Вперед в прошлое 9

Глава 1

Виток спирали

Понедельник, 08. 11. 1993

— Подъем, квартира, понедельник, — застилая постель, декламировал Боря переделку известного стихотворения, которую вчера сочинила Гаечка. — Над морем теплится рассвет. Три месяца до дней весенних — на отдых мне надежды нет.

Вторая четверть, новый виток спирали. Куча дел… ума ни приложу, как их совмещать с учебой.

Наташка встала первой и вместо утреннего душа метнулась в кухню смотреть, как там поживает Лаки, спавший в коробке из-под старых сапог.

Мама прихорашивалась перед зеркалом. Виноград собрали, теперь она работала винообработчиком в цеху и больше не жаловалась на нагрузку. Мало того, она помолодела, похорошела, и на работу не ходила — летала, потому что там был источник ее вдохновения, мужчина на черной «Волге».

— Что-то щен глаза не открывает, — прокричала сестра из кухни. — Может, больной?

— Так рано еще, — откликнулся я. — Надо, чтобы дней десять прошло, а ему только неделя.

— И ходить рано? — уточнил Боря.

— Вот баран. Как же он пойдет с закрытыми глазами? — не удержалась от колкости сестра.

— Неудачный помет, зимний, — сказала мама, подводя губы, и обратилась ко мне, кладя помаду в сумочку. — Я сегодня поговорю с девочками насчет акций. Какую цену предлагать?

Вот и завертелось.

— Как договаривались — тринадцать. На тысячу больше, чем хочет директор, а две сверху — твои, за работу. Кстати, видела, что акции «МММ» в воскресенье были еще по 9300? Сегодня, наверное, подорожают.

— Я три штуки еще купила, — сказала мама, а я не стал уточнять, откуда у нее деньги: может, любовник дал, может, заняла.

— Молодец, — похвалил ее я. — Бабушка ни в какую не хочет, уверена, что обманут. С дедом говорил, тот тоже уперся.

— Ты вспомни, как сам упирался. — Мама накинула плащ и направилась к выходу.

— Удачи! — сказал я вдогонку.

На кухне уже ждал чай и гора сырников — поди прокорми такую ораву, мы с Борей едим, как взрослые, если не больше — юным организмам нужен строительный материал.

В ожидании, когда освободится душ, я листал тетрадь доходов-расходов, куда дисциплинированно все записывал, убирая один ноль в суммах — на случай, чтобы мама не упала в обморок, увидев суммы.

В пятницу я продал десять пачек кофе валютчику, в субботу — двадцать пачек в курортном городе, в воскресенье — двадцать три в областном центре. На руки получил 689 000, купил 60 акций «МММ», итого у меня их сейчас 129 штук, это один миллион двести рублей! Тысяча долларов.

Аж дыхание сперло и кусок встал поперек горла. Вот это обороты! Ели кто узнает, какими суммами я ворочаю, нам конец. Потому Памфилова в поле я выпускать не стал — что знают двое, могут узнать все, тем более Ден не умеет держать язык за зубами. Все думают, что я торгую по мелочи, там зернышко, сям зернышко — вот пусть так считают как можно дольше.

Но бесконечно долго доходы скрывать не получится, потому пора задуматься о безопасности. В идеале бы создать собственное частное охранное предприятие. Но опять же — нужен взрослый, который будет руководить. Подконтрольный мне Каналья в делах по самые уши, дед в Москве, а больше я никому не доверяю.

На руках у меня осталось 130 000 — на десять акций винзавода. Десять акций — десять соток земли. Скорее всего, работники захотят продать одну, две, четыре. Ну, шесть акций.

Однако помня, как меня завалило хурмой, я оставил денег с запасом.

Доллары, подаренные Гоги, я отправил в пятницу в Москву, заказал деду, который понемногу расхаживался, два пака кофе — больше не надо, рынок перенасытился, и неделю можно пропустить. Плюс сорок, что принесет мастерская, плюс пятьдесят — моя доля с фруктов, и на запчасти хватит.

Каналья по моему совету взял четверых парней, они работали парами два через два и получали зарплату как стажеры. Когда будет ясно, кто самый толковый, можно подумать и о расширении. Как раз к тому времени свободные деньги появятся и дед окончательно поправится, возможно, и машину купит — дело быстрее пойдет. Ориентировочно это январь.

В январе же надо будет сливать акции «МММ», и, если все пойдет, по плану, я получу не миллион, а три, а может, больше. Живот свело спазмом, пальцы сами сжались. А если нет…

Взрослый я не был игроком, все, чего он-я добился — результат кропотливого труда, и, если бы не послезнание, я ни за что не влез бы в авантюру с «МММ». Даже с памятью взрослого было так стремно играть в эту лотерею, что руки холодели, и роем жалящих ос налетали «если» и «вдруг». Например, а что, если в этой ветке реальности Мавроди не дадут развернуться?..

Но дело сделано, снасти заброшены, остается сидеть и ждать поклевки.

Я так замечтался, что чуть все сырники не сожрал, спохватился, только когда пришел Боря, зашел в душ после него. А мысли все не покидали. Интересно, что что сегодня с ценой акций «МММ»? На сколько они подорожали и сколько денег я сотворил из воздуха? Узнать это я смогу только после школы.

— А Лаки не оголодает, пока мы в школе? — спросил Борис из кухни.

— Скорее проголодается, но ничего с ним не случится за такое время, — утешила его Наташка. — Он без еды несколько суток провел и выжил. А тут только пять часов потерпеть.

Одевшись, я побежал к шелковице, поглядывая на белые тучи, нависшие над горами. Все-таки память не подвела, никакой бури на каникулах не было. Будет со дня на день. Я хорошо это запомнил, потому что мне так не нравилось ходить в школу, что дополнительная неделя выходных была за счастье. Тогда, помнится, я взял в библиотеке Стругацких, «Отель…», «Пикник…» и «Трудно быть богом» и провел несколько дней в выдуманных мирах, а не среди гопоты, которая на меня охотилась.

Подумать только! В этой реальности мы с Чумой дружим! А Барик сам от меня шарахается.

У шелковицы были только Памфилов и Алиса с Гаечкой. Увидев меня, Ден возбудился. Ринулся навстречу и крикнул, выпучив глаза:

— Писят!

— А-ха-ха — писят! — хохотнула Алиса.

— Писят — глагол, — скаламбурила Гаечка, девчонки покатились со смеху, а я не понял, о чем они.

— Пятьдесят два килограмма хурмы! — отчитался Ден и протянул руку. — Десять тысяч гони!

Я отодвинул его руку.

— Склад еще забит. Тебе есть где хранить ящики? Дня через три заберу.

— На балконе пока, — погрустнел Ден. — Так возьмешь, нет? Я тоже хочу акций купить, которые ты нагреб. У меня уже две! А у тебя чуйка на капусту. — Он принялся танцевать и петь: — Посмотри на меня! Делай, как я! Делай, как… ты. Куплю себе косуху! А еще это… У «МММ» еще один пункт продажи открылся! Там же, недалеко от рынка!

— Ну конечно возьму хурму. Но не сейчас же. С водителем надо договориться к тому же, — обнадежил его я — вроде повеселел Денчик.

Приехал автобус, выпустил порцию школьников, и подошли Димоны, Рамиль, Мановар, который окончательно прибился к нашей стае. С другой стороны пожаловали Каретниковы и Лихолетова.

Мой слух уловил знакомый рокот мотора — точь-в точь, как у Карпа, и по дороге мимо Лялиной, направляющейся к школе, пронесся Каюк на мопеде. Еще раз пронесся, завернул к нам похвастаться. Теперь все внимание было его.

— Заработал! — гордо выпятил грудь он. — Это мне за «четверки» в четверти.

Я остудил его пыл:

— Юр. Как думаешь, почему я в школу на мопеде не езжу?

— Тебе близко! — улыбнулся он, спешиваясь.

— Потому что… А давай ты сам ответишь. Где ты оставишь мопед, пока будешь на уроках?

Каюк наморщил лоб и приоткрыл рот, будто бы стравливая давление, которое мешало ему соображать. Я продолжил:

— Как думаешь, найдешь ты его на том месте, где оставил?

После секундной заминки он проблеял:

— И че теперь делать⁈

— Как тебя бабушка отпустила? Выговор ей, — строго проговорил я.

Каюк мгновенно поменял радостное выражение лица на несчастное.

— У тебя можно его поставить?

Я мотнул головой.

— Не успеем вернуться. Линейка скоро.

— Через семь минут, — уточнил Илья. — Погнали ко мне, в прихожей постоит.

Пятиэтажка Каретниковых находилась сразу за школой. Каюк подвинулся, Илья уселся на мопед, и они умчались, а вернулись через четыре минуты взмыленные, и мы направились в школу.

Квадрат школьного двора мелом разделили на секции, каждую пометили. Мы заняли ячейку, предназначенную для 9 «Б», Боря и Ян убежали туда, где строились седьмые классы.

Весь класс был в сборе, даже Фадеева не пошла промышлять на дорогу. Отсутствовал только Барик — узнал, в чем обвиняют его отца, и боялся нам на глаза попадаться. Оставшийся без приятеля Плям был вынужден примкнуть к Заславскому, и возле них ошивался Карась.

Любка Желткова засуетилась, погладила себя по коротким волосам. Все оживились, принялись с нами здороваться. Зая. Анечка Ниженко. Белинская. Натка Попова. Только Баранова, Семеняк и Райко держались особняком, не понимя, что из лидеров перекочевали в изгои. К нам подошла наша классная, Еленочка, поздоровалась и скрестила руки на груди. Заячковская у нее спросила:

— А чего это нас построили, как на первом сентября?

Еленочка пожала плечами.

— Сейчас узнаете.

Прозвенел звонок, поглощая гул учеников, в середину площадки вышел Геннадий Константинович и толкнул стандартную речь о необходимости образования, о поставленных целях и задачах, о том, что у нас новая учительница русского языка и литературы.

Все это была вода. Одноклассники разболтались, Еленочка только и успевала на них шикать, а я слушал, чувствовал, что это лишь вводная часть, дальше будет что-то важное.

Наконец директор сказал:

— Пока вы отдыхали, некоторые ученики продолжали работать, результат их труда вы увидите на уроке физкультуры. — Я напрягся; неужели… — Весь коллектив учителей нашей школы выражает благодарность Борису Мартынову за неоценимый вклад в развитие и процветание школы.

Дрэк жестом пригласил брата на площадку. Я отыскал Борю взглядом. Между нами было метров десять, но я заметил, что он весь пунцовый и не торопится за славой и почестями.

— Борис скоро выпустится, но память о нем останется надолго, — продолжал дрэк, сияя лысиной на солнце и сверкая очками.

Одноклассники вытолкали Борю, он расправил плечи и зашагал к дрэку, как на расстрел, остановился рядом, заведя руки за спину — ну точно узник! Директор поискал кого-то взглядом, кивнул, и к нему выбежала завучиха Роза Джураевна с листом, похожим на диплом, какие вручают на конкурсах, и пакетом, отдала все это и удалилась.

— Борис помог отремонтировать спортзал, — объявил дрэк. — Теперь у нас самый красивый спортзал в городе. Уверен, у Бориса большое будущее, и школа будет гордиться им.

Пожав Боре руку, директор вручил ему пакет и диплом, что-то сказал и зааплодировал. Все, кроме нашей могучей кучки, хлопали вяло — потому что они не видели спортзал.

Я думал, на этом все закончится, но нет, дрэк продолжил:

— Ну и нельзя не сказать спасибо инициатору ремонта, Павлу Мартынову. Ребята своими силами делали ремонт, покупали все необходимое — и это на каникулах! Павел, иди сюда.

К директору подбежала завучиха, отдала пакет, и они посмотрели на меня вдвоем.

Вот теперь я почувствовал себя Борисом, ноги вросли в асфальт и отказывались идти. Ну зачем это делать? Мне не нужна такая слава, это не увеличит мой авторитет в глазах ровесников, а наоборот… Мне вообще слава не нужна. Но уже пригласили, надо идти, и я пошел, стараясь не выглядеть напряженным.

— Жополиз! — крикнул кто-то на галерке — я не стал оборачиваться.

Мне дифирамбы директор петь не стал, пожал руку, вручил пакет, поблагодарил и отпустил. Я вернулся к своим. Надо мной нависла Гаечка, положила подбородок на мое плечо.

— Что там за подарок?

Только сейчас я открыл пакет, достал оттуда благодарность, распечатанную в типографии, которая сразу же пошла по рукам, и ежедневник в кожаной обложке, с замком и ключом.

— Вау! — выдохнула Гаечка.

К нам ринулась взволнованна Желткова, оттеснила Сашу в сторону, вызвав смешки Заячковской и Димонов.

— Дай посмотреть! — Любка протянула руку.

— Ты обалдела? — возмутилась ошалевшая Гаечка. — А в глаз⁈

Не хватало, чтобы за меня девчонки дрались!

— Ребята! Тише! — повернулась к нам Еленочка, испепелила девушек взглядом и обратилась ко мне: — Молодец, Паша.

Гаечка исподтишка показала Любке кулак. Я переключил внимание на ежедневник. В продаже таких нет, стежки обложки не идеально ровные, но очень аккуратные, сразу видно ручную работу. Изготовили на заказ, или директор сам постарался? Взял обычный ежедневник, сделал обложку и переплет, купил небольшой замок… Но главное, как же он угадал с подарком! Это именно то, что мне нужно, потому что дел столько, что начинаю забывать запланированное. Но не это главное. Главное — замок! Теперь не надо прятать книгу расходов-доходов от мамы, она не посмеет испортить такую красоту, вскрыв ежедневник.

Директор все не унимался, одного за другим вызывал всех участников покраски и вручал благодарности. Еленочка не интересовалась, что там написано — очевидно, все это обсудили в учительской.

А вот ежедневник вызвал у одноклассников восторг, его ощупывали, раскрывали, поглаживали, и каждый хотел такой же.

— Ну а че, все правильно, ты у нас бизнесмен! — оценил подарок Ден. — Спросишь, где такие продаются?

Потрогав ежедневник и рассмотрев его с разных сторон, Илья сказал:

— Ты не понял, что ли? Геннадий Константинович сделал его сам!

Прозвенел звонок, теперь — на урок, и мы направились в класс. Желткова старалась держаться поближе к Еленочке, потому что Гаечка жаждала расправы, и что-то мне подсказывало, что она не угомонится, подкараулит Любку на перемене или в столовой. Потому я подошел к Саше и сказал:

— Угомонись. Она же отсталая.

— И что? Не тупее же собаки, — взвилась Гаечка и почти выкрикнула, чтобы Желткова услышала: — Собака понимает, что нельзя просто так кусаться. Ну, воспитанная собака. А невоспитанную надо учить. Я и собиралась учить. Не за патлы же дурочку таскать, которых нет.

— Ну ты злюка, — качнул головой я и добавил шепотом: — Пожалела бы нечастную, что ты как Баранова.

— Баранова сама дорывается, когда ее никто не трогает. Желтопуз первая быканула и, наверное, ничего не поняла. Вот я и хочу объяснить…

Желткова, семенящая рядом с учительницей в нескольких метрах от нас, остановилась, опустив плечи. Подождала, пока мы с ней поравняемся. Одноклассники остановились, ожидая шоу, учительница или не поняла, что происходит, или решила, что ее это не касается.

Гаечка вперилась в Желткову, та потупилась и промямлила трясущимися губами:

— Саша, я все поняла. Я была не права. Прости меня, пожалуйста. — И посмотрела, как дворовая собака, которая облаяла ребенка, и тот привел родителей.

Только бы не началась травля. Баранова и компания не упустили бы возможности поглумиться, но Саша — не Янка. Она покраснела, удивленно распахнула глаза, буркнула:

— Хорошо. Проехали. Забыли. — И зашагала дальше.

Желткова, ссутулившись, так и осталась стоять, все еще ожидая тычков, затрещин, подколок. Памфилов открыл было рот, но передумал ее драконить. Подскочил ко мне.

— Вшивая в тебя втрескалась. Фу-у-у.

— Ну не наоборот же, — парировал я. — Мне не нравится, когда бьют тех, кто не может ответить. Пусть живет, не трогайте ее. Представьте, что ее нет.

— Но она угарная! — возразил Кабанов. — Скажи еще, что с Карася нельзя ржать.

— А ты с меня ржи, — предложил я, ухмыльнувшись.

Кабанов потряс головой.

— Не-е-е. Ты не угарный.

— И ответить могу так, что мало не покажется. В этом и дело.

Возразить было нечего, мы молча поднялись в кабинет географии, где уже ждала модная и прекрасная Карина Сванидзе, свергнутая с пьедестала обожания Инной, и парни уже так отчаянно не соревновались за ее внимание.

Обеспеченная. Муж — грузин. Интересно, какое место он занимает в преступной иерархии и насколько близок к Гоги Чиковани?

На географии мы поговорили о роли, значении и развитии машиностроения. Записали домашнее задание и отправились на литературу к Вере Ивановне, заполнили открытый кабинет, где дежурные седьмого «А» лихорадочно вытирали с доски. Тема сегодняшнего урока — «Собачье сердце».

Воспользовавшись тем, что учительницы нет, Плям извалял в меловой крошке тряпку и кинул в Карася.

— Сиф!

Карась после моего внушения стал гордым, имеющим мнение, потому не стерпел и погнался с этой тряпкой за Плямом, перепрыгивающим через парты с диким визгом. Он едва не сшиб Веру Ивановну, вошедшую в кабинет, и тряпка пролетела в нескольких сантиметрах от ее головы.

Но вместо истерики и ора, она посмотрела на Карася, растерянно хлопающего выпученными глазами, и громко произнесла слова, дополняющие тему урока:

— Надо же. Не думала, что профессор еще проводит свои эксперименты. — Она оглянулась на дверь, куда убежал Плям. — Причем массово.

Мы с Барановой засмеялись одновременно, Янка смолкла, я продолжил улыбаться. Илья свел брови у переносицы, выстроил логическую цепочку и тоже улыбнулся. С промедлением засмеялась Гаечка, Заячковская — просто за компанию. Видя, что класс не понял шутку, Вера Ивановна объяснила:

— Сразу видно, кто читал «Собачье сердце». Профессор — это кто? Как его зовут?

— Преображенский! — радостно откликнулся Памфилов.

— Что он сделал? — подсказала учительница.

До Памфилова дошло, он рассмеялся, указал на Карася и воскликнул:

— Абыр валг! Абыр валг!

Вот теперь класс грянул дружным хохотом.

А мне подумалось, что Карина — просто красивая кукла, а у Веры Ивановны есть шарм, интеллект и отменное чувство юмора. Потому даже гопники ведут себя смирно на ее уроках, боятся пасть жертвами ее острого языка. Ну и внешность у нее яркая. Один раз увидишь — не забудешь никогда: личико симпатичной кореянки, но при этом она кудрявая голубоглазая блондинка, невысокая и хрупкая.

Памфилов все не унимался, раскрыл тетрадь и прочитал выписанную из книги цитату, применив ее к Карасю:

— Чтобы в один прекрасный день милейшего пса превратить в такую мразь, что волосы дыбом встают!

Вера Ивановна потерла подбородок и выдала:

— С попугаями профессор вроде не экспериментировал.

Взрыв хохота. Карась спасен, Памфилов жестко поставлен на место. Я поймал себя на мысли, что, будь я постарше, приударил бы за ней, это было бы ярко и нескучно. Аж пульс участился.

Сколько ей? Вроде двадцать семь. Семьи нет, детей нет. Подросток во мне воскликнул: «Четырнадцать лет разницы — такая фигня!» Память взрослого подсунула картинки: Пугачева и Галкин, Бриджит и Макрон…

Мои мысли прервал звонок. Шутки закончились. Начался урок.

Вера Ивановна вела предмет не строго по учебнику. Она отлично знала биографии великих людей и доносила до нас, что Лермонтов — отнюдь не невольник чести, а опасный социопат, и на его примере мы видим, что гений и злодейство — понятия совместимые. Булгаков страдал от зависимости и даже написал об этом рассказ «Морфий», он был любимцем Сталина, который обожал его пьесы и во время репрессий запретил трогать талантливого писателя. А Маргарита — прообраз третьей жены, Елены, которая его избавила от зависимости.

Благодаря ей писатели и поэты из надменных плоских изображений в учебнике превращались в живых людей со своими болями и страстями. А еще на уроках она учила нас мыслить, причем очень ненавязчиво. Например, каждый должен был прочесть «Собачье сердце», надергать понравившихся цитат и объяснить их. Кто не сделает — «два» без права пересдачи. Причем просто списать у нескольких человек было нельзя, она спрашивала, из какой части произведения цитата, что происходило в тот момент.

Но несмотря на требовательность, ее любили, на уроки шли с удовольствием. Пожалуй, она и англичанка — единственные толковые учителя в нашей школе.

На большой перемене мы с друзьями оккупировали свой столик в столовой — ну а что, можем себе позволить! Оглядевшись, я заметил ребят, которые раньше в столовую не ходили. Так мы ввели моду на полдники в «кафе» — всяко лучше, чем шататься по школе. Лучше и душевнее.

Я поймал себя на мысли, что случилось немыслимое: мне нравится ходить в школу. Здесь, окруженный единомышленниками, я более счастлив, чем дома.

Глава 2

Русская душа

После школы, договорившись с друзьями встретиться в шесть вечера в спортзале, я побежал домой. После предыдущей тренировки мышцы еще болели, но это меня не замедлило.

Дома — проконтролировать состояние щенка, а потом — на мопед и в центр города, покормить жабоньку, посмотреть в пункте продажи акций «МММ», сколько сотен тысяч прибавилось к моему миллиону.

В этот раз далеко идти не пришлось: недалеко от ступенек, на которых работал валютчик, стояли две улыбчивые девчонки, одетые в двухсторонние таблички с рекламой «МММ». Коротко стриженная поднесла рупор к губам и произнесла бодрым голосом:

— Хватит жить в нищете! Присоединяйся к акционерам «МММ» и начинай зарабатывать! За неделю акции прибавили в цене две тысячи, и это только начало! Сегодня дороже, чем вчера! Приходи прямо сейчас!

Она отдала рупор напарнице, хрупкой блондинке болоночного вида, а та как рявкнет густым контральто:

— Было девять триста, стало одиннадцать триста! А совсем недавно акция стоила всего тысячу! Успейте купить по низкой цене! Она будет повышаться.

— Где продают? — обратился я к коротко стриженной, она указала на помещение перед входом в пассаж.

— Там.

В принципе, можно было туда не ходить, цену девчонки озвучили, одиннадцать тысяч триста, но я все равно протиснулся в тесное помещение. С одной стороны продавались сигареты, и очередь тянулась аж на улицу, с другой ютился ларек «МММ», где тоже была очередь, но покороче. Здесь ничего покупать нельзя: слишком людно. Да я больше и не собирался.

Не соврали девушки: продавали акции за 11350, покупали за 11300. Я мысленно попытался вычислить доход — не получилось сразу, ведь пятьдесят одну акцию брал по 5350. Только с них двести тысяч! И семьдесят восемь акций по 9300, это 156 00. То есть 356 000! Некислая прибавочка к доходу! Больше, чем приносят два моих бизнеса, не считая кофе. Жабонька верещала, что надо брать акции на все деньги, это выгоднее, чем мастерская и рыночная торговля. Все деньги — в акции!

Но опыт взрослого придушил жабу, которая душила меня. Нет! Все это временно. И, если вовремя не остановиться, есть риск потерять все.

Теперь надо внимательно следить за новостями и не упустить момент, когда Мавроди станут сливать, и у него начнутся обыски.

Если задуматься, то, по сути, Мавроди оседлал ту самую человеческую жабу. Мало кто продавал акции, все их гребли совковой лопатой — смысл продавать, когда они все дорожают и дорожают. Сегодня — сапоги, а через месяц — кожаная куртка. Даже грамотные люди, понимавшие, что этот пузырь рано или поздно лопнет, остановиться не смогли и прогорели.

Протиснувшись на улицу, я услышал:

— Пашка?

Повертев головой, я заметил в хвосте очереди за сигаретами валютчика, пожал ему руку. Он спросил:

— Интересуешься шарашкиными конторами? Деньги лишние есть?

— Месяца два-три на них, — я кивнул на вход, — можно хорошо заработать.

Валютчик криво усмехнулся, потер руки.

— Ну-ну. С интересом тебя послушаю.

Подловить меня хочет на экономической безграмотности, что ж…

— Купи сигареты, расскажу. Не в толкучке же.

Я откатил мопед, наблюдая, как движется очередь, как мой партнер исчезает из вида, а через пару минут выходит, сует в рот сигарету.

— Слушаю, — процедил он сквозь зубы, прикуривая от крутой зажигалки, выдохнул дым.

Я рассказал, как устроена финансовая пирамида, акцентировал внимание, что это действительно пузырь, который в конце концов лопнет, и закончил:

— Но сейчас все только начинается. Люди несут деньги, их деньги, по идее, должны отдать тем, кто пришел раньше. Но эти люди — жадные, они ждут и будут ждать, пока не потеряют все. Если купить сейчас, продать через два месяца или месяц, твоя сумма удвоится. Главное — не жадничать.

Пока я говорил, он скурил сигарету, задумался, кивнул.

— Доля истины в твоих словах есть. Но где гарантия, что пузырь не схлопнется завтра?

— Они только начали выманивать деньги у населения и еще даже не раскрутились. Вот когда об «МММ» заговорят все, тогда и нужно тормозить. У меня чутье, решил рискнуть и тебе советую.

— Хм-м… Подумаю.

— Вот я купил по 6300, теперь акции стоят 11300. Еще месяц — и буду сливать.

— Все вроде бы логично, — заключил валютчик. — Но слишком просто. Подозреваю подвох.

— Человеческая жадность — вот подвох. Мало кто может остановиться.

— Ну, если так… А я думаю, куда ты пропал, чего менять рубли не приходишь. Доллар, кстати, подорожал на пятьдесят рублей.

— Пока выгоднее их вкладывать, — улыбнулся я. — Удачи, Павел!

Я завел Карпа и поехал к Каналье, посмотреть на его работников, узнать, что там с мотоциклом, и сказать, что товар придет завтра, забрать его нужно будет самому у тети Иры. Если, конечно, успеет до того, как стихия разбушуется.

К гаражу было не подъехать: «Москвич» ожидал очереди на ремонт, из-под черной «Волги-24» торчали ноги — ее ремонтировали прямо на улице, а на яме стояла иномарка, которой занимался Каналья, а над ним нависал армянин в кожанке и что-то ему втолковывал. Две «жульки» припарковались у обочины. Усевшись на картоне, постеленном поверх травы, грустил патлатый мужчина, похожий на индейца — видимо, хозяин какой-то машины, возможно, «Волги». Может, это и есть мамин ухажер? Лет ему около сорока, вот только странный он какой-то. Интересно, кто по национальности? Не перуанец же. Но и на уроженца Средней Азии не похож.

Каналья слушал Цоя, и разговора с армянином не было слышно. Я направился в гараж.

— Эй, пацан, в очередь! — возмутился молодой бычок, высунувшийся из «Москвича».

Примирительно подняв руки, я поставил мопед у ворот и крикнул:

— Мне можно. Я свой.

— Ну че те стоит? Продай по-братски, да? — говорил армянин, жалобно глядя в яму.

— Я жду ответа, — пел Цой. — Больше надежды нету. Скоро кончится лето. Это.

В тени, опершись на стол, здоровенный мужик с хвостом и светлыми усами что-то записывал.

— Еще раз объясняю: продажа автозапчастей только тем, кто ремонтируется у нас, — не вылезая из ямы, ответил Каналья.

— Ну что те, жалко, да? — все канючил гость. — Запчасть деньги стоит, заработаешь и так. А дальше я сам.

— Нет! — рявкнул Каналья.

Ругаясь по-армянски и размахивая руками, армянин вылетел из гаража. Я сел на корточки и сказал:

— Привет. Ну что, как тут у нас?

Каналья повернул голову и радостно сообщил:

— Работа, видишь, кипит! Жук этот армянский, прикинь, хотел просто затариться деталями и уехать. И ведь не понимает, когда говоришь. Второй такой за сегодня.

Я прокомментировал происшедшее:

— На отдельный магазин пока нет ресурса. Вот дед машину купит, тогда и развернемся. Кстати, мотик ты взял?

— Да когда? Голову не поднять.

Каналья вылез из ямы, бочком подошел ко мне, растопырив руки.

— Достань из кармана брюк пачку сигарет, вытащи одну и дай мне. А то руки грязные.

Я сделал, как он просил, сунул ему в зубы сигарету и направился вслед за ним к выходу, остановились возле ворот.

— В гараже пишет который — Олег. «Волгу» ремонтирует Женя. Оба без вредных привычек. — Дальше Каналья говорил шёпотом: — Работают хорошо. Но Женя верит, что за ним прилетят инопланетяне, а Олег… не могу понять, что с ним не так, но что-то точно не так. Он, кстати, мастер кузовных работ, которые я не люблю. А еще уверяет, что и мастер кунг-фу, на Тибете обучался. Как думаешь, врет?

— Да пусть хоть Саурона ждет твой Женя, — шепнул я. — Лишь бы не бухал и работал. А Олег… врет, не врет, такие навыки никак не мешают справляться со своими обязанностями.

— Так а вдруг у него начнется обострение? У Жени. Вдруг он псих? Я-то нормальных людей завернул, потому что уже взял этих. Слышал бы ты, что он нес! Что зубы нельзя лечить, потому что, когда мы перейдем на новый уровень вибраций, пломбы выпадут. — Каналья сплюнул. — Принес кучу распечаток, а там тексты, которые писали такие же шизики, которые типа из космоса послания ловят. Я сказал ему, еще раз начнет проповедовать — уволю. Еще и этот узбек…

— Патлатый-то? — уточнил я. — Хозяин «Волги»?

Каналья скривился и махнул рукой.

— Да какой он хозяин? Бомж он. Прилип, как банный лист — подавай ему работу. Я говорю, что всё, неактуально: места заняты, он уселся и ждет, вдруг что будет надо. Тут, говорит, и спать лягу, вдруг стажер накосячит. В рюкзаке у него палатка, прикинь?

— Кто ж ему доктор? Сейчас мы и правда ничем не поможем. Так что не волнуйся, если инопланетянин перепутает и установит на машину гиперпространственный двигатель, возьмешь узбека.

— С ним тоже что-то не так, — вздохнул Каналья. — Он, похоже, бухой. Трезвый так себя не вел бы.

Я посмотрел на «индейца»: на алкаша не похож, да и на узбека — не очень. Замерзнет дурачина в своей палатке при –10. Вспомнился Влад, который работает на деда. Тот вообще только из зоны вышел, так дед им нарадоваться не может. Но его я проверил, когда деду сосватал, а этого узбека — куда? Заплатить ему, чтобы бабушке огород вскопал и дров наколол? Так вдруг он неадекватный.

Положив окурок в консервную банку, Каналья прищурился на солнце и сказал:

— Хорошо-то как! Тепло, всю зиму бы так.

— Над горами «борода». В Москве мороз. Чую, скоро будет нам весело.

— Ну, посвистит ветер день-два, — проговорил Каналья. — В первый раз, что ли? Переждем, и опять трудиться.

— Слишком большая разница температур, — не согласился я. — У тебя еда дома есть?

По тому, как задумался Каналья, я понял, что нет, и посоветовал:

— Так купи. Лишней не будет, а если придется засесть в доме дней на пять, пока буря не утихнет, выручит. Только не откладывай с этим, ладно?

— Ладно, — отмахнулся он, — куплю. Пора работать.

За бабушку я не переживал, у нее всегда имелся такой запас продовольствия, словно она готовилась к концу света. И свечи были, и фонарики с батарейками, и даже йод и водка в аптечке — на случай ядерной войны. Вспомнилась табличка в Таиланде: «В случае зомби-апокалипсиса держитесь ближе к туристам из России, так у вас появится шанс на выживание». Причем написано было по-английски.

Грядущая непогода, можно сказать, спасет ее запасы, там не успеют завестись жучки. Индюшата и цыплята все подросли, выживут. Вот только как передавать деду товар? Придется им с Владом устроить себе выходной.

Было начало четвертого. Осталось заехать к Барику, убедить его, что мы на него зла не держим. Или ну его? Без гнилушки чище воздух, страсти поутихнут — сам объявится.

Когда проезжал мимо узбека, что-то меня будто остановило, и я не стал заводить мопед, повернулся.

— Здравствуйте.

Мужчина мгновенно вскочил, пригладил растрепанные волосы, черные, как смоль и сказал совершенно без акцента:

— Здравствуй.

Не бухой, не гнилушка, от него так разило отчаяньем, что самому завыть хотелось. Может, и прав беженец… правда, резня в Киргизии была три года назад.

— Кто вы по профессии? — спросил я.

— Специальность — прикладная механика, это первое образование. Работал конструктором на автомобильном заводе, но недолго. По второму образованию я режиссер.

Захотелось присвистнуть. Вот тебе и низкоквалифицированная рабочая сила! Крутые, но сейчас совершенно не востребованные специальности.

— Круто! — оценил я и пожалел, что Каналья взял инопланетянина и кунг-фу панду.

— Гражданство у вас есть? — продолжил я. — И как вас зовут?

— Алишер. Да, я гражданин Российской Федерации и большую часть жизни провел в России, отец был военным.

— Меня зовут Павел. Если вы в городе недавно, то, наверное, не знаете, что эти облака над горами…

— Знаю, — вздохнул он и пожаловался: — на работу не берут, говорят, чурка, своих девать некуда. Но душа-то у меня русская! Друзья все русские… были.

— Понимаю. Знаете что? — Я протянул ему две тысячи. — Найдите брошенный дом, купите еды и ждите. Когда закончится буря, попробуйте прийти еще раз. С вашим образованием цены вам нет.

Узбек покосился с подозрением, отодвинул деньги.

— А ты, собственно, кто? Я в подачках не нуждаюсь.

— Я — бизнес-партнер Алексея. Мы планируем расширяться в январе, вот тогда рабочие руки и понадобятся. Но мне кажется, что раньше. Главное дождитесь, пока освободится место. Деньги отработаете.

Положив две тысячи на землю и придавив камешком, чтобы ветром не унесло, я поехал домой и всю дорогу думал о странном узбеке с русской душой. Допустим, он не соврал. Военный в СССР — человек кочевой, вот отца Алишера и мотало по стране. Мальчишка ходил в русскую школу, общался с русскими, перенимал их повадки, а когда вернулся в Узбекистан, вдруг почувствовал себя там чужим. А здесь его считают чужим из-за национальности. Но ведь это ничего не значит, если он хороший человек и грамотный специалист.

Я-взрослый общался с разными людьми и заметил одну закономерность: чем более развиты люди, тем сильнее стирается то, что называют национальным колоритом. То есть продвинутый человек любой национальности ему-мне был ближе и понятнее, чем дворовый русский гопник.

А что Алишер с мозгами — яснее ясного. Что касается двух тысяч, это явно меньше, чем стоит человеческая жизнь.

Кстати, о птичках. Я просил Лидию сходить в органы опеки и узнать, что нужно для усыновления детей. После этого мы виделись, но я не поинтересовался, какие новости, а она промолчала. Так что еще немного накуплю консервов и сладостей детям, и заеду к ним.

* * *

На дачу я попал в начале пятого. Все были дома. Дети прокрастинировали над учебниками, Лидия на кухне готовила рисовую кашу с тушенкой. Кухня находилась ближе к выходу, чем спальни, и я пробрался туда незамеченным.

Увидев меня, Лидия вздрогнула, чуть ложку не выронив, я приложил палец к губам, выгружая консервы: сардины в масле, кильку в томатном соусе, а также картошку, морковь и лук.

— Вы сходили в органы опеки? — спросил я.

Она грустно кивнула и ответила:

— Усыновить детей не позволяет жилплощадь. Мне даже опекунство не дадут!

— А за взятку? — поинтересовался я.

Лидия уселась на табурет, вся съежилась, ноги поджала и прошептала виновато:

— Я не умею. Просто язык не поворачивается, это ведь преступление! Нет, не могу. Хочу — и не могу. — Она закрыла лицо руками.

— Ладно, вместе сходим. Я тоже не особо умею, но… Но что большее преступление: дети, замерзающие на улице, или — взятка? Я думаю, первое. Государство не может позаботиться о маленьких гражданах и другим не дает. Вообще грустно это, конечно.

— Сходим — и что? — с надеждой спросила Лидия.

— Что-нибудь решим. Время такое, что за деньги можно все. Не только скверное, но и полезное и правильное.

— Когда? — воспрянула Лидия.

— Через неделю. На этой всем будет не до того. Кстати, печь рабочая?

— Да, растопили пару раз.

— Отлично. Свечи я купил. Дрова вы запасли. Найдемся через неделю.

Вечером была обычная тренировка в спортзале, теперь мы отрабатывали ударную технику. Ближе к ночи позвонил Игорь из интерната, попросился к нам на тренировку. Я сказал, что раньше, чем через неделю, они проводиться не будут. Поужинал картошкой с грибами, лег спать и всю ночь просыпался, прислушиваясь к заоконным шорохам, но на улице была тишина, ни лист не шелохнулся.

Вторник прошел спокойно и планово. Бабушка успела отправить в Москву огромную партию товара. Мама принесла вести, что сотрудники задумались над продажей акций, но ответ дадут только завтра.

Но завтра поставило крест на моих активностях.

Ночью я проснулся от грохота. Вскочил и заметался по комнате — почудилось, что стреляют. Остановился, когда ветка вишни хлестнула в окно, загрохотало уже дальше. Донесся свис и вой, будто тысячи демонов вырвались из Преисподней.

Началось.

Глава 3

Береженого бог бережет

— Что-о такое? — прохрипел Борис, заворочался в кровати и накинул одеяло на голову.

Я прошлепал на кухню — показалось, что кто-то скребется в окно, выглянул, не включая свет. Окна выходили на север, ветер швырял в стекло сорванные листья и мелкий мусор, со скрежетом качались придорожные тополя, вишни бились в окна будто в истерике — впустите! Впустите нас! Нам страшно, мы не хотим замерзнуть и оледенеть!

Как хорошо, что напротив нашего окна — молодые гибкие вишенки. Со стороны подъезда — Абрикосовое дерево, не помню, устоит ли оно. А возле другого подъезда — старая шелковица, вот ей придут кранты.

Включив свет, я глянул на часы: было начало четвертого ночи. Темень стояла — глаз выколи. Порыв ветра ударил в стекло — оно застонало, донесся свист. Я отшатнулся. В той реальности наши стекла уцелели, но я сомневался, что в этой будет так же. Береженого бог бережет.

Мама и Наташка спали, Боря тоже уснул, а я натянул одеяло до подбородка и готовился к апокалипсису. Норд-Осты — явление, для наших краев обычное. Но столь разрушительные, как тот, что грядет, входят в историю, их помнят долго.

Пока ветер еще не разогнался, он готовился, чтобы обрушиться со всей апокалиптической мощью днем. Но даже такой ветер, 15–20 м/с — неприятное явление. Падают старые деревья, отрывается то, что плохо прибито, и может упасть на голову. Если мне не изменяет память, ожидаются порывы до 60 м/с. Ветер такой силы переворачивает вагоны, выбрасывает на берег корабли, двигает автомобили, срывает крыши, а мелкими предметами типа оставленных ведер, кусков жести, листами шифера — играет в баскетбол.

Ну и провода обрывает, так что сидеть нам без света и тепла, греться на кухне у плиты.

Вспомнился узбек Алишер. Послушал ли он меня, или остался ночевать в палатке? Даже если второе, у него остается шанс выжить, ведь ураган начался с легкого похолодания и умеренного ветра, усиливаться он будет постепенно, щадя бездомных людей и собак. А вот к вечеру кто не спрячется, сам будет виноватым.

Заснуть не получалось. Мысли крутились вокруг грядущего урагана. Обычно отменяли занятия в школах, закрывали детские садики. Вчера по телику передали, что ожидается усиление ветра. Но, когда начинается норд-ост, никто не знает, какой силы он будет, сколько он продлится и какие принесет разрушения.

Если утром стихия не сильно разгуляется, многие пойдут на работу, а потом им как-то надо будет вернуться домой. Сам по себе ветер не опасен, ну, опрокинет пару раз на землю. Опасны предметы, летящие с бешеной скоростью, и падающие деревья. Опасно таже перемещаться на машине: ее может подбросить, протащить по оледенелой дороге и впечатать в столб, перевернуть или выбросить на встречку. А людям, если взяться за руки, сбиться в кучу, можно перебегать из укрытия в укрытие.

Мама работает в полукилометре от дома, у нее есть шанс попасть домой без травм, а если надо добираться в другой конец города? Как эти люди вернутся в свои квартиры?

Принято считать, что норд-осты длятся нечетное количество дней: день, три, пять, реже — семь. Сколько продлится этот? Убей не помню. В памяти осталось, что мы сидели без света и без тепла дней пять, а вот здание школы пострадало, потому что вокруг много высоких деревьев, некоторые упали, проломили крышу и выбили окна.

Поликлинику мамину тополем чуть надвое не разбило, и приемы врачей перенесли в город.

Все-таки уснуть удалось, и даже не под утро. Но стоны неприкаянных духов за окном и нависшая угроза спровоцировали кошмар.

Я оказался в центре города, в руках сжимал стопку акций «МММ», мне нужно было перейти дорогу, чтобы сесть на автобус, но началась метель, и покрытие оледенело. Когда загорался зеленый и люди становились на лед, их ветром оттаскивало назад.

Медленно ползли машины, конвульсивно дергая леденеющими дворниками. Резину на зиму тут мало кто менял…

И вдруг ветер ударил под дых, сбил с ног и покатил меня по снегу. Окоченевшими пальцами я прижимал акции к груди, а второй рукой пытался ухватиться хоть за что-нибудь, но меня тащило и тащило, и акции разлетались — никак не удавалось их удержать.

Причем тащило — на набережную, где катались гигантские шипастые перекати-поля, вздымались волны. Я понимал, что удержаться не получится, слишком скользко, пытался ползти на четвереньках, но и это не спасало, меня волокло в море.

Когда ледяная вода брызнула в лицо, я вскочил в кровати с колотящимся сердцем. Боря, накрытый с головой, спал. Наташка тоже спала. Мама суетилась на кухне, тянулся шлейф аромата кофе. За окнами занимался рассвет. Натянув штаны, я пошел в кухню и сказал маме, сидящей за столом:

— На работу сегодня не ходи.

— Почему? — возмутилась она. — Ветер как ветер, обычное дело.

— Не обычное.

Я подошел к окну и посмотрел вверх, на тревожно-розовое небо, по которому с бешеной скоростью неслись облака.

— Как будто в первый раз, — уперлась мама. — И не вздумай школу прогуливать! Вот если скажут возвращаться домой, тогда вернешься.

— Подойди, — сказал я, дождался ее и кивнул вверх. — Посмотри на небо.

Мама запрокинула голову, повела плечами и приоткрыла рот.

— Жуткое зрелище, — прошептала она. — Впервые вижу, чтобы облака на ходу меняли форму. Как будто их кто-то комкает.

— Представляешь, какая там скорость ветра? К вечеру это все опустится вниз.

— С чего ты взял? — не сдавалась мама.

— Ну а куда оно денется? Начнется метель, усилится ветер, крыши будут летать. Еще пришибет тебя по пути домой.

И что с ней делать? Я твердо решил не выпускать ее из дома, даже если придется применить силу. Вечером спасибо скажет.

— Позвони на работу, скажи, что заболела, — посоветовал я. — Все равно свет вырубит, и всех распустят по домам. Как по винным подвалам перемещаться? С фонариком или со свечкой?

— Не драматизируй. Я должна за твои акции узнать! — привела контраргумент мама.

— Узнаешь потом. Ты хочешь, чтобы мы сиротами остались? Чтобы нас мачеха воспитывала?

Мачеха сработала самым убойным аргументом, мама поджала губы.

— Звони давай, — велел я. — Если не прав, пять тысяч плачу, ты ничего не потеряешь.

Мамину злость как рукой сняло, глаза алчно блеснули. С чашкой в руке она направилась в прихожую, затрещал диск телефона. Из-за свиста и скрежета не было слышно, что она говорит.

— Мы в школу тоже не пойдем, — заявил я, когда мама вернулась в кухню. — Все равно вернут — у них предписание.

— Вроде не было объявления, — засомневалась мама, — ну, что занятия отменяются.

— Ты хочешь, чтобы нас деревьями пришибло?

Странно, что она так просто сдалась, когда я велел ей не ходить на работу… Блин — велел! Она же внушаемая. Вот оно как работает, можно велеть случайно, не сообразив, что это манипуляция с чужой волей. Надо быть осторожнее. И, действительно, не было объявления, чтобы в школах прекращали занятия.

Когда после четвертого урока нас все же отпустили, мы с Ильей убегали от скомканного куска жести, который нес ветер. Кому-то из мелких, помнится, серьезно в голову прилетело.

Наверное, стоит пойти и убедить директора распустить детей по домам, пока стихия не разгулялась. Помнится, да, в первый день апокалипсиса были у нас уроки. Учителей мы не слушали, алчно поглядывали на улицу, где начиналась метель — явление, исчезающе редкое в наших краях — и надеялись, что снега выпадет много.

Снег, если и ложился, то ненадолго, на моей памяти максимум он лежал неделю. Утром на горки выходят дети, катаются на санках, у кого они есть, но чаще — на пленке и картоне. Строят крепости. Заливают водой возвышенности. Играют в снежки стенка на стенку.

А ночью на опустевшие горки и катки выходят взрослые, потому что снег на юге — катастрофа для производств и ведомств и праздник для детей. Поскольку в каждом взрослом есть ребенок, они на полную катушку используют северную экзотику, то есть снег и мороз.

Пришлось еще раз велеть:

— Я схожу узнаю, что там в школе, а Боря и Наташа останутся.

Мама покорно кивнула, а я засобирался в школу. Надо прийти минут за двадцать до занятий. Надеюсь, директор уже у себя. Илье я звонить не стал, он живет, можно сказать, в школьном дворе.

— Ты позавтракал бы, — донеслось из кухни. — Сделать чаю?

Заглянув туда, я кивнул:

— Да. — И принялся одеваться.

Наедаться смысла не было, все равно скоро вернусь, и я удовлетворился бутербродом с сыром. Нацепил рюкзак и выбежал на улицу. Сначала разгула стихии я не почувствовал, закрытый нашим домом, но, когда вышел на дорогу, ветер толкнул в грудь и вынудил сделать шаг назад, а потом он затих, словно его и не было.

Пока температура была плюсовая. Небо полностью закрыла пухлая темно-серая туча. Она казалась однородной, но, если напрячь зрение, можно было разглядеть прожилки разных оттенков серого, закручивающиеся медленными смерчами. Самое скверное — эта туча опускалась.

На губу упала капля дождя, и я побежал, то останавливаясь, чтобы переждать порыв, то ускоряясь. Людей на улице не было. Школьники еще не вышли, собаки и кошки были умнее и попрятались. Мимо пролетела ворона, пока еще хвостом назад.

До школы я добрался за рекордные шесть минут, весь взмок, распахнул дверь в здание и рванул в директорский кабинет. Подергал ручку — закрыто, черт побери! И у завучихи закрыто.

Похоже, только техничка пришла, поглядывает свирепо. Я заходил вперед-назад по коридору. Заметил капли дождя, разбившиеся о стекло в холле. К обеду этот дождь превратится в снег. Провода оледенеют, и их порвет ветер. Ну где вы все, когда так нужны!

Мимо проходили повара, здоровались. В школу ворвался завхоз Петрович в легкой куртке, попытался войти к директору, выругался.

— Нет его, — сказал я. — Надо отменять уроки.

— Я тоже так думаю. — Он подул на окоченевшие руки. — Ветер усиливается. Ночью он был гораздо слабее.

Много позже, с начала нулевых, при норд-осте или другом катаклизме в городе начнут включать сирены, чтобы те, у кого есть возможность, оставались дома. Сейчас же никому ни до кого не было дела.

— Вы тучу видели? — спросил я. — Будет метель.

— Похоже на то. — Петрович упер руки в поясницу и прогнулся назад. — Болит! Всю ночь не спал.

Я стоял лицом ко входу и увидел директора с его неизменным дипломатом в руках. Вид Геннадий Константинович имел важный и невозмутимый. Заметив нас возле своего кабинета, он шевельнул надбровным валиком, пожал руку завхозу.

— Владимир Петрович, Мартынов… чего вы здесь?

Мы с завхозом переглянулись.

— Хотим вам предложить отменить занятия, — сказал Петрович.

— Указаний сверху не поступало, — отрезал он, открывая кабинет и приглашая нас, а может, одного Петровича.

Но я тоже вошел и проговорил:

— Ветер усиливается, температура падает. Скоро начнется дождь, а потом — метель. Есть риск, что кто-то пострадает по пути из школы.

— Указаний не поступало, — напомнил дрэк.

Тогда я посмотрел на него в упор и велел:

— Отменяйте занятия.

Глаза дрэка налились кровью, вены на шее вздулись, и он ринулся на меня:

— Ты что тут вообще делаешь? Кто тебя приглашал!

Я отпрыгнул назад, потому что во взгляде дрэка полыхала не просто ярость — желание убивать, как когда моя способность, столкнувшись с сильной волей, дает сбой, но между нами вклинился Петрович, обхватил дрэка за талию, укоризненно уронив:

— Геннадий, ну что вы… Парень дело говорит. Вы как хотите, конечно, но я дочь на уроки не пущу, а сам возьму отгул.

Директор задышал часто и тяжело, уселся на стул и зыркнул уже не так злобно. Я соврал:

— Меня отец предупредил, чтобы я оставался дома и брата с сестрой не выпускал. Что-то они там знают, чего не знаем мы. Если кого-то прибьет поваленным деревом, это ведь с вас потом спросят.

— Если… — проворчал он. — Отменю занятия, а вы неправы окажетесь — вот тогда спросят.

Я глянул на тополиный ствол за окном. Дерево скрежетало и стенало под порывами ветра.

— И дерево я спилил бы, пока не поздно, оно школу разворотит. Поверьте, Геннадий Константинович, если вы отмените уроки, вам в гороно спасибо скажут как самому дальновидному руководителю.

— Именно, — кивнул завхоз, но директор, похоже, уперся.

— Это будет самоуправство, — проворчал он, подошел к окну и уставился на качающийся тополь, передернул плечами.

— Туча… — осторожно проговорил я, и дрэк посмотрел в небо.

Вернувшись к столу, он достал очки из чехла, всмотрелся в клубящуюся серь и тяжело вздохнул.

— Вероятность того, что ты, Павел, прав, пятьдесят процентов. Пятьдесят на пятьдесят. — Он развернулся, опершись о подоконник.

Я не оставлял попыток его убедить.

— Но есть хотя бы гипотетическая возможность сохранить чьи-то жизнь и здоровье, разве не правильно взять ответственность и отметить уроки? Дети, они ведь от вашего решения зависят. А гороно… может, они сидят и трясутся, и боятся принять решение. Время такое, бардак везде.

— Позвони им, — посоветовал Петрович. — Скажи, дерево упало, мол, боюсь, что кто-то пострадает, разрешите отменить уроки.

Директор ухватился за эту мысль, шагнул к телефону, принялся крутить диск. Дождавшись ответа, поздоровался, назвал себя и сказал:

— Только что у нас тут тополь рухнул на школьный двор, хорошо, дети еще не пришли. Будет разумно отменить занятия — во избежание человеческих жертв… Да. Очень советую оповестить директоров других школ… Порывы ветра усиливаются, начинается дождь. Неизвестно, как стихия разгуляется к обеду… Ага. Спасибо, сделаю.

Упершись о стол, директор вытер пот и сказал:

— Дали добро. Согласились, что надо распускать детей по домам — во всех школах города.

Я показал «класс» и улыбнулся от уха до уха. В этот момент в окно шмякнулся голубь, секунду провисел, припечатанный ветром, и медленно сполз. Будь я суеверным, сказал бы, что это знак.

Почему у нас так? Все сидят и трясутся, и боятся сделать то, что надо. Сколько жертв удалось бы избежать, если бы во время чернобыльской катастрофы кто-то взял ответственность и отдал команду эвакуировать людей!

Получается, я снова качнул мироздание, ведь в той реальности уроки в первую смену точно были, а к обеду ветер и осадки, умножат силу на два, начнется метель, машины собьются в кучу, все, что стоит на возвышенностях, съедет вниз или улетит. Корабли выбросит на мель, и они вмерзнут в лед. Меня родители не отпустили на набережную в ледяное царство, но оледенелый камни, и торосы у нас на пляже впечатляли.

— Я набрал еды на неделю вперед, — сказал я. — Потому что, если отрубит электричество, магазины работать не будут. И вам советовал бы сделать так же, причем прямо сейчас, пока магазины работают.

— Откуда ты знал, что так будет? — удивился директор.

— Так по телику передали, а борода уже неделю висит, копит, так сказать силы, — выдал я версию своей осведомленности. — И свечей советую набрать. Кстати, а у вас есть керосин для лампы?

Петрович кивнул.

— Не поделитесь? — попросил я.

Завхоз снова кивнул и жестом пригласил меня за собой, директор тоже вышел — видимо, оповещать учителей.

Когда я возвращался домой с керосином, налитым в пустой флакон одеколона, у дверей толпились учителя, разворачивали детей назад. Среди них я заметил Веру Ивановну.

Ученики, услышав благую весть, разбегались с хохотом и визгом, обнимались, висли друг на друге, ловили ртами снежинки, летящие горизонтально. Вспомнился анекдот про Вовочку, узнавшего, что школа сгорела.

Знали бы они, что их ждет неделя холода и голода, поумерили бы пыл.

Заметив Илью, кутающегося в пальто и шагающего через школьный двор, я выбежал навстречу.

— Ты был прав, — проговорил он, поправляя воротник. — Хотя чего я удивляюсь.

— Вы запасли продуктов, как я советовал? Уроки в школе отменили, так что — по домам.

Он кивнул, запрокинул голову, глядя на все сгущающееся снежное крошево.

— Все будет… настолько скверно?

— Один из самых разрушительных ураганов в истории. Так что отменяем все дела и ждем.

Глава 4

Война

Возле поворота к своему дому Илья остановился, желая поговорить со мной, и в этот момент тополь, покачивающийся возле школьного забора, хрястнул — мы вздрогнули и повернули головы на звук. Сухая верхушка накренилась, отломилась и упала, слава богу, на пустырь.

Борясь с ветром, к школе спешила стайка первоклассников. Инстинкт побуждал их сбиться в кучу, как замерзающих цыплят. Илья преградил им дорогу и сказал:

— Дети, уроки отменили, идите домой.

Слушая его, стайка остановилась. С девчонки ветер сорвал розовую шапку и потащил по дороге. Она рванула за ней, но шапку поймала Лихолетова, вернула владелице.

— Уроки отменили из-за ветра, — предупредил ее я.

Первоклассники нас не послушали и побежали в школу.

— Чего это? — Лихолетова, похоже, тоже не поверила. — Прикалываетесь?

— Из-за урагана, — объяснил Илья и кивнул на старую шелковицу, возле которой мы собирались. — Вчера по телику предупреждали. Потому мы сегодня и не встречаемся, где обычно. Может отломиться ветка и проломить голову.

Илья отличался рассудительностью, потому ему Рая поверила, кивнула.

— Ну, клево, че. И как надолго? — Чтобы перекрыт ветер, ей приходилось орать.

На ее лоб упала огромная снежинка. Девушка запрокинула голову, улыбнулась:

— О, снег, прикольно! Если выпадет, пойдете кататься?

Взрослым — беда, детям — радость.

— В норд-ост? — прищурился я. — Чтобы тебя унесло вместе с санками?

— Потом. Ветер-то кончится, — разочарованно проговорила Лихолетова.

Я посоветовал запастись едой, мы собрались расходиться, но увидели Гаечку, подгоняемую в спину ветром, и показавшийся из-за поворота автобус, который должен привезти Димонов, Кабанова, Памфилова и Рамиля.

Снег усилился. Ветер, похоже, тоже. В мельтешении снежинок тучу вверху было не разглядеть. Гаечка не стала сворачивать в школьный двор, подбежала к нам и обхватила себя руками. Одета она была в ветровку, футболку и легкие «мальвины», потому мерзла, ее пальцы посинели, нос превратился в сливу. Мы сказали, что можно домой, Саша единственная не обрадовалась отмене уроков, а озадачилась и рванула в магазин, расположенный рядом с дворцом культуры, дребезжащим огромными стеклами.

Разойтись не получалось. Только Гаечку предупредили — нагрянула толпа из Верхней Николаевки, высыпавшая из автобуса. За спинами приятелей я разглядел Лику Лялину, плетущуюся в школу, как на заклание. Анне я советовал набить холодильник продуктами, но она вряд ли прислушалась, а теперь, когда угроза стала явной, нужно было об этом напомнить. Потому я рванул наперерез нашим, поздоровался с ними, кивнул Карасю и Карасихе и перехватил Лику.

— Привет, — буркнула она мрачно.

— Что случилось? — спросил я больше для порядка.

— Твой дом стал для тебя тюрьмой, для тех, кто в доме — ты чужой, — пропела она «Арию» — аж зауважал сводную сестру, не ожидал от нее таких музыкальных пристрастий.

Впрочем, попса давала пищу душе в минуты любовных терзаний, а если одолевают бессильная злость и дух противоречия — помогал рок.

— Заберите назад дракона, пожа-алуйста! — взмолилась Лика.

— Не, у матери появился друг сердца, — качнул головой я. — Но ты не переживай, его уведет какая-нибудь молодуха. Но я не по этому вопросу. Школа закрывается, всех распускают по домам, потому что к вечеру начнется ад. Советую набрать еды, потому что будем долго сидеть без света.

— У меня нет денег, — скривилась Лика.

Из внутреннего кармана я достал две тысячные, протянул ей.

— Вот. Хлеба набери, сухарей, круп, все равно каких. Масла.

Отказываться Лика не стала, воровато оглядевшись, сунула деньги в карман.

— Спасибо! — И убежала в магазин, едва не столкнувшись с Гаечкой, возвращавшейся как раз оттуда.

Остановившись возле нас, Саша поделилась:

— Нет там ни фига. Хлеба серого взяла три буханки, сухари, вот. Три консервы кильки в томате. Кусок повидла.

Димон Чабанов шагнул в направлении магазина, но тротуар оледенел, он взмахнул руками и едва удержался на ногах.

— Хрена се! — Кабанов сплюнул под ноги, но плевок ветром припечатало к штанине.

Памфилов ступил на проезжую часть и прокатился, как на катке.

— Весело, — заметил Илья. — Капец машинам, и автобусам, и грузовикам. Хорошо, что у нас нет колес.

Мне подумалось, что скоро Каналье работы прибавится, сегодня такой день жестянщика, что план на год делает.

— Я побежала домой, — ёжась, сказала Гаечка. — Замерзла — жуть.

Саша рванула к себе, но тротуар частично оледенел, и она чуть не поскользнулась, пошла аккуратно, бочком.

— Да, чет и я замерзла, — призналась Лихолетова и требовательно уставилась на меня. — Идешь?

— Иди. Я чуть позже.

Она жила в частном секторе за домом культуры, недалеко от моря, вместе нам надо было идти метров сто, потом пути расходились. А еще мне очень не нравился ее тон.

Вспомнилась выходка Желтковой, как она оттерла от меня Сашу. Подростки — стадные. Стоит авторитетному парню оказать знак внимания девочке, и все, полкласса в эту девчонку влюблены. С парнями, выходит, так же? И девушки выбрали предметом обожания меня?

Инна покончить с собой пыталась… Не хватало повторения, только в исполнении Желтковой или Лихолетовой. Надо придумать, как их от себя отвадить.

Однако у Лихолетовой были на меня свои планы, и она осталась. Сообразив, что бесполезно затягивать, я простился с парнями и устремился к перекрестку, огибая холм.

— Эй, — возмутилась Лихолетов и указала на холм, — мне туда!

— А мне удобнее так, — выказал я свою незаинтересованность.

Рая насупилась, пытаясь сообразить, что ей важнее: гордость или я, решила дать гордости отгул и устремилась за мной. Пристроилась слева, сопя так, что и сквозь свист ветра слышно. Забежала вперед, развернулась ко мне и выдала:

— Паш, остановись, поговорить надо.

Я напрягся, готовясь отражать натиск втрескавшейся одноклассницы и перебирая варианты, как это лучше сделать. Помолчав немного и помявшись, Рая перешла к делу:

— У тебя же дед торгует в Москве овощами?

Дед! Ее интересует мой дед, вот радость-то!

— Фруктами, — уточнил я и не сдержал улыбки.

— А вы ему их отправляете. Там все дороже, да? — Не дожидаясь ответа, она выдала: — У нас хризантемы в теплицах, их берут плохо, хоть они и красивые… И дубки еще есть, много, цветные. Их в Москву можно?

Вот оно в чем дело! Раисой движет не любовь, а корысть!

— Теоретически — да. Практически — нет. Потому что цветы очень объемные. Поезда в Москву ходят только через границу с Украиной, официально оформить товар никак нельзя, а погранцы просят за провоз такие деньги, что мероприятие теряет смысл.

Раечка погрустнела и отстала от меня на два шага. Вот такая она, дружба торгаша.

— Жаль, — уронила она, собралась переходить дорогу, но порыв ветра сбил ее с ног и немного протащил по оледенелой дороге.

Я поспешил на помощь, помог девушке подняться и отметил, что тут, на холме, сложно устоять на ногах.

— Кстати, как Инна? — спросил я то, что давно хотел, но было неудобно: когда представлялась возможность, рядом всегда находился Илья, а сыпать соль ему на рану не хотелось.

— Не общается со мной. — Лихолетова совсем погрустнела. — Не понимаю почему. Я ничего плохого ей не делала. Пару раз я заходила к ней, так родители говорили, что Инны нет, хотя она сто процентов была дома. И с нашими она ни с кем не общается.

— Проводить тебя? — спросил я, убедившийся, что это не опасно.

Рая мотнула головой и потопала домой, глядя под ноги.

— Рая! Купи домой еды! — крикнул я ей вдогонку, но она не услышала, а я, подталкиваемый в спину ветром, пошел домой.

Пока топал, мне встретился единственный «Москвич» и автобус, покачивающий гармошкой, который ехал от конечной остановки в город и был забитым под завязку. Интересно, уцелеет ли он?

Снег перестал таять, превращаясь в лед, и над автомобильной дорогой кружила поземка, подбрасывая обрывки газет и целлофана.

Возле дома, ровно под абрикосовым деревом, стоял «Запорожец» вредных Стрельцовых, что живут этажом ниже. Вот же беспечные какие! Надо их предупредить, чтобы отогнали машину.

Я открыл дверь подъезда, и в этот момент ветер дунул так, что она мною чуть не выстрелила, аж запястье щелкнуло. Закрыть ее удалось с трудом.

Возле квартиры Стрельцовых я остановился, раздумывая, предупреждать ли их. Может, пусть привалит машину — так мироздание отомстит за все пакости: за сплетни, за стравливание соседей друг с другом, за воровство газет из почтовых ящиков и подсовывание баптистких брошюр.

Но машина-то — деда, а дед там безобидный, потому я надавил на кнопку звонка.

— Чего тебе? — проскрипела из-за двери бабка Галя.

— Мне нужен Иван Филлипович, — ответил я, уже готовый подниматься к себе, потому что хорошая бабка в такую погоду деда из квартиры не выпустит, а с ней разговаривать я не собирался.

Дверь приоткрылась, когда я уже начал подниматься по лестнице. Высунулся дед и спросил:

— Что ты хотел, Павлик?

— Вы перегнали бы машину, — посоветовал я. — Она прямо под деревом стоит, вдруг ветром его повалит?

— Ничего не повалит! — проворчала бабка и обратилась к деду. — Спроси, чего ему надо?

Вот же короста старая! Помнится, отец называл ее Гориллой. Дверь захлопнулась, донеслось бормотание деда и бабкин ор. А ведь там еще тихий алкоголик Толик, сын Гориллы. Понятное дело, без жены, кто ж такое выдержит? Старший сын вырвался из когтей хищной мамам и носу не кажет, за что постоянно проклинаем в кругу приподъездных бабок.

Как только я вошел домой, Наташка и Борис бросились навстречу.

— Ну что? — с надеждой спросила сестра. — В школу надо?

— Не надо, — обрадовал их я. — Выходной!

— Ты не врешь? — высунулась мама из кухни.

— Позвони в школу, узнай.

Мама шагнула к телефону, принялась крутить диск.

— Снег валит! — радостно воскликнул Борис. — Будем кататься с горки возле ДОТа!

— Завтра — может быть. А может, и нет, — сказал я и прошел в кухню мимо мамы, говорившей с директором, посмотрел на термометр, висящий на улице за окном, температура была — ноль градусов.

Вот теперь можно позавтракать.

Так приятно в тепле и уюте пить горячий чай с сырниками, блинчиками, печеньем… С чем-нибудь сладким, и смотреть, как бушует непогода.

В детской бубнил телевизор. В спальне Наташка слушала Duran Duran. Борис занимался своим любимым занятием — рисовал. Похоже, только ему будет чем заняться все эти дни.

В будущем появятся пауэрбанки, всевозможные аккумуляторы, которые здорово облегчают жизнь, когда нет доступа к электричеству. Сейчас есть только батарейки для магнитофона, восемь штук.

А так нас ждут долгие вечера при свечах за картами или домино. Я подошел к окну, оперся на подоконник, глядя, как закутанная в пальто бабка пытается догнать шапку-ушанку, которую по дороге катит ветер. Шапка все дальше и дальше, но бабка не сдается, ковыляет за ней, надеясь, что она рано или поздно обо что-то зацепится.

Из наших окон не видно, убрал ли дед-Стрельцов машину из-под дерева. Скорее всего, нет, бабка не велела. И останется она у разбитого «Запорожца», прямо как в сказке.

Снег то прекращался, то сменялся дождем, то валил хлопьями, как на севере. Ветер свистел, завывал и убаюкивал. Я улегся на диванчик, где спала Наташка, и вырубился, успев подумать, что да, я хотел выходной, но не такой ценой.

Разбудил меня взревевший холодильник, и я подумал, какая же пытка спать рядом с ним, что то затихнет, то взревет зверем с новой силой. В коробке скулил щенок, тыкался мордой в стенки — видимо, и на него погода действовала.

Поворочавшись немного, я из прихожей позвонил бабушке.

Трубку взял Каюк, который по моему совету в школу не пошел, и отчитался:

— Мы с бабушкой утепляем курятник, заделываем щели пленкой изнутри. Вот, только вошел… Ба! Тебя Пашка хочет.

— Привет, — проговорила она. — Ты снова оказался прав. Слышь, Юра, Пашка-то у нас — экстрасенс.

— Много ума надо, чтобы предсказать норд-ост по «бороде», — отмахнулся я, хотел спросить про акции, которые лежали в тайнике в печке — бабушка о нем знала, брала оттуда деньги, чтобы отправить в Москву, но она сама вспомнила и успокоила меня:

— Фантики твои переложила, не переживай. Это ж сколько денег потратил, подумать страшно…

Сейчас в тайнике не было ни долларов, ни рублей, только акции «МММ» почти на полтора миллиона — практически все, что я заработал. На них было написано «одна тысяча» и «пять тысяч» — стартовая цена на момент выпуска. Если бы бабушка знала их истинную стоимость, то, наверное, упекла бы меня в дурку.

Сумма, вдвое меньшая была вложена в товар.

— Брось, ба, я ведь экстрасенс, — улыбнулся я. — Смотрю в хрустальный шар, который называется «логика». Все будет отлично!

— Нас тут заметает, снега уже по щиколотку… Логика логикой, но ты явно знал, что будет не только ветер. А просто логикой такое не вычислишь, тем более, в ноябре ураганы бывают редко.

— Зато метко, — парировал я.

Бабушка тему закрыла и отчиталась:

— Хурма твоя в подвале, там минусовой температуры не бывает. Фантики — в надежном месте. Шифер на доме Толик недавно менял, приколачивал на совесть — не должно сорвать. По сараям мы с Юркой вчера скакали, укрепили, что могли. Еда есть, сено коровам есть, свинячий корм закуплен.

— Отлично! Не сомневался в тебе. Давай, ба, звони. Я деда предупрежу, что у нас природный катаклизм.

Деда дома не оказалось — расхаживался, видимо. Ну а что я хотел, у него-то не норд-ост, в Москве все обычно. Потом напомнил о себе Чуме, Олегу и Алексу. Чума похвастался, что закончил без троек и хочет стать хорошистом, чтобы получить мопед, но пожаловался, что друзьями не обзавелся и скучает по морю.

Наташка, юркнув в кухню, услышала стенания щенка и запричитала:

— Ну что ты жалуешься? Только ж кормила тебя. Не плачь, маленький!

По телевизору начались местные новости — разговоры были только об урагане. Сказали, что обесточен Восточный район города и несколько сел, потому что порывы ветра повредили оледеневшие провода. Прозвучали призывы при возможности не покидать квартиры, избегать участков с высокими деревьями.

Было два часа дня. Мама с тревогой смотрела на экран, когда вдруг начал мигать свет. Она бросилась отключать телевизор от стабилизатора напряжения, я рванул к холодильнику и выдернул шнур из розетки прежде, чем лампочка ярко вспыхнула и погасла уже надолго.

Сразу стало серо, а в воцарившейся тишине вой ветра играл на нервах, как на струнах, вдалеке скрежетало и ахало. Наверное, в эту минуту всем соседям казалось, что они в своих квартиах, как в засмоленных бочках посреди бушующего океана.

Обычно на зиму мы заклеивали окна пленкой, я это упустил из виду, не сделал в преддверии урагана, и теперь наблюдал, как тюль вздымается и опадает, будто флаг капитуляции, чувствовал ледяной ветер, касающийся ног.

— Пленка сохранилась? — спросил я у мамы. — Надо утеплить окно.

— Немного осталось с прошлого года, — ответила мама и побежала на балкон, где долго копошилась, наконец вернулась с куском пленки, молотком и крошечными гвоздями.

— Это все, что есть. Вот на даче много, но я туда не пойду. Не знаю, хватит ли ее на все окна… Да и надо ли? Батареи-то горячие.

Наташка, гладившая щенка, коснулась батареи и кивнула.

— Все может быстро измениться, — сказал я. — Давайте утепляться, пока светло.

Мама расстелила пленку на полу, ее было совсем немного, на одно окно.

— Спальню утеплим, — решила она, но я не согласился.

— Если отопления не будет, единственный источник тепла у нас где? В кухне, это газ. Только там мы сможем сохранить тепло и не околеть.

— А спать? — пробормотал Боря.

— На полу матрасы положим, — поняла мою задумку Наташка.

Мама возражать не стала, потому что я хоть и не взрослый, но — мужчина, понесла пленку в кухню, где я приставил стол к батарее, взобрался на него и, завернув края пленки внутрь, принялся приколачивать ее к деревянным оконным рамам.

— Только покрасили, — сокрушалась мама.

— Лучше весной еще раз покрасить, чем сейчас околеть, — сказал я, работая молотком.

Полчаса — и дело сделано. Я вернул стол на место, полюбовался своей работой. Теперь в окно не посмотришь, там видны лишь смутные силуэты, зато тюль не вздымается, а слегка колышется.

На улице что-то загрохотало, донесся звон разбитого стекла. Борис втянул голову в плечи.

— Что это?

— Старая шелковица упала. Ну, или абрикос, — ответил я, и стало очень жаль стоящий под деревом несчастный «Запорожец».

Брат рванул на балкон — наблюдать апокалипсис. Стало совсем темно, но свечи зажигать было рано. Я включил много лет молчавшую радиоточку — полилась «Смуглянка», потом рассказали историю песни, вспомнили фильм «В бой идут одни старики». И ни слова о нашем бедствии, все трансляции велись из столицы, а местные современные радиостанции работали на ФМ частотах, да и толку от них, если город будет полностью обесточен? Вся надежда, что у них найдутся резервные генераторы, тогда мы не останемся без новостей.

В пять вечера ветер разогнался так, что каждый порыв грозил выдавить стекло, мы все вчетвером сидели на кухне, и каждый молился, чтобы этого не случилось. Наша многоэтажка скрипела и грохотала так, словно собиралась сложиться, как карточный домик.

Казалось, на улице разгулялся дьявол. Грохот и звон выбитых стекол доносились регулярно. Запоздало вспомнилось, что надо было заклеить стекла крест-накрест и всех друзей надоумить — чтобы не разлетались осколки. Но, как говорится, хорошая мысля приходит опосля.

— Что-то холодно, — повела плечами Наташка.

— Ну еще бы, так дует, — сказал Боря.

Я протянул руку и коснулся батареи: она была чуть теплой, как остывающий труп. Пока не поздно, направился к телефону, чтобы позвонить Илье и бабушке и посоветовать заклеить стекла пластырем или изолентой — у кого что найдется. О том, что в прифронтовых городах знает каждый ребенок, мирный обыватель даже не догадывается. А сейчас у нас начинается самая настоящая война — война с разбушевавшейся стихией.

Глава 5

Спаси и сохрани!

Через полчаса батарея остыла окончательно, и температура в квартире понизилась до пятнадцати градусов — мы натянули свитера, штаны, теплые носки. Я поставил на стол антикварную керосиновую лампу, заправил ее горючим, что дал Петрович, зажег фитиль — вот уж не думал, что буду использовать ее по назначению — она давала равномерный свет, в то время как от сквозняка, гуляющего по квартире, огонек свечей колыхался, и тени на стене то укорачивались, то сжимались, увеличивая нервозность.

А так создавалось подобие уюта. Мама включила газовую конфорку и поставила огромную кастрюлю воды, чтобы, нагреваясь, она отдавала тепло вместо батареи, и не сушило воздух. Щенка положили на грелку, и он сразу затих и уснул.

Спать было рано, я откопал на балконе домино, стряхнул пыль с деревянной коробки, принес в кухню и сказал:

— Будем играть.

Наташка закатила глаза и изрекла:

— Господи, мы как деды в парке, что ли, будем козла забивать?

— Это интересная игра, — не согласилась мама, грустно улыбнулась, погладила коробочку.

— Я не умею, — скривился Борис.

— Это несложно. — Я раздал по пять костей, остальные высыпал на «базар». — Свои фишки никому не показывайте. Давайте начинать, вы по ходу сообразите. Смысл игры: как можно быстрее избавиться от костяшек. — Вот эти точки — числа. Начинает костяшка 6:6. Есть у кого-то?

Все покачали головами.

— Если нет, то — костяшка 5:5.

— Эта? — сверкнул глазами Боря, показывая мне свою костяшку, я кивнул, и он припечатал ее к столу с характерным звуком.

— Ходим по часовой стрелке, — внес дополнение я. — Следующая Наташа. Ты можешь поставить только фишку с «пятерками». Есть?

Сестра помотала головой.

— Плохо. Значит, тебе надо идти на «базар» и брать фишки до тех пор, пока не попадется «пятерка». Тяни.

Сестра нагребла две костяшки, только на третий раз ей повезло. Я объяснил дальше, и игра пошла. От Бори, которому поначалу везло, удача отвернулась, и он психовал. Мама снисходительно улыбалась.

Поначалу мы сосредоточились на игре и забыли об урагане, лишь синхронно вздрагивали, если вдруг на улице было особенно громко. А когда поняли, что к чему, и втянулись, мама заговорила:

— Это набор моего отца, деда Николая, вы его не помните.

— Я помню! — сказала Наташка, сосредоточенно глядя на свои костяшки. — Смутно, но помню. Большой такой, и улыбается. Одно воспоминание только. Пашке год был, когда он умер. А Боря вообще деда не застал.

— Хорошо, что хоть с Шевкетом помирились, — сказала мама.

— Ага, — согласился я, — хоть знаем, кто это такой — дед. Без него мы многое потеряли бы.

В той реальности у нас — ни деда, ни бабушки, а они ведь классные!

Мама поделилась воспоминаниями:

— Когда мы с Ирой были детьми, то часто вечерами играли в домино: я, мама, папа, сестра. Телевизор был только у соседей. Играло радио, мы пили чай с пышными оладьями или «хворостом» и ставили на кон конфеты. В гости приходили соседи: тетя Поля покойная, Золотько с детьми, и тогда мы играли в карты: в «мокрую курицу», «ведьму», «пьяницу». Так душевно было!

Мне подумалось, что в девяностые простенькие настолки еще были в порядке вещей, люди собирались вечерами, как мы сейчас, разговаривали обо всяком, делились мыслями, и семья превращалась в единое целое, забывались ссоры и недомолвки. Старики рассказывали про войну, родители — о своем детстве, у каждой семьи были свои истории и легенды.

Мы были этого лишены, а теперь обретали. Ураган сблизил нас так, как никакая радость или горе не сближали. Надо чаще устраивать такие посиделки.

Положив последнюю костяшку, Наташка взвизгнула и вскочила.

— Я выиграла, е-е-е! Пойду позвоню, узнаю, что там у кого.

В прихожей затрещал телефонный диск, донесся Наташкин возглас:

— Тю, блин! Связи хана, прикиньте?

Мама заварила чай и предложила:

— Давайте «хворост» нажарим? Все равно газ горит.

— Давай! — поддержал ее идею Борис.

Из прихожей вернулась Наташка, скрестила руки на груди и проворчала:

— Ваще жопа! Телефон не работает. А если кому-то «скорую» надо или милицию?

— Не повезло этому кому-то, — сказала мама и принялась замешивать тесто для «хвороста».

Наташка достала скалку, переложила из руки в руку, дождалась, когда мама закончит, выхватила кусок теста и на столе раскатала до толщины бумаги, после чего порезала на ромбики, сделала надрез в середине и вывернула каждый.

— Это не хворост, а какие-то жабы, — скривился Боря.

— Меня Андрей научил. Говорил, мама его так делала. Они вкусные.

— Записываем: Боря отказывает от сладкого, — с издевкой произнесла Натка.

— Эй, да че вы! Нет! — возразил брат. — Я пошутил!

К этому моменту мама довела подсолнечное масло в сковороде до кипения, а Борис в ступке перетер сахар в пудру.

Затрещали кусочки теста на сковородке, вздуваясь и покрываясь пузырьками. Я рассказал анекдот:

— Пришел Иван-царевич во французский ресторан, заказал фирменное блюдо — лягушку. Собрался есть, уронил. Ударилась лягушка о пол, стала красной девицей. Бил-бил Иван красну девицу о пол — не превращается обратно в лягушку. Пришлось есть так.

Грянул смех, даже мама захохотала, и одновременно задребезжали стекла, что-то как впечаталось в стену, что мы аж шарахнулись от окна.

— Это что так? — спросил Боря дрогнувшим голосом.

Я ответил:

— Шифер и крыши летают.

— Хоть не с нашего дома сорвало? — забеспокоилась мама. — Зальет же!

— Завтра увидим, — сказал я и вспомнил двухэтажный ветхий дом, где жили беспризорники, которым я отнес вещи.

Дом был в сотне метров от моря и, наверное, превратился в сплошную сосульку. Как они там? Укутались с головы до ног, сбились в кучу, греются теплом друг друга.

А узбек как? Нашел ли убежище?

А моряки затонувших судов? Вот где адище, у нас тут, считай, Ташкент.

Наташка выложила жареных «жабок» на тарелку, Боря посыпал их сахарной пудрой, мама разлила чай по чашкам, от них потянулись ниточки пара.

Боря первым цапнул жабку, хрустнул, зажмурился от удовольствия и проговорил с набитым ртом:

— Вку-уфно. — Прожевав, он добавил: — А играть будем еще?

— Будем. — Наташка принялась раздавать фишки. — Как же классно в школе стало без Джусихи! Молодец Пашка, революцию устроил, и ее поперли.

— Сама ушла, — предположил я, поймав мамин удивленный взгляд. — Она ж под директора копала, он этот не забудет и сгноит ее. Натка, Андрей носки продает?

Сестра тяжело вздохнула

— Ну как… Первый день пришел с рынка, напился. Идет, как на каторгу, приносит по полторы тысячи в день. Кстати, долг тебе отдать готова.

— Молодец он, что решился, — оценил я усилия престарелого зятя. — Ему это дается тяжелее, чем нам. Он-то ведь художник-реставратор, человек искусства.

— Я не человек искусства, и то стыдно торговать, — призналась мама. — Еще десять лет назад за спекуляцию сажали, понимаете? Спекулянтов все осуждали. Как и валютчиков. А теперь те и другие — уважаемые люди.

— Это ненадолго, — воспользовался я памятью из другой жизни.

— Какой он, этот Андрей? — спросил Боря.

Наташка вспыхнула и поспешила перевести тему:

— Ма, а ты ни с кем, кроме отца, в молодости не встречалась?

Вечер располагал к откровениям. Теперь мама покраснела и улыбнулась — не стесняясь, а как когда вспоминаешь что-то приятное.

— Был у меня парень. Его звали Леонид… Лёнечка. Мы на танцах в Васильевке познакомились, он приехал из соседнего села. Мне четырнадцать, ему семнадцать. Он тогда жутко взрослым мне казался.

Наташка широко распахнула глаза. Мама продолжила:

— Встречались, целовались даже, в кино ходили, и так год. Он, помню, туфельки мне подарил, как у Золушки. До сих пор их храню. — Она вздохнула. — Он страшненький был, как Караченцев, ротастый, зубы такие же, но жутко обаятельный и веселый. Все подруги его любили, завидовали нам. Где он, там было весело.

— А чего расстались? — спросила Наташка.

— Его забрали в армию… Во флот на Дальний Восток.

— Не дождалась? — возмутилась Наташка и добавила зло: — Или он кого-то себе нашел и бросил тебя, скотина?

Мама погрустнела и покачала головой.

— Тогда не два года служили, а три. Мы переписывались год и восемь месяцев, я ждала… До сих пор у мамы его письма остались. А потом он перестал мне отвечать. Я ждала и писала ему — месяц, два, полгода. Думала, в море ушел. А потом выяснилось, что он другу-то своему пишет.

— Вот козел, — прошипела Наташка.

— Думала, с ума сойду, аж слегла. Как раз в майские праздники, ко дню рождения подарочек, — говорила мама, будто не слыша ее. — До последнего надеялась, что поздравит меня. Не поздравил. А потом, как в тумане — выпускные экзамены, вступительные в медучилище. Лето, поступление, море… и как-то полегчало. А в сентябре за мной стал ухаживать Рома. В гости ходил, цветы носил. Яркий парень, милиционер, маме он нравился поначалу.

Мама смолкла, и Боря спросил:

— Ну а этот… Леонид который, он что?

— Как сейчас помню: Новый год, мамин день рождения, все у нее, и Рома тоже. И тут приходит Лёня с цветами. Побледнел, в глазах слезы… И бежать оттуда. Что это было, я так и не поняла. Друзья сказали, что он так меня проверял.

— Тупо, — фыркнула Наташка. — Придурок неадекватный твой Лёня. Кто так делает?

— Жалеешь? — спросил я.

Мама пожала плечами.

— А смысл? Если бы все сложилось с ним, вас бы не было.

Я не удержался, спросил:

— Ма, а если бы тебя вернуть на двадцать лет назад, ты дождалась бы его?

Мама грустно улыбнулась, обняла Борю и Наташку и, немного подумав, качнула головой.

— Нет. Вас бы тогда не было. Да и смысл думать? Все равно этого не случится никогда.

Промелькнула мысль о том, сколько не родится людей из-за моей деятельности и сколько появятся новых граждан. Первый такой человечек — будущий ребенок Анны Лялиной.

Боря отстранился, Наташка стиснула маму в объятиях, хлюпнула носом и проговорила, зажмурившись:

— Так проверять любящую девушку — издевательство, вот что я скажу. Лёнька — козел.

Мама сперва напряглась, но вскоре расслабилась, принимая неожиданную ласку ершистой дочери.

— Где он сейчас? — спросил я. — Знаешь?

— В Марьинке, машинами занимается, и ремонтом тоже. Живет богато.

Я подумал, что холодным вечером, когда за окнами ревет стихия, мы стали близки друг другу как никогда и посмотрели на тех, с кем долго жили бок о бок, другими глазами.

Дальше мы играли в домино и разговаривали, разговаривали, разговаривали — что случилось впервые в нашей семье. Раньше взрослые предъявляли претензии и раздавали подзатыльники, потому любой праздник в кругу семьи превращался в пытку. Чтобы мы вот так по-человечески общались, я и не припомню.

Мама делилась воспоминаниями из детства, как они хулиганили с Ириной и воровали у соседей сливы, а один раз совершили диверсию, отвязали и отстегали хворостиной соседских коз за то, что те объедали молодые абрикосовые деревца, посаженные у забора. Козы убежали в лес, их искали сутки, но нашли. А главное — дед и бабушка поворчали, но никого не выпороли!

Этот ураган принесет много горя горожанам, но и пользу он тоже принес — впервые я, да и Боря с Наташкой почувствовали, что у них есть семья, а мама — это не досадная помеха, призвание которой — портить нам жизнь, а тоже человек, она была школьницей, хулиганила, дружила и влюблялась, радовалась и страдала.

— Десять вечера, — прокричала мама, стараясь перекрыть рев ветра, который стал особенно сильным. — Может, попробуем спать? Авось утром ветер ослабнет, я на работу пойду, вы — в школу…

— Ма, ну какая школа? — проворчала Наташка, разочарованная очередным проигрышем, кивнула на окно. — Страшно смотреть, что там ветер наворотил. Посносил, наверное, все.

— Тепла нет, никто не пустит нас в холодные классы, — поддержал ее я.

Порыв ударил в стекло, оно зазвенело, но удержалось. Наши окна должны уцелеть. Но в этой реальности все немного по-другому, я ничего не знаю наверняка, могу лишь примерно догадываться. Но если вдруг что-то пойдет не так, придется забивать окна одеялами, а самим ночевать в прихожей или в ванной, чтобы ничего в голову не прилетело, мы все-таки на втором этаже, и такой риск есть.

Дом скрипел, скрежетал, казалось, что он вот-вот развалится, и стены — ненадежное укрытие. Стоит разойтись стихии, и становится ясно, что человек — никакой не царь природы, а дрожащая пылинка на ладонях вечности. Опустится ладонь на ладонь — и нет тебя.

Где-то совсем рядом зазвенело разбитое стекло. Возможно, у соседей справа за стеной донесся женский визг. Боря спросил:

— Это ветер выдавливает стекла⁈

— Возможно, — ответил я. — Но скорее их что-то разбивает. На улице все летает, и это смертельно опасно.

— Не видно. Жаль, — опечалился Борис.

— Не вздумай ходить смотреть, — осадила его мама. — Опасно!

— Все равно темень и ничего не видно. Завтра посмо…

Загрохотало так, что пол вздрогнул, и я присел, на четвереньках отбежал в прихожую, чтобы встать в дверном проеме, но сообразил, что это просто что-то крупное прилетело в стену. Возможно, в наш балкон, и мы не сговариваясь рванули в зал, потом — в спальню.

Балкон ходил ходуном, будто собирался оторваться, но был цел. Мама повернулась к антикварной иконе, которую я повесил на стену, размашисто перекрестилась.

— Ну капец ваще, — с восторгом выдал Борис. — Чуть не обделался! Пойду в туалет.

— Кстати, ванная комната — самое безопасное место, — сказал я, с любопытством глянул на наш балкон, откуда было бы удобно посмотреть, что там стряслось, но инстинкт самосохранения победил любопытство. У соседей, похоже, бедствие.

Мы вернулись на кухню, в тепло.

С тоской глядя в затянутое пленкой окно, мама обреченно произнесла:

— Как думаете, даче нашей конец?

— Может, это она в дом и прилетела, — пошутил Борис, но прикусил язык.

А я подумал о моей даче, в которой сейчас Лидия и дети. Вот где ужас! Все-таки, что разрушится многоквартирный дом — только кажется. А мазанка, построенная из того, что было под рукой и наверняка без нормального фундамента — вполне может сложиться. Ситуацию осложняло то, что на дачи сносили все, что не нужно, но жалко выбросить, заборы построены из того, что удалось украсть, они гнилые, хлипкие и наверняка их сорвало и носит ветром туда-сюда. В общем, шанс, что домик останется невредимым, очень мал. Главное, чтобы жильцы не пострадали.

Говорят, к нам в Николаевку норд-ост долетает чуть ослабленным. Что же тогда делается в центре города? При мысли об этом волосы встали дыбом. Сколько людей не добралось домой, они просто побоялись выходить на улицу и заночевали на работе! А их ждут, и для многих сегодняшняя ночь будет бессонной не только из-за грохота и свиста.

И еще бабушкин дом беспокоил. Я понятия не имел, что с ним случилось в той реальности. И главное — не помочь ей никак. Потому что оледенелые дороги завалены мусором и деревьями, и никуда не доехать.

— Ну что, ма, не жалеешь, что на работу не пошла? — улыбнулся я.

Она покачала головой.

— Нет, но пять тысяч жалко.

— Давайте играть на деньги! — крикнула Наташка из кухни.

— Никаких азартных игр! — воспротивилась мама, занимая свое место за столом.

Несколько партий — и Боря начал клевать носом. Мы вынесли стол в зал, расстелили на полу матрасы, Наташка осталась на диванчике, где она спала раньше.

Конфорки перед сном выключили — во избежание, но на плите оставили кастрюлю кипятка и выварку горячей воды, благодаря чему в кухне держалась более-менее комфортная температура, в то время как в других комнатах было около нуля, и пар шел изо рта. На улице, соответственно, установился стабильный минус. Как же спасаются люди, если в их квартирах выбило стекла?

Спать мы ложились в одежде, условившись, что тот, кто проснется посреди ночи, должен включить газ и снова нагреть воду. Я, Боря и мама легли на полу ногами к окну, головой к двери, Наташка заняла раскладной диванчик.

Вспомнился мультик про котенка Гава «Давай бояться вместе».

Подождав, пока все улягутся, я погасил керосинку и задумался, надолго ли хватит трехсот пятидесяти миллилитров керосина. Утром посмотрю, много ли выгорело. Все-таки лампа намного удобнее свечей. Здорово, если она прослужит хотя бы еще вечер. Что электричества не будет несколько суток — факт. Хорошо, хоть газ есть. Только бы с подстанцией ничего не случилось и не перебило трубу!

Уснуть не получалось. Сперва мы честно пытались, потом завели разговор про школьных учителей, который перетек в мамины воспоминания о том, что раньше почти все школьники ходили на танцы, это было приличное место в клубе, где знакомились парни и девушки. Парни, да, дрались, гоняли чужих, но никто не напивался и не творил разврат, как на современных дискачах, куда порой без спроса сбегала Наташка, когда отец был на «охоте», и где шанс нарваться на гоп-стоп или подвергнуться другому виду насилия был ненулевым.

Во втором часу ночи все-таки удалось уснуть, но даже сквозь сон я слышал, как ревет стихия, но проснулся не от этого, а оттого, что начал мерзнуть нос. Включил газ, нагрел воздух и воду и снова улегся спать и увидел тревожный болезненно-яркий сон

Снилось, что прибежала заплаканная Лидия, ломилась в дверь и кричала, что дом развалился, и дети остались под завалами, неизвестно, живы ли они. Естественно, я бросился на помощь, но чем дело кончилось, не узнал, проснулся от слепящего света, пробивавшегося даже через пленку, которой мы утеплили окно.

Осторожно переступив через спящих, я снова включил газ, а сам прислушался к урагану. Ветер еще свистел и завывал, но уже гораздо слабее — можно было без риска выглянуть в окно и оценить масштабы разрушений хотя бы локально, что я и собрался сделать в зале, по пути туда глянув на часы: было полвосьмого утра.

Шторы мы не закрыли, и через стекла, заклеенные крест-накрест, я увидел ослепительно-белое полотно: ночью город замело, добавляя апокалиптичности разрушениям. Потому что заморозки в южных городах всегда наступают внезапно вне зависимости от времени года, коммунальные службы традиционно оказываются не готовы, и гористая местность с серпантинами становится труднодоступной.

Я подошел к окну, выглянул на улицу и захотел присвистнуть: каждое третье дерево валялось на земле оледенелыми корнями наружу, словно по земле прошелся свирепый великан, совершил прополку и бросил деревья где придется. По ту сторону дороги один тополь оборвал провода и провалил крышу гаража, несколько деревьев лежало на проезжей части, придавив обломки досок, шифера, черепицы, торчащей из-под снега.

Крупные предметы уже не летали, но над землей кружилась поземка, проникала сквозь поваленные заборы, залетала в проломленные крыши. Каждый двор получил повреждения: почти везде повалило, разбило или покорежило заборы. У небольшого недавно построенного домика крыша буквально съехала и валялась отдельно. Две крыши были проломлены. Больше всего пострадали окна, каждое четвертое повреждено. И это у нас, хоть немного защищенных от северного ветра холмом, на котором стоит винзавод.

Как же там сироты и Лидия? Не просто так сон приснился!

В квартире было так холодно, что я накинул зимнюю куртку, вышел на балкон, чтобы обзор был побольше, и обалдел: у соседей справа разрушился балкон, его половину просто снесло! Вот что вчера грохотало так, что Боря в туалет побежал! А внизу валялись обломки шифера — видимо, принесло забор или кровлю и срезало часть балкона, будто ножом.

Представив мощь урагана, я повел плечами, глянул дальше, в сторону школы, потом — севернее: везде одно и то же: столбы накренились, провода частично оборваны и болтаются гигантскими сосульками, дорога завалена оледеневшими деревьями. Каждое третье из устоявших наклонилось. Верхушки качаются, но уже не так, как даже вчера с утра. Порывы ветра максимум 15–20 м/с — неопасно. Все, что могло оторваться или упасть, оторвалось или упало, потому я тихонько вышел из квартиры в подъезд, усыпанный битыми стеклами, глянул во двор: на несчастном «Запорожце» Стрельцовых лежало сломанное абрикосовое дерево. Вот же дура-бабка, не дала деду машину спасти!

Сперва я спустился на первый этаж. Дверь сорвало с петель и куда-то утащило, в подъезд набились ветки и обломки фанеры. Двор завалили вырванные с корнями деревья и камни, выбитые из горы, у подножия которой стоял наш дом.

Ледяной апокалипсис. Сколько жизней унесла сегодняшняя ночь? Надеюсь, в этом списке нет имен моих друзей и знакомых. Насколько помню, оледенело и затонуло несколько кораблей, погибли то ли три, то ли четыре «кометы».

Хрустя осколками под ногами, я начал медленно подниматься по лестнице. Стекла в подъезде уцелели только на последнем, четвертом, этаже. Вид отсюда открывался на гору, где не было строений. Если вниз не смотреть, был виден только сказочный лес, присыпанный снегом.

Вернувшись в квартиру, я проверил, не заработал ли телефон — нет. Выключил газ и посмотрел на спящих. Из головы не уходили мысли о моей даче, тревогу усиливал ночной кошмар. Вдруг Лидии нужна моя помощь, и счет идет на минуты?

Глава 6

Миссия выполнима

Ветер был чуть слабее, чем вчера с утра, но он и не думал заканчиваться. Не двадцать мороза, в носу не щиплет, но небольшой минус при таком ветре и влажности казался непереносимым. Порывы прорывались под куртку и пробирали до костей. А может, так потому, что у нас, южан, нет подходящей одежды, например, лыжных костюмов. Морозы здесь случались так редко, что покупать ее было нецелесообразно.

Я посмотрел на горы, присыпанные снегом, будто кексы — сахарной пудрой. Только сейчас всплыло в памяти, что в той реальности уроки надолго отменили не только потому, что школа получила повреждения. Норд-ост продолжался аномально долго, разрушения не успевали устранять. И ведь из города не убежишь к родственникам в деревню, где есть печи — транспортное сообщение парализовано. Вполне возможно, что и с железной дорогой что-то случилось, жаль, телефон не работает, у тети Иры этого не узнать.

Еще немного постояв на улице, я обошел вокруг дома, перелезая через поваленные деревья. Нужно было оценить силу ветра и понять, не опасно ли перемещаться по улицам. Ну да, верхушки уцелевших деревьев покачиваются, но мощи стихии недостаточно, чтобы швырять тяжелые предметы.

Вполне можно сгонять на дачу, посмотреть, как там Лидия, а то душа не на месте, только надо хорошенько утеплиться. Что делать дальше и нужно ли будет делать, я решу, когда оценю масштаб разрушений. Если надо будет разгребать завалы, попрошу помочь Илью, попробую организовать взрослых.

Лидия на отшибе, в дачном кооперативе. Таких будут спасать в последнюю очередь, и нужно рассчитывать только на себя.

Завтраком пренебрегу, чтобы не будить спящих. Мама если проснется, костьми ляжет, чтобы никуда меня не отпускать. Напишу записку, куда я пропал.

Перед тем, как вернуться в квартиру, я постоял у разбитого окна, понаблюдал за ветром и окончательно убедился, что выходить на улицу не опасно.

Открыл дверь и на цыпочках пробрался в спальню, стал доставать теплые вещи: спортивки под зимние штаны. Две пары носков. Шарф. Шапка. Отцовский шерстяной свитер. Осталось найти перчатки, которые мама куда-то спрятала, без них никуда выходить не стоит.

Скрипнула открывающаяся дверь — по ногам потянуло сквозняком, и я обернулся.

— Что ты ищешь? — спросила заспанная и встрепанная мама, остановила взгляд на зимних вещах, разложенных на кровати. — Куда ты собрался? Совсем сдурел?

Ну вот, придется объясняться.

— Ма, я был на улице. Ветер ослаб, мне ничего не угрожает.

— Как утих, так и разыграется с новой силой! — мгновенно проснулась мама. — Объясни, зачем тебе на улицу?

— Надо сбегать на дачу… На мою дачу, посмотреть, цел ли дом и не надо ли вытаскивать Лидию и детей из-под завала. Если они в беде, и тянуть с этим, они умрут от холода.

— Все с ними в порядке! — уперлась мама. — Я видела этот дом, он добротный…

Я раздвинул шторы.

— А ты посмотри, что там. Ну?

Мама приблизилась к окну и раскрыла рот.

— Мамочки! Как мы теперь будем жить? Это сколько же времени надо, чтобы все убрать и расчистить?

— У соседей балкон снесло, — добавил я. — Это мог быть и наш балкон. Крыши сорвало, вон. А мой домик совсем хлипкий. Если в него прилетело что-то мощное, мог и сложиться. Так что я пойду. И не уговаривай. Не хочу убить людей бездействием.

— Что же ты один сделаешь? — повернулась ко мне мама, перевела взгляд на покачивающиеся придорожные тополя.

— Хотя бы узнаю, — отмахнулся я. — Ты куда перчатки дела?

— А? Сейчас найду.

Мама шагнула к шкафу, придвинула стул, чтобы достать до верхней полки, пошуршала старым пакетом и протянула мне вязаные шерстяные перчатки.

— Я с тобой пойду — заявила она. — Вдруг им и правда надо помочь. И не уговаривай!

Вот уж не ожидал! Наверное, так даже лучше. Вдвоем безопаснее и проще.

— Что ж, умывайся, собирайся, одевайся.

Пока мама приводила себя в порядок, я, усевшись на диван, выдохнул через рот, извергая струю пара. Даже если пострадавших в городе будет немного, в чем я не уверен, потом потери отольются многочисленными пневмониями, воспалениями почек и менингитами.

На сборы у мамы ушло минут десять. Она откопала на балконе старый ватник, утеплилась так, что одни глаза остались открытыми, и мы выдвинулись работать спасателями.

На лестничной клетке, увидев выбитые стекла, мама ахнула. И тут со двора донесся истошный женский рев, словно кого-то поленом по голове ударило.

— А-а-а! Горе! Горе-то какое! Ваня! Ва-аня!

Стрельцова, что ли, увидела придавленную машину, и голосит? Или что-то с дедом случилось? Этажом ниже хлопнула дверь, донеслись шаги и ругательства. Голос был мужским, значит, с дедом все в порядке. Ну, насколько может быть в порядке с женой-мегерой.

Мы начали спускаться, но встали, как вкопанные, когда услышали сочный мужской бас:

— Ах ты ман**вошка паскуданя! Овца ты драная! Дура безмозглая! Я шо тебе говорил?

Бабка пролепетала что-то в ответ, но это деда еще больше разозлило. И не думал, что этот божий одуванчик способен так разойтись.

— Да вертел я твой маразм, дура! Какой, на, опасно? И шо теперь, пила ты циркулярная?

— Говорили мне не жениться на болгарке, — прошептал я. — Пилит.

Мама нервно захихикала, как девчонка.

Дед извергал ругательства, поносил бабку на чем свет стоит, и мы не спешили выходить, чтобы не попасть под раздачу. Донеслись шаги, затрещали ветки во дворе. Мы с мамой переглянулись, преодолели этаж, пробрались через завалы, частично расчищенные дедом.

— Вот я тебе, вредитель! — взревел дед.

— О-ой! О-ой! — голосила бабка.

Снова что-то затрещало. Когда мы выглянули во двор, дед, вооружившись дрыном, погнал бабку, которая с криком: «Помогите! Убивают!» — ломанулась от него с крейсерской скоростью. Но далеко не убежала, запуталась в выкорчеванных кустарниках, распласталась, как толстая ворона. Мама с тревогой посмотрела на деда Ивана. Он напоминал мирного слоника, который терпел-терпел да не вытерпел и вострубил, сметая все вокруг.

Но по мере приближения к бабке он сбавлял, сбавлял скорость а, когда добрался до нее, просто с сердцах пнул под зад и развернулся к нам, указал на меня пальцем.

— Видишь, прав был парень, а ты — дура!

Переступая через камни и обломки, присыпанные снегом, мы добрались до торца дома, когда дед Иван сел на корточки возле своего «Запорожца» и сжал голову руками.

— Жалко деда, — вздохнула мама. — Может, помочь ему дерево убрать?

— Ты видела ствол, — возразил я. — Мы его не поднимем, а если тащить, только хуже сделаем. Его пилить надо и убирать по частям.

Думал, минут за пятнадцать мы доберемся до дач, но наш недлинный путь превратился в настоящее преодоление: тут перелезть ствол, там обойти, спотыкаясь на наносах — не видно, что под снегом лежит, можно и ногу сломать.

Пятнадцать минут мы только до поворота добирались. Мама держалась мужественно. Вообще не ожидал от нее такого подвига.

Дорога к дачам пролегала сквозь лес, тут повалило больше деревьев, это были серебристые тополя со стволами в два-три обхвата, вырванные из земли вместе с оледенелыми корнями. В одном месте они легли друг на друга, и мы проходили будто в арке. Это были самые легкие метры нашего маршрута. Мама остановилась, огляделась вокруг и выдохнула:

— Посмотри, как красиво!

Я огляделся. И крупные, и мельчайшие веточки были одеты льдом и, соприкасаясь, тихонько звенели. Было так тихо, что собачий лай прозвучал оглушительно и эхом отразился от горы. И наши шаги — хруп-хруп, хруп-хруп.

Дачи находились в ложбине между двумя холмами, пока спускались по склону, было ничего, потому что весь мусор и обломки снесло вниз, на дома. Заборы повалило и разметало, деревянные сарайчики засыпало обломками веток.

— Наша дача! — вскрикнула мама, указывая на подножие.

Я посмотрел туда же и не увидел там ни забора, ни строения, ни мусора.

— Ничего, новый дом построим, капитальный, — ободрил я маму, но она не сильно расстроилась, видимо, морально подготовилась к потерям

— Как же мы проберемся? — сокрушалась она. — Там же сплошная баррикада! Ноги поломаем! Может, залезть куда-то, посмотреть, цел ли дом?

— Со склона его не видно, — сказал я. — Залезть… по ледяным стволам? Ну-ну. Ничего, мы осторожно и медленно.

Показывая пример, я начал спуск, остановился перед завалом в мой рост, откуда торчали ветки, обломки шифера, доски — возможно, останки нашего сарая. Ломиться напролом было глупо, и мы обходили завалы по краям, по лежащим на земле жестяным заборам и чужим дворам.

На чистой площадке одного из дворов я увидел в снегу неподвижную рыжую шавку, которая на меня кидалась, ее задние лапы застряли между досками. Судя по тому, что снега на собаке было немного, она некоторое время оставалась живой и боролась, а потом околела от холода.

— Ой, Люська — жалко-то как! — шепнула мама, подошла к собаке, потрогала ее и покачала головой. — Остыла уже. Как же город покорежило! Когда теперь все восстановят⁈

Ветер налетел с новой силой, закружил поземку, швырнул мне в лицо, напоминая, что он только отдыхает, но в любой момент может проснуться.

— Ма, идем, пока тихо. А то вдруг и правда разгуляется погода-то.

Думал, мы околеем на таком холоде — где уж там! Взмокли, пока пробивались к даче.

Дорога огибала холм, и дом я увидел, лишь когда вышел из-за поворота. Удивительно, но забор устоял, в то время как соседский частично рухнул, открывая взору ухоженный двор. Фонари, что так кстати освещали пятачок напротив моей дачи, разбило. Судя по наносам возле ворот, соседи не выходили со двора.

Расчистив калитку, я потянул ручку на себя, но открыть не получилось — примерзла щеколда. Я глянул в отверстие, куда просовывал руку, чтобы оценить разрушения. Обе черешни выстояли, красной ранней сломало ветви куском прилетевшей жести, он так и остался на ней висеть. Белая не пострадала. А шелковица, растущая в конце огорода, о которой сокрушался Тимофей и просил ее сохранить, не просто пережила непогоду, а, видимо, в благодарность за сохраненную жизнь встала стеной и приняла на себя рухнувший серебристый тополь.

Абрикос-дичка упал, слава богу, не на дом, а поперек, и заблокировал дверь. Даже беседка не пострадала! Как же хорошо, что в доме ставни и что они закрыты! Стекла точно вылетели бы. Летнюю кузню завалило ветками, на нее рухнул забор, но на первый взгляд она вроде тоже целая.

— Ну что? — спросила мама.

— Дом вроде цел с этой стороны, дальше не видно, надо заходить во двор.

Лидия должна была топить печь, но дым из трубы не шел, и это настораживало. Может, уцелел только фасад, а со стороны холма посыпались камни и все разрушили?

— Лидия! — крикнул я. — Света! Ваня!

Ответа не последовало. Мы с мамой переглянулись, и я принялся мелко трясти ручку, надеясь, что собью лед вибрацией, и щеколда поддастся. Тряс ручку я минут пять, пока кисть не заболела. Поняв, что это дохлый номер, поднял кусок шифера, зажал в руке, просунул ее в отверстие и принялся колотить по щеколде, пока она не начала двигаться.

Наконец калитка со скрежетом отворилась, и мы протиснулись во двор. Вместе с нами ворвался порыв ветра, погнал поземку над асфальтом. Кроме абрикосового, все деревья уцелели. Зато сарай растарантинило скатившейся со склона глыбой, хранившиеся под навесом бревна высыпались, и их укрыло снегом. Обидно, столько сушили их!

Я обошел дом со всех сторон: цел! Вот повезло! Но где тогда все? Может, когда все началось, испугались и решили переждать в общежитии? Недальновидно!

— Вдруг они просто спят? — предположила мама, пробралась к окну и постучала в стальные ставни, заметила, что замок на них не закрыт, сняла его и распахнула створки. — Эй, есть кто дома?

— Ничего не понимаю, — сказал я.

Тогда мама затарабанила уже в стекло с удвоенной силой и звонко крикнула:

— Лидия! Дети! Есть кто дома? — Она обернулась ко мне. — Никого.

У меня сердце оборвалось. В голове пронесся вихрь предположений: их убили мародеры, они замерзли насмерть…

И тут тюль шелохнулся, показалась встревоженная Лидия, глянула на маму, увидела меня и расплылась в улыбке.

— Доброе утро! Паша! Надо же, как ты рано пришел. Нас тут завалило.

Светка высунула мордашку, запрыгала. На девочке, как и на Лидии, была зимняя куртка.

— Можешь открыть нам дверь? — спросила Лидия.

— Абрикос упал, дерево большое, пилить надо, мы вдвоем никак не справимся. А если вам через окно выйти?

— Ни одно не открывается, они все глухие, — пожаловалась Лидия. — Может, ты через форточку нам поленья подашь? А то мы замерзаем.

— Сарай разворотило, дрова по двору рассыпало, — сказал я. — Но вам повезло. Он и шелковица приняли на себя удар. Кстати, а инструменты у вас где? Например, ножовка… Ну, пила такая.

— В доме, сейчас принесу.

Лидия удалилась, а Светка залезла на подоконник, прижалась к стеклу носом, превращая его в пятак, и завизжала по-поросячьи. Мама засмеялась, и Светка покатилась со смеху. Ее место занял Ваня и сделал так же, только он изображал кабана и не визжал, а ревел.

Пока они дурачились, я осмотрел место гибели абрикосового дерева. Оно было огромным, с изгибистым стволом. Как раз такой изгиб подпирал дверь.

Что касается ствола, то он делился на две ветви, будто ноги, отходящие от туловища, каждая толщиной примерно в две моих руки — вполне можно освободить проход, правда, сделать надо четыре распила. С одним толстым стволом было бы сложнее.

Из того же окна Лидия передала мне пилу с ржавыми зубьями и темно-зеленой ручкой, обмотанной изолентой.

Сперва я спилил сучья и ветки, что мешали подступиться, потом зубья пилы вгрызлись в толстую оледенелую ветку.

— Еще ножовка есть потолще! — прокричала Лидия из прихожей.

— Мне! — крикнула мама, которая не двигалась и мерзла, переступая с ноги на ногу.

Вернулась она с инструментом, я показал, где пилить, и мама набросилась на ветку. Так мы выпилили фрагмент ствола, вытащили его, как часть пазла, а макушка дерева осталась лежать во дворе.

Дверь распахнулась, Светка выскочила на порог, вскинула руки и запищала:

— Свободу попугаям!

Следом вышла Лидия в валенках, выкатила тачку, схватилась за голову, увидев, во что превратился сарай — его попросту с землей сравняло. Мы с мамой бросились ей помогать, откапывать поленья из-под снега.

Вы сами как? — поеживаясь, спросила Лидия.

— Света нет, тепла… — начал я.

— Есть я! — крикнула Светка, распахнув дверь.

— Закрой, — велела Лидия, — надо беречь тепло.

Девочка послушалась, я продолжил:

— Отопление и телефон отключили. Но у нас газ, им и греемся. Еда есть, на балкон все из холодильника перенесли.

— Спасибо тебе огромное, что привез продукты, — проговорила Лидия, глянула на летнюю кухню, покачала головой. — Хотела предложить титан растопить, но не доберемся туда. Хорошо, что плиту и газовый баллон в дом перенесла.

— Титан — это было бы здорово, — мечтательно проговорила мама.

— Так там несложно расчистить…

Налетел такой мощный порыв ветра, что я чуть полено не выронил и смолк. Снег взлетел вверх и осыпал нас.

Мы набрали одну тачку дров, вторую, Лидия сложила поленья в прихожей. А потом мы втроем расчищали проход к летней кухне. Когда закончили, мама сказала:

— Пойдем домой. Если ветер усилится, будет несладко.

— Мы ночью чуть с ума не сошли, — пожаловалась Лидия. — Все воет, дом качается, сквозняк гуляет. Светка укрылась с головой, плачет. Я им накануне про Циклопа рассказывала — она думала, это циклоп разбушевался, пришел нас есть и всё крушит. Коля еле её успокоил. А потом дерево это — ба-бах! Аж дом вздрогнул. Хорошо, не на крышу упало, Господь хранит детей! Всю ночь мы дрожали, только утром уснули. Еще спали бы, наверное.

— Ставни — спасение, — сказал я. — Хозяева их от воров ставили, а получилось — от урагана.

— Это да. Ни одно стекло бы не уцелело. А как без окон в такой холод! — Она поежилась. — Так что вы приходите мыться, а то как в таком холоде?

Лидия подошла к маме, взяла ее за руку, заглянула в глаза и проговорила:

— И вам спасибо, что такого парня воспитали! Не каждый взрослый делает столько добра, сколько он.

Мне аж неловко стало, как когда директор вызвал награждать. Мама посмотрела на меня с любовью и нежностью и похвасталась:

— Видели бы, как он меня спасал, когда я заболела… Ничего страшного в итоге, но сам факт! Вырастет — президентом будет.

Женщины зацепились языками и заговорили про политику — что нет героев в нашем отечестве, одни рвачи. По Горбачеву прошлись, по Ельцину. Я насторожился: только бы не поругались из-за него. Но нет, обе его не любили. Страсти стали накаляться, когда речь зашла о Сталине — мама им восхищалась, а Лидия аж затряслась от злости. Но я не дал пламени разгореться, вернул Лидии ножовки, взял маму за руку и повлек за собой, говоря:

— Идем домой, Боря с Наташкой волнуются, что мы пропали. А я в туалет хочу.

Отойдя на безопасное расстояние, крикнул Лидии:

— Мы обязательно придем мыться, когда погода наладится. Что тепла в квартирах не будет долго — факт!

Обратный путь дался легче, мы возвращались по собственным следам. Ветер дул с прежней силой: деревья с корнем не выкорчевывал, но мощный порыв вполне мог перевернуть пустую фуру.

Не знаю, расчищают ли завалы и наносы в городе, в наше село никто не приехал, дорога по-прежнему была труднопроходимой.

Зато возле нашего дома кипела работа: вышли все соседи, и стар, и млад, и мужчины, и женщины, и почти расчистили двор. Дерево распилили, «запорожец» освободили, но одного взгляда было достаточно, чтобы сказать: восстановлению не подлежит. Его расплющило в блин, стекла выдавило. Но не удивлюсь, если он заведется. Мама увидела соседку из второго подъезда, тетю Лену, которая вместе с ней работала, помахала ей рукой, зашагала навстречу и принялась рассказывать, как занесло дачный поселок.

Я направился домой — в туалет и правда хотелось.

Боря уже ждал в дверях, словно смотрел в окно и увидел, как мы идем.

— Вы совсем пропали! — воскликнул он. — Час дня уже! Я волновался.

Из спальни выглянула Наташка с хитрым выражением лица и выдала:

— Тут такое было! Тако-ое!

— Ага! — закивал Борис.

— Тебе лучше сесть! — сказала Наташка. — Нести стул?

Повесив куртку в прихожей и скинув сапоги, я ответил:

— Схожу в туалет и расскажешь. А то ж не донесу.

Я закрыл дверь и приготовился к важному делу, но не донес не я, а Наташка:

— Приходил мамин любовник! — крикнула она. — Волнуется за нее, прикинь!

Глава 7

Чип и Дейл

Что приходил мамин ухажер — хорошо. Значит, он и правда за нее волнуется, и все у них серьезно. Мама же сказала на работе, что заболела.

Вот только как он собирается совмещать личную жизнь с тремя подростками? Не испугают ли его сложности, с этим связанные?

«Любит меня, полюбит и моих детей» верно до поры до времени, когда бурлит гормон и на многое закрываются глаза, а потом… Подростки и так невыносимы, а когда в доме появляется чужой дядя и начинает устанавливать свои законы, они бунтуют и выходят на тропу войны, даже если не правы.

Закончив дело и продрогнув, я прошел на кухню, где Наташка приготовила завтрак и накрывала на стол. Увидев меня, она сразу же бросила это занятие, а в дверном проеме образовался Боря с горящими глазами.

— Не выхолаживай, — сказал я, и брат просочился к нам.

— Страшный, фу! — Наташка поднесла к носу руку и пошевелила согнутыми пальцами. — С во-отаким усами! А еще у него руки черные, в масле, как у Алексея твоего, но тот хоть симпатичный, а этот — как колхозник.

Наташка передернула плечами. Я слушал ее и ел оладьи, макая их в сметану.

— Усы, как щетка! — добавил Боря. — Черные, как у Горького, а сам седой, старый!

— Только вы ей не говорите этого. — Я в упор посмотрел на Наташку. — Ей нравится — и ладно, уж кому, как не тебе, ее судить. Главное, чтобы человеком был хорошим.

Сестра поняла, что я намекаю на Андрея, и надулась, проворчала:

— Хороший, ага. Мудак он! У него кольцо на пальце! Женатик. Голову ей морочит, а она запала на урода этого. Тьфу.

Еда встала поперек горла. А это, конечно, плохо. Из той, другой жизни, я знал, что подавляющее большинство разводов инициируют женщины. Мужчины заводят интрижки на стороне, но — без ущерба для семьи. Папаша тоже не ушел бы, если бы мы не подняли бунт. Мама у нас слабая, будет мучиться и впадет в ипохондрию, даже заболеть может, когда глаза откроются.

— Это уже хуже, — оценил я сказанное.

Хлопнула входная дверь — вошла мама, и мы замолчали.

— Старый урод, — шепнул Боря.

Мама тоже проголодалась, только разделась, и сразу напала на оладьи, даже руки не помыла.

— Приходил Василий Алексеевич с работы, — официальным тоном произнесла сестра, — здоровьем твоим интересовался.

Мама подавилась едой, закашлялась. Боря вскочил, похлопал ее по спине.

— Серьезно? Не шутишь? — поинтересовалась она, отдышавшись.

Наташка развела руками.

— Ну, ты же типа заболела…

Щеки мамы вспыхнули, как у школьницы на первом свидании, взгляд стал томным.

— Что он сказал? — бархатным голосом спросила она, пригладив встрепанные волосы.

Наташка ответила:

— Здесь ли живет такая-то и все ли в порядке. Принес мёд и лимон, чтобы ты лечилась. Развернулся и ушел.

— А ты что? — Маме, видимо, хотелось узнать каждую деталь и понять, как дети его восприняли.

— Сказала, что «скорая» тебя увезла, — брякнула Наташка, но видя, как мама побледнела, вскинула руки: — Шутка! Правду сказала, что ты пошла дачу смотреть. Как он к нам добрался? Он здесь, что ли живет, в нашем селе? Тебе ж жена его патлы повырывает.

Вот же язва, не удержалась, ляпнула гадость, и у мамы аппетит пропал.

— Я научу ее приемам самообороны, — попытался перевести разговор в шутку я.

— Спасибо, Наташа… за завтрак. — Мама положила оладью обратно в тарелку и вышла из кухни.

— Ну ты змея, — не удержался я. — Зачем?

— А что я такого сказала? — злобно бросила Наташка. — Ничего, кроме правды.

— Это ее жизнь, она сама разберется. В твою жизнь никто ведь не лезет? В отношения с Андреем. А это мезальянс и подсудное дело, между прочим.

— Мезо… что? — сморщила лоб Наташка.

— Это когда ты не понимаешь половины слов, которые употребляет Андрей, а он не понимает молодежный сленг. Кстати, вкусно! — резко сменил тему я, цапнул оладью, оставленную мамой, и съел.

— Реально стремный дядька, — прошептал Боря. — Колхозник, и говорит как-то странно.

— Мама тоже не профессор. Еще раз говорю: она сама разберется.

Ненадолго воцарилось молчание, нарушила его Наташка:

— Как там, снаружи? Боря съел мне мозг, кататься хочет.

И снова всплыли воспоминания взрослого: две тысячи двадцатый ковидный год, Масяня и ее наружа, когда люди по всей планете сидели взаперти и боялись нос из квартиры высунуть, а потом весь мир сошел с ума.

Мысли понеслись дальше. Мальчишки, которые мечтают стать военными, чтобы охранять благополучие своей страны, дают ли себе отчет, что они делают? «Работа хорошая, но, если пожар, хоть увольняйся». Военный — ведь не просто романтика, красивая форма и престижная профессия, это искусство подчиняться, убивать и готовность быть убитым. Глупо рассчитывать все время быть стражем, уж очень люди любят истреблять себе подобных…

В дверь постучали — сперва робко, потом все сильнее и настойчивее. Из спальни вылетела мама — видимо, рассчитывая встречать любимого. Неужели он не оставил попыток повидаться с ней?

— Паша! К тебе Илья и девочки, — прокричала она.

Я вскочил с табурета. Что-то случилось, или они просто делают обход одноклассников, выясняя, все ли хорошо?

— Ты в порядке? — спросил Илья с порога, заглянул в квартиру. — Все твои в порядке?

Гаечка и Алиса остались чуть в стороне. В бурых советских шубах, они напоминали медвежат.

Прискакал Борис, кивнул:

— Сыты, живы-здоровы!

— Что случилось? — спросил я.

— Жопа, — буркнула Гаечка. — Нижнюю Николаевку, ну, где Караси, говорят, снесло к чертям. Несколько домов сложилось, спасателей нет, людей из-под завалов соседи достают.

— Сами мы не видели, — добавил Илья и сказал громко, чтобы мама слышала:

— Хотим пройтись по нашим, кто живет в частных домах, вдруг кому помощь нужна.

— По мне Илья прошелся, спасибо, — сказала Гаечка. — Помог маме окно фанерой заколотить.

— У нашей общаги крыша улетела, — перебила ее Алиса. — Отрывалась с таким звуком, словно кости ломают. Бр-р! А соседей осколками порезало! Жить теперь там нельзя. Мы с мамой пока у Саши.

— Кто у нас еще живет в частном доме? — уточнил я.

Гаечка принялась загибать пальцы:

— Лихолетова, Желткова, Мановар, Карась… Хоть дурак, а жалко. Вера Ивановна еще и Свинидзе… Ой, в общем, Кариночка. Мановар — в Верхней Николаевке, Кариночка — в двухэтажной крепости, к тому же у нее есть муж. А вот Карась и Верочка…

— Начнем с Лихолетовой, — сказал я и принялся одеваться. — Она ближе всех. Мановар последний в очереди.

Заодно гляну, все ли в хорошо у Лялиной, а то еще застудит себе все. Я поймал себя на мысли, что меня волнует судьба ее ребенка, потому что он будто бы мой. Если бы не я, он никогда не родился бы, а Анна не сошлась бы с любимым мужчиной. Правда, он — счастье сомнительное, но это ее выбор.

В голове метались мысли. Было тревожно за бабушку, хоть у нее и капитальный дом. И ведь не узнаешь никак, как у нее дела. Дед, наверное, за нас беспокоится — по телику, скорее всего, разговоры только о нашем урагане.

Вера Ивановна живет недалеко от Карасей, возле кладбища, в низине.

Скорость ветра, разогнавшегося между двумя возвышенностями, возрастает в разы. Там, наверное, такой же ужас, как в дачном кооперативе.

— Готов! — Я закрыл за собою дверь, и мы вчетвером вышли под ледяные порывы ветра.

Работа на улице еще кипела, двор был полностью расчищен. Непримиримые враги Зайцевы и Караваевы работали рука об руку. Ураган положил конец многолетней вражде.

— Молодцы какие, — оценил Илья совместный труд соседей.

Уже на дороге я сказал:

— Просто удивительно, а в жизни грызутся, как собаки. Но консолидировались перед лицом опасности.

Идти в центр поселка было проще, чем на дачу, люди уже протоптали тропинки. Ветер хлестал по щекам и вышибал слезу, но никто не ныл.

Шедшая позади Алиса сказала:

— Мы, как Чип и Дейл, спешим на помощь! Паша — Чип, Илья — Дейл…

— Насмешила, — проворчал он. — Дейл придурошный. Памфилова позовем, он на эту роль подходит.

— Тогда ты будешь Рокки. Гаечка понятно кто.

— А ты — Вжик, — парировал Илья, и все захохотали.

Потом я рассказал, что Рокки — производное от сыра Рокфор, и мультяшного персонажа назвали в честь сыра.

Так, перешучиваясь, мы миновали платан, целый и невредимый. Аж от сердца отлегло — все-таки символ места. Перебрались через мост, приваленный тополем, взобрались на пригорок, где за каменным забором спрятался от ветра винзавод, перешли дорогу, миновали практически целый клуб и магазин с выбитыми стеклами.

Здесь, наверху, завалов было меньше, все крыши улетели в низину, снег тоже сдуло. Мое внимание привлекли снежные комки странной формы возле бордюра. Когда мы подошли ближе, я понял, что это мертвые голуби.

— Жалко-то как, — прошептала Алиса, подошла к ближайшему голубю, сизому с хохолком, пошевелила ногой трупик. — Что ж они не спрятались?

— Тут один мужик голубятню держал, — объяснил Илья. — Видимо, разбило ее, и птицы погибли.

— Ага, — вздохнула Гаечка. — Они так красиво летали! Особенно вот эти белые, как будто кружевные.

Было в этом что-то апокалиптичное: завывание ветра, разбитые стекла, куски жести и доски, мертвые голуби. Вспомнилось: «Деревья будут вырваны и падут, звери погибнут в смятении, птицы падут на землю мертвыми» — но озвучивать мысль я не стал, и без того жутковато.

В частном секторе нас ждали уже привычные разрушения: поваленные заборы, разбитая кровля, добавились покореженные машины, но были и целые.

Люди утеплились и вышли расчищать свои участки, никто не отсиживался.

Дом Лихолетовой был защищен высоким каменным забором, виднелась только шиферная крыша, кстати, целая. Из трубы валил дым.

— Все у Райки в норме, — резюмировала Гаечка. — Давайте сразу к Карасям пойдем, не будем тратить время.

Алиса насторожилась, приложила палец к губам, замерла. Все остановились, навострили уши. Когда порывы ветра ослабевали, доносились женские рыдания и причитания.

— Мне одной кажется, что это Райкин голос? — прошептала Гаечка и зашагала вперед.

Чем ближе к дому Лихолетовой, тем громче рыдания.

Первой к железной калитке добралась Гаечка, принялась колотить в нее кулаком:

— Рая! Рая, ты дома? У тебя все в порядке?

Рыдания прекратились. Когда я подошел, Гаечка встревоженно прошептала:

— Умер у нее кто-то, что ли?

— Рая, мы за тебя волнуемся, — сказал Илья. — Что случилось?

Клацнула щеколда, и нам открыла Лихолетова — зареванная, с красным распухшим носом, в шерстяном платке.

— Надеюсь, все живы, — проговорила Алиса.

Рая посторонилась, пропуская нас во двор, с ее трясущихся губ сорвалось:

— Нет. Вот. Вот!!! — Она кивнула на дом.

Я окинул взглядом двор, рассчитывая увидеть покойника, но мать Раи вполне бодро лазала в разбитой теплице, не обращая на нас внимания. Железный каркас теплицы остался невредимым, стекла рассыпались. С двух других сорвало пленку, ее обрывки хлопали и шелестели на ветру.

— Отец? — враз севшим голосом спросила Гаечка у Лихолетовой. — Прими мои соболезнова…

Рая завертела головой, из ее глаз брызнули слезы.

— Нет! Вот… вот…

Она метнулась в теплицу, которая была под пленкой и, завывая, принялась расчищать снег, извлекая сиреневые, желтые, ярко-розовые цветы хризантем, которые сразу же опадали, ложились на снег, как раненые бойцы.

— Все погибли! Замерзли. — Она погладила ярко-сиреневые мелкие цветы. — Талисманчики, даже они не выдержали.

На снег лег цветок, который, наверное, был ярко-оранжевым, а стал жухлым, коричневым.

— Аврора, красавица моя… Мама за саженцами аж в Крым ездила, только у нас они были. Лебединая песня — белая, вот… — Рая закрыла лицо руками, запрокинула голову и завыла.

Алиса посмотрела на Гаечку, еле сдерживая улыбку, а мне было несмешно, потому что я отлично помнил, как крыса ночью порезала наших цыплят, мы потом точно так же рыдали над растерзанными трупиками. И мужчина-голубятник, наверное, так же убивается, может, даже больше тех, кто лишился крова. Потому я подошел к Лихолетовой и положил руку ей на голову.

— Мне очень жаль… Очень.

Лихолетова вскочила, повисла на мне и завыла с новой силой. И как ее утешить? Если сказать, что новые цветы вырастут, будет только хуже, потому я стоял и молчал, а Рая тряслась от рыданий. Ее мать тоже смахивала слезы.

— Они выжили, — выдавил из себя я. — Корни, в смысле. Они же снегом укрыты от мороза.

— Карасей, говорят, завалило, — нарушила молчание Гаечка. — Там вообще ад, мы идем их спасать и спешим.

Продолжая завывать, Рая села в снег и закрыла лицо руками.

— Извини, — сказала Саша. — Нам пора.

Мы вышли со двора, и Алиса задумчиво проговорила:

— Она дура, что ли? Я думала, у нее папа умер.

— Как тебе объяснить… — вздохнул я. — Представь, что у тебя сдох любимый котенок. Она любила свои цветы, как мы любим кошек и собак. Понятно?

Гаечка поделилась:

— Мой дед своих коз любит больше детей и внуков. Бывает и такое.

Мы обогнули магазин и остановились на смотровой площадке, откуда было видно море, горы, частично — город, а наш поселок был как на ладони, кроме Нижней Николаевки, закрытой холмом. Илья все это уже видел, а мне открылось, что у школы частично сорвало крышу и разбило стекла, а во дворе настоящий лесоповал.

Вместо работы люди самоорганизовались и вышли устранять последствия катастрофы. Владельцы частных домов занимались своими участками, жители общежитий и многоквартирных домой сообща расчищали дворы и подъездные пути

— Неделю минимум будем гулять, — констатировал факт я, обозревая село, где будто играли дети исполинов.

Долго стоять на открытом пространстве под пронизывающим ветром было тяжело, и мы спустились по склону на дорогу. Никаких военных и спасателей в поселке не наблюдалось. В лучшие времена прислали бы вертолет из области, сейчас если местных и усилили, то подмога приехала на колесах, а поди доберись сюда. Прежде дорогу в городе надо расчистить, заваленную тополями и платанами.

Провода все были порваны, сохранились лишь небольшие участки.

Но были и положительные моменты. Во-первых, идти по протоптанным в снегу тропинкам было просто. Во-вторых… Во время потрясений и бедствий возможно два развития событий: человек человеку волк, когда процветает мародерства и множатся преступления — так бывает чаще всего. Реже люди помогают друг другу и действуют сообща, как сейчас. Ураган много бед наделал, но сплотил людей.

— Бежим Карасей спасать, — предложила Алиса. — Вдруг они там замерзают.

— Видишь, какие все дружные, наверное, им уже помогли, — предположил я.

Илья со мной не согласился:

— Там, возле кладбища, мало кто построился, больше пустых участков.

— Вера Ивановна там же? — спросил я дрогнувшим голосом.

— Да, недалеко от Карасей, — подтвердил он.

Самая короткая тропинка туда вела сквозь частный сектор и вдоль моря. Если утром я ужасался каждому упавшему дереву и поваленному забору, то теперь привык. Но то, что мы увидели, когда выбрались к морю, заставило нас оцепенеть. Ледяной апокалипсис!

С моря летела водяная пыль, замерзала, попадая на камни, и так слой за слоем. Весь берег был усеян ледяными глыбами, принявшими причудливые формы, и пыль продолжала лететь! Кусты терновника превратились в ледяных ежей. Заборы домов, что стояли недалеко от моря, рухнули под тяжестью льда, устоял только один каменный.

— Как красиво! — выдохнула Гаечка, натягивая шарф на нос. — Жутко, но красиво!

— Жаль, фотоаппарата нет, — грустно заметил Илья.

Гаечка сказала:

— Можно у Кабанова попросить «Полароид», вроде он оставался с лучших времен и его не успели продать.

— Ну, у кого-то фотик должен быть, подвел итог я. — Потому что это будут исторические кадры. Ураган такой мощи случается раз в пятьдесят лет. Ну, пишут так. Весь мир знает про торнадо в Америке. Но там ты хотя бы не замерзнешь, оставшись без крыши над головой. О норд-остах наши соотечественники слышали лишь краем уха, нужно донести. Потому что соответствующие службы должны знать и быть готовыми, а не как сейчас.

Долго любоваться ледяными скульптурами было холодно, а едва мы свернули в расчищенный проулок между домами, стало более-менее сносно… Некоторое время. Пока мы не добрались до моста через ручей. Там, внизу, был завал, через который никак не пробраться. Пришлось делать крюки огибать холм.

Когда мы наконец добрались, увиденное меня не обрадовало. Как я и думал, эта часть села пострадала больше всего. Единственную дорогу еще не расчистили, а масштабы разрушений были, как в дачном поселке. Но немногочисленные жители старались, был даже один мужчина с бензопилой, распиливающий толстые стволы. Присмотревшись, я узнал в нем инспектора по делам несовершеннолетних Овечкина, подошел к нему.

— Здравствуйте, Василий Витальевич, — сказал я, когда он выключил пилу.

Приподняв битую молью ушанку, он прищурился, вгляделся в мое лицо. Я сразу перешел к делу:

— Там, ниже, дом нашего одноклассника. Вы случайно не знаете, как обстоят дела и нужна ли кому-то помощь?

— Похвально, Павел! — улыбнулся он. — Приятно видеть неравнодушие подрастающего поколения. Четыре дома разрушены и не пригодны для дальнейшего проживания. Заблокированным людям оказана помощь. Пострадал только парень. Его отнесли в больницу.

— Заворотнюк? — спросила Алиса. — Это он?

— Да, Катя, его сестра на учете в детской комнате милиции, я знаю их семью.

— Вот коза, — выдохнула Гаечка. — А что с Карасем? С Саней то есть.

— Слегка придавило его, — ответил инспектор. — Предположительно перелом ребер и бедренной кости. Угрозы для жизни нет. Еще один дом разрушен у учительницы. Крышу просто унесло, стену завалило, а там всего одна комната. Девать людей некуда, вот в чем беда. Участок уже переполнен, а это не приют! Санатории все тоже замерзают, да и не добраться пока туда.

— Спасибо, Василий Витальевич! — поблагодарил я, и мы отошли в сторону.

— Бедная Вера Ивановна! — вздохнула Гаечка. — Интересно, у нее есть родственники? Есть куда пойти?

— Караси теперь бомжи? — проговорила Алиса. — Что же они будут делать?

Думал, Гаечка будет радоваться, что у бывшей врагини беда, но нет, пригорюнилась, задумалась.

— Мы приютили соседей, — сказал Илья. — У них стекла выбило и над ними крышу сорвало, ко мне селить уже некуда.

Мы направились вниз, в сторону моря. Я представил себя оставшимся на улице в такой холод и передернул плечами. Веру Ивановну могут приютить коллеги, но мало приятного в том, чтобы заявиться к кому-то с узелком и просить приют. А Караси… Катька со многими посуду побила, их никто не примет.

И еще две семьи без крова, и это только здесь, в Николаевке…

— Кажется, я знаю, что делать! — я остановился, победно улыбаясь.

Глава 8

Спасение замерзающих

Накинув капюшон шубы до самого носа, Вера Ивановна сидела в кресле посреди дома, у которого отсутствовала стена, кровля обрушилась внутрь, а на устоявших стенах распласталась крона старой черешни с почерневшими листьями. Вокруг валялась одежда из развороченного шкафа, битая посуда, камни и глина.

Это был домик-мазанка, построенный из дикого камня и кирпича, а вместо раствора использовалась глина. Неудивительно, что хижина не выдержала падения дерева. Хорошо хоть не завалило хозяйку, как бедного Карася.

Хрустя снегом, мы подошли к провалу: я плечо к плечу с Ильей, девочки сзади. Вера Ивановна не отреагировала на наши шаги, так и сидела, опустив голову, словно окаменевшая.

— Вера Ивановна! — вскрикнула Гаечка, и учительница подняла голову, сдвинула капюшон.

Она не плакала, нос не распух, глаза не покраснели, но была жутко бледной. Я посмотрел на посиневшие пальцы, сжавшие подлокотник. Сердце тоже сжалось, так захотелось броситься к маленькой хрупкой женщине и обнять, но это ведь моя учительница!

— Вы замерзли, — хрипнул я и протянул руку. — Идем.

Повинуясь желанию оказаться в безопасности, она разжала пальцы, коснулась моей ладони ледяной рукой и тотчас убрала ее, мотнула головой.

— Спасибо, нет… Растащат все. Я останусь. Кухня почти целая, вон… — Она кивнула на сорванную с петель дверь.

Понятно, она не в себе, иначе так бы себя не вела. Застряла на стадии отрицания, не могла принять факт, что потеряла жилье.

— Неизвестно, сколько продлится ветер, — поглядывая на меня, проговорил Илья, он не понимал, что происходит с учительницей, как и девочки; если бы не память взрослого, и я бы не понял. Теперь же знал, что нужно вытаскивать отсюда Веру Ивановну, а то простудится насмерть, и привел разумные доводы:

— Скоро стемнеет, мороз усилится, ветер тоже. Ваш дом разрушен, я отведу вас в безопасное место, где можно переждать.

Она оглянулась на разбитый телевизор, не подлежащий ремонту, и ее лицо исказилось.

— Вещи…

Если не взять ситуацию в свои руки, дело швах. Что было в той реальности, не помню. Вера Ивановна осталась жива, но как пережила этот момент…

Я заходил по разгромленной комнате: шаг влево, два вправо, и назад.

— У вас же есть сумки? Давайте соберем все ценное… девочки помогут. Потом перенесем вместе. Хорошо? Где сумки или чемодан? — Я обернулся и жестом поманил Гаечку и Алису. — Помогите Вере Ивановне.

Девчонки переглянулись и закивали.

— Сумки где? — повысил голос я, выводя учительницу из ступора.

Она встрепенулась, вскочила и, переступая через шифер, принялась копаться в шкафу, подпирающем обвалившийся потолок.

— Осторожнее, — посоветовал Илья, — может обрушиться.

— У вас есть родственники поблизости? — спросил я.

Достав огромный клетчатый чемодан и сумку, Вера Ивановна мотнула головой.

— Нет. Я четыре года назад из Сыктывкара переехала бабушку досматривать, это ее дом. Мама и сестра остались там. Лучше бы и я осталась!

Бабушка, видимо, умерла.

— Ремонт только сделала, — пожаловалась Вера Ивановна, раскрывая сумку. — Хотела на юг переехать, в тепло. Слышала, что тут ветры одолевают, но чтобы так…

— Мне очень жаль, — сказал я и, несмотря на желание остаться здесь, добавил: — Собирайте вещи. Мы — к Заворотнюкам, их вообще завалило, Сашку из-под обломков достали и понесли в больницу. Мама и Катя не пострадали.

Сделав Илье жест в сторону улицы, я шепнул Гаечке:

— Поаккуратнее с ней, она малость не в себе.

Саша кивнула и посмотрела так, словно я оставляю ее наедине со смертью. Алиса оказалась смелее, подошла к учительнице и замерла в ожидании распоряжений, но та застыла с курткой в руках.

— Прояви инициативу, пожалуйста, — добавил я Гаечке, она нервно сглотнула слюну, но кивнула, сделала шаг вперед и протянула руку.

— Давайте куртку, будем упаковывать.

Вера Ивановна послушалась, а мы с Ильей ушли и не видели, что было дальше. Напоследок я отметил, что в спальне маленькая кровать, которую можно разобрать и перенести на базу. Что там замок, плевать — жизнь замерзающих дороже. Пусть только кто-то слово скажет по поводу того, что его сбили!

Температура там чуть ниже комнатной, но это всяко лучше, чем ночевать на улице или к кому-нибудь проситься и ютиться на коврике в прихожей. Лично мне было бы унизительно напрашиваться, другим людям, наверное, тоже. А так сами предложили, позаботились, не бросили в трудный час. В такие моменты самое худшее — оказаться брошенным, предоставленным самому себе.

От дома Карасей остались три стены, кровля рухнула внутрь, образуя букву М. Во дворе никого не было — наверное, все разошлись. Но я на всякий случай крикнул:

— Эй, есть кто живой?

Колыхнулась штора, закрывающая вход, оттуда высунулась мать Карася.

— Здрасьте, — крикнул Илья. — Мы пришли, чтобы доставить вас в более безопасное место.

Согнувшись в три погибели, женщина вылезла.

— Так летняя кухня целая. Окна выбило, но мы их заколотим и останемся.

На голоса вышла Катька из-за дома. Видимо, она была в той самой кухне.

— Печка там есть? — спросил я. — Замерзнете ведь. Десять градусов мороза!

Катька с матерью переглянулись.

— Вы че пришли? — вскинула подбородок бывшая врагиня Гаечки.

— Помочь, — ответил Илья. — Можно на базе у нас переночевать. В подвале то есть. Там хотя бы тепло.

Я подхватил его мысль:

— Скоро и сюда спасатели доберутся, поселят лишившихся крова в пунктах временного размещения. А пока так. Пойдете?

Мать и дочь переглянулись и покачали головами, Карасиха покосилась на меня с опаской.

— Да ладно тебе, — примирительно сказал я на ее языке, чего дурище-то мучиться. — Это не мой подвал, между прочим. Боитесь, что ваш дом разграбят, так хоть ты, Катя, иди с нами, чего мерзнуть-то?

— Там диван есть, — добавил Илья. — Можно собрать ценное и перенести туда, пока не потеплеет.

— А что это? Где это? — с надеждой спросила Карасиха.

— Наш подвал, где мы тренировались, — ответил Илья. — Идешь, нет?

И снова они переглянулись. Катька качнула головой.

— Типа спасибо. Но мы в кухне перекантуемся.

— Наше дело — предложить, — развел руками я.

— Спасибо, — поблагодарила мать Катьки. — Правда, спасибо, ребята! Вы такие молодцы. Там, ниже Яков Палыч живет с женой, им к детям никак не добраться, а дом, вот, как у нас. Если правда есть место, заберите их.

— Их менты уже забрали к себе, — проворчала Карасиха и гордо вздернула подбородок. — Короче, мы остаемся.

— Разобью голову назло главврачу, — прошептал я, когда мы покинули двор Карасей, Илья кивнул и поинтересовался:

— Так что, идем к этим старикам?

— К ментам идем, — ответил я. — К Овечкину то есть. Он может организовать сбор потерпевших.

— Половина людей побоится мародеров, — констатировал Илья. — И останется стеречь свое добро.

Мы обходили завалы, а у меня в голове крутилась мысль: всегда, во все времена люди делятся на тех, кто жизнью рискует, пытается помочь, на стервятников, которые только и ждут, как бы попировать на трупах, и на тех, чья хата с краю. Процентное соотношение одинаково во все времена, и всегда хатаскрайщиков больше.

Рев бензопилы то стихал, то усиливался. Овечкин, хоть его дело — малолетних беспредельщиков перевоспитывать, всего себя посвятил общественно полезному труду, еще и двух мужчин привлек. Совместными усилиями они расчистили уже метров сто дороги. Им помогали две пожилые женщины и мальчишка лет десяти, таскали мелкие ветки и куски шифера, складывали у обочины. Еще немного, и до главной дороги проезд будет свободным.

Я подошел к Овечкину, который, хоть сейчас ничего не пилил, на меня не реагировал, и отчеканил:

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться!

Он аж вздрогнул, а его напарник, волокущий бревно, выронил его и уставился на меня, поправил шапку-ушанку. Не дожидаясь вопроса, я доложил:

— В нашем распоряжении имеется теплый и сухой подвал, где можно разместить потерпевших. Пока не прибудет помощь или ветер не стихнет.

Непогода будто бы не соглашалась со мной, взметнула снег и швырнула в лицо.

— Адрес? — заинтересовался второй, с бревном.

Илья назвал его. Мужчины переглянулись, и Овечкин представил напарника:

— Это наш участковый, Анатолий Дмитриевич. Вы правильно обратились.

— Есть помещение, — отчитался я. — Теплое, а это уже много. Питание и горячее питье первое время обеспечим. Потом, надеюсь, нам помогут.

— Расчистка уже ведется в городе, — усталым голосом сказал участковый. — Слишком много разрушений и повреждений. Надеюсь, завтра и к нам доберутся, мы ж на отшибе и в тупике. Спасибо, за помощь, парни. Как вас зовут?

Сперва представился Илья, потом я. Участковый улыбнулся.

— Павел, ты Романа сын, так ведь?

— Романович я, да. Так что, даете добро на вскрытие помещения? А то там замок. Как бандиты повесили, так он и висит, даже после обыска.

— Даю, — махнул рукой участковый.

— Значит, через час помещение будет готово. Но нам нужны кровати. Их можно взять в разрушенных домах. Или хотя бы матрасы и одеяла.

— Попытаемся достать, — кивнул он и посмотрела на Овечкина: — Достанем ведь, да?

Инспектор по делам несовершеннолетних пожал плечами.

— Ну, наверное.

— Вот и решилось, — проговорил я, и мы направились к Вере Ивановне.

Девчонки уже расфасовали ее вещи, ждали нас, а растерянная Вера Ивановна держала в одной руке фарфоровую статуэтку балерины. Во второй — длинный зонт с набалдашником, больше похожий на трость.

Девочки рассказали ей, куда мы пойдем, я добавил, пытаясь поднять чемодан (жаль, без колесиков), он был тяжелым, килограммов двадцать:

— Потом вам предоставят жилье.

Илья поднял более легкую сумку, перекинув лямку через плечо, и мы двинулись на базу. На дороге Вера Ивановна обернулась и посмотрела на разрушенный дом так, словно с покойником прощалась.

* * *

Замок на двери нашего подвала был добротным, и Леониду Эдуардовичу пришлось поработать ломиком, а потом — топором. Изнутри дохнуло сыростью, теплом… и сигаретами. «Славяне» там курили.

— Проходите. — Отец Ильи сделал приглашающий жест и поднял чемодан, который тащил я, пропустил нас и пошел следом.

Внутри все было так же, как раньше, только спортивный инвентарь вынесли: убитый диван, старый стол, два колченогих табурета и ободранный старый стул. Со стены в нашу сторону тянул руку Шреддер, будто хотел нанизать на шипы, чуть дальше был Терминатор с пистолетом.

— Боря рисовал? — севшим голосом спросила Вера Ивановна, опускаясь на диван.

— Боря, — подтвердила Алиса и принялась одеревеневшей тряпкой смахивать со стола крошки в консервную банку с окурками. — Тут бандиты жили, представляете? Которые устроили в городе стрельбу.

— Ага, потом их самих постреляли наши бандиты, — дополнила рассказ Гаечка, а когда Вера Ивановна повела плечами, добавила: — Не здесь. Отсюда они уже сбежали.

Все уже знали, что отец Барика помогал «Славянам», возможно, именно он и привел их в город, но говорить учительнице не стали. Барик и так в тину ушел, на глаза нам показываться боится, и гопота постарше его гоняет — он дома все время сидит.

— Будете чай? — предложил Леонид Эдуардович. — Вы, наверное, замерзли. Давайте поднимемся к нам, но здесь, признаться, теплее.

Вера Ивановна с готовностью вскочила.

— Буду очень благодарна… Мне нужно… А где здесь туалет?

— Увы, нет, — развел руками я.

— Идемте же! Ребята за вещами присмотрят, — повторил Каретников-старший.

Я уселся на нагретое учительницей место, проводил ее взглядом. Натуральная бурая шуба была такой длинной, что подметала пол.

— Можно считать, что база к нам вернулась? — потерла руки Гаечка и уселась рядом, стягивая шапку и хлопая себя по обветренным щекам.

— Наверное, — ответил Илья, расстегивая пуховик.

Я подумал о том, как реагировали бы службы спасения, случить такой ураган в будущем. Изменилось ли что-нибудь за тридцать лет, кроме красивых фасадов зданий? Скорее всего, нагнали бы военных, развернули палатки, устроили полевую кухню и кормили всех желающих, чтобы люди не голодали. В будущем с продуктами проще, сейчас же магазины еще пустые, и пополнить запасы нечем, только на рынке есть какой-никакой запас продовольствия. Насколько помню, люди долго сидели в холодных квартирах, те, у кого запасов продуктов не было, голодали, ели гречку и пшенку на воде на завтрак, обед и ужин. Но почти все живут со стариками, а те в память о голодных временах запасают крупы.

Сделалось жарко, и мы сняли верхнюю одежду, в тепле нас разморило, и я понял, что сегодня мы больше никуда не пойдем, будем участвовать в обустройстве базы.

Через полчаса пришли участковый и Овечкин, принесли разобранную кровать Веры Ивановны.

— Собрать сможете? — спросил инспектор по делам несовершеннолетних, глядя на меня.

— Попробуем. Илья, тащи инструменты. Знаю, они у вас есть.

Илья рванул к себе, через несколько минут вернулся с чемоданчиком, где были всевозможные отвертки, и мы принялись собирать этот конструктор.

Еще через полчаса трое незнакомых мужчин протокольной наружности притащили разобранные панцирные кровати. Пока один собирал их, второй подносил. Всего их было пять. Плюс двуспальный диван и кровать Веры Ивановны, которую мы поставили в самом дальнем углу. Чтобы ей поменьше мешали — итого восемь спальных мест.

Через час начали прибывать люди со своими пожитками: пожилая пара в ватниках; муж, жена, пятилетний ребенок и с ними ветхая бабушка, круглая кудрявая бабуля и худой молчаливый старик. С Верой Ивановной уже девять.

Люди растерянно столпились, сбившись в кучу, я обратился к молодой женщине:

— Вы с ребенком и мужем втроем располагайтесь на диване, остальные занимайте кровати. Удобств особо нет, зато есть крыша над головой.

— Ма-ам, — ребенок потянул маму за руку. — Я кушать хочу.

Кудрявая бабуля рухнула на сетку крайней кровати и заголосила, муж сел рядом и принялся ее утешать. Пожилая пара молча уселась напротив друг друга.

Последней вошла высокая и худая старуха, похожая на Шапокляк, в черном драповом пальто, только вместо крысы — на руках такса. Окинула недовольным взглядом подвал, поискала свободную кровать — ей мест не хватило — и возмущенно воскликнула:

— Безобразие! Это какой-то бомжатник, а не безопасное место. Довели страну, не могут потерпевших жильем обеспечить! Что мне, на полу спать? Кто тут главный?

Судя по тону, она собралась сделать разнос этому главному, то есть мне. Я шагнул вперед и объявил:

— Пока из-за завалов к нам еще не добрались спасатели. Это то, что мы организовали собственными силами.

— Как это не добрались? — Она впилась в меня взглядом, будто я был господь Бог и мог ей материализовать спасателей, лимузин до пятизвездочного отеля и шведский стол.

— Нету их, — я развел руками. — Мы гражданские, которые решили помочь…

— И это — помощь⁈ Позор, а не помощь.

— Миссия добровольная, вас тут никто не держит, — не выдержал старик, который утешал круглую бабулю. — Не нравится, поищите место получше. В гостиницу можете пройти.

— А вы мне не указывайте, что делать! — рявкнула Шапокляк.

Наверное, она работала в паспортном столе мелкой начальницей, пила кровь подчиненных и привыкла, что ей все должны. Старушка в ватнике поднялась, так же уперла руки в боки и возразила:

— Женщина, зачем вы склоки разводите! Дети вам помогают, посмотрите! Ну как не стыдно!

— Это мне-то должно быть стыдно? У меня дом пострадал! С ремонтом! Даже если компенсируют, этого будет мало.

— У всех дома, — поддакнул жене дед в ватнике.

— Ой, да расскажите! Сперва сравните свои дом и мой!

— Мы люди честные, а не ворье какое! — подключилась к ругани кудрявая бабуля.

У Шапокляк раскраснелись щеки, словно она крови насосалась, глазки сыто заблестели.

Гаечка скрестила руки на груди и проворчала:

— Вот же тварь какая! Одна такая заведется — пиши пропало. Ее можно выгнать?

Я вышел в центр помещения и объявил, уставившись на Шапокляк:

— Товарищи! Немедленно прекратите скандал. Особенно вы.

— Ты мне не указывай. Сопляк! — вызверилась Шапокляк.

Потерпевшие загудели, теперь подключилась и молодая пара, а мальчик прижался к маме.

— Это Баба Яга? Правда?

Я повысил тон, обращаясь к Шапокляк:

— Это частная собственность. Вы находитесь в гостях и не имеете права тут гадить. Если вас что-то не устраивает, — я указал на выход, — на улице ожидает белый «Линкольн», который в сопровождении праздничного оркестра повезет вас в Москву, в резиденцию Бориса Ельцина, где вы сможете на нас пожаловаться.

Шапокляк побледнела, указала на меня пальцем, украшенным по-цыгански громоздким перстнем:

— Да! Я буду жаловаться! — Сунув таксу в саквояж, она гордо прошествовала к выходу.

— Перышко тебе в зад! — улыбнулась Гаечка, обрадовавшись изгнанию демона, а кудрявая бабуля зааплодировала, ее поддержали другие женщины.

— А она не замерзнет там? — забеспокоилась Алиса, глядя на меня.

— Не замерзнет, — уверил ее я, — такие ничего не делают в ущерб себе. А к вам ко всем огромная просьба: когда она вернется, не поддавайтесь на провокации, ведите себя так, словно ее нет.

Общий враг сплотил людей, оставшихся без крова, они стали обмениваться репликами, осуждать людей с синдромом вахтера. Вскоре вернулись Вера Ивановна и Каретниковы с двумя чайниками: заварочным и большим, черным от нагара. Тетя Лора высыпала пирожки на огромный поднос:

— Угощайтесь!

— Готовьте чашки или стаканы, — распорядился Леонид Эдуардович. — Будем угощать! Через час поужинаете пловом с тушенкой.

Чашки нашлись у всех. Запахло мятой и выпечкой, тетя Лора поставила баночку с сахаром, зазвенели бьющиеся о нее ложки.

Вскоре вернулись милиционеры в сопровождении протокольных товарищей, принесли матрасы и старые одеяла, угостились пирожками. За ними вошла Шапокляк, остановилась у стены с видом побитой собаки. Мама что-то шепнула мальчику, он сперва помотал головой, но потом отнес ей пирожок. Атмосфера перестала быть тягостной. Участковый рассказал, что выделены колоссальные средства, и пострадавшим компенсируют ущерб. Попросил не выходить на улицу, потому что ветер усилился.

В подвал стали заходить жители этого дома. Кто соленья принесет, кто конфеты. Пострадавшие оживились. Шапокляк робко пристроилась на краю дивана и зыркала на всех настороженно, ее такса Лариска обнюхивала помещение в сопровождении мальчика.

Местные принесли ей старенькое раскладное кресло.

Сплоченные общим горем, люди разговорились друг с другом и с гостями, приносящими гостинцы. Гаечка отвела меня в сторону и шепнула:

— Пойдем домой. Уже темно. Родители волнуются.

Убедившись, что все в порядке, я пожал руки милиционерам, а когда двинулся к выходу, меня окликнула Вера Ивановна. Я обернулся.

— Спасибо тебе огромное, — прошептала она, вскочила и обняла меня.

Бросило в жар, и сердце зачастило.

Мы разошлись по домам с чувством выполненного долга.

Глава 9

Долгий путь в комфорт

Переступив порог, я ощутил запах валерьянки и насторожился.

— Сова, открывай, медведь пришел! — крикнул я, стягивая обувь.

В прихожей было глаз выколи, я, конечно, помнил, куда идти, но лучше бы приоткрыли дверь на кухню, где есть источник света.

Никто не отреагировал, и я направился к узкой полоске света, что просачивалась в щель под дверью. Потянул за ручку и оказался в тепле. В свете керосиновой лампы, подчеркнутые тенями, лица мамы, Наташки и Бори казались потусторонними.

— Что случилось? — спросил я с замирающим сердцем, бросил взгляд на щенка — он возился в коробке, все с ним было в порядке.

— Что⁈ — повторил я и похолодел от догадки. — Бабушка?

Мама шмыгнула носом и покачала головой, от слез ее глаза отекли и превратились в щелки.

— Дед Стрельцов,— холодно произнесла Наташка. — Бабка Стрельцова знает, что мама медсестра, и прибежала к нам: спасайте, с дедом плохо— сердце. Ну, мама — к ним.

Сестра посмотрела на маму, та сделала брови домиком и пролепетала:

— По всем признакам — инфаркт, а ничего нет! Никаких лекарств, чтобы уколоть. И скорую не вызвать, потому что телефон сломан, и не доедет она. Дед хрипит, мечется, свитер на себе рвет, а из всего у них только физраствор и корвалол. Ну, я дала выпить корвалол, там кодеин. Помочь не поможет, но может облегчить страдания.

Мама скривилась, закрыла лицо руками, потрясла головой. Сестра отвернулась, Боря встал возле окна и уставился на улицу.

— Бабка плачет, в ноги к нему бросается. Дед хрипит, что умирает. Бабка — на меня, помоги, мол, ты же медик! А чем я помогу, я же не Бог! — Мама развела руками, обняла себя. — Его в больницу бы. Но как? Бабка кидается… ну, я уколола физраствор, сказала, теперь точно полегчает. И что ты думаешь? Побледнел, бабку матом кроет за «запорожец»… Потом тише, тише, губы посинели, затих… И все.

Мама повесила голову и замолчала, потом скомкала свитер на груди.

— Так тяжело смотреть, как человек умирает, и не знать, чем помочь! Ужасно. Просто ужасно. Он так и лежит там, а бабка над трупом воет.

Я обнял маму, она прижалась щекой к животу, часто и глубоко дыша.

— Ужасно,— кивнула Наташка.

— Понимаю тебя,— поддержал ее я. — Но ты правда не могла ничем помочь. Обычно у сердечников есть запас лекарств— на случай, если у врачей их не будет.

— Стрельцовы не болели, на учете состояли со стенокардией и гипертонией, но по врачам не ходили… Все равно чувствую себя виноватой!

Что тут скажешь? Чем поможешь? Можно только отвлечь, что я и попытался сделать.

— Давайте в домино сыграем? — предложил я, раздал костяшки и завел рассказ про свою школьную жизнь, про влюбленную Желткову, что особенно позабавило Наташку, и мама заулыбалась, тучи, сгустившиеся над нашей квартирой, немного разошлись.

Керосиновая лампа осталась на кухне, и мыться пришлось при свечке. Облился горячей водой — и бегом назад, чтобы не мерзнуть. И так все.

И снова разговоры за домино, теперь мама рассказывала про отца, как он красиво ухаживал, любил ее и берег, бабушка думала, нет идеальнее зятя. А с появлением Наташки все изменилось. Он стал злым, начал задерживаться на работе. Мама подозревала, что он изменяет, но ничего выяснять не пыталась.

— Я бы вывела его на чистую воду и послала! — гордо заявила Наташка.

— У ребенка должен быть отец,— сказала мама как по писаному.

— Пффф, чтобы с малых лет приучал к побоям? Нафиг! Лучше никакого отца. Нас ты спросила, хотим ли мы такой жизни?

— Потому что ребенок — это тяжело,— предположил я и заодно увел разговор от разгорающегося конфликта. — Отцу не нужны сложности, но в этом он сам себе не признается. Новой жене отец тоже изменять будет, вот посмотрите.

О том, что он уже по малолеткам бегает, я говорить не стал.

— Зато Андрей никогда мне не изменит,— сказала Наташка дрогнувшим голосом и обратилась к маме:— Ты читала Хемингуэя? Андрей его обожает. И про театр столько знает… Про пьесы, известных актеров. Интересно, как он там? — Она вздохнула и задумалась, лицо ее стало мечтательным.

— Нормально все должно быть,— попытался утешить ее я. — Меня больше бабушка волнует.

— Да,— кивнула мама, припечатав к столу последнюю костяшку, и с азартом выпалила:— Я выиграла!

— Бабушке, если что, Юрка поможет или этот твой…— Наташка покосилась на маму:— Алексей. Кстати, симпатичный мужик, не то что…

Я толкнул ее ногой под столом, и она прикусила язык, но изобразить усы-щупальца успела, правда, мама не заметила.

— Он алкоголик, то, что не пьет — это до первой рюмки,— объяснила свой выбор мама, передернула плечами. — И у него ноги нет, это же ужасно!

— Зато есть молодая девушка, и протез ее не отталкивает,— сказал я.

Керосинка зачадила, стала более тускло светить, пришлось ее выключить и зажечь свечу, всего их у нас было шесть — думал, этого хватит.

Как же я ошибся! На следующий день ветер тоже не стих, но и таких сильных порывов, как позавчера, не наблюдалось. Зато к вечеру в центр села наконец прорвались спасатели — их встречали, как освободителей в сорок четвертом. Но к тому моменту большая часть дороги была расчищена местными жителями.

Эх, если бы Ивану Филипповичу стало плохо сегодня, его спасли бы, потому что первой по расчищенной дороге проехала «скорая», причем это была «буханка»— более высокую машину на скользкой дороге ветер мог или развернуть, или опрокинуть.

Вчера ветер напоминал заполошное дыхание: выдох-вдох-выдох-выдох-вдох, то сегодня он сделался более размеренным: вы-ы-ыдох, вдо-о-ох, его сила распределялась равномерно. В лучшие годы обычный норд-ост вот такой, подует день-три, оторвет то, что плохо приколочено, пролетит пара ворон вперед хвостом, и обходилось без жертв. Такие ураганы, как в этом году, случаются редко и запоминаются надолго.

В обед, закутавшись по глаза, я отправился смотреть, как там обитатели подвала, захватил бабушкину тушенку и килограмм гречки — как раз хватит на обед для пострадавших, а то ведь Каретниковы не могут всех кормить.

Однако на двери в подвал висел новенький замок. Что это значит? Где все? Я поднялся к Каретниковым. Они точно так же, как и мы, расположились на кухне вместе с соседями и грелись газом, благо кухня тут была целых восемь с половиной метров, не то что у нас.

Поздоровавшись с собравшимися, я спросил:

— Где потерпевшие? — Сообразив, что меня не поняли, я уточнил:— Люди, которые были в подвале, куда делись? И почему там замок?

Все повернули ко мне головы, ответил Илья:

— Уехали в пункты временного размещения. Их поселят в гостинице. Во дворе разобьют огромные палатки с печами, чтобы можно было обогреться и приготовить поесть.

— А чего сразу в палатку не поселить?— удивился Ян, поправляя челку и закрывая волосами изуродованные глаз и лицо.

— Ветер усилится, и улетит палатка,— объяснил Илья.

— А-а-а…

— Вообще палатки — странная затея,— проговорил Леонид Эдуардович и добавил:— Замок на двери в подвал — мой, ключ тоже у меня.

Я невольно улыбнулся и спросил:

— Это значит, что база снова наша?

— Думаю, некоторое время да.

Мы с Ильей хлопнули друг друга по рукам. Бесспорно, заниматься в спортзале удобнее, наверное, там мы и будем тренироваться, а на базе — делать уроки, играть в приставку, которую Кабанов так и не выкупил.

Илья проговорил:

— Веру Ивановну забрала Кариночка Сванидзе, у нее гостевой дом пустует до лета, а дальше наша русичка поедет к родственникам в Сыктывкар.

При мысли об этом сделалось тоскливо, и я сказал:

— Не хотелось бы. Она круто ведет урок — заслушаешься.

— Это да, но купить ей квартиру ты вряд ли сможешь,— вздохнул Илья.

— Может, все-таки выплатят компенсацию…

В разговор вступил Леонид Эдуардович:

— Если выплатят, этого в лучшем случае хватит на то, чтобы вставить стекла и двери. А у вашей учительницы дом полностью разрушен. Максимум, что могут сделать— предоставить ей комнату без ремонта в общежитии. Что это такое, ты отлично представляешь. Молодая интеллигентная женщина вряд ли сможет жить среди деклассированных элементов, где что ни день, то пьянка или мордобой.

— Надо написать в московские газеты, чтобы взяли дело на контроль. — Предложил я.— Тогда могут и квартиру Вере Ивановне выделить. Не суперкрутую, конечно. Простенькую, но все же это крыша над головой.

— Москва— это по твоей части,— сказал Илья и обратился к отцу:— Па, а чего мы тут в холоде толчемся, когда в подвале температура вполне сносная? Пойдемте все туда.

— Пойдемте! — Ян, уставший ютиться на кухне, сорвался с места и забегал туда-сюда.

— Никому ни до кого нет дела,— грустно сказал Леонид Эдуардович.

Хотелось поспорить, что, если раздуть происшедшее до масштабов страны, рассказать, что такое норд-ост, который выбрасывает корабли на берег и переворачивает груженые фуры, внимание всей страны будет приковано к событию, кто-то захочет на этом попиариться и возьмет копеечное дело на карандаш. Трат минимум, а общественность довольна. И делать это нужно на уровне Москвы, потому что тут рука руку моет, все выделенные средства украдут и станут покрывать друг друга.

Но спорить я не стал — смысл? Вот если получится, тогда отпадет смысл доказывать свою правоту, и я просто спросил:

— У кого-нибудь есть фотоаппарат? Сохранность гарантирую.

— Как быстро нужен? — спросила тетя Лора. — Ты сможешь проявить снимки?

— Нужен в ближайшее время, это день-два. Плачу две цены за фотографии,— сказал я и добавил:— Плюс две тысячи за аренду в день. Вы меня знаете, я ничего не испорчу и никуда не пропаду.

— Хорошо, сегодня вечером попытаюсь достать,— пообещала она, и я чуть не подпрыгнул от восторга.

Сделаю историческую фотосессию а заодно попытаюсь раскачать Москву. Вдруг заодно получится хотя бы в нашем селе вернуть жилье всем, кто его лишился.

Взрослые отказались идти в подвал, остались в кухне. На лестничной клетке, ёжась от ветра, я спросил:

— Что там наши одноклассники? Про кого что слышно?

— Вроде в порядке все,— ответил Илья. — Про Карася вообще нет новостей. Ты правда собираешься бродить по городу и фотографировать, я правильно понял?

Я кивнул.

— Эти кадры бесценны.

Однако вечером за фотоаппаратом я не пришел из-за усилившегося ветра. На улице снова свистело и ревело, и я боялся, что недавно расчищенную дорогу закидает ветками — столько усилий пропадет впустую!

Керосин в лампе закончился, и мы перешли на свечи. Молоко — тоже закончилось. Делать было нечего, и мы частенько совершали набеги на холодильник… точнее, на балкон, быстро уничтожая запасы.

На четвертый день ветер тоже не думал прекращаться, лишь немного стих. Начало казаться, что этот норд-ост навечно. Зато по дороге проехал грейдер, затем ветки погрузили в самосвалы и вывезли, и на маршрут пустили первый за долгое время ЛиАЗ — белый, пучеглазый, старый, похожий на белую мокрицу с красной полосой.

Жизнь понемногу налаживалась. Одно меня тревожило: все ли в порядке у бабушки.

Глава 10

Ледяной апокалипсис

Третьим транспортным средством, проехавшим по расчищенной дороге, оказалась бабушкина «Победа». Я как раз за фотоаппаратом шел и глазам своим не поверил: наша машина! Каналья за рулем, на колесах цепи! Сойдя с обочины, я махнул рукой, и Алексей меня увидел, остановился. Бабушка выскочила из машины и давай обниматься.

— Ты в порядке? — спросил я. — Дом цел?

— А вы? — задала встречный вопрос она, отстраняясь.

— В полном, — улыбнулся я.

Разнервничавшись, бабушка попыталась раскурить трубку, но из-за ветра ничего не получалось. Пока она пыталась, вылез Каналья и пожал мне руку, отчитался:

— Пока сижу дома, пережидаю — какой уж тут ремонт! Только что мимо проезжал: наша мастерская цела.

— Зато потом клиенты как повалят! — ободрил его я. — У тебя как раз спец по кузову есть, Олег этот.

— Да, машин много побило, — сказал Каналья.

— У Ирины окно выбило, — поделилась бабушка, оставив попытку закурить. — Но так-то тоже все в порядке, насколько это может быть без света и тепла. А у меня сарай сложило. Хорошо корова одна осталась, а свиней порезали. Пришлось всех: корову, двух коз и кур с индюками, переводить в летнюю кухню, а то околеют же!

— Они ж все загадят, — вырвалось у меня. — Ну ладно, отмоешь. Ты права, жаль животину.

— Поехали ко мне, — предложила бабушка. — У меня печка и титан, хоть помоетесь. Ира с Толиком тоже у меня. Посидим по-семейному.

Забавно, что она это предлагала не маме, а мне как главе клана. Делить одно помещение с Андрюшей, который из вредности испортил партию кофе, не особо хотелось, потому я кивнул на наш дом, расположенный выше по дороге.

— Загляни к нам, предложи маме погостить. У меня ж своя дача, она уцелела, там тоже есть печь, и можно помыться. Кстати, тетя Ира рассказала, что на железной дороге, она вообще работает?

— Вагоны перевернуло, пока не работает, — ответила бабушка и собралась лезть в машину, но я ее остановил:

— Ба, можешь меня забрать на обратном пути у школы и забросить в центр? Минут через двадцать.

Она переглянулась с Канальей и спросила:.

— Зачем тебе?

— Нужно сделать несколько фото для репортажа, — честно ответил я. — У людей дома разрушило, надо попытаться выбить компенсацию. Это неопасно, ветер утихомирился, и обратно я на автобусе. Кстати, у тебя связь есть?

— Телефон-то? Работает…

— У нас — нет. Позвонишь деду вечером, скажешь, что мы живы-здоровы? Он волнуется, наверное.

— Конечно позвоню. Поехали мы. А то холодно.

Каналья уселся за руль, отшвырнув окурок подальше. Я побежал к Илье, точнее, к его маме за фотоаппаратом.

* * *

В центр города мы поехали вместе с Ильей, благо в машине есть свободное место. У меня никогда не было советского фотоаппарата. Таинство фотографирования со всеми вытекающими последствиями прошло мимо меня, а это было целое искусство!

Вот, казалось бы, возьми фотоаппарат — и вперед! Но на деле все было очень сложно, меня полчаса учили обращаться с фотоаппаратом, это была «Смена-8».

Чтобы вставить пленку, требовался специальный навык. У неумехи она могла порваться посередине, и засвечивалась. Не менее сложно было выставить выдержку, диафрагму, учитывая освещенность, чувствительность пленки. Пленку нужно было перематывать вручную, затвор взводился рычагом. Режимы тоже устанавливались вручную.

У драгоценной отснятой пленки были миллионы шансов погибнуть, но все равно люди рисковали, устраивали фотолабораторию дома. Самая сложная манипуляция — заправить отснятую пленку в фотобачок. Делать это нужно в абсолютной темноте. Драгоценная пленка, на которую ты рассчитывал, могла соскочить с направляющих, слипнуться и испортиться.

В фотобачок наливали проявитель, потом промывали пленку, после погружали ее в закрепитель, снова промывали. Проявитель и закрепитель должны быть определенной температуры.

После того, как пленку доставали из бачка, можно было определить, кто изображен на фото, какие кадры получились, какие нет. Удачно сделанные фото люди хранили всю жизнь. Относили в фотолаборатории, где их переснимали, ретушировали вручную и делали портреты, которые украшали стены.

После проявки пленку сушили на бельевой веревке. И вот он, таинственный и непредсказуемый процесс — великий маг фотограф оккупировал ванную, погружая ее во мрак на несколько часов. Источником света был только красный свет. Из чемодана доставался фотоувеличитель, фотобумагу клали на предметный стол с рамками и линейками для определения размера фотографий.

На бумагу проецировали изображение, а затем ее погружали в проявитель и закрепитель. Весь процесс делался мастером на глазок.

Особо популярными были глянцевые фото, их глянцевали с помощью гладких поверхностей: стекла, кафельных стен, стенок ванной.

Человек с фотоаппаратом был желанным гостем в любой компании. Люди фотографировались по несколько раз в год в фотосалонах, вклеивали снимки в альбомы, подписывали их, датировали. Эти альбомы были настоящим произведением искусства, каждый визит в гости непременно сопровождался просмотром семейных альбомов.

Увы, в нашей семье не было альбомов, мама держала наши фотографии в подписанных конвертах, в фотосалон мы ходили раз в год на чей-то день рождения и фотографировались впятером, потому моих детских фото раз-два и обчелся.

Поэтому сейчас было ощущение, словно я имею отношение к волшебному таинству.

Каналья сжалился и привез нас с Ильей прямо на набережную, оледенелая дорога тянулась вдоль нее. Деревья, что стояли у обочины, или превратились в сосульки, покрывшись ледяными наростами, либо упали. С дороги их уже убрали, а во дворах был настоящий лесоповал.

С моря летела водяная пыль, попадала на плитку и намерзала слой за слоем, слой за слоем. Каждая неровность обросла льдом и высилась ледяными кляксами причудливой формы.

— Впечатляет… — произнес Илья, и мы вылезли из машины.

— Вы делайте дело, — сказал Каналья. — Потом отвезем вас к молу, там самое интересное.

Порывом ветра меня прижало к машине, хорошо дверцу успел закрыть. Секунд десять мы с Ильей копошились, как мошки, пытаясь оторвать себя от машины. Здесь, возле моря, выше влажность, и минус пять ощущалось как минус тридцать. Минута — и я замерз.

Илья побарахтался и, когда ветер ослаб, нырнул в машину, помотав головой — мол, не готов он для подвигов. Пригибаясь, я побежал фотоохотиться на набережную. Запечатлел водяную пыль над бухтой, ледяные изваяния, в которые превратились камни, оледенелые деревья, вмерзшего в лед дохлого баклана — сколько их, бедолаг, погибло!

Сгруппировался во время очередного порыва, переждав его, перебежал дорогу, юркнул во двор, запечатлел лесоповал с мусорными баками, сплющенными и впечатанными в деревья; выбитые стекла, мужчин с топорами, разгребавших завалы, бабулю, гладящую оледенелое дерево; засыпанные мусором подъезды с сорванными дверями. Сталинку без крыши, где не осталось ни одного целого окна.

Возвращаясь к машине, я не мог перейти дорогу — меня сдувало, несло по льду назад. Пришлось Каналье подъезжать, чтобы я залез в салон, и мы покатили в центр, к молу.

Просторная площадь покрылась ледяными буграми. Переступая через них, бродили люди, закутанные по самые глаза. Возле мола сел на мель оледенелый корабль. Все памятники, возвышения, деревья, фасады зданий покрылись льдом, поросли сосульками.

Все это я сфотографировал, и мы поехали в Николаевку. По пути Каналья остановился возле рынка, здесь разрушений было особенно много. Ворота центрального входа покорежило, ларьки смяло и раскидало на многие метры вокруг.

Все поправимо. Главное, что ветер не усиливается, и город постепенно возвращался к жизни.

Глава 11

Горевестница

Я рассчитывал, что через-день два ветер стихнет, и город вернется к мирной жизни. Мирной — потому что иначе как войной со стихией этот ураган сложно назвать. И одновременно боялся, что ветер усилится, и все старания коммунальщиков пойдут прахом.

Я ошибся, все мы ошиблись: не случилось ни одного, ни другого. Ветер затихал к утру, а к вечеру усиливался до 20 м/с, нес над землей поземку, разгонял по домам людей. Школы, детские сады, магазины по-прежнему не работали, в квартирах не было тепла и света.

Первое правило выживальщика при наступлении большого П: уйти из большого города. Все равно куда, в идеале — в лес, где есть несколько схронов с продовольствием и всем необходимым. У кого была возможность, те отправились к родственникам в деревню. Второе правило: самоорганизуйся и влейся в команду, а если получится, возглавь группу, потому что вместе легче выживать.

Население нашего города не знало этого, но подсознательно чувствовало. Люди добровольно помогали коммунальщикам разгребать завалы, и дороги расчистили очень быстро, а через неделю в некоторых районах восстановили центральное отопление.

У нас сперва заработал телефон, и я сразу же заказал переговоры с дедом. У того закончился товар, и он был дома, ждал новостей, но ничего конкретного я ему не пообещал. Бизнес встал. На весь город работало три магазина, где стояли километровые очереди, да и с ассортиментом было так себе: пшенка, овсянка, мука, морская капуста и зеленые помидоры в трехлитровых бутылях.

Было несколько частных пекарней, одна принадлежала моему недругу Пете Райко. Этот работу продолжал: ездил по селу на рабочем «пирожке» и сигналил. Кричал в рупор: «Горячий хлеб, тушенка, сухарики». У нас как раз хлеб закончился, Боря выбежал с пятисоткой, чтобы купить три булки, но вернулся ни с чем: Райко хотел за одну пятьсот рублей.

Я скрипнул зубами, добавил пятисотку и велел брать две, но «пирожок» уже уехал, а гнаться за ним брат не стал.

Делая запасы продуктов, я рассчитывал на десять дней. Кто же знал, что непогода так затянется?

Сперва в Николаевке восстановили теплоснабжение. Потом — электросети. Страшно подумать, сколько километров проводов заменили! Следом — телефонные сети. И только потом озаботились восстановлением поврежденных крыш, и то сперва в госучреждениях: больницах, поликлиниках, школах, магазинах. Стекла в квартирах люди должны были восстанавливать сами, но пока это мало кому удалось. Едешь по городу, смотришь по сторонам, а вокруг, как во время войны: окна заколочены фанерой, валяются обломки, крыши провалены, стены ободраны, на месте вырванных с корнем деревьев воронки.

Одно за другим возвращались к работе предприятия. Мама пошла на работу двадцать второго ноября. Постепенно мы привыкли жить в экстремальных условиях, а у меня из головы все не уходил заброшенный дом недалеко от моря, где ютились бездомные.

Не выдержав, я съездил туда, но дом был пуст: ни бездомных, ни теплых вещей. Буду надеяться, дети успели перебраться в более безопасное место. Ни магазины, ни пункт продажи акций «МММ» не работали.

Лаки к концу ноября открыл глаза и начал выбираться из коробки. Чтобы он не пачкал пол, на время, пока мы в школе, его закрывали в ванной. Пока он походил скорее на шпица, чем на будущую овчарку: бурый, круглый, пугливый, пуговица-нос, пуговки-глазки. Казалось, что ему мешает пузо и, бегая, он цепляется им о шероховатости пола. А может, не вырастет из него овчарка. Будет лохматый дворовый пес, дружелюбный и комичный, а не сторож, строгий и надежный.

Как бы то ни было, он наш, и мы к нему привязались. Лаки же больше всех полюбил маму, подтверждая Пушкинское, что чем больше любим, тем меньше нравимся. Наоборот, конечно, но суть остается той же. Мама забеспокоилась, что мы оставим щенка навсегда и, если раньше чесала его и кормила, то теперь демонстративно не замечала малыша. И каждый день напоминала, что пора бы его отселить.

Но куда? Не на улицу же, где по-прежнему минус пять. Вот подрастет, тогда и переведу его на дачу.

Завывания ветра, от которых раньше мороз по коже бежал, стали восприниматься не более чем неприятным фоном. От ледяных порывов, пробирающих до костей, мы научились бороться правильной одеждой.

На две недели мы оказались запертыми в одной локации, и мне приходил на ум анекдот про корабль, куда Бог всех полгода собирал. Тут то же самое: мне очень хотелось отдохнуть и хотя бы выспаться. Вот, и отдохнул, и выспался на месяц вперед. От нечего делать я проштудировал школьную программу сперва до конца второй четверти, потом — до конца третьей. Перечитал Достоевского и первые три тома «Войны и мира», а также сборник сочинения Лермонтова, Пушкина и с огромным удовольствием проглотил «Мы» Замятина. И в прошлой жизни его читал, но сюжет стерся из памяти.

Двадцать четвертого ноября, в среду, Каналья наконец отправил в Москву партию товара. Когда погода наладится (когда-то же это случится!), возобновит работу автомастерская. Но, кроме двух источников дохода, у меня были акции «МММ», которые за это время должны были как минимум дважды изменить цену.

Как и бабушка, дед считал проект Мавроди мошенничеством, и категорически отказывался в этом участвовать. Соответственно, узнавать, сколько сейчас стоит акция, не хотел. Пришлось обращаться за помощью к Олегу, сыну мента.

В пятницу, 26 ноября, он отзвонился и отчитался, что одну акцию продают за 18500, и в продажу поступили билеты, которые стоили дешевле. Акция стоила 11300, теперь — 18500. Неплохо! Ничего не делая, я заработал больше, чем другие — за год. Рыба начала клевать, скоро надо будет подсекать!

Двадцать девятого ноября, в понедельник, мы пошли в отремонтированную после урагана школу, а малыши — в детские сады.

Школьный двор преобразился и облысел. Отдельно стоящее помещение, где проходили уроки труда, так и не восстановили — я это и раньше видел, из окна квартиры Ильи. Очень радовало, что спортзал, куда вложено столько труда, не пострадал.

Вместе с Ильей, Борисом и Яном мы сделали обход, закутанные, как полярники. Юркнули в тепло школы — я даже соскучиться по ней успел. Остановились мы возле расписания, где на листке было от руки написано, что вместо первого урока у нас классный час, да и всего будет четыре урока — все-таки из-за выбитых стекол, забитых фанерой, было холодно.

— Что там мои фотографии? — напомнил Илье я.

Отснятую пленку Илья отнес соседу, который обещал к выходным сделать фото, но не выполнил обещание. Это было не к спеху, просто любопытство подтачивало.

— Говорит, сегодня вечером все будет. — Илья кивнул на расписание. — Можно было еще поспать. Ну что нам Еленочка расскажет? Только время отнимет.

Я признался:

— Так надоело сидеть взаперти, что мне это даже интересно.

К нам подошла Лихолетова. Под мешковатым свитером не было видно, но, судя по уменьшившимся щекам, она похудела. Чуть позже появились Гаечка, Алиса и Кабанов. Заячковская приблизилась к нам, глянула на часы над расписанием и сказала:

— А где все? Забили на уроки?

— Верхняя Николаевка не приехала, — констатировал Илья. — Наверное, автобуса не было.

Посмотрев на дверь, Зая широко распахнула глаза и прижала руки к вспыхнувшим щекам:

— Блин, Желток пришла! В валенках! Совсем мозги у нее всмятку.

Увидев нас, Любка стянула шерстяной платок, скинула бурую шубу — стыдилась, что она напоминает дочь бурлака на Волге. Побежала к раздевалке, чтобы сдать старье и не позориться, но та была закрыта.

— Только не прикалывайтесь над ней, — попросил я.

Следом за Желтковой, которая ожидала издевательств и не подошла к нам, в школу влетела Карасиха с посиневшим от холода носом. Я вскинул руку.

— Катя!

Девушка обернулась, дернула головой.

— Чего?

— Как Санек? — спросил я.

— Дома. Живой. Ниче страшного с ним.

Увидев Шипу и Москву, Катька рванула к подругам.

— Какая же она страшная, — прошептала Зая чуть слышно. — И ни фига не добрая внутри. Пойдем в кабинет, пять минут осталось.

Возле кабинета биологии отирались Райко, Заславский и Семеняк. Их идейной вдохновительницы Барановой не было.

— Наши ряды жидеют! — глядя на меня, произнес Райко и отвернулся.

— Ваши — да, — парировала Гаечка. — Совсем жиденькие. Скоро от тебя, Петушок, все шестерки разбегутся.

Подчеркивая, что он — не шестерка, Заславский перекочевал к нам.

Еленочка пришла за минуту до звонка, пересчитала собравшихся и сказала, открывая кабинет:

— Что-то негусто.

Мы расселись по местам. Со звонком в кабинет ворвались Белинская и Натка Попова.

В кабинете выбило окно, и вместо стеклопакета поставили одно стекло — было холодно.

Весь вид Еленочки говорил: «Как же меня все достало. Ветер. И школа. И вы. С гораздо большим удовольствием я бы сейчас поспала».

Но она должна была вести урок, потому бодрым голосом произнесла:

— Здравствуйте.

Мы встали, приветствуя учительницу.

— Тема нашего разговора — поведение в экстремальных ситуациях. — Еленочка заняла учительский стол, повела плечами и накинула пальто. — Оденьтесь, пар изо рта идет.

Мы завозились, надевая верхнюю одежду. Такое впечатление, что она мечтала, чтобы мы как можно дольше одевались. Она и Кариночка — самые красивые учительницы в школе, всегда при макияже и маникюре, парни по ним слюни пускают. А мне они кажутся красивыми куклами, другое дело Вера Ивановна…

— Правильнее было бы поговорить об этом раньше, — наконец нарушила молчание классная, — ведь после драки кулаками не машут. Знаете, да, что Саша Заворотнюк попал в больницу, у них полностью разрушен дом? А ученице седьмого класса на голову упал обломок шифера. Хорошо, она в шапке была, но все равно результат — сотрясение мозга. Итак, как же себя обезопасить? Что думаете?

— Переселиться отсюда нафиг! — предложил Заславский, Заячковская засмеялась.

— Ничего смешного, — осадила ее Еленочка. — Пять дней на гречке на воде! Итак, как себя обезопасить?

Все молчали. А я понял, что классная не готовилась к этому уроку и растеряна, ее просто поставили перед фактом, а она, изнеженная и гламурная, ничего об этом не знает. Лихолетова сказала:

— Вот вы ржете, а у нас все цветы замерзли и в холодильнике мышь повесилась. Была мука, две консервы килек в томате, кубики «магги», варенье и соленые огурцы. Чуть с голоду не подохли.

— А у нас и варенья не было, — пожаловался Заславский. — Ни рыбу не поймать… Ничего! На четвертый день, когда пузо от голода свело, я пошел в магазин, но он закрыт! Иду, знач, назад, вижу — голуби дохлые валяются, — он смолк и осмотрел класс. — Кто заржет — убью нафиг! Собрал, знач, я тех голубей, четыре штуки. Дома ощипали, выпотрошили, суп сварили с клецками. Вкусно было!

— А я думаю, куда делся мой кошак, — съязвил Петя Райко.

Захотелось встать и вмазать ему за хлеб по пятьсот рублей. Это же самое настоящее мародерство.

Заславский вскинулся, сжал кулаки, но остался сидеть.

— Убью падлу, — прошипел он.

— Мы куриц всех порубили, — поделилась Белинская. — Жарили и варили с макаронами.

— Хорошо, когда есть куры, — сказала Гаечка, посмотрела на меня. — Мы, в общем, как «бороду» над горами увидели, я набрала всяких круп. Они нас спасли.

— А папаша Райко тушенку втридорога продавал! — пожаловалась Лихолетова. — А хлеб у него вообще по пятьсот рублей был! На машине ездил и продавал! И брали, потому что деваться-то некуда.

У отца Райко была пекарня и хлебные ларьки. Еще он ездил по отдаленным районам на «пирожке», продавал хлеб лично, чтобы не терять ни копейки. Ларьки разметало ураганом, остался только «пирожок», и ушлый барыга решил поживиться хотя бы так.

— Кому война, кому мать родна, — проговорила Гаечка и наградила Петю ненавидящим взглядом.

— А я че? — развел руками он.

Решив выручить учительницу, я сказал:

— Заславский молодец. Голубей вполне себе едят, он все сделал правильно. Я сделал бы так же. И не только голубей едят. Когда приходит голод, сперва заканчиваются голуби, потом кошки и собаки, а после начинается каннибализм. Больше чем уверен, что те, кто пирует на чужом горе, не побрезговали бы человечиной. — Я посмотрел на Райко. — Хоть мы и смеемся над стариками, которые пережили голод и делают продовольственные запасы, они оказались более подготовленными.

— Да ну, разве в блокадном Ленинграде ели людей? — возмутилась Попова.

— Еще как ели, — сказал Илья. — Только об этом не пишут.

— По себе судишь, — съязвил Райко, и воцарилось напряженное молчание, в котором стало окончательно ясно: вот мы и вот он, это разные непересекающиеся миры.

Хуже другое: люди, с которыми мне придется взаимодействовать в будущем — по большей части окажутся такими гнилушками, для которых справедливо только то, что полезно конкретно им.

— Вы слышали про бейсбольную команду, которая летела над Андами, но самолет разбился, и они застряли на несколько месяцев в горах? — спросил я.

— Это когда было? — заинтересовалась Лихолетова.

Фильм об этом смотрел я-взрослый, потом искал материалы, но детали, естественно, стерлись, и я воспроизвел то, что помнил:

— В семидесятых, дату не скажу. Может, и не бейсбольная команда, давно об этом читал, но точно какие-то спортсмены. В общем, самолет упал, пассажиров сочли мертвыми и перестали искать. Представьте: вокруг высокие горы, мороз, непонятно, сколько до ближайшего населенного пункта, куда идти, сколько идти. — Я сделал паузу. — На улице минус двадцать — все почти как сейчас. Но ни укрытия, ни пещеры, только половина самолета, где можно спрятаться. И еды нет. А они продержались семьдесят дней. Вопрос: каким образом?

Молчание было мне ответом. Я продолжил:

— Из сорока остались в живых шестнадцать человек. Человек десять погибло сразу, те, что послабее — потом. Такая история.

— Гониво, — выдохнул Заславский.

— Факт, — ответил я. — Почитайте. Страшная история. Что они ели все это время, я промолчу. Так что голуби — правильное решение.

Классный час свелся к тому, что все, кроме Райко, по очереди рассказывали, как они выживали все эти дни. Потом я прочитал лекцию об основах безопасности — сперва реальных, потом перешел к методам выживальщиков, которые в будущем будут излагаться на тематических форумах — все слушали с открытыми ртами. Когда я закончил, Елена Ивановна зааплодировала.

— Спасибо, Паша. Удивительные познания! Больше, конечно, фантастика, но кое-что стоит взять на заметку.

Прозвенел звонок, избавляя ее от неприятных обязанностей, и мы высыпали в коридор, где я столкнулся с Ликой Лялиной:

— Привет! — Взяв под руку, я отвел ее в сторону: — Вы там как? Не замерзали?

— Спасибо за… в общем, за предупреждение, — сказала Лика, встретилась с недобрым взглядом Гаечки. — Реально — спасло. Замерзли ли? Мы грелись на кухне всей общагой. Дракон ночевать приходил через день — типа занят был, помогал ликвидировать последствия урагана. Хорошо было без него. Теперь дома дрыхнет, я, вот, здесь. Тут спокойнее.

— Хорошо… но хреново, — проговорил я. — В смысле, что не голодали и не мерзли — хорошо.

Она кивнула, вздохнула.

— Ладно, проехали, — сказал я. — Беги!

После четвертого урока нас распустили по домам, чтобы вторая смена отучилась до темноты. Я позвонил бабушке, узнал, отправит ли она деду вторую партию товара, получил утвердительный ответ и задумался над тем, как провести день. Выглянул на улицу, убедился, что по-прежнему дует и завывает, и решил не совершать резких движений, поучить уроки.

Вот так природа поставила нашу жизнь на паузу. Наташка ускакала к Андрею. Боря рисовал что-то тайное, прятал наброски, стоило мне войти в спальню. Мама должна была вернуться в четыре вечера, но все не приходила. И в пять ее не было, и в шесть.

Я засел с учебником физики на кухне, читал его, соотносил со знаниями взрослого и, чтобы не было так скучно, пытался представить, как вел бы урок я, если бы был учителем. Можно ведь рассказать интересно и так, чтобы даже Карась понял, но ведь наша физичка, да и большинство учителей не делает этого.

Почему? Потому, что они глупее и менее изобретательны, чем я? Вряд ли. Зачем делать плохо и уныло, когда, если приложить немного усилий, получится интересно? И самому ведь приятно, когда получается хорошо, а не тяп-ляп и курам на смех.

Мысль прервал стук в дверь — настойчивый, нервный. Кого там принесло? И зачем стучать, когда есть звонок? Только я подумал об этом, как тишину разорвала трель звонка — не менее истеричная и настойчивая, чем стук.

Мы с Борей подбежали к двери одновременно. Брат отступил на шаг, позволяя мне первому посмотреть в глазок.

У порога стояла незнакомая заплаканная женщина лет сорока пяти: встрепанная, темноволосая, с черными кругами под глазами, в синем зимнем пальто.

Я уступил место у глазка Боре, он поднялся на цыпочки, посмотрел, отошел, пожав плечами.

— Откройте, — настойчиво проговорила незнакомка.

— Кто вам нужен? — поинтересовался я из-за двери.

— Ольга Мартынова здесь живет? — сдавленным голосом спросила женщина.

На ум пришел покойный Иван Филиппович Стрельцов, которого не удалось спасти, и сразу подумалось, что это новая пока незнакомая соседка, и ей плохо. А может, плохо кому-то из ее родственников, и срочно нужна медсестра?

— Ее нет дома, — ответил я.

Безумно хотелось впустить эту несчастную женщину, но что-то в ее поведении настораживало, и я медлил.

— Открывай! — крикнула она, кулаком ударила в дерматин. — Я знаю, что ты… ты… там!

Хватая воздух ртом, она начала задыхаться, покачнулась и упала.

— Твою мать! — вздохнул Борис. — И что теперь делать⁈

Глава 12

Счастье в суперпозиции

Боря потянулся, чтобы открыть дверь, но я схватил его за руку и покачал головой. Вполне возможно, женщина симулирует обморок. Зачем? Да зачем угодно. Память взрослого подсунула эпизод, как взяли банду грабителей, которые подсылали девушку с цветами, она звонила в квартиру, ей открывали, а следом врывались двое мужчин. Вполне возможно, кто-то навел на нашу квартиру воров, прознав, что я занимаюсь торговлей. Что тайник у бабушки, естественно, никому неизвестно, из ценного здесь икона, керосиновая лампа, которые сложно будет сбыть, но рассчитывают-то на другое, и без допроса вряд ли обойдется.

Второй пришла мысль о том, что гостье нужна мама, а значит, это может быть супруга ее воздыхателя. Для нас она угрозы не представляет, но все равно приятного мало.

Ну и иногда банан — это просто банан: человеку нужна помощь, а единственная медсестра в округе — мама.

— Нам запрещено открывать незнакомым, — сказал я, все еще глядя в глазок. — Что ей передать?

— Женщина, вам плохо? — донесся сперва голос соседской бабки, которая за всеми шпионила, а потом мелькнула и она сама, склонилась над гостьей, исчезнув из поля зрения. — Эй, вам плохо? «Скорую» вызвать?

За дверью завозились.

— Спасибо, нет, — ответила гостья голосом ровным и злым, вовсе не как у умирающей, поднялась, и ее голова закрыла глазок.

— Ольга Мартынова ведь тут живет? — спросила она.

— Тут, но сейчас она на работе, наверное. Там дети, — ответила старуха и вкрадчиво поинтересовалась: — А зачем она вам? Ой, вижу, вам нехорошо, может, посидите у меня? Вам в таком состоянии на улицу нельзя.

Незваная гостья кивнула — кудри на ее голове качнулись. Хлопнула соседская дверь. Мы с Борей переглянулись.

— Придуривалась? — спросил Борис. — Но зачем?

— Похоже, у мамы будут неприятности. Это жена ее возлюбленного. Ну, с большой вероятностью это так.

— Ей не плохо? — повторил вопрос Боря другими словами.

— Разве что морально. Она уверена, что мама здесь, и хочет так ее выманить. Сейчас у бабки все про нас расспросит, распустит сплетни.

— Вот сука, — прошипел Боря. — Надо маму предупредить.

— Это как посмотреть. Предупредить, конечно, надо. Но если дама поставила цель встретиться с ней, она ее достигнет не сегодня так завтра.

— И что будет? — В голосе брата проскользнул страх.

— Может, драка, может, просто поугрожает… — Я задумался.

Скорее всего, драки не избежать. Потому что явиться к сопернице домой и выяснять отношения — это совсем себя не уважать, умная женщина так не поступит даже в порыве отчаяния. На что она рассчитывает? Проучить соперницу, за патлы потаскать? Так ведь подсудное дело.

Воззвать к совести? Так без толку: в любви и на войне все средства хороши. Влюбленный никогда не откажется от своего, как он думает, счастья.

Только то, что гостья готова учинить разборку на глазах у детей, пусть и чужих, уже говорит то, что она в неадеквате.

Гадать бессмысленно. Надо ждать и действовать по ситуации. Ясно только одно: если жена узнала про любовницу, то скоро начнет бушевать море страстей, и тут пятьдесят на пятьдесят: или мама будет плакать, или эта женщина. Есть маленькая вероятность, что товарищ продолжит вешать лапшу на уши обеим, и несчастными будут все.

Из прихожей мы так и не ушли.

— Еще мама все не идет, — прошептал Боря. — Что делать будем? Дежурить? — Он кивнул на дверь.

— Придется. Надо знать, караулит ли ее эта женщина.

— Угу. Тогда я тут, буду ждать, когда хлопнет дверь, — сказал Боря. — А ты из окна смотри, когда мама появится. Интересно, эта знает, как она выглядит?

— Не факт, — ответил я, отправился на кухню высматривать маму из окна, но вспомнил, что мы его утеплили пленкой, переместился на балкон, где обзор был получше.

Смеркалось, ветер свистел в щелях деревянных оконных рам, качал тополя, гнал по земле поземку. Когда же это кончится? Норд-ост длился, длился, и длился, и казалось, что он с нами если не навечно, то точно до весны.

Вскоре стемнело, а поскольку фонари не горели, было сложно сказать, кто идет по дороге.

Проехал ЛиАЗ, белый, он слился с фоном, и казалось, проплыла лишь красная полоса. Скрипнули тормоза на остановке, выпустив партию людей. Я всмотрелся в силуэты и узнал один… Наташкин. Кутаясь в куртку, сестра спешила в тепло. Видимо, квартира Андрея пострадала, и он отправил подругу домой.

Наверное, только Наташка рада похолоданию — наконец можно пощеголять модными сапогами. Правда, они рассчитаны на нашу обычную зиму, сейчас в них холодно… Наташка поскользнулась, всплеснула руками, но устояла.

Мама не приехала. Похоже, пошла на свидание, а нам или не смогла сообщить, или в порыве чувств забыла, что у нас есть телефон.

— Натка идет, — отчитался я. — Мамы нет.

— Эта тоже не вышла пока, — выглянув в спальню, полушепотом сказал Боря. — Сговорились они там с Ягой, что ли?

Его взгляд упал на стол, брат встрепенулся, кинулся собирать разбросанные бумаги и прятать. Точно голых баб рисует. Спохватившись, он вернулся на пост, и в квартиру вошла Наташка, впустив холод из подъезда.

Боря сбивчиво рассказал, что случилось.

— Я же говорила! — воскликнула сестра. — Что она скоро узнает. Вот баба дурная. И что, она там и сидит?

Судя по шороху одежды, Натка говорила, раздеваясь.

— Полседьмого вечера, пусть домой валит! — продолжала сестра.

Боря что-то прошептал, и Натка заявила нарочито громко:

— Ща выйду, фак покажу им в глазок — не фиг шпионить.

— Ната, не чуди, не усугубляй конфликт, — посоветовал я.

Темноту разрезал свет фар. Медленно-медленно с нашим домом поравнялась темная «Волга», и я разглядел, что она не черная, а бордовая, причем крыло более светлое, а багажник — темнее всего кузова. Фары потухли, машина остановилась, но мама не спешила оттуда выходить.

Выглянув с балкона в спальню, я крикнул Борису и Натке:

— Шухер!

Рванул в прихожую и прошептал брату:

— Мама приехала вместе с ним. Сидят в машине прямо под домом!

Сестра накинула куртку, сунула ноги в ботинки.

— Надо предупредить. А то будет побоище.

Наташка рванула на улицу, я — на балкон, Боря остался у двери. Бабкины окна выходили во двор, что происходит на дороге, она и обманутая жена видеть не могли. Оставалось молиться, чтобы вслед за Наташкой не побежала наша гостья.

Мама молодец, мало того, что закрутила роман с женатым, так еще и он живет в одном с нами селе, где все друг друга знают. Где ее мозги?

Впрочем, это вопрос риторический: любовь нечаянно нагрянет, и вот тогда всему… конец.

Тем временем «Волга» завела мотор, выпустила маму, развернулась, заехав в выезд во двор и сдав назад. Мама не двигалась, провожая взглядом любимого. В этот момент к ней выбежала Наташка, размахивая руками. Деталей было не разглядеть из-за темноты.

Донесся возглас Бори:

— Бли-и-ин!

Он ворвался в мамину спальню с выпученными глазами.

— Эта баба только что ломанулась из квартиры! — И бросился на балкон, свистнул, привлекая внимание мамы и Наташки, чиркнул себя по шее, замахал руками.

Только бы обошлось без членовредительства! Я прижался лбом к стеклу, чтобы лучше видеть, что там. Борис засобирался на улицу, вырывать маму из лап разъяренной фурии. Мама-то у нас беспомощная, ударом на удар ответить не сможет. Зато Наташка может. С одной стороны, хорошо, что она там, с другой…

Появился третий силуэт, ринулся к маме и Наташке. Захотелось зажмуриться, но я смотрел. Силуэты застыли друг напротив друга в напряженных позах. Окно открывать было нельзя из-за ветра, и голоса я не слышал. Хорошо хоть разговаривали они не на повышенных тонах, это внушало надежду, что обойдется без драки.

Чуть в стороне замаячила бабка, у которой отсиживалась обманутая жена, и Борис, не решающийся подойти. Так простояли они около минуты, а может, и меньше, и всей процессией направились к подъезду.

Фу-ух, вроде драка отменяется, но конфликт не исчерпан, а, похоже, перенесен в нашу квартиру.

Первой вошла мама, напуганная и маленькая, с бегающими глазками, как у пойманного за руку воришки. Второй — обманутая жена, прямая, как палка, с плотно сжатыми губами. Она была почти на голову выше мамы, сойдись они врукопашную, маме бы не поздоровилось. Женщины остались раздеваться в прихожей, Натка и Борис скинули обувь и юркнули в зал, чтобы не толпиться в прихожей.

Нервничая, мама чуть не упала, когда стягивала сапог. Гостья резких движений не делала, изучала квартиру, а нас будто бы не замечала.

На всякий случай я протиснулся в кухню, собрал в ведро все острые предметы, закрыл крышкой и вынес. Как я и думал, женщины прошли туда. Не удержавшись, я сказал:

— Очень надеюсь, что вы взрослые люди, и обойдется без насилия.

Гостья смерила маму презрительным взглядом.

— Похоже, дети все знают, да? И покрывают тебя. Это крайняя степень бесстыдства!

— У мужа своего спросите, откуда мы обо всем знаем, — огрызнулась Наташка из спальни, Боря на нее шикнул.

Мама хлопнула дверью кухни. Наташка прошептала:

— Ножи, блин!

Я молча снял крышку с ведра, и Наташка размашисто перекрестилась. Мы расселись по кроватям и замерли, навострив уши. Подслушивать нехорошо, но не когда это вопрос жизни и здоровья.

Донеслось неразборчивое бормотание, причем говорила в основном гостья — сперва спокойно, потом в ее голосе появились просящие интонации. Мама что-то буркнула в ответ — видимо, невпопад — и обманутая жена заголосила:

— Ты молодая, красивая, другого себе найдешь! А я? Мне сорок шесть лет! У нас семья, а у вас… — неразборчиво, — Трое! Думаешь, он с этим смирится? Ты у него пятая жена будешь! Думаешь, он остановится? — Всхлип. — У нас дом, хозяйство, взаимопонимание!

«Трое» — это, очевидно, про нас. И она права, если в квартире появится чужой дядя, будет тесно.

И снова неразборчивое бормотание, мольба в голосе. Неужели она рассчитывает разжалобить маму и верит, что та откажется от любимого? Мама, конечно, может расстроиться, поплакать день-два, но потом сорвется, если кавалер не думает ее бросать.

Зазвенела разбитая чашка, раздался крик:

— Будь ты проклята, гнилая душонка! Шмара!

Гостья вылетела в прихожую, бормоча:

— Все семейство гнилое! Оправдывать и поддерживать разврат — где это видано? — Она заглянула к нам в комнату. — Он сюда приходил, да? И они это делали — как? Где? А вас просили пойти погулять? Или при вас? Жена милиционера, называется — позор! Не стыдно вам? Потаскуха!

Наташка покраснела до кончиков ушей — дошло, что гостья нафантазировала разврат в нашей квартире из-за ее фразы — но ничего не ответила.

Накинув пальто, обманутая жена выскочила в подъезд с криком:

— Будь ты проклята! Будьте вы все прокляты!

Я почти воочию увидел соседскую жадную до сплетен бабку, смотрящую в глазок своей двери.

С балкона я видел, как по дороге ползет запорожец, будто в театре, освещая удаляющуюся законную супругу маминого ухажера, для нас пока безымянную. Казалось, что, обхватив себя руками, она баюкает свое горе, как дитя. Ветер срывал с ее головы капюшон, женщина накидывала его снова и снова. «Запорожец» обогнал ее, и силуэт растворился в темноте.

Повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь свистом ветра и мамиными всхлипываниями, и непонятно было, она жалеет соперницу или боится, что теперь, когда их связь раскрыта, возлюбленный ее бросит. Как я-взрослый давно заметил, мужчины становятся инициаторами развода гораздо реже обманутых женщин, хоть сами погуливают на стороне.

А ведь совсем недавно, когда отец ушел, точнее, был изгнан, мама точно так же, как эта женщина, убивалась и не находила сил, чтобы встать с кровати.

Есть ли у этой женщины и маминого ухажера совместные дети? Раз она у него четвертая жена — вряд ли. Значит, он ходок со стажем, и в семьях надолго не задерживается. Но разве это остановит влюбленную женщину? И имею ли я право судить ее, когда человек, одержимый страстью — по сути, наркоман?

В голове крутился текст «Нау»: «Это знала Ева, это знал Адам, колеса любви едут прямо по нам. Чингиз-хан и Гитлер купались в крови, но их тоже намотало на колеса любви».

На кухню к маме вошел я, Наташка и Боря включили телик в зале и не беспокоили нас. Я поставил чайник, разогрел маме гороховый суп, уселся напротив нее.

— А теперь рассказывай, кто он такой.

Из рассказа выяснилось, что Василий Алексеевич работает трактористом на винзаводе, жена его на пять лет старше, зовут ее Катя, детей у них нет. Дети, две дочки четырнадцати и шестнадцати лет, родились в первом браке, а о том, что Катя — четвертая официальная жена, мама узнала только сейчас. Родом он из Диканек, тех самых, о которых Гоголь писал. Подрабатывает извозом, они с братом купили на двоих грузовик, а когда нет работы, ремонтирует автомобили.

Эти простые вещи мама рассказывала с таким воодушевлением, краснея и сверкая глазами, что я окончательно убедился: пропала. Не решила увести завидного жениха на «Волге», а втрескалась по самые уши. Не аферист, работяга, всего добивающийся своим трудом — хоть это хорошо.

— Я ужасный человек, да? — жалобно спросила она. — Выходит, да. Мое счастье — несчастье той женщины.

— Ты не забывай, что есть и его ответственность, — сказал я. — Он предал близкого человека. Даже если собирался уходить от нее раньше, это предательство.

— Я хотела бы отказаться от Васи, потому что так правильно… но не смогу. Не смогу отказаться! Я умру без него, у меня сердце разорвется. — Мама шумно сглотнула слюну и замолчала, потирая горло.

Плохо, до чего же плохо! С большой вероятностью ей будет очень больно.

— Что теперь будет… — прошептала она.

Будет счастье Шрёдингера: то есть будет и не будет одновременно, как тот живой и одновременно мертвый кот.

Мама склонилась над супом, съела пару ложек и отставила тарелку. Лишь сейчас я заметил, как она похудела, но и помолодела одновременно.

— Хороший мужик, надо брать, — одобрила ее выбор Наташка из зала. — Ну, страшный, но у всех свои недостатки.

Мама молча встала и удалилась в свою комнату, откуда не вышла, пока мы не легли спать.

Наверное, в этот самый момент Екатерина устроила разборки с маминым ухажером. Но не исключен и другой вариант: чувствуя, что может его потерять, она, наоборот, окружит мужа заботой и будет молчать. Но поздно: мама точно ему пожалуется. Или тоже будет молчать, и тогда неопределенность растянется на долгое время.

Как бы там ни было, лезть в это я не буду. Но хочу или нет, это уже влезло в мою жизнь.

* * *

Следующий день не принес ничего нового, кроме черно-белых фотографий прошедшего урагана. Качество получилось так себе, но что-то лучше, чем ничего.

Что касается маминого друга, он ни ее не бросил, ни из семьи не ушел, но все понимали, что долго так длиться не может.

Понемногу жизнь налаживалась. Поскольку в таких условиях ковыряться в машинах невозможно, Каналья, оставшийся без работы, возил с бабушкой товар на вокзал, а нанятый водитель на «копейке» ждал окончания норд-оста. Кофе я в выходные продавать не повез, вместо этого мы всем нашим клубом плюс Мановар, минус Барик, тренировались в спортзале — директор, благодарный за ремонт, поверил в нашу сознательность и велел сторожу нас пускать без взрослых, причем не на час, а на целых два! И раздевалками пользоваться разрешил.

Помня, что Мановара должно ударить током, я ему постоянно напоминал, чтобы он сторонился проводов, которые может заново оборвать ветром. Похоже, мое внушение не прошло даром, и опасность миновала. Теперь Игорь не повредится рассудком и не скатится на дно.

Поскольку Памфилов все уши мне прожужжал, что ему некуда девать хурму, которую я обещал купить, в понедельник после уроков мы с Канальей заехали к нему, чтобы перевезти товар к бабушке. На рынке я попросил Каналью остановиться, чтобы купить еду домой.

Разгромленный стихией, рынок понемногу возобновлял работу. У нас закончилась мука, гречка, рис, сахара осталось граммов сто. Но, сунув нос в магазин, я увидел огромную очередь и плюнул. Это стоять минимум полчаса, а меня ждут.

Заглянув в пункт продажи акций «МММ», я чуть глаза не потерял, увидев курс: 25400 за акцию! Самые первые акции я чуть больше месяца назад покупал за 5350! То есть у меня в акциях 3 276 600, а вложил я штуку баксов! То есть мой вклад утроился! Аж сердце зачастило и закружилась голова.

На обратном пути я обратил внимание на толпу, что роилась вокруг кого-то, стоящего недалеко от обломка столба.

— В очередь! Без очереди не продам! — кричал продавец, над суетящимися мелькала его кроличья шапка-ушанка.

Люди послушались и нехотя начали выстраиваться друг за другом.

— Что там? — спросил я у полной женщины, которая решила не стоять в очереди.

— Сахар и мука. В полтора раза дороже! — обиженно ответила она. — Спекулянты совесть потеряли!

Еще несколько человек удалилось, пожадничав. Сморщенная, как сухофрукт, бабуля, которой на вид было лет сто, шевелила губами, пересчитывая мелочь, и не могла определиться, хватит ей денег или нет.

Я решил взять пару килограммов того и другого — могу себе позволить! А там, глядишь, и снабжение в городе наладится, пока же напуганные люди гребут продукты, как потерпевшие. И все быстро исчезает. Впрочем, все мы и есть потерпевшие.

Минут через десять подошла моя очередь. Продавец, верткий длиннорукий мужичок в ватнике, насыпал мне сахар в пакет из пленки — ожило в памяти, как мы ставриду продавали — взвесил весами с крючком, потом зачерпнул муку. Я глянул на ковыляющую прочь старушку, которая не могла себе позволить переплатить тысячу, купил еще по килограмму того и другого, обогнал ее, остановился перед ней и протянул два пакета.

— Здравствуйте! Держите.

Старушка покачала головой и убрала руки за спину.

— Ой, внучек, нет, спасибо. Я не могу взять.

— Это продавец просил вам передать, — соврал я, предчувствуя, что она и правда постесняется брать продукты.

Взяла. Посмотрела на ничего не подозревающего спекулянта, который, естественно, не обращал на нее внимания — видимо, решала, надо ли возвращаться и благодарить его. Я собрался бежать к Каналье, но мой взгляд зацепился за свеженькое объявление на стене, яркое и белое среди расплывшихся после непогоды. «Продам участок в Николаевке, — было написано черным фломастером. — Ровный, 12 соток. 1000 $».

Это ведь именно то, что надо! Правда, немного не вовремя, но рука сама потянулась, чтобы оторвать телефонный номер.

Глава 13

Новый виток

Позвонить по объявлению захотелось сразу же, как я вошел в бабушкин двор, окинул его хозяйским взглядом. Абрикосовые деревья пережили ураган, а вот забор, судя по новым светлым доскам, нет, но его успели починить.

На меня напрыгнул Боцман, попытался лизнуть щеку, из дома вышли бабушка и Каюк, который схватил за руку и потащил к летней кухне и мимо нее — по асфальтированной дорожке в огород, говоря

— Идем, покажу новый сарай! Старый ваще снесло нафиг, мы в кухне с курами жили. Неделю, блин! Смотри, вот! Я тоже его чинил

Новый сарай стоял на месте старого и представлял собой будку, сколоченную из всего, что было под рукой, крепящуюся к уцелевшей стене.

— Пять куриц убило, три утки, индюка, — пожаловалась бабушка, пришедшая вместе с нами.

— Зато было что есть, — проговорил Каналья, он подоспел чуть позже, и обратился ко мне: — Пойдем, Пашка, ящики в подвал перенесем, и я отвезу товар на вокзал, сегодня Ирина, с ней хорошо работать.

— Ты один поедешь? — переспросил я. — Без бабушки? А если гаишники?

— Да какие сейчас гаишники! Нет их, проверено! Не хотят задницы морозить, сто процентов так. Если бы не был уверенным, не рисковал бы, к тебе не ехал бы.

Что ж, я им не нянька. Сами найдут неприятности — сами выкрутятся.

— Возьмешь курицу домой? — спросила бабушка. — А то в холодильник не влезла, храню в бочке на улице.

Вот всегда она, пока не закормит до полусмерти, не опродуктит, домой не отпустит. Сопротивление бесполезно!

— Это было бы очень кстати, — сказал я. — Тебе что-нибудь нужно? Сахар? Крупы?

Бабушка махнула рукой:

— Нет. Всего с избытком, еще и соседям гречку занимала. Пойдем, чаю выпьем?

— С удовольствием, — потер руки я. — Только позвоню сначала. У тебя ж телефон работает? Я быстро.

— Беги, дом открыт, а мы в кухне.

Я рванул звонить.

— Леша, приглашаю тебя на чай, и только попробуй отказаться! — велела она командным тоном Каналье.

В зале, набирая номер из объявления, я волновался почти так же, как когда шел разговаривать с Георгием Чиковани. Наверное, потому что до конца не реализовался в той, другой жизни. Сына не вырастил, дерево не посадил, дом не построил, хотя всегда о нем мечтал, и вот он, шанс.

Ответил мне ребенок, сказал, что взрослых дома нет.

Ладно, подождем, когда с работы вернутся.

В летней кухне, как и в доме, топилась печь, охала и вздыхала, запивая огонь ветром. Пахло сосновой смолой и мятой, и еще немного — выпечкой. На тарелке меня ждала шарлотка, испеченная по старинке в духовке, и чашка чаю.

Мы строили планы, что купим, когда разбогатеем, Каналья грезил мотоциклом, Каюк жаловался, что мопедом некому похвастаться, а я мысленно строил дом, изыскивал средства.

Интересно, где этот участок? Есть ли к нему подъездные пути? Обжитое это место или нет? Скорее всего, он находится возле виноградников на пригорке, не доходя до Верхней Михайловки, где живут Лялины. А может, и нет. Может, возле кладбища, где Караси. Там место более козырное, и к морю ближе, но, если участок в низине, где роется ручей, не следует делать покупку — рано или поздно его затопит.

Про акции я молчал, тему поднял Каналья:

— Зря вы, Эльза Марковна, внука не слушаете. Вот я купил три акции «МММ» по 9300, а они уже по 18500!

— Сегодня 25 400, — улыбнулся я.

— Надо еще брать, а работа встала, эх! — пожаловался Каналья. — Я ж ремонт дома делаю.

— Молодую жену приведешь? — ехидно прищурилась бабушка.

Каналья не уловил иронии, ответил:

— Не хочется что-то, я привык один. Душа ни к кому не лежит, а они не понимают, им — семью, детей, ЗАГС. Не к ночи будь помянут.

— Поздно акции покупать, — сменил тему я. — Скоро их сливать надо, пока все медным тазом не накрылось.

Бабушка продолжала ехидно щуриться, звеня ложкой в чашке, и вдруг замерла, свела брови у переносицы, глаза ее округлились, и она уставилась на меня так, словно у меня выросла лишняя часть тела.

— На акции написано, — проговорила бабушка, — что она стоит тысячу рублей, но на самом деле — двадцать! Сколько же их у тебя, господи!

Акции я предусмотрительно сложил в конверт и заклеил его, чтобы не травмировать ее психику. Она из дома не выйдет, зная, что у нее хранится три миллиона, на которые можно купить квартиру. Нет, не просто не выйдет, а окопается и будет с ружьем дежурить денно и нощно. Спать не сможет и умрет от истощения.

— Могло быть больше, не успел, — уклончиво ответил я.

Только бы не стала говорить, что лежит богатство под половицей в зале вместе со всеми ее накоплениями! Но не зря я выбрал бабушку казначеем: она не сдала меня ни умышленно, ни случайно. Мама всем приятельницам уже разболтала бы по простоте душевной, желая похвастаться, какие у нее умные дети.

— Не рискуй! — посоветовала бабушка. — Продавай, пока не поздно! Лучше синица в руках!

— Я предпочту не журавля, а уточку — жирненькую, на новый год с яблоками запечем. Поверь, пока рано продавать…

— Ты, главное, не забудь сказать, когда придет пора, — попросил Каналья.

— Само собой.

— А что за акции? Зачем они? — вставил свои пять копеек Каюк.

Пришлось ему читать лекцию про ваучеры, акции и финансовые пирамиды, с которыми связываться опасно. Закончив, я доел шарлотку, и мы с Канальей поехали на вокзал. Сдав товар, Каналья вызвался отвезти меня домой, остановился возле пункта продажи акций, чтобы собственными глазами увидеть курс, вернулся довольный, поделился мыслью:

— Если и дальше так пойдет, сдам акции в конце декабря, и денег хватит, чтобы арендовать еще один гараж где-нибудь неподалеку от нашего.

— Я и говорил, что ориентировочно в феврале получится, — поддержал его я. — Заодно к работникам присмотришься, старшего назначишь. А я со своего дохода возьму самые ходовые расходники для «Жигулей» и «Москвичей». Может, сам в Москву сгоняю, или дед на новый год привезет, он все приехать в гости грозился.

— Было бы хорошо, — говорил Каналья, ни на миг не отвлекаясь от работы. — Маляр нужен. После урагана страшно представить, какой вал битых машин к нам повезут!

— В идеале нужен подъемник, с ним проще, чем в яме ковыряться, — развил тему я. — Узнаешь, где его брать, и цену вопроса?

Алексей кивнул, я скосил глаза на его ногу — все время забываю, что у него протез, он так передвигается, что не скажешь.

Домой я приехал, когда уже стемнело, поднялся на второй этаж, готовый сразу же звонить по объявлению, но с порога почувствовал запах корвалола и забыл, чего хотел.

Ну что опять случилось?

Наташка смотрела телик, скрестив руки на груди, в спальне под завывания Булановой мама рыдала так, что аж захлебывалась. Боря рисовал.

— Что стряслось? — спросил я у Натки, снимая куртку.

Наташка пожала плечами.

— Дела амурные. Ничего не сказала, закрылась у себя и вот…

Боря обернулся и ляпнул не в тему:

— Прикинь, Барик пропал!

Я не воспринял его слова всерьез и отмахнулся:

— Он давно пропал, боится, что затравим его за преступление отца.

— Не, ваще пропал! — стоял на своем брат. — Вчера ночевать не пришел, мать на уши всех поставила, заявление написала. Типа ищут. Наши тоже собрались, поселок прочесали. Я тоже ходил! Глухо, как под землю Барик провалился.

Вспомнились поиски Инны, и я передернул плечами.

— Как думаешь, куда он мог деться? — продолжил Боря. — Его мама сказала, что он никогда бы с ней так не поступил, и случилась беда.

— Я не настолько хорошо его знаю, чтобы знать, где он шляется, но достаточно, чтобы сказать: он мог еще и не так поступить.

На кухне я вытащил из авоськи муку, сахар и бабушкины гостинцы: клубничное варенье в банке, бутылку молока и ощипанную и выпотрошенную курицу, задумался над тем, что сейчас куры (нормальные, домашние, а не ножки Буша) жесткие; даже если это выращенные на мясо бройлеры, кости у них каменные — не разгрызешь. А в будущем даже фермерские куры будут такие, словно еще при жизни пару часов провели в скороварке.

Однако Боря не сдавался, пошел следом за мной.

— И куда, думаешь, Барик подался в мороз и холод? — не унимался он.

— В гости к кому-нибудь пошел, где сытно и тепло, — предположил я, — и домой ему лень идти, а что там мать по стенам бегает — плевать. Гнилушки, они такие.

— Ну, может. — Боря поскреб в затылке и добавил: — А еще знаешь что? Джусиха шею свернула. Ну, не совсем свернула, она живая, но в больнице. Поскользнулась, упала — и головой о бордюр. Но это только разговоры, насколько все серьезно, никто не знает, она-то в городе сейчас живет.

К нам в кухню пришла Наташка, увидела курицу, улыбнулась:

— О, подгончик! Давайте плов сделаем, а то мама закрылась и не выходит, и готовить не будет.

— Умеешь? — спросил я.

— Пф-ф-ф! — Наташка принялась раскладывать купленное по полочкам, а я шагнул в прихожую и позвонил по объявлению.

Ответили женским усталым голосом:

— Слушаю вас.

— Здравствуйте. Вы участок продаете? Скажите, где он находится, на возвышенности или в низине?

Голос стал бодрее.

— Проезд Липовый знаете где?

Это было по пути к Карасям, где-то недалеко от Барика. Место неплохое, а вообще «Липовый проезд» — звучит.

— Знаю, — ответил я.

— Участок ровный, трапециевидной формы, находится на плато, на нем растут дубы и фисташковое дерево. Недавно его приватизировали, все документы готовы к сделке. Можно строить дом и прописываться. Несколько соседей живут постоянно.

— Коммуникации? — поинтересовался я.

— Электричество по улице.

— Водопровод?

Женщина засопела, думая, как правильнее ответить.

— Планируется в ближайшее время.

Ясно, нужно смотреть, реально ли там пробурить скважину. Мне-то участок нужен уже сейчас. На перспективу будут те, что дадут за акции… которых у меня еще нет. Что-то тема заглохла, надо бы маме напомнить.

— Когда можно посмотреть? — спросил я.

— Я на другом конце города, это сложно, учитывая погоду. Вас как зовут? Меня — Надежда.

Я представился.

— Отлично, Павел. Как только погода наладится, поговорим.

— Можете сказать адрес, посмотрю, и, если понравится, наберу вас.

— Проезд Липовый. На улице построен девятый дом и восьмой, наш участок крайний. Если считать от девятого дома, то еще два участка, мой тринадцатый, он крайний со стороны холма, без забора, прямо в середине фисташковое дерево, огромное и очень красивое. Как на нем цикады заливаются, вы бы слышали!

— Липовый проезд, дом тринадцать, — произнес я, услышал смешок и пошутил: — Воланд в гости не захаживает?

Женщина рассмеялась и парировала:

— Рядом на пригорке ведьмы собираются. — Закричал ребенок, и продавец сказала: — Жду вашего звонка, Павел!

И повесила трубку. Из кухни высунулся Борис.

— Это зачем ты звонил?

— Просто узнать, — дернул плечами я и пошел искать газету с объявлениями, чтобы знать цены на недвижимость и не переплачиваю ли я.

Что касается этого участка, прямо завтра я ничего покупать не собираюсь, сделаю себе подарок на новый год, заодно акции подрастут в цене. Так-то я уже заработал на этот участок с помощью Мавроди, он, считай, мне с неба упал.

С газетой я уселся под телевизором, где музыканты «Крематория» жаловались, что из-за пиратов они не зарабатывают на кассетах и живут чуть ли не впроголодь, собрался развернуть газету, но взгляд зацепился за заголовок: «Количество жертв стихии перевалило за сотню».

В той реальности, насколько помню, погибло человек семь, в основном моряки, но, чтобы сотня…

Все оказалось не столь драматично. Журналисты использовали известный прием, чтобы привлечь внимание. Погибло тридцать два человека, семьдесят три получили травмы разной степени тяжести. Все равно многовато. Реальность меняется как-то не в пользу людей. Выходит, Гумилев прав, и жизнедеятельность человека влияет на природные явления? Или я просто плохо помню, что случилось тогда?

Было ощущение будто я упустил что-то важное… Что-то неуловимое, но осязаемое, аж извилины зачесались, я напрягся, пытаясь вспомнить, соотнести, увидеть, но без толку.

Пришлось знакомиться с объявлениями. Цены на землю варьировались от 200 долларов в дачных кооперативах до 7000 баксов — недалеко от центра. Квартиры и дома стоили от 800 до 53 000 долларов. В нашем селе ничего не продавалось, я полагал, на вой участок продавец поставила среднюю цену. Сейчас у людей денег нет, строиться не на что, потому все предпочитают покупать готовое жилье, и земля не стоит ничего.

В кухне Наташка расчленяла курицу, напевая:

— Давай вечером с тобой встретимся…

Я сел за стол и спросил:

— Что там твой Андрей?

— В театре прям живет, прикинь, — пожаловалась она, шагнула к плите, перемешала рис. — Там крышу сорвало, и декорации намокли, спасает их, помогает с ремонтом. Я к нему приехала, он час только со мной побыл, домой выгнал. А сам аж похудел, глаза ввалились. Ну не маньяк?

— Разве не за это ты его любишь? — спросил я. — Взрослый, умный, тонко чувствующий…

От последних слов Наташку перекосило.

— Вот пусть и живет со своими… декорациями!

— Но ведь это и твой театр, — попытался разобраться в ее логике я.

— Да я тоже порядки там наводила, но ведь не все же время этим заниматься!

Я попытался объяснить:

— Не надо ревновать мужчину к работе…

Наташка перебила меня:

— Работа деньги приносит. Что не приносит, то так, хобби. Я и в школе учусь, — принялась загибать пальцы она, — и на рынке торгую, и в театре. А он?

— Он же вроде пошел торговать…

— Ага. Ежик птица гордая, не пнешь — не полетит. Пошел, но под угрозой развода! Достал! — Она засопела, нахмурившись. — Всё, я его кормить больше не буду…

Из спальни вышла заплаканная мама, и я поспешил удалиться в нашу с Борисом комнату. Они закрылись с Наташкой и секретничали, жаловались на своих мужчин. Вот что у женщин за мода? Сами же таких выбирают, а потом поносят, тем самым настраивая против них слушателей. По сути-то, тёщи ненавидят зятьев из-за дочкиных жалоб, думая, что изверг над кровиночкой издевается.

Как Наташка рассказала мне ближе к ночи, мама страдает, потому что жена посадила Василия на короткий поводок, и он отдалился от любовницы, домой не провожает, никуда не приглашает, но о разрыве между ними речь вроде не идет.

Понятное дело, что напоминать маме про акции винзавода не стоит, когда она в таком состоянии. Чем все закончится, я представлял: он маму бросит или, что еще хуже, отодвинет на задний план и будет изредка пользовать. Как она справится?

С этими мыслями я и заснул. Проснулся рано, вместе с мамой. Вроде ей было полегче, и я напомнил ей об акциях, она кивнула механически, как болванчик, которого сажают на торпеду авто.

— Да… совсем забыла, всем было не до того. Извини.

— Нормально. Не к спеху, все равно сейчас… сложно все это провернуть. Просто напомни им.

— Кстати, — вскинула голову она, — директор на всех давит, зарплату не платит, вот ему и несут, несут, несут эти акции.

— Плохо. Значит, договаривайся о покупке в ближайшее время. Поговорю с дедом.

Мама криво усмехнулась:

— Как будто я не знаю, что это твоя задумка, и ты берешь акции себе. Странный ты стал, как будто подменили. Вообще тебя не понимаю. Такое чувство, что ты меня старше.

Переубеждать ее я не стал.

— Буду очень благодарен, если ты мне поможешь.

Мама прижала меня к себе и стиснула так, что не вздохнуть, запустила пальцы в волосы.

— Пашка… взрослый такой. Совсем недавно на руках держала, а теперь — мужчина! — Она отстранилась, посмотрела так, словно видела впервые. — Я вот что поняла: у меня есть только вы. Только на вас я могу рассчитывать, только вам доверять.

— Ты не одна, — сказал я и взял ее руки в свои. — Мы с тобой. И бабушка.

Мама засобиралась на работу. Сегодня она не красила губы, не накручивала волосы плойкой и не вертелась перед зеркалом. Выскользнула из квартиры тихой тенью и растворилась в утренней темноте.

Ветер все еще завывал за окном. Сколько же можно? Похоже, земля начала сходить с орбиты, и запущенные мною процессы идут не на пользу человечеству.

Проснулись Наташка с Борей, мы позавтракали и отправились в школу вместе — казалось, что так проще противостоять непогоде. Сила ветра была недостаточной, чтобы усугублять разрушения, но и жить привычной жизнью не получалось. Если и выходили на улицу, то перемещались мы короткими перебежками от помещения к помещению, в школу шли закутанными, как эскимосы, потому что автобусы ходили через раз.

Сегодня я планировал посмотреть свой будущий участок — по идее, найти его будет несложно. Заодно загляну к Барику, узнаю, что там и как. Я был уверен, что он уже явился домой.

В школу мы пришли одними из первых, ворвались с радостью, облепили батареи в холле, который соединял основное здание и спортзал. Младших школьников решено было перевести на домашнее обучение, а в их кабинеты посадить вторую смену, пятые и шестые классы. Без шумной мелкоты было тихо и пустынно.

Илья обычно приходил за пять минут до звонка, Верхняя Николаевка с большой вероятностью снова не приедет…

А вон бегут Гаечка и Алиса, замотав лица шарфами. Им проще, против ветра они идут совсем немного. На десять метров от них отставая, бежала Желткова, ввинчиваясь макушкой в воздух.

На десяток секунд они исчезли из виду. Первой к нам подошла Гаечка, положила руки на батарею и блаженно зажмурилась.

— А где Алиса? — спросил Боря.

— В туалете. Ну и дубарь на улице!

Желткова встала в начале галереи и боялась подходить. Гаечка сжалилась и сделала приглашающий жест, говоря:

— Знаете, да, про Джусиху?

— Ну да, — ответил я. — Упала.

— Если бы просто упала! Ее парализовало. Говорить может, руками-ногами двигать — нет.

— Капе-ец, — выдохнула Наташка. — Хоть она и тварь, но жалко.

Боковым зрением я наблюдал за Желтковой. Немного потоптавшись, она ринулась к нам, встала передо мной, как солдат на докладе, и отчиталась:

— А вы знаете, что Барика убило?

— Да не гони! — отмахнулась Наташка.

Гаечка, прищурившись, скрестила руки на груди.

Желткова затарахтела:

— Мать сказала! Барика завалило в доме, он замерз насмерть! — Волнуясь, Любка не следила за собой, и в уголке ее губ надулся пузырек слюны.

— Бред! — скривилась Гаечка. — И че, и мать не видела, и соседи не видели и спасатели, что Барик завален? Мы этого козла вчера весь день искали, домой к нему ходили, цел его дом! Так что сплетни это все.

— Не-е-е! — замотала головой Желткова. — Не в своем доме завалило. Он залез в дом Веры Ивановны, ну, разрушенный. Его там и завалило. Спасатели сегодня раскопали.

Вспомнился шкаф, подпирающий рухнувшую крышу. Барик полез мародерить в дом своей учительницы, сунулся в шкаф, переусердствовал в рвении, качнул его, и кровля обрушилась окончательно.

Сделалось не по себе, потому что это еще одна смерть, наступившая из-за меня.

В толпе спешащих в школу учеников взгляд выхватил Мановара, который должен был пострадать со дня на день. Выходит, угрозы больше нет, и у него все будет хорошо?

И все равно подтачивало чувство вины.

Глава 14

Здесь и сейчас

Мановар жил недалеко от Барика, а значит — от Липового проезда, потому мы с Ильей взяли его с собой. Во-первых, и это главная причина, я все еще переживал, что он, как в той реальности, пострадает, а во-вторых, Егор хорошо знает те края, и мы точно ничего не перепутаем.

С Мановаром мы условились встретиться у расписания в холле после четвертого урока, с нами был угрюмый Плям, который, потеряв друга, решил примкнуть к нашей группировке и везде таскался следом.

Егор прибежал из холла, у них была физкультура, пожал руки нам и, намного посомневавшись, Пляму. Спросил у него:

— На когда назначены похороны? И что вообще случилось?

— Про похороны пока не знаю, с этим сейчас сложно, земля замерзла, — буркнул Плям и не ответил на второй вопрос.

— Так что с Бариком-то? Как его угораздило? — повторил вопрос Мановар

Плям раздул ноздри, повернулся к окну и сделал вид, будто что-то сосредоточенно рассматривает на улице. Стыдно ему было, что друг погиб, решив обокрасть учительницу.

— У Веры Ивановны на дом упало дерево, — объяснил я. — Она оттуда ушла, но все вещи не вынесла, вот Серега и решил забрать их себе.

Все промолчали, потому что о мертвых или хорошо, или никак.

— Тетю Люду жалко, — вздохнул Мановар. — Она уже в возрасте, ей около пятидесяти, а Серега у нее единственный ребенок. Еще и мужа посадили. Давайте к ней зайдем, вдруг помощь нужна?

«Не повезло, — подумал я. — Уродец уродился».

— Ей бы в психиатрическую клинику, — сказал Илья. — А то с ума может сойти. А мы — чем поможем? Больше чем уверен, она даже не вспомнит, что мы приходили.

Мановар указал на часы:

— Давайте утепляться, скоро автобус.

До пункта назначения было около километра — идти минут пятнадцать. Но когда ледяной ветер в лицо, прогулка превращается в квест «выживи на крайнем севере», потому мы предпочли проехать две остановки. Слава богу, рейс, на который мы рассчитывали, не отменили, и нас забрал уже примелькавшийся ЛиАЗ с красной полосой.

Выйдя из автобуса, Мановар надел рукавицы и спросил у меня:

— Так я не понял, зачем тебе тот участок?

— Дед просил ему присмотреть, — соврал я. — Хочет дом на юге. Веди, Сусанин.

— Честно говоря, точно не знаю, где это, — крикнул он, двинувшись по дороге вниз, от общежития, где живет Лялина, к хлебному ларьку Райко, уже восстановленному и работающему. — Новые улицы появились, участки на пустырях нарезали, где что, остается догадываться.

Возле ларька мы повернули налево не доходя до переулка, ведущего к дому Барика, и я испытал облегчение, что не встречусь с его матерью. Да, никто никогда не узнает, что именно я послужил причиной смерти Сереги, а если узнает, то не поверит. Да, Барик сам вырыл себе могилу, когда вместо школы пошел обворовывать своих. Но Барик умер, ему теперь все равно, а его несчастная мать осталась наедине со своим горем, которое больше, чем целый мир.

— Я к Сереге, — сообщил Плям и поплелся прямо, а мы повернули налево, откуда доносился многоголосый радостный визг.

Узкая дорога вела между старыми частными домами, а дальше спускалась с необжитого пригорка и тянулась ниже. Казалось, вся местная мелюзга была здесь, раскатала дорогу до льда и резвилась — кто на картонке, кто на пленке. У двух маленьких детей, пришедших с родителями, были санки.

У Ильи глаза заблестели, когда трое шестиклассников уселись на пленку, держась друг за друга, подождали, пока с дороги уйдет малыш, поползли на задницах, отталкиваясь ногами, будто гусеница. С шорохом взлетающего звездолета понеслись вниз, взвизгнули, подпрыгнув на трамплине, потеряли сидящую сзади девочку и уже не так быстро покатились дальше.

Не дожидаясь, пока они уйдут с маршрута, Мановар проверил, хорошо ли скользят его ботинки, разогнался и попытался проехать на корточках, но распластался звездой и с диким ревом покатился. Заговорщицки улыбаясь, Илья подобрал изодранную пленку, сел на нее и поехал с криком:

— Дави Мановара!

Охваченный их азартом, я забыл о том, что почти взрослый, уселся на узкий обломок картонки и посерфил вниз — только ветер в ушах засвистел, а картинка перед глазами смазалась. Перелетев через трамплин, шмякнулся на зад, и меня развернуло, дальше я ехал вперед спиной, а друзья бежали рядом.

Когда я остановился, Илья предложил:

— Давайте вечером сюда придем, подичаем. Крутая горка!

— Давай, Боря тоже хотел, — согласился я, поднимаясь и оглядываясь. — И где этот проезд? Похоже, он и правда липовый.

— Или я ошибся, — признался Мановар.

Здесь была только одна улица, ведущая к морю мимо дома Веры Ивановны и Карасей, и никаких примыкающих дорог.

— Может, там? — Илья указал на пологий холм справа. — Просто вторую дорогу мусором завалило, и мы ее не видим. А так-то вон дом стоит наверху.

Такой участок мне не подходил: слишком высоко, колодец не выкопать, водопровод провести — целое дело, но мы поднялись, спросили у хозяев дома адрес, убедились, что это не здесь. Мужчина, который к нам вышел, указал на горку, с которой катались дети, и сказал:

— Там две дороги, есть грунтовка левее, ведет она к небольшому озерцу. Сходите проверьте там.

Про озеро хозяйка участка ничего не говорила, но мы послушали совет, поднялись на пригорок, где катались дети, и взяли левее, прошли мимо трехэтажного недостроя, слепленного из всего, что было под рукой, мимо замерзшего болотца, видимо, его и назвали озером, и оказались на заваленном обломками пустыре размером с футбольное поле, где угадывалась дорога, участки справа и слева и еще один недострой, одноэтажный, с поваленными ветром въездными воротами.

— Кажется, тут, — сказал Мановар с некоторым облегчением.

— Нужный участок — крайний, — проговорил я. — Дома там нет. Здесь — трехэтажная недокрепость и болото, значит, нам дальше. Я схожу, вы можете пока с горки покататься, я быстро.

Мановар, сверкнув глазами, потер руки, Илья заявил:

— Я с тобой.

И я вспомнил, как мы с мамой прорывались на дачу в первый лень после урагана. Зато ясно, что этот пятачок не заселен, дорогу тут не расчистили, даже мародеры не наведывались, нет никаких следов. Скорее потому, что из недостроев все ценное вынесли еще по хорошей погоде. Нельзя ни на минуту бросать стройку, только отвернулся — что-то украли. Если украсть нечего, снимут двери, оконные рамы, потому архитектурные шедевры девяностых напоминают выкидышей Бастилии: каменные стены, высоченные заборы из бута с колючей проволокой по верху, дикого вида башенки, полукруглые бойницы-окошки в ряд. Хоть и не влезть в них, а все равно зарешеченные.

Одноэтажный недострой, надо полагать, и есть дом номер девять. От железной трубы, вмурованной в землю, следует начинать отсчет.

Вверху мусора было поменьше, мы без труда добрались до конца дороги, упершейся в пологий холм.

— Здесь, — объявил я, поворачиваясь к своему будущему участку.

Ровным он не был, а взбирался на пригорок под углом 10–15 градусов. Ровно в середине росло кряжистое невысокое дерево, его кроны образовывали шар — видимо, та самая фисташка, которой хвалилась хозяйка. К слову, занесенная в красную книгу. Еще имелись две небольшие рощи молодых дубков — одна возле дороги, вторая в конце участка.

Илья встал рядом со мной, почесал в затылке, повертел головой.

— Электричество тут есть?

Я кивнул на столбы с оборванными проводами.

— Было. Водопровода нет. Но тут вода близко, можно пробурить скважину.

Илья качнул головой.

— Не факт. Надо спецов вызывать, которые воду ищут.

— Да понятно, но есть надежда, что это реально. Скважина — это даже лучше, учитывая, что в городе творится с водой, а так будет круглосуточно своя. Прикинь, в Москве ее не отключают никогда, а из крана круглосуточно бежит горячая и холодная.

— Трудно представить.

Переступая через оледенелые бугры, я направился на участок, представив, как тут красиво будет весной или летом. С самой высокой точки даже море видно. Вверху — холм, поросший терновником и ежевикой. Тишина, ни города, ни дороги не слышно, только ветер и птицы.

— Деревья не буду вырубать ни при каких условиях, — сказал я, обошел предполагаемый участок и остановился наверху. — Основной дом будет здесь, чтобы из окна был красивый вид. Подпорную стену делать не буду, чтобы не уродовать пейзаж. И вообще, надо смотреть, какой тут грунт.

— Ясно какой — камень. Глина там, у ручья, — сказал Илья.

Я почти воочию увидел свой будущий дом в стиле лофт. Он будет состоять из двух ярусов. Внизу — выдающаяся вперед веранда под навесом, который можно встроить в дубы, не повредив их. Здесь же кухня и гостиная, метров тридцать, чтобы не тесниться, ванная и туалет.

— Если в скалу вгрызаться, можно и сауну, а выход вбок, — сказал Илья с азартом, и я понял, что мечтаю вслух.

— Ну а что, мечтать так мечтать! — согласился я. — Так вот, внизу, значит, кухня, а наверху, там бо́льшая площадь, четыре спальни: мне, маме, Боре и Наташке. Если Наташка замуж выскочит, будет Борина мастерская или мой кабинет. И туалет, чтобы ночью не бегать по лестнице.

Илья присвистнул.

— Да это, блин, дворец! Четыре спальни!

— Хочу, — сказал я. — Надоело ютиться. А котельная будет в стороне, вот тут.

Я отсчитал от точки, где стоял, двадцать шагов, подумал немного и спустился в середину участка. Нет, тут, потому что планируются хозпостройки и временное жилье, а котельная будет общая

— Зачем еще жилье? — удивился Илья.

— Вдруг в гости кто приедет, да мало ли что. Захотим мы, например, новый год отпраздновать все вместе, чтобы и бабушка, и дед, и тетка, и вы все.

Я еще раз обошел участок и подумал, что его можно зонировать. Жилье для работников в одной зоне, мой дом — в другой.

— А бассейн будет? — сверкнул глазами Илья. — Чтобы как за границей.

— Нет. Мороки много, — ответил я. — И никакого огорода, а красивый сад: елки, сосны, кипарисы всякие.

— И магнолии! — мечтательно сказал Илья. — Но тогда нужен каменный забор как защита от ветра. А еще я видел вечнозеленые дубы. Только где это все достать?

— Найдем, было бы желание, — улыбнулся я. — Вон там, чуть ниже дубов, ель посажу, чтобы и зимой было зелено, ее мы будем наряжать на новый год. А дорожки выложу камнем. Или диким, или плиткой.

— Павлинов заведешь и борзых, — сыронизировал Илья. — А на холме будет поле для гольфа и вертолетная площадка.

— Нет, павлины некрасиво орут, не надо мне их. Ты только представь, как будет здорово!

Илья кивнул и подрезал крылышки воспарившей мечте:

— Ты представляешь, сколько на это надо денег? Свою квартиру продашь — не хватит. Новым русским надо быть! У Райко и то дом поскромнее, а этот будет самым крутым у нас в селе.

— Вот умеешь ты ободрить, — улыбнулся я. — Главное иметь цель и желание. Если сильно хотеть, будешь крутиться, чтобы найти средства.

Знал бы он, что это самый минимум, на который я замахнулся. Столько перспектив разворачивалось! И во всем этом мне поможет стартовый капитал, заработанный на акциях «МММ», главное, не передержать их. А ведь я начинал с нуля! Мне в прямом смысле слова дали удочку, и я правильно ею воспользовался.

Перекрывая визг мелюзги, донесся бас Мановара, катящегося с горки.

— Сторожа нанимать надо, а то все растащат, — продолжил Илья, покосился на меня. — Что-то подсказывает, это не пустые мечты. У тебя есть план. Поделишься?

— Да планов громадье! Вокруг поле непаханое, все упирается в людей, — сказал я. — Давай поскорее пойдем домой, а то ноги замерзли, по пути и расскажу.

Говорить приходилось громко, чтобы перекрыть ветер, и с паузами на преодоление завалов.

— Есть задумка на ближайшее будущее: сеть автомагазинов при мастерских, заниматься будет мой напарник, бабушкин сосед. Еще задел на будущее — бартер. Это когда есть, например, завод ЖБИ, но заказов у него нет, денег нет, работники нуждаются и разбегаются. И есть колхоз, который не знает, куда девать урожай, и там людям тоже не платят. Приезжаешь на завод, спрашиваешь, нужна ли картошка, морковка, подсолнечное масло. Скорее всего все это им нужно. Приезжаешь в колхоз, говоришь, есть продукция завода ЖБИ, которую готовы обменять на продовольствие. Грузовик туда, грузовик оттуда. Поскольку железобетонные изделия менее востребованы, часть продукции берешь как плату за посредничество.

— А если колхозникам не нужно? — пробовал мой план на прочность Илья.

— Есть второй вариант. Закупаешь продукты оптом, на заводе предлагаешь их по розничным ценам. На разницу берешь стройматериалы для дома.

— А почему они не сделают это сами? — удивился Илья.

— Не знают, что так можно, — пожал плечами я. — Не догадались просто. Потом узнают и будут так делать, потому надо начать крутиться уже сейчас.

Илья сунул пятерню под шапку, почесал голову.

— Что-то тут не так, как-то слишком просто.

— Не просто, — сказал я. — Нужен грузовик, это раз, два — доверенное лицо. Три — какая-никакая крыша, чтобы не кинули. А еще нужны контакты всех действующих предприятий, что находятся неподалеку. Да, и еще гаишники будут пытаться ощипать.

— И бандиты наехать, — добавил Илья.

— Это вряд ли, ветер в поле ловить неудобно. Вот магазин данью обложить — другое дело. Тем более, в нашем городе не беспредельничают и за «крышу» берут копейки. Осталось найти доверенных лиц и грузовик. Первое гораздо сложнее.

— Угу, — кивнул Илья. — Есть риск, что тебя пошлют, когда вникнут, и все то же самое будут делать сами.

Мы подошли к горке, где своей очереди на спуск ждал Мановар.

— Ну еще разочек! — взмолился он.

— Догонишь, — распорядился Илья. — Мы околели уже. — И зашагал прочь, а я — за ним.

Автобус мы решили не ждать, побежали домой, оскальзываюсь на льду, который так и не посыпали песком. Все дурные мысли улетучились из головы, остался только мой будущий дом и зеленый сад вокруг. Островок безопасности в бушующем океане. Все упиралось в вопрос, где взять солидного взрослого, который бы мне помогал? Надежен только Каналья, но у него уже есть дело по душе, разорваться он не может.

Домой я прибыл в начале четвертого, отобрал у Лаки, выбравшегося из коробки, мой старый ботинок. Пока щенок совсем маленький, его можно закрыть в кухне, но скоро он подрастет и начнет разносить квартиру. Еще неделю пусть поживет, и буду его переселять на дачу.

За два часа выучил уроки, решил задания по алгебре, геометрии и физике, а в пятнадцать минут седьмого пришла мама. Сняла верхнюю одежду и позвала из прихожей серьезным голосом:

— Павлик?

Я встал со своей кровати, отложил в сторону учебник и вслед за ней направился в кухню, закрывая за собой дверь. Предвидя мой вопрос, она отчиталась:

— Поговорила об акциях с девочками. Две готовы продать их хоть завтра за двенадцать тысяч за штуку. У одной их восемь, у другой шестнадцать. Все в силе?

Так-так-так… У меня осталась сотка на это дело. Сдавать акции пока невыгодно, я много потеряю. У Канальи денег нет, все в ремонте. Дохода от мастерской нет и не будет, пока погода не наладится. Где взять деньги? Особо и негде. Разве что немного занять у бабуши и попросить деда выслать мою долю.

Есть еще вариант: на этой неделе купить восемь акций, а в конце следующей, когда, надеюсь, ветер утихнет и начнется заработок, еще шесть.

— Так что? В силе? — повторила мама.

— Да. Восемь куплю хоть завтра, шесть — во вторник-среду, если продавцы готовы ждать. Поговори, убеди, чтобы ждали.

— Постараюсь, — задумчиво произнесла мама. — Так-то уже половина сотрудников акции продала. А еще зарплату выдали вином. На работе на складе стоит, надо будет забрать.

— Сейчас это сомнительно.

— Вот и я о том же. Распогодится, тогда и заберем.

Я присмотрелся к родительнице. Она старалась держаться бодро, но в глубине глаз поселилась грусть, щеки ввалились, ноги стали, как палочки. Про участок я ничего ей не сказал. Скажу, когда придет время, и оформим его так же, как и дачу.

Встрепенувшись, она принесла из прихожей сумку, достала три упаковки вафель «Артек».

— Будешь? Василий Алексеевич передал.

Так, значит, разрывать отношения с мамой он не собирается, просто подарками пытается подсластить временное расставание. Как жена бдительность потеряет, снова налево побежит. Говорить, что такой подарок поперек горла встанет, я не стал, просто качнул головой.

— Спасибо, нет. Натка вчера плов приготовила, давай поужинаем.

Мама съела две ложки и больше не смогла — переживала из-за своего ходока по бабам. Еще я заметил, что она просыпается посреди ночи и бродит неприкаянно. Так недолго и до болезни себя довести. Самое глупое, что можно сказать, когда человек о чем-то переживает: «Не нервничай ты так, перестань». А если добавить: «Из-за ерунды, он того не стоит» — тарелка в голову гарантирована.

Перед тем, как удалиться в спальню, мама уточнила:

— Так что девочкам про акции сказать? Конкретно.

— Ну, если они готовы, договаривайся на завтра часов на семь, приглашай домой, чтобы с деньгами не шляться.

— Да, так и сделаю, это правильно, — согласилась она.

* * *

Следующим вечером сперва с работы пришла мама, а в восемь — ее коллега, молодая женщина с изрядно испитым лицом в сопровождении такого же веселого мужа, и я стал обладателем восьми акций. Они были похожи на сертификаты акций «МММ», но без водяных знаков, зато с мокрой печатью и подписью директора. Восемь соток золотой земли за сто долларов.

В субботу, четвертого декабря, сперва я увидел солнечный луч на стене, потом, отодвинув занавеску, — капли, срывающиеся с крыш. Но главное — деревья стояли неподвижно, ни ветка не шелохнулась, а в небе, поймав восходящий поток, кружили чайки.

Улыбнувшись солнцу и нормальной погоде, я позвонил хозяйке участка и договорился о просмотре на пять вечера — в двенадцать планируются похороны Барика, а в воскресенье поедем с Ильей продавать кофе — очень нужны деньги на акции винзавода и чтобы внести аванс за участок.

Похоже, торговля по мелочи закончилась, и мне предстоит перейти на новый уровень уже с нового года. Нет, не так — я уже начал переход, а с открытием автомастерских и покупкой участка он окончательно завершится.

Глава 15

Слушай интуицию!

С хозяйкой участка Надеждой — симпатичной блондинкой лет тридцати пяти — мы стояли возле дерева-шара, перепачканные грязью. К обеду снег сошел, почва превратилась в жижу, обнажился мелкий мусор, и картина стала совсем непрезентабельной. Оказалось, что сюда ведет раздолбанная грунтовка, которую после урагана завалило, и мы с Надеждой к участку пробирались по склону. А еще стало видно, тут сплошные камни, плодородного слоя тут не было вообще.

Зато это оказался тот самый участок, который я смотрел ранее с Ильей.

— Только, пожалуйста, не вырубайте фисташку, — говорила хозяйка, поглаживая ветвь дерева-шара. — Представляешь, если растереть почку или ветку сломать, выделится смола, которая будет пахнуть, как сосна.

— И дубы не буду губить, — откликнулся я. — Гарантирую, что при постройке дома ни одно дерево не пострадает.

Надежда посмотрела… без надежды.

— Ты — гарантируешь? Но ведь строить будет твой дед, как ты сказал.

— Он такой же любитель природы, — уверил ее я.

Сюда я пришел сразу после похорон, которые состоялись на сельском кладбище, что недалеко от Карасей, и перед глазами до сих пор стояла мать Барика, черная и худая. Она не плакала и не бросалась на гроб, замерла молча, поджав искусанные в кровь губы, смотрела на рыдающего Пляма с сочувствием и даже не подошла проститься с сыном, а горсть земли, точнее камней, на гроб бросила тетка, сестра Серегиного отца.

В пятницу мы скинулись на похороны, собрать получилось пятьдесят тысяч: я положил последнюю десятку, остальные — у кого сколько было. Девчонки, Гаечка, Зая, Ниженко, Белинская и Попова принесли из дома кто что мог, и весь вечер пятницы готовили еду для поминок, ведь с Бариком захотят проститься многие.

Так и случилось: пришли почти все старшеклассники, даже Карась с поломанными ребрами.

Помимо школьников и учителей, на дармовую еду слетелись стервятники, можно их назвать профессиональными ходоками по поминкам: местные алкаши и старухи, которые такие события любят, ждут, сообщают друг другу, если кто-то умирает, и не просто являются бесплатно подкрепиться, но и активно участвуют в процессе: старухи голосят, алкаши толкают речи.

Потому многие односельчане предпочитают делать поминки в кафе, чтобы на церемонии не было лишних людей. Матери Барика было не до этого.

Соседи вынесли столы на улицу, расставили на них соленья, конфеты, пирожки, оладьи, котлеты, водрузили казан гречневой каши. Ну и традиционную водку, без которой вполне можно было обойтись на похоронах подростка.

После кладбища мать Барика завела в дом одноклассников и долго показывала фотоальбомы, рассказывала, каким Серега был сорванцом, причем говорила о нем, словно он сидит рядом с нами, и от ее слов веяло подступающим безумием.

Когда все разошлись, я задержался, положил руки на плечи несчастной женщины и внушил:

— Тетя Люда, мы все вам очень сочувствуем. Это невосполнимая утрата. — Женщина отвела глаза, но я встряхнул ее, чтобы она снова смотрела на меня. — Послушайте меня. Надо жить дальше, вы не представляете, скольким людям нужны. Вы — добрый человек с большим сердцем и можете сделать много хорошего. Ваша боль с каждым днем все тише, вы хотите жить и обязательно найдете цель. Живите!

Помня, что, если внушение не действует, объект его приложения может на меня кинуться, я отступил, готовый спасаться бегством, но мать Барика не проявила агрессии, кивнула покорно.

Подействовало ли? Скоро выяснится. Это все, что я для нее могу сделать.

Но все равно осадок остался: перед глазами застыл гроб с Бариком, его рыдающая бабушка, беловолосая и сухонькая, мать Сереги, из которой будто бы ушла жизнь.

Потому с кислым лицом я стоял на раскисшем участке и выслушивал Надежду, какой он перспективный. Хозяйка говорила, и сама не верила, смотрела на мое недовольное лицо и все больше падала духом.

— Вы говорили, что он ровный, — сказал я. — Но тут уклон, придется зонировать участок или приспосабливаться при строительстве дома, а земляные работы очень дороги. Поблизости никто не живет — второй минус, из него проистекает третий — провода оборваны, и неизвестно, восстановят ли их, потому что не для кого. Ну и, в-четвертых, мне нужно вызвать специалистов, чтобы они сказали, реально ли пробурить скважину.

— Реально! — закивала Надежда. — Мы весной собирались тут строиться, я могу дать телефон гидрогеологов, они сказали, что двенадцать метров всего до воды. А провода починят. Да, сейчас тут никто не живет, но пройдет лет пять, и ты не узнаешь это место. К тому же магазин рядом, дорога рядом, не посреди поля где-то.

— А чего решили продавать? — спросил я.

— Муж пропал без вести, — прошептала она и потупилась.

Сделалось неловко, и я сказал:

— Мне очень жаль. Простите за бестактность.

— Да ничего. Полгода уже нет его. Он в море ходил матросом. Вот, ни слуху, ни духу. Говорят, за борт смыло при шторме. Но скорее, ему помогли. — Она вздохнула, помолчала и вернулась к нашим баранам. — Даже проект дома уже есть, могу его уступить всего за двадцать долларов. Восемьдесят квадратных метров, три комнаты!

— Спасибо, у нас свой проект, — ответил я.

— Я могу уступить сто долларов, если купите участок до нового года, — сказала Надежда жалобно, и я понял, что этой женщине очень нужны деньги.

Другой на моем месте начал бы выкручивать ей руки и сбивать цену: электричества нет, дорога убитая, воды нет, никто поблизости не живет, а в наше время селиться на пустыре рискованно, так что, милочка, пятьсот баксов и ни цента больше! Но я лишь кивнул и сказал:

— В ближайшее время узнаю насчет скважины, и, если никаких подводных камней не обнаружится, то меня все устраивает. Я звоню вам, мы находим нотариуса, вы получаете задаток, мы обязуемся провести сделку в этом году, потому что прямо сейчас денег на руках нет, появятся они 27–28 декабря.

Это будет начало недели, как раз акции «МММ» должны подняться в цене, и я выгадаю минимум шестьсот тысяч.

Надежда округлила глаза и невольно улыбнулась — до последнего думала, что я сольюсь. Она и сейчас до конца не верила, что покупатель нашелся так быстро, думала, мне просто неудобно ей отказывать, и я собрался по-тихому соскочить.

— Меня и правда все устраивает, — попытался утешить ее я. — Просто я только что с похорон, одноклассник погиб. Второго ровесника хороню за пару месяцев, так быть не должно. Чтобы вы не волновались, вот мой телефон. — Я протянул заранее написанный на бумажке номер. — Услуги нотариуса оплачиваем пятьдесят на пятьдесят. Что такое задаток, знаете?

Надежда кивнула и закинула удочку:

— А если просто расписку?

— В наше время — нет, — отрезал я. — Если не хотите лишних расходов, просто поверьте мне на слово. Как поступим?

Надежда задумалась, потерла подбородок, посмотрела на меня.

— А сколько стоят услуги нотариуса?

— Сможете узнать? — спросил я. — Все-таки вы ближе к цивилизации.

— Хорошо. Позвоню, как только выясню, все будет зависеть от суммы, которую он запросит.

— Давайте провожу вас на остановку, — предложил я.

Всю дорогу мы говорили об урагане, Надежда жаловалась, что после исчезновения мужа ей с двумя детьми сложно сводить концы с концами, а ко мне снова вернулись мрачные мысли, что, не желая того, я делаю хуже. Понятно, что это не так, Барик искал свою смерть и нашел ее, но в чем виновата его мать? Старушка эта, рыдавшая на его гробу?

Судьба отвела им роль статистов, тех самых щепок, которые летят, когда рубят лес. А пила-то в моих руках!

Простояли мы с Надеждой на остановке минут десять — одно удовольствие находиться на улице, когда тепло! Солнце почти справилось с сосульками, снег остался только в затененных канавах. Деревья облепили расчирикавшиеся воробьи, а горлица переворачивала шелуху от семечек на обочине в поисках еды. Надежда побежала к ларьку Райко, купила полбулки хлеба и принялась кормить птиц, приговаривая:

— Бедные, оголодали за зиму. А погибло их сколько! Прямо под крышами замерзали, а сегодня окоченевшие тушки оттаяли и выпали… Ой, автобус едет!

Сыпанув слетевшимся воробьям крошек, она посмотрела на меня с надеждой.

— Когда тебе позвонить?

— Во вторник, попытаюсь узнать про воду, а вы узнайте, сколько денег хочет нотариус.

Запрыгнув в автобус, она помахала мне рукой.

Так, полдела сделано. Осталось наторговать денег на задаток, это сто долларов, плюс чуть меньше отдать за шесть акций винзавода. Пак, двадцать четыре пачки, я точно продам завтра в областном центре. Не факт, что в этот раз Валютчик купит кофе, в курортном городке тоже будет глухо с торговлей, там много разрушений, и людям не до того. Так что рассчитываю на триста тысяч — должно хватить с запасом, если не случится форс-мажоров.

Воскресенье, 5 декабря 1993

Возвращались мы с Ильей на электричке, которая из областного центра отправляется в 16.30, на 14.30 не успели, хотя очень старались.

Города, что севернее горного хребта, ураган не потрепал — чуть погладил. И клиенты, насмотревшиеся ужасов в новостях, жаждали подробностей, зная, что эти недели я провел в сердце бури. Некоторые спорили, что не так все было, ссылаясь на более достоверные источники: родственников и друзей, у которых есть знакомые в нашем городе. Разубеждать их я не стал: блажен, кто верует.

Приходилось одно и то же рассказывать восемь раз и отвечать на повторяющиеся вопросы: да, люди погибли, да, все оледенело, да, треть деревьев вывернуло с корнем.

Надо было фотографии брать, дело пошло бы быстрее, а так мы с Ильей еле успели на вокзал в полпятого, я аж охрип, столько пришлось говорить.

Зато продали больше, чем я рассчитывал: не двадцать четыре пачки, а тридцать одну, соответственно, на руках у меня было ровно 400 000, без учета трех, которые получил Илья за работу. Еще месяц назад это для меня была вау какая сумма, сейчас же, когда появился доход с шестью нулями, она казалась не такой уж большой. Теперь точно хватит на акции и задаток, и можно немного отложить на покупку участок.

С такой динамикой накоплю миллион для сделки собственными силами, а всю прибыль с акций «МММ» поделю на развитие двух бизнесов: бартер и автомастерские. Осталось Каналье подобрать подходящих работников, из числа которых можно назначить главного в новую мастерскую. Ни Женя-космонавт, ни Олег-панда-кунг-фу таковыми не казались. Вся надежда на другую смену, а тех парней я не видел.

Мысли крутились вокруг дилеммы, одну мастерскую открывать или две. Если одну, надо ее круто укомплектовать — пусть будет самая продвинутая мастерская в городе. Такая, куда и из других городов на иномарках приедут к супермастеру.

Из раздумий меня вывел Илья, который всю дорогу смотрел на меня странно. Такое впечатление, что он хотел сказать важное и неприятное, но не знал как.

Наконец он нарушил молчание:

— А правильно ты советовал «МММ» покупать. Ну а чего сомневаться, когда знаешь наперед. — В последней фразе мне послышался упрек.

Словно подтверждая мои догадки, Илья отвел взгляд и сжал челюсти. Завидует? Не похоже на него. Тогда в чем причина необъяснимой неприязни? Прояснить это я решил сразу же.

— Ты злишься на меня?

Друг сглотнул слюну, его кадык дернулся.

— Нет.

— Ты не умеешь врать. Что я сделал не так? Это из-за Инны?

Илья посмотрел в упор и проговорил:

— Если бы я знал наперед, то не акции скупал бы, а предупредил бы Серегу, что его ждет. — Он покосился на старуху, сидевшую сзади и навострившую уши.

Мы сидели друг напротив друга, я переместился к нему и зашептал:

— Я ничего не мог сделать, потому что пострадать должен был Мановар, а его я, как ты заметил, пугал проводами под напряжением. В той реальности Барик остался целым и невредимым. «МММ» должна была запустить компанию позже, много мелких событий сейчас развиваются иначе. Будущее меняется, теперь я в нем не уверен на сто процентов. И чем дальше, тем больше будет расхождений.

Лицо Ильи посветлело, он устало закрыл глаза и улыбнулся так, словно испытывал самый сильный в жизни экстаз. Он вынашивал мысль, что его лучший друг сволочь, обдумывал ее, поначалу скрывал, но в конце концов напряжение достигло передела… Это как вместо выстрела получить счет на миллион.

— Родители не послушались, а у меня две акции есть, — продолжил он бодрее. — Но больше их не купить — дорого. Зато билеты выпустили дешевые, двадцать билетов — 2500. Что думаешь?

Я пошевелил извилинами, пытаясь вспомнить, что за билеты, но — никакой конкретики. Вроде, когда цена за акции перевалила за 20000, и они стали недоступными большинству, Мавроди выпустил более дешевые билеты — вот и вся информация.

— Бери, — дал добро я. — Но так много, как на первых акциях, ты уже не заработаешь. Ну, или рисковать надо, держать их до последнего.

Илья кивнул и спросил:

— А где оно, то последнее?

Я пожал плечами:

— Не помню. Сам я на новый год буду продавать все, боюсь рисковать.

— А сколько у тебя акций? — спросил Илья.

— Много, — уклончиво ответил я, а он не стал приставать с расспросами.

— Если больше двадцати — уже круто.

— Столько, что на эти деньги я рассчитываю купить участок.

Илья присвистнул и спросил:

— Я сейчас хочу купить их билет. Ты со мной?

— Извини, рисковать не хочу. Но мысль правильная, завтра он будет уже дороже.

На вокзал мы прибыли в начале седьмого. Сели на троллейбус, без двадцати семь вышли в центре. Отсюда до набережной было рукой подать, самый первый пункт продажи акций «МММ» находился еще ближе. Вспомнились ледяные изваяния на набережной, лесоповал во дворах, выбитые стекла, сорванные с петель двери… В конце концов, никто не знает, что у меня в карманах и сумке кругленькая сумма — почему бы не удовлетворить любопытство, не посмотреть, как город зализывает раны. Правда, темно уже, но, надеюсь, хоть где-то уличное освещение восстановили. Заодно подстрахую Илью и увижу билеты «МММ».

— Пожалуй, пойду с тобой, — сказал я.

Сперва мы заскочили в пункт продажи акций; люди еще не отошли от урагана, и он пустовал. Разноцветные билеты сотрудники прилепили к стеклу. Они напоминали советские рубли, которые мы еще не забыли, только вместо Ленина был светлый лик Мавроди. Тут имелись билеты номиналом 1, 10, 20 и 50 и висело разъяснение, что билет — это 1/100 акции, прибавлять в цене они будут пропорционально.

Продавщица меня узнала, распахнула глаза:

— О, новый русский пришел! Сколько тебе акций? Десять, двадцать, сто?

— Спасибо, — вернул улыбку я. — Я пас.

Илья протянул две тысячи пятьсот.

— Мне билет, пожалуйста. Ну, двадцать то есть.

Продавщица взяла деньги и выдала серо-оранжевую бумажку. Илья покрутил ее в руках и сказал:

— Совсем больной этот Мавроди, свою рожу — на купюры.

— Затеял игру, равную своим амбициям, — сказал я, направляясь к выходу. — Ну а что, талантливый мужик, вон, целую империю построил!

— А что с ним будет дальше? — прошептал Илья одними губами.

Собравшись ответить, я испытал смутное беспокойство, словно делал что-то противозаконное.

— Его посадят, деньги отнимут, и умрет он довольно рано… — Я остановился и попросил Илью: — Давай тему «Что будет дальше» поднимать только в крайнем случае? Не знаю почему… просто чувствую, что мне нельзя этого говорить.

— Понял, — кивнул Илья, и мы направились дальше.

Город восстанавливался. Дворы уже расчистили от деревьев, только зияли воронки, где были их корни, да в некоторых картирах вместо стекол желтела фанера. Света, льющегося из окон, хватало, чтобы различить детали.

А вот на набережной было глаз выколи, но мы увидели и ощутили подошвами, что лед сошел, а с памятников осы осыпался неопрятными кучами и дотаивал. Перевернутый корабль, прибитый штормом к берегу, куда-то отбуксировали. Волны лениво качали доски, ветви, мусор и трупики птиц: поганок, бакланов, чаек. Еще немного, и от ледяного апокалипсиса не останется следов, только память и немногочисленные фотографии.

Кстати, надо отправить деду копии фотографий и статью, которую мы сочиняли всей семьей — пусть предложит московским журналистам.

На остановке нас ждала бурлящая толпа, где мы разглядели односельчан. Забирать эту массу народа приедет несчастный ЛиАЗ, он один на маршруте. Нас же там расплющит, и станем мы плоскими, как камбалы! Да и прощупать карманы в такой давке проще простого, а у меня там деньги, много денег.

— Едем на такси, — сказал я Илье.

Он кого-то увидел за моей спиной, встал на цыпочки и, побледнев, поднял руку, поколебался немного и робко помахал. Оборачиваясь, я уже знал, кто позади меня.

Так и есть, к нам шла Инна, задумчиво глядящая себе под ноги. Заметила нас она, только когда между нами осталось метров семь, дернулась так, словно ее в спину ударили, и меня окатило ее ненавистью, аж жарко стало.

— Привет! Иди к нам! — прокричал Илья чужим голосом. — Мы едем на такси! И тебя подбросим!

Скулы на лице девушки проступили четче, нос заострился, губы сжались. Инна сделала вид, что никого не заметила, резко взяла вправо и затерялась в толпе.

Илья опустил взгляд, ссутулился и потух. Я взял его за руку и повел на площадку возле администрации, днем ее занимают торговцы, а вечером тут стоят такси с шашечками. С водителем «Волги» я договорился за тысячу, и мы разместились на заднем сиденье.

Для большинства граждан сейчас такси — что-то за гранью роскоши. Люди так бедны, что предпочитают семь километров идти пешком, лишь бы сэкономить эту несчастную тысячу. Некоторым есть нечего, а мясо и даже курицу они видят разве что во сне. Что можно сделать, чтобы изменить их бедственное положение?

Ожила память прошлого, вспомнилось, как ошалелые от блеска бриллиантов и безнаказанности олигархи снимали полнометражные фильмы с собственным участием, приглашали звезд, нанимали сценаристов и режиссеров с именем, в то время как старики еле сводили концы с концами.

Стало ли проще жить в будущем? Безусловно. Большинство закрыло базовые потребности и влилось в общество потребления. Но изменилось ли что-то глобально? Нет. Система как была, так и осталась гнилой. Изменится ли это когда-нибудь? Смогу ли что-то для этого сделать лично я?

Вопрос без ответа.

Расстроенный Илья вышел из машины первым, я поехал дальше и вспомнил полный ненависти взгляд Инны. Некоторые люди воспринимают отказ, как личное оскорбление, и несут эту обиду всю жизнь. Похоже, Инна из таких, и она никогда меня не простит за причиненную боль.

Иногда злость — не так уж плохо. Она побуждает на подвиги и действует как мощнейший стимулятор. Очень надеюсь, что у Инны будет так. Вместо того, чтобы пойти по рукам, она будет развиваться, учиться, двигаться по карьерной лестнице — девчонка-то способная.

Едва я переступил порог квартиры, мне навстречу вышла мама и сразу же выпалила:

— Паш, тут это… наши сотрудники хотят продать тебе акции и вино, которым с нами расплатились. Ты как?

— Надо брать, — ответил я, повесив куртку на вешалку. — Сколько акций?

Зашелся лаем запертый в ванной щенок. Бедолага, снова он в заключении, и это при том, что Борис Дома и мог бы за ним присмотреть. Когда мы расходились, он сидел там, потому что обгрызал мебель и портил обувь. Но на улице ему, наверное, будет холодно, даже если сделать будку и класть на ночь грелку.

— Шесть, которые ты обещал, плюс еще двадцать. И вина на сорок тысяч примерно, как сторгуешься. Им деньги срочно нужны. Что ответить?

Двадцать⁈ На столько я не рассчитывал. Мне нужно только на покупку акций 350 000 рублей. И сотку задатка за участок. Никак не укладываюсь! Полтинника не хватает. Вино можно и позже выкупить, никуда оно не денется.

— Надо подумать… — проговорил я. — Они могут подождать неделю?

Мама мотнула головой.

— Нет, срочно хотят. Иначе директору продадут. Ответ надо дать сейчас.

Я заходил по помещению туда-сюда, думая, где достать денег. Можно наведаться к валютчику, уж десять пачек кофе он возьмет. Интуиция говорила, что акции винзавода в приоритете, потом такого случая может не представиться.

— Говори, что возьмем, — махнул рукой я, рассчитывая наскрести недостающее по сусекам, и мама заработает тысяч двадцать. — Пусть приходят завтра вечером.

— Ага, когда позвонят, так и скажу.

Завтра после уроков сгоняю на рынок, попытаюсь сбыть кофе валютчику. Если не получится, поеду к Каналье и бабушке. Если совсем ничего не выгорит, продам акцию «МММ», в начале недели они обычно прибавляли в цене — много не потеряю. Я и так в большом плюсе, если разобраться.

Выкручусь! Должен выкрутиться.

Понедельник, 6 декабря 1993 г.

Голова шла кругом, столько на сегодня всего было запланировано: встреча с валютчиком в два часа дня, в четыре вечера на участок приедут гидрогеологи, с которыми я вчера созвонился и договорился. Если с валютчиком не выгорит, с участка уже по темноте надо стартовать к бабушке.

Если бы уроков было четыре, это очень облегчило бы мне жизнь, но погода наладилась, и все вернулось на круги своя. Потому с последнего урока пришлось отпрашиваться. Благо это была физра, и Виктор Аркадиевич, благодарный за ремонт спортзала, без вопросов меня отпустил.

'Как же здорово, что у меня есть мопед, — думал я, спеша домой. — Без него я точно ничего не успел бы, а так дороги расчистили, солнечно и десять тепла — вполне можно ехать, не теряя времени на общественном транспорте.

Пока я шел, взмок, аж рубашка к спине прилипла. Взбежав на наш второй этаж, сунул ключ в замочную скважину и обнаружил, что дверь открыта. Бросило в жар, и сердце остановилось, а потом сорвалось в галоп.

Осторожно вынув ключ, я отступил на шаг. Боря и Наташа в школе. Мама на работе. Кто это может быть? Возможно, Наташка прогуливает школу, но все всегда закрываются изнутри.

Весь мой заработок — в тетради с замком, которую подарил директор! В тетради, которая просто кричит: во мне есть ценное, открой меня!

Как узнать, кто проник к нам в квартиру и есть ли там кто-то сейчас? Я приник к двери ухом. Если бы внутри были воры, они громыхали бы мебелью и хлопали ящиками. Или они уже сделали свое дело и ушли? Во дворе никто на стреме не стоял…

Сразу звонить в милицию? А если там свои? Как же кстати пришлись бы мобильные телефоны из будущего! Я потянулся к ручке, собираясь рискнуть, открыть дверь, но остановился, придумав кое-что получше.

Глава 16

Камера наружного наблюдения

Зачем рисковать, если есть одушевленная камера наружного наблюдения? Я повернулся к двери зловредной бабки Тоньки, называемой Ягой, которая несет дежурство чуть ли не круглосуточно, нажал на кнопку звонка. После появления у мамы любовника наша квартира под пристальным вниманием соседки, так что соседка все должна знать.

Открыла бабка мгновенно, видимо, смотрела в глазок, когда я позвонил.

— Здравствуйте, тетя Тоня, — проговорил я, глядя на вытянувшуюся от любопытства мордочку бабки.

— И тебе здравствуй, Павлик, — проскрежетала она.

Я сказал:

— У нас дома кто-то есть, наверное, воры. Вы не слышали ничего подозрительного?

— Нет, — мотнула головой соседка и добавила с притворным сочувствием: — Оля пришла полчаса назад, я как раз на улице была. Бедняжка, расстроенная до ужаса. Даже не поздоровалась, юрк в подъезд — и все. Ох уж эти мужики!

Час от часу не легче. Мне ничего не угрожает, это плюс, у мамы что-то случилось — это минус. Случилось такое, из-за чего она раньше ушла с работы.

Или просто заскочила на обед?

Я приложил руку к груди и проговорил:

— Спасибо огромное, тетя Тоня! Что бы мы без вас делали!

В прошлом году Стрельцовы поссорились с бабкой Тонькой, покойный Иван Филиппович поставил на подоконник магнитофон, открыл окно и безостановочно крутил песню: «Куда девался кляузник-сосед» — доводя сплетницу до белого каленья. Полдня играла эта песня, я был дома и выучил ее чуть ли не наизусть. До сих пор помню: «Куда девался кляузник-сосед? Он весь наш быт знал точно и подробно, он даже знал, что вату за корсет кладет соседка Клавдия Петровна». Еще там была строчка: «И уж откуда выудил он весть, что два соседа балуют фарцовкой» — последнее слово было мне незнакомо. Спрашивать у родителей, что это такое, я не стал, Илья тоже не знал, что за фарцовка такая. Посовещавшись, мы решили, что это какие-то наркотики, а потом тема утратила актуальность, и мы про нее забыли.

Старушка гордо вскинула востренький подбородок и улыбнулась, а я вошел в свою квартиру и крикнул:

— Ма?

В зале опять пахло корвалолом. Стало тревожно и обидно за маму. Да, она сама виновата, что связалась с женатым, но невыносимо видеть, как мучается близкий человек.

Дверь спальни распахнулась, мне навстречу вылетела мама, заплаканная и злая, крикнула:

— Пошел ты знаешь куда со своими акциями⁈ — Она театрально схватила себя за волосы, топнула. — И угораздило же связаться, господи ты боже мой!

От неожиданности я опешил, и аж глаз задергался. Мама расхаживала взад-вперед по залу, демонстрируя крайнюю степень то ли отчаяния, то ли раздражения: то лицо руками закроет, то топнет — ну точно, как капризный ребенок.

— Мама, тебе сколько лет? — рявкнул я, понимая, что иначе внятного ответа от нее не добиться. — Веди себя соответствующе. Идем на кухню, и ты мне спокойно все расскажешь.

— Ты понимаешь, во что меня впутал⁈ — не унималась мама, в ее глазах блестели слезы.

— Ни во что противозаконное я тебя не впутывал. — Я указал в сторону кухни и зашагал туда.

Мама что-то причитала в зале, а потом все-таки пришла ко мне, замерла в дверном проеме.

— Что стряслось? — спросил я, ставя чайник на газ.

Она шумно втянула воздух и выдала:

— Меня директор на ковер вызывал! Сказал, что уволит по статье!

— Совсем берега попутал? — чуть повысил голос я. — Или ты что-то натворила?

— Из-за акций твоих вс… проклятых! Возвращай, говорит, все, что незаконно заполучила, или за это ответишь. То есть он уволит меня по статье! Или вообще под суд отдаст!

Вот в чем дело! Значит, возможность заполучить акции мне вряд ли снова представится. Все скупит директор винзавода, пустит виноградники под нож, продаст землю местным дельцам, и те нашлепают многоквартирные дома со всевозможными нарушениями, а потом и сам винзавод пойдет с молотка.

— Мам, присядь, успокойся. — Я отодвинул стул, подождал, пока она сядет. — Чаю, вот, выпей с вафельками. Ничего страшного не случилось и не случится, потому что действует директор, что говорится, на дурака и по беспределу. Он ничего тебе не сделает. Завтра напишешь заявление на увольнение, и вся история.

Мама хлопнула по столу.

— Но я не хочу увольняться!

— Надеюсь, ты не дала отбой людям, которые сегодня собрались продавать нам акции?

Мама приложила ладони к пылающим щекам.

— Ой! Забыла… Я не хочу увольняться, — повторила она

— Не вздумай отменять сделку, — посоветовал я. — Теперь тебя все равно сожрут и выживут с работы, так что лучше самой написать заявление.

— Почему сожрут? — В ее голосе слышалась мольба. — За что?

— Думают, что ты слишком умная, раз сообразила скупать акции. А слишком умных не любят и опасаются. Стадо должно быть покорным и блеющим.

— А если акции вернуть? — спросила она.

Теперь мне захотелось закрыть лицо руками, но я сдержался.

— Он мне угрожал! — пожаловалась мама.

— Что конкретно говорил? — уточнил я.

Вспоминая, мама сцепила пальцы, свела брови у переносицы.

— Что я не имею права так делать. Что подставит меня и уволит по статье, а если получится — отдаст под суд. Ну, не прям такими словами говорил, но смысл… — Она судорожно вздохнула. — Давай я верну акции? Так будет спокойнее. И свои деньги доложу, акцию «МММ» сдам, и…

Я уже поднял руку, чтобы хлопнуть по столу, но опустил ее, сжав кулак, и проговорил спокойно:

— Мама, послушай меня, пожалуйста, внимательно, потом будешь говорить, хорошо?

Она кивнула, и я продолжил, опираясь на знания взрослого:

— Директор тебя просто запугивает. И тебя, и всех сотрудников. Типа я начальник, ты дурак. Что такое приватизация?

Мама пожала плечами и приготовилась внимать. Я начал рассказ:

— В Советском Союзе не было частной собственности, мы строили страну, и все в ней было народное. То есть каждый человек что-то строил, а значит, имеет право на кусочек этой страны. Если бы приватизация проходила честно, то ее задумка очень неплоха. Ваучер — тот самый кусочек страны, понимаешь? Я имею право, ты имеешь право. Хочешь — владей этим кусочком. Хочешь — продай его. Мало тебе — купи еще. Причем купить акции может кто угодно за деньги. Кто угодно, слышишь? В том числе — человек со стороны. Но, как говорил Черномырдин, хотели, как лучше, получилось, как всегда. В итоге группа воров старается обмануть народ, скупить у него акции, чтобы править единолично. То есть нас попросту обворовывают. Нагло и беспардонно, как твой директор. Разводят, как Буратино, шантажируют. Понимаешь? Ты не делаешь ничего плохого, покупая акции.

Мама кивнула, а я продолжил:

— Думаешь, вам просто так зарплату не выплачивают? Как началась приватизация, сразу деньги пропали. Думаешь, почему? Чтобы нуждающиеся продали акции за бесценок. Ты позволишь себя обокрасть?

— Мне страшно! — Мама сложила руки на груди.

— Ничего он тебе не сделает! Калибр не тот. Пока. А вот если отожмет у всех акции и воцарится, тогда и правда ничего нельзя будет сделать, он станет хозяином. Не позволяй ему себя обворовать! То, что происходит с тобой — это же вымогательство! Тебя пытаются развести и нагнуть, причем по беспределу.

— Я боюсь потерять работу, — пролепетала мама, закрывая лицо руками.

Ясно, она не за работу держится, а за возлюбленного, которого не сможет видеть так частно. Я встал и положил руки на ее плечи.

— Ма, поверь, эти акции золотые. Директор пока не понимает, какова их истинная стоимость, ему просто нужен контрольный пакет, чтобы стать хозяином завода. Он ничего тебе не сделает, не пришлет братков. Знаешь, где его место в криминальной иерархии? — Мама мотнула головой, и я ответил на свой вопрос: — Нигде. Пожалуйста, помоги мне получить эти акции! Они бесценны, мама! Это раз. Два, нельзя позволять, чтобы нас обворовала кучка ушлых рвачей.

Но она меня будто не слышала, бормотала:

— Уволят меня с работы — и что? Куда я пойду?

— Да куда угодно! — всплеснул руками я. — Хочешь — в поликлинику. Хочешь — в свой бизнес, а стартовый капитал я найду. Придумай только, что тебе близко. Хочешь?

Мама посмотрела испуганно, но решимости отдать акции директору винзавода у нее поубавилось. Как же хотелось просто внушить ей, чтобы она сделала, как правильно, но хотелось, чтобы сама поняла и осознала.

— А Василия твоего, — сказал я, — если он тебя любит, смена места твоей работы не остановит, только коллеги меньше будут языки чесать.

— Как же я туда пойду? Ну, на работу заявление писать? Страшно.

— Пойди в отдел кадров, напиши заявление по собственному желанию. Купи больничный, в конце концов, связи-то остались. С директором видеться необязательно.

Упершись в стол локтями, мама спрятала лицо в ладонях: я в домике, не трогайте меня, пожалуйста! Я не хочу ничего решать, решите и сделайте за меня!

Бесполезно требовать от нее взрослых поступков. Неспособная на это, она всегда найдет тех, кто готов взять ответственность за нее на себя, вот только сделают это не в ее пользу.

Видя, что мама колеблется, я сказал:

— С тобой же вином расплатились? Я его выкуплю в течение недели — зарплата за месяц у тебя в кармане. Потом, пока ты придумаешь, чем хочешь заниматься, заплачу столько же… Да пойми же, что ты не одна! Если я попросил купить акции, значит, компенсирую все неудобства.

Она вздохнула так тяжко, что аж настроение испортилось.

— Ма. — Я взял ее руки в свои. — Пожалуйста, не отменяй сделку. Если заполучу акции, считай, что ты обеспечила будущее и мое, и Борино, и Наташино, и свое. Дай мне телефон этих людей.

— У них его нет.

Она смотрела в мои глаза и молчала, утекали драгоценные минуты, ведь мне надо было ехать на рынок к валютчику, потом — на участок, я не мог быть рядом и контролировать ее действия. Может, ее перемкнет, и она побежит к желающим продать акции, скажет, что отбой тревога…

— Пообещай мне, что не отменишь сделку! — попросил я. — Если выгорит, с меня акция «МММ» и огромное человеческое спасибо! Обещаешь?

Мама молчала, боясь шелохнуться. Как же ее убедить?

— Я обещаю, что тебе найдется не только интересное, но и денежное занятие. Ну? Это важно!

Иногда кажется, что метания другого человека — блажь, высосанная из пальца. Потому что в моем мире это проходная ситуация. Но в его мире под воду уходят континенты и исчезают цивилизации, гибнет старое и зарождается новое.

— О… обещаю, — уронила она и съежилась, ссутулилась.

Второй раз в жизни, пусть под давлением, но мама сделала не то, что хочется или проще сделать, а сложное — для других, в частности, для меня.

— Спасибо! — Я обнял ее. — Ты не пожалеешь о своем решении.

Глава 17

К нам гость

— Спасибо, но пока нет, — отрезал валютчик, наблюдая, как двое рабочих стеклят окна пассажа, выбитые ураганом. — Я никому не продам твой кофе. Иностранцы им затарились, нашим пока не до того. С прошлого раза две пачки остались, у самого выручка упала: торговцы зализывают раны и за товаром не ездят, не нужна им валюта, только бабки старье несут да иногда — золото. Но это ведь не живые деньги, а траты.

— Жаль, — вздохнул я. — Ну да ладно.

Ну не просить же у него в долг под проценты, когда есть Каналья, который копит на мотоцикл, и бабушка что-то может подкинуть, а я за неделю с ними расплачусь.

Если не выручат, продам акции «МММ». Жаба квакнула и навалилась пузом. Ша, зеленая! Из-за тебя столько людей прогорело в той реальности и прогорит в этой. Надо будет — поменяю.

Жаба квакнула, что до нового года осталось три недели, то есть трижды акции прибавят в цене! И если прибавка будет составлять хотя бы 5000, я потеряю два миллиона!

Так, жаба, уймись. Семьдесят тысяч я потеряю с трех акций, и то как посмотреть, приобрету-то гораздо больше: миллионов шестьдесят.

От мысли о таких деньжищах в зобу дыханье сперло. Но память напомнила, как я с приятелем поехал в Зареченский парк, и он устроил мне экскурсию по рублевке, показал строящиеся коттеджи по пятьсот миллионов, и пыл остыл.

— Видно, что тяжко вам пришлось, — посочувствовал мне валютчик. — Раз так расстроился, значит, деньги срочно нужны. Могу посоветовать одного товарища, он под проценты занимает…

Вспомнилась история Игоря-боксера, как обворовали его отца, а потом эти же воры требовали деньги. Я мотнул головой.

— Спасибо, не мой вариант. Выкручусь.

— Ну, как знаешь.

К валютчику подошла старушка со свертком, начала его разворачивать, я помахал рукой, прощаясь, оседлал мопед и поехал к Каналье. Терпеть не могу никого ни о чем просить. Вроде понятно, что ничего предосудительного в этом нет, я ж ненадолго возьму деньги, ничьи планы не нарушу. К тому же близкие люди всегда рады помочь, особенно бабушка, так она чувствует себя нужной. А все равно стремно.

Гараж Канальи был виден издали. Точнее, виднелось скопление покореженных машин на обочине, раз, два… шесть штук! Три «жульки». Два «Москвича» и «Волга-24» без стекол, со смятой крышей. Остальные машины были повреждены меньше: где крыло, где капот.

В гараже грохотали «Роллинги», что-то лязгало.

Спешившись, я обогнул старый «ушастый» «запорожец» и древний праворульный «ниссан», заглянул в гараж и увидел за станком усатого Олега кунг-фу. Возле ямы, над которой стояла «двойка», на корточках сидел… узбек Алишер! И держал ключ, готовый его подать, надо полагать, Каналье.

Жени-космоса поблизости не наблюдалось.

Прислонив мопед к стене, я подошел к яме, чтобы вызвать Каналью на диалог. Заметив движение за спиной, узбек обернулся и расплылся в улыбке.

— Павел! — Выпрямившись, он протянул мне руку, но сразу же опустил ее, перепачканную маслом, объяснил свой жест: — Увы, не получится: грязная. Видишь, я работаю. Ты не против, если я тебе деньги завтра отдам? А то поиздержался.

Он выглядел, как узник Бухенвальда, аж почернел бедолага, скулы заострились, глаза ввалились.

— Можно, — кивнул я, понимая, что мне эти две тысячи погоды не сделают, и спросил для поддержания беседы: — Как ты пережил эти дни?

Он нахмурился, потер переносицу, но все-таки ответил:

— В тот же день купил продуктов, разбил палатку, костер недалеко от Глебовки, но начался ветер, и я проник в брошенный дом да там и сидел. Хорошо печка была. В общем, спасибо тебе, если бы не твои деньги, окочурился бы от голода…

— Ключ! — крикнул Каналья из ямы, протягивая руку и не глядя на нас.

— Привет! — Я хлопнул по ней, и лишь тогда Алексей на меня посмотрел, лицо его стало злым.

— Пашка, не время для шуток, некогда.

— Вж-ж-ж, — ответила ему болгарка, которой работал Олег.

— Поговорить надо, — сказал я и добавил: — Не поболтать, а серьезно.

— Давай я тебя сменю, — предложил Алишер, и они поменялись местами.

Каналья вышел из гаража под песню «Paint it black», растопырил руки. Я без слов понял, чего он хочет, достал из кармана сигареты и спички, прикурил и сунул ему в зубы сигарету.

— Мне нужен полтос, — сказал я. — Срочно нужен. На неделе верну.

— Пятьдесят тысяч? — прищурился он, я кивнул.

Каналья виновато отвел взгляд и почесал в затылке.

— Тут такое дело… Понимаю, надо было с тобой посоветовался, но раз уж мы решили расширяться, я купил оборудование для кузовных работ, посчитал это уместным, как раз подвернулось по выгодным ценам, один кент уезжает в Израиль и распродает мастерскую. — Каналья принялся загибать пальцы: — Шлифовальная машинка, компрессор с краскопультом, сварка…

— У нас же есть, — сказал я.

— Это специальная, обычная не подходил. Ну и всякого по мелочи: молотки, зубила. Прям как Бог послал мне того еврея, когда столько работы после бури. Триста баксов как с куста, вообще голяк теперь. Думал, половину ты вкинешь, как договаривались, пятьдесят на пятьдесят ведь.

Сперва я испытал разочарование, но быстро убедил себя, что все правильно, а я — выкручусь.

— Вкину конечно, но не сейчас. С моего дохода бери, мне выделяй чисто на жизнь. Запчастей-то хватает пока?

Поджав губы, Каналья кивнул на «ниссан».

— Тормозные колодки надо менять, подшипники, фильтры. Сейчас лист со списком принесу.

Он метнулся в гараж, протянул мне тетрадный листок со списком, заверенный отпечатками масляных пальцев.

Значит, мой доход от торговли, что скопился у деда, опять пойдет на запчасти и кофе. Если у бабушки наличных нет, придется продавать акции. Жаба верещала и билась головой о стену, но вскоре утихомирилась. Ничего страшного нет, если я лишусь трех акций.

Каналья докурил, отбросил окурок и пожаловался:

— Женя, похоже, слился. Далеко ему добираться, видите ли. Олег себе на уме. Второй день вовремя прийти не может: вчера на час опоздал, сегодня на два, а живет он тут рядом. Я сказал, еще опоздание — уволю на хрен.

— А узбек? — поинтересовался я.

— Этот-то толковый. Его оставлю. — Каналья встал на цыпочки, пытаясь заглянуть заглянул в яму с улицы. — Соображает, руки откуда надо, образование соответствующее, мозги на месте.

Похоже, появился претендент на должность старшего автослесаря.

— А вторая смена как? — спросил я.

— Там два молодых парня, старательные, но, — Каналья скривился, — туповатые. Без присмотра их оставлять нельзя. Ладно, пошел работать. Удачи!

Я покатил к бабушке — хочешь не хочешь, надо, акции-то хранятся у нее. Не буду просить денег, стыдно.

Встретил меня, как обычно, Боцман. Дом был закрыт, а бабушка и Каюк работали в огороде. Взяв у нее ключ, я отпер дверь, вскрыл тайник и достал четыре акции «МММ». Почти сотка. Остается 125 штук. Конверт был испорчен, и я склеил другой из двух альбомных листов. Теперь точно пролежит запечатанным до конца декабря.

Вспомнив, что сегодня должна звонить Надежда, я набрал ее сам — вдруг она не застала меня дома и волнуется? Ответила женщина сразу же:

— Десять долларов стоит услуга нотариуса.

— На какой день вы записались? — спросил я.

— Там без записи, живая очередь — хвост на улицу. Часа четыре надо ждать. Может, все-таки просто задаток и расписка? У меня дети, нет столько времени, чтобы в очереди торчать.

Надежда оставляла впечатление адекватной женщины, но я не знал, что у нее на уме на самом деле. Вдруг потратит мои сто баксов, а потом что-то не срастется, и сделка не состоится. И как их потом забирать?

— Значит, придется поверить мне на слово, — стоял на своем я.

Донесся протяжный вздох.

— Ладно. Займу очередь с утра в среду, а ты подходи к трем дня.

— Договорились. В среду в три дня в центре, — повторил я, и мы распрощались.

И снова мне нужна мама. Как и дачу, оформим участок на меня, а мама выступит представителем. С большим удовольствием я попросил бы более адекватную бабушку, но она пожилая, с ней может случиться что угодно в любой момент, а ушлые наследники в лице тети Иры могут протянуть загребущие лапки к тому, что принадлежит мне. Отнять не отнимут, а нервы попортят. Или только родители имеют право меня представлять?

Эх, скорее бы совершеннолетие или хотя бы получение паспорта!

Положив акции в рюкзак, я вышел из дома, закрыл его, отнес бабушке ключ. Она собралась меня накормить, но было некогда, я простился с ней и поехал в центр прощаться с акциями.

Но на въезде в город меня ждал сюрприз: огромная пробка, которая не двигалась. Наверное, авария, и не могут растащить машины. Но мне проще, я на мопеде, и обочина тут широкая. Потому я неторопливо покатил вдоль фур, водители которых смотрели на меня с ненавистью и завистью. Хотелось ехать побыстрее, но встречались ямы — влетишь в такую, ногу гарантированно сломаешь, я и не спешил. Где проеду, где пешком пройду…

В голове крутились мысли о том, поскорее бы новый год — столько всего запланировано на это время! А пока барахтаюсь в болотце, и ни туда, ни оттуда…

И вдруг из-за самосвала, который я только что проехал, резко высунула морду «девятка» с грохочущей в салоне попсой. Удар по колесу мопеда. Земля рванулась навстречу, небо сместилось вбок…

«Сука, обочечник. Хана», — все, что я успел подумать, сгруппировавшись.

Удар об асфальт. Скрежет мопеда. Боль пронзила все тело, и потемнело в глазах. Поначалу я не мог понять, что болит больше: колени, бок, локти… Голову я закрыл, голова невредима.

— Ты че без шлем, да? — с кавказским акцентом прокричал тот, кто меня сбил. — Охренел, собака?

Я чуть повернул голову и открыл глаза. Возле меня сел на корточки молодой носатый армянин, злющий, как черт. Второй пнул Карпа и упер руки в боки. «Девятка» так и стояла, мордой выехав на обочину.

— Харэ симулировать, — прорычал второй. — Вставай и пошел отсюда.

Меня захлестнула злость. Адреналин заглушил боль. Ну не сволочи? Думают, что раз их больше и они взрослее, им закон не писан? От ярости перед глазами потемнело, зазвенело в ушах. Захотелось вскочить и раскурочить их «девятку». Но я подавил это желание, продолжая лежать и лихорадочно думать, как наказать этих двоих и не подставиться.

Мне помогла народная ненависть к обочечникам.

— Я все видел, падла! — крикнул красномордый дальнобойщик из кабины КАМАЗа. — Теперь не отвертишься, урод. Диарейщик, блин! Все обсираетесь, летите куда-то.

Армянин не слушал его, думая, что это просто болтовня.

Так, значит, лежу и притворяюсь тяжело раненым, сбегутся люди, и эти быковать не посмеют. Если бы ехал чуть быстрее, возможно, меня и в живых не было бы. А так…

Шлем надо купить, а то некогда, то забываю. Нельзя пренебрегать правилами безопасности!

Кстати, а не сломал ли я себе чего? Я вдохнул-выдохнул, проверяя, не поломаны ли ребра. Нет, дышать не больно. Посмотрел на руки: ладони ободраны до крови, куртка продырявлена на правом локте, джинсы на коленях испачканы кровью и грязью, но не разорваны. Боль понемногу утихала, расползалась по очагам.

— Пошел отсюда! Чего разлегся? — не унимался армянин.

— Мопед целый, — говорил второй. — Бери его и вали.

К месту моего падения стали стягиваться заскучавшие в пробке дальнобойщики.

— Совсем охренели? — возопил красномордый водитель, вылезая из кабины. — Следы заметаете? Я все видел!

Он попер на армянина-водителя, тот вскинул руки, бормоча:

— Пацан целый, да! Он сам нарушал, он без шлем, — последнее слово нарушитель произнес неразборчиво.

— Сам ты без члена! И без яиц. Петух, блин! Как вы, сука, обочечники задрали! Я бы вас на месте расстреливал!

Отойдя от шока, я сообразил, что относительно цел, если не считать разорванную куртку, расцарапанные ладони и джинсы, которые, скорее всего, не отстираются. Вспомнил, как я-взрослый ненавидел обочечников, особенно — несущихся по пыльным обочинам летом, а ты стоишь в пробке, пыль сосешь и стараешься этого козла не пустить в поток. Но он без мыла пролезает, кто-то да пропустит, отблагодарит за пыль и за то, что из-за них пробка стоит намертво.

Положив мой мопед, второй армянин преградил дорогу дальнобойщику, но тот ка-ак двинет со всей дури его в солнечное сплетение, как схватит за патлы.

— Будешь, падла, нарушать? — рыкнул он, собравшиеся водилы, а их было пятеро, зааплодировали.

Армянин вытаращил глаза и хватал воздух разинутым ртом.

— Пошел отсюда, да? — прошипел я, сел, думая, как правильнее поступить.

Если буду прикидываться травмированным, дальнобои прибьют армян. Они, конечно, заслужили, но потом ведь вызовут гаишников, и я потеряю кучу времени. Взгляд перекочевал на Карпа, и я заметил, что погнут обод переднего колеса и поцарапан бензобак. Один из зевак поднял мой мопед, попытался его катить, но колесо заклинило.

К тому моменту краснолицый отпустил жертву, и тот валялся рядом со мной.

Похожий на Леонова дальнобойщик с арматуриной шагнул вперед и заключил:

— Мопед не едет. Короче, так, черти. Выплачиваете парню ущерб и катитесь куда хотите. Если не согласны — сперва ломаем вам ноги, потом вызываем гаишников, и все равно придется платить парню.

— Сколько? — спросил водитель, скривившись.

— Сколько? — обратился ко мне «Леонов».

— Пятьдесят, — сказал я и сразу же передумал. — Нет, столько было бы, если бы вы мне не угрожали. Сто тысяч.

Водитель «девятки», воздел руки и заголосил:

— Ты обалдел? У меня нэт столько!

— Куртка — двадцать тысяч, джинсы — двадцать, ремонт мопеда… Остальное — моральный ущерб, — подвел итог я, потирая ушибленное колено. — В следующий раз побоитесь беспредельничать и угрожать.

— Они еще и угрожали? — взревел «Леонов». — Ну уроды!

Рваную куртку я носить не буду, а джинсы вряд ли отстираются. Обочечники должны ответить за свои поступки, я — тоже. Сегодня же куплю перчатки, шлем, позже — накладки на локти и колени и байкерскую косуху.

— Нет столько! — повторил пассажир, который огреб от дальнобойщика вместо водителя.

— Крутая тачка есть, денег нет, — покачал головой краснолицый, сделал шаг вперед, хищно улыбнулся и протянул руку ладонью вверх и растопырив пальцы. — И перстень есть золотой, вот им и плати.

— Ладно-ладно. Мы поищем, — забормотал пассажир. — По сусекам поскребем, может, найдем что.

Он сел в салон, засуетился там. Водитель, жалобно глядя на «Леонова», принялся шарить по карманам своей громоздкой кожаной куртки, выгребая оттуда смятые купюры. Его руки дрожали, и он ронял то рубли, то мелкие доллары.

Пассажир вылез из «девятки», забрал у него деньги, пересчитал, зыркая на меня недобро. Все это время «Леонов» ему рассказывал, как ему до́роги обочечники, и на чем он их вертел. Учил быть вежливыми на дороге и не обижать слабых.

— Сорок четыре тысячи и тридцать два доллара, — отчитался пассажир, сделал жалобное лицо.

— Нэт больше. Прости засранцев, да? — заблеял водила, подходя к приятелю и готовясь держать оборону.

Дальнобойщики начали брать их в кольцо.

— Домкрат эст! — воскликнул водитель. — Хороший! Насос есть, аптечка. Все бери!

«Леонов», которого дальнобойщики признали лидером, скосил на меня глаза.

— Ну?

Я молчал. Армяне тряслись, ожидая расправы. Дальнобойщики сжимали кольцо.

— Как мне домой попасть? — спросил я. — Пешком далеко, нога болит. Мопед не едет.

— Довезу тебя до остановки, — сказал Леонов. — Деньги берешь?

— И домкрат.

Я протянул руку и забрал пресс из мятых купюр, пересчитал, мысленно усмехаясь, что мироздание позаботилось обо мне таким экстравагантным способом, подкинуло недостающую сумму. Армяне положили домкрат в авоську и отдали мне.

Водители загрузили мопед в прицеп КАМАЗа, я залез в водительскую кабину, увешанную грудастыми дамами. Стояли мы еще минут десять. Все это время я расспрашивал Егора Олеговича, так звали водителя, о ценах на грузоперевозки, записывал телефоны водителей с машинами. Так за разговорами я доехал до остановки, а потом в давке, с неисправным мопедом, дважды пересев с автобуса на автобус, в начале седьмого приехал домой. До сделки оставалось всего ничего. Денег у меня теперь было достаточно, но, чтобы чувствовать себя уверенно, придется все-таки две акции продать.

Увидев меня, перепачканного грязью, с нерабочим мопедом, мама схватилась за голову.

— Разбился?

— Тяв-тяв! — гавкнул выбежавший навстречу щенок и завилял хвостом, вчера я отругал Борю за то, что он закрывает малыша в ванной, чтобы тот не мешал, и брат устыдился, стал уделять время щенку и следить за ним.

— Упал. Колесо заклинило, — сорвал я, вешая куртку в прихожей.

Мама осмотрела ее и ахнула.

— Вот это дырища на локте! Такую незаметно не зашьешь… О боже, и руки все ободрал! Пойдем, промоем раны, обработаем перекисью.

В ванной, глядя, как пузырится перекись водорода, я думал, что все-таки мама растет над собой. Год назад она обрушилась бы на меня с упреками и вынесла мозг, а сейчас лечит, заботится…

Переодевшись в спортивки, я закатил их выше колен. Левое колено не пострадала, а на правом была содрана кожа, как и на руках, и наливался кровоподтек.

— Теперь каждый раз буду переживать за тебя, — бормотала мама, смахивая розовую пену салфеткой.

— Я ж осторожный и… — попытался ее утешить я, но меня прервала трель дверного звонка.

— Мы кого-то ждем? — спросил я. — Сделка же в восемь. Или ты ее перенесла на пораньше?

Мама мотнула головой.

— Нет. Я не знаю, кто это может быть. — Она округлила глаза и поднесла ладони ко вспыхнувшим щекам. — Господи, неужели директор? Будет угрожать, шантажировать… Или подослал кого.

— Вряд ли, — сказал я, тоже насторожившись. — Ты побудь здесь, а я пойду посмотрю. Если пожаловал кто незнакомый, я скажу, что взрослых нет дома.

Но к двери уже ломанулся Боря, глянул в глазок и радостно крикнул:

— Ма! Это к тебе.

Я закрыл рукой лицо. Боря не понял моего жеста и просто указал на дверь. Я приник к глазку. К нам явился седой узколицый мужчина с черными усами-щёткой, светлую куртку перечеркивала лямка переброшенной через плечо сумки.

— Василий Алексеевич, — объяснил Борис шепотом.

Глава 18

Вот ты какой…

Я посмотрел в глазок, теперь — внимательнее. Линза чуть искажала картинку, но было ясно, что гостю лет 40–45, усы черные, густые волосы наполовину седые, глаза темно-карие, глубоко посаженные. Бывает, смотришь на человека, и он сразу не нравится; ну, или мгновенно располагает к себе. Я прислушался к ощущениям: ни симпатии, ни антипатии этот человек не вызывал.

Из кухни вылетела зардевшаяся мама, открыла дверь. Мужчина переступил порог, стало видно, что он на полголовы выше меня. Всхлипнув, мама повисла на нем, прижалась и затряслась. Его тощая дорожная сумка сползла и повисла на плече, свешиваясь до колен. Зыркнув на меня и Борю и кивнув нам, гость поцеловал мама в макушку, бочком протиснулся в прихожую, придерживая маму, будто она неходячая и могла упасть.

— Он сказал, что мне ноги переломают, если буду покупать акции и дальше, — пожаловалась она. — Я боюсь!

Вот, значит, какими были угрозы! Мне она этого не сказала, пожалела мою нежную психику.

— Не посмеет, — сказал я. — Он не взял в расчет, кто твой бывший муж и наш отец?

Василий посмотрел недобро, сморщил лоб — кожа собралась гармошкой, а волосы сдвинулись вперед, как хохолок попугая.

— Не посмеет, — кивнул он, и в голосе зазвенела сталь. — Я не позволю!

Боря смотрел на них, разинув рот, а Василий Алексеевич, обнимая маму, пытался скинуть ботинок ногой. Чувствуя его неловкость, я взял Борю под руку и увел в кухню. Закрыв дверь, сказал:

— Пусть побудут вдвоем.

— Чего это он? Потому что маме директор винзавода угрожал? Защищает ее? Это вообще опасно?

— Просто блеф, — ответил я на последний вопрос и объяснил, значение слова, сомневаясь, что брат знает его.

Бормотание и шуршание в прихожей стихло, едва слышно хлопнула дверь в спальню. Мы с братом молча сидели друг напротив друга, я вытащил из рюкзака электронные часы и смотрел на время: было двадцать минут восьмого. В восемь должны прийти продавцы акций.

О чем говорят мама и ее кавалер? Он уверяет, что защитит ее?

Что он за нее вписался, конечно, хорошо, но я чувствовал: дело не только в этом. Но пока гадать бессмысленно, остается ждать новостей. В идеале мне надо поговорить с ним, ведь мама многих вещей не понимает. Вот только будет ли у меня время в промежутке между моментом, когда он уйдет от мамы, и продажей акций?

Ответ я получил раньше, чем рассчитывал. Василий Алексеевич, оставив маму в спальне, обозначился в проеме двери, уперев руки в боки.

— Доброго вечора, парни, — поприветствовал нас он с сильным южным акцентом, кивнул в мою сторону. — Ты — Павел, который бизнесмен?

— Можно и так сказать, — насторожился я. — Приятно познакомиться.

Я протянул руку, но жать ее Василий Алексеич не стал:

— Где ты так ладони ободрал?

— С мопеда упал, — улыбнулся я.

— А ты — Борис, художник, — констатировал он.

— Типа да, — кивнул Боря и посмотрел на меня, в его взгляде читался вопрос.

— У меня разговор к Павлу, — сказал гость, поставил стул спинкой к столу, оседлал его.

— Выйди, пожалуйста, — попросил я Бориса, тот кивнул и испарился.

— Слушаю. — Я повернул голову к Василию Алексеичу.

Тот уставился на меня, сморщив лоб и сжав челюсти — очевидно, стараясь устрашить своим грозным видом, а мне было… странно, что ли, наблюдать, как человек, будто ощетинившийся кот, пытается напугать меня своим видом.

— У вас ко мне какие-то претензии? — прямо спросил я, подвигая к себе часы.

Он мотнул головой.

— Не совсем. Ты, вот, в нового русского играешь, а мама твоя… Она в опасности, в настоящей, из-за твоих игр! Вот дались тебе те акции? Это же воздух! Пшик! Зачем маму подставляешь?

— Ладно, если акции — пшик, почему ваш директор за ними гоняется и опустился до угроз?

Мой вопрос заставил его с полминуты поскрипеть мозгами.

— Как ты не поймешь, — снисходительно сказал Алексеич, — они ему нужны, шобы править заводом. Стать его хозяином. У тебя их для этого мало, потому они просто бумага, а маму твою… — Не найдя слов, он изобразил на лице то ли испуг, то ли скорбь.

— Нет, — отрезал я. — Акции — это как бы кусочки завода и виноградников. Виноградники стоят где? На земле, которая числится за заводом. Вот это и есть главная ценность акций. Акции — равно земля. И я не предполагаю этого, я это знаю. Как и знаю, что земля в нашем поселке будет стоит сотни тысяч долларов.

Сбитый с толку Алексеич задумался, почесал лоб, видя, что он поддается убеждению, я продолжил:

— И если так, согласитесь, стоит рискнуть? Директор-то ведь никогда не опустится до насилия или явных угроз. Больше чем уверен, он тихонько маму вызвал и принялся запугивать без свидетелей, так ведь? Он думал, запугать ее будет просто, и не взял в расчет, что наш отец — не последний человек в милиции, и мы может ему нажаловаться. Зачем ему такой риск, когда и так контрольный пакет будет у него? Ну логично же ведь?

Алексеич кивнул, шевельнул усами так, словно что-то хотел сказать, но передумал. Помолчав немного, все же проговорил:

— Он же ей жизни теперь не даст! И мне, бо вступился за нее.

— Вы поругались из-за мамы с директором? — округлил глаза я.

Он кивнул.

— Сказал, если шо с ней случится, я ему голову откручу.

Серьезный выпад! Я бы сказал, достойный.

— А зачем вам та работа? — спросил я. — Все равно ж там не платят, вином зарплату выдают, а его поди продай. Есть много более интересных и денежных дел.

Глаза Алексеича сверкнули — он почуял деньги, и сказал:

— Шо ж не продашь? Оля сказала, шо вашему деду вино надо. Вот он и купит.

Похоже, тема с акциями его больше не волновала. Зато Алексеич волновал меня. Мама говорила, у него свой грузовик — как раз то, что надо для будущего бартера. Но предлагать поработать вместе я ему не стал. Нужно присмотреться к этому человеку. Для начала я захотел узнать, не гнилушка ли он — нет, обычный человек, простой работяга, как раз то, что надо. Посмотрю, как он себя проявит до нового года, и буду решать. Может, в кои то веки, получится у нас семейный бизнес или типа того.

— Чай будете? — спросил я, поднявшись и наполняя чайник водой. — Или кофе? Натуральный, заварной.

— Кофе! — радостно, как мальчишка, воскликнул Алексеич и добавил робко: — С сахаром, если можно.

— Понял. Сделаю.

— И Оленьке сделай, если не трудно. И Боре. Вместе чай попьем.

Получается, он пришел знакомиться с семьей любовницы? Если так, он или вообще дурак, или намерения у него более чем серьезные. А значит, надо торопиться с постройкой дома, потому что скоро в нашей квартире будет не протолкнуться. Вон, щенок добавился, уже тесно.

В более благополучное время многие люди, оказавшиеся в похожей ситуации, снимали отдельное жилье и жили друг у друга набегами. При Союзе считалось нормальным, когда все спали друг у друга на головах, а в девяностые и вовсе жили по шестеро человек в однушке — из-за нищеты. Молодые вили гнезда на кухнях и балконах. Так что, если решится уйти от той жены, Алексеич поселится тут, а Наташка переедет на кухню, а скорее всего — навсегда к Андрею.

Алексеич метнулся в прихожую, зашуршал пакетом, принес вафли, разложил на четыре кучки по две штуки каждому и, не дожидаясь кофе, захрустел лишней нечетной вафлей. От деланой агрессии на его лице не осталось и следа.

— Мне Оля столько про тебя рассказывала, — проговорил он, едва прожевав.

— Ругала, наверное? — с иронией спросил я.

Как я и думал, мама слишком много обо мне болтает, а значит, ей и четверти правды о моем доходе знать нельзя. Одно радует: преподносит она это так, будто ребенок просто играется, и у него отлично получается — экономистом будет.

— Нет, ты шо! Хвалила! Говорила, такое чутье у парня — диво просто. Как у ясновидящего.

Я скосил глаза на красную веревочку на его запястье — оберег то ли от сглаза, то ли от какой другой напасти. Хм-м… надо же, обычно женщины таким страдают.

— Есть такая газета «Коммерсантъ», — сказал я. — Вот ее начитался. Когда почта заработает, пойду себе выпишу. Там советуют, что и как делать, куда вкладывать деньги.

— Слышал о такой газете, но не читал.

Закипел чайник, я приготовил чай и кофе на четверых, расставил чашки по столу, отмечая, что, если придет Наташка, пятому снова не будет хватать места за столом.

Василий Алексеич метнулся в спальню, привел раскрасневшуюся и довольную маму, отодвинул стул, усадил ее и заквохтал вокруг, сияя и благоухая. Мама тоже сияла и благоухала. Видно было, как их тянет друг к другу: то он будто бы случайно коснется ее руки, прядь волос поправит, то она до него дотронется.

Смущенный Боря молчал, глядя в чашку, как в колодец, краснел и бледнел. Напрягшись, я ждал маминого объявления: «Дети! Спешу сообщить вам радостную весть! Дядя Вася будет жить с нами!» — но время тянулось, а ничего не происходило. Может, пронесет, и месяц-другой поживем спокойно.

— А Наташа где? — спросил гость.

— В театре, у нее сегодня репетиция, — сказала мама. — Васенька, ты голодный? У меня есть куриный суп с гречкой, будешь?

Он мотнул головой, спросил:

— Скоро те люди с акциями придут, вас подстраховать? — Он обратился ко мне: — И откуда у тебя такие деньги?

— Дед прислал, — сказал я.

Еще надо уговорить маму сходить к нотариусу, но не при Василии же! Последуют вопросы, уж очень он любопытный.

Повисла неловкая пауза, когда мы присматривались, принюхивались друг к другу, как настороженные животные.

— Боря, покажи свои картины! — нарушила молчание мама. — А то я столько рассказывала, а Василий ни разу их не видел.

Боря сделал страдальческое лицо, как мальчик, которого взрослые гости просят рассказать стишок, но не стал противиться, принес альбомные листы с портретами — Наткиным, маминым, географички Карины — протянул ему. Алексеич стал рассматривать их с видом знатока, а мама взахлеб рассказывала, как ее благодарил директор за то, что мы отремонтировали спортзал.

Часы показывали без десяти восемь. Поблагодарив за угощение, я поднялся, чтобы еще раз пересчитать деньги, лежащие в рюкзаке, уточнил:

— Ма, точно эти люди придут?

Она кивнула:

— Да, сперва одни, через двадцать минут другие. Если и их директор не запугал.

— Большой вопрос, кто ему донес, — проворчал Алексеич. — Узнаю — ноги повыдергаю.

Н-да, оказывается, есть ненулевая вероятность, что никто сегодня не придет. Возможен такой вариант: кто-то из владельцев акций пошел к директору и рассказал про маму, получив какие-то преференции. Но скорее доносили не ради выгоды, а из любви к искусству художественного стука.

Обидно! В худшем случае я лишусь земли на триста тысяч долларов, в лучшем — на девяносто тысяч.

— Кто не придет, тот и есть стукач, — предположил я.

— Ой, не факт, — покачал головой Алексеич.

— Еще утром все говорили, что придут, — без особой уверенности сказала мама.

— Обещать — не значит жениться, — буркнул Алексеич, скрестив руки на груди.

Я принес из спальни круглый будильник-ревун на железных ножках, чтобы все могли следить за временем. Было волнительно, но я старался не подавать вида, что нервничаю. Боря и Алексеич скучали, мама психовала, как и я.

Трель звонка раздалась в три минуты девятого. Мама вскочила, скомандовала:

— Боря, Вася, ждите в зале, чтобы не пугать продавцов количеством людей. Мы с Пашей будем на кухне.

Продавали акции, двадцать штук, две женщины: пожилая невысокая мать и ее длинная дочь с лошадиным лицом и вечно отрытым ртом, будто беднягу мучали аденоиды. Обе владели десятью акциями.

Едва переступив порог, мать заявила:

— Сразу предупреждаю: наши мужчины ждут в машине во дворе. Только попробуйте чего!

Мама развела руками:

— Марья Ильинична, мы же свои! Что вы такое говорите!

Не разуваясь, женщины прошли на кухню, отказались от кофе (вероятно, боясь, что их наклофелинят), и продали ценные бумаги двумя траншами по десять штук. Сто пятьдесят тысяч долларов плюс столько же.

Получив деньги, довольна Марья Ильинична сунула их в сумку и ретировалась. Знала бы она, сколько эти бумажки будут стоить через тридцать лет — ее взял бы Кондратий.

А вот гостей с шестью акциями мы прождали до девяти, но они не явились.

— Неужели Юлька донесла, — наморщив лоб, вслух рассуждала мама. — Она казалась такой милой! Мы же дружили!

Алексеич, перекочевавший на кухню, проворчал:

— Змеюка подколодная твоя Юлька. Крыса завистливая.

— Обидно, — покачала головой мама.

Мне если и было обидно, то самую малость. Двадцать восемь акций я заполучил, да плюс четыре маминых! Этого более чем достаточно. Пусть лежат. Придет время, буду думать, как применить доставшуюся мне землю, правда, придет оно не через десять и даже не пятнадцать лет.

После минутного молчания Алексеич спросил:

— Деду вашему еще акции нужны? Я с мужиками поговорю, может, кто не продал.

— Нужны, — закивал я.

— Все равно увольняться, — вздохнул он, посмотрел на маму с тоской и не удержался, провел пальцами по ее щеке. — Поехал я.

Ну, слава богу, что не переедет к нам на ПМЖ! Мама вскочила, сжала его руку.

— Останься! Я… мне страшно одной!

Дверь распахнулась, в квартиру ворвалась Наташка, увидела Алексеича и оцепенела, уронив:

— Здрасьте! А че за кипеш?

— Все в порядке, Наташа. — Алексеич полез в сумку, достал пакет вафель, вытащил две и протянул Натке, а остальное убрал. — Держи, съешь к чаю.

— Спасибо. — Нааташка смотрела на вафли с таким видом, словно ожидала от них какой-то подлости.

Мама отправилась провожать Алексеича, и ее долго не было, а я гадал, что там у них, ведь раньше он к нам в гости не хаживал, а теперь — давайте чай попьем, поговорим. Точно почву для интервенции готовит.

Для мамы это вроде как неплохо, у нее появится мужчина, способный защитить и позаботится о ней. А для нас — просто вилы: чужой мужчина с нами на сорока квадратах квартиры со смежными комнатами — мечта просто. К тому же у нас свой уклад, у него свой, мы по-любому будем конфликтовать, и этот конфликт может разгореться до небес. Особенно, когда Наташку выселят на кухню. Или, когда Боря захочет смотреть боевик, а Алексеич — футбол или что он там любит.

В итоге, как бы ни было все гладко и красиво у них с мамой, все разрушится из-за нас. Я-то понятливый, могу потерпеть или промолчать, а Боря и Натка терпеть не будут. «Ты кто такой, чтобы в моем доме порядки наводить?» — самая частая и вполне обоснованная претензия к отчиму.

Умный мужчина не станет к нам селиться, понимая, чем это грозит. Мужчина развитый, даже если поселится, не станет лезть в дела чужих взрослых детей и поучать их. Может, конечно, мне показалось, но Алексеич не оставил впечатление умного человека.

Видя, что мама успокоилась, выслушав, что завтра же она напишет заявление на увольнение, я попросил ее присутствовать при вручении задатка Надежде и намекнул, что покупаю землю в Проезде Липовом. Мама голову руками сжала и воскликнула:

— С ума сошел? То дача, теперь, вот, земля. Зачем тебе?

— Если у тебя все будет хорошо, скоро узнаешь, — улыбнулся я. — Нам тесно здесь.

Прошлый я не знал, как бывает и должно быть, просто чувствовал дискомфорт в тесноте. Но благодаря памяти взрослого ощутил, что такое своя хорошая квартира с новым ремонтом. Она являлась мне во сне — белоснежные стены, ровная красивая плитка в ванной и на полу, изящная мебель, просторная кухня с гостиной, гарнитур с подсветкой, белая ванна с ручками…

И мама, и брат с сестрой должны ощутить, как это — жить по-человечески, иметь по собственной закрывающейся на ключ комнате. Или, если Алексеич таки переедет сюда, мы переселимся урезанным составом. Наташка, возможно, летом уедет в Москву, но что-то рвения за ней я не замечал.

Будто предчувствуя свою судьбу, Наташка весь вечер молчала, кусала губу и поглядывала на меня, не желая говорить при Боре.

Когда он перекочевал в зал и прилип к телевизору, сестра захлопнула дверь в кухню и выдала:

— Похоже, придется переезжать к Андрею.

Я сделал вид, что не понял причину ее беспокойства.

— Почему?

— Потому что этот к нам намылился — задницей чую. — Она сжала голову руками и выдала неожиданно взрослую мысль: — Я, конечно, рада, что у мамы все хорошо, желаю ей счастья и все такое. Но как она будет жить? Т***аться они как будут, когда вы за стенкой?

— Ты права, — кивнул я. — Будем надеяться на их благоразумие.

Сестра закатила глаза и выдохнула:

— Да какое там благоразумие? Он тупой, как валенок! — Она постучала костяшками по столу. — Просто животное! Да, понимаю, мама у нас тоже не профессор, но он — просто за гранью тупизны.

— Ну, если бы было так, он уже переехал бы. Может, никуда он не намылился? Просто приехал маму поддержать. — Я накрыл руки сестры ладонями. — Рано паниковать.

Глава 19

Почти член семьи

Слова Наташки, что мамин возлюбленный тупой, как валенок, меня насторожили. Ну да, простой работяга, но клиника вроде не просматривается. Наверное, Натка преувеличивает, как обычно.

Весь вечер мы провели в напряжении, ожидая, что мама соберет нас за столом и поставит перед фактом, что отчим будет жить с нами, но она молчала, как и не стала раскрывать причины визита Василия Алексеевича. Правда, такой довольной я давно ее не видел.

Утро тоже сюрпризов не принесло, за исключением одного: когда я обувался и собирался в школу, позвонил Игорь-боксер и попросился на тренировку. Я дал добро и поинтересовался, все ли у него в порядке. Жаловаться он не стал, а я понял, что все не в порядке. Пока он в интернате, его жизнь — бой, выживание среди агрессивных животных, которые видят в развитом парне чужака, выродка. Жаль Игоря, но поселить его некуда, и надежды, что найдется отец, тоже нет. Скорее всего, его уже где-то закопали, иначе он нашел бы способ связаться с сыном.

Сегодня намечался очередной нервный день, дача задатка, вечером — тренировка.

Уходя в школу, в дверях я столкнулся с Василием Алексеевичем, который, будто оправдываясь, пробормотал:

— Вот, заехал за Олей… Надо же увольняться ей… Прикрою.

Наташка и Боря промолчали, а я сказал:

— Огромное вам спасибо за заботу о маме!

Будущий отчим сразу же воспрянул, расправил плечи, усы его задвигались. Выпустив нас из квартиры, он вошел и принялся разуваться.

Его бордовая «Волга» припарковалась на месте, где стоял «Запорожец» покойного Стрельцова, уперлась носом в кладбищенский венок с фотографией деда — молодого, бравого, улыбчивого.

Как же много в последнее время смертей!

Погода наладилась, и мы опять стали собираться у шелковицы за десять минут до уроков. Раньше наша группа так заручались поддержкой друг друга, набиралась сил, чтобы противостоять всему миру, теперь же это перешло в разряд добрых традиций, как и ежедневный полдник в школьной столовой.

Так из преследуемых мы превратились в правящий класс, и сразу в школе стало легче дышать.

Первыми на место встречи пришли мы, потом приехали Димоны, Памфилов, Мановар и Меликов, параллельно к школе направилась по тротуару толпа из Верхней Николаевки: и ученики, и учителя. Прошли Кариночка и Вера Ивановна, которая, лишившись дома, жила во времянке богатой географички.

Подтянулись Илья и Ян, чуть позже — Лихолетова. Увидев вдалеке спешащих к нам Алису и Гаечку, мы медленно направились к школе.

Девчонки настигли нас только в школьном дворе.

— Стойте! — крикнула Гаечка таким тоном, словно кто-то тонул, и надо было срочно спасать.

Естественно, все замерли и повернули головы. Размахивая руками, Саша подбежала к нам, спросила, тяжело дыша:

— Вы знаете, да?

— С Карасем плохо? — предположил Илья.

— Опять кто-то умер? — свел брови у переносицы Борис.

— Вера Ивановна! — выпалила Саша.

По моей спине прокатился холодок, но быстро схлынул, и Меликов озвучил то, что я недавно видел:

— Умерла? Бред, я с ней в автобусе ехал.

Гаечка помотала головой.

— Не умерла! Она отрабатывает последние дни и уезжает на север, — сказала Саша похоронным голосом.

— Откуда знаешь? — прищурилась Лихолетова.

— Стих сочинила, ей показала. Разговорились…

В отличие от других учителей, Вера Ивановна дружила с учениками и не отказывала им в советах. Одиннадцатиклассники, у которых она была классной руководительницей, часто ходили к ней домой и делились тем, чем не могли поделиться с родителями. Гаечкина соседка по парте, Аня Ниженко, которую выгнали из дома, у нее жила, пока Верочка изыскивала связи и средства, чтобы бедолаге сделали аборт — это было в той, неслучившейся реальности.

— Каринка ее обижает? — воскликнула Лихолетова.

— Да нет, просто загрустила наша Верочка, потеряв жилье, — вздохнула Гаечка. — Надо ее отговорить, а то вернут Джусиху или поставят какую-нибудь новую дуру.

— Да, — прогудел Чабанов. — Самая классная училка.

— Согласен, — подвел итог Илья. — Надо придумать, как сделать так, чтобы Верочка осталась…

Звонок застал нас на улице, и мы всей толпой рванули в раздевалку, условившись поговорить об этом в столовой на большой перемене. Я снова и снова ловил себя на ощущении, будто в душе натянулась струна и вот-вот оборвется. Однозначно, Веру надо остановить.

Два урока я думал об этом, как и о том, что сегодня надо наконец отправить деду письмо с фотографиями разрушений и статьей про ураган, позвонить ему, московским парням, особенно — Алексу, у отца которого наверняка есть связи. Поднять проблему, рассказать, что люди остались без крова, и никто ничего не делает. Но прежде надо побеседовать с Верой Ивановной, узнать, какую ей обещают компенсацию, дабы не сыпать обвинениями голословно.

Когда прозвенел звонок на большую перемену, вся наша группировка как по команде встала из-за парт, наскоро собралась и отправилась в столовую. О Вере Ивановне мы заговорили, только когда купили себе кто сосиску в тесте, кто пирожок с чаем, я — кекс с кефиром.

— Какие будут соображения? — спросил я, глянув на присоседившуюся и развесившую уши Желткову.

Сперва выслушаю друзей, потом поделюсь планом.

— Надо с ней поговорить, — сказал Илья решительно. — Переубедить.

— Типа я не говорила! — воскликнула Гаечка. — Аж расплакалась, но это не подействовало. Ну неужели ей у Карины так плохо? Карина-то добрая.

Меликов шумно поскреб в затылке, сморщил нос и выдал:

— Скинуться ей на жилье? Я готов тысячу, если че.

— И я готова! — вызвалась Гаечка. — Тоже тысячу. Мне без нее будет грустно.

Лихолетова развела руками:

— У нас ваще голяк теперь. Все померзло. Но пятьсот рэ найду, на булочках сэкономлю.

— И мы найдем по штуке, — сказал Чабанов. — Заработаем.

— И я! — с готовностью ответил Памфилов.

— Какая, интересно, зарплата у учителей? — задумчиво потер подбородок Илья. — Двадцать тысяч? Тридцать?

— Где-то так, — сказала Алиса. — А за сколько можно снять хату?

— Пятнадцать-двадцать, — ответил я. — Но надо же питаться, вещи покупать. Да и мебели у нее нет, завалило ее. Помочь Верочке некому, вся ее семья на севере. Кто еще готов скинуться?

— Да все готовы, — сказала Алиса, посмотрела на Мановара, пробирающегося к нам с полным стаканом ряженки. — Егор, ты готов скинуться? Мы все будем.

Парень округлил глаза, встал рядом с ней.

— Не знаю, на что собираете, но я с вами.

Алиса ему рассказала, а я предложил:

— Егор, можешь развить мысль в своем классе? Хоть по пятьсот рублей сдадут, и уже хорошо. Ден тебе поможет, он хорошо умеет уговаривать. Поможешь ведь?

Мановар мотнул головой:

— У нас одни девки в классе, я с ними не общаюсь.

— Ой, да ладно! Классные есть телочки, например, Савельева, — улыбнулся Ден. — Талия — во, сиськи — во, жопа…

Лихолетова пихнула его в бок, и он отпрыгнул, говоря:

— Извини, Рая, твои сиськи ваще вне конкуренции. Императорские…

Мгновенно покрасневшая Лихолетова воскликнула:

— Козлина, прибью! — И швырнула в него недоеденной булкой.

— Помогу, — крикнул мне убегающий Ден. — Сегодня же! Го к тебе в класс, Мановар!

Разбушевавшаяся Рая замахнулась стаканом с чаем, но Гаечка схватила ее за руку.

— Потом. На тренировке его нахлобучишь, только не забудь.

Памфилов и Мановар удалились — видимо, собирать деньги. Лихолетова сменила окрас на нормальный.

Так, глядишь, соберем нужную сумму, а недостающее я докину. Не факт, что и дальше все будут скидываться, потому надо выбивать материальную компенсацию для Веры Ивановны, правда, понятия не имею как.

— Народ, еще ведь не все, — обратился к друзьям я. — Поспрашивайте, не сдает ли кто квартиру в нашем селе, объясните ситуацию, может, кто-то войдет в положение и сдаст пострадавшей учительнице не за все деньги мира.

После уроков я собрался пойти к учительской, чтобы переговорить с Верой, но под нашей дверью кабинета ждал Мановар.

— Три пятьсот! — радостно воскликнул он, показывая деньги, хлопнул ими по ладони и отдал мне. — Завтра еще трое принесут. Будет еще тысяча триста, итого почти пять.

— Спасибо. Уважение! — Я потряс его руку.

Вместе с тем, что соберут наши, будет двенадцать тысяч, остальное добавлю я, благо деньги остались, спасибо обочечникам! Никогда не подумал бы, что буду им благодарен. Правда, пришлось заплатить содранной кожей и нервами, ну а как иначе? Платить надо за все.

В три дня у меня сделка. Очень хотелось поговорить с Верочкой прямо сейчас, но правильнее было сперва найти для нее квартиру, а потом поставить учительницу перед фактом. Так что пока — домой, взять деньги и маму, оттуда — на автобус и — к нотариусу.

Потому я отверг соблазн проводить Веру до остановки и рванул домой, думая о том, что придется тащить мопед к Каналье, ведь без колес я, как без рук. Правильнее организоваться так: купить вино у маминых сотрудников, вызвать таксиста, который работает на бабушку, отправить Карпа в мастерскую.

Я терпеть не мог опаздывать и не хотел заставлять Надежду нервничать, потому не рассчитывал даже на перекус. Но дома меня ждал приятный сюрприз: полностью собранная мама и Василий Алексеич, который сказал, едва я переступил порог:

— Я отвезу вас в центр и заберу оттуда.

— Шикарно! — радостно воскликнул я, юркнул на кухню, схватил блинчик, вгрызся в него. — Поехали, а то опаздываем.

Как же вовремя его к нам привело мироздание! Вспомнились собственные слова, что за все надо платить, но я отодвинул их в сторону.

* * *

Пока ехали к нотариусу, Василий Алексеевич не лез с расспросами, и мне не приходилось выкручиваться. Когда привез нас на место, к двухэтажному зданию, на пороге которого стояли ожидающие своей очереди люди, он прочитал на двери таблицу с расписанием работы нотариуса, пошевелил бровями и сказал:

— В четыре контора закрывается. Вы как, успеваете? Уже без пяти три.

— Продавец заняла очередь, ждет. Должна успеть, — ответила мама, встала на цыпочки, поцеловала его. — Спасибо, Васенька!

— Приеду без пяти четыре, — буркнул он.

Мы с мамой вошли внутрь и окунулись в непередаваемую атмосферу госконтор, где, казалось, сами стены пропитаны злобой, разочарованием и обманутыми ожиданиями. В темном сыром коридоре кишели люди. Старушки с папками подпирали стены, женщины в черных платках, просто заморенные женщины.

Я завертел головой, в полумраке увидел поднятую руку Надежды, взял маму за локоть и повел туда. Надежда стояла возле самой двери в кабинет нотариуса, поздоровалась с мамой, представилась и пожаловалась:

— С восьми утра тут, а передо мной уже тридцать человек. Надо было раньше.

— А сейчас сколько перед вами? — забеспокоился я.

— Шестеро, я седьмая. На человека уходит от пятнадцати минут до получаса. Скорее всего, не успеем, — вздохнула она и пожаловалась: — День коту под хвост! Меня дети дома ждут.

— Останемся, — сказал я, прикидывая, сколько денег предлагать нотариусу, чтобы она задержалась. — Попробуем решить… Я попробую.

Женщины согласились, и мы выстроились вдоль стены. Видно было: Надежда жалела, что согласилась на задаток и уже готова поверить мне на слово, но уж очень ей нужны деньги.

Минуты тянулись неимоверно долго, как всегда, когда чего-то ждешь. Женщина перед нами вошла и вышла с криком и угрозами, зато отняла всего пять минут, а вот бабуля в черном просидела почти полчаса. И еще четверо! Точно никуда не успеем!

Василий Алексеевич пришел, когда дед, что стоял перед нами, был в кабинете, глянул на часы, вздохнул и уставился на коричневую дерматиновую дверь.

Старик вышел в начале пятого. Алексеич вскинул руку и исчез за дверью со словами:

— Не уходите, я договорюсь.

Через несколько минут, когда в коридоре никого не осталось, он выглянул из кабинета и сделал приглашающий жест.

— Заходите.

Не знаю, что он сказал или сколько заплатил, но мы все провернули меньше чем за полчаса и довольная продавец упорхнула домой.

Счастливым обладателем двенадцати соток меня называть было рано, но отметить маленькую победу хотелось, и память взрослого настойчиво требовало вискаря.

Осталось решить вопрос с Верочкой, и до нового года жить более-менее расслабленно. Семнадцатого декабря Борин день рождения — надо устроить пир на весь мир. Вспомнился подарок Георгия, но я решил на этот чек отпраздновать выпускной: и мне радость, и одноклассникам будет что вспомнить.

Мы приехали домой, и машина Василия Алексеича заняла уже облюбованное им место, где пал «Запорожец». Мы направились к подъезду, все еще лишенному двери и стекол, но уже прибранному и отмытому, и увидели полоску земли, тянущуюся через порог внутрь дома.

— Что это? — округлил глаза Алексеич.

— Кто-то цветы сажал, — пожала плечами мама, — и мешок прохудился с землей. Свиньи! Как будто сложно за собой убрать!

— Не нравится мне это, — шевельнул усами Алексеич, брови его сдвинулись вперед, и глаза вообще запали.

Мне показалось, он что-то знает, чует опасность, но молчит.

Переступив через полоску земли, делящую лестницу ровно на две части, он поднялся к нашей квартире, прижимаясь к перилам, постучал в дверь.

Подойдя к нему, я заметил, что на лестничной площадке земля была рассыпана тонким слоем. Мама открыла дверь вошла в квартиру, и они с Алексеичем уединились в спальне. Боря сидел рисовал, Наташка в кухне застыла над какой-то книгой, беззвучно шевелила губами, закрыв уши.

— На тренировку идешь? — спросил я. — Раз уж ты дома.

Сестра мотнула головой.

— У нас в театре хореография, там достаточно нагрузки. Ее глаза заблестели, губы растянулись в улыбке, и она поделилась: — Мы «Фауста» ставим, прикинь! Мне дали роль Маргариты, ужас! — Она прижала ладони к щекам. — Думаешь, справлюсь? Жутко сложная роль! А Фауст — мудак! Всю книгу ждала, что его черти утащат в ад! Такое разочарование.

— А Маргарита сама тебе как? — спросил я, умолчав о том, что эта роль подходит моей сестрице.

— Да никак. Сначала бесила, потом, когда забеременела, жалко ее стало. Дура, но жалко. И Фауста за нее никто не наказал!

— Время такое было, — объяснил я. — В женщинах мало кто видел людей. Просто инструмент — да. Сосуд греха — да.

— Тьфу! — все, что сказала сестра.

Переодевшись и перекусив, я принялся делать обзвоны. Пока ждал связи с дедом, неожиданно зазвонил мой телефон.

— Пашка! — выдохнул в трубку Илья. — Отец нашел квартиру для Верочки в нашем доме, однушку. Мебель не вся, но необходимое есть. И всего двенадцать тысяч! Давай после тренировки глянем? Ключ есть.

— Отлично, — улыбнулся я. — Увидимся — расскажешь. Если нормальная, не бомжатник, завтра покажем Верочке. Согласится остаться — оплачиваем. Не согласится — мы ничем уже не поможем, — я вздохнул, Илья вздохнул тоже. — Я звонок от деда жду. Увидимся.

— Отбой.

Деду я зачитал список запчастей, выслушал, что делать закупки ему по силам, он быстро восстанавливается и ходит, только немного опираясь на трость. Влад — просто золотой человек, во всем ему помогает, всегда готов подстраховать, но таскать груз на себе надоело, потому дед присмотрел себе ржавенький, но бодрый «Москвич» за триста пятьдесят долларов, в пятницу сделка купли-продажи.

На языке вертелось, что, если бы не вклад в дело революции, уже давно нормальный «жигуль» купил бы, но я промолчал. В конце концов, благодаря поездке в Москву удалось сделать много хорошего…

— Спасибо тебе, внук, — закончил дед. — За то, что нашел меня. За помощь спасибо. Если бы не ты, гнил бы себе сторожем на складе, никогда не увидел внуков и тем более не купил бы машину. Приглашение на новый год в силе?

— Всегда тебе рады…

Донеслись помехи, и связь оборвалась. Повезло мне с дедом и бабушкой — они мировые и благодарные. Есть родственники, которые считают, что все хорошее, что делается — не добрая воля того, кто им помогает, а данность. Иначе просто нельзя. Их, таких замечательных и несчастных, надо осыпать деньгами и одаривать — жалко, что ли? И, сколько ни дай — или никакой благодарности, или «маловато будет».

Только я направился в зал переодеваться, как в дверь позвонили. Из спальни высунулась мама, Боря вскочил, но открывать пошел я — осторожно, на цыпочках. Выглянул в глазок и увидел бабку Тоньку в старом халате, с седыми космами, торчащими в стороны, открыл дверь.

— Здравствуйте, бабушка Тоня. Вам маму позвать?

— Желательно бы, — сказала она, притопывая. — Она же дома? Машина под моим балконом стоит. Значит, дома.

— Иду, тетя Тоня, — откликнулсь мама и вышла, оттесняя меня.

— Ты бы осторожнее, милочка, — вкрадчивым голосом посоветовала бабка. — Я все понимаю: обманутые жены, рогатые мужья… Но эта жена егойная весь день вокруг нашего дома шастала, когда вы все уехали. Туда-сюда, туда-сюда. И со свертком была, в перчатках. Я такая: «Чего тебе надо? Что задумала?» А она точно задумала — не ответила ничего, юрк — и нет ее. А я-то все понимаю, смотрю на улицу, а она там шастает. Вот! Так что ты осторожно, Оленька. Как бы дети сиротами не остались.

В прихожую вышел Алексеич, навострил уши. А когда соседка закончила, шагнул на лестничную клетку и стал расспрашивать, что и как. Потом они переместились в бабкину квартиру, и ответа я не услышал. Мама же распереживалась, села на диван и пожаловалась:

— Бандитов директорских бойся, теперь еще и эту женщину бойся! — Она закрыла лицо руками.

В этот момент вошел Василий Алексеевич, она ему повторила то же самое, обняла его, и он ответил жестко:

— Мне пора ехать.

— Ты к ней? Может, не надо? — взмолилась мама. — Сколько случаев было, когда жены убивали мужей! Я не хочу тебя потерять!

— А я не хочу потерять тебя, — сказал он. — Потому поеду. Это все очень серьезно, ты не представляешь, кто моя жена и насколько это опасно и для тебя, и для детей.

Вспомнилась эта несчастная женщина. А и правда, кто она? Никогда не скажешь, что она может представлять угрозу.

Глава 20

Сюрприз!

Сегодня, в среду, у нас русского и литературы нет. Здание, где проводились уроки труда, было серьезно повреждено, и последние два урока труда заменили физикой и химией, по которым мы особенно отстали, потому что они стояли пятыми и шестыми в расписании, когда целую неделю было по четыре урока. Плюс к этому вынужденные каникул. В общем, отстали мы катастрофически и наверстывали стахановскими темпами. Наши отличники и хорошисты с учебниками засыпали и просыпались.

Мне учеба давалась слишком легко, я тратил на уроки максимум по два часа в день.

Изучив расписание и убедившись, что после последнего урока Вера Ивановна на остается на вторую смену, а идет домой, я, когда прозвучал звонок с шестого урока, рванул к учительской.

С Ильей мы вчера посмотрели квартиру, которую собирались снять для Веры Ивановны. Она находилась на первом этаже подъезда, где располагалась наша база, окна выходили во двор. Обычная однушка, без балкона, после бабушки, но не убитая — дом-то относительно новый. Условия получше, чем были в той разрушенной ураганом кособокой хижине, слепленной из всего, что было под рукой. Там, наверное, плесень цвела и пахла.

Я очень надеялся, что Вере Ивановне понравится новое жилье, и она согласится остаться, потому нервничал, стоя под дверью учительской и поджидая ее.

Раньше молодые учительницы казались мне зрелыми, строгими, я уважал их побаивался — как жительниц таинственного и далекого мира взрослых. Теперь, получив память взрослого, я смотрел на них как на девчонок, которые только вступают в осознанную жизнь: что Вера Ивановна, что Елена Ивановна, наша классная, что математичка… Математичка, пожалуй, нет, она, хоть и их ровесница, выглядит как сорокалетняя дама. Причем как сорокалетняя дама, которую жизнь изрядно потрепала.

Заглянув в учительскую и убедившись, что Верочки там нет, я подождал, когда прозвенит звонок на урок, и шестиклассники, пришедшие во вторую смену, отлепятся от подоконника, оперся на него пятой точкой и принялся ждать.

Проходящие мимо учителя здоровались со мной, но ничего не спрашивали.

Веру Ивановну, окруженную ученицами десятого класса, я не сразу заметил — девчонки в большинстве своем были выше и здоровее нее. Они что-то возбужденно ей доказывали и увлеклись настолько, что пропустили лестницу и дошли аж до учительской. Глянув на меня и кивнув, Вера Ивановна остановилась. Прижав к себе журнал и обхватив его руками, она улыбнулась, шевельнула губами — девчонки рассмеялись и разошлись, а она юркнула в учительскую.

Вышла она минут через десять — в небесно-голубом пальто в пол, стоптанных туфельках, в руках была персиковая сумочка, вокруг шеи обвивался шарф такого же цвета. Не глянув на меня, она побрела по коридору.

— Вера Ивановна! — окликнул ее я и поспешил следом.

Учительница обернулась, на лице ее застыл вопрос.

— Я хочу с вами поговорить от всего нашего класса, — сразу перешел к делу я, она нахмурилась.

— Ну, давай, говори.

Мы с Ильей решили, что лучше мне одному с ней разговаривать, чтобы лишние уши ее не смущали, а сам Илюха был так себе переговорщиком.

Посмотрев на ее утомленное лицо, я вдруг понял, что ученики ее замучили просьбами не уезжать, и еще одна будет некстати, потому сказал:

— У меня есть для вас сюрприз, он тут, недалеко.

Тщательно скрываемое недовольство сменилось любопытством.

— Что ты задумал? — осторожно поинтересовалась она. — Надеюсь, ты не собираешься меня похищать.

Я приложил руку к груди.

— Боже упаси! Все более чем законно.

Мы начали спускаться со второго этажа по лестнице, и я замолчал, а продолжил уже на улице, указывая на дом Ильи.

— Нам нужно пройти туда.

Вера Ивановна приподняла уголки губ.

— Там вы собираетесь в подвале, где я ночевала, да? — Она мотнула головой. — Точно попахивает похищением. Не пойду. Вон ты какой вымахал, я ж не отобьюсь.

Почему-то сделалось… странно. Горячо, волнительно, ярко. Нечто похожее испытывал я-взрослый, когда робел перед женщинами… не просто перед женщинами, а перед теми, что сильно нравятся. Стало неловко перед самим собой, я стушевался, собрался оправдываться, что ничего такого не планируется. Но перед глазами была картинка, как я ее похищаю, тащу, и к щекам приливала кровь…

Вера Ивановна по-доброму улыбнулась и сказала:

— Да шучу я, шучу! Что ты хочешь мне показать?

— Если скажу, сюрприз перестанет быть сюрпризом.

— Надеюсь, приятный, — проговорила она настороженно.

— Ну а как иначе? — улыбнулся я.

— Заинтриговал! Идем скорее! — Ее глаза заблестели, как у маленькой девочки за десять минут до нового года, когда Дед Мороз кладет подарки под ёлку.

Мы зашагали к Илюхиному дому. И я все-таки решил поднять волнующую всех тему. А вдруг ошибаюсь, вдруг никто Веру Ивановну не упрашивал остаться, и, если вся школа сделает это, ее сердце дрогнет?

— Мы очень не хотим, чтобы вы уезжали, — сказал я на ходу. — Вы — лучшая учительница в школе, и вас любят.

— Я тоже вас люблю. — Она остановилась. — Привыкла к вам, душой прикипела. Но…

«Все слова до слова „но“» — вертелось в голове, но я молчал, ждал, когда она заговорит.

— Жить на птичьих правах во флигеле без туалета и кухни, они в большом доме — это испытание, согласись?

— Да уж, — сорвалось с моих губ.

— Карина Георгиевна, конечно, хорошая и добрая, но чужой человек на кухне со временем будет раздражать.

— Полностью согласен, — сказал я.

— Свой дом я потеряла, — Верочка сморщилась, будто от боли. — Он восстановлению не подлежит, да и нет у меня на это денег, а обещают копейки.

— Сколько? — спросил я, возобновляя движение.

— Сто пятьдесят тысяч. Это только закупка камня и оплата труда рабочих. Может, на шифер хватит старенький — я считала. Но у меня и печь развалена, и крыши, считай, нет, да и ты видел, из чего построен этот дом. Нет смысла его восстанавливать. А в Сыктывкаре двушка стоит закрытая, и в той школе меня ждут и еще помнят такие же ребята, как вы. Мечта жить на юге оказалась несбыточной. — Она развела руками. — Да, дети просят остаться, сердце кровью обливается. Но — как? Жить у Сванидзе долго нельзя. Снимать дорого.

К этому моменту мы подошли к нужному подъезду, я зашагал к нему, а Верочка следом не спешила, заподозрила неладное. Пришлось возвращать и морально готовить ее:

— Вы знаете, что такое репетиторство?

— Конечно, — усмехнулась она. — Когда ребенок не успевает в школе, и родители платят учителю, чтобы он занимался с чадом индивидуально.

— Причем выбирают хороших учителей, — добавил я. — Так ведь? Идемте же.

Учительница двигалась на почтительном расстоянии от меня. На лестничной клетке возле нужной двери мы остановилась, Вера Ивановна — на ступеньках, и я вложил в ее руку ключи.

— Вторая квартира. Открывайте.

— Что происходит? — запаниковала Вера Ивановна и я ее понимал: молодую женщину странный парень пригласил в не менее странную квартиру непонятно зачем.

Потому я забрал у нее ключи, отпер и распахнул дверь, говоря:

— Мы, девятый «Б»… Не только «Б», но и «В», и все ученики старших классов хотим, чтобы вы остались. Эта квартира ваша, вы можете жить тут столько, сколько захотите, там даже телефон есть! Только не уезжайте.

— Не поняла, — помотала головой Вера Ивановна, так и стоя на лестнице.

Я вошел в квартиру и объяснил уже из прихожей:

— Вас замучили нытьем: «Останьтесь, ну останьтесь» — и ничего не предлагали. Я… мы предлагаем вам жить здесь и никуда не уезжать. Я сейчас работаю над тем, чтобы придать огласке масштаб разрушений в нашем городе, и пострадавшим от урагана выделили достойное пособие, на которое вы сможете построить новый дом. Если не захотите морочиться, живите здесь, пока эту квартиру не продадут. Продадут — снимем новую.

— Снимем? — прищурилась учительница, вытянула шею, заглядывая в квартиру.

— Да. Мы скинулись всей школой и сняли эту квартиру для вас. Тут хорошо, и школа близко.

— Я не…

— Возражения не принимаются. Все уже оплачено на два месяца. И дальше расходы мы берем на себя. Мы просто очень хотим, чтобы у нас была нормальная учительница. Считайте, что это репетиторство. Если страна не может позаботиться о своих гражданах, они должны заботиться друг о друге, так ведь? Да проходите же!

На самом деле ничего оплачено не было, но я очень надеялся, что этот аргумент склонит чашу весов в нашу сторону.

— Потом поможем восстановить ваш дом, — продолжил я. — Даже если с пособием не получится.

Вера Ивановна переступила порог, прерывисто вздохнула, заморгала часто, уронила:

— Извини. — И закрылась в ванной, зажурчала вода.

Она что, ревет там, что ли? Расчувствовалась? Ей не хочется в Сыктывкар, и она счастлива остаться верной мечте? Оставалось только ждать ее ответ. Но шли минуты, а Вера Ивановна… Да какая «Ивановна» — Вера, Верочка, маленькая и хрупкая, которая в этом городе одна, и ее некому защитить.

Я шагнул на кухню. Тут имелись газовая плита, шкаф и разделочный стол, обеденного не было. Но ведь это нестрашно! Если надо, починим тот, что под завалами, и принесем сюда.

Перед окном покачивались ветви сирени, между ними лежал мелкий мусор, который пока не вынесли после урагана. Детская площадка, где извечный ор и визг, располагалась с другой стороны дома, а тут было тихо, скамейку, где кумушки сидели, разломало.

Вчера осмотр был беглым, я не знал, есть ли что из посуды, и заглянул в шкафчики: ковш с обломанной ручкой, закопченная кастрюля, такой же чайник, поросший слоями нагара, сковорода. Пять разнокалиберных тарелок, две чашки, изнутри желтые от чая, стакан. Вилки и ложки старые, кое-где поржавевшие, зато в ассортименте. Ножи сточенные, с ручками, замотанными изолентой, но острые.

В спальне раскладной диван-книжка, впитавший запах старческого тела, с проемом посередине, зато с еще бодрыми пружинами — это я оценил, когда прилег испытать его. Вспомнились матрасы с изолированными пружинными блоками из будущего. А ведь, если не знать, как должно быть, и такой диван за радость.

Шкаф тут был один, старинный желтый, который еще немцев помнил. И тумбочка в прихожей — вот и вся мебель.

Вода в ванной стихла, вышла румяная Верочка с покрасневшими глазами, остановилась в проеме двери, прислонившись к косяку и рассматривая квартиру.

— Паша, я не знаю, что сказать. Это так неожиданно. Я правильно понимаю, что вы скинулись и сняли для меня квартиру?

— Именно так.

— Это же сумасшедшие деньги! — воскликнула она.

— Вполне подъемные, — возразил я.

— И все равно, — не унималась она, — в этом месяце скинулись, через месяц, через два скинетесь, а потом может надоесть выбрасывать деньги на ветер. И все равно мне придется уезжать, резать хвост по кускам.

— Я гарантирую, что деньги будут, — сказал я и добавил на тон ниже: — Оставайтесь. Пожалуйста.

Вера прошлась по квартире, потянула на себя скрипнувшую дверцу шкафа, заглянула внутрь, запрокинула голову, уставившись на пожелтевшую пластиковую люстру, имитирующую хрустальную.

— Я не готова ответить вот так сразу. Все равно же оплачено…

Как же хотелось удержать ее любой ценой. Внушить ей остаться… Но я никогда с ней так не поступлю. Да и не поддастся она внушению. Верочка сильная, просто хрупкая.

— Мне нужно что-то сказать друзьям, — настаивал я. — Они ждут.

Вера Ивановна прошла в кухню и застыла возле окна, наблюдая, как рыжий кот на пузе крадется к невидимой отсюда добыче.

— Я отлично вас понимаю, — произнес я. — Вы уже все решили, настроились, и тут появились новые возможности, на первый взгляд сомнительные. Все это может оказаться иллюзией, а терять мечту второй раз еще больнее. Но вы ошибаетесь, это не иллюзия, это возможности… Понимаю, сложно поверить, у подростков ведь ветер в голове… Ну как вас убедить? Если я скажу, что клянусь: деньги будут, это жилье ваше столько, сколько нужно, только не бросайте нашу школу — вы прислушаетесь?

Она все не поворачивалась, стояла спиной. Наконец встала вполоборота, дернула плечами.

— Я не знаю. Мне нужно время.

— Ну хотите, я напишу, что беру на себя ответственность? Чтобы было кому предъявить претензию. Понимаю, юридической силы у такой расписки никакой, зато будет э-э-э… такое… человеческое напоминание. Обязательства… чисто человеческие.

Вера невесело улыбнулась, приблизилась, положила руки мне на плечи.

— Спасибо, Пашка! Ты настоящий друг. Дай мне три часа, чтобы все взвесить и принять решение. Сейчас в голове какой-то звон и пустота. Я позвоню тебе ровно в семь. У тебя же есть телефон?

Я кивнул и, поставив рюкзак на одинокий табурет, вырвал листок из тетради, написал номер и отдал Верочке, отмечая, что она успокоилась и развеселилась, а значит, вероятность, что ее ответ будет положительным, возросла.

— Хотите… кофе? — дрогнувшим голосом спросил я, думая, что таки решился ее пригласить на чашечку кофе. — У меня натуральный молотый.

А еще у меня с собой турка и конфеты — прихватил из дома, уверенный, что мы будем праздновать новоселье.

— Кто же откажется? — потерла руки Верочка, о недавних слезах напоминал лишь розоватый румянец на ее снежно-белых щеках и покрасневший кончик носа.

Улыбнувшись, я достал чайник из рюкзака, собрался набрать воды и обнаружил, что ее отключили. Гадство, весь кайф обломали! Аж зло взяло.

— Зато не надо воду из колодца таскать, — ободрила меня Верочка. — А на холме над нами — кладбище, такую воду пить страшно, приходилось питьевую отдельно запасать.

— Побудьте здесь, — засуетился я, — наберу у…

— Не суетись, я пойду домой. В семь позвоню.

— Каким бы ни было ваше решение, все равно позвоните, — попросил я, направляясь к выходу.

— Обязательно, — пообещала она.

Заперев квартиру, я проводил Верочку до дороги, а потом направился на базу, где заседал наш бойцовский клуб, ожидающий вестей.

Спустившись в подвал, я специально клацнул дверью и зашагал нарочито громко. Из нашего клуба не было только Рамиля. Зато присутствовали двое новеньких: недавно принятый Мановар и Игорь-боксер, который еще стеснялся и лежал в одиночестве на матах, уткнувшись в учебник. Судьба незнакомой учительницы мало его волновала.

Все, кроме Игоря, повернули ко мне головы.

— Ничего не ответила, — сказал я, высыпая на стол конфеты, их тотчас расхватали. — Думает, решает.

— Ломается просто, — предположил Ден.

Посыпались наводящие вопросы: как отреагировала, что пообещала; когда уходила, была довольной или расстроенной.

— Позвонит в семь, я наберу Илью, Ян, соответственно, тоже узнает.

— Но у большинства-то телефонов нет, — пожаловалась Гаечка и сложила руки на груди. — Можно к вам? Так узнать хочется!

— У нас дома, скорее всего, таракан — проворчал Боря и, как Наташка, пошевелил пальцами под носом, изображая усы. — Ну, э-э-э…

— Будущий отчим, — объяснил я.

— Ого! — воскликнули Кабанов с Памфиловым синхронно.

— Сочувствую, — буркнула Алиса.

— Ну, можно, я на улице подожду? — не сдавалась Гаечка. — Так не хочется, чтобы Верочка уезжала, она о-фи-ги-тельная!

— Пойдем вместе с нами, — предложил я. — Но неудобно на улице тебя оставлять…

— Да я знаю, что такое теснота, перетопчусь!

— И я тогда с вами, — вызвался Кабанчик, Памфилов закивал.

— И я! — подняла руку Лихолетова.

— И мы, — прогудел Чабанов, подразумевая Минаева, и повернулся к Мановару. — Ты идешь?

— Конечно! — вскинул голову он. — Хоть у меня телефон есть, так прикольнее.

— За уроки! — скомандовал я и улегся рядом с Игорем, спросил:

— Как дела?

— Болю после тренировки, — пожаловался он. — Давно не ходил на спорт. Спасибо, что позвал.

— Я о другом. Черти интернатовские как?

— А… так же. Троих по одному выловил и нахлобучил, так они темную мне устроили, хорошо нож под подушкой лежал. — Рассказывал он это буднично, словно урок пересказывал. — Потом не до того было — ветер, окна разбило, бэтээр по улицам хлеб развозил. Нас на второй день в воинскую часть перевезли, там стало поспокойнее. Или валить надо из этого интерната, или получу я перо под ребра. Реально страшно спать.

— Документы твои где? — спросил я.

— У директора. Отец сдал их на хранение… Можно я тут перекантуюсь? Реально прирежут меня там. — Он вздохнул.

— А если батя найдется? — спросил я. — Где ему тебя искать?

— Уже не найдется. Пропал без вести. Я поначалу надеялся, а потом…

Я позвал Илью, все-таки это его отец ответственный за подвал, попросил об Игоре, его решили оставить. Правда, непонятно, где он будет мыться и чем питаться, но, когда есть угроза жизни, лучше так. Я мысленно поставил галочку, что надо сходить с Лидией в органы опеки и финансово убедить их разрешить усыновление детей. Ну а как быстро это произойдет, зависит от размера суммы.

Три часа мы сидели молча, разговаривали только по делу и о уроках, когда что-то кому-то было непонятно. В основном это была математика, и отдувались мы с Ильей.

В полседьмого начали закругляться. Илья и Ян пошли домой, а мы всей толпой отправились к нам.

«Волга», припаркованная недалеко от нашего подъезда, говорила о том, что Алексеич до сих пор у нас. Все-таки получается, что в их с мамой отношениях наступил переломный момент.

— Ждите здесь, — обратился я к друзьям. — Стойте у дороги. Как только Вера Ивановна позвонит, я крикну с балкона, что и как.

Оставив друзей на улице, мы с Борей поднялись к себе на второй этаж, я открыл дверь. В ноздри ударил запах жареного мяса и кофе. В зале бормотал телевизор, щебетала мама. Когда мы вошли, она выбежала навстречу, растерянная и смущенная, сделала приглашающий жест.

— Заходите! Мы заждались, у меня для вас сюрприз!

Глава 21

Приветствую, парни!

Мы с Борисом переглянулись, предчувствуя, что сюрприз не будет приятым. Мама смотрела на нас с восторгом, как комсомолец — на план пятилетки, переминалась с ноги на ногу.

— Проходите к столу. — Она распахнула дверь в зал и с гордостью произнесла: — Василий Алексеевич все купил!

Обеденный стол, ломящийся от яств и накрытый на пятерых, перенесли сюда и придвинули к моей кровати, на которой восседал Василий Алексеевич с куриной голенью в зубах.

Чего тут только нет! Буженина, колбаса копченая, колбаса вареная, сало с прожилками мяса, сыр, картофельное пюре, отбивные, рыба в кляре, соленья, оливье, даже три бутербродика с красной икрой.

Увидев нас, Алексеич вытащил голень изо рта и, не прожевав, сказал:

— Приветфстфую ваф, парни!

Кусочек куриной кожи вылетел изо рта и повис на усах. Боря шумно сглотнул слюну, с тревогой глянул на письменный стол, где поверх его художеств стояли мамины гвоздики в банке, а я попытался убедить себя, что, если человек не обучен основам этикета, это не значит, что он плохой. Хотя он же двадцать лет общается с людьми и, даже если рос с коровами в загоне, должен был сообразить, как лучше не делать. Например, не разговаривать с набитым ртом. В общем, даже если он совсем-совсем тупой и Наташка права, это тоже не делает его плохим.

Вопрос был в другом, он большими буквами проступил на Борином лице: «К чему официоз? Это теперь будет жить с нами?» Я-прежний тоже считал бы Алексеича не иначе как этим, просто ощущая интеллектуальное превосходство и, как следствие, желая занять более высокую ступень в социальной иерархии, а вот тут-то и намечался прокол. Алексеич был выше в иерархии только потому, что взрослый.

Допустим, мама скажет, что он будет жить с нами. Значит, у нас с ним рано или поздно возникнет желание убить друг друга. Если он проявит чудеса дипломатии, мы успеем свинтить в новый дом, который у меня только в планах, и не рассоримся вдрызг. Все зависит от того, как быстро и как явно он будет демонстрировать доминантное поведение.

В общем, может, причина праздника в другом, просто у него день рождения, и мама накрыла на стол, чтобы побаловать любимого.

— Здравствуйте, — проговорил я.

Борис буркнул невнятное и закрылся в туалете, выпустив Лаки, который сразу же бросился ко мне, вцепился в штанину и принялся ее трепать.

Я напрягся, ожидая: «Мальчики! Радуйтесь! Теперь у вас будет новый папа». Но нет, прожевав, Алексеич промокнул рот салфеткой и сказал:

— Спасибо, Оленька, все очень вкусно, я поехал.

— Это тебе спасибо! Мы и на праздники так не питаемся!

Мама пошла его провожать, я разулся, забрал кроссовок у Лаки. Пора его переселять на дачу, пока он не сгрыз что-то ценное и не пал жертвой маминого гнева, у меня совершенно нет времени им заниматься, а собаку нужно учить, воспитывать, чего Боря совершенно не хочет. К тому же мама уже начала плешь проедать, что надоело о него спотыкаться.

Вспомнилось, что я сегодня не обедал, живот скрутило голодным спазмом, захотелось наброситься на яства, взять отбивную, положить себе пюре с горкой и винегрета съесть целую кучу… Нельзя, надо дождаться Борю и маму.

И все-таки колечко салями я стянул. Пережевывая его и игнорируя рекламу в телевизоре, я размышлял, к чему этот жест доброй воли. Вон, даже три маленьких бутерброда с красной икрой. Да тут средняя месячная зарплата! Или отбой тревога, еда — и есть сюрприз?

Освободившийся Лаки радостно таскал половую тряпку — пусть играет, лишь бы не вредил. Я постучал в ванную и сказал:

— Борис, выходи чисто.

— Ушел, что ли? — спросил Боря.

— И мама. Но она скоро вернется.

Брат выглянул из ванной, высунулся весь, увидел стол с едой и сразу забыл, что дулся.

— Это в честь чего? — спросил он.

Я предположил:

— Наверное, Василий Алексеевич хочет нам понравиться…

Дальше рассуждать я не стал, потому что пришла мама, спросила:

— Кушать хотите, мальчики? Наташа сказала, что приедет в полвосьмого, у нее хореография в театре, а репетиции нет.

— Я с голоду помру, — сказал Боря. — Давай без нее начнем?

Я покосился на будильник: было без восьми минут семь. Скоро должна звонить Верочка, а после мне надо сообщить о ее решении одноклассникам, которые ждут под окном, и Илье — по телефону.

— Присаживайтесь, мальчики, — улыбнулась мама.

Я занял место во главе стола — так, чтобы удобно было вскочить и бежать к телефону — взял себе рыбу в кляре, пюре, винегрет и принялся неспешно есть, поглядывая на часы. Что скажет Верочка, да и позвонит ли? Почему это важно для меня?

Я так задумался, что мамино щебетание превратилось в фоновый шум. Очнулся от окрика:

— Паша! Для тебя стараюсь, между прочим!

Я вздрогнул, сфокусировал на ней взгляд и сказал:

— Извини, задумался. Повтори, пожалуйста.

— Насчет акций. Василий Алексеевич из-за меня поссорился и чуть не подрался с директором, и мы вместе уволились. Но он успел договориться с двумя сотрудниками, чтобы они продали нам акции. У каждого по пять штук. И еще ты обещал купить вино.

Я аж взбодрился, и в глазах, как в игральных автоматах, закрутились значки долларов. Вопрос, где взять деньги, снова стал актуальным. Все-таки пора продавать акции. Назначу сделку с этими людьми на понедельник, когда они прибавят в цене, и начну понемногу сливать их — пора.

— Шикарно, спасибо, ма! — просиял я. — И еще вопрос. Давай оформим земельный участок, как мы делали с дачей? Дед денег пришлет ближе к новому году. — Подумав немного, я добавил полушепотом: — Только давай договоримся: никто об этом не должен знать, в том числе Василий Алексеевич.

Прочтя сомнения на ее лице, я добавил:

— Пожалуйста! Это важно — чтобы ни одна живая душа. — Я посмотрел на Борю: — И тебя это касается.

— Так у деда уже есть дача, где тёть Лида живет, — не понял он. — Зачем еще одна?

«Скоро узнаешь», — подумал я, но сказал другое:

— Земля будет дорожать. Когда дед работать не сможет, продаст ее и будет жить на эти деньги.

— А-а-а, — протянул Борис, он хотел что-то сказать, но зазвонил телефон, мы вскочили и бросились к нему.

Вера звонит!

Сняв трубку, я выпалил:

— Да!

Борис подался вперед, навострив уши. Вера Ивановна проговорила:

— Привет еще раз, Паша…

Голос ее звучал виновато. Воцарилось недолгое молчание, в котором отчетливо проступало «нет».

— Что вы решили? — спросил я.

— Я, вот, подумала… Нельзя бросать детей посреди учебного года. До лета точно продержусь, а дальше видно будет.

Помимо воли губы растянулись в улыбке, сделалось легко и радостно. Она просто стеснялась принимать наше предложение.

— Я правильно понимаю, что вы остаетесь? — на всякий случай переспросил я.

Боря выпучил глаза, вытянул шею и тоже заулыбался.

— Мне очень неловко, что…

— Ура! — заорал брат и пронесся по комнате на балкон, Лаки побежал за ним, оттуда брат крикнул нашим: — Она сказала «да»!

Представляю, что соседи подумали…

— Е-е-е! — многоголосо грянуло с улицы.

— Что там у тебя за крики? — насторожилась Верочка.

— Мы ждали вашего звонка, вот, радуемся. Завтра вся школа будет радоваться.

Донесся вздох, пару минут длилась тишина, и я был уверен, что учительница тоже улыбается.

— До завтра, Паша, и… спасибо тебе огромное! Мне пора бежать.

Бестолково улыбаясь, я повесил трубку, набрал Илью и похвастался, что наш план сработал, Верочка остается с нами!

Мама выглянула в прихожую и спросила:

— Что случилось?

Я сел на свое место, подождал, когда вернется Боря, и рассказал, что любимая учительница собиралась уезжать, но теперь останется, потому что школьники скинулись ей на жилье. Мама умилилась, раскраснелась и рассказала, какой классный у них был учитель физики, ветеран, веселый и остроумный, добавила:

— Хороший учитель — очень важно. Помню, мы к нему на чай ходили, истории разные друг другу рассказывали. А мальчики, у которых родители пили, подолгу жили у него.

Вспомнилась история пока не случившейся несчастной любви Анечки Ниженко, как ей помогала Верочка, но все равно у девчонки потом вся жизнь под откос. Ее мужчина — местный педофил, взрослый мужик на «копейке», женатый, который дежурит на машине недалеко от школы, снимает школьниц, кому рассказывает сказки о любви, кого-то покупает за колбасу и шампанское. Наивная и скромная Анечка клюнула на опыт и красивые ухаживания, а кавалер не озаботился контрацепцией.

Пришла Наташка, разделась в прихожей, заглянула в зал и присвистнула.

— Ну ничего себе! Что празднуем?

— Вера Ивановна не увольняется, — отчитался я. — Согласилась жить на съемной квартире, спасибо тебе за участие!

Сестра, которая собрала в своем классе три тысячи, приложила ладонь к груди и театрально поклонилась.

— Присаживайся, Наташа, — пригласила ее мама и засуетилась больше обычного.

Что-то сейчас будет!

Сестра накинулась на еду, не моя рук, как голодающая. Ела она с таким аппетитом, что мне снова захотелось есть. Мама поглядывала на нас и все больше дергалась и ерзала, как школьница перед экзаменом, а когда сидела неподвижно, нервно стучала ногой по полу.

— Так что празднуем? — повторила вопрос Наташка, вымазывая тарелку куском хлеба.

Мама залилась краской, потупилась и прошептала:

— Василий Алексеевич разводится. Мы любим друг друга.

— Он сделал тебе предложение? — радостно воскликнула Наташка.

— Пока нет, — ответила мама, все так же глядя в пол и сцепив пальцы. — Я понимаю, вы уже взрослые, потому… потому… надо с вами посоветоваться. — Она втянула голову в плечи и затравленно огляделась, не в силах больше произнести ни слова.

— Если что, я помогу тебе выбрать платье на свадьбу! — радовалась Наташка. — Он ведь богатый и сможет сыграть нормальную свадьбу?

Вот ведь девчонки! Вот ведь женская солидарность! Радуясь за маму, Наташка не хочет понимать, как усложнится ее жизнь с появлением отчима. Главное — на свадьбе погулять!

Вспомнился подарок Гоги — вот бы праздновать свадьбу в ресторане! Но я отмел эту мысль. Пусть взрослые люди сами оплачивают свои желания.

— Мы пока не думали об этом. — За десяток минут мамино лицо мама сменило цвет трижды: с синюшного на бордовый, с бордового — на нежно-розовый.

Пока Наташка вслух фантазировала, какое у мамы будет платье и как мы украсим машины и проедем колонной, Боря мрачнел и мрачнел.

Его я понимал лучше: только от одного тирана избавились и задышали свободно, и вот, может появиться еще один. Не там стоишь, не так лежишь, туфли стоят в прихожей не по размеру, книги в шкафу отсортированы не по цвету.

— Он уже присмотрел квартиру, где будет жить? — спросил я.

— В смысле — присмотрел? — удивилась мама и тут же добавила: — Он потерял работу из-за меня, и денег у него теперь нет. Я… в общем… я хочу спросить у вас, не возражаете ли вы, чтобы Василий Алексеевич пока пожил с нами.

— Конечно нет! — снова проявила солидарность Наташка.

Боря окаменел. Из его руки выпала ложка, зазвенела на тарелке. Мама шумно сглотнула слюну, перевела на меня взгляд, где застыл немой вопрос. В принципе, Бориного несогласия должно быть достаточно для того, чтобы отчим в нашем доме не появился. Мне подумалось, что вот эти угощения — крайняя форма глупости.

— Где он сейчас живет? — спросил я.

— У приятеля. Но он там долго не сможет. И денег на съем квартиры у него нет. Мы недолго поживем, потом переедем, если вы не уживетесь.

Наташка толкнула Бориса в бок.

— Не дуйся, брателло! Мама у нас молодая, имеет право на личную жизнь! Отец был… в общем, неважным ей мужем был. Скотиной просто. Может, хоть теперь повезет ей? Ну не жмись! Мир да любовь им.

Грохотнув стулом, Боря вскочил.

— А мне куда деваться? И так тесно, блин. На балконе спать? Ни телевизор посмотреть теперь, ни порисовать спокойно!

— Какой же ты эгоист, — с упреком проговорила сестра. — Все равно вы целыми днями на своей базе пропадаете. Пашка, ты что скажешь?

Такая ситуация, что, как ни поступи, получится плохо. Если отказать матери, они пойдут по сараям скитаться, будут терпеть лишения и злиться на нас. Если дать согласие, тоже будет сложно, но — нам.

Как бы ей все подоходчивей объяснить, и чтобы она не обиделась.

— Ма, послушай внимательно и не обижайся, ладно?

Потухшая мама кивнула, вперившись в сцепленные пальцы, я продолжил:

— Представь, что тут появится чужой взрослый мужчина. Наташе придется или переезжать, или снова ютиться на кухне…

— Ничего, потерплю, — сказала сестра.

— Это ты сейчас так говоришь, — возразил ей я. — Посмотрю на тебя, когда кто-то будет тебя будить в воскресенье.

— Мы ж не навсегда, — настаивала на своем мама. — Я понимаю, что он вас будет стеснять. Но время трудное… Он зарабатывать умеет, правда! Поднимемся немного, и переедем. Это только на первое время.

— Ты поговорила с ним? — гнул свою линию я. — Объяснила, что мы у тебя взрослые, сами себя кормим, и что не нужно лезть к нам с нравоучениями? Если он согласен не трогать нас, вести себя так, словно нас нет, то мирное сосуществование возможно. Если нет, мы перессоримся и возненавидим друг друга. — Я накрыл ее руки своей. — Любовь любовью, а жизнь — штука сложная.

— Конечно поговорила! — воспрянула мама. — Он согласен, и это ведь ненадолго! В смысле, он тут поживет недолго. Вася все понимает. Он на все согласен.

— Ладно, — буркнул Боря. — Пусть.

— Главное, чтобы он соблюдал договоренности, — подытожил я.

— Вася очень надежный э-э-э… партнер, — поручилась за него мама. — И слово держит.

Я заключил:

— Ты же понимаешь, что вся ответственность на тебе. Если он начнет не давать нам жизни, мы будем сопротивляться, он — злиться, ты — страдать. В итоге тебе придется выбирать между нами и ним. Представляешь, что это будет?

— Вы его плохо знаете! — Она с упреком посмотрела на Борю. — Если бы знали, так не говорили бы!

— Когда он собирается переезжать? — спросил Боря мрачно. — Давай не сегодня?

— Завтра в обед! — радостно сказала мама.

Подперев голову рукой, я наблюдал за ними и делал вывод, что только Боря догадывается, что его ждет, у него аж аппетит пропал. Но ситуация патовая: откажи я маме, буду виноватым, если что-то у нее не заладится — вдруг этот мужчина и есть ее счастье? Если соглашусь, выстрелю себе в ногу и буду терпеть Василия Алексеича. Но отсюда я все равно собирался переезжать в свой будущий дом, так что мир да любовь, кошка бросила котят. Если бы не память взрослого, ситуация могла бы стать трагической, а так есть надежда, что у мамы появится мужчина, способный о ней позаботиться.

Пока мама и Наташка щебетали, делясь женскими радостями, мрачный Боря ушел на кухню, уселся на табурет, скрестив руки. Я последовал за ним, прислонился к подоконнику и сказал:

— Если будет невыносимо, мы переедем.

— Хрен ли я из своей квартиры буду уезжать! — зашипел Боря и был прав.

— А если в том месте будет лучше? — закинул удочку я. — Если это будет большой дом, у тебя — своя комната, вода круглосуточно, все дела.

— И губозакатальники, — проворчал он. — Два. Если первый сломается, будет второй.

— Да пойми ты, мы все равно разъедемся, а так мама будет не одна. Да, мужик стремный, но ей нравится. У нас все будет хорошо, не дрейфь!

Боря посмотрел с надеждой.

— Так про дом правда, что ли⁈

— Пока нет, но в перспективе — да, — уклончиво ответил я.

Ко мне подбежал Лаки, попытался цапнуть за руку, и я принялся с ним играть. Коротконогий бурый комок с острым носиком сейчас больше походил на шпица, чем на будущую овчарку. Но лапы у него крупные — есть надежда, что он вырастет большим.

— Что, дружище, — проговорил я, повалив его на спину. — Скоро будем тебя переселять.

— Хотелось бы, — отозвалась мама, — чтобы поскорее. Он сегодня чуть покрывало с кровати не стянул и не подрал его!

А я впервые понял взрослого, который запрещает заводить живность безответственным отпрыскам: сперва все питомцу радуются, но очень быстро остывают и перекладывают обязанности по уходу друг на друга, а заниматься животиной в итоге приходится взрослому, у которого и так забот полон рот.

Позавтракав, мы занялись своими делами. Мама и Наташка смотрели индийский фильм, Борис слонялся по квартире, прощаясь со свободой. А перед сном Наташка добровольно и без истерик перенесла свои вещи на кухню, сложила под кресло, как в старые недобрые времена.

Наверное, она так воспрянула, потому что, во-первых, болела за маму, а во-вторых, теперь сможет легально оставаться на ночевку у Андрея. Нам с Борисом податься некуда, вот брат и грустил. Я твердо решил поговорить с будущим отчимом по-взрослому, по-мужски, обозначить, что наше место — не внизу пищевой пирамиды, и поставить условие, чтобы он не лез с нравоучениями, а мы не будем лезть к нему.

Засыпая, я мысленно прокручивал текст завтрашнего разговора, и не заметил, как провалился в сон и сразу же попал в комнату-куб с экраном, где показывают конец света.

Дыхание перехватило. Ничего не случилось, когда мы помогали людям пережить ледяной апокалипсис. Спасенная жизнь Мановара тоже не зачлась. Осталось два события: я дал добро, чтобы отчим пожил с нами, и Вера Ивановна с моей подачи осталась в школе.

Что повлияло на таймер? Неужели и правда хороший учитель — это фактор, кардинально влияющий на судьбы сотен детей? Но в той реальности Вера никуда не уезжала. Или играет роль появившаяся вероятность отъезда?

А может, Алексеич, останься он с Екатериной, наворотил бы нехороших дел?

Или вообще его переселение к нам — событие скверное, и сейчас начнется обратный отсчет?

Глава 22

В каждой шутке…

В прошлый раз таймер оживал, когда завертелась история со «славянами» — я правильно поспособствовал их ликвидации. А теперь, как и многие разы до того, вроде бы не произошло ничего из ряда вон выходящего. Или просто результат от многих дел суммируется?

Все равно ответа мне никто не даст.

На таймере застыли цифры 12. 03. 2032. Экран ожил.

Это место было знакомо до боли: мощеная диким камнем дорога вела к белокаменному дворцу с зелеными башенками. Левее за белым ограждением высились красные, зеленые, оранжевые, пестрые крыши музеев и теремов — Измайловский кремль, реконструкция разрушенного имения Романовых, популярное среди туристов, коих текла толпа в обе стороны. Приближаясь к экрану и исчезая, прошел выводок китайцев, восторженно снимающих русскую экзотику. Прошествовала дама в кожаном пальто с песцовым мехом, с любовью глядящая на черноглазого и седовласого мужчину в летах.

Запрокинув голову, дама повела плечами и кивнула наверх, и кавалер раскрыл огромный полосатый зонт.

Будто по команде, начали расцветать пестрые зонты. Две девчонки накинули капюшоны и рванули к архитектурному комплексу. Люди задвигались быстрее, и поток стал казаться более плотным.

Если развернуть камеру в другую сторону, то будет виден гостиничный комплекс Измайлово, в народе называемый «Абевегедейкой», я там недавно был, шел мимо на Черкезон.

Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко!

Цифры на таймере мигнули. Время будто поставили на паузу — я сжал кулаки — а потом оно понеслось галопом.

Все набирая скорость, таймер начал отсчет. В плюс! Слаба богу!

Замелькали картинки, день сменялся ночью, и я понял, что теперь время сдвинется ненамного. Так и оказалось: на таймере замерли цифры 14. 04. 2032.

А дальше — инверсионный след, вспышка, черный экран и цифры на таймере. Теперь время сдвинулось на месяц. Маленькая победа!

Зазвонил будильник, возвращая меня в реальность. Когда я был на тонкой грани между сном и бодрствованием, услышал будто наяву: «Дальше попытаюсь справиться своими силами» — это говорила таинственная девушка в прошлый раз.

Наблюдая, как Боря собирается в школу, я думал над тем, что значили ее слова. Выходит, не получается у нее своими силами, без меня никак. Или имелось в виду что-то другое?

Поднявшись, я принялся застилать кровать. И все-таки, что сдвинуло дату катастрофы? Наверное, Вера Ивановна. Точнее, то, что она вложит в буйные головушки учеников. Эх, знали бы учителя, насколько они могущественные и какая на них ответственность! Могущественнее врачей, потому что врачи могут спасти человека, а учителя — вырастить и культивировать человека, вылепить личность из пластичного материала, отвести от края, указать путь.

Наташка и мама щебетали на кухне, оттуда тянуло выпечкой, в доме царила атмосфера праздника, даже кислая физиономия Бориса не портила ее.

Я пошел на запах, открыл дверь, и Лаки рванул ко мне, повизгивая и виляя хвостом.

— Меня так не встречает, — пожаловалась мама и пожурила щенка: — Эй ты, неблагодарный! Забыл, кто тебя кормит?

— Запирание в ванной перекрывает кормежку, — сказал я.

Наташка подвинула мне чашку, стоящую на столе. До чего же она счастливая! Словно это она любимого отвоевала у другой женщины! Я и подумать не мог, что сестрица способна так душой болеть за маму. А ведь ей Алексеич даже не нравится.

На столе были бутерброды с сыром, колбасой и настоящим бабушкиным маслом, не спредом. Роскошь! Большинство моих ровесников о таком только мечтают. И кофе, и дорогой листовой чай. Ужасно, когда роскошью считаются обычные вещи. Мы ведь не туземцы отсталые!

Хорошо хоть друзья закрыли базовые потребности благодаря торговле на рынке.

Когда вошел Боря, мама сказала:

— Вася приедет в двенадцать. В шесть будет первый совместный ужин и знакомство.

— У нас тренировка, — сказали мы с Борей хором.

— До восьми, — добавил я.

Мама улыбнулась и выдала вместо ворчания:

— Какие вы у меня молодцы!

Мы с Борисом переглянулись и промолчали, жуя бутерброды.

— Бабушке ты сказала? — поинтересовался я чуть позже.

Мама закивала.

— Конечно! Она вечером будет.

— Что говорит? — уточнил я.

— Рада за меня.

По дороге в школу я думал, что счастливый человек — всегда добрый. Ему кажется, что солнце светит ярче, жизнь балует, и хочется, чтобы все вокруг улыбались. Если взять маму, какой она была весной, и нынешнюю, то перемены очевидны. Она перестала распускать руки и орать на нас, начала с нами разговаривать, слушать, не осуждая, научилась доверять нам свои проблемы. Да, она по-прежнему многого не понимает и боится брать на себя ответственность, но это уже качества личности.

Возле шелковицы нас ждали девчонки. С заговорщицким видом Гаечка держала свернутый ватман, а Лихолетова — пакет.

— Что у вас? — спросил я.

— Увидишь, — сказала Гаечка. — Первый у нас русский? Будем Верочку встречать.

Лихолетова хлопнула по пакету.

— Тут подарок.

Алиса расстегнула выцветшую дорожную сумку, где были свернутые из цветной бумаги хризантемы, и объяснила:

— Живых цветов не найти, все померзли. Мы эти с мамой весь вечер делали. Развернете плакат, каждый подарит по цветку, будет красиво. — Она вздохнула. — Жалко, что мы с Борей в другом классе.

Вспомнилось, как Верочка расплакалась, когда я сказал, что мы сняли для нее квартиру. Наверное, и сейчас расчувствуется.

Лихолетова подошла ко мне и заискивающе заглянула в глаза.

— Я знаю, ты можешь добыть ключи от кабинета русского, чтобы мы попали туда раньше Веры Ивановны. Иначе сюрприз не получится.

Я почесал макушку, кивнул:

— Постараюсь. Боря, оставайся тут, встречай остальных и скажи, чтобы нас не ждали. Саша, Рая, идем, дрэк уже должен быть у себя.

* * *

Войдя в класс, Вера Ивановна сразу же глянула на доску, куда мы с Гаечкой прикрепили ватман с огромными буквами написано «Спасибо, что остались с нами!» Улыбнувшись, учительница повернулась к классу, хотела что-то сказать, но мы дружно поднялись и принялись аплодировать, скандируя:

— Спа-си-бо!

Лихолетова заблаговременно раздала всем бумажные хризантемы, и мы один за другим подошли к учительскому столу и положили туда по цветку. Даже Баранова и Райко участвовали. Даже опоздавший Карась, выписавшийся из больницы. Весь стол укрыли цветы.

Верочка смотрела на нас, приоткрыв рот, и не находила слов. Ее раскосые глаза блестели, но она посчитала неприличным пустить слезу при учениках и держалась. Когда все расселись по местам, учительница не знала, что делать, глянула на цветы, на нас, снова на цветы и прошептала, приложив руку к груди:

— Спасибо вам, ребята. Так поддержали! И за встречу спасибо, и за… возможность остаться. — Она отыскала взглядом меня и дальше говорила, будто бы обращаясь к одному мне. — Я полюбила этот город и эту школу. И летнее море, и южный лес. Думала, все, пора уезжать в морозы… А теперь точно останусь, буду бороться за свою мечту.

Гаечка зааплодировала, весь класс ее поддержал в едином порыве. Даже Баранова была с нами солидарна. Все любили эту маленькую хрупкую женщину.

Подождав, пока мы затихнем, она глянула на доску и сказала строгим тоном:

— Но делу — время, потехе — час. Давайте сперва поговорим о Шолохове, а потом — о его рассказе «Судьба человека». Но поскольку я сегодня добрая, тем, кто его не читал, «двойки» не поставлю. Итак, кто не читал? Покайтесь, и отпущу ваши грехи.

Донеслись смешки. Руки подняли Карась, который болел, и лодырь Заславский.

Биографию Михаила Александровича захотела пересказывать Баранова. Излагала она складно, получила заслуженную «пятерку», а потом случилось чудо: Желткова вызвалась анализировать произведение.

— Тише! — воскликнул Памфилов, приложив палец к губам — класс замер, прислушиваясь, и Ден объяснил: — Раки на горе свистят!

Грянул смех. Я показал ему кулак, и он хлопнул себя по губам.

— Люба, ты хочешь отвечать? — удивилась Верочка — Любка кивнула. — Ну, давай.

Желткова встала с гордым видом, отдернула юбку и пригладила ёжик волос.

— Эта история была на самом деле, — начала она, глядя на учительницу. — Ее рассказал мужчина, который плыл на лодке. То есть ждал лодку вместе с Шолоховым. Ну, им надо было на другую сторону реки.

Бедная Любка, как же ей тяжело связывать слова, но она тужится, пыхтит. Не всегда понятно, что она старается донести, но главное — пытается. То, что любому из нас проще простого, для нее — настоящий подвиг.

Закончив сбивчивый пересказ, Желткова добавила:

— Я сейчас, кажется, поняла. Этот рассказ про вас и про нас. Про то, как быть хорошим человеком, и даже когда совсем тяжело, помогать другим. Потому что так можно помочь и себе тоже. Вот.

Верочка снова посмотрела на меня. Она сообразительная, догадалась, кто организовал сбор денег ей на квартиру, а может, кто-то проболтался.

— Молодец, Люба. — Учительница похлопала Любке. — Очень хорошо, ты правильно все поняла. Безусловно, «пять».

Другой получил бы «четверку» за такой ответ, но Верочка понимала, что Люба прыгнула выше головы, и ее необходимо поощрить, чтобы не отбить тягу к подвигам.

Желткова заняла свое место, гордо вскинув подбородок. Это ее первая «пятерка» за все время учебы. Математику она вряд ли вытянет, совсем плохо у бедняги с соображалкой, но за усидчивость Инночка может ей поставить «трояк», а вот гуманитарные предметы вполне ей по силам. В той, другой реальности Желткова, ненужная ни матери, ни одноклассникам, ни учителям, закончила девятый класс то ли с девятью, то ли с одиннадцатью «двойками».

Заячковская ткнула Любку ручкой в спину, а когда та повернулась, чтобы возмутиться, показала «класс».

Так, миссия «Верни Веру» выполнена. Вечером присмотрюсь к будущему отчиму, поговорю с ним и выясню, что он за гусь, можно ли иметь с ним дело и доверить ему маму. А пока — перекус в столовой, обед там же и — на базу, чтобы у мамы и Алексеича под ногами не путаться, после подготовки к урокам — тренировка.

* * *

Как я и думал, Боря тоже не захотел после школы идти домой и весь день был со мной на базе. Даже сейчас, устав после тренировки, еле плелся домой и словно пытался оттянуть время.

— Игорь классно дерется, — говорил он. — Почти как ты. Но ты ногами работаешь, и борьба есть, а он чисто боксер, но крутой!

Я попытался переключить его на позитивный лад:

— Днюху как думаешь отмечать? И главное когда? В пятницу, как и выпадает?

— Блин, неделя осталась. Во я старик! Четырнадцать стукнет. На базе думаю.

Боря должен был родиться в начале января, он был любопытным и появился на свет раньше срока, 17 декабря, мы даже в один класс могли бы попасть, если бы его отправили в школу в шесть лет.

— Кого пригласишь?

— Всех наших. Ну, «Бойцовский клуб».

— Мишку очкастого? — поинтересовался я. — Кого-то из класса?

— Мишка лошара. Говорю, давай с нами тренироваться, будешь гопников бить. Он ни в какую, тяжело, видите ли, ему. Из класса… Не. Они лишними будут. Принесу в школу торт, пусть жрут.

Помолчав немного, он сказал:

— А вообще круто! В первый раз у меня на дне варенья будет столько народу! Всю жизнь о таком мечтал, но, сам понимаешь: ты, Наташка, Мишка… Хочу фотик, так что дарите деньги! Буду на него копить.

— Договорились.

Уже давно стемнело, и пустырь с платаном мы прошли с фонариком. Но и дальше было черным-черно. Когда свернули на дорогу, ведущую к нашему дому, Боря завертел головой и спросил:

— Оба-на, че, опять свет на районе выключили? Глянь, как темно.

И правда, огоньки в окнах чуть теплились, фонари на улице не горели ни у кого, и царила предгрозовая тишина, лишь вдалеке шелестели шины автомобилей, то ближе, то дальше заливались лаем собаки да у кого-то в курятнике орал ошалелый петух.

Наш дом высился черной махиной и сливался со склоном горы.

С фонариком мы вошли в подъезд и услышали бабушкин хриплый командирский голос. Донесся заливистый Наташкин смех.

— Постарайся не лезть в бутылку, — попросил я Бориса. — Мы из этой квартиры уедем скоро, а маме нельзя оставаться одной.

— Угу, постараюсь, — буркнул Боря, остановился на лестничной клетке и выдал: — Тебе-то ладно, можно поступать в техникум и съезжать в общагу, а мне еще два с половиной года тут ютиться. Так без отца хорошо стало, и вот на тебе!

— До лета потерпишь? — спросил я.

— А что летом? На улице жить, комаров кормить?

— Увидишь. Идем.

Стол снова перенесли в зал, иначе бы мы все не поместились, свечи давали теплый свет, создавая романтическую обстановку. Пахло жареным мясом и спиртовыми парами. Во главе стола — бабушка, напротив запеченной в духовке утки, поблескивающей золотистой, пропитанной жиром корочкой. По одну сторону от нее, касаясь друг друга плечами, сидели мама и Алексеич, по другую, на моей кровати — Наташка. В бокалах угадывалось красное вино, бабушка себе не изменяла и пила настойку.

Увидев нас, будущий отчим встал, пожал нам с Борисом руки, как взрослым. Бабушка разулыбалась, обняла Бориса, вернулась на место.

— Мойте руки — и прошу к столу, — засуетилась сияющая мама, в свете свечей она казалась совсем молоденькой, почти девочкой.

Мы по очереди наведались в ванну, уселись за стол и напали на еду.

— И что тот мужик-пчеловод? — спросила у Алексеича мама, подперев щеку ладонью.

— Съел! Три литра меда, представляете? — прожевав, ответил он объяснил нам с Борей: — Пчеловод на спор!

— И что, не умер? — искренне удивилась мама. — Это ж аллергия и по… расстройство кишечное.

Алексеич помотал головой.

— Не! Но мед стал у него течь через пупок.

Наташка засмеялась. Бабушка нахмурилась. Моя рука потянулась к лицу, но я остановил ее. Несите бред, несите в пакетах! Боря не удержался и спросил:

— Вы это видели? Мёд в пупке?

Алекеич выпучил глаза и закивал.

— А точно это был пупок? — съязвил брат, я пихнул его ногой под столом, и он смолк.

Я покосился на маму: она слушала, развесив уши. Бабушка отнеслась к байке скептически. Потом последовал рассказ о том, как там «на Полтави», который перетек в хвастовство старшей дочерью, которая на спор поступила на токаря, и теперь она — единственная девушка в группе. Старшая, как я понял, ровесница Наташки, младшая — Борина, и учится в восьмом классе. У Алексеича двое детей, то ли от первого, то ли от второго брака.

Час мы сидели за столом и ели, а Алексеич говорил, говорил, говорил — нескладно и неинтересно, почти как Любка. Мама заглядывала ему в рот, бабушка и Наташка заскучали.

Завершил монолог рассказ, как в шестнадцать лет Алексеича из дома выставил отец со словами: «Взрослый? Паспорт получил? Вот и учись жить самостоятельно».

— Вот было воспитание! — восхитился сомнительным поступком отчим. — Не то что сейчас — взрослые мужики за мамкину юбку держатся!

Бабушка сломалась первой:

— Извини, Василий. Схожу-ка я покурю.

Видимо, у нее распухла голова от его словоизвержения, и она попыталась спастись за дымовой завесой, но не помогло: Алексеич увязался следом, рассказывая, как ему сложно было поступать в автомобильный техникум, потому что диктант писали на русском, а он ему неродной, у них в Диканьках все по-украински говорили. Но ничего, на следующий год язык подтянул, поступил.

Мама вместе с ним пошла на улицу.

Боря подождал, пока хлопнет дверь, и сжал голову руками.

— Ща сдохну, вот он нудный. У меня мозг закипел!

— Это же какой дефицит внимания у человека, — попытался сгладить острые углы я.

— Еще я понял: шестнадцать лет стукнуло — пошел вон на улицу, — проворчал Борис.

— Да успокойся ты, — сказал я, — мы раньше уйдем, вот посмотрите. И не из-за него, а потому что сами так захотим.

— Мне пофиг, я уже почти, выпорхнула, — улыбнулась Наташка. — А за маму рада, она так его любит. Ну да, так себе мужичок, но заботится ведь о ней, возит везде, проблемы решает. Пусть будет.

— Меня больше напрягает, что он жениться ходит по-маленькому, — сыронизировал я и подумал: «Как наш папаша. Интересно, как он отреагирует на мужика в квартире, которую считал своей?»

— Может, теперь по-большому сходит. — Наташка запрокинула голову и засмеялась, а успокоившись, добавила: — Даже год счастья стоит того, чтобы он был, этот год.

Вздохнув, Боря зачем-то пошел на кухню, выпустил Лаки, который стал носиться по квартире, устраивая дебош и разрушения. В этот момент взрослые вернулись, впервые бабушка рассказывала про немцев. Щенок, повизгивая, ринулся к ним, вцепился в штанину Алексеича и попытался его побороть.

— Кто его выпустил? — воскликнула мама. — Он покоя не даст.

— Убийца! — радостно воскликнул будущий отчим, потрепал щенка за холку, поднял. — Какой мужик растет! Зачем его запирать? Пусть играет ребенок.

— Я скоро переселю его на дачу, — пообещал я.

— Зачем? Пусть живет, — вступился за Лаки Алексеич. — Вдруг опять морозы? Жалко.

— Пусть живет! — сразу же согласилась мама.

Как только щенок оказался на полу, побежал ко мне, видимо, признав вожака. Будет охранять мой будущий дом. Нужно его правильно воспитать.

Зашел разговор про работу, и оказалось, что Алексеич промышляет рубкой и продажей дров на зиму — возит их на КАМАЗе на дачи, а еще продает газ. То есть берет пустой баллон, привозит полный и имеет свои пять копеек, а летом занимается фруктами.

В общем, товарищ предприимчивый, но дальше своего носа не видит и раздвинуть горизонты не может. Если проявит себя ответственным и исполнительным, попробую его включить в свою схему.

— Как Пашка! — воскликнула мама. — Он летом на этом больше меня заработал!

— А у вас какой «КАМАЗ»? Самосвал или платформа? — закинул удочку я.

— Тентованная платформа, — с гордостью заявил он. — Но он не мой, мы его с напарником покупали пятьдесят на пятьдесят.

— И как делите его?

— Неделя моя, неделя его, — с готовностью ответил он. — Леша его продавать думает, некогда ему заниматься, он милиционер. А пока в аренду сдает, шо меня не устраивает: машина-то изнашивается!

«Милиционер — это хорошо. „Крыша“ есть», — подумал я.

— Просто мент или гаишник? — уточнил я.

— Не гаишник, — разрушил мечты о «крыше» Алексеич. — А чего спрашиваешь?

— Интересно просто, — пожал плечами я, а в мыслях уже вез товар в Москву на 'КАМАЗе’и возвращался груженым оттуда.

Опасное это дело: на дорогах бандиты, но если этих можно избежать, то гаишники будут шмонать на каждом посту и промеж постов. То есть нужно вооруженное сопровождение груза и купленный московский гаишник, который смог бы приказывать подчиненным в регионах, чтобы нас не трогали. Получаются расходы, сопоставимые со стоимостью самого «КАМАЗа». Воображение нарисовало бабушку с ружьем в кузове грузовика. Это все, что я пока могу противопоставит крупным хищникам.

Вспомнился москвич Олег, сын мента. Можно через него узнать, к кому обращаться из гаишников.

Время такое, что можно тупо прийти и предложить взятку, никто за это не сажает. Кстати, и Алексу нужно о себе напомнить, спросить про акции «Лукойла».

Увидев во мне родственную душу, Алексеич принялся рассказывать, как его с дровами хлопнули гаишники, утверждая меня в мысли, что без «крыши» никак, больше потеряем.

Да и к товарищу этому надо присмотреться — вдруг не стоит его посвящать в свои планы.

В полдевятого бабушка засобиралась домой. Провожали мы ее всей толпой. Захмелевший Алексеич заплетающимся языком рассказывал про пчел, а когда он смолк, бабушка проговорила, пригрозив ему пальцем:

— Смотри у меня! Если будешь обижать моих любимых внуков и Оленьку — пристрелю как тех фашистов.

— Да шо вы в самом деле, — растерянно развел руками он.

— Натерпелась она с деспотом этим, хватит!

— Мы любим друг друга! — уверил ее Алексеич. — Я не собираюсь никого обижать.

— Вот пусть так и будет. А то у меня ружье есть.

Василий Алексеич сделал вид, что шутка его насмешила, я же понял: в каждой шутке есть доля шутки. Бабушка действительно готова защищать свою беспомощную дочь и внуков с оружием в руках.

Глава 23

Фундамент

11.12.1993, воскресенье

Перед новым годом я рассчитывал хорошо заработать и надеялся, что кофе будут брать на подарки. Но вчера мы с Ильей поехали в областной центр, прошлись по точкам, и в итоге было продано всего одиннадцать пачек. Все как сговорились: во время обзвона пообещав взять несколько, покупали по одной-две, ссылаясь на то, что денег у людей нет, соответственно, нет выручки. Грудастой Карины, которая интересовалась Канальей, и вовсе на работе не оказалось. В итоге мы оббегали город вдоль и поперек, ломились в каждую дверь, но продать удалось еще только две пачки. Итого тринадцать. Шестьдесят пять тысяч чистыми, сто шестьдесят девять с учетом вложенного, минус три — зарплата Ильи.

В понедельник я обещал купить десять акций, это сто двадцать тысяч, и вина на сто двадцать тысяч у разных рабочих винзавода, в том числе у мамы. Поскольку средняя цена за бутылку — 300 рублей, мне предстояло приобрести тридцать три ящика по двенадцать бутылок — это на год вперед. Ну, может, перед новым годом москвичи решат шикануть и купят дорогого вина. Ну, относительно дорогого, ведь для выдержанного в дубе вина 1200 рублей, то есть доллар — не цена. Мне оно досталось вообще по четыреста. Молодое — по двести пятьдесят-триста, но и оно было вполне достойным.

Изначально я столько брать не планировал, ведь деду отправлялось за раз по двадцать-тридцать бутылок, но это был обязательный довесок к акциям, людям некуда было девать товар. И нужны были деньги, зарплату ведь задерживали.

Сегодня, в воскресенье, был полный и абсолютный провал: шесть пачек кофе. Тридцать тысяч рублей чистыми, семьдесят восемь грязными, минус трешка Ильи. Потрепанный ураганом курортный городок еще не пришел в себя, все тратилось на остекление окон и устранение прочих повреждений

Итого на руках у меня было двести сорок три тысячи, на три тысячи больше, чем требовалось отдать. И, хотя я уложился, настроение было препаскудным. Я пытался с собой договориться, уверял себя, что зажрался: девяносто тысяч чистыми за два дня — это очень много, о такой сумме многие могут только мечтать. Временами получалось утешится. Но, только я успокаивался, глядя на проплывающие за окном автобуса огоньки порта, как возвращалось осознание, что этот вид дохода изжил себя.

Тринадцать тысяч за пачку — это очень дорого. Скоро вообще зарплаты платить перестанут, и тогда останется бартер и доход от мастерской, ведь хозяева машин — люди состоятельные.

Расстраивало меня несколько вещей: во-первых, я лишался источника дохода, который мой и только мой. Автомастерская была завязана на Каналью и деда, торговля в Москве — на деда, бартер только маячил в перспективе, и я планировал развить это дело с отчимом, у которого «КАМАЗ».

Еще очень хотелось подарить Боре фотоаппарат «Полароид», но теперь было ясно, что не уложусь: Каналье привезли три ушатанные иномарки, требовалось закупить запчасти почти на пятьсот баксов, а совсем немного, что оставалось — отдать бабушке, чтобы расплатилась с бригадиром, который разнюхал, где какие фрукты остались в «холодильниках», и привозил ей груши, виноград и яблоки.

И еще бабушка выполняла роль курьера, я платил ей полторы тысячи за поездку, две — проводникам за контрабанду и полторы-две — услуги водителя.

Случилось то, чего боялся Каналья: мастерская стала меньше приносить за счет зарплаты рабочим, в совокупности с доходом от запчастей чистыми получалось чуть меньше тридцати тысяч, по десять-тринадцать на человека, сорок — учитывая закупочную стоимость автозапчастей. Как ни крути, не укладываюсь, минимум шестьсот баксов надо передать деду. С учетом того, что Каналья согласился вкинуть свои зарплатные, не хватало ста тысяч. Это минут те самые четыре акции «МММ», которые я ухитрился не продать в течении недели, и в понедельник на разнице стоимости должен материализовать из воздуха минимум двадцатку.

Еще два понедельника — и буду скидывать все акции. Пора. Правда, делать это надо не здесь, а посвятить воскресенье поездкам по пунктам продажи акций в соседних городах, где меня не знают. Жаба расквакалась, что ничего не предвещает беды, и распродавать их надо, когда начнутся гонения на Мавроди. Вроде бы логично, вот только реальность уже не та, никто не знает, что будет здесь, и лучше не жадничать, а перестраховаться. Потому четыре акции продам прямо завтра на рынке, сейчас нельзя, потому что цена старая — 25400. А в понедельник они будут стоить больше тридцати тысяч, как раз все дыры закрою, и двадцатка останется на текущие расходы.

Сегодня друзья должны сдать деньги на закупку товара в Москве. Все-таки неправильно, чтобы у детей не было выходных, и они работали. Но по-другому они не могли бы позволить себе даже самое необходимое.

Со мной рядом сидел Илья, читал Стругацких и так увлекся, что не реагировал на происходящее.

А я думал о близком и далеком, о близких и далеких и пытался разложить будущее по полочкам, понимая, что полочек-то не хватает! Мелкому уже недостает места, все валится, и я забываю, что запланировал, если не записываю в ежедневник — тот самый, с замком, который подарил директор за ремонт в спортзале.

Пока Илья был занят, я достал ежедневник из рюкзака. Важное дело на следующей неделе осталось одно — усыновление сирот. Все упиралось в то, что Людмила не умела давать взятки. Да и я не умел. Все знают, что взятка — преступление. Поощрение коррупционеров порождает еще большую коррупцию. Но что делать, когда на кону судьбы маленьких людей? Что делать, когда без взятки тебя не станет слушать вообще никто?

Потому на среду я запланировал поход в органы опеки на 16.00. Сразу после школы и рвану туда. «Полароид» для Бориса придется отложить на новый год, когда я стану миллионером. Уж двести баксов выделить смогу.

— Как отчим? — спросил Илья, захлопывая книгу.

Ответил я честно:

— Терпимо. Я с ним поговорил по-взрослому, он вроде бы услышал. Вежливый, деликатный, куда не надо, нос не сует. Не так свободно в квартире стало, зато мама счастлива.

Был, правда, один нюанс, связанный с маминым счастьем: слишком громкие ночные звуки, от которых я иногда просыпался и Боря, наверное, тоже. Отец вел себя тихо, теперь же мама словно одержима инкубом. Зато ясно, почему за мужчину, не одаренного ни внешностью, ни харизмой, столь жесткая конкуренция: он так талантлив кое в чем другом.

Прошлого меня такая активность удивила бы: это же надо, сорок пять лет мужчине, а может, еще как может! Но мне самому было сорок шесть, и на что способен мужчина в таком возрасте, я немного в курсе.

Ну и еще нюанс: умственные способности Алексеича. Он верил во всякую белиберду: экстрасенсов и ведьм, в вытекающий через пупок мед, в йети, живущих в горах, и ни в одной области, кроме устройства автомобилей, не был развит. Но я считал неэтичным говорить об этом даже с Ильей, чтобы не выставлять маму в невыгодном свете. Это наши семейные дела.

— А Боря? — поинтересовался Илья.

— Терпит. Держится, хотя ревнует. Сколько продержится — вопрос.

— Я бы не смог, — признался Илья, помолчал немного и добавил: — Родители хотят Яну делать операцию, записали его на консультацию в медцентр, чтобы узнать, можно ли спасти глаз, и сколько денег нужно, чтобы свести шрамы от ожогов. В школе его не трогают, но он очень комплексует и стесняется незнакомых людей.

— Потом расскажешь, что и как? — поинтересовался я.

Если бы не моя помощь, возможно, Яна не было бы в живых, и я чувствовал за него ответственность. Если будут свободные деньги, помогу. Но обещать я ничего не стал.

— Конечно, — кивнул Илья. — Я сомневался в нем, а теперь рад, что у меня появился брат, да еще и такой крутой. И родители его любят, как родного.

В город мы приехали в шесть, жутко вымотавшись, потому что обошли все открытые кафе и магазины, предлагая кофе. Никогда я так не надрывался, а результат оказался плачевным.

Возвращались мы в час пик, еле влезли в заднюю дверь «ЛуАЗа», и нас стиснули со всех сторон на ступеньках.

— По городу не останавливаюсь, — громогласно предупредил водитель.

Возмущенно раскудахтались женщины, на что он ответил:

— Пешком ходите. Я один на маршруте, а людям в село ехать, далеко. Кто не доволен — выходим.

Потеряв несколько бабок, автобус тронулся. «Завтра — за мопед в автомастерскую. Еще денечек», — успокаивал себя я.

Доехали мы быстро. Илья вышел на своей остановке, и я вместе с ним — нужно было собрать дань за двенадцать лет, чтобы на эти деньги купить товар, и друзьям было что продавать на рынке.

На базе меня ждали Димон Чабанов, Кабанов, Алиса с Гаечкой и Наташка. Димон отдал восемь тысяч за двоих, Гаечка и Алиса — девять, Кабанов — пять, Наташка с гордостью отсчитала пятнадцать тысяч. Значит, Андрей не отлынивает от своих обязанностей и хотя бы двадцатку в месяц имеет, а на это можно кормиться. Да и продукты из холодильника перестали исчезать, потому что из квартиры исчезла Наташка, переселившись к Андрею.

Итого тридцать семь тысяч. Придется деду побегать. А может, и поездить, потому что в среду дед планирует купить «Москвич», чтобы на нем приехать к нам на новый год.

Друзья начали расходиться. Игорь, который жил в нашем подвале почти неделю, как-то странно на меня поглядывал, а когда мы вышли на улицу, и я один потопал к остановке, догнал меня, преградил дорогу и выдал:

— Паш, поговорить надо.

Я остановился и насторожился. Отведя взгляд, он сказал:

— Мне нужна помощь. — Дальше он сбивчиво затараторил: — У тебя друзья клевые, мы поладили, но так жить, когда ни помыться, ни погадить — не дело. Я тоже хочу торговать. — Он протянул мне пятьдесят баксов. — Хочу продавать кассеты, можешь и мне их купить в Москве?

Деньги брать я не стал, попытался объяснить:

— Мне бы хотелось помочь тебе. Но закупками занимается мой дед. Он может купить трусы, носки, «сникерсы», жвачки, а в современной музыке он вряд ли разбирается. Все, что я перечислил, уже продают ребята. Придумай что-нибудь другое.

Игорь потух, потом вскинул голову, говоря:

— А я не на рынке буду торговать. У остановки встану или возле магазина. Эти деньги мать прислала еще давно, а я хочу свои. Хочу работать.

Я протянул руку — туда легла купюра, и сказал:

— Носки, женские колготки идут лучше всего. Жвачки можно для ассортимента.

— Да пофиг! — воспрянул он. — Если тридцать тысяч зарабатывать, смогу комнату снимать. Спасибо тебе! До гроба обязан буду.

— Да погоди ты, — отмахнулся я. — Вот если дед согласится так напрячься, тогда поблагодаришь.

Подпрыгнув с поднятым кулаком и дернув ногами, Игорь помчался на базу, а я направился домой, светя себе фонариком и поглядывая по сторонам — мало ли что, все-таки сто тысяч в рюкзаке

Стоп! Вот ведь оно, то, чего не хватало! Дождусь среды, узнаю, состоялась ли у деда сделка, и после покупки участка рвану в Москву на автобусе. Двадцать седьмого стартую, двадцать восьмого и девятого там. Вечером, набив машину товаром и запчастями, выезжаем сюда. Утром тридцать первого при самом скверном раскладе мы приедем, заодно привезем подарки и много товара — как вещей на продажу друзьям, так и запчастей.

Следующая неделя, с 13 по 19 выдастся голодной, потому что весь мой доход заберет Каналья, который вложился в товар сейчас, а вот со следующей буду пожинать плоды и купаться в деньгах…

Когда я вошел в квартиру, обнаружил, что Алексеича дома нет, хотя «Волга» стояла у подъезда — поехал колымить в порт на «КАМАЗе», там иногда требовались грузоперевозчики, вот только орудовала своя мафия, армяне, к кормушке они чужих пускали только тогда, когда все свои— как машины, так и грузчики — были заняты.

Моя руки из ковша, я думал о том, что было бы неплохо припасть и к этому сосцу дохода, но очень быстро я распознал голос жабы и заткнул ее. Мой конек — ниши, которые еще не заняты, где нет конкуренции и риск минимален. Порт, один из самых больших в стране — жирный кусок уже сейчас, там крутятся колоссальные деньги, большая часть которых в тени. Помимо контрабанды, наверняка налажен и наркотрафик, и отвечают за это менты, да не наши, а московские, не полковники, а генералы. Соваться туда — подписывать себе смертный приговор.

Увлеченный идеей рвануть в Москву сразу после сделки, я проигнорировал мамино приглашение к столу, уселся с ежедневником на кровати, принялся сопоставлять даты и понял, что не получится. Двадцать седьмое декабря — понедельник, а значит, весь этот день надо посвятить продаже акций «МММ». Сделка будет во вторник. Времени совсем не остается!

Придется деду самому по рынкам ездить, но на машине это куда проще.

Главное, чтобы его не обманули при покупке машины. И чтобы не ограбили по пути сюда. Ограбить-то ладно. Главное, чтобы не убили, дед-то у меня боевой, не позволит себя просто так ощипать.

Вот же лихолетье! У власти — сатрапы, на дорогах — разбойники и стражники шерифа Ноттингемского, Робин Гуды — в сказках.

Пришла мысль полететь в Москву на самолете, но ее я отмел из эгоистических соображений: мне хотелось праздника на новый год, а не безумной гонки. Вот отдохну, наберусь сил и после выходных займусь вопросом открытия второй мастерской.

Кстати!

«Расспросить о работниках у К.» — написал я в ежедневнике. Пора растить заместителя директора сети автомастерских. Пока, насколько я видел, наиболее адекватно себя проявлял узбек Алишер.

Интересно, что выгоднее: снова арендовать гараж, или взять в долгосрочную аренду землю и построить мастерскую под себя? Слышал, но до конца не уверен, что арендованные участки в девяностые было просто приватизировать или заключить договор аренды на много десятков лет. Пятидесяти мне хватит.

Через пятьдесят лет мир может погибнуть. Пока же дата катастрофы сдвинулась на восемь лет!

Мама, отказавшаяся смиряться с тем, что сын голоден, нависла надо мной, и ежедневник пришлось закрывать. Я посмотрел на нее, светящуюся от счастья, и подумал, что маму подменили. Но возвращать прежнюю не надо, такой она мне нравилась больше.

— Супчик гороховый есть, — улыбнулась она. — Будешь?

— Обожаю! — откликнулся я и вскочил, направляясь за ней.

13.12.1993 г., понедельник

Первая половина дня тянулась бесконечно долго, меня интересовало, подорожали ли акции «МММ» и, если да, то на сколько, ведь сегодня вечером мне предстоит их продать и купить десять акций винзавода.

После продажи акций «МММ» — заглянуть к Каналье, забрать Карпа и отдать недостающие сто баксов: к нему должна заехать бабушка, взять деньги и передать в Москву через тетю Иру.

Где же ты, прекрасное далеко, когда деньги будут переводить нажатием кнопки? Сейчас тоже можно их отправить на почте переводом, но там берут проценты — это раз, два — крупные суммы попросту опасно получать. На вокзале дед всегда с Владом, это минимизирует риск.

Еще и с физры в прошлый раз отпросился, — пришлось ждать окончания шестого урока и сразу же бежать на остановку, мечтая о мопеде, дарующем свободу.

На рынке я был в три дня. С замирающим сердцем направился к пункту продажи акций «МММ», но заметил двух мужиков вороватого вида, вьющихся там. Утвердился в подозрении, когда за ними понаблюдал: пока один стоял, второй заходил в павильон, быстро оттуда выходил, и они менялись. То ли просто карманники, то ли грабители караулили человека с круглой суммой.

Рисковать было нельзя, и я побежал в центр, в пункт, где меня запомнили. Но сейчас-то я всего четыре акции продаю — неопасно.

Там тоже толпился народ, в основном женщины, никого подозрительного я не заметил, протолкнулся к таблице с курсом купили-продажи и улыбнулся: акцию можно было продать за 32400. Вот и отлично, будут деньги на зарплату бабушке, тете Ире и водителю. Правда, Боре на подарок ничего не остается, но это нестрашно: продам еще одну акцию или просто подарю ему, пусть учится распоряжаться активами.

Поскольку люди узнали, что на акциях можно заработать, спрос возрос, и открыли еще одно окошко. Туда, к печальной молодой кассирше, я и стал в очередь. Простоял пару минут, сунул в окошко акции, получил солидный пресс денег. Он был таким внушительным, что захотелось спрятать его в рюкзак и побыстрее уйти. Но я пересилил страх и, не отходя от кассы, торопливо принялся пересчитывать сдачу. Перебирая купюры и глядя на перекошенное и злое лицо кассирши, я понял, что меня обсчитали.

Все так же держа деньги на виду, я достал калькулятор, перемножил цифры и озвучил:

— Тут не хватает тысячи шестьсот.

Желающие купить акции загудели за моей спиной.

— Не может такого быть! — огрызнулась кассирша. — Ты сам спрятал деньги.

— Ничего он не прятал, — пробасил из-за моей спины пожилой мужчина. — Я за ним наблюдал.

— А вы вообще в доле! — не сдавалась кассирша. — Вот и покрываешь его.

Ее напарница, которая меня знала, посмотрела на нее, на меня и строгим тоном сказала:

— Анна, пересчитайте хорошенько. Это наш постоянный клиент.

— Да вот вам крест! Я хорошо считаю! — Лицо воровки стало обиженным — как же хорошо играет, зараза.

— Бессовестная! — прокричала старушка. — Ивановну так же обманули, тут же! Граждане! Будьте бдительны.

— Анна, этот парень — не мошенник, — настаивала моя знакомая. — Пересчитайте.

— Я в книге жалоб на вас напишу! — не унималась старушка. — Где книга жалоб? Дайте мне ее!

— Пересчитайте, — примирительно проговорил я и протянул в окошко пресс, злясь на то, что из-за кассирши я засветил круглую сумму.

Кассиршу стоило наказать, но сейчас ввязываться в скандал было нельзя.

Раздувая ноздри, девушка пересчитала деньги, округлила глаза, сделала несчастное лицо и принялась извиняться дрожащим голосом, отсчитывая недостающее.

В этот раз все было правильно, а я напоследок сказал:

— Анна, попробуйте себя в театре, у вас отличные актерские данные.

— Где книга жалоб? — продолжала разоряться старушка, когда я уже выходил.

К остановке я шел быстрым шагом, косясь по сторонам. Вроде никто за мной не следил. Чтобы в этом окончательно убедиться, я завернул в рыбный магазин, имеющий два выхода на разные улицы, походил там и вышел со стороны дороги. И опять никого подозрительного не заметил. Можно спокойно ехать.

На всякий случай я прошел свою остановку и сел в полупустой автобус лишь на следующей.

К Каналье я приехал одновременно с бабушкой. Поговорил с ней про отчима, отдал деньги. Потом из ямы вылез Каналья, они закурили, рассчитались, и бабушка на белой «копейке» укатила на вокзал.

— Олег уверяет, что он мастер кунг-фу высочайшего класса и хочет вести секцию, — сказал Каналья. — Вы ж без тренера занимаетесь? Может, пригласишь его?

Увидев меня, Олег устремился выбежал из города, протягивая широкую ладонь.

— Павел! Привет! Лёша сказал тебе, что я на Тибете практиковался?

— Не успел. — Под его натиском я невольно отступил назад.

— Тренер нужен? — вызвался он. — Всего тысяча за занятие, чисто на проезд. А мне это для души надо. Завтра у меня выходной. Куда приходить?

Я пораскинул мозгами. Тренер нам, конечно, нужен. Так почему бы не проверить Олега? Вдруг он и правда хорош? Сейчас он весь был в масле и пыли, и кувыркаться с ним, проверять навыки, не хотелось.

— Так куда приходить? — От нетерпения он перебирал ногами.

Я назвал адрес Илюхиного дома — на базе посмотрим, тащить в спортзал непроверенного человека было непредусмотрительно.

— Отлично! — Олег улыбнулся, и я заметил, что у него недостает переднего зуба и впервые обратил внимание на мелкие белые шрамы на коже.

* * *

В семь вечера я стал счастливым обладателем еще десяти акций винзавода — спасибо отчиму. Итого их у меня сорок две! Это, конечно, не контрольный пакет, но — сорок две сотки земли. Пожалуй, теперь к долгосрочным вложениям стоит переходить, только когда закончу с насущным.

А в планах у меня — дом, сеть мастерских и бартер. И это только начало.

Глава 24

Откуда дровишки?

17. 12. 1993, пятница

Сегодня Борин день рождения, ему исполняется четырнадцать лет, и он самый старший в своем седьмом классе, потому что в школу пошел почти с восьми лет. У него начал ломаться голос и расти пушок над губой. Медленно, но верно мой младший братик превращается в мужчину.

В той реальности он рос забитым и трусливым ябедой, из него получился типичный мент, и мы не общались взрослыми, только с днем рождения друг друга поздравляли, и то дежурно, без огонька. В этой реальности он делает успехи как художник. В последние три недели он не радовал нас новыми творениями, но я отлично знаю, что любое мастерство включает сотни тысяч часов нудной работы. Видимо, этим он сейчас и занимался.

Сегодня после школы он планировал взять урок живописи у Эрика, и лишь к шести часам прибыть на базу. Вроде бы все складывалось отлично, но день меня тревожил, потому что отец должен вспомнить про сына и нагрянуть в гости, а тут Василий Алексеевич. Мама очень старалась его куда-нибудь выпроводить, но он приболел и остался дома.

Только я заправлял кровать, как прозвенел дверной звонок. Из спальни выскочила встревоженная мама, заметалась по квартире, рванула в прихожую и перенесла вещи Алексеича в спальню да там и закрылась.

Испуганный Боря высунулся из ванной и взмолился:

— Откроешь? — И спрятался, хотя гость-то — к нему.

Я постучал в ванную и сказал:

— Выходи скорее! — И только тогда глянул в глазок и открыл.

Как мы все уже поняли, на пороге стоял отец — решил заскочить пораньше, до работы. Родитель будто бы постарел, его обычно стриженые брови заросли, глаза ввалились, монгольские скулы проступили четче. На нем была черная куртка-дутик, брюки и черные берцы.

— Привет, па, проходи. — Я посторонился, пропуская отца в прихожую.

Он принялся расшнуровывать берцы, увидел ботинки Алексеича, и его перекосило. Я напрягся. Ну все. Что будет: драка или просто ор?

Но, надо отдать ему должное, скандал отец устраивать не стал, просто стиснул зубы и процедил:

— Где Борис?

Открылась дверь в ванную, и оттуда вышел брат, выпуская запах мыла и сырости.

— Папа! — пробасил он, улыбаясь, сделал шаг навстречу и замер, вспомнив, что отец не приемлет телячьих нежностей.

— С днем рождения, сын, — отчеканил отец, протянув ему пакет.

Боря сразу же сунулся туда, сделал вид, что рад, и предложил:

— Хочешь с нами есть праздничный торт?

Отец сглотнул слюну и спросил:

— «С нами» — это с кем?

Боря потупился и выдал:

— Я и Павел.

Подумав немного, отец сказал:

— Почему бы и нет? А где… Наташа? — Перед тем, как пойти на кухню, он заглянул в зал, где на моей кровати были навалены вещи Алексеича, тоска в его глазах сменилась гневом.

— В школе, — соврал я, не хватало, чтобы он узнал о ее престарелом кавалере. — К новому году готовятся, ей надо пораньше.

За столом отец уселся на место, где обычно сидел, когда жил с нами, потарабанил пальцами по столешнице, убрал руку. Боря сел напротив, подперев голову кулаками.

— Чай? Кофе? — спросил я, ставя чайник на плиту. — У нас натуральный, растворимый. Бутеры будешь, или сразу торт?

Я непредусмотрительно раскрыл холодильник, где виднелась целая курица, молоко, колбаса, сыр, масло. Да что говорить, наш холодильник ломился от яств! Отец увидел все это и аж почернел, помолчал немного и выдавил из себя:

— Как вам живется? Купил он вас, да?

— Па, кофе или чай? — еще раз спросил я.

— Кофе целое состояние стоит, — будто не слышал меня отец. — Купил, да?

— Он сам по себе, мы сами по себе, — попытался остудить его пыл я. — Кофе — мой, я его продаю. Продукты тоже мои и то, что бабушка передала. Не надо портить Боре праздник, пожалуйста.

Брат дрожащими руками выставил на стол торт и принялся нервно притопывать.

— Он… спит в моей постели! — Отец припечатал кулак к столу — аж торт подпрыгнул.

Хотелось сказать, что не надо было вторую семью заводить и третировать нас, но я промолчал, чтобы не злить его еще больше, и так воздух, казалось, звенел от напряжения.

— Это его «Волга» у подъезда, да? — не унимался отец.

Как медведь, бросающийся на бочку с гвоздями, он ранил себя и все больше и больше злился. Закипел чайник, я залил кофе в чашках себе и ему, Боря предпочел чай. Подождав, пока напиток заварится, я плеснул в чашку молока и поставил ее возле отца.

Бледный Боря, еле держа нож, отрезал три куска от покупного маргаринового торта с пышными кремовыми розами, разложил куски по тарелкам.

— С днем рождения, Борис! — провозгласил я и протянул ему конверт с акцией «МММ».

Боря заглянул туда, улыбнулся и задрожал еще больше. Отец тоже это заметил, ковырнул торт, отложил ложку и крикнул так, чтобы все слышали, включая соседей:

— Наташу уже из дома выжил этот козел, что я, не вижу⁈ Пусть только пальцем вас тронет — посажу.

— Спасибо за поддержку, — пробормотал Боря, занялся своим куском торта, косясь на расстроенного родителя.

— А вы, если он руки распустит, сразу мне говорите! — воодушевился отец.

То, что он чужую девочку гоняет, это нормально, ему — можно, Лика — заслужила только тем, что ее некому защитить. У меня аж зубы скрипнули от злости — наш папаша в своем глазу бревна не замечает! Но выяснять отношения и вправлять ему мозги было не время…

Очень хотелось внушить, чтобы отстал от матери и прекратил обижать свою падчерицу, но я чувствовал, что не подействует, а лишь спровоцирует приступ агрессии. А бесится он не из-за любви и связанной с ней ревность и даже не потому, что у него за нас душа болит. Его задевает, что другой мужчина пользуется тем, что он считал своим.

— Как думаешь, у Анны будет мальчик или девочка? — сменил тему я. — Хочу подержать на руках младшенького. И Боря избавится от статуса младшего в семье.

— Не знаю кто, — буркнул отец. — Анна говорит, будет девочка, но это ей только кажется.

— Надо день рождения Бори вместе отметить. — Я подмигнул Боре незаметно от отца: — Ты, я, Боря, Анна. Раз у вас с мамой не заладилось…

Отца снова перекосило, он криво усмехнулся:

— С ней как раз все было нормально, это все вы.

Резко поднявшись, он в три шага преодолел кухню и прихожую и принялся одеваться.

— Эй, ты, колхозник, — крикнул отец из прихожей. — Только подними руку на моих детей — закопаю!

Таки началось.

Я выбежал из кухни, протиснулся в зал, готовый разнимать двух дерущихся мужчин. Если Алексеич не совсем идиот, он просто не высунется из спальни. Но его умственные способности оставляли желать лучшего.

— Слышал меня? — рявкнул отец и набычился, приготовившись к драке.

Я тоже приготовился. Боря в кухне, наверное, свернулся калачиком и дрожит, а мама — уговаривает сожителя не быковать. Текли секунды, ничего не происходило, но расслабляться я не спешил.

— Ты меня услышал! — крикнул отец, зашнуровывая берцы.

Удивительно, он немного успокоился, уходя — ощутил себя победителем, большим и страшным. Как я и рассчитывал, мое приглашение отметить Борин праздник с ним и Анной он проигнорировал. Не удивлюсь, если это Лялина его отправила поздравлять Борю.

Борис же бросился за отцом, хватая куртку и одеваясь в подъезде. Донеслось:

— Па! Подожди! Па!

Только бы не начал матери гадить и провоцировать отчима, который ему не нравится настолько, что он аж шипеть начинает. Смотреть, что там у них и как, я не стал, вернулся за стол, доел торт.

— Ушел? — спросила мама из зала.

— Вроде бы да, — ответил я.

Накинув халат, мама вышла из спальни, закрыла входную дверь на защелку и привалилась к ней спиной, говоря:

— Господи, я думала, они убьют друг друга! Спасибо Васе, не поддался на провокацию. — Мама посмотрела на меня и задала риторический вопрос: — Вот что ему надо? Почему не отстанет, а?

Я попытался объяснить:

— Он считает этот дом своим и бесится, что тут появился новый хозяин.

— Хоть бы раз алименты за четыре месяца заплатил! — пожаловалась мама. — А права качает!

— Ты подала на алименты? — уточнил я.

— Нет, — ответила она. — Но тут же его дети! А если бы нам было нечего есть? Сначала хотела, а потом подумала и решила, что не надо быть обязанной. Выкрутимся.

— Это правильно, — кивнул я.

Вернулся Боря, бросил на маму виноватый взгляд, а она побежала его поздравлять, принесла коробку. Боря открыл ее, кисло улыбнулся и проговорил:

— Столько трусов и носков у меня отродясь не было.

Мама засмеялась вместо того, чтобы обидеться.

— Отец тоже подарил трусы и носки? Ты посмотри внимательно, там на дне есть кое-что еще.

Брат отошел в сторону и под носками обнаружил пять тысяч, просиял, пошелестел купюрами. Хотелось добавить: «Моя пре-елесть» — но пока эту шутку не оценят.

— Теперь мне точно хватит! — радостно сказал он.

По дороге в школу я мысленно подводил итоги недели: она выдалась пустой, если не считать несколько событий: к нам на тренировку пришел Олег, великий мастер кунг-фу, и дед купил себе «Москвич» и сразу же загнал его на ремонт, чтобы не подвел в далекой поездке. Пока машина ремонтировалась и было немного времени, дед пообещал наведаться на Черкизон и набрать товар и подарки по списку.

Как и запланировал, в среду я с Лидией сходил в органы опеки, но — вхолостую. Начальница была на больничном, а с замами я не рискнул обсуждать такой деликатный вопрос. Похоже, это затянувшееся дело придется отложить до следующего года.

Что касается Олега и кунг-фу, давно я не испытывал такого испанского и немного — русского стыда. Здоровенный детина, роста в котором чуть меньше двух метров, бородатый и патлатый, сорока пяти лет от роду шипел, ревел и корячился, изображая вместо разминки разные стойки. Причем с растяжкой все у него было скверно, и стойки получались кривыми.

— Паралич обезьяны, — шептал Памфилов, и слышавшие его Димоны багровели и пучили глаза, чтобы не рассмеяться.

— Паралич тигра, — комментировал Ден следующую стойку.

— Паркинсон богомола…

Тут Димонов порвало, и они рухнули на маты с диким гоготом и положили начало большому падежу: упала Лихолетова, за ней Гаечка, Алиса, Рамиль, Кабанов, Ян, Борис. Только Игорь и Илья держались невозмутимо. Мне было не до смеха, ведь это чудо к нам пришло с моей подачи, и того, что я увидел, хватало, чтобы понятно: дальше будет хуже.

Олег ненадолго остановился, прокомментировал массовую истерику:

— Вижу, никто вас элементарному не учил! Мне стыдно за ваше невежество! Кунг-фу — не просто битье морд, это искусство!

После показательного выступления Олега мы под его руководством махали руками и ногами, пытаясь пробудить потоки ци, и все ощущали себя немного джедаями. Когда все наконец закончилось, я скрепя сердце отдал тысячу, думая, что за «тренировку» денег жалко, за цирк и минуты здорового смеха — нет.

В раздевалке меня обступили наши, я скрестил руки на уровне шеи и ответил:

— Клянусь, это в первый и последний раз. Не проверил его, поверил на слово, что он крутой каратист.

— Не, ну а че, было весело! — улыбнулся Ден.

Больше я Олега, естественно, не приглашал и пообещал себе внимательнее относиться к соискателям. А еще нужно сказать Каналье, что Олег — товарищ странный, и если он работает так же, как ведет кунг-фу, гнать его надо взашей.

* * *

Пять уроков в пятницу были как нельзя кстати: казалось бы, учимся на сорок пять минут меньше, а кажется, что выходных не три дня, а пять.

Что касается Бориного дня рождения, сегодня мы должны отпраздновать его на базе, вечером — дома, а завтра нас пригласила бабушка — ну как ей откажешь?

Продажу кофе я решил отложить на следующие выходные — зачем вхолостую кататься? И если эта неделя выдалась спокойной и следующая должна быть такой же, то последние дни перед новым годом будут более чем насыщенными: мне предстоит продать все акции «МММ» и купить землю в проезде Липовом. Мысли роились вокруг следующего понедельника, как грифы над издыхающим буйволом. Да что уж там, и над завтрашним кружились: сколько прибавят в цене акции? Снова семь тысяч? Да в следующий понедельник семь — за пару недель четырнадцать тысяч рублей с одной акции, купленной за 9300. А пятьдесят самых первых я успел приобрести вообще за 5350. Только бы с Мавроди все нормально было эти три недели!

Освободившись пораньше, я сделал то, что давно планировал, да руки не доходили: выписал на почте газету «Коммерсантъ» на год, там проскакивает толковая информация. Сам прочитаю — принесу на базу, пусть народ просвещается.

Отстояв очередь и оформив подписку, я побежал домой, поглядывая на тучи, грозящие разразиться дождем.

Мама, как обычно, хлопотала на кухне, слушая то ли «Мираж», то ли «Анонс». Музыканты предупреждали, что по городам гастролируют лже-«Анонсы»… После сводки запели высоким мужским голосом что-то про счастье.

— Как дела, ма? — спросил я, и мама вздрогнула, аж подпрыгнула на месте, приложила руку к груди.

— Напугал! Вася совсем заболел, температура тридцать девять, чай ему завариваю с чабрецом, который бабушка передала.

— Отец не доставал? — спросил я.

— Нет. Ушел — и с концами. — Помолчав немного, мама решила поделиться: — Боря стал вести себя странно, нервный какой-то, ты не заметил?

— Заметил, — подтвердил я. — Но очевидно же, что это из-за отца. Он волновался, что будет драка.

— С позавчера он такой странный.

— Наш Борис слишком впечатлительный, — успокоил ее я. — Уверен, вечером будет счастливым.

Почему-то мама не была со мной согласна. Она молча подошла к столу, открыла его ящик и достала оттуда очки с толстыми линзами.

— Как думаешь, зачем ему это?

— Спектакль на новый год. И вообще, рыться в чужих вещать — это… это дно, — пристыдил ее я.

Мама порозовела, обиделась и закрылась в кухне, а я вдруг понял, что она права: с Борей что-то не то. Он и правда стал скрытным и будто бы отдалился. Влюбился, что ли? Рисует портреты любимой снова и снова, и прячет от нас? Или рисует ее голой? Не удивлюсь, если это правда: возраст такой.

Ладно, потом разберусь. Сейчас — на базу, ждать Бориса, который строго-настрого запретил покупать деликатесы, хотел сделать все сам. Что ж, пусть учится. Купит хлеб, палку колбасы, «Юпи», и гуляй, рванина! Он же на фотоаппарат копит!

На базе играли в приставку Кабанов, который так ее и не выкупил, Ян и Памфилов. Илья дочитывал Стругацких и не обращал внимание на звуки.

Мне тоже захотелось поколотить грибы с помощью Марио, повыбивать из них денежку, и я занял очередь. Вскоре пришли Алиса с Гаечкой, которые презрели Борин запрет и принесли шарлотку. Игорь жадно на нее уставился и сглотнул слюну.

Минут через двадцать подоспела Лихолетова с огромным термосом.

— Там чай каркаде, — похвасталась она, водружая его на стол.

Димоны принесли маринованные грибы и ежевичное варенье. Последним явился Рамиль с букетом из чурчхелы, одну сразу же отдал Игорю, который не стал скромничать и сразу же схарчил ее.

— Ждем именинника, — объявила Гаечка и принялась ходить из угла в угол.

Алиса к ней присоединилась. Вскоре они в шутку боролись на матах, потому хлопок входной двери мы прослушали, а навьюченного Борю увидели, когда он вышел из темного коридора. Сумка через плечо, пакет на предплечье, в руках торт.

— Ты что, магазин ограбил? — пошутил Ден.

Мы с Ильей бросились ему помогать. Мне досталась сумка, в которой было килограммов десять, я поставил ее на стол, Илья прислонил к ней пакет, но он соскользнул, и оттуда выкатилась баночка красной икры.

Словно золотая монета, она соскочила на пол — слава богу, попала на мат и не разбилась — и перевернулась на крышку. Гаечка указала на нее пальцем, не веря глазам своим.

— Это то, что я думаю⁈

Боря схватил баночку, вытер ее о штанину и, раздуваясь от гордости, процитировал:

— Икра черная, икра красная. Извините, заморской баклажанной нет.

Он вытащил баночку черной икры из бокового кармана сумки. Расстегнул ее, и взору открылись колбасы трех видов, ветчина, сало, сыр, хлеб, упаковка дорогущего масла, импортный сок, кола и фанта.

— О-фи-геть! — нарушил воцарившуюся тишину Рамиль.

— Это не все! — лукаво прищурился братец. — Рассаживайтесь на диване! Сейчас будет сюрприз!

Лихолетова громогласно заявила:

— Так, народ. А поздравлять? — И запела так, что с потолка посыпалась штукатурка: — С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя…

Все подхватили, допели и принялись рассаживаться: девочки в середине дивана, парни сзади или по бокам. Неужели у Бори фотоаппарат? Но за какие деньги он его купил? Двести долларов он точно не мог собрать. Да и еды в сумке баксов на пятьдесят.

Из картонной коробки Борис извлек новенький «Полароид». Прицелился в нас:

— Чи-и-из!

Я выдавил из себя улыбку, позволяя ему сделать несколько счастливых кадров. Подождал, пока все насмотрятся на фотографии, которые выскакивали сразу же, дал ему время выгрузить продукты на стол, а когда девчонки начали нарезать бутерброды, взял брата за руку и прошептал:

— Отойдем. Поговорить надо.

Глаза Бори забегали, он побледнел — понял, о чем пойдет речь. Возле самого выхода я отпустил его и спросил ледяным тоном:

— Откуда у тебя столько денег?

Глава 25

Ловкость рук

— У отца занял, — растерянно забормотал он и нашел в себе наглость посмотреть мне в глаза с вызовом.

— Откуда у отца двести с копейками тысяч? — холодно спросил я, подавив желание отвесить ему оплеуху.

Что ж ты наделал, Боря? Во что влез? Если бы действие происходило в 2025 году, я подумал бы, что братец приторговывает солями, делает закладки. Пока наркотрафик не налажен, ширку продают на вписках, причем даже бабки знают, в какой квартире варят, кто сбывает и почем. А значит, деньги у Бори могли взяться откуда угодно, только не от наркоторговли.

Что-то вынес из дома и продал? Но антикварная икона висела на своем месте, а керосиновая лампа столько точно не стоила. Плюс надо постараться, найти заинтересованных лиц, что Боре явно не под силу.

— Да у отца я занял, отвали ты! — Борис сбросил мои руки, как я сам учил на тренировке. — Он говорил, что ему жирная работа подвернулась, может себе позволить.

Если бы я не знал отца так хорошо, мог бы поверить. Отец жуткий скупердяй, он матери деньги выделял строго под расчет. Ей приходилось выпрашивать копейки себе на носки или экономить на еде. Нам папаша и на проезд не давал даже когда были средства — считал, что школа близко, и надо ходить пешком.

Да, обозлившись отец мог купить Бориса, чтобы тот изводил отчима, но не за двести пятьдесят баксов! Он выдал бы небольшой аванс, а остальное — типа, когда получит результат. По факту же Боря, скорее всего, этих денег вовсе не дождался бы.

Ясно одно: отец тут точно ни при чем. К тому же наложились недавние странности поведения: брат так нервничал, словно готовился к вылазке в тыл врага, даже мама это заметила, и не отец был тому причиной.

Что касается его трат, это-то как раз объяснимо: мальчишка, живший в нищете, захотел раз в жизни шикануть и показать, какой он крутой. Причем он мог бы косуху себе купить, но нет, приобрел полезную вещь, фотоаппарат, и друзьям праздник устроил. А что меня подставил и засветился как мажор — кто ж о таком думает в его возрасте?

Он-то подросток с гремучем коктейлем гормонов в крови. Чему удивляться, когда полно взрослых людей, которые при очень средних доходах покупают «Хаммеры» в кредит и выезжают на них два раза в месяц: в день аванса и зарплаты, а в остальное время ездят на метро, потому что тачка прожорливая, и на бензин не хватает. Плюс ко всему, живут с мамой, питаются «Дошираком». Зато — «уважение на дорогах», «все ради комфорта» и «я в эту драчку не сяду» и далее по списку.

Правильнее сделать вид, что я поверил, а к вопросу вернуться позже, когда друзья разойдутся, чтобы не портить никому настроение.

Видя, что я вроде как успокоился и отстал, Боря вернулся к гостям, уже без прежней радости взял фотоаппарат и стал всех исподтишка фотографировать. Каждый раз после щелчка все его окружали, ждали, когда фотография высохнет, и смотрели, кто как получился. Потом то Гаечка возмущалась, что она толстая, то Лихолетова, что лицо перекошенное, то Алиса, что похожа на красноглазого вампира.

Фотографии и правда были ужасными, зато — цветными, и появлялись быстро.

Девчонки нарезали колбасу и сыр, намазали хлеб икрой и маслом, и началось пиршество. Сперва исчезла икра, потом выпили импортные соки. Бутерброды ели за обе щеки, да старались наесться, как верблюды, впрок, ведь таких яств дома нет и не предвидится. Через час все напоминали волка, который «Сейчас спою», но все равно продолжали жадно поглощать деликатесы. Даже у худенькой Алисы округлился животик под свитером.

Когда все съели, остались одни шпроты, немного хлеба и колбасы, Боря устроил розыгрыш фотографий, да так, чтобы каждому досталось по одной — счастья было выше крыши. Братец окончательно уверился, что я оставил его в покое и развеселился.

После было торжественное поедание торта с колой и чаем каркаде, но все так объелись, что половина торта осталась. Дома был торт, которым мы угощали отца, и Боря раздал остатки всем желающим, а потом типа пошел провожать Алису с Гаечкой и испарился, даже не убрав со стола.

Осталось немного сыра, батон, закрытые шпроты и килька в масле. Забирать это я не стал — надо же и Игорю чем-то питаться — а вот вопрос, куда запропастился брат, меня тревожил. Он мог вызваться провожать девочек до самого дома, а мог рвануть к нам домой, чтобы избежать разговора по душам со мной. Он был уверен, что родителям я его не выдам и отчитывать при них не стану.

Но все-таки откуда у него деньги? Я проанализировал его поведение за последние недели: он безвылазно сидел за столом и что-то рисовал, а потом прятал. Снова рисовал и прятал. Неужели дерзнул подделывать деньги?..

Нет, не деньги — акции «МММ». Хорошо, если так. Нет, не «хорошо» — лучше, если так. За подделку денег ему грозит срок, даже невзирая на юный возраст, а акции «МММ» так не проверяют, надеюсь, могли и не заметить фальшивку или заметить слишком поздно. Вспомнились очки в Борином ящике, и я понял, зачем они — для маскировки. У отца он занял, болван!

Теперь понятно, чего его два дня трясло — готовился. И если при продаже повел себя так же неадекватно, его могли запомнить, и никакая маскировка не поможет!

Борис так и не вернулся, и я укрепился в уверенности, что он сбежал домой, избегая неприятного разговора со мной. Ну точно на воре шапка горит. Не умеешь врать — не рискуй!

Когда я простился с друзьями и ушел, на базе остались Илья с Яном, Кабанов, Ден и Лихолетова, было без десяти девять вечера. В девять буду дома. Не удивлюсь, если Боря внезапно разболелся и залег спать.

Так я думал, когда бежал домой по темноте, волнуясь, что Боря себя выдал, и скоро за ним придут. Ясно, что паранойя, скорее всего, ему ничего не угрожает, но больно уж он впечатлительный и мог себя выдать. К тому же он мог сдать нарисованные акции кучей, а среди них наверняка затесались плохо сделанные.

Но раз он еще с нами и при деньгах, значит, обошлось. И не побоялся же так рисковать!

Сколько их у него было? Точно больше пяти, и среди них — оригинальная. А может, и больше нарисовал и часть решил придержать, продать позже.

Войдя в подъезд нашего дома, мамин крик я услышал аж на первом этаже, у нее была натуральная истерика, она верещала, как ужаленная.

Первая мысль — отец таки нагрянул и сцепился с Алексеичем, и я рванул по лестнице наверх. Но когда открыл дверь и переступил порог, увидел, что в квартире разгром, выпотрошены все коробки, наши с Борей ящики стола, книги. Нас ограбили? Я глянул на стену с замирающим сердцем: икона на месте, слава богу!

А орала мама на брата, который прятался в кухне за столом и таращил испуганные глаза. Я разулся и прошествовал в зал, где на столешнице обнаружил две акции «МММ» и фотоаппарат. Рука потянулась к лицу. Наташка, заглянувшая поздравить брата и лежащая на моей кровати с учебником по литературе, объяснила:

— Мама заподозрила неладное и решила устроить обыск. Нашла Борины художества. — Она кивнула на стол. — Гля, как нарисовал — реально не отличишь!

Для сравнения у меня с собой акций «МММ» не было, но и так ясно: очень и очень похоже. Если не приглядываться, спутать с оригиналом очень легко, тем более акции немного видоизменялись.

— Интересно, что а что мама рассчитывала найти? — размышляла вслух Наташка, закрывая учебник.

Я пожал плечами и сменил тему:

— Как «Фауст»?

— Да никак пока, — отмахнулась сестра. — Ёлки, занимаемся детскими спектаклями. Только Андрей занят декорациями и опять потерян для общества.

Алексеич, судя по машине у подъезда, был дома, но у него хватало ума не вмешиваться в ссору матери и сына. Разобравшись, в чем дело, я вошел в кухню, закрыл дверь с громким хлопком и гаркнул:

— А ну прекратить!

Мама смолкла, обернувшись — ее глаза покраснели от слез, нос распух. На лице Бори, избежавшем экзекуции, читалось облегчение.

Мама раскрыла рот, чтобы разразиться обвинениями, но я припечатал:

— Тихо! Тебя в подъезде слышно. Хочешь, чтобы соседи были в курсе?

— Он! Он… — всхлипнула мама, помотала головой и брякнулась на табуретку, закрывая лицо руками. — Он… подделал. Купил фотоаппарат! А если его вычислят? Что будет, господи⁈

— Не должны, — без особой уверенности сказал Боря, вышел из-за стола и привалился к подоконнику, прошептав: — Я же ведь не дурак, в два пункта сдал по три акции. У них нет проверки и просветки — я ничем не рискую. К тому же народа там валом, как понять, что это был именно я?

Однако выглядел он, как нашкодивший щенок. Лаки, который обычно бежал меня встречать, сейчас куда-то забился, не в силах терпеть мамин визг.

Мама ударила кулаком по столу.

— Поймут! Они — поймут, но ты не сядешь, поскольку ребенок, сяду я. И квартиру у нас заберут! Кон-фис-ку-ют! И что? Бомжевать пойдем?

Боря закатил глаза — совсем, как Наташка, со свистом стравил воздух через ноздри.

— Ну, ма! Тише!

Мама припечатала к столу теперь ладонь.

— Тише? Ты всю семью под монастырь подвел! Все тебе игрушки! А это подсудное дело!

Бем больше брат огрызался, тем сильнее она распалялась. Я снова прикрикнул на них обоих:

— Мама, Боря, ша! Тише. — Уничтожающим взглядом я посмотрел на брата и проговорил: — Подделка денег — одно из самых тяжелых преступлений, между прочим. Это ведь ты не просто бумажку нарисовал, это ты бросил вызов самому государству и попытался его обокрасть. Могут не найти грабителя, убийцу или вора; фальшивомонетчика, поверь, найдут очень быстро, потому что ты бросил вызов государству, понимаешь? Понимаешь, что такое ты, пылинка, и что такое система? Все будут заинтересованы в том, чтобы найти тебя и наказать. Как думаешь, как быстро это произойдет?

Боря побледнел, закусил губу, я продолжил:

— Не помню, сколько за подделку денег дают у нас, но раньше за это в рот заливали расплавленный свинец, а в Союзе — даже расстреливали… — Я повторил: — потому что одно дело противостояние с преступной группировкой, и совсем другое — с целым государством. Это не игрушки, Борис. А незнание законов не освобождает от ответственности.

Василий Алексеевич не выдержал, прибежал на крик и указал на Борю пальцем:

— Безответственно и бессовестно! О себе не думаешь, так о матери подумай. Смотри, до чего ее довел!

Огрызаться Боря не стал, потупился и пролопотал:

— Я не хотел… не знал… Не думал, что так серьезно…

— А ты думай! — Мама постучала себя по лбу. — Просто голову иногда включай! Это не игрушки тебе!

— И что теперь делать? — развел руками Боря.

— Шо делать, шо делать, — проворчал отчим, взъерошивая свои волосы и потирая виски. — Усе сделано уже. Молись, шобы обошлося. Не сдаватыся же идти, тогда с матери спросят.

От волнения у него прорезался украинский акцент. Из зала, зевая, вышел щенок. Сев на корточки, я потрепал его за ухом, поглядывая то на Бориса, то на маму и отчима. Всплеск эмоций у них утих, все погрустнели и задумались. Боря, кусавший губы, вскрикнул:

— Да провались оно! — Рванул в зал, схватил со стола фальшивые акции, изодрал на мелкие куски.

Спохватившись, начал ползать по полу, собирая их, а потом — комкать бумагу, слишком похожую на ту, где был напечатан оригинал.

Собрав вещдоки, Боря завернул их в тетрадный лист, исписанный решением задачи, и тут издали донесся вой сирены. Брат побледнел, позеленел, втянул голову в плечи. Повисла звенящая тишина, в которой, все приближаясь, выла сирена.

Боря метнулся на балкон, прижался лбом к стеклу. Наташка отложила учебник. Мы все столпились в зале, насторожились, хотя понимали, что вряд ли это наряд едет за особо опасным Борисом. Скорее всего, вообще не милиция.

— «Скорая»! — радостно воскликнула Наташка.

Боря вылетел с балкона, как ошпаренный и рванул на улицу выбрасывать вещдоки, а возможно, и сжигать.

Скорее всего, в этот раз он выйдет сухим из воды, и мы напугали его достаточно, чтобы больше так не рисковал. Вдруг ему вздумается деньги рисовать? Но куда ему до настоящих профессионалов? Вычислят быстро, накажут жестоко, возможно, и правда на улице окажемся.

Это будет большой неприятностью, но не трагедией: я могу другую квартиру купить, но деньги-то мне нужны на другое!

С улицы Борис вернулся задумчивый и бледный, без радости предложил:

— Хотите торт?

— А вот и хотим, — хриплым голосом сказал отчим, которому стало получше, и кашлянул. — Накрывай на стол.

Боря поставил чайник на огонь. День рождения был бесповоротно испорчен. Но, несмотря на это, брат сделал несколько фотографий, которым мама и отчим радовались, как дети. У Наташки загорелись глаза, и она попросила ее сфотографировать, только не сразу, а когда накрасится и нарядится. На сборы у нее ушло полчаса. Потом минут пять она искала достойный фон, в итоге встала возле занавесок, и Боря долго вертелся вокруг, выбирая правильный ракурс. Выбрал. Щелчок — вылезла фотография Наташки: красные глаза, широкий таз, непропорциональное тело.

Наташка издала вздох разочарования.

— Фу, какая жирная! Щеки как свеклой намазаны.

Но фотографию сестрица забрала.

Выпив чаю с тортом, мы отправились спать. Не спалось мне — одолела тревога, что где-то я просчитался, и мои планы накроются медным тазом, и Борису. Наверное, он воображал, как завтра-послезавтра за ним придут и отведут его на допрос.

Наступил следующий день, суббота. Никто за Борисом не пришел. Мы позавтракали, оделись и на машине Алексеича поехали к бабушке отмечать день рождения ее младшенького внука.

Душевно посидели, сфотографировались, и выяснилось, что Алексеич равнодушен к спиртному и отказался даже от бокала вина, хотя к вечеру, когда настала бы пора ехать назад, выветрилось бы, зато теряет силу воли от сладкого: он не просто смёл бабушкин торт «Наполеон», но и крошки подобрал.

Отчим, конечно, мешал, но не больше, чем любой другой чужак, появившийся в квартире, и я понемногу делал выводы, что он нормальный, и его появление в нашей семье — благо. Мам просто порхала от счастья и сделалась идеальной.

Единственное, что меня тревожило — акции «МММ», хотелось избавиться хотя бы от их части в грядущий понедельник, но я в кои то веки был солидарен с жабой и велел себе ждать следующего понедельника и действовать по плану, ведь пока никаких обысков в офисе компании нет, волноваться не о чем.

В понедельник, двадцатого декабря, после уроков я поехал в пункт продажи акций, с удовлетворением отменил повышение цены до 40 100 за штуку. На данный момент у меня 125 акций, это пять! Миллионов! Рублей! То есть пять тысяч баксов! Нехилый такой стартовый капитал для бизнеса.

Двадцать седьмого они будут стоить минимум 47000 за штуку, а это плюс почти девятьсот тысяч! По сути, цена участка, который я собираюсь покупать.

А вдруг лавочку за эту неделю прикроют? Нет, не должны — перед новым годом все заняты приготовлением к празднику. Стоит ли девятьсот долларов того, чтобы рискнуть и неделю подождать? Или хотя бы миллион вернуть уже сейчас? Это двадцать пять акций, а потеряю всего… Я мысленно умножил 25 на 7000. 175000 за неделю. И это ни разу не «всего».

Глава 26

Что день грядущий нам готовит?

27 декабря 1993 г., понедельник

Сегодня мне предстояло обменять акции «МММ» на рубли, сумма получалась фантастическая, и нас с бабушкой немного потряхивало.

«Как пригодился бы дедов пистолет!» — думал я, глядя, как бабушка прячет ружье в чехол, перебирает патроны — не с дробью, с жаканами, как на кабана. Двустволка — два выстрела. Но, в принципе, огнестрел — очень весомый аргумент в споре. Надеюсь, приводить этот аргумент не потребуется, и нам удастся пропетлять и ни во что не вляпаться.

С уроков я отпросился на два дня, заранее сдав материал по физике, английскому, математике и химии, Верочка проверять знания по русскому не стала, поверила на слово, так что я еду добывать деньги со спокойной совестью, но оголенными нервами.

Чтобы не метаться, я приехал к бабушке в воскресенье на мопеде и остался ночевать, чтобы добывать миллионы отправиться в полдевятого утра. Водитель на «копейке», Антон Анатольевич, сорвет джекпот: я обещал ему заплатить десять тысяч за полный рабочий день, плюс залить полный бак бензина. Столько же заплачу бабушке, которая согласилась играть роль моего телохранителя.

В прошлый понедельник я все-таки решил рискнуть, придержать двадцать пять акций, и рассчитывал, что за неделю мне капнет около двухсот тысяч рублей — как компенсация за то, что нервничал эти семь дней, следил за новостями, интересуясь судьбой Мавроди.

В одном пункте продавать все акции «МММ» было рискованно, заинтересованные лица могут запомнить Рокфеллера местного разлива, а потом, если сразу по голове не настучат, — наведаться в гости, город-то у нас небольшой, найти человека проще простого. Я и так изрядно засветился в самом первом пункте продажи акций. Потому мы с бабушкой решили устроить вояж по окрестным городам. В одном месте десять штук продадим: пять — я, пять — бабушка. В другом столько же. Потом — в третьем. Правда, сумма все равно получится солидная, но сколько у нас на руках, никто не будет знать. Ну а зачем катаемся по городам, водителя в известность мы не поставим. Платят — крути баранку и помалкивай.

— Это же надо, — ворчала бабушка. — Знала бы, что у меня дома миллионы лежат — спать не смогла бы. Из дома не выходила бы.

— Именно поэтому я тебе и не сказал.

Мне хотелось улыбнуться, но от напряжения свело все мышцы, в том числе мышцы лица, и получился бы оскал.

— И сколько же ты потратил? — Бабушка подошла к зеркалу, расчесала волосы, накрасила губы, поглядывая на мое отражение.

— Примерно в семь раз меньше, чем получу, — ответил я.

Она замера с помадой в руках, моргнула.

— Вот дура старая, не послушала тебя! Все доллары покупала. Эх…

— Все правильно, — ободрил я бабушку. — Акции могут сгореть в любой момент, как бывало в нашей стране с деньгами. Так что я сильно рисковал.

Бабушка часто задышала, приложив руку к груди, словно ей стало плохо с сердцем. Накапала себе корвалол с пустырником и валерианой — в доме запахло сердечником.

— Господи, это ж с ума можно сойти… Не с моими нервами в таком участвовать! А если бы сгорели акции? Это все равно что дом проиграть!

— Если здраво оценивать риски, то не так страшно.

Про память взрослого я, конечно, умолчал.

— Как… ну как ты их оценишь, когда в стране творится такой беспредел!

— Да элементарно. Вот ты растишь кабанчика на убой, так?

Бабушка нахмурилась, кивнула, я продолжил:

— Ты же не станешь его резать, пока он не вырос и не ожирел?

— Не стану.

— Вот и «МММ» так же! Сперва нужно, чтобы кабанчик, то есть народ, ожирел, почувствовал, что система работает, поверил в нее и потащил им последние деньги. Сейчас как раз начал накапливаться жирок. Еще, наверное, месяц, может, два, и можно резать. Понятно?

— Ну-у, если так — то да, — сказала бабушка.

Залаял Боцман, известив о том, что приехал Антон Анатольевич.

— Пять миллионов, — ворчала бабушка. — В конверте под половицей. С ума сойти! — Она посмотрела на меня, как на инопланетянина, качнула головой. — Мой внук за полгода стал миллионером!

И мне, и себе бабушка сделала мешки на резинке, которые надевались под одежду и крепились к голому телу. Туда мы деньги и положим. Бабушка была одета в брюки и свободную молодежную кофту с широкими плечами, под которой не разглядеть эти мешочки.

Накинув куртку, она перекрестилась на образа, взяла зачехленное ружье, обернув его пледом, чтобы не пугать водителя. Ее шестьдесят акций лежали во внутреннем кармане куртки и в сумке, у которой десятки отделений.

С этим свертком бабушка уселась позади, я — рядом с водителем, который не заподозрил, что сзади — женщина с ружьем.

— Центральный рынок, — распорядился я и добавил: — Потом, когда мы вернемся, поедем дальше.

О том, что придется прокатиться по разным городам, водитель был осведомлен. Я мысленно прокрутил в голове маршрут: предположительно два пункта продажи акций в одном курортном городке, два в другом — минус сорок акций. Один в городке, что будет на пути в областной центр (а может, и нет там ничего, глушь ведь) — минус десять акций. И как минимум четыре пункта в областном центре — минус сорок. Ну и у нас в городе минус двадцать акций.

Должны продать все. Как пойдет, сколько в каком городе будет пунктов продажи и будут ли они там вообще — вопрос. Должны быть!

При самом плохом раскладе уж двадцать с чем-то акций точно продадим — столько мне нужно для того, чтобы купить приглянувшийся участок.

— С богом, — проговорила бабушка, и Антон Анатольевич завел мотор.

Машина дернулась, чихнула, но завелась. Я напрягся, спросил:

— Точно мы по пути не поломаемся? Обидно будет, если встанем, когда столько срочных дел в разных городах.

…и карманы набиты деньгами.

— Перед каждым выездом проверяю техническое состояние авто, — уверил нас водитель, трогаясь и выкручивая руль при развороте. — Не переживайте!

Не переживать не получалось. Теперь паранойя раскачивала страх, что машина сломается, это ведь автопром! А в нем сломаться может что угодно и когда угодно, и обычно это происходит в самый неподходящий момент.

У отчима тоже была машина, он каждое воскресенье гонял свою «Волгу» на яму и крутилей гайки — то есть лошадка у него надежная, но вовлекать Алексеича я пока не собирался, чтобы не лез с расспросами и не догадался, сколько у меня денег на самом деле. Понаблюдаю еще за ним и буду решать, стоит ли его посвящать в часть своих дел.

Минут десять я прислушивался к машине, боясь услышать подозрительный шум, удары или ощутить вибрацию, но вроде все было в порядке.

Через двадцать минут мы были в центре города. Антон Анатольевич припарковался возле администрации, а мы направились к пассажу через центральный вход, где промышлял валютчик, которому я на сегодня заказал две тысячи долларов и попросил задержаться до семи вечера.

Я помахал ему, он кивнул, улыбнувшись.

Мы с бабушкой спустились по ступеням и разошлись, остановились возле стоянки, метрах в пятидесяти от нужного места и в пяти — друг от друга. Когда окружающие не думают, что мы заодно, проще друг за другом присматривать. А еще надо было понаблюдать за пунктом продажи акций со стороны — недавно я видел там личностей, похожих на воров, теперь же никого подозрительного не наблюдалось.

Хотелось побыстрее внутрь, узнать сегодняшнюю цену акции, но я заставлял себя стоять на месте. Пока ждал, представил, как Боря трясся перед тем, как продать фальшивые акции, как бродил туда-сюда, не решаясь войти, и все-таки он победил страх!

Время шло, в пункт продажи входили люди и выходили оттуда, и среди них — никого, кто вызвал бы подозрение. Я медленно повернулся к бабушке, качнул головой и зашагал к цели. В темных стеклах витрины было видно, что бабушка неторопливо идет следом.

Внутри пункта продажи было не протолкнуться, гудели женщины, в основном покупатели, и курса купли-продажи акций видно не было за спинами. От нетерпения хотелось крикнуть: «Почем сегодня продают?», но я не хотел привлекать внимания, потому дождался свой очереди, протолкнулся к окошку и увидел курс ровно тогда, когда вошла бабушка. За одну акцию предлагали 47800, а продавали их по 47890. Я почти угадал их стоимость, улыбнулся своим мыслям и навострил уши, поглядывая по сторонам.

В тесном помещении едва умещалось шесть человек, седьмому приходилось ждать за дверью, а охотниками за халявой — прижиматься друг к другу. Акции у меня были в нагрудном кармане, и я достал их, когда передо мной осталась одна женщина. Как и все перед ней, она покупала акции, а не продавала.

Наконец подошла моя очередь, я сунул в окошко пять акций, кассирша посмотрела на них на фоне лампы — все-таки Борины фальшивки обнаружили и теперь осторожничали. Пока я на калькуляторе вычислял свой будущий доход, она протянула мне деньги, я их тщательно пересчитал: двести тридцать девять тысяч, все правильно, спрятал в нагрудный карман, встретился взглядом с бабушкой и протиснулся на улицу.

Вскоре вышла бабушка, отдала мне деньги, и я побежал обменивать их на доллары. Курс оказался 1:1190, и валютчик отдал четыре стодолларовые купюры, не уточняя, где я пропадал и откуда такие деньжища, уточнив:

— Вечером тебя ждать?

— Все, как договорились, — кивнул я, и мы с бабушкой пошли в туалет, где она в кабинке спрятала деньги в нательный кошелек, крепящийся резинкой к груди.

Только сейчас я осознал, что скоро стану обладателем без малого шести миллионов, и мы пытаемся провернуть очень рискованное мероприятие. Но если деньги будут у меня… когда эти миллионы окажутся у меня — с таким капиталом можно стартовать куда угодно, хоть в космос, и в разных направлениях.

Только бы все прошло удачно! С учетом того, что в свои планы мы никого не посвящаем, риск минимальный, мы рискуем, только если кто-то попытается украсть акции на месте. Но даже в этом случае мы потеряем лишь малую часть. Ну и следить надо, чтобы кассиры не обсчитывали, о чем я неоднократно предупреждал бабушку. Как бы ни хотелось поскорее спрятать деньги от любопытных глаз, необходимо их сразу же пересчитывать.

После обмена денег мы отправились во второй пункт продажи, где меня знали. Кассиршу, что неправильно отсчитывала деньги, уволили, на ее место взяли молоденькую кудрявую блондиночку, которая со своей задачей справилась отлично. К знакомым кассиршам я в очереди не стоял, чтобы поменьше о себе напоминать.

Получив деньги, я вышел из помещения, остановился в середине проходной улицы, ожидая бабушку и поглядывая по сторонам по возможности лениво. Она должна была узнать у сотрудниц адреса, по которым расположены пункты «МММ».

Наконец она появилась — всклокоченная и напуганная — подошла ко мне, отдала деньги и спросила, поводя плечами:

— Опять будешь доллары покупать?

Я кивнул и задал встречный вопрос:

— Что по адресам?

— Не знают, что в других городах. Зато знают, что у нас недалеко от железнодорожного вокзала открылась еще одна точка. Давай сперва туда заедем?

— Отлично, конечно. И сразу — дальше. Менять деньги не будем.

Бабушка кивнула.

Дальше — купить четыреста баксов, в туалете спрятать в нательный кошелек, а потом как ни в чем не бывало вернуться в машину. Водитель и не догадывался, что мы проворачиваем, потому радостно встретил нас, улыбнулся и спросил:

— Теперь куда?

— На вокзал, немного не доезжая, остановимся, я скажу где. — Я уселся на переднее сиденье.

Мы тронулись и через десять минут были на месте.

Я специально назвал другой дом, расположенный на той же улице, чтобы Антон Анатольевич не знал, куда мы зашли.

Точка находилась в цоколе сталинки, там раньше был пункт приема стеклотары. Я вошел первым предупредив бабушку, что если клиентов нет, продаем не пять, а десять акций.

Внутри было пусто, грустила кассирша за стеклом. Встрепенулась, увидела, что пришел подросток, и потухла. Убедившись, что опасность минимальна, я сунул в окошко сразу десять акций. Кассирша округлила глаза, перебрала акции, посмотрела на меня, на них — будто бы собиралась кинуть пацана и всем сказать, что он мошенник, требует какие-то акции, которые у него якобы были.

— Проверьте на подлинность, — сказал я, тарабаня пальцами по панели возле стекла. — А то, говорят, всякое бывает.

Вошла бабушка, и кассирша переменилась лицом, посмотрела через акции на свет, отсчитала мне пухлый пресс денег и переключилась на другую клиентку. Я пересчитал деньги, не отходя от кассы: все было правильно — и направился к выходу.

На разломанной детской площадке пили пиво гопники, синхронно посмотрели на меня. Я остановился, холодея и оглядываясь в поисках орудий самообороны, но эта братия быстро потеряла ко мне интерес.

Вышла бабушка, и к машине мы направились вдвоем.

— Десять, — сказала она, я кивнул.

Итого минус сорок акций, это тридцать процентов от имеющегося.

— Давай, если вокруг никого нет, продавать не пять, а десять акций, — предложил я. — Быстрее управимся.

Поскольку адресов мы не знали, я велел Антону Анатольевичу ехать на рынок курортного городка — где еще открыться пункту продажи? Даже если он не там, торговцы рынка должны знать, где его искать.

Наш водитель все никак не мог обогнать медленно ползущую огромную фуру, и минут пять мы нюхали ее выхлопной газ, а потом наконец появилась еще одна полоса, и мы бодро рванули по ней — замелькали дома, кое-где еще темнели забитые картоном окна, и поредевшие после бури тополя.

За городом мы буквально полетели, и я немного успокоился — машина отлично себя чувствовала и не думала ломаться.

Когда я отправился на разведку продавать кофе в городок, куда мы сейчас держим путь, результат меня не порадовал. Теперь цель была другой, но все равно на подъезде к городу возникло гнетущее ощущение, какая-то безнадега навалилась.

Я то и дело поглядывал на бабушку, в ногах у которой лежало ружье. В голове вертелись мысли о том, насколько надежен Антон Анатольевич. Если он заподозрит, что мы буквально набиты деньгами, есть ли риск быть ограбленными?

«Не узнает. Риск минимален», — твердил здравый смысл.

«Догадается. Надо быть начеку и не спускать с него глаз».

И ружье в салоне оставлять опасно — вдруг он посмотрит, что в этом свертке.

Снова здравый смысл сказал: «Каким параноиком надо быть, чтобы подозревать пожилую женщину и подростка в околокриминальных делах?»

Да и что изменит, если я буду психовать? Натупить могу, да. Так что надо сохранять рассудок холодным. Хватает бабушки, которая сама не своя, понимая, какая сумма у нас в руках. Нас не просто убьют за нее — растерзают.

От города до города час езды, и в полдвенадцатого мы были на рынке. Бабушка пробежалась по торговым рядам, узнала, где продают акции «МММ». Один пункт оказался здесь же, на рынке в ларьке, возле него стояли две зазывалы с плакатами, надетыми, как фартуки, толпился народ. В ларьке справа продавали всякую мелочевку, слева был ржавый железный монстр с надписью: «Кофе, пирожки, сладости».

Наблюдение никого, похожего на карманников и условно опасных личностей не выявило, и мы действовали, как всегда: я подхожу к ларьку первым, бабушка — спустя минуту. Поскольку тут было людно, мы продали по пять акций.

Еще было два пункта: в спальном районе и на набережной.

В этом городе мы продали двадцать акций, правда, осуществимость изначального плана оказалась под угрозой: мы потратили больше часа, пока мотались туда-сюда. Еще два часа ехать во второй городок, час-полтора там — и вот уже время близится к пяти вечера. В областной центр мы не успеваем при всем желании, а значит, операцию придется разбить на два дня. Благо на участок мы уже денег насобирали.

Второй город, где кофе у меня покупали хорошо, порадовал тремя пунктами и двадцатью пятью проданными акциями.

Итого за сегодняшний день мы продали восемьдесят пять акций и заработали четыре миллиона шестьдесят три тысячи. Закончили в пять вечера, и я сказал водителю:

— Едем на рынок. Дальняя поездка откладывается: мы не успеваем.

Лицо водителя стало несчастным, брови поднялись домиком, и, предвосхитив вопрос, я погасил его волнение:

— Не переживайте, мы расплатимся с вами в полном объеме.

Антон Анатольевич просиял, покатил дальше, а я смотрел на горы, поросшие кряжистыми южными соснами, на туман, стекающий по расщелинам с вершин, и вспоминал суп-блевунчик, стоптанные кроссовки, Наташкины зашитые капроновые колготки.

Моя память сменилась памятью взрослого — совершенно одинокого человека без семьи и родины, и я понимал, что теперь все будет по-другому. У меня отличная семья, совестливый и добрый брат, которого никто не сломает, взбалмошная сестрица, которая вместо наркоманов связалась с мягким интеллигентным театралом. Да и отец, судя по всему, еще поживет, а не погибнет через год в перестрелке. И еще у меня будет брат или сестра.

Но главное — нервный день закончился, и ничего плохого не случилось.

Только я об этом подумал, как машина дернулась, рванула вперед — аж бабушка ойкнула, а потом начала терять обороты, хотя Антон Анатольевич, виновато поглядывающий на нас, вдавливал педаль газа. А еще термометр на торпеде показывал, что двигатель перегрелся и близок к закипанию.

Начинало смеркаться. До города оставалось десять километров, мы как раз ехали по серпантину с широкой обочиной, куда и свернул Анатольевич.

Насколько случайна эта поломка? В зеркало заднего вида я увидел, как бабушка берется за ружье, впившись взглядом в затылок Анатольевича, который задышал неровно, занервничал и пробормотал:

— Надо посмотреть, что там. Вдруг поломка пустяковая. Не волнуйтесь! Мы в любом случае доедем домой! Обещаю.

Бабушка беззвучно шевельнула губами, а мне подумалось, что вот сейчас он откроет капот, и тут к нам подрулят две машины с тонированными стеклами, заблокируют нас, оттуда выскочат вооруженные молодчики. Они заранее договорились с нашим водилой и где-то ждут. Жаль, как же жаль, что у меня нет огнестрела!

Антон Анатольевич открыл капот, принялся мерить уровень масла, качая головой, а мы с бабушкой были уверены, что с минуты на минуту нагрянут незваные гости.

Глава 27

Все мое богатство

— Пойду гляну, что там, — шепнул я бабушке, которая уже расчехлила ружье, переломила ствол, достав из кармана куртки два патрона, и выскользнул на улицу, хлопнув дверью.

Антон Анатольевич не отреагировал на хлопок, посмотрел на щуп с маслом, скривив рот, перевел взгляд на меня.

— Что случилось? — по возможности спокойно спросил я.

— Да жо… жестко мы попали. Похоже, пробило прокладку под головкой двигателя. Хорошо, не закипели.

О, сколько отчаяния, раскаяния, вины было в его словах! Или просто Анатольевич — хороший актер? Но вроде по сторонам не озирается, ожидая подельников. Впервые я пожалел, что слабо разбираюсь в железках и не могу проверить, насколько все это правда — надо будет взять пару уроков у Канальи.

Но, уловив мое смятение, Анатольевич показал щуп:

— Видишь, уровень масла поднялся? И вон там, — он указал в распределительный бачок, откуда повалила белесая пена, — эмульсия. Пошел тосол в масло.

Я закрыл глаза, по телу прокатилась теплая волна — просто поломка, вооруженного противостояния не предвидится, потому что такую неисправность не сымитировать.

— Так понял, поломка серьезная, и машина своим ходом не доедет? — спросил я.

— Я обещал доставить вас домой, что бы ни случилось, — твердо заявил Анатольевич. — И я сделаю это. Сейчас поймаю кого-нибудь, и нас отбуксируют, куда скажете.

Я перевел взгляд на бабушку в салоне, которая замерла с ружьем в руках, не понимая, заряжать ли его, я тоже пока не был уверен на сто процентов, что опасность миновала. Но время шло, налетчики не появлялись, и тревога понемногу отпускала.

Анатольевич не обращал на бабушку внимания, полностью погруженный в свои проблемы и осознание того, что он нас подвел. Потому я открыл дверь, посмотрел на бабушку, полную решимости биться не на жизнь, а на смерть, и шепнул:

— Там и правда беда. Похоже, мы на самом деле поломались и застряли.

Бабушка кивнула на ружье.

— Так что, прятать?

— Подожди.

Анатольевич наконец вспомнил о бабушке, устремился к ней — она едва успела накрыть ружье пледом.

— Поломались, — сказал он виновато. — Но мы доедем, честное слово! Я все устрою.

Включив аварийку, он подошел к краю проезжей части и поднял руку перед вырулившим из-за поворота «Рафиком» — тот проехал мимо, Анатольевич остался ждать. Грузовик тоже проехал мимо. И «Москвич», и автобус, и синяя «двойка», груженая овощами.

Смеркалось. Мы с бабушкой уверились, что это не подстава, а Антон Анатольевич растерял уверенность в том, что мы вообще отсюда выберемся. Я подошел к нему, протянул тысячную купюру и посоветовал:

— Зажмите между пальцами и голосуйте. Так желающие найдутся быстрее.

Уходить я не стал, потому что подросток — как бы гарантия, что опасности нет. Грабители так тоже промышляли: имитировали поломку и ждали лоха, готового помочь, вот и боялись люди останавливаться. Проклятая эпоха, когда добро наказуемо!

Водители двух грузовиков проигнорировали голосующего лысого мужчину. И «Волга», и две «жульки» проехали мимо.

Удача улыбнулась минут через пять. Белый «Москвич» пролетел было мимо, но резко сдал назад и вырулил на обочину. Бабушка в салоне снова вцепилась в ружье, я напрягся и сразу же расслабился. Стекло поехало вниз, выглянул лысый мужичок, похожий на филина: с квадратной головой, в огромных круглых очках с толстыми линзами и с огромными кустистыми бровями.

— Что стряслось? — спросил он Анатольевича, жадно косясь на тысячу между его пальцами.

— Надо отбуксировать. Можно это устроить? Трос есть. Тысячу плачу!

Филин кивнул и сказал, не вылезая из машины:

— Крепи, давай. Куда ехать?

Анатольевич вопросительно посмотрел на меня. Я быстро прикинул маршрут и назвал адрес автомастерской, объяснив решение:

— Все равно машину надо ремонтировать, так? — Водитель кивнул. — Это автомастерская на въезде в город. Дальше мы попросим Алексея нас подвезти.

— Согласна, — сказала бабушка.

Анатольевич виновато развел руками.

— Без возражений!

Пока он возился с буксировочным ремнем, я вернулся в салон. Как же хотелось побыстрее куда-нибудь в безопасность! Автомастерская виделась именно таким местом. Надеюсь, Каналья нас отвезет менять деньги. А может, и нет. Тогда поеду к бабушке, а дальше придется рисковать, хоть тысячу долларов менять самому, без прикрытия, на мопеде.

Пока в салоне никого не было, бабушка пробормотала:

— Сегодняшний день точно забрал у меня несколько лет жизни. Все, больше я ни в чем таком не участвую, извини, Паша.

— С пониманием, — ответил я.

И правда ведь, она немолода, каждый такой стресс грозит обернуться гипертоническим кризом или сердечным приступом. А я, блин, слишком молод, и в этом проблема.

— Готово! — с улицы крикнул Анатольевич, уселся за руль, подал сигнал, включая аварийку.

«Москвич» включил фары и вырулил на серпантин — мы ощутили толчок и, не заводя мотор, покатили вслед за нашим спасителем. Была мысль предложить Филину повозить нас по городу, но я отмел ее, пожалев бабушку. Все-таки придется идти с отчимом на сближение.

В автомастерскую мы приехали в начале седьмого. На обочине ждали своей очереди три автомобиля, четвертый — тягач, столько же выстроилось возле гаража. Не задавая вопроса, я получил ответ, что Алексей зашивается на работе, потому никуда меня не повезет, а ждать допоздна я не могу — у меня с валютчиком договоренность на семь.

Навстречу «Москвичу» выбежал Каналья, на его лице читалась решимость отказать очередным клиентам, но, увидев нас в салоне «копейки», он сменил гнев на милость.

— Поломались? — спросил он у Анатольевича, бывшего соискателя на должность автомеханика.

Анатольевич кивнул, вылез из салона, рассказывая, что и как. Я заметил ноги ремонтника, торчащие из-под «жигулей», припаркованных чуть в стороне от ворот — очевидно, это был Алишер.

С кем не хотелось видеться, так это с Олегом, который знатно опозорился на тренировке, но отказывался это признавать и пару раз звонил, предлагая свои услуги, потому я не спешил покидать салон автомобиля. Но мастер кунг-фу был занят в гараже и не выходил.

Увидев, что Анатольевич отцепил трос от «Москвича», я подошел к Филину и сказал:

— Извините, может, развезете нас с бабушкой по домам? Плачу две тысячи.

Увеличенные линзами глаза стали еще больше, ни секунды не колеблясь, мужичок кивнул, открыл рот, желая что-то сказать, но к нам с виноватым видим подошел Анатольевич и заявил:

— Будет справедливо, если я эти деньги дам из своей зарплаты. Машина с утра капризничала, но я не обнаружил поломки и поехал. Так что вина на мне. Это будет честно.

— Так а ехать куда? — поинтересовался Филин.

— Васильевка, потом — центр. Там придется минут десять подождать, и — Николаевка.

Все-таки безопаснее с деньгами перемещаться не на мопеде — мало ли что случится по дороге, а на машине. Филин почесал переносицу и кивнул, сверкнув линзами очков.

— По рукам!

Я отвел Анатольевича в сторону, отсчитал ему десять тысяч, он вернул мне три, которые уйдут на транспортировку и дальнейшие разъезды, и мы с ним распрощались. Но только я направился к «Москвичу», куда усаживалась бабушка, как услышал знакомый голос Олега:

— Пашка! Погоди!

Он настиг меня, развернул в свою сторону и спросил, держа в руках сигарету:

— Так а когда снова тренировка? Перерывы делать нежелательно.

Вспомнился «паркинсон богомола», и я отрезал:

— Извините, ребята не хотят. Не понимают вершин искусства и настроены просто бить морды. Так что увы. А я спешу, извините.

Занимая место рядом с бабушкой, я видел, как полыхнул огонь зажигалки и злость во взгляде мастера-недоучки. Каналья подошел к машине, помахал нам, прощаясь, и «Москвич» тронулся. Через десять минут мы были в Васильевке.

Вместе с бабушкой зайдя в дом, я отдал ей свои акции, распотрошил нательный кошелек, вынул доллары, а потом долго отсчитывал миллион рублей мелкими купюрами. Себе оставил чуть больше двух лимонов — чтобы купить тысячу баксов, заказанную у валютчика, и завтра расплатиться за участок. Бабушка вцепилась в мои плечи, стиснула их, заглянула в глаза.

— Пожалуйста, позвони мне, когда будешь дома, а то душа не на месте, это же, — дальше она прошептала еле слышно: — два миллиона!

Я обнял ее.

— Конечно позвоню, не переживай. — Ответил я ей тоже вкрадчивым шепотом: — Никто ведь не знает, какие деньги у меня здесь. А ты позвони матери, скажи, что все в порядке. — Я похлопал куртку и выбежал на улицу.

Махнул Каюку, высунувшемуся из летней кухни, скользнул ладонью по загривку Боцмана, распахнул калитку и плюхнулся в «Москвич» позади водителя.

— Извините за задержку. Поехали к центральному рынку.

Филин, который так и не представился, недовольно шевельнул кустистыми бровями, но отчитывать меня не стал — где он еще три тысячи заработает за два часа? У таксистов своя мафия, туда пускают только своих, да и не факт, что у него получится, это если приезжего надурить, так нет их сейчас.

Без двадцати семь я стоял на ступенях при входе на опустевший рынок один-одинешенек, ежился под порывами ветра и косился на алкаша, над которым склонились пэпээсники — наверное, карманы выворачивали. Довольно большой участок освещал единственный фонарь, и от греха подальше я сместился в тень, не выпуская ментов из виду.

А, нет, не трогают карманы. Подъехал «бобик», несчастного погрузили туда и увезли.

Мой валютчик поблизости не наблюдался. Блин, договаривались же! Зря приперся сюда.

Рынок после закрытия — место, мягко говоря, злачное. Как только менты уехали, из темных щелей вылезла местная шушера, и прямо возле ступенек три алкаша стали толкать друг друга и орать пьяными голосами.

Цокая каблуками и зазывно повизгивая, пробежали девки в мини-юбках, остановились, приложились к горлышку бутылки по очереди, закурили и пошли дальше.

Машина, на которой я приехал, стоит прямо при въезде, до нее метро сто пятьдесят. Похоже, пора мне ретироваться. Сунув руки в карманы, я направился к «Москвичу», и тут из тени между ларьками мне наперерез вышла женщина с начесом на голове — я невольно отшатнулся.

— Какой ты пугливый, — проговорили знакомым голосом, и Павел-валютчик явил себя, а в женщине я узнал его напарницу Алену. — Мы затаились, пока менты не уедут.

Он поравнялся со мной, спросил:

— Сколько?

— Штука баксов нужна, — ответил я и вложил в его руку пресс, говоря: — Ума ни приложу, как тут пересчитывать.

— Доверие — основа партнерских отношений. Чутье говорит, что ты не обманешь. — Павел подмигнул мне. — Баксы у Алены. Можешь не пересчитывать. Десять сотенных в конверте.

— Спасибо, — кивнул я и поравнялся с девушкой, она обняла меня и вложила в карман конверт, я сразу же сунул туда руку, испытывая гремучую смесь недоверия, трепета, сомнений, пощупал бумажки, пересчитал пальцами — десять.

Не удержался, вытащил конверт и, подойдя к фонарю и прикрывшись курткой, глянул внутрь. Доллары. Сотенные! Поймал осуждающий взгляд проходящей мимо бабули, которая наблюдала наши телодвижения и, наверное, увидела во мне наркомана.

Плевать!

Быстрым шагом я направился к «Москвичу», плюхнулся позади водителя и назвал свой адрес.

— Плохо знаю те края, — сказал тот. — Дорогу покажешь?

— Покажу, — пообещал я, чувствуя, как расслабляются напряженные мышцы.

Кажется, все. Еще немного — и все. Вот так мечтаешь о своем доме, а потом — трепет выбора, перебор вариантов — казалось бы, хлопоты приятные. Но оказывается, столько кругов ада нужно пройти, чтобы стать счастливым обладателем жилплощади, что радоваться не остается сил — опять подсунула воспоминания память взрослого.

Водитель включил радио — запела Пугачева.

Скорее давай, так расслабиться хочется! Доллары придется прятать под подушкой, потому что мама любит обыскивать наши вещи. Отчасти из дома к бабушке я уехал, потому что мама съела мозг. Она думала, что деньги должен прислать дед и тревожилась, как же я повезу такую сумму, хотела мне сосватать Алексеича, но я отбрыкался — не хотелось его вовлекать в семейные дела — вдруг основательно вовлечется и решит, что имеет право мною командовать и распоряжаться моими деньгами?

Потому, как только я переступил порог квартиры, мама сгребла меня в охапку, сильно-сильно прижала и поцеловала в макушку, говоря:

— Мама звонила, сказала, что все в порядке. Но я все равно беспокоилась…

— Миелофон у меня, — улыбнулся я и вдруг понял, что перепсиховал, силы покинули меня, и ноги подкашиваются. — Ты созвонилась с продавщицей участка, все в силе?

— Она сама набрала меня еще утром, — отчиталась мама. — В два часа дня у нас сделка. К нотариусу записала, все в порядке. Шевкет Эдемович тоже звонил, просил, чтобы ты его набрал. Волнуется.

Вот теперь точно можно выдыхать, ведь была вероятность, что сделка сорвется, и придется выбивать задаток. Остался маленький, но нервный шаг — визит к нотариусу и передача денег, и можно отпраздновать приобретение земли.

И еще остались тридцать акций «МММ», которыми можно поиграть и продавать их последовательно: пять после нового года, потом еще пять, а последние пусть лежат. Как только я узнаю о начале гонений на Мавроди, продам оставшиеся. Но друзей начну убеждать, чтобы продавали акции сразу после праздников.

Я сразу же заказал разговор с дедом, пообещали соединить с ним через пятнадцать минут. Все это время мама стояла над душой и перетаптывалась с ноги на ногу. Дождавшись, пока я освобожусь, сказала полушепотом:

— Я тут подумала… мы же огромную сумму будем везти! Опасно. В общем, нас повезет Василий Алексеевич.

Конечно, очень хотелось бы, чтобы она не обсуждала мои дела с ним, но, видимо, это невозможно, она не понимает, что следует говорить, а что — нет.

— Хорошо, — сказал я и кое-что вспомнил: — Я продал свои акции «МММ», пришло время. Тебе тоже советую от них побыстрее избавиться. Кстати, сколько их у тебя?

Мама сделала брови домиком, оглянулась на спальню, будто в поисках поддержки, и выдала:

— Но почему продавать⁈ У меня пять акций, и они будут расти в цене!

Так и знал, что придется попотеть, убеждая ее избавиться от акций.

— Потому что еще немного, и пирамида рухнет, — ответил я.

— Но пока рухнет, я заработаю столько же, сколько есть сейчас!

Из спальни выглянул Борис, он только сейчас более-менее отошел от стресса и перестал дрожать, что за ним придут из милиции, но видя, что ни о чем интересном мы не говорим, удалился. Он-то свои акции уже скинул.

— Именно от жадности все и прогорели, — сказал я о крушении «МММ», как о свершившемся факте. — Все думали, что вот еще немножко подождем, через неделю продадим. Ой, нет, много потеряем, еще через неделю. И еще через одну, а потом вдруг — ой! А почему пункты закрыты? Почему Мавроди в тюрьме? Ой, ой, верните мои деньги! Как же так, все ж хорошо было!

Мама покраснела, ноздри ее раздулись — видно было, что она со мной не согласна, а отчим тем более не будет согласен. Он будто услышал мои мысли и спикировал на них коршуном на лань. Пришлось еще раз рассказывать принцип работы финансовой пирамиды, с цифрами и разъяснениями.

Дед позвонил, как только я закончил объяснять, оставив Алексеича, несогласного с моими доводами, пыхтеть с калькулятором в попытке доказать, что сверхприбыль можно обеспечить разницей курса купли-продажи. Все-таки он непроходимо тупой и упертый! До мамы и то дошло, как все на самом деле. Посмотрим, как он попрет против фактов.

— Привет, внук! — сквозь помехи донесся бодрый голос деда. — Отчитываюсь: машину забрал из ремонта. Не ездит — летает! Собираю заказы по списку. Приеду… — донеслись помехи, поглотив его голос.

— Что-где? — спросил я.

— Приеду тридцать первого, к Эльзе! И новый год отметим, и ее день рождения первого января.

Про то, что у нас появился отчим, я ничего деду не говорил и не скажу. Пусть познакомится с ним, когда приедет.

Помня о нашей легенде и о том, что мама может греть уши, дед нарочито громко спросил:

— Как там моя земля? Деньги получил? Все движется?

— Да, получил. Завтра в три сделка. Как только свершится, сразу отчитаюсь. Кстати, как торговля? Как надолго ты к нам, и есть ли запас товара для Влада?

— Он хочет работать все праздники, рассчитывает продать все вино. Так что да, запас есть, понемногу откладываю. Еще раз спасибо за Влада. — Немного помолчав, дед сказал: — Хоть он и сиделец, а нормальный мужик. Впервые вижу такого положительного сидельца.

— Так он же по глупости загремел.

— Это как посмотреть. Булькая в грязи, нельзя не испачкаться…

— Точно, — сказал я, и снова пошли помехи.

— Связь плохая. Отбой, — бросил дед и отключился.

Я повесил трубку и посмотрел на отчима, рассчитывая продолжить дискуссию — авось получится убедить маму продать акции — но тот потерял интерес к теме и отправился пить чай на кухню, демонстративно не желая говорить про «МММ». Собственная правота, пусть даже она — заблуждение, для него важнее, чем истина. Надеюсь, он уже полностью проявил разрушительную мощь своей личности и не станет так тупо спорить с дедом или бабушкой, и мама опять не поссорится с ними из-за мужчины.

Глава 28

Приобретение

Утром мама и отчим, привыкшие вставать рано, щебетали на кухне, Боря уже был в школе. Пока они не видели, я выгреб из-под подушки деньги в рюкзак, доллары спрятал в потайной кармашек, уселся на кровать, задумавшись. Сегодня двадцать восьмое декабря. Дед последний день в году работает на рынке. Завтра он должен докупить товары по списку и выдвинуться к нам. На поездку у него уйдет двое суток. Приедет он тридцать первого.

Влад остается торговать один, с кучей товара. Сегодня мы отправляем ему последнюю в году партию, в основном вино. Следующую он получит аж четвертого января. С одной стороны, рискованно так слепо доверять человеку с улицы, с другой, а как иначе, когда он отлично себя проявил? Даже если сбежит с деньгами, это не будет фатальной потерей. Я больше расстроюсь не тому, что нас обокрали, а тому, что для меня умер хороший человек. Зато, если не обманет нас, можно считать, что он сдал экзамен на честность и готов к более ответственным делам.

Ну и еще надо расплатиться за очередную партию вина с сотрудниками винзавода, готовыми его продать, и отвезти ящики бабушке, а потом — на вокзал. Поскольку Анатольевич поломался, Каналья завален работой, это вызвался сделать Василий Алексеевич.

Я позвонил Надежде, хозяйке участка. На фоне детского визга она подтвердила, что все в силе. Последний рывок — и можно выдохнуть. В шесть вечера в школе ёлка для девятых классов, которая закончится дискотекой. С подачи Гаечки наши решили устроить карнавал и взять с собой Игоря, который сидит в подвале сычом денно и нощно и совсем одичал. Он будет волком, девчонки вырезают ему маску из картона. У всех будут маски из картона, которые Боря разрисовывает. Не знаю, буду ли в состоянии присутствовать. Хотелось бы, потому я заказал брату морду доброго Ээха.

Мама прошлась в спальню, пожелала мне доброго утра — ну все, мое пробуждение обнаружено. Понеслась! На ее голос вышел Василий Алексеевич с листком бумаги, куда он записал, сколько вина мы берем, почем какую марку, и куда за ним заезжаем.

— Девяносто восемь тысяч семьсот, — резюмировал он, посмотрел на меня с сомнением. — Есть столько?

Ну вот и наше боевое крещение. Я вытащил из рюкзака пресс денег, разложил по кучкам, говоря:

— Это первому человеку, это второму, это третьему… четвертому. — Я накрыл три тысячные купюры ладонью. — Это вам за работу и на бензин. Поездка по точкам, поездка к бабушке, поездка на вокзал и передача груза.

— Ой, да ты шо, — отмахнулся Василий от зарплаты. — Мы ж свои!

— Любой труд должен быть оплачен, — припечатал я и принялся загибать пальцы: — Амортизация автомобиля — раз. Вы тратите свое время — два. Помогаете с разгрузкой — три.

Отчим взял деньги, шевельнув усами, посмотрел на меня одобрительно. Знал бы он, что на самом деле это не дедовы деньги, а мои!

Интересно, что было бы тогда? Его разорвало бы от зависти? Или он встроился бы в процесс добывания денег? Ума не приложу, какие мысли в его голове и чего от него ожидать. Он вызывает настороженность как чуждая форма жизни. Но чуждая — не всегда вредоносная.

— Пересчитайте, все ли правильно, — сказал я. — Все-таки вы ответственны перед продавцами.

Отчим шевелил губами, считая деньги, с любовью расправлял купюры и раскладывал их по номиналу.

— Верно, — кивнул он. — Давай завтракай, и поехали. Нас ждут с девяти и до двенадцати.

Я кивнул, сварганил два бутерброда, проглотил их, и мы поехали по точкам, которые все находились в нашем поселке. Василий все взял на себя: сам приходил к своим бывшим коллегам, сам расплачивался, сам приносил ящики с вином. Возможно, он действовал, как мама с акциями: говорил людям цену чуть ниже, чем готов был заплатить. Ну и пусть, главное, что он заинтересован и свою часть обязательств выполняет.

Закончив с вином, мы заехали к Памфилову, я выкупил у его отца два ящика хурмы, которые у них завалялись, а дальше путь лежал к бабушке: мне нужно было забрать мопед и положить доллары на хранение. Двадцать восемь акций я решил придержать, а продать всего две, дабы отметить праздники достойно.

В полпервого мы были в Васильевке, я сбросил балласт и дальше намеревался перемещаться на мопеде, но Василий убедил всех, что это опасно, лучше не рисковать, а поехать на машине домой, закрепив Карпа на багажнике.

Так мы и сделали.

— Жду в пять вечера, — напомнила бабушка, Василий кивнул, потрепал Боцмана по загривку, и мы отправились домой.

По пути я все больше убеждался, что отчим — порядочный, деятельный и ответственный, не норовит подвинуть, обмануть или научить жить. Если так и дальше пойдет, будет у меня помощник.

Перед тем, как заехать домой, отчим сказал:

— Покажешь участок, который дед собирается покупать? Я тут все знаю. Вдруг тебя обманут?

— Мы ж через нотариуса покупаем. Какой обман? Цена средняя для района.

Отчим всей душой жаждал причинить пользу и продолжал:

— Оползни, подземные реки, болота. У меня бывший сосед геодезист, понарассказывал всякого.

— Лишним не будет, — согласился я.

Когда въехали в поселок, я скомандовал:

— Через сто метров, возле хлебного ларька — налево.

Дальше мы двигались по моей указке. Грунтовка высохла, но проезд Липовый от завалов не расчистили, потому мы оставили машину и на пригорок шли пешком. В душе поселилось нехорошее предчувствие. Василий вертел головой по сторонам, приглядывался и принюхивался.

— Света и воды пока нет, — сказал я. — Геологи приезжали, говорили, с водой проблем не будет, хоть и на холме.

— Не беда, решаемо, — отчеканил отчим и перешел на суржик: — Булы бы гроши.

— Будут, — пообещал я.

Мы поднялись наверх, к без двух часов моему участку, и я раскинул руки.

— Здесь.

Василий огляделся, пошевелил усами и вынес вердикт:

— Тут не живет никто. Дорога плохая, света и воды нет, участок с уклоном. Но грунт стабильный, без сюрпризов. — Он наморщил лоб и спросил: — Тута где-то морячка земля. Поехал в рейс мужик и сгинул без следа.

— Это и есть тот самый участок…

— Ты рехнувся? — воскликнул Василий и постучал себя по голове. — А если он вернется? А вдруг они подстроили все? Никуда он не пропал, появится и скажет, вертайте, шо без мого согласия продано.

— Он часто был в разъездах, у жены доверенность на все, — успокоил его я. — Тем более, что эта земля — ее наследство.

Отчим и не думал успокаиваться, искал подводные камни:

— Сумму хоть честную укажете в договоре? Шоб було шо вертаты. А то один мужик рассказывал, шо его мать сгинула, а квартиру продали. Так-то. Он давай правду искать — его по голове тюк, не рыпайся, мол.

— Цена вопроса — девятьсот долларов, — парировал я, понимая: отчим прав, такое время, что можно ждать любую подставу, оттого сделалось беспокойно, я даже засомневался, что правильно поступаю, покупая участок, я ведь дом тут собираюсь строить!

Но, с другой стороны, документы чистые, а в наше время подстава может быть где угодно, при желании можно судиться по любому поводу, а если с деньгами порядок, то и выиграть суд.

— Это большие деньги! — продолжил паниковать Василий Алексеевич. — Эх, надо было к Матрене Митрофановне обратиться, чтобы раскинула, правда ли тут чисто.

Я скосил на него глаза.

— Простите… Это кто? Что раскинуть?

После того, как получил сознание взрослого, я уверился, что сверхъестественное существует, но бабки-шаманки, доморощенные пророчицы и кликуши, произросшие на гласности, как штаммы микробов на агар-агаре, вызывали улыбку, а взрослые люди, которые несли им деньги — недоумение.

— Матрена Митрофановна — ясновидящая, — с придыханием проговорил Василий. — Всю правду говорит, ни разу еще не ошиблась. Жену мне нагадала, Оленьку. Но поздно спохватились, не успеем теперь.

— Да чисто все, — стоял на своем я. — К тому же Равлика, главного черного риелтора, прикончили. Не тот масштаб это, себе дороже со всякой мелочью связываться.

В любом случае, сперва сеть автомастерских, потом дом. Если вылезут подводные камни, то произойдет это уже в ближайшее время. Как начнутся проблемы, так и буду их решать.

— Ну смотри. Я бы перенес покупку, — посоветовал Алексеевич. — Сходил бы к Митрофановне, и только тогда…

— Дед хочет сейчас, — припечатал я, и разочарованный Василий повез меня домой, где помог поднять мопед на второй этаж и отправился обедать, а я уединился в туалете и пересчитал деньги.

Мне оставалось заплатить за участок восемьсот долларов в рублевом эквиваленте. Когда Алексеевич меня оставил, паранойя отпустила, и я уверился, что все будет хорошо. У меня будет большой просторный дом, и у каждого — по комнате.

Василий особо не мешал, но он был из тех людей, которые, лишь появляясь на горизонте, занимают собой все пространство, и в квартире становилось тесно, хотелось побыстрее исчезнуть. Наташка стала появляться раз в неделю, и то на ночь она не оставалась. Боря отчима невзлюбил и, чтобы избежать ссор, пропадал на базе, а приходил домой только ночевать. Но оказалось, что на Алексеевича можно положиться, он проявляет себя как надежный партнер.

* * *

На сделке он тоже вел себя как надежный партнер, посчитавший своим долгом оградить меня от ошибок. Пока мы стояли в очереди, он вынес мозг Надежде, причем в агрессивной форме, потом вошел к нотариусу и изводил вопросами ее, в конце концов успокоился и пригласил в кабинет нашу делегацию, известив, что с бумагами ознакомлен, гарантии получил и договор купли-продажи откорректировал, заменив сомнительные места более прозрачными.

В итоге сделка заняла не полчаса, а почти час, мы все оформили, мама получила копию договора, ей осталось дождаться перерегистрации земли на нее, что из-за праздников произойдет не раньше восьмого января.

Однако дело было сделано, я ощущал невероятную легкость и всей душой хотел отметить… Осуществлением мечты любого взрослого это не назвать, но зародышем оной — вполне можно. Поскольку алкоголь пока не для меня, да и дурной пример ребятам подавать не стоит, отметить можно единственным способом — расслабиться на новогоднем празднике с друзьями.

Помимо официальной программы, которую приготовили одиннадцатиклассники с учителями, девчонки, Гаечка с Лихолетовой, тоже придумали какие-то сюрпризы, о которых не рассказывали даже парням.

— Василий Алексеевич, — проговорил я, устраиваясь на заднем сиденье «Волги» — он обернулся. — Давайте заедем на рынок, купим торт домой — не переживайте, за мой счет, и я хочу еще один, поздравить учителей и одноклассников, у нас сегодня елка.

— Без проблем! — радостно откликнулся отчим, у него была реакция на торт, как у Рокки — на сыр, будь усы большей длины, тоже заворачивались бы.

Еще вчера я мечтал валяться и пускать пузыри, но теперь вдруг осознал, что это последний новый год, проведенный с классом таким составом. Многие уйдут после девятого, нас объединят с «вэшками».

Пусть еще нет на руках правоустанавливающих документов, что участок мой, но я был немного счастлив. А счастливый человек всегда хочет поделиться счастьем с другими. Надеюсь, хватит времени, чтобы осуществить одну мою задумку, которая точно раскрасит мир ярче.

Друзья! Главка получилась маленькой, потому что не бьется на главы последующий текст. В ночь на вторник — две главы, а то и три.

Глава 29

В каморке, что за актовым залом

Девяностые — лайт-версия апокалипсиса, случившегося в отдельно взятой стране. «Фолаут» на минималках или Пустоши, по которым колесит Безумный Макс — голодные монстры на развалинах, вооруженные до зубов мародеры и даже людоеды. Мы все, за исключением редких мажоров типа Райко, выросли на руинах и мыли голову пеплом. Мы — деревья, произросшие на стенах и разрушающие их своими корнями. Бутылка «Колы», несчастный «Сникерс», жвачка — делали нас счастливыми, а новая модная шмотка возносила на пик эйфории.

И в этом наша сила — мы умеем быть счастливыми и наслаждаться немногими светлыми моментами. Мы вгрызаемся в жизнь яростно, как голодные волчата — в кусок мяса. Нам некогда депрессировать, перед нами нелегкая задача — выжить.

Потому я хотел ненадолго включить свет для ровесников, даже для тех, кто считал меня своим врагом, ведь это такая малость для меня и незабываемое событие для них. Бедные наши учителя в таком же незавидном положении, их тоже надо взбодрить, а тех, кого я люблю — взбодрить чуть больше.

Жаль, что дед со всякой мелочевкой приедет позже, это здорово выручило бы. Но и так у меня припрятана коробка «Сникерсов» блок жвачек с наклейками из фильма «Терминатор». Всего на новогодний вечер придет в лучшем случае человек сорок, кто-то поленится, кто-то не захочет, плюс учителя — значит, нужно пятьдесят предметов, доступ к Деду Морозу, которого по обыкновению сыграет физрук, и ведущий, согласный немного отступить от сценария. Второе и третье, вероятно, удастся совместить.

Задачу упрощает то, что в нынешнее время импортный шампунь — полезный и дорогой подарок, а палка копченой колбасы — полкило чистейшего счастья.

Вот мы на рынке. «Волге» Василия Алексеевича не нашлось места на парковке, и он остановился у ступеней. За час, а то и за два до закрытия рынок обычно пустел, сейчас же напоминал улей — люди кишели, затариваясь продуктами перед новым годом. На втором этаже пассажа находился отдел канцтоваров, туда я и рванул.

В подарок директору купил ручку — типа Паркер — в бархатной коробочке, приобрел четыре синие ручки и набор разноцветных, тетради в клетку на сорок восемь листов, с иномарками, современный фотоальбом с прозрачными страницами, куда следовало вставлять снимки, крошечный калькулятор на солнечных батареях.

Рядом был отдел, где еще при Союзе продавали товары для дома, а также мыла, шампуни и прочее. В рюкзак отправилась упаковка мыла Duru из четырех штук, две чашки с надписью BOSS, шампунь Pantene, рулон туалетной бумаги — посмеяться тоже нужно, женские гигиенические прокладки — смущения для, красивые новогодние пакеты — для подарков учителям и один крутой с Терминатором. Сюда же дорогущие кружевные трусы, мужские «семейки». Капроновые колготки. Четыре пары разноцветных носков.

Проходя мимо аптеки, я купил упаковку активированного угля — будет шуточный подарок.

Теперь — за колбасой и сладостями. Потом — на базу, и можно считать миссию выполненной. Должно быть забавно.

К машине я шел навьюченный и еле перекатывался. Рюкзак за спиной, два торта в руках, и на каждой — по пакету с конфетами и «Колой». Увидев меня, Василий Алексеевич бросился помогать, забрал торты, посмотрел на них с любовью, дернул кадыком, сглотнув слюну, покашлял — он быстро выздоровел, но кашель остался.

— Оленька тоже решила скупиться, — объяснил он отсутствие мамы. — Скоро придет.

Мама опаздывать не любила и явилась через пять минут, с потертым пакетом в руках, просияла, увидев торты. Василий Алексеевич вручил ей их, пакет она поставила на резиновый коврик у ног.

— Домой? — спросил отчим и добавил: — Начало четвертого.

— Сперва домой, нужно кое-что захватить, потом, если можно, — к дому Ильи, — сказал я, уверенный, что, задобренный тортом, отчим был готов на все.

И не ошибся.

— Поехали. У тебя мало времени, раз елка в шесть, — поддержал меня Алексеевич.

— Паша, а ты не обнаглел? — возмутилась мама тому, что я загонял ее возлюбленного, но отчим отрезал:

— Все нормально. Друг другу надо помогать!

Он и правда от всей души старался мне помочь, расспрашивал, что я задумал, говорил, что подарки учителям — это правильно. А еще он утром и вечером гулял с Лаки, приучал его к улице. Маму же мои дела интересовали мало — чем бы дитя ни тешилось. Я рассказал все как есть, умолчав лишь о том, что это — моя инициатива и мои средства. Пусть думают, что мы скинулись всем классом.

Дома я захватил «сникерсы» и жвачку, три пачки кофе любимым учителям: Еленочке как классной руководительнице, Верочке и англичанке, Илоне Анатольевне — если они будут в школе, конечно.

После торжественной части — выступления Деда Мороза и пьесы со спасением Нового Года — планировались посиделки классами, а с восьми до девяти — дискотека. В отличие от остальных ровесников, это мне было совершенно неинтересно, даже отвращение вызывало.

В начале пятого Алексеич привез меня к подъезду, где находилась база, и вызвался донеси поклажу, я поблагодарил его и сказал, что дальше — сам. Навьючился пакетами и спустился в подвал, откуда доносился смех.

Голоса стихли, когда хлопнула входная дверь. Навстречу бросились Борис и Ян, брату я дал торт — он аж крякнул, Ян забрал два пакета, и под аплодисменты мы вошли в освещенное помещение под пристальными взглядами нарисованных Шварценеггера и Шреддера.

Лихолетова сразу же сунулась в пакет, который Ян поставил на пол. Там были разные конфеты.

— Ого, это нам сожрать? — Она сразу же вытащила одну и принялась разворачивать.

— Тпр-р! — крикнул я. — Отставить обжираловку! Это для всех. В смысле, в класс.

Отодвинув пакет, я высыпал две пригоршни конфет.

— Вот так можно.

Гаечка прищурилась:

— И Баранова будет жрать? И Желткова с Карасем? А не слипнется у них?

Я высыпал еще пригоршню, потом еще, и она угомонилась, схватив несколько конфет.

— Будет азартно, вам понравится, — пообещал я.

Глаза у всех загорелись. Ко мне бочком подошел Ден Памфилов и изобразил лиса, его просящий вид говорил: если ты не расскажешь, я умру прямо сейчас! Я трепещу от предвкушения.

— Колись, — толкнула меня в бок Алиса. — Я-то все равно ничего не увижу.

— А ты приходи, — сказал я и обратился к младшим: — Все приходите. Скажу, что вы скинулись на подарки и хотите поучаствовать. Потом… поймете когда, пойдете домой.

— Класс! — воскликнул Ян, подпрыгнув на месте.

У них праздник был вчера и вроде бы прошел дежурно, а тут наметилось приключение.

— Маски как, готовы? — спросил я, и Борис водрузил мне на голову маску Ээха, Гаечка протянула зеркало, Памфилов воскликнул дурным голосом:

— Это я, добрый Ээх!

Из зеркальца на меня таращилась двоеротая зеленая морда с хоботом вместо носа и рогами, причем второй рот был открыт, и там виднелись зубы.

— Боря — мастер! — резюмировал Илья. — Алиса — мастер, что склеила некоторые маски.

— А остальные маски где? — спросил я.

— Это сюрприз для каждого, — с гордостью заметил Боря.

— Понял. Сюрприз на сюрпризе, — кивнул я. — Вы готовьтесь, а мне в школу надо, а то ничего не получится. Торт принесете в класс и не вздумайте сожрать!

— Так точно, босс! — воскликнул Памфилов.

Я оставил пакеты с конфетами и колой.

— Илья, только тебе вера есть. Отнесешь в класс?

— Конечно. Давай, беги, меньше часа до начала осталось.

— Боря, я взял твой фотик, купил кассеты — ты не против?

Брат, конечно, не обрадовался, но возражать не стал.

Подхватив пакеты с подарками, я рванул к школе.

Еще на дороге было слышно, как настраивают оборудование: «Раз-раз-раз… Как слышно? Раз. Раз». Зазвучала и сразу же оборвалась музыка. Бедным одиннадцатиклассникам нет покоя, ведь за аппаратуру отвечают парни из старших классов, вот они и диджеят тут уже неделю.

В голове вертелась песня Чижа: «В каморке, что за актовым залом, репетировал школьный ансамбль». Она или вот-вот должна появиться, или ее уже знают. Скорее бы, грустно без Чигракова… И тут ка-ак грянет: «В каморке, что за актовым залом» — аж на душе посветлело, и я ускорил шаг.

Школьный двор ночью таинственен, если не сказать сакрален. Освещенный оранжевыми фонарями, он намертво впечатан в детство, в наивные праздники, которые я так не любил еще год назад.

Память наслоилась одна на другую, и я ощутил дежавю. Вот я иду и смотрю — и своими глазами, и вроде как со стороны — на парней в курилке, на мелькающие силуэты за окнами школы. Если подойти поближе, кажется, что доносится цокот каблучков молоденьких учительниц. Такое все далекое и… реальное.

Елку, то есть сосну, обычно наряжали в спортзале, украшали стены самодельной мишурой из цветной бумаги, вырезанными снежинками, когда девчонки соревнуются, чья снежинка изящнее. Вспомнилось, как мы с Наташкой клеили гирлянды и цепи из цветной бумаги. Для школы мелкота занималась рукоделием на уроках труда, а старшие шили кукол, расписывали майонезные баночки, помещая внутрь фигурки — и получались настоящие шедевры.

Всегда, даже будучи взрослым, любил наряжать ёлку. Есть в этом некое таинство, праздник будто обретает плоть. Школьную елку украшать мне не доводилось ни разу. Наверное, это делают учителя, не привлекая детей.

Пройдя школьный двор, я отворил дверь, которая казалась особенно тяжелой, и вошел в школу. Из спортзала доносились голоса, в основном женские, гремела музыка, все тот же «Чиж». Сперва я подергал ручку директорского кабинета — хотел вручить подарок, но было закрыто, и я направился на звук, ускоряя шаг.

В галерее, соединяющей столовую с основной часть школы, мне встретилась Еленочка, уставилась удивленно.

— Ты чего так рано? Что в пакетах, надеюсь, никакого спиртного?

— Здрасьте, нет конечно. — Я вытащил подарок для нее — упаковку натурального кофе в ярком новогоднем пакете, и протянул классной. — Елена Ивановна, это вам от нашего коллектива. С наступающим!

Отнекиваться учительница не стала, заглянула в пакет и приложила руку к щеке.

— Мамочки, вы с ума сошли? Это же дорого!

Помимо кофе, там была шоколадка.

— Ничего не знаю, это вам. — Я отстранил пакет, который она пыталась мне вернуть, и побежал к спортзалу, откуда гремела музыка.

— Раз, раз, раз! — проговорили в микрофон уже отчетливо.

Каморка, что за актовым залом, находилась за сценой в столовой. Большую часть времени эта сцена пряталась за пропахшими едой зелеными бархатными занавесками, теперь же шторы сдвинули в сторону, и одиннадцатиклассники тащили колонки в спортзал под присмотром Ольги Юрьевны, молоденькой русички, ответственной за всякие праздники. Привалившись к колонне возле нашего столика, держа в руке белую бороду и шапку, скучал физрук.

Я зашагал к нему.

Увидев меня, Ольга Юрьевна встрепенулась и ринулась навстречу с решительностью наседки, атакующей ястреба. Поравнявшись со мной, замерла и раскинула руки.

— Стой! Туда нельзя!

Я сделал приглашающий жест физруку, что тоже меня заметил, и сказал:

— Не спешите меня выгонять. Есть классная задумка. — Я качнул пакетами. — Думаю, всем понравится. Нет, все будут пищать от восторга!

— Где ты раньше был? Сценарий уже утвержден! — стояла на своем русичка.

Физрук жестом велел ей замолчать.

— Пусть расскажет. Если задумка толковая, будем импровизировать. Говори, Паша.

Я принялся излагать свои предложения. Поначалу Ольга Юрьевна хмурилась, потом заинтересовалась, а к концу рассказа ее глаза горели воодушевлением.

— Сделаем? — спросила она у физрука.

— А то! — Он показал «класс» и крикнул в сторону сцены: — Аня! Таня! Скорее сюда! Появились новые вводные!

Я отыскал взглядом Илону Анатольевну, классную девятого «В» и направился к ней, вручил запечатанный пакет — если увидит кофе, откажется, она такая, идейная.

Веры Ивановны, которую я надеялся увидеть, не было на празднике.

Десятая книга цикла: https://author.today/work/422922 Лайки категорически приветствуются

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вперед в прошлое 9

Content

Вперед в прошлое 9

Глава 1 Виток спирали

Глава 2 Русская душа

Глава 3 Береженого бог бережет

Глава 4 Война

Глава 5 Спаси и сохрани!

Глава 6 Миссия выполнима

Глава 7 Чип и Дейл

Глава 8 Спасение замерзающих

Глава 9 Долгий путь в комфорт

Глава 10 Ледяной апокалипсис

Глава 11 Горевестница

Глава 12 Счастье в суперпозиции

Глава 13 Новый виток

Глава 14 Здесь и сейчас

Глава 15 Слушай интуицию!

Глава 16 Камера наружного наблюдения

Глава 17 К нам гость

Глава 18 Вот ты какой…

Глава 19 Почти член семьи

Глава 20 Сюрприз!

Глава 21 Приветствую, парни!

Глава 22 В каждой шутке…

Глава 23 Фундамент

Глава 24 Откуда дровишки?

Глава 25 Ловкость рук

Глава 26 Что день грядущий нам готовит?

Глава 27 Все мое богатство

Глава 28 Приобретение

Глава 29 В каморке, что за актовым залом

Nota bene