиться, уступая место закату.

– Мы почти добрались! – крикнул Исаак.

Он казался довольным, усталым, но в состоянии эйфории. Было что-то особенное в выражении его лица, в страстном взгляде, который сначала падал вниз, а потом устремлялся ввысь, в поисках вершины. Я хорошо знала это чувство, ощущая то же самое в коленях, на кончиках пальцев, в уголках губ…

– Хочешь пойти первой? – предложил он мне, когда настало время отправляться в путь.

Я начала подниматься, едва закат окрасил скалы и горы в медные тона. Я без проблем добралась до места прыжка. Отдохнула, набрала воздуха в легкие и сконцентрировалась, но не смогла. Я снова повисла, и это не предвещало ничего хорошего.

– Не волнуйся! – услышала я снизу голос Исаака. – Та трасса была гораздо сложнее, и ты смогла перепрыгнуть! У тебя все получится!

Из-за падения мне пришлось вернуться и снова пройти один отрезок, я вдохнула, оттолкнулась и на этот раз, несмотря на то что мои пальцы коснулись выступа, я поскользнулась, но это было не самое ужасное. Я совершила ошибку. Возможно, дело было в усталости, возможно, я наконец начала ощущать часы, проведенные на скале. В общем, при падении я не сгруппировалась. Я неправильно оперлась на ногу и – бац! – в итоге врезалась в скалу. Это было очень неприятное падение, но мне удалось вовремя устоять и выставить руки.

Я проглотила изумленный крик, как только поняла, что нахожусь в безопасности, на другой стороне веревки, и все еще вишу в воздухе.

– Элена! Элена, ты в порядке?!

Тревога в голосе Исаака вернула меня обратно, на теплую скалу, к легкой боли в левом колене и колотящемуся сердцу.

Я глубоко вдохнула.

– Все в порядке! – заверила я его громко. – Попытаюсь еще раз!

Он ответил через секунду:

– Давай! Мы почти добрались!

Я перевела дыхание, восстановилась после испуга и мимоходом взглянула на ссадины на костяшках левой руки. На следующий день у меня будет ужасный синяк и рана, из-за которой придется провести на твердой земле несколько дней, но мне будет все равно, потому что к тому моменту я уже доберусь до вершины.

Я попыталась вновь. На этот раз мне удалось перепрыгнуть.

Мы встретились на станции, повиснув на скале.

Было что-то узнаваемое в его улыбке, что-то, что уже стало моим. Он провел испачканными магнезией пальцами по лбу и протянул мне бутылку, потому что я уже допила всю свою воду. Откинул голову назад.

– Не думаю, что нам удастся дойти до конца.

Я закусила губы.

– Мне удастся, – возразила я.

Он вновь улыбнулся, еще шире, и тогда его взгляд скользнул по моему телу.

– Ты в порядке? Неприятное падение.

Его взгляд остановился на моем колене. Он был внимателен, увидел, куда пришелся удар. Завтра на этом месте будет красоваться пурпурный кровоподтек; сейчас же колено казалось целым и невредимым.

– Я в порядке.

Но я тоже понимала, что впереди нас ждал самый сложный отрезок. В конце подъема нам предстояло столкнуться с самой непростой трассой, самой изнурительной и опасной, и это после того, как мы прошли двенадцать других, выкачавших из нас все силы. Я чувствовала себя неуклюжей и вялой.

Когда я вернула ему воду, его пальцы обхватили мою ладонь.

Он быстро убрал бутылку, не отрывая от меня глаз. Постарался не задевать ни рану, ни место удара.

– Можешь пошевелить пальцами?

Я ими пошевелила. Скрыла приступ боли.

Исаак засмеялся. Возможно, дело было в скорости, с которой я это сделала, или же во взгляде, которым я его одарила.

– Хорошо, хорошо, – ответил он.

Он поднес мою ладонь к губам и поцеловал раны, одну за другой, и от благоговения, с которым он это сделал, я задрожала.

Вдруг я кое-что почувствовала. Что-то, что пробегало по моим пальцам и коже, проникало в кости и цеплялось за меня, не было простым притяжением. Не могло быть.

У меня пересохло во рту.

Возможно, я была слишком наивна, если полагала, что между нами ничего не возникло, но в то же время поступила разумно, не позволив поцелую превратиться в ночь с ним…

One night with you

Is what I’m now praying for

The things that we two could plan

Would make my dreams come true[40].

Что же он со мной сделал? Его голос, поющий эту песню Элвиса, вдруг проник в отдаленные уголки моего разума, а я ведь даже не была уверена, что слышала, как он ее поет.

Я не могла вырвать ладонь из его рук. Он сам мне ее вернул, спокойно, будто бы этот жест не имел никакого значения, будто бы скала, с которой мы свешивались, не задрожала из-за его прикосновения.

– Пойдешь первая? – спросил он.

Я кивнула.

Было что-то волнующее в том, чтобы дойти до вершины первой, и он, должно быть, знал, как много значил для меня этот подъем.

Я закрыла глаза, вдохнула несколько раз. Исаак, наверное, думал, что я старалась настроиться на то, что мне предстояло сделать. На самом же деле я старалась перестать думать о нем, перестать петь про себя песню One Night.

Начала я энергично.

Нога. Рука. Опора. Нога. Прыжок и крик. Я вновь повисла, и у меня вырвался вопль отчаяния, но я не остановилась.

– Давай! – воскликнул он, находясь на станции, следя за каждым моим движением, будто бы за своим собственным. В какой-то степени они и были его; в какой-то степени мы будто бы поднимались вместе.

Я поднялась еще раз, подготовилась к прыжку, и на этот раз все прошло чисто. Я не останавливалась.

Продолжила подниматься. Попробовала другой способ и вернулась назад. Отказалась от одного шага, прозондировала другой путь и продвинулась вперед. Продвинулась вперед.

Мои мускулы горели. Легкие проходили через ад. Закат изменил скалу, она стала золотистой, потом медной, красной… И вот тогда я его увидела – конец. Выступ, на котором в какой-то момент мне придется повиснуть и довериться силе своих рук.

Но это не отпугнуло меня; наоборот, придало сил, у меня появилось больше желания. Я поднялась. Ощутила победу на кончиках пальцев, сильные мурашки, поднимающиеся по телу, нарастающее волнение, которое, казалось, вот-вот вырвется из груди.

Последние шаги. Последние минуты. Последний прыжок веры.

Я стала подниматься горизонтально. Спустя всего секунду, не позволив себе растянуть этот момент, я ухватилась за край.

Оторвала ноги от земли и… повисла. Осталась там, подвешенная над пропастью. Меня удерживали лишь пальцы, некоторые покрылись ссадинами, в них не чувствовалось силы. Если бы я тогда упала, то подняться вновь было бы невероятно сложно, но это было возможно, я ощущала это в дрожи предплечий, в хрупкости фаланг.

Я взглянула наверх, на небо, которое окрасилось в красный цвет. Вдохнула. У меня вырвался крик, который, пока я поднималась, пока отталкивалась, претерпел изменения. Он стал менее чистым, более восторженным, и вот наконец я оказалась наверху, наконец коснулась края боком и упала на другую сторону: измотанная, дрожащая и… Я все еще их чувствовала: головокружение, радость от того, что дошла до конца. Это чувство не исчезало, потому что это был еще не конец.

Я подошла к краю и увидела, как Исаак шел по моим стопам. Я страдала от каждого его промаха, каждого плохого захвата. У меня вырывался победный крик от каждого верного рывка, и, когда на горизонтальном подъеме он на секунду исчез, я задержала дыхание.

Затем последовал крик, растворившийся в пустоте.

Он повис. Выругался.

Сердце бешено стучало, но удара от падения не раздалось. Я не стала спрашивать, все ли в порядке; не хотела сбивать его концентрацию. Я увидела, как он вновь попытался прыгнуть, и на этот раз его пальцы ухватились за край. Потом показались его руки, мощные предплечья. Когда я увидела его на другой стороне, мое сердце на секунду замерло. Я отошла назад, прошептала, что он почти дошел, и в конце протянула ему руку, пытаясь его подтянуть, из-за чего мы оба пошатнулись и упали назад, радостно вопя и смеясь.

Из-за падения у меня перехватило дыхание, но я упала не на голую землю, а на что-то мягкое. Мои руки дотронулись до цветов, растущих подо мной, и Исаак расхохотался.

И вот тогда-то я это почувствовала: взрыв, победу.

У нас получилось.

Я встала на подрагивающие ноги и взглянула на небо. Взглянула на бесконечный простор перед нами: холмы и горы, дороги и реки. Исаак снял шлем и хотел было снова лечь на землю. Я ему не позволила. Подбежала и обняла его. Зарылась лицом в его шею, а он обнял меня за талию. Начал гладить меня по спине, и с каждым прикосновением, с каждой его улыбкой он возвращал мне потерянное тепло.

66

Четырнадцатое письмо

Нико, ты был водой. Именно так я чувствовала твою любовь. Пронизывающий дождь, река, впадающая в море, гроза, которая окружает тебя и проникает под кожу. Это произошло неспешно, едва заметно для меня самой. Я затерялась в этом ярком, безмятежном синем цвете; глубоком синем цвете твоих глаз.

С Исааком все по-другому. Он – солнце, жара, огонь. Мои чувства к нему – острые, молниеносные; будто искра, которая вдруг разгорается и начинает ярко пылать, освещая все вокруг. Она не затухает. Продолжает гореть, день за днем, от прикосновения к прикосновению, в каждом сорванном украдкой поцелуе, даже если я знаю, что так не должно быть.

67

Исаак и Элена

«Не целуй ее. Не целуй ее. Не целуй ее».

Это было бы так просто, поцеловать ее там, на вершине, когда она была в моих руках. Ее губы едва касались моей шеи, каштановые волосы, пахнущие сиренью и чем-то сладким, щекотали затылок…

Я прижал ее сильнее к груди, к себе, и почувствовал, насколько она ослабла, насколько измотана.

Я тоже был измотан.

Я ощутил ее дыхание на коже и смех, который эхом отражался в каждом уголке моего тела.

Она медленно отступила. Мне было непросто ее отпустить. Моему телу было сложно ее отпустить. Она находилась там, на расстоянии шага, но так далеко. Далеко, ведь это все Элене было не нужно.

Я наклонил голову, потому что не хотел, чтобы эта эмоция затмила другую, более радостную, которая нас так сближала; из-за которой мне казалось, что мы только что вместе покорили весь мир.

Я облизал губы, все еще тяжело дыша:

– Новое начало, не так ли?

– Новое начало, где ты принимаешь всю свою прошлую жизнь, – повторила она, тоже задыхаясь.

Я протянул ей руку. Элена на нее посмотрела.

Было в ее глазах что-то, что я не мог распознать, что-то, из-за чего я вздрогнул, из-за чего у меня подкосились ноги и перехватило дыхание.

Но она ее приняла. Она взяла меня за руку, и мы вместе стали спускаться.

Ночь не была холодной, но никто из нас двоих не был готов идти по горам после захода солнца. Несмотря на это, у меня было ощущение, что мы никуда не торопились. Последние лучи солнца скрылись, но, даже несмотря на лунный свет, из-за которого ночь была не так темна, мы достали фонари и продолжили спускаться по краю дорожки.

– Я и представить не могла, что сделаю это без Нико, – вдруг призналась она.

Я краем глаза взглянул на нее. Не знал, что на это ответить. Казалось, что бы я ни сказал, все бы прозвучало неуклюже и слишком резко; поэтому я подумал о самом главном.

– Ты в порядке?

Элена кивнула и улыбнулась мне грустной улыбкой, которая казалась искренней.

– Я рада, что дошла до вершины. Ему бы хотелось, чтобы я это сделала, – заверила она меня. Она казалась спокойной, в согласии с собой, и это меня успокоило. – Я имею в виду, что… я не представляла, что вообще буду что-то делать без него. Предполагалось, что я уйду раньше, понимаешь? Так должно было случиться.

На этот раз я не смог удержаться и посмотрел на нее пристально, открыто. Несмотря на темноту, я увидел в ее глазах золотой блеск, искру, которая всегда их подсвечивала, даже если в них отражалась грусть.

– Из-за гена Хантингтона, – тихо произнес я.

Она кивнула.

– А его забрало море, – прошелестела она. – Говорят, что это случилось из-за оползня. Из-за него машина стала неуправляемой и съехала с дороги… Но я ничего не помню, так что… – Она пожала плечами. – Какая разница, что это было – невезение, стечение обстоятельств, природа или человеческая ошибка.

– Ты ничего не помнишь? – спросил я тихо.

Она покачала головой:

– Целых три дня напрочь стерлись из моей памяти: день аварии и два дня в госпитале после. Я знаю, что случилось потом, потому что мне об этом рассказала София. Я очнулась, поговорила с врачами, с полицией и с родителями. Заплакала, когда мне рассказали про Нико, а на третий день им пришлось рассказать мне обо всем снова, потому что я забыла.

– Даже представить не могу, каково это, – признался я, сглатывая ком в горле.

– Мне иногда тяжело. Боль, скорбь… поначалу я не могла с ними справиться. Не понимала, что произошло. София сказала мне, что, когда мне обо всем рассказали во второй раз, я перенесла это еще хуже; я находилась в сознании, и она знала, как я отреагирую.

– Тебе обо всем рассказала София?

Она кивнула и перевела взгляд с земли на звезды. Дорога не была асфальтирована, поэтому я подошел к ней поближе, на случай, если она оступится.

– Мои родители не были знакомы с Нико, а Ева и Даниель не могли оправиться от шока, чтобы обо всем мне рассказать. Она вызвалась.

Я не знал, что сказать. И снова каждое слово казалось мне слишком клишированным, недостаточным. Поэтому я потянулся и взял ее за руку. Сначала она, казалось, испугалась. Я увидел удивление в изгибе ее изящных бровей, но потом ее взгляд смягчился.

– Спасибо.

Я почувствовал, как на мои плечи свалился неподъемный груз.

– Я же даже ничего не сказал, – прошептал я, едва дыша.

– Мне этого было и не нужно, я просто хотела, чтобы ты меня выслушал, – ответила она. Ее пальцы приспособились к моим. – Я хотела умереть. В самом начале я хотела умереть. Я не думала, что кто-то может перенести столько боли, но мне это удалось. Я считала минуты, потом часы, дни, недели… И вот я до сих пор здесь, и это так странно, потому что его нет, но… Мне не всегда грустно. Сейчас я могу думать о нем, не испытывая боли.

– Рад это слышать.

Элена вновь взглянула на меня. Кивнула. Улыбнулась. И произнесла губами еще одно «спасибо», которое отпечаталось у меня на груди.

Мы продолжили спуск. Я подумал, что некоторые разговоры были сложнее, чем подъем по скале. И гораздо важнее. В тишине я попросил, на случай, если какая-нибудь звезда меня слушала, чтобы Элена никогда не прекращала вести такие разговоры со мной.

68

Элена и Исаак

Исаак, свесив одну ногу и подогнув другую, сидел на ступеньке машины скорой помощи и обрабатывал огромную царапину на колене. Он переоделся, но на руках и на лбу у него все еще оставалось несколько белесых пятен.

Я тоже обработала рану на левой руке и потом позволила ему заботливо ее забинтовать, стараясь задержать дыхание и считая минуты до того момента, как снова смогу дышать.

Там, рассматривая его профиль, я поняла, что ошибалась.

Я думала, что спасти кого-то означало протянуть ему руку и вытащить из пропасти, но спасти меня означало прыгнуть в пропасть вместе со мной, и он всегда об этом догадывался; он был из тех людей, кто брал тебя за руку и прыгал вместе.

Исаак обработал рану, встал, вернул аптечку на место и стал готовить ужин: горячая паста быстрого приготовления, в которую нужно было всего лишь добавить горячей воды.

Он действительно усовершенствовал машину, и маленькая кухня открывала перед нами много возможностей, хотя я была не слишком дальновидна и не взяла с собой ничего, кроме воды, нескольких фруктов и энергетических батончиков с кусочками шоколада, которые мы уже успели съесть во время подъема. К счастью, в машине у Исаака нашлась паста и другие блюда быстрого приготовления.

Я остановилась около одной из стен, где теперь висела карта Евразии. На месте Португалии красовалась золотая звездочка.

– Это что? – спросила я, подняв руку и проводя пальцем по линиям.

– Это на тот случай, если я уеду на целый год, я буду отмечать те места, где побывал. Не хочу проезжать два раза по одному и тому же месту.

Я почувствовала покалывание на кончиках пальцев.

– Звучит как-то грустно.

Исаак встал рядом со мной и пожал плечами.

– Наше время ограничено, а я хочу посмотреть все. – Я взглянула на него снизу вверх. Его взгляд затерялся где-то на карте, возможно, он представлял места, куда поедет, где сможет быть свободным. Я видела, как двигался его кадык, когда он сглатывал слюну. – Но на берег Португалии я бы вернулся, – признался он.

– На то же самое побережье? – решилась я спросить.

Он взглянул на меня:

– Я бы не стал ничего менять. Повторил бы все снова.

Я глубоко вдохнула и отошла. Сейчас на задних дверцах машины висели шторы, которые создавали некий уют. Скорая помощь стала красивее – с картой, шторками и этими небольшими деталями тут и там, как, например, стеклянная банка с засушенными цветами, красными и оранжевыми; но я бы тоже не стала ничего менять. Я бы оставила все как есть: без дополнительных предметов, с пледами и матрасом, по которому мы ходили и из-за которого я порой теряла равновесие, с музыкой Элвиса и прорывающимся сквозь трещины временем. Здесь было уютно. Это место в какой-то степени даже могло бы стать домом.

Сейчас в машине тоже звучала музыка; известные песни, которыми без моего ведома пропиталась кожа.

– Ты провел здесь настоящую работу, – отметила я.

– И это ты еще не видела самого главного.

– А, да?

Исаак улыбнулся. Я увидела, как он почесал затылок и засомневался. Я не понимала почему.

– Ляг, – попросил он меня, и я подчинилась.

Едва я легла и запрокинула голову, то поняла, что он имел в виду. Я поняла это до того, как он заложил руки за голову и тяжело вздохнул.

– Убрать крышу было бы гораздо проще, – прошептал он, – но зато теперь можно увидеть звезды.

По моей коже на руках пробежала дрожь.

Он нарисовал звезды на крыше: золотые, крошечные, средней величины и большие, они заполняли собой все пространство.

– Эти звезды гораздо красивее, – призналась я.

Исаак засмеялся, думая, что я говорю не всерьез. Было в этом смехе что-то хрупкое, неочевидное и волнующее, из-за чего я почувствовала в себе… отвагу.

Мое сердце екнуло, и в ритм ему зазвучали первые ноты песни, о которой я думала этим самым вечером.

One night with you

Is what I’m now praying for…[41]

Что-то парило между нами, Исаак тоже это почувствовал, потому что привстал, схватил телефон и переключил песню.

Я тоже встала и увидела, как он придумывает какое-то оправдание, собирается сказать, что эта мелодия навевает скуку, или, возможно, собирается заговорить о чем-то обыденном, о чем-то, что отвлекло бы нас от идеи провести вместе ночь, молить о ней. Но я не дала ему этого сделать.

– Включи ее, – попросила я.

Исаак засомневался. Возможно, он понял по моему взгляду, что именно этого я хотела, понял до того, как я произнесла это вслух.

– Элена… – В этом тоне слышалось не только предупреждение, но и другие нотки, более темные, обволакивающие.

– Ночь с тобой, да? Об этом же поется в песне?

Он сжал челюсть.

– В песне много о чем поется.

– Включи ее, Исаак.

Он глубоко вздохнул и нажал play. Позволил музыке проникнуть в нас. Я заметила, что он нервничал, что в него вселилось что-то очень похожее на страх.

– Одна ночь кажется неплохой сделкой, не так ли? Простой, – решилась я прошептать.

Исаак тяжело выдохнул:

– Вот уж вряд ли.

– Мы только что забрались на высоту в триста шестьдесят метров. По сравнению с этим все остальное кажется очень простым, – улыбнулась я, хотя мое сердце стучало с бешеной скоростью.

– По сравнению с этим девятьсот метров будут казаться обычной прогулкой.

Мне захотелось рассмеяться, но я закусила губу. И вместо этого просто улыбнулась, как и он, но без страха.

– Одна ночь, Исаак. Если пообещаешь мне, что между нами ничего не изменится, что через месяц ты вновь предложишь мне сбежать вместе или, если предложу, примешь участие в какой-нибудь дурацкой игре… У нас может быть эта ночь.

Исаак замолчал. Он наблюдал за мной со своего места, в то время как песня растворялась между нами; ненастоящие звезды, предвкушение, покалывание на кончиках моих пальцев, страстно желавших прикоснуться к нему.

– Одна ночь… и потом мы забудем о ней навсегда. – Я кивнула. Он вздохнул. Он нарушил свое молчание и, потирая затылок, тихо покачал головой. – Не знаю, Элена, могу ли я дать тебе такое обещание.

Я потерялась в его глазах. Думала, он хочет сказать что-то еще. Я уже было хотела спросить его «почему?», но мои губы выбрали другие слова, слова, давшие мне тот ответ, который я хотела в тот момент услышать, а не тот, в котором я нуждалась.

– Ты должен пообещать. – Я не могла вернуться в те дни, когда он был так далеко, когда мы находились рядом, но я не чувствовала близости, к этой прохладной вежливости. То, что мы собирались сделать, не могло этого изменить, не могло сжечь мосты. – Ты должен пообещать, что не отстранишься от меня.

– Это обещание я могу тебе дать сейчас и навсегда, – ответил он с обезоруживающей искренностью, которой было достаточно.

Я поджала губы:

– Одна ночь, Исаак. До самого рассвета.

Когда я приблизилась, он тяжело дышал. Я чуть наклонилась к нему и в паре сантиметров от его губ ощутила его. Почувствовала его дыхание и желание, пробудившееся от ожидания, от открывавшихся возможностей.

– Элена… – прохрипел он в сантиметре от моих губ. Это была просьба, мольба.

И я поцеловала его.

Положила руку ему на подбородок, на щетину, которая коснулась моей ладони, и поймала его губы в медленном и изучающем поцелуе, который стал более нетерпеливым, когда я спросила языком разрешения, и он мне его дал, вместе с жаждой, потребностью и сдержанностью, которая ощущалась в каждом вдохе.

Только когда я дотронулась до его груди, он опустил руки мне на талию. Я поняла, что он не собирался меня раздевать, поэтому я сама сняла с себя одежду.

Он провел руками по моим плечам и медленно опустил бретельки топа, концентрируясь на движении, которое потом повторил губами. Я задрожала, когда его руки оказались на моих бедрах, и они там так и остались, будто бы в ожидании чего-то.

Я отошла от него, чтобы снять топ и брюки. Отбросила их подальше, а Исаак, спустя секунду, пробежавшись по моему телу взглядом, снял брюки, но не шевельнулся. Я поняла, что жажда первого поцелуя все еще жила там, внутри него; но было что-то еще, осторожность, которая, возможно, появилась позже, из-за моей реакции на поцелуй, моего страха. Я хотела заверить, что его вины в этом не было. Хотела прошептать, что ему не нужно сдерживаться, но я знала, что не смогу произнести эти слова, поэтому просто подошла к нему. Обняла за шею, присела к нему на колени, и он закусил губы, когда центром своего тела я почувствовала, насколько сильно он меня хотел.

Когда я начала раскачиваться на нем, он прохрипел мое имя, а его ладони стали двигаться вверх-вниз по моей спине. Вначале они просто лениво ласкали ее, а потом ухватились так, будто бы это был спасательный круг.

Едва я запустила ладонь в его нижнее белье, как его пальцы впились мне в бедра. Он закрыл глаза, и из его горла вырвался хриплый стон, от которого по моему телу пробежала дрожь, и я подумала, что наличие одежды между нами подобно медленной пытке, очень медленной.

Словно услышав мои мысли, его умелые пальцы устремились к моей спине и расстегнули лифчик. Пару секунд он наслаждался открывшимся перед ним видом, а потом посмотрел мне в глаза, в его взгляде читалось что-то тяжелое, темное и соблазнительное. Он резко притянул меня к себе, пытаясь найти губами мою грудь.

Из-за движений его языка я задрожала и стала раскачиваться еще сильнее. Если Исаак и остановился, то лишь для того, чтобы схватиться за мою талию, перевернуть меня и положить на матрас. Его рука оказалась около моего лица, одной ногой он слегка раздвинул мои бедра и пробежался умелыми пальцами по моему животу до края нижнего белья.

– Продолжаю?

Этот вопрос свел меня с ума. Я закрыла глаза и запрокинула голову.

– Исаак, пожалуйста, – умоляла я, осознав, что, возможно, ему действительно нужен был мой ответ.

Едва эта просьба сорвалась с моих губ, как его рука исчезла под моим бельем, и мне хотелось закусить губы, но он не сразу позволил мне это сделать. До того, как открыть глаза, я почувствовала, как он коснулся своим языком моего, ощутила его губы, желание, которое вырывалось с каждым вздохом.

Я положила руки ему на плечи:

– У тебя есть презервативы?

Мой вопрос застал его врасплох, будто бы до этого он находился в другом измерении, будто бы ему требовалась пара секунд, чтобы вернуться, поразмышлять, понять, о чем я спрашивала.

Он покачал головой:

– Неважно. Есть у меня пара идей, для которых они не нужны.

От его тона, от обещания в его взгляде по моей спине пробежал разряд.

– У меня есть, – поспешила я сказать до того, как мой разум окончательно затуманится. – В кошельке.

Из его горла вырвался глубокий смех, а сам он встал передо мной на колени. Я взглянула на него, мое сердце со страшной силой стучало о ребра.

– Тем не менее позволь мне воплотить эти идеи в жизнь.

Я растаяла, разлетелась на тысячи кусочков от улыбки, появившейся на его лице после этих слов. От меня осталась только жажда.

Его руки добрались до моих трусиков, и я приподняла бедра, чтобы помочь ему. Потом, все еще глядя мне в глаза, он опустил руку под мою ногу и стал продвигаться выше и выше, пока его пальцы не дошли до коленки и не согнули ее.

Он наклонился ко мне, и мне ужасно захотелось, чтобы он поцеловал меня в губы, но вместо этого он стал целовать меня в шею, ключицы, вокруг моей груди, в пупок, живот…

Он поднял голову.

Взгляд, а в нем вопрос.

– Продолжаю? – повторил он.

На этот раз я не смогла вымолвить ни слова. Я лишь задрожала в его руках, он опустил взгляд и не стал ждать ответа.

Я знала, что он не просто дразнил меня. Знала, что в этом вопросе было настоящее сомнение: он переживал, поэтому, несмотря на желание, ему было важно знать, что мне комфортно, и это заводило меня еще больше.

Исаак поглотил меня, довел до предела, и я не могла определить другие его идеи, потому что полностью затерялась в этой, где его язык находился в центре моего тела, с его губами и ртом, которые были ровно там, где мне хотелось. Он исследовал мои ритмы, я видела, как он наблюдал за моими движениями, изучал мои желания, и, когда мое тело взорвалось и я, все еще дрожа, осталась лежать без сил на матрасе, он встал.

Когда я вновь открыла глаза, все еще потерянная в ощущениях, пробегавших по нагому телу, я увидела, как он снимал плавки, обнажая татуировку, которую я успела однажды заметить, прежде чем отвести взгляд. Но этот раз я не стала отворачиваться. Я внимательно, линию за линией, разглядывала удивительный рисунок лука, со стрелой внутри, на его левом бедре.

Исаак надел презерватив, не отрывая от меня взгляд.

Я увидела, как он открыл рот, но не успел вновь задать свой вопрос.

– Продолжай, – попросила я его.

Эта срочность, кажется, затронула его, затуманила взгляд и заставила его попытаться заглушить гортанный звук, который источал каждый волосок на моем теле.

Наши бедра сошлись, как сходятся два кусочка одного пазла. Сначала он двигался медленно, не целуя меня, со вниманием к каждому вдоху, к каждому выражению лица. Когда я дернула его за шею, потребовав большего, когда скользнула руками по его спине и прижалась к нему бедрами, пытаясь отыскать его, он разогнался.

И назад дороги не было. В его объятиях я потеряла рассудок, а потом, всего пару секунд спустя, он, прошептав мое имя, тоже потерял голову.

Кажется, потом я на пару минут заснула. Эмоции и усталость накрыли меня с головой, я отдалась сну и проснулась чуть позже, ощущая на себе вес Исаака, его обнаженную грудь на своей, его заботливую, укрывающую меня руку

В машине все еще звучал Элвис, баллады вперемешку с другими песнями. В одних говорилось о вечеринках и распущенности, а в других – о любви, от которой умирали в мучениях.

Исаак проснулся. Он повернулся ко мне и сонно взглянул на меня, находясь где-то между реальностью и миром сновидений.

И тут я поняла, что не подумала о том, что случится после. Я думала о будущем, об этой дружбе, которую хотела сохранить на долгие дни, недели, на всю оставшуюся жизнь… но я не подумала о том, каково это будет – проснуться рядом с ним, встать, надеть одежду, которую мы только что сняли…

– Привет, – прошептала я за неимением других слов.

Исаак посмотрел на меня так, будто не ожидал меня здесь увидеть, будто бы ему нужна была пара секунд, чтобы ко всему привыкнуть. Он оглядел мое лицо и остановился на губах, а затем его взгляд спустился еще ниже, и из-за напряженности, с которой он скользил взглядом по моему телу, у меня разрумянились щеки.

Он запрокинул голову, посмотрел в окно. Я видела, как он вытянулся, не понимала, что он делает, что ищет, но вот он вновь повернулся ко мне.

– За окном все еще ночь, – прошептал он хрипло.

Желание вновь разлилось по моему телу.

Пока мне не требовалось думать о том, что будет потом, не нужно было вставать и одеваться, потому что Исаак мне бы этого не позволил, и меня это более чем устраивало.

69

Исаак и Элена

В какой-то момент мы приняли решение лечь спать; или, возможно, это получилось само собой, возможно, в конце концов мы просто не смогли сопротивляться сну. Однако нам удалось сделать это лишь с восходом солнца, ведь я намеревался использовать всю ночь, вплоть до последней обещанной минуты.

Если нам была отведена лишь одна ночь, мы должны были запомнить ее навсегда; по крайней мере, я уж точно собирался это сделать.

Не помню точно во сколько, но я проснулся и почувствовал, как меня окутал запах Элены, как он пропитал все вокруг.

Однако когда я открыл глаза, то рядом ее не оказалось; но подушки все еще пахли ею, и плед, и… моя собственная кожа.

Я встал, оделся и заметил ее на улице, не так далеко от скорой помощи. Она сидела на камне, спиной ко мне. У ног стоял рюкзак, а на коленях лежало несколько карт, которые она рассматривала.

Я подошел поближе и спросил себя, нужно ли было упоминать события этой ночи; нужно ли вновь спрашивать, почему нам отведена лишь одна ночь, почему она не хотела попытать со мной счастья. Я спросил себя, будет ли правильным сказать ей, что с этого самого дня я не смогу думать ни о чем другом, что с этого самого дня воспоминание о том, что случилось, поглотит меня полностью.

Она почувствовала мое присутствие и обернулась, и, взглянув в ее глаза, я понял, что наша ночь подошла к концу.

За весь день мы ни разу не полазали, несмотря на то что гора, на которой мы находились, к этому располагала, мы были истощены физически, у нас болело все. Поэтому мы решили просто пройтись. Прогулялись по нескольким тропам, а потом вернулись в скорую помощь отдохнуть.

Сидеть рядом с ней, болтать про наших друзей или про ее планы после окончания магистратуры было не странно. Странность заключалась не в близости. Элена беспокоилась, что я оттолкну ее, но она и не догадывалась, что мне приходилось прикладывать усилия, чтобы не совершить обратное.

Все мое тело двигалось лишь в одном направлении – к ней. Когда мы прогуливались, мне пришлось подавить желание взять ее за руку. Когда мы прилегли, наши плечи соприкоснулись, и мне пришлось закрыть глаза, чтобы не позволить себе дотронуться до нее пальцами. Ведь я дал ей слово.

Весь день мы провели в горах, подобно тому как провели все те дни на побережье. Не было ни особого прощания, ни других слов, кроме тех, что прозвучали, когда мы расстались друг с другом. Она не хотела, чтобы я провожал ее до дома, а я не хотел настаивать.

В течение следующих дней я понял, что она меня искала; сначала робко, шаг за шагом, с уверенностью того, кто знает, что с другой стороны ему всегда протянут руку.

И все же она не искала меня так, как мне бы этого хотелось. Шутка, которую никто больше не понимал, вынуждала нас обмениваться заговорщическими взглядами, прогулка со всеми остальными, которая заканчивалась слишком быстро, продлевалась только ради нас двоих. И в каждом из этих случаев, когда я чувствовал, как сильно она хочет, чтобы я был рядом, я вновь думал о том, чтобы спросить ее, почему она не хотела большего.

Но я отчетливо помнил ее слова, те, которые она произнесла той ночью после первого поцелуя: «Ты не для меня, а я не для тебя».

А еще я помнил обещание, которое дал ей перед тем, как мы переспали.

Сомнений не было – Элена хотела, чтобы мы остались друзьями, а я слишком дорожил этой дружбой, поэтому не собирался посылать все к чертям собачьим.

Я решил довольствоваться тем, что имел, попытался научиться жить с этим горько-сладким ощущением от того, что она была рядом, но я все равно не мог к ней прикоснуться. Я научился ждать: пусть она сама решит сесть со мной рядом, пусть сама захочет увидеться наедине. Я ни о чем ее не попросил, ни разу, потому что боялся попросить слишком многого: я бы попросил у нее все.

Я ничего не рассказал Марко. Мне очень хотелось, но я подозревал, что у него возникнет много вопросов, на которые, возможно, у меня самого не было ответов. На самом деле человек, с которым мне бы хотелось поговорить обо всем этом, был тем, с кем я никогда бы не смог поговорить.

В те дни мы много репетировали, постоянно, потому что в «У Райли» хотели, чтобы мы снова выступили. На этот раз гонорар не ограничивался бесплатным пивом. Денег обещали немного, но мы все равно волновались. Эта новость помогла мне сосредоточиться на чем-то другом, моя голова наконец была занята другими мыслями.

А потом настало время путешествия.

Один из приятелей согласился нас выручить и взял к себе Иви. Мы поехали на юг на двух машинах, и нам пришлось бросать жребий, чтобы решить, кто поедет с Софией, потому что в ее машине не только не работал кондиционер, но еще и нельзя было поменять радиостанцию.

Мы сняли четыре номера в мотеле одной из прибрежных деревушек, с парочкой пляжей, где не составляло труда найти хорошее место для купания, в качестве единственной достопримечательности. Берег в этом месте был скалистый и обрывистый, и обычно отдыхающие предпочитали уезжать на несколько километров на восток, туда, где находились одни из самых красивых пляжей во всей Испании, но мы приехали не ради этого. Мы приехали ради бесконечных прогулок вдоль скалистого обрыва, разговоров под утро, ночей, когда с крыши мотеля можно считать звезды… Мы перепробовали все пиццерии в этом месте, напивались, как малолетки, на пляже, веселились ночи напролет, а потом, пока поднималась дневная жара, отсыпались.

В предпоследнюю ночь мы сели на автобус, чтобы отправиться в другое место, чуть побольше, и повеселиться на местном народном празднике: парады и маскарады, ночная вечеринка с привкусом лета и костром на пляже.

Я видел, как Элена плясала вокруг костра. Видел, как она смеется, кричит и падает на песок.

Споткнувшись пару раз, она в итоге села рядом со мной и Марко. Ее волосы растрепались, щеки горели и немного раскраснелись из-за прогулок под солнцем. Я заметил, что у нее на носу появилось несколько новых веснушек, маленьких, почти незаметных. Осенью от них не останется и следа.

Как только она упала рядом с нами, Марко встал. Я невольно подумал, а не специально ли этот идиот ушел. Что, если все те случаи во время путешествия, когда мы неизбежно оставались наедине, каким-то образом были спланированы: ночь, когда нас оставили прибираться на крыше, утро, когда никто не захотел вставать на прогулку, или тот случай, когда мы распределяли, кто что будет делать, и в итоге мы с Эленой отправились за пиццей…

С другой стороны, мы, конечно же, отправились в путешествие с двумя парочками. Возможно, я просто стал излишне подозрительным, возможно, когда я оставался наедине с Эленой, то напрягался до такой степени, что повсюду видел заговор, которого на самом деле не существовало.

Она подняла руки, чтобы стряхнуть песок, все еще тяжело дыша.

– Привет, – поздоровалась она, улыбаясь. – Ты не танцуешь?

– Нет, как-то не хочется. Тут только что была одна сумасшедшая, которая все падала и падала и толкала других.

Она нахмурилась. Лишь спустя секунду поняла, о чем речь, и легонько стукнула меня.

Она не переставала смеяться. Время от времени поглядывала на костер, замечала, как кто-нибудь из наших валял дурака, и хохотала. Она стряхивала прилипший песок с рук, как вдруг я, особо не думая, слегка к ней наклонился:

– Стой. Дай мне.

Я опустил руку до ее щиколотки и начал оттуда. Стряхнул песок, нежно, песчинку за песчинкой, и стал потихоньку подниматься выше, пока не дошел до коленки, а потом и до бедра.

Какая-то часть меня, осторожная, разумная и боявшаяся саморазрушения, старалась заблокировать некоторые воспоминания, но есть ощущения, которые кожа не может забыть, как ни пытайся.

Вдруг я заметил, что Элена смотрела на меня так, будто тоже пыталась забыть. Я не мог сказать, был ли румянец на ее щеках и до этого, или же он стал еще ярче, когда она прекратила танцевать.

Несмотря на ее реакцию, я не стал останавливаться. Осторожно стряхнул песок и подавил желание встать и уйти, когда закончил. Я немного откашлялся, стараясь избавиться от комка в горле, и понял, что она все так же пристально смотрит на меня.

Она замолчала, и между нами повисла тишина, которая была не из тех, что мы с удовольствием разделяли, одной из тех пустых минут, которые на самом деле были переполнены.

Лучше бы я ушел. Лучше бы между нами осталась дистанция, но часть обещания, которое я ей дал, подразумевало и это тоже; подразумевало, что я должен находиться с ней рядом, хотя мне и приходилось всеми силами бороться с опасным желанием, толкавшим меня к ее губам.

Мы отвели глаза. Снова повернулись к костру и так и сидели, в тишине, которая в первый раз за долгое время стала тяжелой и напряженной, потому что в ней хранилось слишком много воспоминаний.

Под утро автобус высадил нас далеко от мотеля, и нам пришлось идти пешком. Ева сняла каблуки и понесла их в руках. Несколько часов назад из-за изнуряющей ночной жары Даниель снял футболку, но потом она куда-то пропала.

Вшестером мы возвращались в мотель, и это была идеальная концовка нашего отпуска. Ночная атмосфера, тишина, наша кожа, пропитанная запахом дыма, песок, соленый привкус… все это будто бы укрывало нас одеялом, сотканным из снов. Позже я не мог вспомнить, о чем мы тогда разговаривали на пути в мотель, но я помнил смех Элены, нежность, с которой Даниель смотрел на Марко, и уверенные руки Софии, которые не давали Еве спотыкаться.

Девчонки закрылись в своем номере, смеясь так громко, что даже Даниель на них шикнул; но потом они с Марко зашагали к своему номеру, смеясь примерно так же, а может, и громче.

Остались лишь мы вдвоем с Эленой, вновь наедине, напротив друг друга, каждый около своего номера.

– Полагаю, на этом все, – прошептала она.

– Недолгое, но яркое путешествие, – отозвался я.

У нее вырвался тяжелый вздох. Она стояла, прислонившись к дверному проему, уронив на него голову. И вдруг она проговорила фразу, которая никак не вязалась с ее уставшим видом:

– Прогулка дала мне сил, и сон как рукой сняло. Не думаю, что смогу уснуть этой ночью.

Я подергал футболку за ворот:

– В такую-то жару мне тоже будет сложно это сделать.

Элена улыбнулась. Эта улыбка была похожа на прощание, на паузу перед тем, как пожелать спокойной ночи. И все же, перед тем как уйти к себе в номер, она на секунду остановилась:

– Искупаемся?

У меня вырвался немного хриплый смешок:

– Ты серьезно?

Она кивнула. Элена хоть раз говорила не всерьез? Каждое безумство, которое срывалось с ее губ, казалось отличным планом; каждый вызов становилось приглашением, которое невозможно было не принять.

У меня пересохло в горле.

И я согласился.

Мы ничего с собой не взяли; ни сменную одежду, ни полотенца, ни телефоны. Мы ушли так же, как и пришли, лишь с ключами от номеров, и отправились на ближайший пляж.

Мы бежали между скалами и, когда добрались до моря, сняли одежду: кроссовки, брюки, футболки…

Элена потянулась к застежке на лифчике, и я сглотнул. Это не должно было так сильно на меня подействовать; тем более сейчас, когда никаких секретов не осталось. Она лежала обнаженная под моим телом, шептала мое имя, крепко обнимала меня за спину, обвивала меня ногами в попытке прижаться ко мне сильнее. Я попробовал ее на вкус, и она была…

Я заставил себя закрыть глаза, остановить поток мыслей.

Возможно, возможно… это подействовало на меня так сильно именно поэтому.

Но назад дороги не было. Я же пообещал, что между нами все останется как прежде, а значит, не мог помешать ей снять лифчик и трусики вместе с другой одеждой.

Я сделал вдох, снял плавки и нырнул в воду до того, как мои мысли стали бы для нее слишком очевидными. Спустя секунду волны вновь заволновались, и я увидел, как Элена быстро вбежала в воду и оказалась рядом со мной.

Я уверен, что наши крики разбудили пару жителей в округе. Но нам было все равно. Мы не думали, что кричать в это время запрещено, и нас не беспокоили камни на побережье. Мы всего лишь нырнули и выплыли на поверхность, кричали и смеялись, и в течение нескольких секунд все остальное отошло на второй план.

Она дотронулась до меня всего лишь один раз: одно прикосновение, две секунды, оперлась на мою руку, чтобы удержать равновесие. И на этом все; иначе я бы потерял голову.

Это была смесь наслаждения и пытки, которые закончились быстро и длились целую вечность.

Мы вернулись в мотель в еще влажной одежде. Мое сердце до сих пор бешено колотилось, и я не мог понять отчего: из-за купания, песка на ее ногах или воспоминания о ее теле в моих руках.

Мы вернулись в то же самое место. Из номеров наших друзей все еще струился свет. Мы не сказали ничего по этому поводу, но оба улыбнулись.

Мы прислонились к дверям номеров и вновь оказались лицом друг к другу. Элена чуть приоткрыла свою дверь и, держась за ручку, наблюдала за мной.

– Тебе лучше? Сильно устала?

– Возможно.

Я посмеялся и почесал затылок.

– На меня купание произвело обратный эффект, – признался я.

Она тяжело вздохнула.

– Спать не хочешь? – понизила она голос.

– Ни в одном глазу.

Элена закусила нижнюю губу, я видел, как она сомневается, как перебирает возможные варианты.

– Не хочешь зайти?

Мое непредсказуемое сердце пропустило удар, возможно, даже два. Мне пришлось напоминать себе о необходимости дышать.

Она стояла передо мной, ее одежда липла к телу, кожа на солнце подрумянилась, ее дыхание сбилось, ей было весело, глаза блестели…

– Нет, – ответил я.

Элена удивленно заморгала.

– Почему? – тихо поинтересовалась она.

Я не могу. Возможно, однажды я закроюсь с ней в номере какого-нибудь мотеля, с бурлящей кровью и колотящимся сердцем, и не стану думать о том, как сорвать с нее одежду; но этой ночью… Этой ночью мне выпало и так слишком много испытаний.

Поэтому я сделал шаг назад, потом еще один и тоже схватился за ручку своей двери.

70

Элена и Исаак

– Почему? – решилась я спросить. Мои руки слегка дрожали. Мне хотелось, чтобы он этого не заметил. Исаак смотрел на меня с другого конца коридора, его влажные волосы растрепались, зеленые глаза омрачились, и на лице не осталось ни следа лукавой улыбки, к которой я привыкла. – Почему не хочешь зайти? – повторила я.

– Я хочу, конечно же, но делать этого не стану.

Я почувствовала, как у меня пересохло в горле.

– Почему? – настаивала я.

Исаак ответил не сразу. По тому, как он наклонил голову, набрал воздуха в легкие и понизил голос, я должна была догадаться о его ответе. И даже несмотря на это, ничто не могло подготовить меня к тому, что со мной сделают его слова, темп его речи, глубокой, жестокой и чувственной.

– Потому что я зайду и сразу же прижму тебя к стене, тут же поцелую, а потом сорву с тебя одежду. Выясню, соленая ли на вкус твоя кожа, а потом займусь с тобой любовью в кровати. А возможно, и на столе, а потом и в душе.

Я задержала дыхание. Почувствовала, как мои пальцы задрожали еще сильнее, а потом и мои ноги, которые уловили в его словах воспоминания о ночи, оставшейся в прошлом.

Трудно сказать, кто конкретно принял решение той ночью. Не думаю, что это был Исаак, абсолютно потерянный и отчаявшийся. Но не думаю, что это была я, настолько растерянная и потрясенная и… изголодавшаяся. Произошло что-то еще, что не исходило ни от одного из нас.

– Проходи. – Я побоялась, что он не расслышит, настолько тихо я произнесла это слово.

Исаак широко раскрыл глаза и немного выпрямился.

Одна секунда, две, три… и он отошел от своей двери. Наверное, он приближался ко мне так медленно, чтобы дать мне время забрать слова обратно, или, возможно, он специально меня раззадоривал. А может быть, он и сам оказался совершенно не готов.

Я открыла дверь нараспашку, отошла в сторону и позволила ему войти. У меня замирало сердце, дыхание участилось, а по кончикам пальцев будто бы пробежал электрический ток.

Едва он прошел рядом со мной, как все его тело, все его присутствие поглотило меня: тепло, запах, воспоминания об огне…

Дверь за ним закрылась. Исаак скользнул рукой по моей щеке, и от этого прикосновения я подалась вперед, желая большего.

Его глаза напоминали зеленую темную бездну. Его губы изогнулись в улыбке, обещая нечто особенное, и свое обещание он сдержал.

Он прижал меня к стене и поцеловал, так же как и в день концерта, я перестала дышать и потеряла рассудок. Его руки пробежались по моему телу с таким исступлением, что я растаяла.

Его желание, жажда ошеломляли; так же как и мои.

От сдержанности первого раза не осталось ни следа. Ни на сомнения, ни на томление времени не было. Раз – и его требовательные губы целуют мою шею, два – и он уже садится передо мной на колени, стягивая вниз мое белье.

Мы едва добрались до кровати. Когда я взобралась на него верхом, когда его большие руки двигались по моей спине и впивались в мои мышцы, пытаясь подстроиться под мои движения, мы были абсолютно нагие.

В этот раз я тоже попробовала его на вкус. Я встала на колени и, в то время как он в мольбе повторял мое имя, довела его до предела дважды, но после мы так и остались в кровати. Несмотря на его слова, никто из нас двоих не хотел покидать это место, будто бы что-то приклеило нас к простыням, друг к другу.

Помню, в какой-то момент, между поцелуями и прикосновениями, когда меня захлестнули эмоции и казалось, что все вокруг вот-вот взорвется, я заглянула в его глаза и подумала, что уже давно не чувствовала себя настолько хорошо, и из-за этого у меня родилось и другое чувство, мимолетная искра, от которой я тут же попыталась избавиться, – страх.

Я почувствовала, что то, что между нами было, простиралось далеко за пределы одной ночи; дело не только в желании. Ни для прошлой Элены, ни для настоящей. Было что-то еще; кроме желания, кроме электрического разряда, было что-то, что я не могла игнорировать ни тогда, ни сейчас.

На следующее утро, уставшая и все еще в объятьях сна, я услышала голос, шептавший: «Останься, останься, останься». И я подумала, что это во мне говорила жестокость, невероятно сильное желание, уже ставшее частью меня.

И хотя сейчас я знаю, что это было не так, в тот момент я в это поверила и, едва открыв глаза, ушла из собственного номера.

На этот раз мы ничего друг другу не обещали; в этот раз никто из нас двоих не установил границы.

Пока мы грузили чемоданы в машину, рассаживались и готовились возвращаться в Мадрид, я никак не могла перестать думать о том, что случилось. Возможно, из-за этого Исаак казался мне таким безразличным, другим, таким непохожим на… себя.

В какой-то момент Исаак превратился в неотъемлемую часть моей жизни, в деталь, которая наделяла смыслом другие детали, делавшие меня той, кто я есть.

Я думала, что два человека могли переспать пару раз и остаться друзьями. Но мы с Исааком не просто дружили: между нами было что-то еще. Мы стали сообщниками, у нас появились общие секреты, песни, мы бросали друг другу вызов… Было что-то, чему я не решалась тогда дать название; что-то, что выходило за рамки субботнего вечера, когда можно было встретиться послушать музыку и выпить пива. Это отличалось от отношений между мной и Софией или Даниелем, их я любила до беспамятства, но Исаак… с ним все было по-другому. И я не думала, что мы могли сохранить дружеские отношения, когда все, о чем я думала, оставшись с ним наедине, – это о том, как снять с него одежду, как сделать так, чтобы он снял с меня мою, и вновь почувствовать прикосновения его рук к моей коже.

Это была полная задница.

Когда мы вновь бросили жребий, чтобы определить, кто поедет с Софией, без кондиционера и с одной-единственной радиостанцией, мы оказались в разных машинах, и я не знала, благодарить ли за это судьбу или же проклинать ее.

По возвращении каждый отправился к себе, и через несколько дней я в полной мере ощутила отсутствие Исаака. Я поймала себя на том, что, когда лазала, смотрела на дверь скалодрома, искала по дому написанные его красивым почерком фразы, открывала и закрывала нашу переписку в телефоне…

В эти дни я заметила изменения, происходящие и во внешнем мире: на «Стеклянной башне» начались новые ремонтные работы; огороженный периметр, строительные леса, рамы, подъемный кран и новый шанс.

Мои родители собрались поехать на север страны, и мне хотелось съездить с ними, немного отвлечься, но в итоге отпрашиваться с работы я не стала. Тетя Лаура взяла с меня обещание, что вскоре я приеду с ней повидаться.

Я не решилась искать встречи с Исааком, мы увиделись, только когда встретились со всеми остальными. Такой была новая реальность, ужасное последствие, которого мне не удалось избежать.

Мы увиделись на концерте «Стар Зоун 7», и Исаак был настолько занят, что мне удалось поговорить с ним только после выступления. Они играли разные каверы, пару своих собственных песен, которые звучали еще красивее с Евой на бэк-вокале, и несколько песен Элвиса, которые, я подозревала, вскоре превратятся в фирменный знак «У Райли».

Несмотря на атмосферу и на то, каким отличным получился концерт, мы ушли оттуда довольно рано. Но по домам не разошлись, а отправились к Даниелю и продолжили вечеринку там.

В два часа ночи мы стали разогревать в духовке пиццу. Пока готовились первые две, мы делали третью. Готовка из продуктов, найденных в холодильнике Даниеля, напоминала конкурс на оригинальность.

Не помню, что послужило поводом для спора. Лишь помню, как Исаак захватил контроль над музыкой, и Даниель вдруг решился сказать, что под Элвиса невозможно танцевать.

Исаак схватил Марко и продемонстрировал Даниелю, что его заявление было ошибочным. В какой-то момент вечера Марко перестал стесняться, и в итоге они с Исааком встали друг напротив друга и танцевали под All Shook Up[42] так, как это делали в барах в 70-е годы.

I know one cure for this body of mine

Is to have that girl that I love so fine[43].

Едва закончив смеяться, Даниель сразу же замолчал; потому что, хоть он и не сказал этого вслух, ему ужасно понравился танец Марко, Даниель остался в восторге от того, как Марко смеялся и двигался, будто умалишенный. Поэтому Даниелю не оставалось ничего другого, как встать и танцевать вместе с ним.

София соскочила с дивана в ту же самую секунду, что и я, в голове у нее возникла та же самая идея. Она схватила за руки нас с Евой, и мы стали танцевать втроем. Мы продолжали танцевать все вместе под быстрые песни, которые вымотали нас и перенесли в другую эпоху, в другой ритм, и в итоге мы напрочь перестали стесняться. Расслабившись полностью, Даниель вообще начал исполнять такое, за что его надо было бы арестовать. Ребята просили Исаака спеть, и каждый раз ему приходилось останавливаться, потому что он задыхался от смеха.

Мы прикоснулись друг к другу лишь один раз, однажды, когда заиграла грустная мелодия Marie’s The Name Of His Latest Flame[44].

Я обернулась и столкнулась с ним лицом к лицу.

Would you believe that yesterday[45].

Он улыбнулся, не переставая танцевать, и протянул мне руку.

That girl was in my arms and swore to me[46].

Я ее взяла. Мимолетное прикосновение пальцев, и он начал меня крутить.

She’d be mine eternally[47].

На последних нотах песни мы встретились взглядом; вновь мимолетное прикосновение, небрежная ласка.

Этой поздней ночью мы станцевали под еще одну песню, по крайней мере попытались, уже почти выдохшись. Я увидела, как Исаак пропустил следующую песню и поставил другую, медленную.

Love letter straight from your heart

Keep us so near while apart[48].

Он незаметно отошел в тот самый момент, когда София схватила Еву за плечи, а Даниель уронил голову Марко на грудь. Я тоже отошла, с колотящимся сердцем, со счастливой усталостью того, кто проживает момент, который потом станет невероятно драгоценным воспоминанием.

Я встала рядом с ним и прислонилась к кухонной столешнице, в темном и отдаленном углу, откуда можно было продолжать наблюдать за остальными.

Я собиралась что-то сказать, заполнить хрупкую тишину, как вдруг почувствовала его пальцы на моих.

Это прикосновение так напомнило мне то, другое, случившееся во время песни, и я вдруг поняла, что он думал о том же. Его ладонь скользнула под мою с трепетом, похожим на взмах крыла, будто он проверял, что сон был не сном, а реальностью. Для меня его прикосновение было подобно хорошему сновидению: когда тебе не хочется просыпаться.

– Элена, что мы делаем? – спросил он таким низким голосом, так нежно, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он ждал от меня ответа.

Я отвела взгляд от наших ладоней и посмотрела на него.

– Совершаем ошибки, одну за другой.

Он, казалось, размышлял над моими словами, пробовал их на вкус, прожевывал.

– Давай совершим еще одну у тебя дома, – предложил он хрипло.

Его большой палец рисовал круг на внутренней стороне моего запястья. Я задержала дыхание.

– Мы не можем пойти ко мне домой, Исаак.

– Ну, тогда давай закроемся в одной из этих комнат, – прошептал он.

Я бы засмеялась, если не настолько сильно хотела бы ответить «да».

Все остальные продолжали танцевать, прижавшись друг к другу, не подозревая о том, что происходит между нами. Как и множество раз до этого, что-то внутри меня неслось вперед на всех пара́х, в то время как внешний мир продолжал двигаться в своем ритме.

Мое сердце бешено стучало не из-за ритма танца; было что-то еще, напряженное, нежное и жестокое.

– Исаак, я не могу. Не могу так поступить. – Я заставила себя взглянуть в его глаза. Он должен был меня выслушать, должен был понять, что это не просто отговорка, а болезненная правда. – Мне бы хотелось, правда. Но я не могу.

Я увидела, как он набрал в легкие воздух. Его грудь поднялась, а потом он медленно выдохнул.

– Ты не хочешь, чтобы это повторилось? – спросил он тихо. – Не хочешь, чтобы повторилось то раннее утро в мотеле?

Я закрыла на секунду глаза.

«Нет. Конечно же, нет».

Возможно, я могла озвучить эту версию? Возможно, он бы принял эту идею, пусть даже мне самой она казалась непонятной? Я бы хотела проводить в его объятьях каждую ночь, каждое утро… И именно поэтому я не могла себе этого позволить.

Порой возникают такие вопросы, на которые можно дать ответ, лишь разрушив все.

Исаак стоял рядом со мной; его сильные руки, зеленые глаза, тело, источающее тепло… Мне лишь хотелось, чтобы он обнял меня, и в этот момент я поняла, что сама разобью себе сердце.

– Возможно, нам стоит на какое-то время отдалиться.

Он не выпустил мою руку, но перестал чертить пальцем круг. Как только он приблизился ко мне, обеспокоенность в его глазах пронзила меня.

– Почему ты так говоришь, Элена?

«Потому что если мы будем рядом, то я не смогу придерживаться данного нами обещания. Мы вновь и вновь будем совершать те же ошибки, пока не причиним друг другу достаточно боли».

– Потому что ничего не выходит. Продолжать жить как раньше и делать вид, что между нами ничего не произошло, было ошибкой.

– И поэтому ты решила, что нам нужно перестать видеться? Отдалиться друг от друга? Это ты меня искала, ты, Элена. – Он слегка повысил голос, но остальные ничего не замечали. – Ты пообещала мне, что наша дружба важна, а потом взяла с меня обещание, что я тебя не оттолкну. Для чего? Чтобы оттолкнуть меня самой?

Я сжала кулаки. Хотела сказать ему, что он не понимает, что все оказалось гораздо сложнее. Я не смогла.

– Я не уйду из твоей жизни, – пообещала я ему. – Просто… просто нам нужно соблюдать дистанцию.

«Никаких прикосновений. Никаких объятий. Никаких поцелуев… особенно поцелуев».

Я видела, как Исаак вздохнул.

– Это означает, что больше не будет вот таких разговоров, вдали ото всех?

Я кивнула. Возможно, он поймет. Возможно, он тоже почувствует, как в такие моменты все остальное перестает иметь значение, как его голос переносит меня в другое место, вдали от остального мира.

Поэтому я сделала шаг вперед, а потом еще один. Отошла от него и вернулась к друзьям, чувствуя, как он продолжает пристально смотреть на меня.

Полностью я не отдалилась. Сдержала обещание.

Жизнь для всех нас осталась прежней: вечера в «У Райли», прогулки с Иви, долгие вечера у Даниеля… Но для нас, для меня изменилось все.

Не было больше заговорщических взглядов, потому что я старалась вообще на него не смотреть. Не было ни разговоров, ни соревнований, ни провокаций, потому что я старалась не оставаться с ним наедине. А Исаак… Исаак держал себя в руках, остался по ту сторону границы, которую я переступила.

Я приходила на все наши дружеские встречи, хотя невозможность прикоснуться к нему, сидя так близко, медленно меня убивала. Я сдержала обещание: не ушла из его жизни, хотя с каждым днем он все больше отдалялся от меня.

71

Исаак и Элена

Я видел Элену, только когда встречался со всеми остальными, и чувствовал, что это уже не она. Или, возможно, я был не я. На самом деле никто из нас не был собой.

Я постоянно искал ее на высоте, на скалодроме. Однако за весь месяц я увидел ее там лишь однажды. Мы не обменялись ни словом, и пространство между нами показалось мне огромным, ведь в нем больше не было всего того, что нас сближало.

Ночь за ночью эта холодность между нами нарастала, становилась все более необратимой. С каждой прошедшей минутой мне казалось, что она становилась чем-то обыденным, обосновывалась между нами, будто бы всегда там была, будто бы собиралась остаться навсегда. И это меня ужасало.

Я понял, что Элена старалась не оставаться со мной наедине. Старалась не смотреть на меня, и ей это почти всегда удавалось. В дни, когда мы обменивались взглядом и спустя бесконечность она отводила глаза, будто бы ей было больно, я испытывал невероятную грусть.

Я хотел крикнуть, что все, что мы делали, не имело никакого смысла. Хотел доказать ей, что не было ничего, что бы вынуждало нас отдаляться друг от друга.

Несколько недель я все думал, как положить этому конец, как приблизиться к ней. Когда? Где? Я представлял, как наберусь храбрости и постучу в ее дверь, но я подозревал, что Элена воспримет это как испытание, вторжение в ее пространство.

Однако позже я понял, что была одна встреча, на которую она всегда приходила. А еще я понял, что есть единственный способ рассказать ей обо всем, не заставляя ее слушать.

Наступил август, и я начал писать песни.

72

Элена и Исаак

Август

Я вышла на улицу, ведущую к «Офелии», и вдали увидела его силуэт. Там, в глубине улицы, напротив заклеенной газетами витрины, потемневшей вывески и фиолетовой бабочки. Он держал руки в карманах джинсов, казался беззаботным, не отрывая от меня глаз.

Несмотря на это, я выполнила свой ритуал, как и всегда. Присела, кинула письмо в маленький ящик и лишь потом, с комком в горле, повернулась к нему.

– Я уважаю твое решение. – Это было первое, что он сказал, прежде чем поздороваться, до того, как я смогла подготовиться.

– И что ты тогда здесь делаешь?

Исаак пожал плечами. Не сдвинулся с места. Он не шагнул мне навстречу, не попытался схватить за руку. Если бы он так сделал, если бы попытался до меня дотронуться, возможно, я бы не смогла ему отказать. Я так сильно по нему скучала.

– Я хотел тебя увидеть.

У меня внутри все сжалось.

– Мы не можем. Я еще не готова. – Он медленно кивнул и отошел от стены, но не сдвинулся с места. Он выжидал. Ждал, что я что-то скажу. – Исаак, еще рано. У меня еще слишком много вопросов.

– Все в порядке. Ничего страшного. – И вот тогда-то он и шагнул мне навстречу, и я напряглась, но постаралась не двигаться. – Я просто хотел сказать, когда ты будешь готова, у меня уже есть ответы на все важные вопросы.

Он протянул мне конверт. Нет, бумажку. Сложенный вдвое листок бумаги. На одной из сторон его красивым почерком было написано: «Первая песня».

Я сглотнула.

– А если я никогда не буду готова?

Исаак едва заметно улыбнулся, в этой улыбке не было ни намека на ту лукавую улыбку, которая мне так нравилась. Эта оказалась нежнее, более застенчивая и немного грустная.

– Тогда не читай… но когда ты соскучишься по мне, даже если не захочешь ответов, ты всегда сможешь услышать мой голос.

Я протянула руку, взяла листок бумаги, и он ушел.

Таким стало его прощание, менее напряженное, чем в прошлый раз, но мне все так же было больно.

Я прогулялась до Фуэнкарраля и убедилась, что подъемный кран все еще на месте, у «Стеклянной башни». «Длительный ремонт» – вот что об этом говорили. До сочельника они не закончат, но, возможно, успеют ко Дню всех святых. Возможно, возможно…

Я не понимала, о чем говорил Исаак, пока не села в метро и не вытащила телефон. Я думала написать друзьям, но видеться с ними я не хотела. После долгого хождения туда-сюда я решила поискать страничку Исаака. Число его подписчиков значительно увеличилось с тех пор, как я заходила к нему в последний раз. Сейчас там было больше фотографий группы, фотографий с репетиций и с некоторых концертов.

Последняя публикация состояла из отрывка видео, очень короткого, на котором Ева, Марко и он репетировали. Похоже, видео было новым.

Песня была новой. Я знала наверняка, потому что не знала ни слов, ни аккордов. В описании нашлась ссылка на другой аккаунт, посвященный «Стар Зоун 7».

Там они опубликовали полную версию этой песни и несколько других. Для нового аккаунта у них было много подписчиков.

И вот тогда я увидела название одной из новых песен – «Первая песня».

Я вытащила из кармана джинсов листок бумаги. Я уже почти раскрыла его дрожащими пальцами, но в итоге не стала этого делать.

Я не знала, была ли готова к ответам; но все же я действительно по нему скучала. Поэтому я убрала записку, но надела наушники и послушала песню.

Тем вечером я встретилась со всеми остальными в одном из баров Литературного квартала. Я не успела на прогулку с Иви, потому что проходила собеседование в одном из журналов, с которым сотрудничала София.

– Как все прошло? – спросила она, едва меня увидев.

Я села рядом с ней, благодарная за то, что стул Исаака стоял далеко.

– Им нравится, как я пишу, – ответила я. – Они сказали, что позвонят, когда проведут остальные собеседования.

Я уже занималась чем-то подобным этим летом. Отчасти я была благодарна за суету и обеспокоенность, потому что так я могла сосредоточиться на чем-то, что не относилось к… Исааку.

– Элена, если хочешь уволиться из «Чайного дворца», чтобы сосредоточиться на статьях… – начал Даниель.

– Знаю, знаю, – перебила я его. – Не переживай. Все в порядке. Знаю, что могу на тебя рассчитывать, если понадобится. В этом случае я тебя попрошу.

Мы не в первый раз заводили эту тему. На самом деле мы впервые заговорили об этом спустя несколько месяцев после смерти Нико. Мы и забыли, что деньги на «Офелию» так и оставались на счету, ведь никто их оттуда не снял. Мне стоило усилий убедить Даниеля в том, что это его деньги, что он может тратить их на себя, пока работает над исследованием, если это необходимо, а он время от времени напоминал мне, что я могу на него рассчитывать.

Даниель улыбнулся:

– Знаю, что ты не будешь их использовать.

Я наклонила голову:

– Почему ты так думаешь?

– Потому что я и сам не использовал ни цента.

Я в удивлении вскинула брови. Увидела, как заерзали наши друзья, удивленные его ответом.

– Ты ничего не потратил? За все это время?

Даниель в раздумье провел ладонью по макушке. Он вновь взглянул на меня, будто бы извинялся.

– Просто они предназначались на «Офелию», – ответил он тихо.

Я тут же поняла, о чем он говорил: деньги были для «Офелии», и он не мог их потратить на что-то другое.

Я кивнула, потому что не могла ничего возразить. Я и сама понимала, как глупо это звучало. Столько денег лежат без дела… и тем не менее я и сама не смогла бы их потратить.

Я улыбнулась ему, как бы давая понять, что понимаю его, а он улыбнулся мне в ответ.

Этот момент еще не настал. Еще не настал.

Оставшийся вечер я сосредоточилась на том, чтобы не смотреть на Исаака. Было странно находиться с ним рядом и чувствовать, что он так далеко; но я не чувствовала себя готовой пожертвовать ни его присутствием, ни присутствием кого-то из моих друзей. Разорвать все связи означало бы отдалиться или вынудить его отойти в сторону, и никто из нас такого не заслуживал.

Поэтому этот вечер прошел так же, как и многие предыдущие: кофе, отстраненная беседа и глаза, которые, я знала, меня искали. Я старалась не смотреть в их сторону.

Этой ночью София оставалась у меня. Мы вернулись домой вместе с Даниелем. Он закончил рассказывать об одном из своих приключений, рассмешившем нас до слез, прокашлялся и чуть понизил голос.

– Ну и как продвигаются дела с Исааком?

Этот вопрос я слышала от них не впервые. Они должны были догадываться, что ответ будет таким же.

– Мы – друзья, – ответила я. – Вы же знаете.

София переглянулась с Даниелем.

– Да ладно, – сказала она. – Вы больше не друзья.

Повисло напряжение.

– Это… правда. Вы были друзьями после поцелуя, но после путешествия…

– После последнего концерта, – поправила его София.

– Да, после последнего концерта, когда вы находитесь вместе, вы похожи на двух незнакомцев.

Так, значит, они заметили.

Я глубоко вдохнула.

– Какое-то время мы продержимся на расстоянии, – объяснила я. – Ради нашего же блага.

– И это потому, что?.. – начала осторожно София.

– Потому что мы уже два раза переспали.

Она удивленно заморгала и открыла рот, но так ничего и не сказала. Даниель резко замолчал.

Последовали вопросы; гораздо больше вопросов, чем я рассчитывала. Из-за этой новой информации на нашей пижамной вечеринке объявился новый приглашенный, потому что, когда мы дошли до нашего подъезда, Даниель отказался уходить к себе. И даже когда я попыталась приуменьшить важность случившегося, когда продолжала придерживаться старой версии, пыталась оправдываться, возможности игнорировать эту тему не было: им хотелось знать.

– Ответов у меня нет, – сказала я им честно. – Да я и не знаю, нужны ли они. Я и правда не могу об этом думать, не сейчас. Мне нужно от него отстраниться. Вот и все.

Я пыталась включить какой-нибудь фильм, но они даже и не пытались следить за сюжетом. В итоге мы просто сидели втроем на диване, с попкорном, который никто не стал есть, с фильмом на паузе, а Уиллоу тем временем прогуливался между нами, требуя ласки.

– Когда случилась та история с поцелуем, ты сказала, что Исаак тебе нравится, да ведь? Что ты к нему что-то чувствовала, – напомнил тактично Даниель.

– Да, так и сказала.

Я помнила тот разговор и то, в чем еще тогда призналась: Нико. Какая-то часть меня чувствовала себя виноватой из-за него. С Алексом так не было, потому что мое чувство к нему не шло ни в какое сравнение с тем, что я испытывала к Нико. Но вот с Исааком…

– Элена, так в чем проблема? – прошептала София, с измученным лицом, будто бы от всего этого ей тоже больно.

Возможно, так оно и было.

Меня это тронуло. Я вытянулась и взяла ее за руку.

– Во мне. Проблема во мне. Все эти чувства… Для меня это слишком.

– Почему? – спросил Даниель, с очень похожим выражением лица, поэтому мне пришлось взять и его за руку.

– Потому что я не могу. Ребята, пожалуйста…

– Ладно, – решительно сказал он. – Ладно. Ты не хочешь об этом говорить. Мы понимаем.

София кивнула:

– Но когда захочешь, когда сможешь…

– Я знаю, что вы рядом.

Даниель покачал головой:

– Конечно, мы рядом, но, возможно, есть и другой человек, готовый тебя выслушать; жаждущий выслушать.

Я сглотнула. Я ведь тоже это знала. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела, в каждом сантиметре между нами, в расстоянии, которое с каждым днем становилось все больше.

Записка, которую он мне вручил почти две недели назад, продолжала лежать в столе. Ожидая.

Когда наступила пятница, Исаак появился в том же самом месте, напротив «Офелии», и дал мне еще одну записку: «Вторая песня».

Больше он ничего не сказал. Он лишь решился спросить, как у меня дела, и коротко ответил, когда я спросила его о том же.

Эту записку я тоже не открыла, но послушала новые песни. Я прослушала их все.

73

Исаак и Элена

Сентябрь

Сентябрь прошел без изменений.

Элене удалось продать парочку статей в несколько электронных журналов, а еще она начала сотрудничать с одной из компаний, в которой работала София. И хотя, чтобы бросить работу в «Чайном дворце», этого пока не хватало, она все равно светилась довольством.

Мы отпраздновали появление у нее новой работы; однако от себя я ее даже не поздравил.

Для нас двоих ничего не изменилось. И я не думал, что это возможно: мы не разговаривали, и я старался не оставаться с ней наедине. Когда этого все же было не избежать, я предоставлял ей право выбора – говорить или молчать. Это происходило не так, как вначале, когда мы только познакомились, когда она игнорировала меня намеренно. Между нами повисло что-то настолько плотное, что, казалось, его можно пощупать, нечто среднее между холодностью и грустью.

Но я решил ничего не предпринимать.

Я подозревал, что Элена не читала мои записки. Или, возможно, она их прочла и решила ничего мне не говорить. Так или иначе, это означало, что ответы ей не нужны.

Несмотря на всю ситуацию, я по крайней мере мог с ней видеться.

По пятницам, каждые две недели, мы встречались у «Офелии» и вновь обменивались безмолвным секретом. На этот раз не было ни соревнования, ни ожиданий: Элена оставляла там свое письмо, а я вручал ей свою записку. На этом все. Так продолжалось какое-то время.

Тишина, взгляд издалека, болезненное желание находиться рядом, взаимное влечение и, наконец, записки, про которые я не знал, прочтет ли она их когда-нибудь.

Границы, которые я сам себе установил, я пересек лишь однажды, когда в один прекрасный день понял, что с нашей пятничной встречи Элена уходила не домой. Я пошел за ней следом, не понимая, что она делала и зачем, осознавая, что что-то не в порядке, а узнав, куда она ходила, что искала, я сразу же развернулся и ушел.

Именно так я узнал, что в «Стеклянной башне» вновь проходили ремонтные работы. Подъемный кран стоял на своем месте.

74

Элена и Исаак

Октябрь

Эта ситуация ощущалась настоящей пыткой, и тот факт, что он находился рядом, вовсе не помогал. Возможно, его присутствие слегка облегчало мою тоску по нему и уменьшало боль, но это чувство сменялось другим, более животным, неосознанным, и я уже не просто хотела находиться с ним рядом: мне нужно было дотронуться до него, поцеловать и признаться, как сильно я хотела вернуться в то время, когда мы являлись лишь друзьями, или, скорее, в те ночи, когда мы решили стать чем-то бо́льшим.

София это видела, и Даниель тоже; но с тех пор, как я им все объяснила, они больше не задавали вопросов.

В конце октября моя тетя вновь пригласила меня приехать на несколько дней на север, в Сан-Себастьян, и на этот раз я приняла приглашение, увидела в нем возможность отдалиться от всей ситуации, которая не давала мне возможности подумать.

Я провела у тети всего пару дней. Когда я приехала, Лаура сразу же повела меня на пляж. Только что закончился дождь, и песок был еще влажный, но мы все равно решили снять обувь.

Прошло больше года с тех пор, как я в последний раз ее видела, и стало заметно, что Хантингтон прогрессировал. Возможно, это было не так очевидно для других, но от меня не укрывалось ничего, ведь я научилась обращать внимание на детали. Она еще сильнее растягивала слова, и иногда у нее появлялись трудности с произношением. Еще я заметила новую деталь – небольшой спазм, из-за которого время от времени ее подбородок слегка подрагивал.

– Знаешь, я очень удивилась, узнав, что ты хочешь приехать, – призналась она, улыбаясь.

Я улыбнулась ей в ответ.

– Мне всегда хотелось, – сказала я ей, хотя и не знала, было ли это правдой. Раньше мне было тяжело находиться рядом с ней. Но после того что случилось с Нико, мне стало спокойно от того, что тот, кто меня понимает, находится на расстоянии телефонного звонка. – Но все время появлялись какие-то дела, – оправдывалась я.

– И продолжают появляться, не так ли? Поэтому-то я и удивлена, что ты приехала. – Она пожала плечами, и я вновь заметила какую-то неуклюжесть, какой-то тремор. – Солнышко, не пойми меня неправильно, я очень рада, что ты наконец приехала, и Айора очень хочет с тобой увидеться, просто… Что-то случилось?

Я тяжело выдохнула. Несмотря на солнце, из-за холодного ветра у меня окоченели ноги, но было гораздо приятнее идти, держа кроссовки в руках.

– Мне страшно, тетя.

Лаура на секунду остановилась, чтобы посмотреть на меня.

– Из-за Хантингтона?

– Да, и из-за него тоже… Это одна из тех вещей, что меня беспокоят, но… есть кое-что еще.

Лаура рассмеялась и снова зашагала вперед, а я удивленно посмотрела на нее.

– Ты продвинулась вперед, если Хантингтон – всего лишь одна из тех проблем, что тебя беспокоят, – заметила она. – Что случилось?

Я взглянула на море. Волны, омывающие берег. Чуть дальше какая-то парочка фотографировалась на фоне синевы океана.

– Знаешь, когда я встречалась с Нико, думаю, я ни разу не задумывалась по-настоящему о том, что с ним случится потом. Я отдавала себе отчет в том, что моя жизнь окажется короче, но я никогда не думала о том, что произойдет с остальными, когда меня не станет. Потом Нико умер, а я живу… – Я набрала воздуха в легкие. – Будет ли честно заставлять кого-то другого пройти через то же самое, через что я прошла с Нико?

– Ох, солнце… Это решение должен принять Исаак, не ты.

Я развернулась к ней:

– Как?..

Над нами пролетели несколько чаек. Моя тетя едва слышно рассмеялась.

– С каким-то непонятным другом просто так не сбегают. Значит, это либо очень важный друг, либо нечто большее, – осторожно предположила она. – Это так?

– Может быть. Я пока не поняла.

Лаура вновь улыбнулась.

– Попробуй, – предложила она спокойно. – Попробуй – и поймешь, стоит ли двигаться дальше.

На этот раз я остановилась.

– Я уже попробовала и знаю, что стоит.

– Так в чем же тогда проблема? – допытывалась она.

Я продолжала смотреть на нее, но ничего не сказала; просто не могла. Она все поняла. Взяла меня под руку, и мы пошли на выход. Спустя несколько минут она вновь заговорила:

– Думаю, с тех пор, как у меня диагностировали эту болезнь, а у тебя нашли тот же ген, мы обе знаем, что в конце пути нас ожидает смерть. Но все остальные тоже проходят по этому пути, понимаешь? Мы все когда-нибудь умрем, просто до этого момента нам с тобой нужно задавать себе сложные вопросы, ведь нам отведено меньше времени. И я хочу поделиться с тобой тем, что осознала не сразу, но это невероятно важная вещь: вне зависимости от той точки, в которой ты находишься на пути к смерти, вне зависимости от того, насколько ты к ней приблизилась, самое важное то, что сейчас ты жива.

Я задумалась над ее словами. Попыталась запомнить их.

Глубоко вздохнула.

– Исаак не… Он не правильное решение. – Я нервно посмеялась, осознавая, как это прозвучало. – Это непростое решение, и я боюсь, что оно мне сделает больно. А вдруг, тетя, я сама пострадаю?

Мы дошли до места, где заканчивался песок. Лаура на секунду остановилась и с любовью сжала мою ладонь.

– Сейчас ты жива, – повторила она. – Риск – это часть договора. – Мы прислонились к перилам набережной, чтобы стряхнуть с ног песок. – Исаак, значит. Объясни мне, в чем его сложность.

Я набрала в легкие воздуха и начала рассказывать.

Я провела там всего две ночи. Была рада увидеться с племянницей и дядей, но больше всего мне понравилось проводить время с Лаурой. Она отвела меня во все самые красивые бары Старого города, мы много гуляли и болтали часами напролет.

Когда я села в самолет, то почувствовала, как что-то изменилось. Или, возможно, вот-вот изменится.

Я добралась до дома под утро.

Войдя в квартиру, я увидела, что окно открыто и Уиллоу съел весь корм, который я ему оставляла. Еще он разворошил лежащий на диване плед, и его присутствие ощущалось в маленьких деталях, совсем крошечных, например, записки, которые у меня аккуратно лежали стопкой, теперь оказались разбросаны по всему столу.

У меня уже хранилось шесть записок от Исаака, все неоткрытые, сложенные вдвое; но все новые песни я послушала. Одни вышли ужасно ностальгическими, другие – полными эйфории. В некоторых радостная мелодия сильно контрастировала со словами, которые иногда говорили о горе, иногда о надежде. Также среди новинок было много каверов на песни разных групп и, конечно, Элвиса. Эти песни мне нравились больше всего, возможно, потому, что на протяжении долгого времени они являлись частью нашего секрета.

Я взяла одну из записок, ту, на которой его красивым почерком было написано: «Первая песня».

Я открыла ее.

Однако, когда ищешь ответы на неизвестные вопросы, есть опасность столкнуться с новыми вопросами, более сложными и болезненными.

«Представьте себе ее губы, просящие разрешения, представьте меня, теряющего голову. Моя история любви с Эленой началась с поцелуя; но настоящая история, та, которая имеет значение, началась раньше, задолго до этого, одним особенно холодным декабрем».

Когда я дочитала записку, мои пальцы немного дрожали, и я вновь включила песню, которую слышала до этого миллион раз. Я сделала это, едва дыша, с замиранием сердца, казалось, я вот-вот взорвусь, потому что эта песня вдруг обрела другой смысл.

Все они обрели другой смысл.

Я прочитала каждую записку и в каждой из них смогла услышать его низкий голос, глубокий и искренний, рассказывающий мне историю, которую я прожила и, несмотря на это, не знала.

«Ответы, которые важны», – сказал он.

Два человека, которые познакомились, не придавая этому значения, невольно, через маленькие жесты, вызовы, заговорщические взгляды…

Той ночью я заснула, слушая его песни, мысленно повторяя его слова.

В пятницу я получила от Исаака новую записку, в том же месте, в тот же час. На этот раз, однако, все было по-другому. Когда я протянула к нему руку, она слегка дрогнула. Пальцы умоляли меня податься еще чуть-чуть вперед, лишь немного, чтобы коснуться его кожи.

На этот раз все было по-другому, потому что я уже прочитала все записки и песни, которые шли вместе с ними, уже никогда не зазвучат как прежде. Теперь эти песни стали песнями, посвященными Элене, которую Исаак видел со стороны, Элене, которая казалась ему особенной.

– Как ты? – спросил он, передавая мне записку.

– Хорошо. А ты?

– Хорошо.

На этом обмен фразами закончился. Я подумала, если бы кто-то увидел нас со стороны, то удивился бы: девушка, которая опускала что-то в закрытую витрину, парень, который вручал ей записку, и трехсекундный разговор между ними.

– Какой костюм наденешь сегодня вечером? – спросила я его.

Исаак, казалось, удивился. За все эти недели я ни о чем его не спрашивала, никогда не заводила даже краткий разговор.

– Еще не решил. А ты?

– Я не пойду в «У Райли» сегодня вечером.

Я могла бы сымпровизировать, дать расплывчатое и беззаботное объяснение, которое бы не вызвало никаких подозрений, но я решила этого не делать.

– Почему?

– Потому что у меня другие планы, – ответила я.

– Что может быть лучше плана увидеть костюм Даниеля?

Я замолчала. Вновь у меня появился шанс придумать что-то, но я не стала этого делать. Вместо этого я молчаливо взглянула на него и подождала; мое сердце бешено колотилось в груди. Я ничего не сказала, но он, казалось, многое понял. Каким-то образом он понял.

– Ну, ладно, возможно, это что-то не очень веселое, но более важное, – вдруг на полном серьезе он стал прощупывать почву.

Я почувствовала, как у меня пересохло в горле.

– Может, и так.

Мы пристально посмотрели друг на друга.

– Может, я и сам не пойду вечером в «У Райли».

Я сглотнула.

– Тоже есть дела поважнее?

– Может быть.

И вновь с моим сердцем произошло что-то странное. Я почувствовала разряд, который спустился по рукам, ладоням и пальцам и остался там, запертый под моей кожей.

Больше вопросов не было – ни с моей стороны, ни с его.

Мы попрощались.

В тот день во время моей прогулки до Фуэнкарраля я пару раз обернулась, просто так, на всякий случай.

Незадолго до того, как стемнело, я вернулась домой и через пару часов, в двенадцать, вновь вышла на улицу: вся в черном, с забранными волосами и в белых кроссовках, в которых чувствовала себя увереннее всего; в тех же самых, которые два года назад появились на фото в газетах.

75

Исаак и Элена

Я спустился в метро, чувствуя себя так же, как в самом начале нашего знакомства, когда между нами все еще только зарождалось и каждая деталь могла стать подсказкой, ответом.

У нас вновь был один секрет на двоих, и мы не собирались говорить о нем вслух, хотя, возможно, я ошибался. Возможно, мой комментарий ее насторожил, и она решила уйти.

Это было не важно. Я намеревался сделать это в любом случае.

Когда я добрался до «Стеклянной башни», я обошел все вокруг, пока не убедился, что находился в той части, до которой камеры близлежащих зданий не доставали, даже издалека. Я подождал, пока вокруг не оказалось ни души, делая вид, что кого-то жду, и только потом перепрыгнул через ограждение и, когда понял, что поблизости нет ни одного охранника, побежал.

На другой стороне меня ждала звенящая тишина, будто я оказался в каком-то другом мире, существовавшем отдельно от всего остального. Освещения не было, и, поскольку ограждения вместе с подъемным краном были достаточно большие и загораживали собой все пространство, эта часть территории была погружена в темноту.

Я взглянул наверх, в бесконечную высь, и набрал в легкие воздуха.

Едва я ее увидел, у меня тут же перехватило дыхание, задолго до того, как я начал подниматься, как почувствовал головокружение. Я видел ее силуэт, сидящий на одной из красных балок, видел, как свесились ее ноги, как руки ухватились за другую балку. Холодный ночной ветер раздувал ее хвост. Она ждала.

Элена взглянула на меня. Я взглянул на нее. И мы начали подниматься вместе.

76

Элена и Исаак

Первый отрезок.

Мы были быстры, невероятно быстры.

Лезть по подъемному крану оказалось проще, чем на Пик Мотылька, не так изнуряюще и без особых сложностей. Спустя какое-то время подъем превратился в рутину: правая рука, нога, левая рука, толчок, нога… Мы вновь и вновь повторяли эти движения, почти на автомате, раз за разом, пока не добирались до нового отрезка, где нужно было немного притормозить, осторожно добраться до следующего зацепа и пройти по вертикальной лестнице, которая служила своего рода страховкой, а затем все повторялось.

Снизу я насчитала семь отрезков. Мы почти без труда добрались до третьего.

Это было просто, гораздо проще, чем лазанье на скалодроме или на скале… Но на тех подъемах присутствовало кое-что, чего на «Стеклянной башне» не было, – веревки.

Надежные веревки и уверенность, что, даже если ты сорвешься, ты останешься висеть.

Перспектива упасть отсюда, однако, влекла за собой психологическую усталость, опасение, которое сковывало пальцы, из-за которого кипела кровь и подрагивали кости.

Я вновь и вновь оборачивалась на Исаака и поняла, что ужасный страх, парализующий страх появлялся, лишь когда я думала, что у него столько же шансов оступиться, как и у меня.

Я попыталась избавиться от этого чувства, попыталась сконцентрироваться на уверенности в его руках, длинных ногах и скорости, с которой он поднимался, одновременно стараясь уследить за моими движениями, продолжая наблюдать за мной.

Он улыбнулся мне. Каждый раз, когда мы встречались взглядом, он улыбался мне так, что мое сердце начинало колотиться гораздо быстрее, чем от этой невероятной высоты.

Пятый отрезок.

Мы не разговаривали. Молчали с тех пор, как увидели друг друга на самом старте. Мы лишь поднимались, без устали, ступенька за ступенькой, чувствуя, что воздух с каждой секундой становится все холоднее, что наши щеки горят все сильнее и что металл становится все более ледяным и скользким.

Шестой отрезок.

Некоторые из балок стали влажными; возможно, из-за холода, возможно, из-за высоты. Моя рука соскользнула с одного из зацепов; глупый шаг, не особо важный, из-за которого я не подвергла себя опасности и из-за которого тем не менее я почувствовала руку Исаака на спине.

Мы обменялись выразительными взглядами. Всего секунда, одна, и потом мы продолжили путь.

Последний отрезок.

Он позволил мне пойти первой, так же как и на Пике Мотылька. Я почувствовала, как он начал притормаживать, и это несмотря на то что на подъемном кране хватило бы места нам обоим. За пару шагов до вершины я отошла в сторону и стала ждать. Исаак сначала помедлил, но потом все понял и приблизился.

Мы одновременно добрались до металлической клетки, которая позволила нам немного передохнуть; мы оказались так близко, что я почувствовала его дыхание, немного учащенное из-за волнения.

Я засмеялась. Когда я села, прислонившись к ограждению клетки, и отошла от края, с которого можно было упасть, я начала хохотать. Исаак тоже разразился смехом – и этот смех был похож на смех человека, который пока еще и сам не верит в то, что ему удалось совершить.

– Ну что, прыгнем на крышу «Стеклянной башни»? – спросил он, едва дыша.

Она была так близко, так близко. Было бы несложно туда переместиться.

– Там есть датчики и, возможно, камеры. Если мы дотронемся до «Башни», приедет полиция и нас арестует. Нет. Прыгать мы не будем. – Я сделала паузу. – Ну, если только тебе этого сильно хочется.

Исаак снова весело рассмеялся, в его смехе слышалось какое-то безумие.

– Какой штраф?

– Шестьсот евро с человека.

Он вновь захохотал:

– Нет уж, спасибо, я останусь здесь. Кроме того, не думаю, что в твоем случае они ограничатся взятием показаний и штрафом. Возможно, повторное нарушение влечет за собой более серьезные последствия.

На этот раз я рассмеялась:

– Возможно, ты прав.

Он запрокинул голову и провел рукой по каштановым волосам. Он был одет во все черное, даже кроссовки выбрал черные. Мы сидели на платформе крана, и наши согнутые колени касались друг друга.

Когда он опустил голову, когда вновь взглянул на меня, та же самая часть меня, что толкнула меня на подъем, решила выпалить:

– Я прочла записки.

Улыбка Исаака, обескураженная и восторженная, потихоньку исчезла и сменилась чем-то другим.

Он сглотнул, его кадык поднялся и опустился.

– Ты послушала песни?

– Я слушала их каждый день, а потом, после того как прочитала записки, прослушала снова.

Он сжал челюсти. Возможно, он заметил. Там, в этих словах, было признание, потому что он сам сказал мне, что я могу слушать его голос каждый раз, когда буду по нему скучать.

Исаак выжидал. Я увидела в его глазах страх, которого не было, пока мы поднимались, и вздрогнула.

Вдохнула.

– Теперь я знаю, что не могу провести с тобой ночь и потом забыть об этом. Не могу, Исаак. Первый раз оказался ошибкой, несмотря на данное обещание, и второй раз тоже. – Я остановилась, почувствовала себя голой, как на ладони, но мне нужно было продолжить, найти ответы на все вопросы. – Одной ночи никогда не будет достаточно, но последствия слишком велики.

Я ждала. Ждала и видела, как он покачал головой, как ее опустил.

– Ты и правда не понимаешь? – Он разозлился. Я поняла это по тому, как он нахмурил лоб, как потемнел его взгляд. Он вдруг приблизился ко мне, и, несмотря на сдержанную ярость, в его ладонях, когда он взял меня за руку, чувствовалась лишь нежность. – Мне не нужна лишь одна дурацкая ночь, Элена. Они нужны мне все.

У меня перехватило дыхание.

– Ты сам не знаешь, чего хочешь.

Он фыркнул. Исаак мог еще больше разозлиться, мог отстраниться и послать все к черту, но он этого не сделал. Вместо этого он лишь крепче сжал мои пальцы.

– А ты знаешь? – Я удивленно заморгала. – Ты сама-то знаешь, чего хочешь? Разве я когда-нибудь говорил, что хочу только переспать с тобой? – Я открыла было рот, но он не позволил мне ничего сказать; но я и не думаю, что смогла бы найти нужные слова. – Разве я говорил, что хочу простой интрижки? Кто кому предложил переспать и остаться друзьями?

– Я, – ответила я, едва дыша.

Он выпустил мои руки и чуть отошел. Посмотрел на меня серьезным и дерзким взглядом, таким уверенным я его еще не видела.

– Это ты устанавливала границы, – прошептал он, – раз за разом. А я на это соглашался, потому что так ты позволяла мне находиться рядом с тобой.

Я сглотнула.

– Исаак…

– Я знаю, что тебе хорошо со мной. Знаю, что ты меня хочешь. Я не знаю, что это значит, и не знаю, что ты на самом деле ко мне чувствуешь, – продолжил он обиженно. Мое сердце разбивалось от того, что именно я стала причиной этой боли. Мне хотелось поднять руку и разгладить грустные складки между его бровями. – Но я знаю, что чувствую по отношению к тебе, и все это, эта дистанция меня потихоньку убивает.

– Это слишком.

– Что? – спросил он растерянно.

Мое сердце безумно колотилось, я едва с ним справлялась. Я чувствовала его своими ребрами, чувствовала, как оно колотилось о кости, как каждый его стук отзывался рябью на моей коже.

– То, что я чувствую к тебе, – это слишком, – призналась я. Я чувствовала комок в горле, большой, плотный. Мне потребуется много сил, чтобы от него избавиться. – Все было бы гораздо проще, если бы я просто тебя хотела, если бы просто хотела быть с тобой, но я в тебе нуждаюсь. И это меня ужасно пугает, потому что после Нико я ни к кому не испытывала ничего подобного, и я даже сравнивать не могу, потому что это… Это что-то совсем другое.

Слова обжигали мне язык, но, когда я их отпустила, боль ушла.

Исаак сидел тихо, очень тихо, будто бы перестал дышать. Только его глаза, которыми он пристально на меня смотрел, двигались. По моему лицу, моим рукам, моим губам…

Он мог бы пообещать, что никогда не сделает мне больно. Он мог бы поклясться, что мне нечего бояться. Но Исаак слишком хорошо меня понимал и поэтому знал, что мне не нужны пустые обещания, которые может вдребезги разбить удар судьбы.

– Чего ты боишься больше всего?

Мои глаза наполнились слезами.

– Я боюсь силы, с которой ты заставляешь меня тебя любить.

Вдруг я вновь почувствовала, как его сильные пальцы обнимают мои, он взял мою ладонь и поднес к своей груди. Он положил ее прямо на сердце, и я ощутила быстрые сильные удары.

Поцелуй ветра вновь раздул нам волосы.

– Разве ты не замечаешь, что я растерян так же, как и ты? Мне, так же как и тебе, страшно, а возможно, даже больше. С тобой я чувствую себя будто бы на краю земли. Ничего, вообще ничего не внушало мне столько страха, как мысль, что я могу потерять тебя.

Эти слова залечили некоторые раны, но вскрыли другие, более старые, испещренные шрамами.

Его рука не отпускала мою, будто бы ему было необходимо чувствовать меня рядом, будто бы сама его кожа этого требовала. Моя тоже об этом молила. Мы были всего в сантиметре друг от друга, легкое дуновение ветра доносило до меня его запах. Если бы тепло имело запах, он был бы таким, именно таким.

– А что случится, когда ты потеряешь меня навсегда? Что случится, когда я заболею?

Этот вопрос застал его врасплох.

– Я думал, ты больше об этом не думаешь.

– Я не мучаю себя, как прежде, но и не живу иллюзиями. Скажи мне, Исаак, что случится, когда я уйду, а ты останешься здесь, с болью, с грустью? Десять, пятнадцать, двадцать лет… счастливые, полные радости, они могут закончиться очень быстро. Они смогут компенсировать все остальное? Тебе этого будет достаточно?

Он почти не двигался, но мне показалось, что его присутствие поглощало, заполняло все вокруг. Его большой палец, который гладил мое запястье, вдруг остановился. Его пальцы уверенно сжали мои.

– Я бы предпочел умереть за одну лишь секунду рядом с тобой, чем прожить всю жизнь без тебя.

Его слова обезоружили меня. Я почувствовала каждое слово, каждый слог.

Мне пришлось набрать в легкие воздуха, и мое дыхание стало таким же неустойчивым, как и я сама. Я наклонилась вперед и уронила голову ему на плечо, почувствовала, как мой лоб уперся ему в шею, как его тепло заполнило пустоту.

В эти секунды весь мир исчез, и мне было так хорошо в его руках, как дома. Исаак же не позволил мне вот так вот сидеть.

Он взял меня за подбородок и нежно его приподнял, вынуждая меня посмотреть ему в глаза.

– Можно тебя наконец поцеловать?

Было что-то отчаянное в его голосе, во взгляде, из-за чего я растаяла, а напряжение в моих плечах начало спадать.

– Исаак…

– Мы будем противостоять этому страху вместе, – пообещал он, не выпуская меня из своих рук.

И в этот момент, в его руках, в сантиметре от его губ, мне хотелось в это верить. Мне хотелось верить в то, что вместе мы сильнее. Мне хотелось, как никогда в своей жизни, перестать чувствовать внутри эту чудовищную панику, и мне хотелось верить, что рядом с ним это возможно.

У меня задрожали ноги.

– Элена, можно тебя наконец поцеловать? – повторил он чуть более сурово, более настойчиво.

Я этого желала всем сердцем. Я желала его.

– Поцелуй меня, – попросила я.

У меня не осталось времени, чтобы произнести что-то еще. Я даже не успела сделать вдох, который он потом бы у меня украл долгим и медленным поцелуем, таким же глубоким, как мои чувства к нему; как то, что, я теперь знала, он чувствует ко мне.

И этот поцелуй изменил все. С ним растаял комок в моем горле, он унес часть холода, поселившегося в теле. Я наконец поняла, впервые с того дня, как он мне в этом признался, что на самом деле означали его слова.

И это изменило все.

Его ладонь скользнула по моей щеке и нежно ее погладила. Он обхватил меня за талию и прижал к себе, к своей груди. Он крепко обнял меня. Близко, ему хотелось, чтобы я была близко, и я ощутила это с силой солнца.

– И что теперь? – спросил он, все еще в сантиметре от моих губ.

Его дыхание сбилось, глаза были закрыты, и я осознала, насколько потерян он был.

Я скользнула рукой по его руке.

– Думаю, теперь нам нужно отсюда спуститься, – улыбнулась я.

Он улыбнулся мне в ответ.

Было неважно, насколько мы потеряны. Пока мы вместе, мы всегда найдем друг друга.

77

Исаак и Элена

Я поцеловал Элену у подъезда.

Еще я поцеловал ее в метро и по дороге домой. Я поцеловал ее на лестнице и на пороге квартиры вновь поцеловал ее, прижав к стене. Мы едва успели зайти внутрь.

Только мы закрыли дверь, мои руки тут же попытались снять с нее одежду. Она коснулась моего затылка, запустила пальцы в волосы. Она прижимала меня к себе, все сильнее и сильнее.

Она сняла с меня свитер и футболку, а потом чуть отошла, чтобы раздеться, и в этот момент внутри меня что-то зажглось. Ее пальцы перебирали мой ремень, а я пытался сконцентрироваться на том, чтобы расстегнуть ее лифчик. Элена засмеялась, когда увидела, что я чуть было не сорвал его.

Я скользнул руками по ее бедрам, ровно в тот момент, когда она обняла меня за шею, и взял ее на руки, пытаясь отыскать спальню. Из-за страстного поцелуя, прикосновений и жажды мы врезались в стену, но не обратили на это внимания. Мы и не пытались найти дорогу. Один поцелуй за другим, все нарастающее желание… В итоге до кровати мы не добрались.

Мы сделали это у стены, где ее ноги с силой обвились вокруг меня, а закончили на полу. Когда кровь немного остыла, мы смогли дойти до ее комнаты.

Мы не спали всю ночь. Мы закрылись в комнате до самого рассвета. И даже с его приходом нам было сложно вернуться на землю. Мы продолжали оставаться где-то там, чуть выше двухсот метров от земли.

Я ушел первым. Слишком надолго задержался на простынях, которые хранили ее запах, не мог ею налюбоваться, потому что где-то в глубине моей души теплился страх.

– Ведь это же не сон? – решился я спросить. Думаю, ее этот вопрос не удивил. Думаю, она тоже пыталась привыкнуть ко всему. Она подняла голову и, не отводя взгляда, погладила меня по щеке. – Ты же не исчезнешь?

Она покачала головой:

– Если хочешь, когда ты вернешься, я буду все еще ждать тебя здесь.

Перед тем как попрощаться, я сорвал с ее губ поцелуй, глубокий, долгий, полный желания. Конечно же, я собирался вернуться.

78

Элена и Исаак

Той осенью я писала о чувствах, которые во мне вызывала высота: покалывание на коже, волнение, острота… страх и страсть. Эти чувства походили на те, которые однажды упомянул Исаак, рассказывая мне о любви. Чтобы дополнить текст, я выбрала особую фотографию: два человека, целующиеся на вершине подъемного крана у «Стеклянной башни».

София запаниковала. Но думаю, радость от того, что мы наконец вместе, не позволила ей совсем уж свихнуться из-за того, что мы вытворяли.

Вскоре мы начали регулярно работать для одного и того же журнала. Чтобы уйти из «Чайного дворца», мне потребовалось время, но в итоге мне это удалось.

«Стар Зоун 7» продолжали выступать. Несколько вечеров на неделе они играли в «У Райли», это уже стало своего рода традицией, но выступать в другие места их тоже приглашали. Гонорары с концертов ребята откладывали и копили на запись песен в приличной студии.

Марко какое-то время продолжал жить с Исааком, время от времени манипулируя им, если какому-то животному требовалась передержка. Даниель продолжал работать над исследованием, живя на деньги от стипендии и не прикасаясь к лотерейному выигрышу.

Спустя какое-то время возникла вывеска «Продается», а с ней и новый разговор про лотерейные деньги, про мечту, которой не было суждено воплотиться в реальность. Как и Нико, мы оба, хоть и по-разному, были влюблены в эти слова. И вот однажды у нас родилась идея: возможно, «Офелии» не обязательно было становиться книжным магазином; возможно, мы бы могли открыть что-то другое вдвоем, что-то хорошее, чтобы не дать мечте умереть окончательно. Спустя какое-то время, сложив вместе деньги Нико, собственные сбережения и сбережения наших друзей, мы купили «Офелию», как и планировали раньше. Мы шли на большой риск, но так она перешла к нам: с витринами, полными газет, письмами, которых по ту сторону становилось все больше и больше, с бабочкой на вывеске и всеми тайнами, которые она оберегала.

Но это уже совсем другая история.

Что же до нас с Исааком… Наступила зима и принесла с собой новые ответы в форме обещаний, поцелуев, надежд.

Такой же выдалась и весна, а потом и лето… С приходом нового времени года сильное головокружение никуда не исчезало, но в какой-то момент страх полностью испарился. С ним рядом я больше не боялась упасть.

Было волнительно знакомиться с Исааком, с каждым новым признанием, с каждой лаской под одеялом, с каждой песней, которую он пел для меня.

В течение следующих лет время от времени в газетах появлялись фотографии двух скалолазов, которые после того поцелуя на «Стеклянной башне» совсем сошли с ума и продолжили забираться без страховки на другие здания. Исаак говорил, что они отважны. София говорила, что прибьет их.

Исаак продолжил совершенствовать машину скорой помощи. Мы ездили на ней так часто, как только могли. Иногда одни, иногда в компании с остальными. Знаю, что одно из самых счастливых воспоминаний, которые я с собой заберу, когда уйду, будет рисовать то раннее утро, когда мы вшестером ютились в кузове машины, рассказывая истории.

Другие воспоминания принадлежат только нам с Исааком. В одном из них мы лазали на скале, делились секретами, будто бы нам нужно было еще столько всего друг о друге узнать, купались ранним утром в море на заброшенном побережье и неторопливо занимались любовью. Утром мы вновь отправились в бесконечное, бесцельное путешествие, как того и хотел Исаак.

Почти целый год мы путешествовали, терялись и находились.

И в течение всего этого времени я наслаждалась каждой минутой, проведенной рядом с ним. Каждым поцелуем, каждой лаской, каждой песней. Я любила все это с той самой силой, которая раньше внушала мне страх.

Я больше не боюсь. Любовь имеет цену, высокую цену, если ты любишь всем сердцем; но то, что ты получаешь взамен, всегда гораздо больше, и я счастлива, что именно с ним могу разделить все это, с тем, кто относится к жизни с такой же страстью, как и я, а может, даже и с большей.

Те из нас, кто любит именно так, без страховки, рискуя, страдают больше, но и счастья на их долю выпадает больше.

И я научилась рисковать.

Эпилог. «Офелия»

В один прекрасный день спустя много лет Элена в последний раз закроет глаза, подойдет к моей двери, увидит кружащих бабочек и откроет ее: бесконечные шкафы, книги, цветы и часы, которые до этого момента все время показывали одно и то же время: одиннадцать тридцать.

К ней приблизится Уиллоу, пробежит между ногами и потребует внимания. Яркий солнечный свет прольется сквозь огромное окно в глубине и на секунду ослепит ее, а потом станет лишь отблеском.

Она не удивится, когда увидит, что у меня внутри тоже обитают бабочки, все до единой фиолетовых тонов, как и цветы, растущие во всех уголках, между полками и у подножия винтовой лестницы, ведь фиолетовый – это цвет снов.

Около прилавка, рядом с книгами, она найдет все те письма, которые отправляла на протяжении стольких лет, – распечатанные, заботливо прочитанные и хранимые с томлением влюбленного, жаждущего встречи.

Она не приблизится к ним, не станет их читать, а пройдет вглубь и поднимется по лестнице. Ее рука скользнет по красивым перилам, и, едва поднявшись, она тут же отпустит их, потому что увидит его. Секундная стрелка часов за ее спиной вновь шагнет вперед.

Там, в лучах солнца, среди историй, цветов и бабочек ее будет ждать Нико.

Вскоре начнут приходить другие письма – письма в форме песен, которые Элена будет преданно беречь и читать, вспоминая его голос. Внутри меня вырастут красные цветы, и все пространство заполнится зарянками. Песни будут приходить до тех пор, пока Исаак сам не переступит мой порог, ведь в сердце человека всегда найдется место для того, чем он дорожит.

Благодарности

Эта история далась мне непросто. Поэтому сначала мне бы хотелось поблагодарить всех тех, кто поддерживал меня во время ее написания. Има, спасибо, что решил разделить этот путь со мной. Мама и папа, спасибо, что облегчали и продолжаете облегчать мою жизнь.

Также мне хотелось бы поблагодарить всю команду издательства «Титания», работавшую над книгой. Моего любимого издателя, Эстер Санс; художника-иллюстратора Инму Мойя, художника-оформителя Луиса Тиноко и Мариолу Иборра из отдела коммуникации.

Спасибо всем тем, кто трудился не покладая рук для того, чтобы этот роман увидел свет.

Спасибо моему агенту Джорди Рибольеда за веру в мои истории.

Мег, спасибо, что не побоялась стать первым человеком, который пересек это чернильное море, не зная, что его ждет на другом берегу.

Крис, спасибо, что продолжаешь оставаться моей тихой гаванью.

Спасибо всем, кто рекомендует мои книги, кто увлеченно о них рассказывает, и тем, кто переживает и волнуется вместе со мной. С вами это путешествие стало только прекраснее. Спасибо подругам, которых мне подарила наша совместная любовь к литературе: Леире (@respirandofrases), Лауре (@hechodeletras), Анни (@annyy94), Аманде (@amanda_brox), Сильвии (@universodesilvia) и всем остальным, кто уже стал частью моей жизни.

«В конце строки» является своеобразным мостом между людьми. Поэтому я не могу попрощаться, не поблагодарив всех тех, кто сейчас находится по ту сторону моста и читает ее. Спасибо.

Обнимаю,

Паула

Примечания

1

Американская поп-исполнительница. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Хроническое нейродегенеративное заболевание головного мозга.

3

Федерико Гарсия Лорка – испанский поэт и драматург.

4

Руфер – человек, который занимается прогулками по крышам.

5

Испанский певец, музыкант и автор песен.

6

Имеется в виду, что вампиры не могут зайти в дом через двери без приглашения.

7

Сладкая обжаренная выпечка из заварного теста, подается с горячим шоколадом.

8

Популярный туристический район, расположенный в северной части Мадрида.

9

Самая известная песня американской инди-поп-группы Fun.

10

Район, расположенный в северной части Мадрида.

11

Американский альпинист, выполнявший гимнастические маневры во время свободного восхождения на скалы.

12

Sol (исп.) – Солнце.

13

Испанская писательница, бо́льшая часть ее творческой деятельности пришлась на время франкистского режима. «Ничто» – ее самый известный роман.

14

Испанская сеть супермаркетов.

15

«Туше!» (фр.) – восклицание в споре, означающее, что один из соперников потерпел поражение.

16

Ты похожа на ангела,

Ходишь как ангел,

Говоришь как ангел…

17

Музыкальный стриминговый сервис.

18

Ты похожа на ангела.

Ходишь как ангел,

Говоришь как ангел…

Но я поумнел.

Под маской ты – дьявол.

О да, под маской ты – дьявол.

19

Аргентинская поэтесса.

20

Чилийская поэтесса.

21

Испанская поэтесса.

22

Популярная в Европе декорация воссоздания сцены Рождества Иисуса Христа. В инсталляции обычно присутствуют фигурки Святого семейства, ангела, домашних животных.

23

Растение, известное также под названием «рождественская звезда», расцветает к Рождеству. В Испании этот цветок обязательно покупают на Рождество.

24

По испанской традиции в новогоднюю ночь во время боя курантов нужно съесть 12 виноградин.

25

Американский комедийный сериал.

26

Канадский сериал, снятый по книге «Энн из Зеленых крыш».

27

Шоколадные хлопья.

28

Испанская писательница.

29

Но я поумнел.

Под маской ты – дьявол

О да, под маской ты – дьявол!

30

«Люминерс» (The Lumineers) – американская рок-группа.

31

Парк Ретиро – самый знаменитый парк Мадрида.

32

«Ты похожа на ангела…» (англ.).

33

Фанат рок-звезды, сопровождающий его на концертах и гастролях.

34

«Дьявол во плоти» (англ.).

35

«Пламенная любовь» (англ.).

36

Парень, парень, парень,

Ты собираешься меня поджечь,

Мой мозг пылает,

Я совершенно растерян (англ.).

37

«Одна ночь» (англ.).

38

Сейчас или никогда

Обними меня крепче,

Поцелуй меня, дорогая,

Будь моей этой ночью (англ.).

39

Один из элементов страховки в альпинизме.

40

Одна ночь с тобой —

Вот о чем я молю.

Все, что мы наметим вместе,

Осуществит мечты мои (англ.).

41

Одна ночь с тобой —

Вот о чем я молю (англ.).

42

«Я потрясен» (англ.).

43

Есть лишь одно, что сможет меня вылечить,

Это девушка, которую я так сильно люблю (англ.).

44

«Мари – так звали его последнюю страсть» (англ.).

45

«Только представь себе» (англ.).

46

«Эта девушка была в моих руках и клялась мне» (англ.).

47

«Что будет моей навсегда» (англ.).

48

Твои любовные письма, написанные от всего сердца,

Сближают нас, даже если мы в разлуке (англ.).

Content

Паула Гальего
В конце строки

1 Элена и Нико

2 Первое письмо

3 Нико и Элена

4 Элена и Нико

5 Второе письмо

6 Нико и Элена

7 Элена и Нико

8 Нико и Элена

9 Третье письмо

10 Элена и Нико

11 Нико и Элена

12 Четвертое письмо

13 Элена и Нико

14 Пятое письмо

15 Нико и Элена

16 Шестое письмо

17 Элена и Нико

18 Нико и Элена

19 Седьмое письмо

20 Нико и Элена

21 Элена и Нико

22 Восьмое письмо

23 Нико и Элена

24 Элена и Нико

25 Девятое письмо

26 Исаак. Первая песня

27 Элена и Исаак

28 Нико и Элена

29 Исаак. Вторая песня

30 Исаак и Элена

31 Элена и Нико

32 Элена и Исаак

33 Элена и Нико

34 Исаак. Третья песня

35 Исаак и Элена

36 Элена и Исаак

37 Нико и Элена

38 Исаак. Четвертая песня

39 Элена и Исаак

40 Исаак и Элена

41 Одиннадцатое письмо

42 Элена и Нико

43 Элена и Исаак

44 Исаак и Элена

45 Элена и Исаак

46 Элена и Нико

47 Двенадцатое письмо

48 Элена и Исаак

49 Исаак и Элена

50 Нико и Элена

51 Элена и Исаак

52 Исаак и Элена

53 Элена и Нико

54 Исаак. Пятая песня

55 Элена и Исаак

56 Исаак. Шестая песня

57 Исаак и Элена

58 Элена и Исаак

59 Нико и Элена

60 Исаак и Элена

61 Элена и Исаак

62 Тринадцатое письмо

63 Исаак и Элена

64 Исаак. Седьмая песня

65 Элена и Исаак

66 Четырнадцатое письмо

67 Исаак и Элена

68 Элена и Исаак

69 Исаак и Элена

70 Элена и Исаак

71 Исаак и Элена

72 Элена и Исаак

73 Исаак и Элена

74 Элена и Исаак

75 Исаак и Элена

76 Элена и Исаак

77 Исаак и Элена

78 Элена и Исаак

Эпилог. «Офелия»

Благодарности

Примечания