Сара Сук

Встретимся вчера

Посвящается Сью О, той, что удерживает меня в настоящем и наполняет его светом

© 2023 by Sarah Suk. All rights reserved. This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

© ООО «РОСМЭН», 2024

Один

В десяти словах и не расскажешь, каково это – исчезать.

Пожалуй, это примерно как идти вверх по лестнице в темноте.

Когда ночью возвращаешься в кровать из туалета или тащишься с вечеринки слишком пьяный, чтобы нащупать выключатель, и тебе подворачивается лишняя ступенька. Нога проваливается сквозь воздух, а за ней и весь твой живот. А в моем случае и все тело.

Вот ты есть. И вот тебя нет.

Ну вот, в десять слов не уложилась, а ведь это максимум, на что я могу рассчитывать с аппой[1] до того, как у него появится этот взгляд: «Я здесь, но как бы не здесь». Вечно он так – уходит куда-то в своих мыслях, куда мне нет доступа.

Сейчас 7:07 утра, я лежу одетая в кровати и прикидываю, как сказать ему то, что хочу сказать, так, чтобы он меня выслушал. Выслушал по-настоящему. Я думаю об этом со вчерашнего дня. С тех пор, как случилось исчезновение номер девять.

«Это же твой папа, – напомнила мне Никита. – Конечно, он будет слушать!»

Никите легко говорить. Она каждое воскресенье завтракает со своим папой булочками с домашним черничным джемом. Никита – моя лучшая подруга, и я люблю ее, но я ведь знаю аппу. Я закрываю глаза и пытаюсь представить, как мы с ним вместе готовим джем.

Немыслимо. Моему воображению такое не под силу.

И я снова принимаюсь пересчитывать слова, загибая и разгибая пальцы, как будто укладываю слоги в хайку[2]. Но нет, я тут не стихи пишу. Я всего лишь ищу способ поговорить с собственным папой.

«Аппа, я тебе сейчас расскажу… Стоп, стоп. Это же не анекдот! Никаких бессмысленных предисловий. Сразу к сути, Эйми, сразу к сути».

Я репетирую, репетирую, и вот… Кажется, есть! Выкатываюсь из кровати, накидываю на плечо ремень своего пленочного фотоаппарата, хватаю вспотевшими ладонями рюкзак и направляюсь на кухню.

Застаю аппу сидящим за столом. Уже углубился в свой будничный утренний ритуал – пьет кофе из этой своей зеленой кружки с паукообразной трещиной вдоль ручки, листает ленту новостей на телефоне и ест хлопья. Сегодня – «Спешл Кей» с ванилью и миндалем. Наш кухонный шкаф забит коробками хлопьев (это старается аппа). Коробки расставлены по цвету (это стараюсь я). «Наша хлопьетека», – говорила мама. Это одна из немногих вещей, которые остались прежними после ее ухода.

– Доброе, Эйми, – бросает аппа, не отрываясь от экрана.

А я, пропуская формальности, беру быка за рога:

– Вчера опять случилось это.

Пальцы на миг замирают над экраном. Аппа поднимает глаза.

На его лице я вижу свои собственные густые брови, круглый нос, кривоватый рот. Все говорят, что я очень похожа на папу. Ты – дочь своего отца! Но выражение его лица нечитаемо. Может, это озабоченность? Да, пожалуй, он слегка встревожен. Он выпрямился и смотрит внимательнее. У меня в груди надувается воздушный шарик надежды. Аппа слушает.

– Ты исчезла? – спрашивает он.

Мы говорим на смеси английского и корейского. Это слово он говорит по-корейски:

– Сараджёссо?

Я киваю.

– Когда? В школе?

– В обед. На две минуты.

Блин! Я соскочила с отработанного сценария и слишком поздно поняла, что потратила все слова. Словно по сигналу, аппа расслабляет плечи и переводит глаза обратно на экран.

– Ну что ж. Две минуты – ерунда. Хорошо, что уроки не пропустила.

Воздушный шарик в моей груди лопается.

Кстати, неправда. Две минуты – не ерунда. За это время можно заварить кофе. Встретить любовь своей жизни. Сфотографировать что-нибудь – раз пятьдесят. Или, например, ты обедаешь в компании лучшей подруги на трибунах школьного стадиона и вдруг исчезаешь, отправляешься в прошлое и застреваешь в воспоминании, пока тебя не вышвырнет обратно, как теннисный мяч, который мотается туда-сюда между настоящим и прошлым. И все это за две минуты.

– Это не ерунда, – говорю я. Мой голос срывается от разочарования. – Это уже третий раз с начала года, раньше не бывало так часто. – Я судорожно сглатываю, кулаки на лямках рюкзака сжимаются так, что белеют костяшки. – Мне нужна помощь. Думаю, нам стоит найти специалиста.

Слова тяжело падают между нами. Он снова поднимает глаза, и на какую-то долю секунды мне успевает показаться, что я к нему пробилась. На его лице – проблеск осознания, затвор объектива открывается навстречу свету. Потом он улыбается улыбкой, которая, видимо, должна меня обнадежить, и говорит:

– Повторяю тебе, Эйми, ты это когда-нибудь перерастешь. Тебе всего – сколько? – семнадцать? Это такой период. Никакой специалист не нужен. А пока постарайся себя контролировать. Как следует постарайся, ладно?

Я открываю рот, но из него не выходит ни звука. Возможно, это из-за превышения словесного лимита.

Снимок: дуэль взглядов между мной и аппой. Над кофе – пар, в холодильнике – гул, а в моем мозгу скукоживается алфавит. В голове у меня пустыня – сплошные пески на километры вокруг.

– Ты есть-то будешь? – Он кивает на стол, где уже поставил для меня пустую пиалу и пакет двухпроцентного молока, положил ложку.

Разочарование перерастает в гнев, сдавливая мое бессловесное горло. Он что, вот так закончит наш разговор? Хочется немедленно уйти в знак протеста, повернуться спиной и к нему, и к этой пиале. А то и дверью хлопнуть, чтобы ему пришлось обратить на меня внимание. Принять меня наконец всерьез.

Но у него такой умоляющий вид… Мол, ну пожалуйста. Пусть все будет как обычно по утрам. Хлопья и тишина. Папа с дочкой, ладно?

Как бы я сама ни была расстроена, аппу расстраивать не хочу. Это против моей природы. Я бы скорее смирилась с песками в своей голове, чем увидела огорчение на его лице. Я сдаюсь, бросаю рюкзак на пол, беру с полки упаковку воздушного риса «Райс Криспис», сыплю в пиалу. Движения дерганые – зерна валятся через край. Мой гнев выдыхается или, по крайней мере, уходит куда-то вниз и затихает.

– Все будет хорошо, – говорит аппа.

И мы погружаемся в привычную тишину, нарушаемую лишь хрустом и треском лопающихся во рту хлопьев.

У меня врожденный синдром чувственного искривления времени. Похоже на что-то из научной фантастики – типа чей-то неудавшийся эксперимент. На самом деле люди с этим редким синдромом физически перемещаются назад во времени к определенным воспоминаниям, если вновь испытывают триггерные ощущения, связанные с этими воспоминаниями. Так, по крайней мере, говорилось в памятке, которую я получила в девять лет, когда в первый и единственный раз обратилась к доктору.

«Первопричина неизвестна, – объяснил он, – однако многие это перерастают. Вполне возможно, перерастешь и ты».

Мое триггерное ощущение – запахи. То есть, если я чувствую запах, связанный с неким воспоминанием, я перемещаюсь во времени именно в тот момент. Нет-нет, не каждый раз. Когда это случится, предсказать невозможно. Я могу в одну секунду исчезнуть из настоящего посреди фразы, посреди поедания сэндвича, посреди какого угодно занятия. Раз – и я в прошлом. Как только воспоминание заканчивается, я, как по щелчку, переношусь обратно.

Иногда (например, вчера) я пропадаю ненадолго. Самое длительное исчезновение – десять минут.

Аппа ухватился за слова доктора как за спасательный круг. С тех пор он называет это «таким периодом» и напоминает мне, что я перерасту синдром – это вопрос времени. Я долго ему верила. Исчезновения случались так редко, что их можно было воспринимать как мелкое неудобство. Но потом я стала пропадать чаще, и тогда появились сомнения. А если не перерасту? А если эта штука со мной навсегда?

Выбегаю из дома под мелкий дождь. Натягиваю капюшон ветровки и прикрываю ладонью фотоаппарат. Одновременно сканирую глазами улицу в поисках Никиты. А, вот же она, выезжает из-за угла на своем «МИНИ Купере», сигналит и широко улыбается.

«МИНИ Купер» – краса и гордость Никиты. Она любовно называет свою машинку Карамелькой. Это ей родители подарили в начале года, когда она сдала юношеский водительский экзамен. Когда у меня тоже появятся права? Вот уж не знаю. Я даже теорию сдавать не решаюсь. Как представлю себе, что исчезаю из-за руля и устраиваю какую-нибудь жуткую аварию… Не говоря уже о том, что людям со СЧИВ требуется официальная справка с печатью от врача о допуске к вождению. Какой же доктор мне ее выдаст с учетом всех недавних исчезновений? Но Никита, добрая душа, подбрасывает меня до школы каждое утро. С чувством благодарности забираюсь на пассажирское сиденье – как хорошо внутри. Тем временем дождь усиливается. Типичный Ванкувер: один ливень за другим, и это в начале марта.

– Доброе утро! – говорит Никита. На ней оранжевый сарафан и сандалии на танкетке, потому что Никита Лай-Сандерс посылает погоду к черту и всегда одевается как в середине лета. – Как твой разговор с папой?

– Доброе утро. Норм. – Я, кажется, защелкиваю ремень безопасности чуть более агрессивно, чем надо.

Она поднимает бровь:

– Норм или НОРМ?

Норм – это норм. А НОРМ заглавными – это наш акроним, расшифровывается как Непреодолимое Ощущение Расширяющегося Мрака. Может, звучит немного пафосно, но когда мы его выдумали, нам было по двенадцать и мы считали себя гениями.

– Заглавными, – вздыхаю в ответ.

– А-а. – Следя за дорогой, Никита успевает стрельнуть в меня быстрым сочувственным взглядом. – Все-таки не слушал? Даже после рассказа о вчерашнем?

– Да я, если честно, толком ничего не сказала.

Она качает головой в такт дворникам:

– Ну как так-то? Если бы я путешествовала во времени, моих предков интересовало бы все. Что за воспоминание? Были ли там они? Как они выглядели? И все такое.

– Ну ты же знаешь моего папу, – говорю я.

Она задумывается.

– Да вообще-то не очень. Я только знаю, что должна называть его мистер Ро и что он намного моложе моего папы. Около сорока, да?

– Тридцать шесть будет, вроде.

– А моим родителям по пятьдесят семь стукнуло. И они вечно говорят: «У Эйми такой молодой папа». Но, честно, во всем остальном твой отец – просто загадка.

Не знаю, как реагировать. Никита смотрит на меня так, словно ждет дополнительной информации. Вместо этого я включаю радио.

– Твоему папе, может, и не интересно знать, куда ты возвращаешься, но, если захочешь поговорить об этом, – Никита бросает мне улыбку, – у тебя есть я.

– Спасибо, – улыбаюсь в ответ.

Дело не в отсутствии доверия. Если я кому-то в мире и стала бы рассказывать о воспоминаниях, в которые возвращаюсь, это точно была бы Никита. О некоторых я ей уже рассказала. Взять, например, исчезновение номер четыре – путешествие в тот момент, когда мы подружились. Мы были в шестом классе, и нам задали делать в паре арт-проект о китах из папье-маше (запах: газеты и клей для слаймов). Или исчезновение номер три: летние каникулы в Корее. Мне было семь, я уплетала сладкие корейские лепешки хотток вместе с сыном друга семьи (запах: корица и мед). Это был первый мальчик, в которого я втрескалась. Мой краш любил рисовать на себе фальшивые татуировки, и я разрешила ему нарисовать грушу на моем запястье и не стирала ее несколько недель. Никита до сих пор меня на эту тему подкалывает.

Просто об одних воспоминаниях говорить легче, чем о других. Я еще не придумала, как рассказать обо всех. Особенно о вчерашнем.

Никита добавляет, смущенно кашлянув:

– А еще напоминаю: если когда-нибудь вернешься в наш первый год старшей школы, пожалуйста, умоляю, не давай мне встречаться с Дэвидом. Он опять шлет сообщения. Не понимает парень намеков.

– Это так не работает. Ты же знаешь, там нельзя ничего менять.

В воспоминаниях я даже не могу ни с кем взаимодействовать. Я возникаю привидением, невидимкой для всех. Застреваю там и наблюдаю за происходящим, как в кино, пока не придет время возвращаться. Невозможность вмешиваться определенно снижает потенциальную привлекательность путешествий во времени. В жизни все не так прикольно, как изображают в разных фантастических фильмах.

– Ну просто держи в голове. Вдруг правила поменяются, – настаивает она.

– Заблокировать Дэвида любой ценой. Замётано, – киваю я. – Так зачем он тебе пишет?

– Ой, вот только не заводи меня, – говорит Никита, готовясь рассказывать.

Я откидываюсь на сиденье, слушая вполуха. Мои мысли блуждают. Я обдумываю утренний разговор с аппой и замечание Никиты. Вдруг правила поменяются.

А серьезно, есть ли они вообще – правила? Я чувствую запах, исчезаю, возвращаюсь. Время не останавливается: то, что я пропустила в настоящем, уже не наверстать.

Все мои источники знаний о синдроме чувственного искривления времени – та памятка, интернет и маленький онлайн-форум для людей со СЧИВ, который я откопала несколько лет назад. Еще в прошлом году я сходила на групповую встречу в Ванкувере, но это мне мало что дало. Остальных ресурсов мне хватало. Но теперь… Я опускаю голову на ладонь, вспоминаю тот первый поход к врачу, когда мне было девять. Мне делали анализ крови, рентген, полное обследование организма. «Абсолютно здорова, никаких патологий, – заключил доктор. – И тем не менее».

И тем не менее.

– У меня еще не было пациентов с этим синдромом, – заметил доктор, метнув взгляд на аппу. – Не могли бы мы переговорить наедине? Я хочу пригласить Эйми в больницу для некоторых исследований.

– Нет, – отрезал аппа, – никаких опытов над моей дочерью.

– Да нет, мистер Ро, вы не так поняли. Эти исследования помогли бы нам лучше понять природу такого состояния. Ничего инвазивного. И все только с вашего согласия, естественно.

Но аппа и слышать не хотел. Он встал и взял меня за руку:

– Вы сказали, дети это часто перерастают?

– Ну да. В тех случаях, о которых я читал…

– Это все, что нам нужно знать. Дальше мы сами, спасибо.

Тем дело и кончилось.

Интересно, могли бы те исследования что-то изменить? Ведь к врачу мы ходили после самого первого исчезновения. Приложи я тогда больше усилий, случились бы остальные восемь? Но тут требовалось разрешение аппы. Или мамы, если бы она еще была с нами.

– Так ты придешь, да? На выпускной аукцион? – Встревоженный голос Никиты выводит меня из ступора. Я выпрямляюсь, соображая, что я пропустила. – Мне нужна подстраховка. Дэвид точно не упустит шанс загнать меня в угол.

Так. Я почти уверена, что она про тот аукцион, который будет сегодня после уроков. Его устраивает выпускной комитет для сбора средств. Я киваю:

– Конечно приду. Ты же знаешь, никто не расставит стулья лучше меня.

Она скалится:

– Супер. Только смотри у меня, не исчезни, ладно?

Это она так шутит. Я смеюсь, но все мысли о том, насколько у меня все НОРМ.

Раньше я исчезала один-два раза в год максимум. А тут год только начался, и уже три раза. Может быть, ничего страшного… Может, организм таким образом пытается избавиться от этого раз и навсегда и я больше никогда не исчезну… Но как-то не по себе. Не могу отделаться от чувства, что что-то происходит.

Будто тело пытается мне что-то сказать.

Если аппа не намерен отнестись к этому серьезно, придется мне искать выход самой.

ПАМЯТКА О СИНДРОМЕ ЧУВСТВЕННОГО ИСКРИВЛЕНИЯ ВРЕМЕНИ (ФРАГМЕНТ)

Одна из главных трудностей для людей со СЧИВ заключается в непредсказуемости его проявлений. У всех это происходит по-разному, и даже у одного человека триггер, который отправляет его в прошлое, может меняться от воспоминания к воспоминанию. Это осложняет выявление триггеров, которые стоит избегать. Несмотря на это, людям со СЧИВ рекомендуется отмечать триггеры, о которых они уже знают, чтобы определить вероятные сценарии или, по крайней мере, вести дневник своего состояния.

Два

Мы с Никитой всегда приезжаем в школу за час до занятий. Она вице-президент ученического совета, председатель выпускного комитета и самоназначенный член команды по дебатам с расширенными полномочиями. «Разве можно самого себя назначить членом команды с расширенными полномочиями?» – спросила я однажды Никиту. «Эйми, – ответила она, – это же команда по дебатам средней школы „Уилсон Оук“. Тут можно делать что угодно и никто не будет спорить». Может, именно поэтому наша команда по дебатам уже лет десять ничего не выигрывала?

У нее каждое утро какие-то встречи. А я? Я иду в темную комнату.

Преподаватель фотографии мисс Феррис всегда приходит рано и отпирает художественный класс для всех желающих позаниматься до первого звонка при условии, что после нас будет порядок. Она милая, наша мисс Феррис. Голос у нее мягкий – к таким приходится внимательно прислушиваться, чтобы не пропустить ни слова. Днем она – учитель ИЗО, а вечером – инструктор по кикбоксингу. Словом, милашка-крутышка. Ее как-то сложно представить тягающей железо или орущей на кого-то в спортзале. Но, как она любит напоминать, искусство разнопланово, и мы – тоже.

В классе уже есть ученики. Народу больше, чем обычно в это время. Меня осеняет: сегодня же аукцион. Некоторые одноклассники выставляют на торги свои работы для сбора средств на выпускной. Среди тех, кто наносит последние штрихи, вижу знакомые лица. Вот Расселл Шах поднимает глаза от мольберта и машет мне рукой.

– Привет, Принцесса бумажных пакетов, – говорит он. – Тоже пришла что-то поправить в последний момент, как и все мы?

Принцесса бумажных пакетов. Так он меня прозвал за мой гардероб – всегда что-то нейтральное, уютное и, конечно, оверсайз. Белое, черное, серое, бежевое. Обожаю беж. Кто-то скажет: «скучно», но что может быть более успокаивающим, чем любимый бежевый джемпер, заправленный в белые брюки на шнурке?

Когда я так наряжаюсь, аппа говорит, что в таком наряде хорошо стены красить. Но яркие акценты я приберегаю для аксессуаров. Глиняные серьги цвета вишневых жевательных конфет «Старберст» или бирюзовый шарф с узором в виде морских волн. А сегодня – ярко-оранжевая повязка на голове, которая убирает со лба короткие волоски.

– Не-а, – отвечаю. – Ничего не выставляю. И потом, я не такой прокрастинатор, как некоторые. Уж я задолго до срока управилась бы.

Он прикладывает ладонь к уху:

– Что я слышу? Лицемерие? Нет, минуточку, это же неприкрытая ложь.

Я смеюсь. С самого начала старших классов Расселл и я попали в одну группу по изо, и мы были ИМЕННО ТЕМИ, кто сдает каждый проект или презентацию в последнюю секунду. Когда я вбегала в класс, чтобы нанести финальные штрихи, он непременно тоже был там. Вообще Расселл мечтает стать книжным иллюстратором.

Два года назад он признался, что я ему нравлюсь, и пригласил на весеннюю дискотеку, но я отказалась, – сомневалась, что он тоже нравится мне в этом смысле. Но была и другая причина. Я не хотела, чтобы мое первое свидание прошло в людном месте, на танцах. А если я исчезну? Туда ведь набьется куча народу, будет столько запахов в одном школьном спортзале: ядреная смесь из газировки, пота, дезодорантов, духов. Мне не хотелось, чтобы такое случилось на моем первом свидании или во время первого танца, вот я и не пошла.

На школьной дискотеке я так и не побывала. На первом свидании тоже. Но, к счастью, Расселл отнесся с пониманием, и наша дружба не пострадала – ни следа неловкости. Теперь он встречается с Джейми (мы с ней ходим в одну группу на дополнительные занятия по литературе), и я искренне за него рада. Однако не могу не задаться вопросом, когда же и со мной начнет случаться все то, что однажды происходит со всеми в первый раз. Когда я себе это позволю?

Я подхожу к Расселлу и смотрю на рисунок из-за его спины. Фантазийная сцена: рыба-удильщик плывет в космическом пространстве в окружении планет. А неплохо. Даже здорово. Весьма разнопланово. Такое вполне могло бы однажды украсить книгу.

– Что скажешь? – спрашивает Рас.

Он смотрит то на меня, то на картину, его голос выдает волнение.

– Рас, ты сделал невозможное, – решительно заявляю я. – У тебя рыба-удильщик вышла милой. Это же просто подвиг.

Он улыбается:

– А по-честному?

– Серьезно. Тот, кто вечером урвет этот лот, будет счастливчиком. – Я кладу руку на сердце. – Клянусь.

– Спасибо. Я вот насчет планет не уверен. Хотелось, чтобы это было грандиозно. Похоже?

– Еще как!

– По моему замыслу, от этого должно захватывать дух.

– Считай мой дух захваченным.

Он закатывает глаза, но я замечаю проблеск гордости в его улыбке.

– А ты-то почему ничего не выставила? Мне кажется, на твои фото был бы спрос.

Я пожимаю плечами и направляюсь к темной комнате.

– Сейчас нет ничего достойного.

– Выгорела за эти годы? – спрашивает он. – Куда подевалась та Эйми Ро, которая не упускала шанса первой показать свою работу?

– Надо же с кем-то поделиться лучами славы, – шучу я, нацелив пальцы-пистолеты на его картину. – Дошло? Лучами! Как у удильщика! Ну, как у фонарика на его голове.

– Это натяжка, Эйми.

А по-моему, для экспромта недурно. Я улыбаюсь, машу ему и пропадаю в темной комнате. Коротко стучу в дверь, чтобы предупредить тех, кто может быть внутри. Хотя первая дверь не ведет прямо в темную комнату, сразу за ней есть вторая, то есть между ними небольшой тамбур, чтобы комнату не залило светом, если кто-то входит. Жду, пока первая дверь полностью закроется, прежде чем войти во вторую. Внутри никого.

Я тяжело вздыхаю. Вспоминаю слова Расселла, и улыбка сползает у меня с лица.

Куда подевалась та Эйми Ро?

Даже не знаю, что ответить. Отчасти в этом-то и загвоздка. Когда выставляешь работу, люди ждут, что ты скажешь о ней хоть пару слов. А я в последнее время только и думаю о том, что будет, если я исчезну во время показа фотографий, и как все вытаращатся, будто им фокус показали. В прошлом году так и получилось.

В конце четверти мисс Феррис устроила художественную выставку учеников. Я, как обычно, ухватилась за шанс поучаствовать. Я тогда как раз закончила один проект – воссоздание кадров из «Алисы в Стране чудес» – и очень гордилась всеми своими фотографиями, большими и четкими, в рамках на стене. Народу пришло много: школьники, учителя, родственники, друзья. Для гостей были готовы вазочка с конфетами и рассказ о том, как я работала над фотосессией.

И все шло отлично, пока я не уловила запах духов кого-то из посетителей, подошедшего ближе, чтобы рассмотреть мои работы.

Так неожиданно. Впрочем, как всегда. Грейпфрут и мускус. Я рассказывала о подборе костюмов – и вдруг исчезла на полуслове на глазах у всей толпы.

Это было исчезновение номер шесть: коротенькое воспоминание из детства. Библиотека. Мама тянется через меня, чтобы взять книгу с верхней полки. У нее были такие же духи. Недолго. Она тогда экспериментировала с парфюмерией. Дома все время пахло очередным брендовым ароматом, который она на себя примеряла. Потом мама решила, что они все как-то не про нее, и разом от них избавилась. Этот грейпфрутовый растаял последним – время шло, а он продолжал упрямо держаться на всех ее вещах.

Когда я вернулась спустя полторы минуты, никого уже не интересовали мои фотографии и рассказы. Всем хотелось только смотреть на меня и расспрашивать о том, что это было. Некоторые даже просили проделать это еще разок – хотели снять видео. Мисс Феррис разогнала толпу одним спасительным взглядом, в котором сияла вся энергия кикбоксинга.

До этого мне не приходилось исчезать перед зрителями. Пережить подобное снова? Мне дурно от одной этой мысли. Как бы я прежде ни любила делиться своим творчеством, теперь предпочитаю залечь на дно, пока не выясню причину своих исчезновений.

Иногда мне кажется, что разговоры с людьми, даже такими близкими, как Никита и Расселл, отнимают у меня все силы. Особенно в последнее время, когда есть о чем подумать. Я даже не осознаю, сколько энергии уходит на то, чтобы выжимать из себя улыбку, смех, разговор, пока не окажусь одна. Тогда мою грудь накрывает утяжеленное одеяло оцепенения. Речь не о притворстве. Улыбка вполне искренняя, да и смех тоже. Но в тишине и уединении я словно сбрасываюсь до заводских настроек.

А в темной комнате оцепенение немного отступает, и удается вдохнуть свободнее. Может быть, приходя сюда, я уверена, что не исчезну. Пахнет здесь всегда одинаково. Реактивы, полоски негативов – их запахи никогда не выбрасывали меня в прошлое, и я не жду от них подвоха.

Здесь безопасно.

Я включаю обычный свет и начинаю готовить реактивы. Наливаю в разные ванночки проявитель, стоп-раствор и закрепитель. Напротив каждой аккуратно выкладываю чистый пинцет. Подготавливаю фотобумагу и заряжаю негативы в один из увеличителей. Выключаю обычный свет и включаю красную лампу. Комната становится тускло-багровой, и я даю глазам привыкнуть, прежде чем приступить к работе.

Пленочную фотографию я открыла для себя в восемь лет. Спустя два года с того дня, как мама покинула нас с аппой, не сказав ни слова. Без объяснений и прощаний. Все, что она оставила, был пленочный фотоаппарат Canon AE-1, и он меня словно околдовал. Сначала мне нравилось просто смотреть на него со стороны. Но потом я разобралась, как им пользоваться. Я посмотрела на «Ютубе», как заряжать пленку, наводить резкость, устанавливать диафрагму и выдержку. Перейдя в старшие классы, я ухватилась за возможность освоить фотопечать на школьном факультативе по фотографии.

Интересно, печатала ли мама свои фотографии, как я?

Интересно, что она любила снимать?

Сейчас у меня нет какого-то большого проекта. Просто захожу напечатать случайные фотографии с негативов, чтобы расслабиться. Я выдерживаю лист белой глянцевой фотобумаги под светом увеличителя, затем опускаю его в ванночку с проявителем.

Это мой любимый момент. Наблюдать, как что-то появляется из ничего.

Изображение начинает медленно проступать.

Снимок того момента, каким он мне запомнился, – аппа за работой в автосервисе. Машинное масло и грязь, стук инструментов, пятно на его лице, которое вызвало у меня улыбку, потому что в этот момент он казался ближе – менее отстраненным, более реальным, с этой полосой грязи прямо возле носа. Просто пятно. Просто грязь. Но было в этом что-то такое, что тронуло мое сердце и осталось в нем.

Снимок, который на самом деле появляется на бумаге: аппа всматривается в открытый капот машины, немного не в фокусе, бирка с именем на его темно-синей форме автомеханика начала отклеиваться. На ней написано: «Джеймс Ро». Это для работы. Его настоящее имя – Хюн У.

Я смотрю на его лицо, возникающее в ванночке с проявителем. А ведь раньше между нами не было такой дистанции. Когда я пропала впервые, он бросил все и примчался за мной в школу, как только директор позвонил и сообщил о случившемся. Аппа во всех деталях выслушал, как запах свежеиспеченного хлеба, который принесла учительница, переместил меня в тот момент, когда мы стояли в очереди за булочками в «Пушистом Пекаре». Каждую неделю в пакеты с булочками клали новые коллекционные наклейки с эмблемой этой пекарни – кроликом в поварском колпаке в виде ломтика хлеба для сэндвичей. Аппа меня туда водил каждую субботу, потому что я мечтала собрать все.

Он тут же записал меня к врачу. Там я и узнала, что у меня СЧИВ, но скоро я его перерасту. Как же мы попали в эту реальность из той, где он спешил мне на помощь, когда был нужен? Перемены происходили постепенно, и к тому времени, когда стало понятно, что он больше не спешит на помощь, я уже не помнила, как с ним разговаривать.

Куда подевалась та Эйми Ро?

Куда подевались те мы?

Я проделываю все остальные положенные в темной комнате процедуры: опускаю фото в стоп-раствор, потом в закрепитель, затем промываю фотоотпечаток под струей воды и вешаю сушиться – как раз с первым звонком.

Фотография слишком размытая – пятна на лице аппы не разглядеть.

Три

Мне почти удается пережить день без вызова в кабинет мистера Раяги, но сразу после литературы он ловит меня на пути к шкафчику. Пробивается ко мне через толпу в коридоре, подняв палец вверх, чтобы привлечь мое внимание. А то вдруг я не услышу, как он орет на весь холл:

– Эйми! Эйми Ро! Есть минутка?

Мои щеки вспыхивают, когда все оглядываются на меня. Мистер Раяга – добрый дядька, но тактичность – не его фишка. Забавно, ведь он однажды сказал, что предпочитает вызывать к себе учеников лично, а не через систему оповещения, чтобы не привлекать лишнего внимания. По крайней мере, приятно, что у нас есть школьный психолог, который искренне беспокоится о своих учениках, о криках в коридоре и обо всем остальном.

– Я как раз надеялся на тебя наткнуться, – говорит он, приближаясь с теплой улыбкой. – Есть минутка поболтать в кабинете?

– Конечно, мистер Раяга, – отвечаю я. – Но вообще-то, если вы специально ищете кого-то и выкрикиваете его имя на весь коридор, то слово «наткнуться» не очень подходит.

– Если это намек, то я не понял.

Иду за ним в кабинет. Я тут завсегдатай с самого начала обучения в старшей школе. Директриса Келлер хотела, чтобы я наладила контакт с нашим психологом, из-за моего редкого диагноза и возможной потребности в дополнительной поддержке, – так она выразилась. После каждого исчезновения мистер Раяга разыскивает меня в коридоре, чтобы узнать, как дела. Я же говорю, очень мило, что он беспокоится, хотя едва ли от этого есть польза.

Сажусь, как обычно, напротив его стола, на котором выстроились в ряд фото в рамках. Я их уже запомнила все наизусть. Мистер Раяга с женой и двумя дочками в походе с палатками, большая семейная фотография, сделанная в одном из летних путешествий в Кению, и последняя фотография, которой мистер Раяга особенно гордится, – его футбольная команда с кубком за первое место, который они выиграли в прошлогоднем турнире мужской лиги.

– Итак, Эйми, – начинает он, устраиваясь в скрипучем кресле на колесиках. – Опять исчезла вчера, да?

– Кто рассказал вам на этот раз? – спрашиваю я.

– Напрямую никто. Но я прослышал.

Мои щеки снова вспыхивают. Ну да. Люди обсуждают – слухи расползаются.

– Поговорить хочешь?

– Не очень.

Кивает с пониманием:

– Ладно. Тогда голые факты, чтобы я мог занести в личное дело.

Вздыхаю:

– Вчера за обедом. На трибунах. Отсутствовала две минуты.

Снова кивает, записывая в тетрадь.

– С тобой кто-то был?

– Никита. Еще пара ребят поблизости, тоже обедали.

– Запах?

Задумываюсь. Вчерашнее воспоминание проносится у меня в голове. Меня немного мутит, и горло сжимается; дышать становиться труднее. Я вцепляюсь в края стула, костяшки пальцев белеют. Судорожно глотаю.

Мистер Раяга опускает тетрадь:

– Эйми, ты в порядке?

Киваю, хотя не уверена. Вчерашнее воспоминание еще такое яркое.

Мне было шесть, и от меня ушла мама. В то утро я впервые проснулась и не обнаружила ее в квартире. Та Эйми пошла на кухню на запах сигарет и корейского кукурузного напитка оксусу-ча. За столом сидел аппа и курил, уставившись в пустоту. Чайник на плите дребезжал, весь в клубах пара.

Мне было шесть, и от меня ушел папа. Ушел не так, как мама. По-другому. С того момента он начал исчезать. Медленно-медленно, но я увидела это в его глазах уже тогда. Вот она – точка отсчета. Вот когда наши отношения начали меняться.

– Аппа, – окликнула Та Эйми.

Он поднял глаза, и я увидела в них слезы.

– Эйми, – сказал он.

Слезы свободно текли по его лицу. Тогда я впервые увидела, как аппа плачет.

В воздухе не было ничего, кроме дыма и пара. Аппа говорил, что бросил курить, когда я родилась. Но в тот день перед ним уже была полная пепельница. После этого я больше никогда не видела его с сигаретой, отчего та сцена кажется туманным сном. Я вернулась до того, как увидела, кто выключил плиту, и не помню, кто это сделал. Единственное, что я помню из того дня, – как пила кукурузный чай, ощущая слабый привкус пепла на языке.

Мистер Раяга глядит на меня с беспокойством.

– Ты еще со мной, Эйми? Расскажешь мне про запах?

Я медленно выдыхаю через нос:

– Кукурузный чай и сигареты. Чай был у меня в термосе, а под трибунами курили какие-то ребята.

Мистер Раяга колеблется, потом записывает.

– Уверена, что не хочешь рассказать о моменте, в котором оказалась?

Меня все еще подташнивает. Никогда еще мне не было так тяжело говорить о своих исчезновениях, никогда они не задевали меня за живое так сильно. Две минуты – ерунда. Так сказал аппа. Он, может, в чем-то и прав. Такое короткое воспоминание, такое давнее. Почему же так трудно говорить? Но слова застревают в горле и не выходят. Я медленно делаю новый вдох:

– Не сейчас. Нет.

– Ну ладно.

Тишина.

Мистер Раяга кладет тетрадь на стол и складывает на ней руки.

– Я тут кое-что почитал про СЧИВ. Пишут, что исчезновения могут участиться на фоне стресса. Как думаешь, у тебя нет чего-то в этом роде?

Надо же, мистер Раяга взялся изучать СЧИВ. Я тронута.

Обычно это людям в голову не приходит. Если возникают вопросы, они просто задают их мне, и все. Я-то всегда готова ответить, но какой же он молодец, что не полагается во всем на мои ответы, ведь я сама еще так мало знаю.

Я слегка разжимаю кулаки:

– Я подозревала, что это может быть связано. Я сейчас жду ответа от вузов, куда подавала заявления о поступлении. Наверное, это и есть стресс.

– Университет Торонто, Университет Макгилла и Куинс, да?

– Точно.

– Все на востоке Канады.

– Ну да.

– Какой бы ты ни выбрала, это все другая часть страны, большое расстояние. Несомненно, об этом даже думать – стресс, – заключает он. – А папа что чувствует по поводу твоего будущего переезда из-за учебы?

– Мы такое не особо обсуждаем.

– Учебу?

– Чувства.

Гнев, который я обуздала утром, угрожает вырваться на свободу, горячий, колючий и внезапный.

– Да он даже о моем состоянии говорить не хочет, – выпаливаю я, скрещивая руки на груди. – Или о том, что мне нужна профессиональная помощь. Уперся рогом, и ни в какую. Все повторяет, что я это перерасту, как будто он большой специалист. Как будто я не хожу постоянно у него перед глазами, все время беспокоясь, что могу исчезнуть в любой момент. Вот это вот реально стресс, да.

Слова вырываются наружу, боль отчаяния стучит в мою грудь, как в барабан. Но, только я умолкаю, что-то вроде угрызений совести охватывает мою ярость и затаскивает ее обратно, туда, откуда она вырвалась. Я снова цепенею. Перед глазами – лишь лицо аппы над тарелкой хлопьев, а на нем – мольба о понимании. Даже сейчас, даже здесь я не хочу его подводить. Но как он не понимает, что я прошу его о том же самом? Не видит, что со мной творится?

– Может быть, нам пообщаться втроем с твоим папой? – спрашивает мистер Раяга. – Иногда стоит выслушать третью сторону. Лично я согласен, что поддержка специалиста тебе не повредит.

У меня ком в горле. Я снова растрогана. Стыдно, что я раньше считала мистера Раягу бесполезным. Если кто и способен убедить аппу насчет похода к специалисту, то это он – утешающий и сочувствующий школьный психолог мистер Раяга.

– Было бы здорово, – говорю я голосом, дрожащим от слез. Пытаясь их сдержать, выдавливаю «спасибо».

– Ладно, – кивает он. – Ладно. Тогда я, наверное, позвоню ему и предложу встретиться?

– Да, план – супер.

У меня в кармане вибрирует телефон. Коротко извиняюсь, достаю его, чтобы убрать звук. Бросаю взгляд на экран.

Никита:

Ну, ты где? Мы тут уже раскладываемся к аукциону!

Вот черт.

– Простите, мистер Раяга, можно я побегу? Обещала Никите помочь с подготовкой к выпускному аукциону.

Он машет на дверь:

– Давай. Буду держать тебя в курсе по поводу встречи. Славно поболтали!

Этим «славно поболтали» мистер Раяга заканчивает каждую беседу, даже если вышло так себе. Но сегодня я готова согласиться. Впервые за день чувствую себя на подъеме.

– Еще раз спасибо, – говорю с улыбкой.

Вылетаю из кабинета и на ходу пишу Никите, что скоро буду. Шаги становятся легче. Даже оцепенение начинает отпускать. Может, все еще наладится. Сворачиваю за угол и едва не получаю по лицу открывающейся дверью кабинета труда.

– Сорян, – говорит старшеклассник в защитных очках. Он держит за край нечто похожее на кособокий самодельный стол, – не заметил тебя.

– Да ничего. Милый столик.

– Да? Нравится? – вздыхает он. – Мистер Леон поставил нам за него только тройку с плюсом, а по-моему, он вполне тянет на четверку. Говорит, снизил за то, что все ножки разного размера. Но разве не это делает его особенным? Ну хотя бы четверку с минусом.

– Чтоб ты знал, Мэтт, эта штука не из перышек сделана, – ворчит студент, который держит стол за второй край.

– Давайте помогу, – предлагаю я и подхожу подержать им дверь.

Я открываю ее шире, и мои ноздри наполняет запах опилок.

Это совсем не новый запах. Просто опилки, обычные опилки. Я сто раз ходила мимо этого класса. В прошлом году даже записалась на столярный факультатив. Тогда запах древесины впитался в мои ладони, въелся в одежду. Это всегда был просто один из запахов. Никакой не триггер.

Но в этот раз я сразу чувствую: что-то не так.

Это быстро. Мгновение, полсекунды, может, вдох, – и мой мозг фиксирует происходящее. Паника вспыхивает в груди, но прежде, чем я успеваю что-то сделать или хотя бы сказать, дверная ручка выскальзывает у меня из пальцев – и меня нет.

ИЗ ДОКУМЕНТОВ МИСТЕРА РАЯГИ

ЛИЧНОЕ ДЕЛО: ЭЙМИ РО

Исчезновение номер семь

Дата происшествия: 17 января, вторник.

Детали: триггерный запах – меловая пыль от губки. Третий урок, математика у мисс Моррис. Четыре минуты.

Воспоминание: рисовала мелом на тротуаре (в четыре года).

Рисунок: семейный портрет – Эйми, папа, мама.

Примечание: предложить мисс Моррис перейти на маркерную доску.

Исчезновение номер восемь

Дата происшествия: 20 февраля, понедельник.

Детали: триггерный запах – мороженое с малиновым сиропом. После школы у киоска с мороженым для сбора средств на выпускной, одна минута. Воспоминание о том, как облилась малиновым соком (в три года) в парке, когда оглядывалась в поисках мамы и звала ее. Не знает, где была мама и появилась ли она.

Примечание: сколько ребята зарабатывают на продаже мороженого? Окупается ли хотя бы установка киоска?

Исчезновение номер девять

Дата происшествия: 1 марта, среда.

Детали: триггерный запах – кукурузный чай и сигареты. Пила чай из термоса, а под трибунами курили ребята (разобраться с этим). Во время обеда с Никитой Лай-Сандерс. Отсутствовала две минуты. Поделиться воспоминанием пока не готова.

Примечание: позвонить отцу Эйми по поводу специалиста.

Четыре

Опиши, каково это – исчезать. Уложись в десять слов.

Это приблизительно так: дежавю, но место и время неизвестно. В первые несколько секунд опилки заполняют собой все. Ты не представляешь, на что способен запах, пока он не выдернет тебя с корнем из настоящего. Только тогда ты понимаешь, насколько громко он может звенеть в ушах, пульсировать в голове, пробирать до костей, трясти и не отпускать.

Поочередно по одному ощущению. Такой совет я нашла на форумах по СЧИВ. Перемещение во времени может здорово сбить с толку. Чтобы понять, где ты оказался, осознавай свои ощущения по одному.

Что ты видишь? Я дышу медленно и глубоко, чтобы перебороть панику оттого, что попала в незнакомое место. Темно, но слева от меня брезжит оранжевый свет. Даю глазам привыкнуть к полумраку и догадываюсь, что я в мансарде загородного дома, а свет идет снизу. В комнате пустовато: только комод и двуспальная кровать, на которой лежит, укрывшись одеялом, маленькая девочка. Она не спит, листает энциклопедию покемонов, щурится, пытаясь читать при скудном освещении.

Это я.

Чем здесь пахнет? Теперь я знаю, где я, и паника понемногу отступает. Это остров Солт-Спринг. В то лето мне исполнилось шесть. Мы сняли домик у озера на выходные, чтобы отпраздновать. Я, аппа и мама. Это была первая и последняя наша поездка на отдых в таком составе. Домик только построили, и он еще пах опилками. Я влюбилась в мансарду, захотела спать там одна. Здесь запах дерева ощущался сильнее всего. Ну и что, мне он нравился.

Что ты осязаешь?

А вот это сложный вопрос. Я легонько провожу пальцами по перилам, но – такова особенность воспоминаний – не чувствую ничего. Как будто кто-то нарисовал форму предмета в воздухе, и этот контур – все, что можно нащупать. Если я пытаюсь ухватиться за что-то покрепче – повернуть дверную ручку, нажать кнопку, даже положить руку на включенную конфорку, – я прохожу сквозь предметы, как привидение, ничего не чувствуя. Единственное, что остается все время твердым, – это земля, по которой я хожу, но даже от нее ощущения странные, словно я ступаю по твердому воздуху.

Итак, я не могу осязать вещи, и меня тоже никто не видит, не слышит и не осязает.

Запах становится менее острым по мере того, как я осваиваюсь в новой обстановке, и мои уши открываются для звуков вокруг. Их не то чтобы много. Лишь еле различимый шелест страниц – это Та Эйми старается листать свою энциклопедию покемонов так, чтобы никто не заметил. Я улыбаюсь.

Если честно, я мало что помню о той поездке, но эту книжку помню. Я ее везде с собой таскала и загибала уголки страниц с покемонами-любимчиками.

По сравнению с другими воспоминаниями, где я бывала, это не такое уж плохое. Даже уютное. Почему бы мне не посвятить оставшиеся минуты разглядыванию картинок вместе с Той Эйми? Я ведь могу посидеть с ней рядом.

Что еще ты слышишь?

Звук воды: внизу кто-то принимает душ. Я заглядываю через перила, и у меня перехватывает дыхание.

Прямо подо мной на диване сидит мама. Она рассеянно смотрит на картинки с парусниками в рамках на стене, опершись подбородком на руку, а локтем на подушку, лежащую на коленях. Длинные волосы распущены по плечам. Они густые и немного вьются, как у меня. Помню, в детстве я думала, что из мамы получилась бы идеальная фигурка балерины для музыкальной шкатулки, потому что она очень красивая и умеет надолго замирать. Она часто сидела неподвижно, глядя в пространство.

Я ею зачарована. Не замечаю, что вода в душе перестала шуметь, пока не входит аппа. У него мокрые волосы, а на плечах – полотенце. Одет в футболку и спортивные штаны, как всегда в моих детских воспоминаниях. Меня поражает, как он с тех пор постарел. Тут он такой молодой.

– Эйми спит? – спрашивает аппа по-корейски.

– Мм, – отвечает мама.

– Пойду посмотрю, как она там одна.

Он направляется к лестнице, ведущей в мансарду.

Та Эйми замирает в кровати. Она торопливо сует книжку с покемонами под одеяло и закрывает глаза. В голове у меня мелькают воспоминания. Я точно помню, о чем в то мгновение думала: чтобы убедить аппу, что я сплю, надо застыть, как мама.

Но наверху он не появляется, как мне и запомнилось. Мама сказала ему что-то такое, что он спустился. Что именно, я тогда не разобрала, поскольку уже с облегчением вытаскивала книжку с покемонами из-под одеяла.

Сейчас, вернувшись, я слышу то, что пропустила тогда:

– Знаешь, я больше так не могу.

Шаги аппы на лестнице замирают. Он поворачивается:

– Ты о чем?

Мама не сводит глаз с парусников:

– Я все время думаю о том, чтобы вернуться. Начать все заново. Мечтаю об этом днем, вижу это во сне ночью. Словно все время слышу зов.

– Что тебя зовет? – спрашивает аппа тихим голосом. – Корея?

– Всё.

Я хмурю брови. Что бы это значило? Что значит – всё?

Аппа возвращается к дивану, опускается перед мамой на колени, чтобы заглянуть в ее глаза:

– Пожалуйста, не заговаривай об отъезде снова.

Снова? Я хмурюсь еще сильнее. Когда это она заговаривала об отъезде?

С тех пор как она от нас ушла, аппа всегда утверждал, что это было как гром среди ясного неба, что она и не заикалась об этом. Даже когда я прямо спрашивала, не было ли каких-то признаков, поводов подозревать, что она уйдет, уверен ли он в этом на сто процентов, он говорил: «Нет, ничего такого».

«Ушла, не сказав ни слова» – вот стандартная фраза, которую я использовала, рассказывая эту историю Никите или мистеру Раяге. Мы только слышали, что она в Корее, а значит, с ней все в порядке. Аппа предполагал, что ей просто нужно побыть одной и, возможно, она однажды вернется домой.

Она так и не вернулась, но мне всегда казалось, что аппа продолжает ждать.

Может, дело в том, что ему известна настоящая причина ее ухода?

Но зачем он тогда врет мне?

– Ты последнее время и так очень часто пропадаешь, – тихо говорит аппа. – Пожалуйста, не говори, что уйдешь навсегда.

– Я не могу не пропадать, ты же знаешь, – говорит она. – Это все труднее контролировать.

– Знаю. Но ты подумай, какую славную жизнь мы наладили здесь. Подумай об Эйми. Ради нее ведь стоило постараться, разве нет?

Мама отвечает молчанием.

Какой вкус ты ощущаешь?

Растерянность. Как будто откусил китайскую горькую тыкву и не понимаешь, что ешь. Горечь впитывается в язык и оседает в животе, скручиваясь там. Я не понимаю, что происходит. Ум заходит за разум. Пропадаешь? Труднее контролировать? О чем это они? Слова кажутся знакомыми и непонятными одновременно, словно я смотрю в зеркало, ожидая увидеть себя, а вместо этого вижу маму. Мне не уложить это в голове, по крайней мере здесь.

А сколько минут уже прошло? Лезу за телефоном, чтобы посмотреть. Совсем забыла, что во время исчезновений часы на телефоне останавливаются, пока я не вернусь. Сейчас оно застряло на 15:21.

Но это уже точно длится больше двух минут. Может быть, даже больше моего прежнего, десятиминутного, рекорда. На меня вдруг накатывает клаустрофобия. Да сколько мне еще здесь торчать?

Поворачиваюсь к Той Эйми. Может быть, если она уснет, воспоминание закончится, и я вернусь. Но она уже не в кровати. Я вздрагиваю, обнаружив, что она стоит рядом со мной и тоже смотрит через перила на аппу и маму.

И у меня внутри все опускается. Потому что я вспоминаю, что было дальше в ту ночь.

Я помню, как вылезла из постели и на цыпочках подошла послушать, о чем говорят родители. Помню, что почувствовала неладное. Села у перил тихо, как мышка, и наблюдала за ними. Я хотела знать, что будет дальше, и просидела там целую вечность, но дальше не было ничего. В конце концов, аппа просто встал и ушел спать.

Я сказала себе, что пойду спать, когда ляжет мама, а она все сидела, уставившись на парусники.

В шесть лет мне было не понять, почему она иногда вот так часами сидит неподвижно и смотрит в никуда. В ту ночь я лишь хотела бодрствовать вместе с ней, даже если она об этом не узнает. Чтобы ей не было так одиноко.

В семнадцать лет я по-прежнему не понимаю, почему она так сидит. Но мне нынешней хочется лишь одного – поскорее отсюда выбраться, потому что голова у меня пухнет, а стук сердца отдается в ушах.

Словно все время слышу зов.

Что тебя зовет?

Всё.

Это все труднее контролировать.

Что это значит?

Она все сидит смирно. Та Эйми тоже сидит смирно, но в конце концов ложится, опустив голову на энциклопедию покемонов.

И, поскольку мне никуда отсюда не деться и нечем тут заняться, я тоже сижу смирно, упершись коленями в грудь. Стараюсь дышать. Жду.

Жду.

Жду.

ФОРУМ ПО СЧИВ

ТЕМА: Посоветуйте, что делать, когда возвращаешься из воспоминания?

ЛюбительПопкорна: Всем привет! Нужны советы. Мне недавно поставили диагноз СЧИВ, разбираюсь тут с этими исчезновениями. Мне сорок два, никогда раньше с таким не сталкивался, но несколько месяцев назад началось. Само собой, это совершенно новый опыт, и тяжелее всего дается возвращение в настоящее после воспоминания. Это жутко выбивает из колеи, особенно если вокруг люди. В самом воспоминании хотя бы никто не видит, как ты тупишь. Можете подсказать, что с этим делать? Заранее спасибо.

ПареньизРаменИчираку33: Привет, Попкорн. Я придумал «Стандартный список процедур по возвращении из прошлого». Это такой ментальный чек-лист, который помогает мне снова сориентироваться, потому что, как ты сказал, возвращение – это взрыв мозга. Смело подстраивай список под себя.

ВОТ КАК-ТО ТАК. Круто, ты снова в настоящем. Дай себе время осознать, что ты вернулся из воспоминания. Для этого посмотри, что изменилось вокруг.

КАК ДОЛГО Я ОТСУТСТВОВАЛ? Посмотри на часы, выясни, сколько ты отсутствовал. Ты, наверное, уже заметил, что по возвращении приходится перезагружать телефон, чтобы установилось правильное время.

ЧТО ДАЛЬШЕ? Ну тут все понятно. Когда выполнил первые два пункта, реши, что делать дальше. Именно ближайшие действия (снова заснуть, если просыпался, продолжить работу, выехать на встречу, на которую уже опоздал, что угодно). Старайся не продумывать все далеко вперед, а то обалдеешь.

ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО. Сделай глубокий вдох. Устакань пульс. Напомни себе, что ты в безопасности, и все будет хорошо.

Пять

ВОТ КАК-ТО ТАК.

Я задыхаюсь.

Возвращение всегда похоже на удар током – такое же яркое и внезапное. Вот я разглядываю описания покемонов через плечо Той Эйми, стараясь не вырубиться, а вот моргнула – и домик пропадает вместе с покемоном Чармандером и Той Эйми. Я одна в темном, пустом коридоре, рядом с кабинетом труда. Там же, где все началось.

Я приваливаюсь к двери кабинета и пытаюсь выровнять дыхание. Прижимаю ладонь к груди – сердце бешено скачет. Меня накрывает волна облегчения.

Вернулась. Наконец-то. Наконец-то.

Эмоции становятся менее бурными, несколько приглушенными, мозг переключается в режим автопилота.

КАК ДОЛГО Я ОТСУТСТВОВАЛА?

Нащупываю свой телефон, на нем все еще 15:21. Выключаю и снова включаю. Жду, пока загрузится. На экране высвечивается фоновая фотография (снимок, который я сделала в супермаркете «Эйч Март»[3]: – плоды хурмы, сложенные шаткой пирамидкой) и время.

00:13

Мой разум затихает и застывает. Я знала, что меня нет долго, долго как никогда, но девять часов?

Похоже, я пропустила выпускной аукцион.

А кто же тогда расставлял стулья?

Мой телефон забит пропущенными вызовами и сообщениями. Никита. Никита. Снова Никита. А вот сразу дюжина от аппы.

Я никогда не прихожу домой поздно. Если задерживаюсь, всегда предупреждаю аппу. Надеюсь, он не успел обратиться в полицию с заявлением о пропаже человека.

ЧТО ДАЛЬШЕ?

Провожу пальцем по экрану, набираю аппу и подношу телефон к уху. При этом иду по коридору – сначала медленно, но постепенно перехожу на бег. Гудки идут. Я мчусь к парадному входу, но двери крепко-накрепко заперты. Изо всех сил дергаю ручку, будто это поможет открыть дверь, которая заперта изнутри и снаружи. Будто это что-то меняет.

Вызов все идет. А я все дергаю.

А потом гудки прекращаются, и голос аппы наполняет мое ухо.

– Эйми, – говорит он громко и встревоженно. – Ты где?

– Я в порядке. Я в школе, – говорю я. Выходит очень тихо. Откашливаюсь. Не хочу заставлять его волноваться даже в такой ситуации. – Можешь за мной приехать? И, видимо, придется позвать охранника.

ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО.

Аппа вместе с охранником Карлом добирается до меня только к часу ночи. Он подбегает, кладет руки мне на плечи, быстро осматривает и убеждается, что я цела и невредима, как и говорила. Мы наперебой осыпаем Карла благодарностями.

– Ты же та девчонка с синдромом времени, да?

На щеке охранника следы от подушки. Утром надо ему кофейку принести в качестве моральной компенсации. Я киваю, на что он вздыхает и сердито хмурится:

– В следующий раз будь добра исчезать в учебные часы, ладно?

Мое лицо заливает краска смущения.

– Да я как бы не специально, – бормочу себе под нос.

– Что-что?

– Я говорю, что не могу это контролировать, – повторяю громче. Обычно я на такое не реагирую, пропускаю мимо ушей. Но я так издергалась и вымоталась, что слова выскакивают прежде, чем успеваю их остановить. – Думаете, я прямо мечтала оказаться запертой в школе посреди ночи, одна-одинешенька?

Карл снова вздыхает и качает головой:

– Ох уж эта молодежь. Эгоистичнее с каждым годом. Вы думаете, ваши выходки никого, кроме вас, не задевают, да?

– А я что, сейчас должна о ком-то, кроме себя, переживать? – поражаюсь я. – Я же просто…

– Эйми, ну хватит, – прерывает меня аппа. Потом кивает Карлу: – Сожалеем, что разбудили вас и втянули в это. Еще раз большое спасибо за помощь.

Карл сварливо отмахивается:

– Ладно, ладно, идите уже отсюда. Дайте поспать.

Аппа кладет руку мне на плечо и подталкивает к выходу. Я в таком шоке – даже не сопротивляюсь. Чувствую возмущенный взгляд Карла, провожающий нас до машины.

Домой едем в тишине. Аппа за рулем, его плечи напряжены, но он молчит. Сижу, стиснув руки на коленях. Почему ты не защитил меня от Карла? Вот что мне хочется сказать. Почему ты не поверил, когда я говорила, что проблема серьезная? Но я не хочу говорить первой. Хочу, чтобы он что-то сказал, чтобы признал сегодняшнее происшествие, отреагировал на него, на все это. Но даже сейчас он со мной не разговаривает.

Горечь разочарования охватывает меня, сталкиваясь с желанием сохранять покой и не подвергать аппу еще большему стрессу в эту ночь.

И я нарушаю тишину первой:

– Я ведь говорила, что исчезновения – это серьезно. Что у меня неприятности из-за исчезновений.

Хочу вложить в эти слова всю свою злость. Если бы он только поверил, если бы помог, когда я просила, этого могло не случиться. Но сейчас усталость сильнее злости, и выходит какое-то неубедительное бормотание.

Он молчит пару секунд, не отрывая глаз от дороги, а потом отвечает:

– Ну сейчас же с тобой все в порядке, вот и дальше все будет хорошо.

Я отворачиваюсь и закрываю глаза.

Никита:

Эй! Надеюсь, ты там отдыхаешь и восстанавливаешься.

Никита:

Пиши, если что-то нужно.

Никита:

Я могу слинять с уроков и заскочить к тебе или созвониться в любое время – одно твое СЛОВО!

Я лежу в кровати и тупо смотрю на выскакивающие одно за другим сообщения Никиты. Я отписалась ей ночью, когда добралась до дома. Сообщила, что жива и здорова. А утром предупредила, что останусь дома, – «поболею». Извинительный кофе для Карла подождет. «Ты в порядке?» – написала Никита в ответном сообщении. «Да, все норм. Просто устала от вчерашнего…»

Вчерашнего – чего? Вчерашнего эпизода? Вчерашнего провала во времени? Вчерашней абсолютно сбивающей с толку встречи с мамой из прошлого?

Мамины слова без остановки крутятся в моей голове: «Я не могу не пропадать, ты же знаешь. Это все труднее контролировать». Эти слова меня преследуют. Могут ли они значить то, о чем я думаю?

Я в конце концов стерла лишнее и оставила так: «Просто устала от вчерашнего». Было это в семь утра.

А сейчас полдень. Приятно, что Никита снова вспоминает обо мне, но сил на ответ пока не хватает. Я знаю, что она волнуется и, может быть, умирает от желания знать, что именно случилось, но в том-то и дело. Я даже себе не могу ответить на этот вопрос.

Хочется просто валяться в кровати весь день. Ничего не делать – только думать. Или не думать. Даже лучше. Просто дрейфовать. Мне привычно чувствовать себя не в своей тарелке после путешествий в память, но так паршиво мне, кажется, еще не было. Все как в тумане, мысли путаются. Хочется забыть о них, а вместе с ними – обо всем мире.

Но тут у меня начинает урчать в животе, и я все-таки вытаскиваю себя из постели и ползу на кухню пошарить в поисках еды. На холодильнике записка на корейском: «На плите кимчи-ччиге, погрей себе. В рисоварке есть рис».

Почерк у аппы аккуратный и четкий, как печатный шрифт. Поднимаю крышку рисоварки и подставляю лицо поднимающемуся пару. Утром я слышала привычные кухонные звуки. Потом долго было тихо. Может быть, он ждал, что я выйду из комнаты и наполню тарелку хлопьями, – как всегда. Или тихо читал новости, потерянный в собственном мире, – как всегда. Так или иначе, вскоре я снова услышала, как он возится. Звяканье посуды и плеск воды, а потом щелчок дверного замка, когда он уходил на работу. Похоже, перед уходом он как-то выкроил время, чтобы сварить для меня свежий рис.

Разогреваю кимчи-ччиге. В своем сознании, где-то под пеленой оцепенения, я отмечаю чувство благодарности за то, что аппа нашел время его приготовить. А слоем ниже – злость, жгучую и красную, как эта острая корейская похлебка на плите. Он даже не спросил, где я вчера была. То есть я отсутствовала девять часов, а ему все равно, что и с кем я делала. Да он, похоже, больше переживал о потревоженном Карле, чем о том, что случилось со мной.

Пожалуйста, не заговаривай об отъезде снова.

Слова, которые он говорил маме во вчерашнем воспоминании, обжигают меня. Он знал? Знал, что она уйдет? А если знал, почему уверял, что она ушла без предупреждения, не сказав ни слова? Неужели он лгал мне все эти годы?

Я сажусь за стол с похлебкой и рисом и захожу с телефона на форум по СЧИВ. Я зарегилась несколько лет назад, но сама никогда ничего не постила. Можно сказать, я уже профессиональный пассивный наблюдатель. Лишь один раз я поучаствовала в жизни форума – пришла на встречу людей со СЧИВ.

Такие встречи проводятся в разных городах мира, чтобы люди со СЧИВ могли пообщаться лично. Бывают они и в Ванкувере, и в прошлом году я, наконец, уговорила аппу отпустить меня туда. Он боялся этой моей встречи с незнакомцами из интернета, но после исчезновения на выставке мне отчаянно хотелось пообщаться с людьми, похожими на меня. И он сдался, но с одним условием: он идет со мной.

Встреча проходила в кофейне. Едва войдя, я принялась высматривать компанию, с которой могла бы с первого взгляда почувствовать душевное родство. Тут меня заметила какая-то женщина. Она тихонько поманила меня к столику, за которым уже сидело пять человек.

– Вы пришли на встречу по СЧИВ? – спросила она.

Я подтвердила. Мы с аппой представились, остальные тоже. Все были старше меня, на вид – студенты или работающие взрослые, и я очень остро ощутила, что мне шестнадцать и я тут с папой. Было неловко. Нет, не только мне. Неловко было всем. Может быть, у остальных это тоже первый опыт?

Слово взял Хассан, назвавшийся студентом третьего курса из колледжа Лангара:

– Как раз перед тем, как вы пришли, я представлял всем моего двоюродного брата Коула. – Он показал на парня рядом с собой, в бейсболке козырьком назад и с зубастой улыбкой. – У Коула, хм, нет СЧИВ, но он попросил разрешения присутствовать на нашей встрече. Он снимает документалку о синдроме для своего режиссерского курса.

– Ой, – сказала я удивленно. – Эм…

– Нас что, снимают? – спросил аппа, нахмурившись.

– Нет-нет, я просто наблюдаю и делаю заметки, – бодро сказал Коул. – Я сейчас киностудент, а в будущем кинорежиссер. По-моему, СЧИВ – важная штука, о которой говорят недостаточно. Поэтому я решил, что лучшей темы для моей документалки просто не найти. Упоминаний о вас в фильме не будет, ничего такого, я только провожу исследования. Хотя, если вы не против интервью, можем пообщаться после. Тут все уже разрешили мне присутствовать, но если вы возражаете…

В воздухе повисла долгая тишина. Аппа сощурился на Коула, наклонился ко мне и незаметно прошептал:

– Калькка?

С одной стороны, я была не прочь ответить: «Да, пойдем отсюда». Не так я представляла свою первую групповую встречу. Меньше всего мне хотелось подбирать слова перед нынешним киностудентом, будущим кинорежиссером. С другой стороны, я только пришла, и даже это стоило мне немалых усилий.

– Ну ладно, – сказала я. – Если вы не будете меня цитировать в фильме.

– Только с вашего согласия, и если что-то покажется мне достойным цитирования, – заверил Коул, расплываясь в улыбке. – Я даже записывать ничего не буду против воли присутствующих. Так что представьте себе, что меня нет.

Он жестом предложил нам продолжать, при этом приготовил блокнот и ручку.

– Ну, кому как живется? – спросила Лора.

Это она пригласила меня к столику.

Сначала все смущались, но постепенно разговор пошел и неловкость начала рассеиваться. Все оживились, когда один из старших взрослых по имени Дилан рассказал, что его триггерное ощущение – осязание. Особенно опасно касаться чего-то холодного, поэтому зимой приходится нелегко. Другая участница, Заина, призналась, что всегда исчезает, если увидит падающую звезду или ее изображение. Как же интересно было слушать о чужих проявлениях СЧИВ – таких похожих и одновременно непохожих на мои. Вот. Вот ради чего я осталась. Я уже набрала воздуха и открыла рот, чтобы поведать всем о своем триггере, но тут Коул поднял вверх ручку.

– Сожалею, что перебил, – перебил он без всякого сожаления, – но я не могу не спросить, потому что мне дико любопытно… Хассан говорил, что у людей со СЧИВ существует риск застрять во временной петле. С кем-то из вас такое бывало?

Временные петли? По моим сведениям, временные петли – это лишь домыслы, такой миф, о котором люди любят пошептаться на форумах время от времени. Якобы человек может попасть в бесконечную петлю, то есть застрять в воспоминании, как в ловушке, и не вернуться в настоящее. Если честно, я покрываюсь мурашками от одной мысли об этом. Изо всех сил стараюсь не читать такие треды.

Хассан, казалось, был готов провалиться сквозь землю:

– Я же говорил, это лишь теория.

– А как же история Бенджи Грей-Диаса? – спросил Коул. Произнося это имя, он понизил голос до громкого шепота. – Ну, знаете, того американского сноубордиста, который пропал без вести прямо перед олимпийским дебютом?

За столом все напряглись. Конечно, каждый слышал о Бенджи Грей-Диасе. Он не просто был одним из немногих известных людей со СЧИВ, о диагнозе которого все знали. О его таинственном исчезновении прошлой зимой кричали все заголовки и выпуски новостей – таким странным оно было. Спортсмен бесследно пропал накануне выступления в хафпайпе, и народ на форумах начал болтать, что он, возможно, угодил во временную петлю. Слух попал в новости, и какое-то время, казалось, это обсуждали все. Но никаких доказательств не последовало, и слухи схлынули так же быстро, как возникли. А Бенджи Грей-Диас так и не нашелся.

– Да с ним что угодно могло случиться, – сказала Лора. – У нас нет достоверной информации о том, что это была временная петля. И потом, как сказал Хассан, все это чистая теория. Ответ на ваш вопрос: со мной такого не бывало.

Все остальные кивнули.

– Ну а если теория все же правдива, – настаивал Коул. – Что, по-вашему, способно вызвать попадание во временную петлю? И можно ли из нее выбраться? И каково в ней находиться?

– Думаю, это был бы страх и ужас, – решительно сказала Заина. – Настоящий ночной кошмар, правда? Что бы ни случилось с Бенджи Грей-Диасом, думаю, мы все надеемся, что это никак не связано со СЧИВ.

– Кто может что-нибудь добавить? – спросил Коул, занося ручку над блокнотом.

– Ну что тут еще добавишь? – Хассан явно раскаивался, что привел Коула на встречу. – Умоляю, заканчивай с этим. У нас тут вообще-то разговор.

– Да ладно! – не унимался Коул. – Разве вам самим не хочется знать? Это же главный прикол вашего состояния! Мне кажется, людям было бы суперинтересно узнать о нем из моей документалки.

Дилан поднял бровь и скрестил руки на груди:

– По-вашему, прикольно исчезнуть из своей жизни и застрять там, где никто не может тебя найти?

– Ой, ну я не то имел в виду, – сдал назад Коул. – Просто хочу помочь большему количеству людей осознать, с чем вы сталкиваетесь, вот и подумал, что временные петли – это хороший новый взгляд на тему, неисследованный ранее аспект. Отличный вариант, чтобы зацепить зрителей.

– Простите, простите, – беззвучно шептал Хассан товарищам по столу.

Вот бедняга! Он ведь не виноват, что братец не умеет оценивать обстановку. Ясно же, что никто не горит желанием выворачивать душу наизнанку перед человеком, который собирается развлекать нашими историями зрителей учебного фильма, но Коул или не осознавал собственную бестактность, или ему было плевать.

Как бы то ни было, после такого разговор было уже не спасти, и встреча вскоре закончилась. Коул раздал всем клочки бумаги со своим электронным адресом и предложил написать ему, если мы захотим дать интервью для проекта. Аппа взял листочек за меня и выкинул в урну у выхода.

Больше я на групповые встречи не ходила. Хотя все, кроме Коула, мне очень понравились, я решила, что информацию безопаснее собирать онлайн. Уж очень оно непредсказуемо, это личное общение.

Отправляю в рот полную ложку риса и ччиге, а пальцы по-прежнему зависают над телефоном. Перебираю в памяти вчерашнее воспоминание о маме и ввожу в поиске форума запрос: СЧИВ – наследственный?

Выпадает тред с заголовком: «У кого-то еще есть члены семьи с таким состоянием?» Скроллю ответы.

ЗачарованнаяЗвёздамиХельсинки01: Я уверена, что синдром наследственный. У папы есть и у деда был.

1234маргарин: Нет. В моей семье нулевая история СЧИВ. Я первый, и вообще сомневаюсь, что они мне верят. Клянусь, когда я пропадаю, они думают, что я прячусь в чулане, чтобы привлечь их внимание.

ЛордГном_и_Миньоны: Так же, как у маргарина. В моей семье только у меня.

ро_чан_87: Я думал, я единственный в семье, но выяснил, что у моей покойной тети это тоже было, а я и не знал. Очень жаль. Поговорить с близким человеком было бы так утешительно.

Меня цепляет последний коммент. А я и не знал. Мгла в моем сознании начинает рассеиваться. Нет, не рассеиваться. Ее проглатывает, пожирает, полностью вытесняет отчаянное любопытство.

А может, у мамы тоже был СЧИВ?

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ЭЙМИ РО

ЧТО Я ЗНАЮ

● У меня синдром чувственного искривления времени.

● Мое триггерное чувство – запах. Исчезновения не регулярны, но они учащаются.

● Моя мама сказала, что ей «было трудно контролировать свои исчезновения» (цитата неточная).

ЧЕГО Я НЕ ЗНАЮ

● Почему я исчезаю все чаще.

● Как остановить это учащение.

● Что имела в виду мама.

● Связаны ли ее исчезновения со СЧИВ или с чем-то другим.

● Почему аппа говорил, что ее уход от нас был неожиданным, а сам, похоже, прекрасно все знал заранее.

● Почему неизвестного настолько больше, чем известного.

Шесть

Поверить не могу, что я это делаю, но, как говорится, отчаянные времена требуют отчаянных мер. Я листаю форумы, как сумасшедшая, вооружившись записной книжкой. Сама толком не знаю, что именно ищу, просто записываю все свои вопросы, мысли и любые ценные обрывки информации, которые попадаются. Был ли у мамы СЧИВ? Почему я все время вижу ее в воспоминаниях? Пытаются ли мои исчезновения мне что-то сказать? Вопросы копятся, накладываются друг на друга, и становится вообще непонятно, какой мне нужен ответ, – вот такое чувство. Понятно одно: я в поиске. Но форумы не безграничны, мне нужно что-то большее.

Я сижу с ноутом на диване в гостиной и ввожу новый поисковый запрос: Коул, СЧИВ, документальный фильм.

Его документалка всплывает первой же ссылкой. Это двадцатиминутный ролик на «Ютубе». Называется «Незримая реальность синдрома чувственного искривления времени».

Курсор застывает над ссылкой. Божечки. Неужели я добровольно себя этому подвергну? Поколебавшись, все же нажимаю. Ролик начинается нарезкой из разных фильмов о путешествиях во времени сначала с обычной скоростью, а потом быстрее, быстрее, быстрее – и внезапно все обрывается черным экраном.

«Путешествия во времени, – узнаю я голос Коула. – Мы знаем, как их изображают фантасты. Но каковы они в реальности?»

За кадром начинает играть музыка из сериала «Секретные материалы», а в кадре – подсъемка[4] обычных людей, идущих по улице.

«Синдром чувственного искривления времени. Состояние, при котором люди перемещаются назад во времени, в свои воспоминания, под воздействием одного из пяти триггерных ощущений: зрительного, звукового, обонятельного, вкусового или тактильного. Там им приходится бороться с искушением переделать прошлое и поменять ход истории для всего человечества. Так как они это делают? Каково это – быть настоящим путешественником во времени?»

Я закатываю глаза. Это ведь даже фактически не точно. Надеюсь, ему больше двойки не поставили. И как мне вообще взбрело в голову это смотреть? Едва ли я тут почерпну что-то новое.

И вот я уже собираюсь выключить, но тут на экране появляется лицо Хассана. Он сидит за кухонным столом с микрофончиком на воротнике клетчатой рубашки, смотрит не в камеру, а немного в сторону, как будто беседует с интервьюером за кадром. Видимо, Коул заполучил, по крайней мере, одну жертву для своих интервью. Двоюродного брата. Я решаю пока не выключать.

«На самом деле мы не можем менять прошлое, – говорит Хассан, усмехаясь. – Мы лишь наблюдаем за событиями, которые разворачиваются в точности, как когда-то. Потом переносимся в настоящее. Все не так интересно, как ты преподносишь».

«Как ты попадаешь в прошлое?» – спрашивает голос Коула за кадром.

«Мое триггерное чувство – звук. Если то, что я слышу, напоминает момент из прошлого, я ненадолго переношусь в этот момент. Например, звук поезда или грома».

«А можешь рассказать, в какие воспоминания возвращаешься?»

Хассан улыбается плотно сжатыми губами: «Просто личные воспоминания. Тебе будет скучно».

«Ладно, понял. Что, по-твоему, самое сложное в путешествиях во времени?»

«Самое сложное? – Хассан задумывается на мгновение. – Полагаю, для меня самое сложное – возвращаться к воспоминаниям, которые мне не хочется переживать заново. С этим ничего нельзя поделать, приходится ждать, пока все закончится, и вот это бывает тяжело. Но я заметил, что иногда я попадаю в самые тяжелые воспоминания не просто так. Есть причина. Порой это знак, что я не решил какие-то проблемы в прошлом или должен найти развязку. Может быть, я просто выдумал себе такое объяснение, но с отдельными воспоминаниями это помогает. Не всегда, иногда».

«Потрясающе! – восклицает Коул. – А что ты можешь рассказать о временных петлях?»

Хассан вздыхает: «Следующий вопрос?»

На экране внезапно возникают стоковые кадры человека в белом лабораторном халате, который лихорадочно что-то пишет мелом на доске, и снова музыка из «Секретных материалов».

«Временные петли, – объявляет Коул за кадром. – Вокруг них столько мифов и страхов, что даже люди со СЧИВ не в состоянии их описать…»

Я надеюсь увидеть еще чье-то интервью, но оставшееся видео полностью состоит из многословного повествования Коула. Закрываю видео и ноут.

Откидываю голову на спинку дивана, тупо смотрю в потолок. Просветительская ценность документалки Коула, будущего кинорежиссера, оказалась примерно такой, какой я и ожидала, – нулевой. Но одна часть меня поразила. Хассан – единственное, что там было стоящего.

Я открываю записную книжку и пишу: «Порой это – знак, что я не решил какие-то проблемы в прошлом или должен найти развязку… Не всегда, иногда».

Развязку.

Просматриваю записную книжку. Я делаю в ней записи после каждого исчезновения. Раньше я не видела в своих воспоминаниях какой-то системы, но в последнее время явно проявились закономерности. Это я и без всякого специалиста заметила. Мои собственные записи глядят на меня, сверкая доказательствами.

Исчезновение номер шесть. Грейпфрут и мускус; моя мама в библиотеке.

Исчезновение номер семь. Меловая пыль; я рисую семейный портрет на тротуаре.

Исчезновение номер восемь. Малиновый сироп; ищу маму, разлив сок из пакетика.

Исчезновение номер девять. Кукурузный чай и сигареты; впервые вижу аппу в слезах.

И конечно, исчезновение номер десять. Опилки; остров Солт-Спринг.

До этого мама была в центре воспоминания только во время исчезновения номер два: запах кленового сиропа отправил меня в тот день, когда аппa пытался испечь блинчики, но они у него все подгорели. Мама сказала, что их жалко выбрасывать. Она соскребла обугленный слой и добавила двойную порцию сиропа, чтобы замаскировать горелый вкус. Получилась какая-то жуть, но мама утверждала, что это напоминает ей тальгону, сладость из ее детства. Это такая плоская круглая конфета, в середине которой выдавлена фигурка. Конфету надо съесть, не поломав фигурку. И мама умяла все блинчики. Я и не вспоминала этот день, пока не вернулась в него. Так почему же мама стала теперь возникать в воспоминаниях так часто?

Пытается ли мое подсознание что-то мне сказать? Что нужно найти развязку для нашей истории, если я хочу пропадать реже? В голове звучит голос Хассана: «Порой это – знак». Так это знак? Сигнал от Бога, Вселенной или моего собственного мозга о том, что есть правда, которая должна быть открыта, и я не найду покоя, пока не открою ее?

– Бред какой-то, – говорю я вслух.

А если? А если не бред? А если это все же знак: найду ответы на все вопросы о маме и стану исчезать реже? Я, наконец, вздохну свободнее, испытаю все, что должна испытать в первый раз, – свидания, танцы, водительские права. Смогу выставлять работы без страха.

Я вообще могла бы жить полной жизнью.

Мамино лицо снова возникает у меня перед глазами – далекое, отстраненное; такое, как в домике на острове Солт-Спринг. Если у нее тоже СЧИВ, она бы поняла, что я сейчас чувствую. А я бы знала, что чувствует она. Может, она вообще не ушла бы, если бы знала, что через несколько лет я тоже столкнусь со СЧИВ. Останься она тогда, мы могли бы поддерживать друг друга. И может, даже еще сможем, если снова встретимся.

Слышится звяканье ключей, и входная дверь открывается. Я поднимаю глаза и вижу, как входит аппа с коробкой пиццы. Неужели уже пришел с работы? Это сколько же я так сижу?

– Привет, аппа, – говорю я, запихивая ноут и записную книжку под диванную подушку. И натягиваю улыбку.

– Привет. – Он поднимает коробку. – А я с пиццей.

– Круто, умираю с голоду, – живо отзываюсь я.

Почему-то я чувствую себя виноватой, как будто он поймал меня за каким-то запретным занятием. Пожалуй, я всегда себя так чувствую, когда думаю о маме. Сейчас трудно поверить, но до ее ухода мы с аппой могли говорить обо всем. А потом она ушла, и появились темы, на которые больше говорить нельзя. Вскоре я поняла, что аппа избегает любого упоминания о ней и мне лучше следовать его примеру. Потом прошло еще немного времени, и мне поставили диагноз СЧИВ. Новая тема, которую он не хотел затрагивать. Табуированные темы медленно накапливались между нами, и однажды их оказалось так много, что проще стало не разговаривать вовсе.

– Эйми?

Я моргаю. Аппа уже у кухонного стола, открывает коробку с пиццей. Встаю, иду к нему.

В коробке лежит половина гавайской пиццы и половина канадской, с томатным соусом, моцареллой, беконом, пепперони и грибами и соусом. Соус «халапеньо ранч» прилагается. Я всегда такую заказываю. Интересно, спросит ли аппа, как прошел мой день, как я себя чувствую после вчерашнего исчезновения, хочу ли поделиться воспоминанием.

Нет, не спрашивает. Едим молча.

Я подбираю слова, чтобы расспросить его о маме, соображаю, как его разговорить, и тут он сообщает:

– Мне сегодня звонил школьный психолог.

Я едва не роняю кусок пиццы.

– Мистер Раяга?

– Да.

Мое сердце воспаряет. Слава мистеру Раяге, который выполнил свое обещание и позвонил аппе по поводу моего похода к специалисту. Это как нельзя кстати.

– А что говорил?

– Да ничего особенного. Беспокоился за тебя, но я сказал, что тебе уже намного лучше. – Аппа рассматривает мое лицо. – Похоже, так и есть. Выглядишь сегодня гораздо бодрее.

Я моргаю. Просто не знаю, что сказать:

– Я… Ну… А он не упоминал о встрече? Или о моем походе к врачу?

– А, ну да. Но я сказал, что это лишнее. И что мы сами справляемся.

– А мы справляемся? – спрашиваю я, не веря своим ушам. «Не раскачивай лодку, Эйми, – останавливает меня внутренний голос. – Не обостряй». Но я не в состоянии сдерживаться. Я обязана знать. – А как именно мы справляемся?

– Ну, ты осталась дома, и тебе стало получше, так? – говорит аппа. – Тебе всего лишь нужно было немножко отдохнуть.

Я смотрю на него в упор. Неужели он думает, что все так просто?

– Аппа, меня вчера не было девять часов.

– Ну ты же вернулась, и сейчас все хорошо. И потом, такое случилось только один раз. Больше не повторится.

– Разве ты можешь это гарантировать? – Я повышаю голос, перехожу на крик.

Он смотрит на меня удивленно – не ожидал крика. Затем удивление сменяется чем-то более знакомым: молчаливой просьбой, которая повисает в воздухе между нами. Оставь это. Давай просто спокойно пообедаем.

– Мы же говорили об этом вчера утром. Тебе надо хорошенько постараться не делать так больше. Ты же умная, способная девочка. Надо тренироваться, ясно? Не сдавайся.

Он улыбается, возвращаясь к своей пицце. Взгляд становится далеким, и он вновь переносится в то место, куда мне нет доступа. Только теперь я прозреваю. Что бы я ни говорила, как бы часто ни исчезала и кто бы ни пытался его убедить, аппа не увидит то, что видеть не хочет. Я все жду, когда он придет на помощь, но он никогда не придет. Никогда не станет слушать, никогда не будет на моей стороне так, как мне нужно, никогда не поймет, что это нельзя преодолеть одной силой воли.

Я медленно роняю пиццу на тарелку, прошу прощения и выхожу из-за стола.

«До меня дошло», – думаю я по пути в свою комнату, закрываю дверь и приваливаюсь к ней спиной.

Я совсем одна.

Семь

– Блинчики?

Никита с улыбкой выглядывает из-за меню, уже подзывая нашего официанта, как будто знает мой ответ заранее. И ведь правда знает. Как только она позвонила мне утром и позвала вместе позавтракать, я сразу поняла, что мы разъедим нашу традиционную стопку пышных блинчиков на пахте и закусим хашбраунами в ресторане «АйХОП». Я знала, что она старается меня взбодрить. Как-никак блинчики – целительная пища.

– Давай, – говорю я и закрываю свое меню. – И пожалуйста, не забудь…

– Хашбрауны и тарелки для двоих. Естественно. За кого ты меня принимаешь?

Сегодня суббота, и мы подоспели как раз вовремя, чтобы занять удобный уголок до того, как набежал народ. Никита делает заказ и поворачивается ко мне, ее улыбка предвещает расспросы.

– Ну как твой день отдыха и восстановления? – спрашивает она. – Утром без тебя было грустненько ехать.

– Ну, отдыхала, восстанавливалась… Все по классике, – говорю я непринужденно. На самом деле отдыхом и восстановлением там и не пахло, но я не хочу грузить Никиту подробностями вчерашней встряски. – Что новенького в школе? Расскажи мне все про аукцион. Не могу поверить, что пропустила его. Еще раз извини.

Никита смотрит в упор:

– Вот не надо так.

– Как?

– Не знаю. Так. – Она делает неопределенный жест в мою сторону. – Уклоняться от ответов.

– Да я не уклоняюсь.

– Я тебя умоляю. Я же вижу, что у тебя все НОРМ. Заглавными. Давай рассказывай.

Я смотрю вниз, на стол, теребя крышки бутылочек с сиропами. Я люблю классический кленовый. Никита всегда берет черничный или клубничный. Так, значит, она считает, что у меня непреодолимое ощущение расширяющегося мрака. Наверное, вчера так и было. После пиццы с аппой я ушла к себе и принялась изучать свои записи – каждую мелочь, которую отметила, пока падала в эту темную кроличью нору. Развязка. Решить. Мама в центре воспоминаний. Аппа никогда не придет на помощь. В конце концов я уснула, уткнувшись лицом в страницу. Это был тяжелый, густой сон без сновидений, после которого утром болела шея.

Однако сегодня… Сегодня мне лучше. Никакого ощущения мрака и падения в нору. Или, по крайней мере, мне удается отвлечься. Малыш за соседним столом хлопается лицом в гору взбитых сливок на своей вафле – замотанная мамочка не успевает его поймать. Колокольчик на входной двери не умолкает, постоянно входят новые люди, официанты протискиваются мимо столиков с тарелками бекона, яичницы и французских тостов. Ковер выглядит чудовищно, но куда же без него. А я лишь часть этого, всего этого, но, если я заговорю с Никитой о своих истинных чувствах, я выпаду из обстановки. Отдамся чувству мрака и падения, и оно меня одолеет.

Проще притвориться, что все действительно в порядке. Но по взгляду Никиты я понимаю, что она не даст мне соскочить с крючка так легко. Я колеблюсь, думая, с чего начать, а затем говорю:

– Насчет воспоминания, в которое я угодила в четверг. Это момент из детства. Я тогда случайно услышала разговор родителей. Я не все их слова разобрала. Но мама говорила, что она часто пропадает и это все труднее контролировать.

Я не упоминаю, что аппа мог знать о причине ее ухода и, вероятно, лгал мне. Почему-то мне хочется его защитить. Как бы я ни злилась на него, не хочу выставлять его плохим в глазах Никиты.

– Так вот. Я думаю, вдруг у нее был СЧИВ, как у меня, а я просто не знала об этом. – Я усмехаюсь, изображая непринужденность. – Такая мелочь, знаю, но это застряло в голове. И теперь я вообще больше думаю о маме. Почему она ушла, каких фрагментов истории мне недостает. Я замечаю, что она все чаще появляется в моих воспоминаниях.

Никита внимательно смотрит на меня широко открытыми глазами.

– По-моему, это вовсе не мелочь, – говорит она, – а совсем наоборот.

– Правда?

– Конечно!

– Ну, вообще-то, я допускаю, что это не мелочь.

Я не хотела грузить Никиту своими тяжелыми мыслями, полагая, что, возможно, делаю из мухи слона, но ее реакция развязывает мне язык, и слова вылетают прежде, чем я успеваю остановиться.

– И тогда, понимаешь… Я так мало о ней знаю, но вдруг именно этот огромный кусок моей жизни нас с ней роднит. Может быть, я теперь так часто ее вижу в воспоминаниях, потому что глубоко внутри чувствую, что должна узнать о ней больше, узнать что-то важное. То, что в итоге позволит мне думать о ней спокойно, а не мучиться вопросами. – Я замолкаю, сжимая губы. – Но с этим, увы, ничего не поделаешь. Это мало что меняет, ведь она не рядом.

– А с ней никак нельзя связаться? – спрашивает Никита осторожно.

Мы редко говорим о моей маме, и я вижу, что подруга тщательно выбирает слова, чтобы не сбить настроение. Запоздало осознаю: до этого момента я даже не говорила Никите, что все мои недавние воспоминания – о маме.

Качаю головой:

– Мы только знаем, что она там, в Корее, но ее контактов у нас нет.

«А ты уверена?» – подначивает меня внутренний голос.

Если аппе известно, почему она ушла, может, он знает, и где она сейчас. Вдруг я единственная, кто не в курсе? Надо добавить это в список «Чего я не знаю».

– Способ всегда есть, – уверенно заявляет Никита. – Ты бы хотела поговорить с ней, если бы могла?

На пару секунд я задумываюсь. А я бы хотела? Да. Хотела бы. У меня сложные чувства к маме. Она для меня скорее пробел в памяти, чем реальный человек в жизни. Когда она ушла, я была такой маленькой и почти не помню, что она значила для меня. Не представляю, что бы я почувствовала, увидев ее снова. Но что, если? Что, если мои воспоминания странным образом ведут меня к ней? Чтобы найти развязку? И что, если, – шепчет призрачная надежда в моем сердце, – она именно тот человек, который поймет меня лучше всех в мире? Даже лучше, чем мои друзья. И даже – особенно – лучше, чем аппа?

И я киваю.

– Так дуй в Корею! Найди ее! – восклицает Никита голосом, полным энтузиазма.

– Прости, что срезаю в полете, Ник, но, боюсь, все не так просто, как ты пытаешься изобразить.

– А я говорю, способы есть. Почему бы не попросить у папы список контактов старых друзей в Корее? Или родственников? Ты вроде говорила, что у тебя есть родственники в Корее, да? Кто-нибудь что-нибудь да знает о твоей маме и о том, где она сейчас. И не забудь, кто прямо сейчас перед тобой.

– Самоназначенный член команды по дебатам с расширенными полномочиями?

– Нет. Самопровозглашенный детектив по соцсетям.

– То есть сыщик?

– Детектив. Хотя вариант «расследователь» меня устроит как запасной. – Никита приосанивается. – Я могу тебе помочь. Пока ты ищешь информацию на земле, я буду поддерживать тебя онлайн. И еще, если ты поедешь в Корею, ты даже можешь снова встретиться с тем клевым мальчиком-татуировщиком!

– Клевым мальчиком-татуировщиком? – До меня не сразу доходит, что она имеет в виду мальчика из воспоминания о прилавке с лепешками хотток, о моей первой любви. Я запускаю в нее упаковкой масла. – Так и знала, что не стоило тебе рассказывать! Мне было семь!

– Да-да. А ты интересовалась хоть кем-то с тех пор? – говорит Никита, уворачиваясь от масла. – Ты, конечно, и не обязана. Но вдруг вы родственные души. Если поедешь в Корею, вы сможете снова встретиться.

– Да он там даже не живет. Он просто приезжал на лето.

– Родственные души всегда находят путь друг к другу.

Прежде чем я успеваю ответить, подплывает официант с блинчиками и картошкой. Мы отодвигаем стаканы с водой, освобождая место. Могу ли я действительно поехать в Корею, как предлагает Никита? Для нее «невозможно» пустое слово, но я очень сомневаюсь, что аппа охотно поделится со мной контактами, которые помогут в поиске мамы, даже если они сохранились. С другой стороны, у меня в Корее есть тетя, которая ее знала. Комо[5], старшая сестра аппы. Захочет ли она помочь?

Нет, это просто смешно.

– Не могу я взять и поехать в Корею, – говорю я.

– Да почему? – спрашивает Никита, раскладывая блины по тарелкам. Она тянется за клубничным сиропом, потом, передумав, хватает черничный. – Через неделю весенние каникулы. У тебя две неучебных недели, можно делать что угодно.

– Папа ни за что не согласится.

– Что ты потеряешь, если спросишь?

Она пробует блинчики с черничным сиропом и тянется за клубничным, чтобы добавить и его. Я прижимаю нож к блину, но так и не начинаю его резать.

– А если она не хочет, чтобы ее нашли? – тихо спрашиваю я. – Надо думать, у нее была причина уйти.

Тут Никита кладет вилку и смотрит мне прямо в глаза, выдерживая мой взгляд:

– А вот это возможно. Но я давно тебя знаю, Эйми, и в последнее время… ты сама не своя.

– О чем ты?

– Ты по-прежнему Эйми Ро. Но в последнее время, не знаю, ты как будто выдохлась. Словно без конца таскаешь на плечах адский груз. Ты не делишься, но я-то вижу. По-моему, тебе полезно сделать что-то просто для себя. Уж не знаю, хочет ли твоя мама, чтобы ее нашли, но ты сможешь разобраться с этим, когда уже найдешь ее. Решай проблемы по мере поступления.

Я не подозревала, что кажусь Никите выдохшейся. Я что, выдохлась? Может, и так. Ее слова зажигают во мне что-то. Что-то волнующее и настоящее.

По мере поступления. Странным образом звучит разумно. Это заманчивая идея – предпринять что-то, кроме сидения на диване и поиска ответов в интернете. Особенно теперь, когда я знаю, что аппа никогда мне с этим не поможет. Я могу взять все в свои руки. Я могу помочь себе сама.

– С ума сойти, на что ты меня подбиваешь, – говорю я.

Она скалится:

– Помни, кто перед тобой.

– Самопровозглашенный сыщик по соцсетям?

– Детектив. Не угадала. – Она гордо выпрямляется и снова берет вилку. – Самоназначенный член команды по дебатам с расширенными полномочиями.

По воскресеньям у аппы в автосервисе выходной. Обычно он ездит за продуктами в супермаркет «Эйч Март». Сегодня я вызываюсь ехать с ним. Он удивлен. Ужин с пиццей вышел скомканным, и с тех пор мы особо не общались. Но он не возражает. Просто кивает и садится в машину.

Меня-то Никита, возможно, убедила ехать в Корею, но убедить аппу? Это совсем другая история, и тут я могу рассчитывать только на себя. Я всю ночь пытаюсь придумать, как завести этот разговор. И с каких это пор разговоры с аппой стали требовать целой ночи на подготовку?

Мы бродим по рядам, аппа толкает тележку. Я то и дело останавливаюсь сделать фото на телефон. Люблю фотографировать в продуктовых магазинах. Здесь так много форм, цветов и поразительных маленьких деталей, замаскированных под обыденность. Я останавливаюсь и фотографирую работника магазина, укладывающего горкой когуму, корейский сладкий картофель. И меня осеняет идея.

– Эй, аппа, а мама ведь очень любила когуму, да? – спрашиваю я.

Спрашиваю наугад. Я не помню, какая у нее была любимая и нелюбимая еда, но уже сто лет не заговаривала с аппой о маме напрямую и прощупываю почву. Вдруг сейчас он хоть немного раскроется, и тогда я смогу честно рассказать ему, зачем мне ехать в Корею. Не всю эту историю про СЧИВ и поиск развязки, чтобы перестать исчезать. Это его точно в восторг не приведет. Скажу полуправду: мол, хочу узнать больше о маме.

Аппа напрягается, бросает взгляд на работника, раскладывающего картофель.

– Да не особенно, – отвечает он и катит тележку дальше.

– А что она любила? – продолжаю я, стараясь не отставать.

Он не отвечает.

– Мне нужен пха, – говорит он вместо этого.

Ладно. С правдой о маме ничего не получится. Как это у Никиты так легко выходит убеждать людей? Сменим тактику.

– Я тут подумала, – говорю я, пока аппа роется в ящике с пха зеленым луком, – скоро весенние каникулы. Может, съездим куда-нибудь?

– Съездим?

– Ага.

– Куда? На остров Ванкувер?

– Если честно, я думала забраться подальше. Скажем, в Корею.

Он замирает.

– В Корею? Капчаги вэ?

– Вдруг? Ну… не так уж и вдруг. Мы так давно там не были, и мне кажется, это будет здорово. Знаешь, перед тем, как я уеду в университет.

У него появляется этот взгляд. Отстраненный. Боюсь, такое количество слов вывело его из строя. Лимит, конечно, многократно превышен. Но кратко тут никак не сформулируешь.

Снимок: аппа пускает корни возле зеленого лука. Сам становится луком, которому так уютно лежать под светом флуоресцентных ламп и слушать скрип колес продуктовых тележек. Это уже не аппа, а, скорее, ап-пха.

– Прошу прощения, – говорит женщина, которая тянется за луком через него.

Он моргает, возвращаясь ко мне, и отходит в сторону.

– Не думаю, Эйми.

– Но почему? У меня остались деньги от летней подработки в кейтеринговой фирме мамы Никиты. Я могу оплатить часть поездки.

– Я не могу взять такой длинный отпуск, – говорит он.

Я колеблюсь:

– Тогда я могу поехать одна. Сама.

Мы с аппой можем подолгу не разговаривать, но я не помню и дня, чтобы мы не виделись. Это была бы самая долгая наша разлука. Он смотрит на меня в упор.

– Андвэ.

Всего одно слово. Категорический запрет.

– Но мне было бы полезно сменить обстановку. – Меня охватывает отчаяние. Шансы были ничтожны, риски высоки. Мне бы такой сумасшедший план и в голову не пришел, если бы Никита не посеяла это зерно в моей голове. Ясно было, что аппа ни за что на это не подпишется. Но теперь, когда разговор все же начат, я осознаю, как мне этого хочется. Нет, не так. Как я в этом нуждаюсь. Больше, чем я могла самой себе признаться. – Понимаешь, после всех этих исчезновений мне бы очень помог свежий воздух.

– Тебе рано путешествовать одной, – возражает он. Кажется, хочет что-то добавить, но лишь пожимает плечами. – Попробую взять пару дней, и тогда лучше съездим в Викторию. Идет?

Он обгоняет меня с тележкой.

Зеленый лук взять забывает.

Я так больше не могу.

Эта мысль преследует меня, когда мы выходим из магазина, едем домой, отпираем дверь квартиры. Я на автопилоте иду на кухню разбирать продукты.

Мой снимок со стороны: пристраиваю салат в овощной ящик так, чтобы его не помяли цукини, закрываю дверцу холодильника и выключаю свет, как будто уложила овощи спать.

Снимок меня изнутри: взрыв в немом кино, который сотрясает экран, но не нарушает тишины. Я ничего не чувствую. Я чувствую все сразу. Может ли человек задохнуться внутри собственной кожи?

Я так больше не могу.

– Я пошел в душ, – говорит аппа.

– Ладно, – отвечаю я, раскладывая чеснок на кухонном столе.

Так может продолжаться вечно. Теперь я понимаю, что так будет вечно, потому что аппа не изменится. Я не знаю, как его заставить.

Этак мне никогда не дождаться своих первых встреч и поцелуев.

Тупо смотрю на чеснок.

Я так больше не могу.

Не знаю, что накатывает на меня, отчаяние или бунт, но вдруг что-то обрывается внутри. Забыв про чеснок, принимаюсь выдвигать все кухонные ящики, пока не нахожу ее. Вот она, аварийная кредитка аппы. Он держит ее здесь для меня, на всякий пожарный случай, и я официально заявляю, что этот случай наступил.

Пока в душе шумит вода, я, сжимая карточку в руке, пробегаю в свою комнату. Открываю ноут, ищу билеты из Ванкувера в Корею (и обратно). Я помогу себе сама. Сама найду развязку.

За пятнадцать минут успеваю забронировать билеты, послать сообщение комо и перевести часть денег за билеты аппе. Столько, сколько могу. Моих сбережений из летней зарплаты недостаточно, чтобы возместить ему все, поэтому в сообщении к переводу я указываю сумму долга.

Кладу кредитку на место. А потом сижу, сложив руки, и жду, пока вода перестанет шуметь.

Вскоре выходит аппа. Он вытирает волосы полотенцем, уставившись на экран телефона.

– Зачем ты перевела мне так много денег? – спрашивает он в замешательстве.

Глубокий вдох.

– Понимаешь, – говорю, – я еду в Корею.

Он таращится на меня:

– Что?

– Прости, аппа. Я знаю, ты запретил, но мне это правда очень нужно. – Не представляю, как ему все объяснить без упоминания наших запретных тем. Поэтому просто говорю: – Мне необходим перерыв. Я взяла аварийную кредитку и забронировала билеты. Обещаю вернуть остальное, как только смогу.

– Что-что ты сделала? – Он явно ошарашен тем, что я нарушила его запрет. Да и я, признаться, тоже. Мое сердце колотится от адреналина. А он начинает сердиться: – Эйми, я ведь сказал нет. Тебе рано путешествовать одной. Поверить не могу, что ты это сделала! Мы сдаем билеты сию… – У него звонит телефон. Он смотрит на экран, а потом снова на меня, его голос звучит жестко: – А почему это мне комо звонит?

Я молчу.

Он отвечает:

– Алло!

– Хюн У! – слышится в трубке радостный голос комо. – Только увидела сообщение Эйми! Что же ты не сказал, что она приезжает в Корею? Какая радость! Пусть поживет у меня, конечно. А сам-то приедешь?

Он бросает на меня суровый взгляд, в котором читается: «Жди меня здесь». Затем выходит из кухни со словами:

– Привет, нуна![6] Видишь ли…

Дверь в его комнату закрывается, и мне ничего не слышно. Я медленно выдыхаю, по-прежнему сжимая руки на столе. Ожидание убийственно. Ну, пожалуйста, пусть все получится. Пусть, пусть найдется способ.

Наконец он возвращается из комнаты. Весь напряжен, почти контужен. Он словно постарел лет на пять за один телефонный разговор. Мгновение он просто стоит, уставившись на меня, как будто не знает, что со мной делать: наорать или просто вышвырнуть из дома. А потом говорит:

– Пришли мне свой маршрут.

Я выпрямляюсь:

– Мой маршрут?

– Твоя тетя настаивает, чтобы ты приехала и пожила у нее. Возражений не принимает, – говорит он сухим, отрывистым голосом человека, загнанного в угол. Качает головой: – Поверить не могу, что ты это сделала без моего разрешения.

Мои чувства – смесь благодарности комо и стыда за то, что я так поступила с аппой.

– Аппа, я…

Он останавливает меня жестом:

– Поговорим об этом позже.

Я его достаточно хорошо знаю, чтобы заметить: аппа с трудом контролирует голос.

Он выходит из кухни и удаляется в свою комнату, дверь захлопывается с щелчком. Чувство вины обрушивается на меня, как цунами. Неужели я такое вытворила? Как он злится! Но там, под чувством вины, что-то поблескивает, словно сокровище на дне.

Я еду в Корею.

Я еду в Корею!

Я прижимаю кулак ко рту, но ничего не могу поделать со своей улыбкой.

СПИСОК ВЕЩЕЙ ДЛЯ ПОЕЗДКИ В КОРЕЮ

● Одежда (посмотреть прогноз погоды и подумать, что взять)

● Туалетные принадлежности (зубная щетка, паста, зубная нить, шампунь – или у комо все это есть?)

● Фотоаппарат

● Зарядка для телефона и адаптеры

● Наушники

● Записная книжка

● Подарок для комо (витамины?)

● План поиска мамы (составить в самолете)

Восемь

В день вылета в Корею аппа отпрашивается на утро с работы, чтобы отвезти меня в аэропорт. Я удивлена. После того как я купила билеты, между нами все стало совсем сложно, мы едва словом перемолвились за всю неделю. И уж конечно, никакого «поговорим об этом позже» не случилось. Мы не обсуждали то, что я сделала за его спиной. Но кажется, его гнев немного остыл и перешел в неохотное принятие. С одной стороны, я рада, с другой – разочарована. Я надеялась, что уж эта моя отчаянная выходка хоть к чему-то его подтолкнет. Но нет, никаких ответных действий. Так что я хороню надежду и стараюсь быть благодарной за то, что взялся подвезти.

У меня на коленях рюкзак, а в багажнике – чемодан. На его ручке болтается багажный ярлычок в виде дыньки. Не знаю, откуда взялась эта дынька. Она уже висела на чемодане, когда я его достала. Может быть, он так и продавался с ярлычком. В любом случае эта дынька радует меня, хотя она маленькая и глупенькая. Всю неделю я не могла отделаться от нарастающего ощущения дурноты из-за того, что еду в Корею тайком разыскивать маму. А эта дынька служила мне крошечным буйком. Что-то яркое, зеленое, осязаемое, способное вернуть меня к текущей задаче, если мысли уводили слишком далеко. Продолжай складывать футболки. Продолжай совать их в чемодан.

– Я так давно не летала на самолете, – говорю я. – Никита сделала мне подборку фильмов, которые можно посмотреть, но подозреваю, что просто отрублюсь на все время полета. Жалко, у меня нет такой шейной подушки. Наверное, проснусь с болью в шее после сна в неудобной позе.

Я болтаю без остановки – наполовину от волнения, наполовину от желания заполнить неловкую тишину между нами. Аппа просто кивает.

Регистрация на рейс проходит гладко. Надо как-то убить время до посадки, и мы идем в фуд-корт перекусить. Заказываем бургеры и жареную картошку.

– Я в туалет. Скоро вернусь, – говорит аппа, оставляя меня за столиком с едой на пластиковых подносах. – Начинай, не жди.

– Хорошо.

Я копаюсь в телефоне, проверяю, всю ли свою музыку загрузила для полета. Ноги под столом дрожат.

Аппа возвращается с пакетом из сувенирного магазина. Ставит его передо мной, а сам садится.

– Что это? – спрашиваю я.

– Открой, – говорит он.

Я сую руку в пакет и достаю… шейную подушку. В горле ком. И почему это в аэропорту люди всегда становятся в десять раз сентиментальнее? А может, аэропорт ни при чем и все дело в нас самих?

Столько всего хочется сказать, но у меня просто нет слов.

– Спасибо, – шепчу я.

Он кивает, макая печеную картошку в сметану. Я надеваю подушку на шею и оставляю так до конца завтрака.

Однажды я исчезла во время школьного похода. Вот что я помню: мне было четырнадцать, и мы сплавлялись на каяках мимо полуострова Грэнвилл-Айленд. Я оказалась в двухместном каяке с рыжеволосой девочкой по имени Тамара, позади нее. Мы гребли в сторону бухты Фолс-Крик. И вот она поворачивается и говорит: «Извини, я от солнца забыла намазаться. Погреби одна секундочку».

Помню, я подумала, что мне тоже не повредил бы солнцезащитный крем. Помню, было солнечно и жарко. У Тамары на голове красовались темные очки с большими стеклами в форме кошачьих глаз.

– А можно мне тоже?

– Лови. – Тамара бросила мне тюбик с кремом.

Он пах кокосом и ананасом. И, как по щелчку пальцев, я пропала из лодки. Исчезновение номер пять: я на кухне у Никиты. Нам по девять, и мы вместе с ее мамой делаем смузи со вкусом пина колады.

– Это мой самый-самый любимый напиток, – воскликнула Никита, прыгая по кухне. – Мам, Эйми еще никогда не пробовала пина коладу!

– Приготовить ее проще простого, – сказала миссис Лай-Сандерс, запихивая замороженные кусочки ананаса в блендер, и одарила меня теплой улыбкой. – Если понравится, я дам тебе рецепт, чтобы ты тоже могла готовить ее дома с мамой.

Никита перестала прыгать.

– Мам, – сказала она, – я же говорила.

Миссис Лай-Сандерс покраснела:

– Я хотела сказать, с папой. Или даже сама, если тебе можно пользоваться блендером без присмотра.

Она заметно переживала, поэтому я засмеялась – пожалуй, чуть громче, чем надо, – и сказала:

– Конечно, было бы здорово. Спасибо большое.

Никита схватила пакетик с маленькими зонтиками и опустила их в стаканы с изображением розовых фламинго, куда миссис Лай-Сандерс налила пина коладу. Движения обеих были ритмичны и отточены, как будто они уже делали это десятки раз. Миссис Лай-Сандерс подала мне стакан.

Напиток с запахом лета… Понятно, почему он был любимым у Никиты.

Спустя четыре минуты и одиннадцать секунд я вернулась в лодку. К тому моменту Тамара сама продвинулась к бухте, но без меня она плавала кругами.

Я помню, что в тот день испытала огромное облегчение: выяснилось, что, исчезнув из движущегося транспортного средства, будь то автомобиль, поезд или, как в данном случае, каяк, я возвращаюсь на свое место в этом транспортном средстве, а не в ту географическую точку, где был транспорт, когда я исчезла. Я очень долго боялась исчезнуть в тот момент, когда аппа везет меня на машине, а потом появиться посреди проезжей части, где мы были в момент исчезновения. Аппа вместе с машиной был бы уже далеко, а меня переехал бы какой-нибудь перепуганный водитель. Так бы я и умерла. Ужасно и скоропостижно. Но тот случай в походе меня успокоил. Я все еще боюсь исчезнуть с водительского места и устроить аварию, но хотя бы один сценарий отпадает.

В общем, мне еще повезло. Если бы я вернулась туда, откуда пропала, то оказалась бы в воде. А вот Тамаре повезло меньше. Ее так потрясло мое внезапное появление, что она завопила и кувырнулась из каяка. Кошачьи очки слетели с нее и утонули.

– Неужели нельзя без этих приступов? – ворчала позже она.

Помню, как на следующий день отправилась в торговый центр и купила ей новые темные очки в качестве извинения.

Смотрю в иллюминатор, как наш самолет взлетает из аэропорта Ванкувера. Дышу на стекло, чтобы оно запотело, и пальцем рисую на нем котика. Я по-прежнему вся на нервах, но держусь. Я лечу в Корею искать маму. По крайней мере, я знаю, что, если исчезну в самолете, возвращение случится не посреди неба. Мелочь, а приятно.

Мы забираемся все выше и выше в облака. Я устраиваю шею на подушке и закрываю глаза.

Спустя примерно двенадцать часов мы приземляемся в международном аэропорту Инчхон. Чувствую себя разбитой. В самолете я намеревалась составить план поиска мамы, но из этого мало что вышло, потому что я проспала бо́льшую часть полета. Хорошенькое начало.

Комо обещала ждать меня у выходов. Что я помню о комо: после ухода мамы она приехала и жила у нас несколько недель. Взяла на себя все хлопоты. Мои воспоминания о ней пронизаны солнечным светом. Она готовила вкуснейшую еду, пела старинные корейские баллады, прибирая квартиру. Она водила меня в школу – мы держались за руки и раскачивали ими на ходу. С ней было так легко и весело. Когда она уехала, я ревела дни напролет. Я так скучала, что в следующем году мы поехали на летние каникулы погостить к ней в Корею. Она отпросилась с работы, чтобы сводить меня в парк развлечений «Лотте Ворлд», и каталась со мной на всех аттракционах, пока аппа держал наши вещи.

Узнает ли она меня сейчас? Почти десять лет прошло. Выхожу в зал прилета, и волнение, которое я до этого чувствовала в машине с аппой, возвращается с удвоенной силой. Я растерянно осматриваюсь, какой-то мужчина толкает меня в плечо и быстро просит прощения, растворяясь в толпе. Как много народу! Мои ладони становятся липкими.

– Эйми! – звенит чей-то голос. – Эйми! Сюда!

Снимок: я – лодчонка, дрейфующая в море незнакомцев, бегло говорящих по-корейски. На плаву меня держит только мой багажный ярлычок-дынька. Затем: комо. Она – маяк, сияющий для меня с силой тысячи звезд. Она машет мне руками.

Она в точности такая, какой мне запомнилась. Сплошные улыбки, от которых у нее лучики в уголках глаз. Крашеные коричневые волосы так и норовят выбиться из небрежного пучка.

– Аннёнасейо[7], комо! – кричу я, подбегая к ней.

Она сгребает меня в охапку:

– Как мы долго не виделись! Еще не весь корейский забыла?

– Ну что ты, – отвечаю по-корейски.

– Отлично, нам ведь нужно столько всего обсудить. – Она переплетает свои пальцы с моими и ведет меня через аэропорт. Мы раскачиваем руками на ходу. Мы вместе какую-то минуту, но мне уже кажется, что мы вообще не расставались. – Скорее домой, отдохнешь! Как ты выросла, как повзрослела, глазам не верю!

Прежде чем покинуть аэропорт и направиться к метро, мы покупаем местную симку для моего телефона. Комо уже припасла для меня пополняемую проездную карту и показала, как приложить ее к турникету, чтобы пройти в метро. Поезда тут гораздо длиннее и шире, чем наш ванкуверский «Скай Трейн»[8], и схема метро выглядит куда сложнее: десятки пересекающихся цветных линий. Комо пытается объяснить мне, что к чему, и загружает в мой телефон специальное приложение.

– Пригодится, пока ты здесь, – говорит она.

Еще она устанавливает мне навигатор «Нейвер Мэпс», с которым, как она говорит, очень удобно путешествовать по Корее.

Мы делаем одну пересадку и наконец выходим на станции «Мапхо».

Комо отмечает ее звездочкой в обоих приложениях, чтобы я всегда помнила, где дом. От станции до квартиры – десять минут пешком.

Мне хочется достать фотоаппарат и запечатлеть эти первые моменты в Корее: комо, которая сидит в вагоне, прислонившись головой к окну, путь до ее дома, круглосуточный магазинчик, куда мы заходим за мороженым. Но пока я обхожусь быстрыми снимками на телефон. Здесь сейчас 18:30, то есть в Ванкувере 2:30 ночи. Когда мы добираемся до квартиры комо, у меня слипаются глаза, хотя я так много спала в самолете.

Но дома открывается второе дыхание: разве можно проспать бомбический ужин, который приготовила для меня комо. Свежая макрель на гриле, кимчи из огурцов, блинчики с чесноком и камджа-джорим – мое самое любимое в мире блюдо из обжаренного, а затем тушенного в соусе картофеля. Весь ужин комо смотрит на меня с улыбкой, но это улыбка с оттенком грусти.

– Эх, и куда только годы ушли, – вздыхает она. – Ты уже взрослая девушка. Я рассчитывала, что смогу чаще навещать вас, пока ты была ребенком. – Она тянется через стол и сжимает мою руку, и грусть вдруг рассеивается. – Но я так рада, что ты здесь.

У меня опять ком в горле. Я судорожно сглатываю и отвечаю на рукопожатие.

– Я тоже, комо.

Она устраивает меня в гостевой спальне. В ногах кровати кладет стопку полотенец. Распаковываю кое-какие вещи и готовлюсь ко сну.

Совмещаю чистку зубов с проверкой телефона. Смотрю на два сообщения, которые отправила аппе и Никите по прибытии в аэропорт Инчхон. Текст одинаковый: «Добралась до Кореи!»

Оба ответили мгновенно.

Аппа:

Хорошо.

Никита:

А-А-А, ТЫ В КОРЕЕ! ТЫ САМА В ЭТО ВЕРИШЬ?

Никита:

Не забывай, держи меня в курсе о ходе расследования.

Никита:

Я готова помогать!

А, точно. Расследование. Я до сих пор не придумала, с чего начать, но пока задвигаю это вглубь сознания. Я слишком устала.

Отправляю и аппе, и Никите фото ужина, который приготовила для меня комо. Они, должно быть, оба спят – увидят утром, когда проснутся. Вот и мне пора спать. Забираюсь в кроватку.

Расследование начнется завтра.

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ЭЙМИ

План поиска мамы:

Девять

В пять утра загорается экран телефона – сообщение от аппы. Я проснулась около получаса назад, сижу на кровати с распахнутой записной книжкой на коленях, так что сообщение замечаю сразу.

Аппа:

Не спишь?

Я:

Нет.

Звонит телефон, отвечаю:

– Привет, аппа.

– Как переносишь разницу во времени? – спрашивает он.

– Ну тут только пять утра, а я уже какое-то время не сплю. Но в целом терпимо. А у тебя там сколько?

– Час ночи.

– А.

Повисает пауза: никто не знает, что еще сказать, потом он, кашлянув, продолжает:

– Мне тут старый друг утром звонил. Хочет пригласить тебя на обед. Он приехал из Торонто с сыном. Тебе удобно сегодня?

Сегодня? Сегодня должно стать первым днем моего расследования. Но как я скажу об этом аппе? Прости, я не могу пообедать с твоим другом, поскольку занята тайными поисками мамы? Но вдруг меня осеняет: старый друг аппы – самый подходящий собеседник для начала расследования. Если он давно знает аппу, значит, и маму мог знать и, возможно, будет не прочь поговорить о ней.

– Сегодня в самый раз, – говорю я.

– Хорошо. Его зовут мистер Ким. Может, ты помнишь его и Чун Хо? Мы встречались, когда ездили в Корею в прошлый раз. Хотя, наверное, ты была слишком мала.

– Чун Хо?

– Его сын. Твой ровесник.

Стоп. Чун Хо. Чун Хо Ким.

Пазл начинает складываться.

– Это мистер Ким и Чун Хо, с которыми мы ели лепешки хотток, когда в прошлый раз ездили в Корею?

– Не помню. Возможно. Кажется, так.

Божечки. Клевый мальчик-татуировщик из воспоминания. Не могу поверить, что он оказался в Корее одновременно со мной. Никита с ума сойдет.

– Я дам мистеру Киму твой номер. Он тебе напишет, – говорит аппа.

– Класс, – отвечаю слабым голосом.

Снова пауза, а потом он говорит по-корейски: «Я вешаю трубку». Вроде обычное выражение, но от него ужасно неуютно. Мы прощаемся и отключаемся. Интересно, эти странные ощущения когда-нибудь уйдут из наших отношений? Я и раньше чувствовала дистанцию между нами, но теперь к темам, которые мы обходим стороной, добавилась «покупка билета в Корею за его спиной», и напряжение усилилось. У меня скоро не хватит пальцев, чтобы сосчитать темы, на которые нам нельзя говорить.

Плюхнувшись обратно в кровать, думаю о новой встрече с Чун Хо. Понимаю, что даже не спросила, будет ли он с нами сегодня. Аппа лишь упомянул, что он приехал. О его присутствии за обедом аппа ничего не говорил. Но ведь он и не сказал, что Чун Хо там не будет.

Я обнимаю одну из гигантских подушек и зарываюсь в нее улыбающимся лицом.

Мистер Ким приглашает меня встретиться днем и поесть лапшу кальгуксу в одном из ресторанов торгового квартала Мёндон. Перед уходом на работу комо успевает дать мне подробнейшие инструкции, как добраться. Кстати, она работает учителем начальных классов в младшей школе, расположенной по соседству. В Корее учебный год начинается в марте, и мне немного неудобно, что я свалилась ей на голову в самом начале рабочего процесса. Но она жестом развеивает мое беспокойство: «Не смеши меня!»

Сегодня ей на работу рано, и она оставляет мне завтрак на кухне. В рисоварке – свежий рис, а на плите суп из дайкона – мугук.

Это непривычно, мы с аппой привыкли завтракать хлопьями. Но мне нравится. Суп согревает и успокаивает, и я с удовольствием съедаю все дочиста. Вымыв посуду, начинаю не спеша собираться. Черный вязаный свитер, заправленный в черные широкие брюки, а в волосах – красный шарф. Хватаю фотоаппарат и записную книжку, кидаю в свою огромную сумку и отправляюсь в Мёндон.

Сеул. Неужели я и правда здесь? У меня сохранились детские воспоминания о поездках, но сейчас впечатления другие, ведь я стала старше и приехала одна. Интересно, я сливаюсь с городом или выделяюсь на его фоне?

Всю дорогу держу навигатор в телефоне открытым и благополучно добираюсь до Мёндона. От него сразу захватывает дух. Несмотря на будний день, на улицах полно народу, и кругом, куда ни глянь, магазины. Комо предупреждала, что Мёндон – популярный район туристического шопинга, но это, кажется, мягко сказано. Продавцы косметики стоят на улице, зазывая покупателей на корейском, английском, китайском и японском и провожая их в свои магазины: «Заходите! Заходите! Сегодня двадцатипроцентная скидка. Не пропустите такую распродажу!»

Протискиваясь мимо лавок с едой, я улавливаю потрясающие запахи слева и справа: твигим (все, что угодно, во фритюре), жареные пельмени манду, куриные шашлычки и огромные, прям до неба, порции мороженого. Я разрываюсь между жгучим желанием все это рассмотреть и страхом, что любой аромат может выкинуть меня в прошлое. Представляю себе исчезновение на глазах всех этих людей и внезапное появление в плотной толпе туристов, которые сразу начинают на меня таращиться. Крепче сжимаю свою сумку.

– Почему ты не держишься подальше от запахов, которые тебя выкидывают? – спрашивали когда-то одноклассники. – Может, тебе носить зажим для носа или вообще ничего не нюхать?

Как будто это так просто! Почему бы тебе просто не прекратить? Действительно, что мне стоит запомнить все запахи, которые я встречала в жизни, и каждую минуту быть готовой к тому, что они сейчас возникнут? А как быть с тем, что неизвестно, какой из них сработает как триггер, а какой нет? И вообще я не хочу жить и постоянно бояться всего подряд.

И тем не менее.

Я стараюсь проскочить лавки с едой и косметикой как можно быстрее и добраться до ресторана. Опускаю голову и непроизвольно задерживаю дыхание.

Я пришла чуть раньше. Мы с мистером Кимом договорились встретиться снаружи, так что придется подождать. В ресторане уже битком народу, дверь то и дело открывается-закрывается, люди стекаются на обед, желудки жаждут лапши. У меня руки чешутся достать фотоаппарат, но как-то некрасиво болтаться у ресторана и фотографировать входящих в него незнакомцев. Вместо этого стараюсь запечатлеть их в памяти.

Снимок: парочка в одинаковых полосатых футболках с длинными рукавами. Их руки так крепко сцеплены, словно это один человек приближается к ресторану, а не двое. Входят.

Снимок: парень в беспроводных наушниках полностью поглощен тем, что слушает. Ошалело смотрит на ресторан, как будто его сюда случайно ветром занесло. А может, так и есть. Едва не наскочив на меня, он извиняется улыбкой и быстрым кивком головы. Входит.

Снимок: группа бизнесменов, голоса громкие и хриплые, галстуки в синей гамме. Я мысленно перепрыгиваю к следующему кадру: воображаю, как они заправляют салфетки за воротник, усаживаясь за стол. Защитить галстуки любой ценой! Входят.

– Вы не Эйми?

Я отрываюсь от своих наблюдений за дверью, поворачиваюсь и вижу лысого корейца с очками в прозрачной оправе на макушке. Он подходит ко мне и приветственно машет. Выглядит старше аппы – по возрасту, наверное, ближе к комо. Улыбка у него светлая и веселая. Похоже, это он – мистер Ким.

– Аннёнасейо, – кланяюсь в знак приветствия.

– Сколько лет, сколько зим! Добро пожаловать в Корею, – говорит он на такой же смеси английского и корейского, как у нас с аппой. Он усмехается: – Я, вообще-то, тоже тут больше не живу. Приехал погостить. Забавно, что мы оба живем в Канаде, а встретиться умудрились здесь, да?

Я смеюсь, а сама украдкой заглядываю ему за спину. Чун Хо не видно. Видимо, мистер Ким один. Ну вот, Никиту будет нечем порадовать. Успеваю испытать разочарование, но быстро с ним справляюсь.

– Зайдем? – предлагаю я и тянусь к двери.

– Спасибо, – говорит он и входит.

Нас сразу встречают болтовня и смех, хлюпанье лапшой и перечисление блюд. Мистер Ким надевает очки и прищуривается, осматривая ресторан.

– С нами будет мой сын. Он обещал занять столик. А, вот же он!

У меня внутри все переворачивается, когда я, проследив за его взглядом, вижу в углу парня с наушниками. Он замечает отца и машет рукой. Потом видит меня, и по огоньку в глазах я вижу: он меня узнал.

Парень, который наскочил на меня на улице, тот, которого я мысленно сфотографировала. Это и есть Чун Хо? Как же я не догадалась? Ну конечно, у меня шансов не было – десять лет прошло. И в то же время я думала, что мы каким-то образом сразу друг друга распознаем, как эти самые… родственные души, подсказывает голос в моей голове, подозрительно напоминающий голос Никиты.

Я мысленно закатываю глаза. Если ты запала на кого-то в детстве, это еще не делает вас родственными душами.

Так-то оно так, но, пока мистер Ким ведет меня к столику, у меня внутри продолжает твориться что-то странное.

– Эйми, ты ведь помнишь моего сына Чун Хо, – говорит он. – Или нет? Времени прошло много.

– Помню, – говорю я еле слышно.

А он-то меня помнит?

– Привет, – говорит Чун Хо и машет рукой.

Зубы у него кривоватые, волосы примяты от наушников. Вот интересно, что же он такое слушал, что так замечтался. Теперь он явно вернулся с небес на землю.

Мы делаем заказ. Мистер Ким что-то рассказывает, а я то и дело украдкой поглядываю на Чун Хо. Мне до сих пор не верится, что он здесь. Разве это возможно, чтобы в реальности все происходило так, как я себе представляла? Он замечает, что я на него смотрю, наклоняет голову набок и улыбается мне с любопытством. Мои щеки теплеют, и я быстро отвожу взгляд.

Вскоре перед нами появляются пиалы с нарезанной ножом лапшой, посыпанной зеленым луком. Все это в теплом, согревающем душу бульоне с пельменями-дамплингами. А на тарелочках для закусок[9] – крупно нарезанные овощи кимчи.

– Чаль моккессымнида[10], – говорим мы, прежде чем приступить.

Сказочный аромат моментально вытесняет все прочие мысли из моей головы. Клянусь, я могла бы есть это каждый день, и мне не надоест.

– Ну, что скажешь? – спрашивает мистер Ким.

– Превосходно, – говорю я.

– Мин Хо[11] понравилось бы. Кальгуксу – его любимое блюдо, – говорит Чун Хо, вытягивая палочками длинную нить лапши. Он смотрит на меня и поясняет: – Мин Хо – это мой младший брат.

– Он тоже тут, в Корее? – уточняю я.

– Нет, он живет с мамой в Калгари.

– Будь добр, притормози, подавишься, – говорит мистер Ким, когда Чун Хо набивает полный рот лапши.

Чун Хо притормаживает, запивает чаем.

– Так как там твой папа? – спрашивает мистер Ким.

– Все хорошо, – отвечаю я. Понимаю, это не совсем подходящее слово, но не знаю, что добавить.

Мистер Ким качает головой:

– Поверить не могу, что он не приехал в Корею с тобой. Я его сто лет не видел!

– А как вы с ним познакомились? – интересуюсь я.

– Я, вообще-то, сначала подружился с твоей тетей. Мы были в одном классе, и она позволяла братишке крутиться хвостом возле нас, где бы мы ни болтались, – смеется он. – Он был невыносим. Не затыкался ни на минуту.

– Серьезно?

Пробую представить себе аппу ребенком, достающим комо и мистера Кима болтовней. Такое сложно вообразить. Практически невозможно.

– О да. Но со временем он мне стал как родной брат. – Его лицо омрачается. – Надо было мне почаще к вам заглядывать в эти годы. Я порывался навестить вас в Ванкувере, но постоянно было некогда. Иммиграция в Торонто, работа, дети, жизненные виражи… время пролетело слишком быстро. Это, конечно, не оправдание. Я знаю, что ему несладко приходилось, да и тебе тоже, если уж на то пошло.

Бросаю взгляд на Чун Хо, который не отрывает глаз от своей почти пустой пиалы. Интересно, что ему известно обо мне. О моей семье. О моих исчезновениях.

Перевожу взгляд обратно на мистера Кима и прикидываю, как бы направить разговор в нужное мне русло.

– А мою маму вы тоже хорошо знали? – спрашиваю я.

Осторожнее, Эйми. Аккуратнее.

– Маму не особо, – говорит мистер Ким. – Нам как-то не довелось близко познакомиться. Она была очень закрытой, если позволишь. Но они еще в начале старших классов стали встречаться, так что видеть мне ее приходилось.

Так, интересно. Я даже не знала, что у родителей все началось еще в школе. Да и как они познакомились тоже. Стараюсь сохранять невозмутимый вид, чтобы не спугнуть мистера Кима чрезмерным энтузиазмом.

– А как они в то время развлекались? Ну, знаете, вообще корейская молодежь. – Я стараюсь расширить контекст, чтобы ослабить нажим.

– Развлекались? Да они только и делали, что учились, – смеется мистер Ким. – Ну иногда спортом занимались. В кино могли сходить, если успевали. Да, ведь семья твоей мамы держала цветочный магазинчик, и она там работала на полставки. И твой папа часто ходил ей помогать, чтобы произвести впечатление.

– А как тот магазин назывался? – спросила я.

– Э-э, как же его? – Мистер Ким щелкает пальцами, силясь вспомнить. – Хм, что-то вроде… «Цветы мечты»! Ну да, точно.

«Цветы мечты». Я запоминаю название, а мистер Ким начинает рассказывать о том, как занимался спортом в юности. Мы доедаем кальгуксу, он просит прощения и отлучается – в туалет и заплатить. Как только он уходит, Чун Хо, который помалкивал почти все время, поворачивается ко мне и поднимает бровь.

– У меня к тебе два вопроса, – говорит он, отгибая два пальца. – Номер раз: что за допрос ты устроила моему отцу?

У меня отпадает челюсть:

– Я? Допрос? Ничего подобного.

– Да? А выглядело так, будто ты готова лампу ему в глаза направить, лишь бы выпытать ответы, – поддразнивает он.

Ослабила нажим, нечего сказать.

– Да любопытно просто было.

Он смотрит выжидающе, словно знает: мне есть что добавить.

А что я скажу? Правда слишком личная и слишком абсурдная. И вместо правды с моих губ срывается ложь:

– Я работаю над художественным проектом.

В его глазах вспыхивает интерес:

– Художественным проектом? А поподробнее?

– Это… фотопроект, – говорю я, запинаясь. – Фотографии надо делать.

Он улыбается:

– Я так и понял.

– Это будет что-то вроде родословного дерева. Но вместо фото самих членов семьи я снимаю места и вещи, которые много для них значили в жизни. И я подумала, где еще это делать, как не здесь, в Корее? Они ведь так долго тут прожили.

Ух ты! Совсем неплохо для импровизации. В иных обстоятельствах я бы, пожалуй, действительно за такое с удовольствием взялась.

Чун Хо наклоняется вперед:

– Звучит реально круто. Я был бы рад помочь.

– Ты… что?

– Ну конечно, если тебе нужна помощь. Например, ассистент, чтобы таскать оборудование. Или помощник по подбору локаций. Извини, я не хотел навязываться. – Он смущенно хихикает. – Просто я тут в основном тусуюсь с отцом, а было бы хорошо потусоваться с кем-то… другим. Не пойми меня неправильно, он классный, и с ним здорово. Но мне просто хочется чего-то еще с кем-то еще, понимаешь?

Хм. Я, если честно, в недоумении. Зачем делать что-то еще с кем-то еще, если можно делать что угодно с самим собой? Наверное, Чун Хо просто не такой интроверт, как я. Я пожимаю плечами.

– Ну, это немного личный проект, – говорю я.

– А, ладно. Я понял. – Он смотрит разочарованно, и мне становится неудобно, но не настолько, чтобы взять свои слова назад. Но тут он оживляется: – А знаешь, я ведь тоже художник.

– Правда?

– Ага. Иллюстратор. Хочу когда-нибудь заняться вебтунами.

– Что такое вебтуны?

– Не знаешь вебтуны? Это цифровые комиксы. Их придумали тут, в Корее. – Он вытаскивает телефон, открывает приложение «Вебтун» и показывает мне. – Видишь? Здесь кто угодно может опубликовать свою историю. Куча комиксов, которые можно читать прямо с телефона. Некоторые просто огонь. С миллионами просмотров.

– Ух ты, впечатляет.

Я собираюсь спросить, какие истории он хочет создавать, но тут нас зовет мистер Ким. Он уже все оплатил. Стоит у кассы и показывает на выход.

Чун Хо встает, подхватывая куртку со спинки стула.

– А какой у тебя был второй вопрос? – спрашиваю я, тоже вставая. – Ты говорил, у тебя два.

– Ах да. – Сейчас, когда мы стоим рядом, я вижу, какой он высокий. Когда нам было по семь, выше определенно была я. Теперь, чтобы поймать его взгляд, я должна поднять голову вверх. Он ухмыляется. – Почему ты смотрела на меня весь обед?

Мои щеки снова теплеют.

– Я? Смотрела на тебя? Неправда.

– Да? А мне кажется, смотрела.

– Нетушки, не было такого. А если я и смотрела, то только потому, что у тебя что-то пристало к лицу. Вот тут, видишь?

Я показываю куда-то в сторону его лица, очень приблизительно. Он поднимает руку, проводит пальцами по щеке и смотрит на них.

– Убрал? – спрашивает он, переводя взгляд на меня, уголок его губ приподнимается.

В голове пусто. Все слова, которые я знала в жизни, покинули мой мозг.

– М-м, – все, что я могу сказать.

Мистер Ким окликает нас во второй раз. Чун Хо отворачивается и направляется к отцу. Я медленно выдыхаю, беру себя в руки и спешу догнать их. Вероятно, я потом пожалею, но прямо сейчас я принимаю быстрое решение, действую по наитию.

– Знаешь, – выпаливаю я, чтобы не успеть передумать, – мне не нужен ассистент для проекта, но ты можешь ходить со мной, если хочешь. Будешь заниматься своим творчеством, пока я занимаюсь своим.

Его лицо озаряется улыбкой.

– Серьезно? Вот здорово! Если только ты уверена, что тебя это не напрягает. Надо обменяться номерами!

Тут у меня срабатывает самозащита. Внутренний голос нудит: «Ты же его совсем не знаешь» и «А ты уверена, что это хорошая идея?». А еще: «Чем меньше людей в это втянуто, тем лучше». Но все мои тревоги поглощаются теплотой, идущей от Чун Хо.

Решено: он будет со мной, пока я ищу подсказки, ведущие к маме. Ничего страшного. Я не обязана рассказывать ему то, чем не готова поделиться. Для него все это просто фотопроект. А может, мне и самой стоит так к этому относиться. Будет не так страшно. Арт-проект вместо расследования.

В конце концов, творческий проект подразумевает безграничный потенциал. А мне сейчас как раз необходимо в это верить.

– А, точно. – Достаю телефон и открываю «добавить контакт». Передаю телефон Чун Хо, а внутри все трепещет: мы увидимся снова… – Давай.

МЕССЕНДЖЕР КАКАО

Чун Хо:

Привет, это Чун Хо! Подумал, что тут можно обсуждать твой проект.

Эйми:

Привет! Думаю начать завтра, в цветочном магазинчике, о котором вчера рассказывал твой папа…

Эйми:

Составишь компанию? Конечно, если хочешь. Это может быть скучно.

Чун Хо:

Пойдем. Люблю цветы.

Эйми:

Да что ты?

Чун Хо:

Конечно. Перед тобой цветочный фанат.

Эйми:

Да? А какие предпочитаешь?

Чун Хо:

Хм… желтенькие.

Эйми:

Да уж, фанат как есть.

Чун Хо:

А ты? Тебе какие нравятся?

Эйми:

Хм, пожалуй… незабудки.

Чун Хо:

Да-да, они классные. Очень милые!

Эйми:

…

Чун Хо:

…

Эйми:

Спорим, ты сейчас гуглишь, как они выглядят?

Чун Хо:

Прости, мы только познакомились, тебе пока нельзя видеть меня насквозь.

Эйми:

Ха-ха-ха. Значит, до завтра?

Чун Хо:

До завтра:)

Десять

На следующий день, во вторник, мы с Чун Хо собираемся в цветочный магазин. «Цветы мечты» легко ищутся в «Нейвер Мэпс». В Сеуле всего один магазин с таким названием. В описании с гордостью подчеркивается, что он работает уже сорок лет, значит, есть надежда, что это тот самый, который принадлежал маминой семье.

Или даже до сих пор принадлежит.

Представляю, как вхожу и вижу за прилавком маму, расставляющую розы.

Велика ли вероятность? Что бы я сказала? А может быть, магазином до сих пор управляют мои бабушка и дедушка. Я их никогда раньше не видела, и они меня не узнают. Что, если сегодня состоится наша первая встреча?

Что, если… что, если… что, если?

– Расскажи мне побольше о своем фотопроекте, – говорит Чун Хо.

Мы встретились в метро и теперь идем от станции. Я ориентируюсь по навигатору, а Чун Хо следует за мной. На улице солнечно, но ветер прохладный. На Чун Хо – черные джинсы и выцветшая голубая кофта-худи, под мышкой – скетчбук, на шее – вчерашние наушники. Мы все время задеваем друг друга руками на ходу. Интересно, он это нарочно? Если так, не буду его одергивать.

– Сначала ты расскажи мне побольше о вебтунах, – предлагаю я. – После того, как ты мне вчера их показал, мне стало любопытно, и я начала читать один.

– А, да? – улыбается он. – И какой?

– «Башня Бога». Пока интересно. Он был в топе рекомендованных.

– О, это вещь. Я бы его тоже в топ поставил. Ладно. Тогда давай факт за факт?

Я колеблюсь, потом киваю:

– Справедливо.

– Рисовать я люблю с детства. И всегда был без ума от комиксов, манги и манхвы[12]. Неудивительно, что однажды я захотел делать свои.

– Помню-помню, – говорю я, не подумав.

Он поднимает брови.

– В смысле про рисование помню, – объясняю, смущенно кашлянув, – из детства. Ты рисовал на себе фальшивые татуировки.

– Было дело. – Его улыбка становится шире. – Я и тебе одну сделал, нет?

– Возможно.

Мы идем мимо кофеен, круглосуточных магазинов и сети ресторанов, где можно отведать таккальби – острое куриное жаркое, которое едят все вместе из огромной сковороды. Здесь спокойнее, чем в Мёндоне, особенно в этом переулке, где большие магазины и рестораны уступают место маленьким лавчонкам, специализирующимся на каком-либо одном товаре – свечах, роллах кимбап, подержанной обуви.

– Когда-то я рисовал мини-комиксы для младшего брата, – рассказывает он. – Придумывал всяких супергероев. Например, Супер-Фасоль. Он родился из консервной банки, в которую попала молния. Короче, всякие детские штуки. Он их обожал.

Я хохочу, представляя себе Чун Хо, который с серьезным, сосредоточенным лицом рисует фасолину в облачении супергероя.

– Твоего брата зовут Мин Хо, да? Ты говорил, он живет в провинции Альберта?

– Точно. Мы были еще детьми, когда развелись родители. Он живет с мамой в Калгари, а я с папой – в Торонто. Ему недавно исполнилось тринадцать.

– Ясно, – киваю я. – Тяжело живется порознь? Вы как будто были близки.

– Были. Да и остались. Бывает тяжко, да. – Его лицо немного омрачается, но он тут же улыбается как ни в чем не бывало. – По-моему, твоя очередь делиться фактом.

– Ты прав. Ну… Я люблю пленочную фотографию. Я увлеклась этим, потому что у нас дома был пленочный фотоаппарат… – Я медлю секунду, но все же добавляю: – Мамин.

– А. – Он понимающе кивает и поворачивается, чтобы видеть мое лицо. Взгляд открытый и мягкий. – Папа говорил мне о твоей маме. Ничего, что я знаю?

– Ничего. Это не секрет. И ушла она давно, – отвечаю скороговоркой, усмехаясь, как будто вовсе не пытаюсь разыскать ее всеми силами прямо сейчас. Соображаю, что еще сказать, но ничего не приходит в голову, и я просто меняю тему. – Твоя очередь. И, кстати, у меня к тебе вопрос.

– Валяй.

– Ты уже публиковал свои вебтуны? – Я умалчиваю о том, что искала его публикации на сайте вчера вечером и ничего не нашла, по крайней мере под его настоящим именем.

– Пока нет. Папа не верит, что у меня получится приличный комикс.

– Он тебя не поддерживает?

– Ну, мое творчество он поддерживает. Осенью я планирую поступать в Онтарийский колледж искусства и дизайна. И он этим очень гордится. Но писать я, по его мнению, не умею. И, если честно, он в чем-то прав, – смеется Чун Хо. – Я уже не один год бьюсь над сюжетом, но хороших идей нет, хоть ты тресни. Знаешь, таких, чтобы отец не взялся меня распекать еще до того, как я это выложу в интернет. Он и самый большой мой фанат, и самый суровый критик.

Я тоже смеюсь. Каково это – быть в подобных отношениях с отцом? Пытаюсь представить аппу в роли своего самого большого фаната, но даже не знаю, как бы это могло выглядеть. Самого сурового критика вообразить легче.

– Вдруг вдохновение снизойдет на тебя сегодня, – говорю я.

Его рука снова касается моей, и он ловит мой взгляд, улыбаясь.

– А что? Сегодня я чувствую себя везучим.

От его слов у меня внутри екает. Везучим? В смысле из-за меня?

– В крайнем случае ты всегда можешь воскресить Супер-Фасоль, – добавляю я.

– Я всегда могу воскресить Супер-Фасоль, – соглашается он.

Мы делаем небольшую остановку, чтобы я могла свериться с картой и убедиться, что мы не сбились с пути. Цветочный магазинчик должен вот-вот показаться.

– А чем тебя цепляет пленочная фотография? – спрашивает Чун Хо.

– Хм. Мне нравится, что это занимает так много времени, – говорю я и прикасаюсь к фотоаппарату, висящему у меня на груди, ощущаю, как его вес натягивает ремень на моей шее. – Весь процесс, когда я проявляю фото сама. Смотреть, как фотография проступает на белом листе фотобумаги. В темной комнате, где я чувствую себя в своей стихии, включенной в процесс от начала и до конца, создаю что-то из ничего.

– Прямо священнодействие, – замечает он.

Это слово заставляет меня замереть. Священно… Оно отзывается где-то глубоко внутри. А ведь правда, если и есть для меня в этом мире святилище, то это моя темная комната; если есть священный миг, то это вдох и выдох между белым листом и медленно проявляющейся на нем фотографией.

– Да, – говорю я.

– Вот это в изобразительном искусстве самое удивительное, да? – У него снова появляется мечтательное выражение лица, которое я заметила, когда он был просто незнакомцем, входящим в ресторан. Так хочется подсмотреть, что у него перед глазами в этот момент. – Я, когда рисую, сильнее всего ощущаю, что живу, – здесь и сейчас. И, как бы пошло это ни прозвучало, ощущаю самого себя. – Он останавливается, улыбается мне и подталкивает меня плечом в плечо: – Что мы за парочка арт-ботанов, а?

Забавные штуки творит мое сердце – оно будто заикается. Мечется, как человек, которого застали врасплох, и оттого он не знает, куда девать руки.

– Да уж, – говорю я, опуская глаза, и проверяю карту в телефоне.

Магазинчик-то мы, оказывается, давно проскочили. Я смущенно разворачиваю нас назад, и на этот раз мы его находим. «Цветы мечты». Скромный, маленький, но очень ухоженный. Вывеска сияет свежим слоем белой краски, на витрине выставлен ряд великолепных букетов.

– В Корее редкий бизнес живет долго, все быстро меняется, – удивляется Чун Хо. – Надо же, они до сих пор на месте и работают. Ты не знаешь, магазин все еще принадлежит маминым родственникам?

Теперь сердце в моей груди колотится по совсем другой причине. Разыскать маму, выяснить, есть ли у нее СЧИВ, как у меня, найти развязку – до сих пор все это было чисто умозрительной конструкцией. Но ведь мама может оказаться за этой дверью прямо сейчас. Тогда я смогу задать все свои вопросы и получить все свои ответы. И внезапно я начинаю сомневаться, что это правильно. Однако часть пути уже пройдена, не возвращаться же теперь.

– Скоро узнаем, – говорю я и толкаю дверь.

За длинным столом стоит женщина средних лет. Она составляет букет. Атмосфера магазина такая безмятежная, но эта женщина словно мечется в безумстве, яростно втыкая цветы в композицию. Волосы, собранные в хвост, разлетаются во все стороны. При виде ее у меня внутри все обрывается.

Это не мама.

Чувствую смесь разочарования и облегчения.

– Чем я могу помочь? – спрашивает она, поднимая глаза от букета. Переводит взгляд на Чун Хо: – Только не говорите мне, что вы Шим Тхэ Сон и пришли за своим букетом.

– Нет, я не он, – говорит Чун Хо.

– Хорошо, ведь я его сто раз предупреждала, что до четырех готово не будет. – Она вытирает руки о фартук. – А что я могу сделать для вас, молодежь?

– Да мы пока просто смотрим, спасибо, – говорит Чун Хо.

Он раскрывает скетчбук и принимается бродить вокруг цветов на витрине.

А я подхожу к женщине и понижаю голос, чтобы он меня не слышал.

– Я разыскиваю Пэк Ён Ми, – произношу неуверенно. – Она тут еще работает? Магазин когда-то принадлежал ее семье.

– А, вы говорите о дочери прежних владельцев, – отвечает женщина. Она понимает, о ком я, но качает головой: – Сожалею. Они давно продали магазин. Мы просто сохранили название.

Разочарование растет и затмевает облегчение, которое я успела почувствовать.

Тупик. Но ведь все и не могло быть так просто. На что я вообще надеялась?

– Спасибо вам большое, – говорю я.

Поворачиваюсь к выходу, но Чун Хо легонько тянет меня за локоть.

– А ты не забыла сделать фото для проекта? – шепчет он.

Ой, точно. Проект. С вежливой улыбкой спрашиваю у хозяйки, можно ли здесь фотографировать. Она кивает, и я нацеливаю объектив на прилавок, где солнечный свет выхватывает кружащиеся в воздухе пылинки. Я представляю в этом кадре маму – старшеклассницу с цветами в руках. Юный аппа составляет ей компанию – стоит рядом, опершись на метлу. Между ними пионы, розы и гипсофилы.

Делаю снимок.

Чун Хо и я бредем обратно к метро в тишине. У меня в голове туман. Я отрешаюсь от всего вокруг, зациклившись на тупике, в который уперлась в цветочном магазине. Конечно, ее не могло там быть. С чего я взяла, что она там? Чун Хо поглядывает на меня так, словно чувствует неладное, но не знает, что сказать. В конце концов я нахожу силы улыбнуться ему и прервать тишину.

– Сегодня было здорово. Спасибо за компанию.

Он наклоняет голову набок:

– Да? А ты уверена, что все нормально? Ты какая-то… грустная.

Я качаю головой:

– Все хорошо.

Он глядит недоверчиво:

– Это как когда мой брат говорит, что все хорошо.

– А ты что, ему не веришь, когда он так говорит?

– Да с ним постоянно что-то приключается.

– А со мной нет, – говорю я. Мне действительно было хорошо с ним, и я не хочу его расстраивать своим мрачным видом. Мы заходим на платформу, и я показываю вправо: – Мне туда.

– А мне обратно, – говорит он.

Мы слышим короткий музыкальный сигнал, предупреждающий о приближении его поезда.

– Посмотришь, что я нарисовал? – спрашивает он торопливо.

Киваю. Он открывает скетчбук, а там – целая страница цветов. Все, какие мы видели, под разными углами; одни элегантно заштрихованы, другие небрежно нацарапаны, третьи нарисованы одним длинным росчерком без единого отрыва ручки от страницы. Это прекрасно, словно сад, перенесенный в скетчбук. А посреди страницы один-единственный настоящий цветок – крошечная веточка незабудки.

– Она выпала из какого-то букета, пока я рисовал, – говорит Чун Хо. Он вынимает ее из скетчбука и протягивает мне с улыбкой. – Я поднял ее с пола. Она почти как новенькая, но в конце дня ее бы смели и выбросили, а я решил спасти ее от бесславной гибели.

– И ты отдаешь ее мне?

– Именно. Я щедр. Говорят, это твой любимый цветок.

Я аккуратно беру веточку кончиками пальцев:

– Это правда. Спасибо. Она прелестна.

– И мне так показалось. – Он смотрит на меня и улыбается.

Я тоже улыбаюсь, щеки теплеют.

– Твой поезд вот-вот уйдет.

– Ой, да! – Чун Хо бросает взгляд на открытые двери поезда и пятится по направлению к ним. – Увидимся, да? – машет он мне.

Я смеюсь:

– Смотри под ноги!

Двери захлопываются в тот миг, когда Чун Хо заходит внутрь. Он, отшатнувшись, натыкается на какого-то пассажира. Просит прощения низким наклоном головы, а потом улыбается мне в окно и машет, пока поезд не уносит его прочь.

Я намереваюсь провести остаток дня дома, чтобы прийти в себя после разочарования в цветочном магазинчике. Но не тут-то было: вернувшаяся с работы комо зовет меня вместе сходить на местный рынок. И я иду.

Как приятно отвлечься! На рынке полно народу. Как и в Мёндоне, здесь множество запахов, которые соревнуются за мое внимание: рыбный дух сушеных анчоусов, сладкий аромат клубники (сейчас как раз сезон), восхитительный запах чего-то, жаренного во фритюре, слева от меня. Рынок – это непрерывное движение, буйство красок и перебор эмоций.

Я, как дитя, цепляюсь за рубашку идущей впереди комо и очень стараюсь не исчезнуть. После похода в цветочный магазин я в растрепанных чувствах, а ведь стресс повышает риск исчезновения. Комо знает о моем синдроме, но своими глазами никогда такого не видела. Если я здесь исчезну, она, надо думать, будет ужасно волноваться.

Если я здесь исчезну, то потом, наверное, свалюсь кому-то прямо на голову, и его покупки разлетятся в разные стороны.

Если я здесь исчезну…

– Здесь! – Комо резко останавливается перед киоском, где продаются ттокпокки. – Давай-ка перекусим. Ты ведь ешь острое?

Мои ноздри наполняет запах острых жареных брусочков рисового теста, густо покрытых соусом. Рынок гудит вокруг меня. Люди кричат и смеются, скрипят колеса тележек. А я все еще здесь. Я выдыхаю.

– Обожаю острое, – говорю я.

– Славно, потому что здесь самые вкусные ттокпокки, мои любимые, – говорит комо.

Она заказывает две порции, и мы садимся у прилавка, отодвигая пластиковые стулья.

Я молча наблюдаю за кипучей жизнью рынка.

– Комо, ты не знаешь, мои родители в юности часто сюда ходили? – спрашиваю я.

Теперь, когда выяснилось, что аппа и мама начали встречаться в старших классах, я готова поспорить, что комо может ответить на некоторые мои вопросы. В конце концов, отношения родителей развивались у нее на глазах. Возможно, от нее мне удастся получить какие-то зацепки, и я пойму, как действовать дальше, и перестану зацикливаться на цветочном магазине.

– Еще бы, – отвечает она беззаботно. – Твои родители обожали такие рынки. Они были совсем юны, когда стали встречаться, и деньги у них не особо водились. Так вот, твой папа пытался покорить твою маму, угощая ее дешевым рыночным стритфудом!

Она смеется, а я хватаюсь за каждое ее слово. Продолжаю расспросы:

– А что еще они любили делать?

– Ну… Так-так. Я мало что помню. У меня отложилось, что твоя мама любила реку Хан, и папа иногда катал ее на катамаране. Там такие можно взять напрокат.

Катамараны на реке Хан. Заношу это в память, пока хозяйка киоска ставит перед нами две тарелки дымящихся ттокпокки, салфетки и зубочистки.

– Мани мого[13], Эйми, – говорит комо, похлопывая меня по спине. Но меня уговаривать не надо. Блюдо выглядит сказочно. Комо протыкает один рисовый брусочек зубочисткой и отправляет в рот. – Ай, ттыгово!

Я дую на ттокпокки – пар завивается в колечки. Решаюсь попробовать. Еще очень горячо, но так вкусно! Я глотаю и тщательно продумываю продолжение разговора.

– Мистер Ким говорил, что родители начали встречаться в старших классах.

– Так и было. – Комо качает головой. – Я поражена тем, что Ким Сон Мин приехал в город и пригласил тебя на обед, а мне даже не позвонил. Уж я сказала ему по телефону пару ласковых. «А еще друг называется», – так и сказала. Теперь он мне должен два обеда.

Я смеюсь, но потом затихаю и опускаю глаза на тарелку.

– Получается, они долго были вместе, да? Ну, мои родители.

– Да. Жаль, что все так закончилось. – Комо вздыхает, качает головой и глядит на меня с сочувственной улыбкой. – Конечно, не мне это говорить. Это твоя история. Тебе столько всего пришлось пережить.

Я не знаю, что сказать. У меня внезапно встает ком в горле.

– А ты знаешь, – спрашиваю я, откладывая зубочистку, – почему она ушла?

Комо вновь качает головой:

– Только в общих чертах. Но тебе надо услышать это от отца, а не от меня. Это было бы неправильно.

Значит, аппа точно знает больше, чем рассказывал. Я мысленно вздыхаю. Как объяснить комо, что мой шанс напрямую услышать это от папы стремится к нулю?

– Я не знала твою маму близко, – продолжает комо. – Наше общение было поверхностным – дальше приветствий не заходило. Может, мне стоило приложить больше усилий, но между нами всегда была дистанция, как будто она жила за стеной, сквозь которую мне было не пройти. А твой папа посвятил свою жизнь попыткам преодолеть эту стену, если так можно выразиться. Он лез из кожи вон, чтобы развеселить твою маму. – Комо задумчиво вертит на зубочистке кусочек ттокпокки. – Мог, например, набить себе полный рот вот таких штуковин, лишь бы она улыбалась. Такой дурашка был…

– Он так делал?

Аппа? Дурашка? Не могу себе представить. Это так же сложно, как вообразить его ребенком, который бегал за комо и мистером Кимом, донимая их болтовней.

– А ты моего папу точно ни с кем не путаешь? – спрашиваю я.

Комо смеется в ответ, доедая ттокпокки.

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ЭЙМИ

ЧТО Я ЗНАЮ:

● Мою маму зовут Пэк Ён Ми.

● Она жила за стеной.

● Мой папа был человеком, способным на все, чтобы ее развеселить.

● Может быть, когда она ушла, она забрала с собой всю его веселость.

Одиннадцать

Аренда лодок и катамаранов в виде лебедей на реке Хан стоит пятнадцать тысяч вон за сорок минут, если хочешь крутить педали, или двадцать тысяч вон, если предпочитаешь автоматическую лодку, которой можно управлять. Сейчас среда, середина дня. Мы с Чун Хо выбираем классический вариант с педалями, надеваем спасательные жилеты и выходим на воду на лебеде. Минут через десять я уже горько сожалею об этом решении.

– Эйми, я должен тебе признаться, – говорит Чун Хо.

– В чем дело?

– Я бы не принял твое приглашение на реку Хан, если бы знал, что придется так позориться. – Он хрипит и вытирает ладонью вспотевший лоб. – Сто лет у меня не было таких ударных тренировок.

– Честно? Вот и у меня тоже. Передышку?

– Умоляю.

Мы прекращаем крутить педали и просто дрейфуем в лебеде, откинувшись на пластиковые сиденья, чтобы расслабить ноги. Я украдкой бросаю взгляд на его лицо и после секундного колебания касаюсь своей коленкой его коленки, легонько, затаив дыхание.

Он в ответ прижимает свою коленку к моей. Я тихонько выдыхаю, с улыбкой глядя на свои руки.

Чун Хо с радостным вздохом говорит:

– Эх, хорошо все-таки на воде.

– Даже когда приходится гонять кругами лебедя?

– Формально это скорее утка.

– Думаешь? – Я наклоняюсь и пытаюсь осмотреть катамаран снаружи. – По-твоему, это утка?

– Ага. Орибэ – утиная лодка. Так написано на всех табличках. – Он ухмыляется. – А что? Утка – это не так романтично, как лебедь?

– Я просто всегда думала, что это называется лебединая лодка, – говорю я, – а не лебедино-утиная.

– Просто утиная лодка, – поправляет он меня.

– Лебединая утка, – говорю я.

Он смеется.

Я оглядываюсь по сторонам, рассматриваю другие лодки, которые проплывают мимо нас. После того, как комо рассказала, что аппа и мама здесь бывали, я написала Чун Хо и спросила, не хочет ли он пойти со мной на реку в рамках моего фотопроекта. Знаю, насколько ничтожна вероятность найти здесь маму, но все равно смотрю по сторонам. А вдруг она – в соседней лодке? Или я увижу ее на пробежке вдоль берега?

Это даже не вера в то, что я ее здесь найду, а скорее желание сделать то, что делала она, чтобы почувствовать себя ближе к ней незнакомым мне ранее способом. Вот зачем я здесь. Мы покачиваемся на воде, и я закрываю глаза. Мама любила реку Хан. Я пытаюсь представить, как аппа катает ее на таком же катамаране, как он крутит педали. Воображения не хватает.

У Чун Хо звонит телефон, и я открываю глаза.

– Извини, тут мой брат по «ФейсТайму», – говорит он, бросая мне быструю улыбку. – Не могу не ответить.

Одобрительно киваю, и Чун Хо принимает вызов. На экране появляется Мин Хо. Похоже, он идет по тротуару, сжимая рукой лямку рюкзака, висящего на одном плече. Лохматый, с проказливой физиономией. Но в данный момент смотрит хмуро и мрачно.

– Что на тебе за спасик, хён?[14] – спрашивает он.

– Да я тут в лебединой утке плаваю, – говорит Чун Хо.

Я сдерживаю смешок:

– Ну-ну.

– Ты куда собрался?

– Из дома сбежал.

– Что?! – восклицает Чун Хо.

Он смотрит на меня, обводит взглядом лодку. Видит, что поговорить с братом наедине не получится.

– Погоди секунду. – Он надевает наушники, которые до этого висели на шее.

А я отворачиваюсь и смотрю в сторону. Притворяюсь, что ничего не слышу, создавая для него видимость уединения.

Я стараюсь не слушать, но это практически невозможно, когда вы дрейфуете вдвоем в лебединой утке. Чун Хо спрашивает брата, почему тот сбежал, явно стараясь не выдавать голосом волнение. Уговаривает беглеца вернуться домой. Постепенно в его голосе появляются нотки облегчения, и я догадываюсь, что уговоры действуют.

– Я поговорю с оммой[15], хорошо? Хён все уладит, – говорит Чун Хо. – Ладно. Да, хорошо. Напиши, как будешь дома. До скорого.

Он отключается и снимает наушники.

– Извини, пожалуйста, – говорит он.

– Ну что ты, не беспокойся, я на реку смотрела, – говорю, показывая на воду.

Он поднимает бровь:

– Да? Так ты ничего не слышала?

– Ни слова.

– А если бы я захотел рассказать, ты бы выслушала?

Мы вновь принимаемся потихоньку крутить педали, и наша лебединая утка медленно рассекает воду.

– Если бы захотел, я бы выслушала, – говорю я.

– Мин Хо с мамой постоянно воюют, – начинает он, глядя на воду перед нами. – В моей семье вообще все постоянно воюют. Предки без конца из-за чего-то спорят, а когда они не выясняют отношения между собой, их любимое занятие – жаловаться друг на друга. А еще есть мой брат, с которым ни один из них не может найти общий язык. Он то и дело ввязывается в конфликты в школе и при этом твердо уверен, что родители его не понимают. И тут он абсолютно прав. А я – главный миротворец. Моя работа – разруливать ситуации типа этой. Но знаешь что? – вздыхает он, откидываясь головой на спинку сиденья и поворачиваясь ко мне. – Иногда лучше просто плыть по течению в утке, а не вот это вот все.

Я тоже смотрю на него, удерживая его взгляд и надеясь глазами выразить все, что мне хочется сказать ему: «Похоже, это непросто» и «Я бы тоже лучше плыла по течению». Но он смотрит так пристально, что у меня язык прилипает к нёбу, и я отвожу взгляд первой и смущенно кашляю:

– В лебединой утке, – говорю я.

Мысленный фейспалм. Это совсем не то, что я хотела сказать.

А он смеется:

– Точно. В лебединой утке.

Мы все крутим педали, а я ломаю голову, как вернуться к разговору. И вдруг само вырывается:

– Если когда-нибудь захочешь еще что-то рассказать, я буду снова готова слушать.

Он улыбается светлой и теплой улыбкой:

– Спасибо.

Время аренды заканчивается, и мы медленно крутим педали в сторону дока, чтобы вернуть катамаран. Только ступив на берег, я вспоминаю, что надо сделать снимки для моего вымышленного проекта. Пока Чун Хо сдает спасжилеты, я достаю фотоаппарат и снимаю лодки, покачивающиеся на воде.

«Впервые в лебедино-утиной лодке», – думаю я. О таком первом разе я и не помышляла.

Чун Хо зовет меня, я убираю фотоаппарат и бегу его догонять.

Говорят, река Хан – одно из лучших мест, чтобы любоваться закатом.

Никита расстроится, что я любуюсь им в одиночестве, но Чун Хо надо было ехать улаживать семейные дела, и, сказать по правде, меня это устраивает. Мне хорошо и с ним, и с комо, но и побыть наедине с собой тоже очень приятно.

Расстилаю на траве в парке на набережной старую циновку тотджари, которую взяла у комо. Усаживаюсь, вытягиваю ноги вперед и смотрю, как солнце начинает погружаться в реку.

Думаю обо всем, что со мной было после приезда в Корею. Я ведь еще ни разу не исчезала за эти дни. Может быть, смена города меняет правила. А может быть, посещая места, где бывала мама, и делая то, что делала она, я приближаюсь к той развязке, о которой говорил Хассан. Хотя прошло всего четыре дня. И у меня по-прежнему так много вопросов.

Кроме того, я ее чувствую – эту постоянно нависающую надо мной тревогу. Вчера перед сном я листала форумы СЧИВ. Просматривала такой тред: «Вам знакомо чувство, что вы можете исчезнуть в любой момент? Как справляетесь?»

розоваязебра56: Постоянно это чувствую. Чем больше я беспокоюсь об исчезновениях, тем больше мне кажется, что я уже исчезаю. Вдруг я это сама провоцирую?

давай_по_бутерброду: Я не справляюсь, ха-ха.

ЛилиииМ: У меня так было. Однажды пройдет. Буду молиться за тебя.

НеРобот_11: Мне помогает медитация… но когда чувство слишком сильно, я просто принимаю все как есть и жду, пока отпустит.

Один из комментаторов будто с языка у меня снял: «Чем больше я беспокоюсь об исчезновениях, тем больше мне кажется, что я уже исчезаю. Вдруг я это сама провоцирую?» Я давно задаюсь этим вопросом. Вдруг это я сама? Вдруг проблема во мне? Может, мой мозг просто сломан? И тогда никаких знаков и скрытых смыслов не существует. Я просто загоняю себя в состояние стресса, из-за которого исчезновения учащаются. Аппа всегда говорит, что мне надо быть сильной и сопротивляться этому. Так, может, я просто слишком слабая, а если бы мне хватило сил выкинуть это из головы, все бы прошло само?

Возможно.

На этой неделе в Сеуле будет встреча людей со СЧИВ. Если надумаю пойти, время идеальное, но я пока не уверена. После прошлого опыта групповой встречи я смотрю на них с опаской. В то же время смелости у меня в последние дни ощутимо прибавилось. Я сама добралась до Кореи и теперь хожу везде, делаю что-то новое, ищу маму, ем ттокпокки на продуктовом рынке и катаюсь на лодке по реке с парнем, который умеет вызвать у меня улыбку. Если и стоит дать групповым встречам второй шанс, то именно здесь.

Искушение сильно. Как здо́рово было бы встретить людей, которым можно все это рассказать? Особенно здесь, особенно сейчас. Ведь порой я сама не понимаю, что ищу и как передать свои чувства словами, пока не наткнусь на комментарий, от которого хочется закричать во весь голос: «Да! Вот что это такое. Вот что я чувствую».

И все же незнакомцы есть незнакомцы. Мне и самым близким друзьям открыться сложно. И кстати, мне до сих пор неизвестно, знает ли Чун Хо, что у меня СЧИВ.

Мои мысли возвращаются к маме. Если у нее тоже СЧИВ, она могла бы стать для меня тем, с кем можно говорить. С кем я не чувствовала бы себя такой одинокой.

Хотя, как знать, стала бы она мне сейчас ближе, чем незнакомец из интернета?

Мой разум бродит кругами, словно преследуя сам себя.

Снимок: солнце ушло, спряталось в реку Хан. Девушка на циновке закрывает глаза и пытается представить, как оно снова поднимается. Она надеется, что однажды сможет увидеть рассвет в своей душе.

МЕССЕНДЖЕР KAKAO

Эйми:

Спасибо еще раз, что пошел со мной сегодня!

Эйми:

Извини, ты что, поставил на аватарку свою фотку в лебединой утке?

Чун Хо:

Попрошу поуважительнее. Это Джеральд.

Эйми:

С твоей стороны было невежливо не представить нас друг другу сегодня.

Чун Хо:

Это он мне уже после позвонил и официально представился. Похоже, он нашел во мне родственную душу.

Эйми:

Счастливчик! Он совершенно очаровательный утко-лебедь.

Чун Хо:

Ха-ха-ха.

Чун Хо:

Кстати, это никак не поможет твоему проекту, но, может, присоединишься ко мне с друзьями завтра?

Чун Хо:

Они тут, в городе, и мы собираемся в Сеульский лес. В программе – закуски и приятный досуг в обществе в меру крутых людей.

Эйми:

Ха-ха, конечно, почему нет? «В меру крутые люди» – это подкупает.

Чун Хо:

Да!!

Чун Хо:

Стоп, ты что, сейчас поставила на аватарку свою фотку с Джеральдом??

Эйми:

Не исключено.

Чун Хо:

Ясно. Значит, у нас любовный треугольник? Предупреждаю, я так легко не отступлюсь.

Эйми:

Пусть победит лучший лебедино-утиный заклинатель.

Двенадцать

– Хочешь сказать, ты любовалась романтическим закатом на реке одна?

Сейчас утро четверга, и мы с Никитой болтаем по видеосвязи. Я заплетаю волосы в длинный колосок, она сидит у себя в комнате с косметической маской на лице. Мы переписываемся с того момента, как я сюда приехала, но со звонками никак не складывалось из-за разницы во времени. Я только закончила рассказывать ей обо всем, что со мной происходит. Как я и предвидела, она проявила повышенный интерес к Чун Хо, выспрашивала каждую мелочь.

– Зато мы встретимся сегодня, – сообщаю я. – Он меня пригласил потусоваться с его друзьями, которые только что приехали из Торонто. Мы пойдем в Сеульский лес.

Никита с легким вздохом откидывается на огромную мягкую игрушку-курицу, лежащую на ее кровати.

– Я так рада за тебя, Эймс. Ты заслуживаешь приятного весеннего романа.

Я заливаюсь краской, выпускаю из рук заплетенную косу и тянусь за косметичкой.

– Я ничего не говорила про роман. Мы просто общаемся.

– Знаю-знаю. Но у тебя на лице написано, что он тебе нравится. У вас даже аватарки уже одинаковые, если что. Ты в курсе, что так только парочки делают?

– Не смеши меня.

– Я просто хочу сказать, если бы ты начала с кем-то встречаться, я была бы очень рада за тебя.

– Конечно, это же так весело – встречаться с тем, кто может кинуть тебя в любой момент, растворившись в воздухе, – говорю я рассеянно, нанося крем от солнца.

Никита молчит.

Я поднимаю глаза от бутылочки с кремом:

– Что?

– Ты ведь знаешь, что ты классная, да? Кто угодно будет счастлив с тобой встречаться, если ты только сама захочешь.

Опускаю взгляд на крем на своих пальцах и начинаю аккуратно втирать его в кожу лица. Я не собиралась произносить это вслух, но такая мысль часто приходила мне в голову, особенно после того, как Расселл позвал меня на танцы: что, если я исчезну на глазах у того, кто мне нравится, посреди свидания, посреди поцелуя? Для Никиты не секрет, что я избегаю свиданий. Но говорить об этом неудобно. Не хочется глупо выглядеть.

– Поиски мамы пока не продвинулись, – говорю я, меняя тему.

Никита, кажется, хочет сказать еще что-то, но прикусывает губу и покоряется:

– Прости, в интернете я про Пэк Ён Ми тоже ничего не нашла. Ни следа.

– Ничего, – вздыхаю я, – непростое это дело. А я-то почти поверила, что сейчас войду в цветочный магазинчик, где она подрабатывала лет двадцать назад, или покручу педали утино-лебединой лодки и сразу ее найду, прикинь?

– Может, нужен новый угол обзора, – говорит Никита. – Как, говоришь, звали твоих бабушку и дедушку?

– Бабушку и дедушку? А что?

– Это ведь им принадлежал магазин? Маму в интернете я не нашла, но вдруг найду что-то про них, и это приведет нас к твоей маме.

– А я и не знаю, как их зовут. Я их никогда не видела. В моей голове они просто хальмони и харабоджи[16]. Не могу вспомнить, чтобы аппа хоть раз упоминал маминых родителей.

– Понятно. Тогда напомни название магазина.

– «Цветы мечты».

– Я сообщу, если что-то найду, – обещает Никита. – А еще, Эймс…

– Что?

Она снимает маску, обнажая сияющую влажную кожу, и улыбается мне:

– Повеселись там сегодня.

Сеульский лес – оазис посреди городской застройки. По крайней мере, так мне его описал друг Чун Хо, Зак Им. Это огромный парк с пешеходными тропами и оленями, а также популярная площадка для концертов на открытом воздухе в теплую погоду. У Зака это любимое место в городе. «Я всегда здесь бываю, когда приезжаю», – рассказывает он.

Зак только вчера приехал в Корею со своей сестрой Борой и другом по имени Юл Пак. Зак и Юл здесь всего на неделю. Они первокурсники и сейчас пропускают учебу в университете, чтобы составить компанию Боре, которая на год младше меня и тоже приехала на весенние каникулы. У них родственники в Сеуле, поэтому они тут, видимо, часто бывают – уж больно хорошо ориентируются в городе. С ними мне даже не приходится открывать приложение с картой метро.

Мы все встречаемся на станции «Вансимни», и Юл приветствует меня фразой: «Так вот ты какая, Эйми! Наслышаны, весьма наслышаны», за что получает легкого тычка в бок от покрасневшего Чун Хо. Чун Хо улыбается и машет мне, а у меня перед глазами так и стоит та веточка незабудки (теперь она вложена в мою записную книжку), и все мои мысли о нашей полуночной переписке в мессенджере «Какао». Комо даже заглянула в мою комнату, чтобы узнать, почему это я все время смеюсь.

– Чун Хо говорил, ты из Ванкувера, – заводит разговор Юл, пока мы едем в метро и пересаживаемся на нужную ветку, чтобы добраться до Сеульского леса. Он, наверное, самый высокий парень из всех, каких я встречала. Чтобы увидеть его лицо, мне надо задрать подбородок. – Я тоже оттуда. Как же я скучаю по суши! На востоке Канады они не те.

Я смеюсь:

– Да-да, я такое уже слышала. Я подала заявку в Университет Торонто, но моя подруга все время пытается подкупить меня суши, чтобы я осталась в Ванкувере.

– Университет Торонто? Мы с Заком там учимся. Когда приедешь, мы тебе все покажем.

– Если приеду, – поправляю я. – Может, я еще окажусь в Кингстоне или Монреале.

Чун Хо наклоняет голову набок:

– А чем мне тебя подкупить, чтобы ты все-таки выбрала Торонто?

Пытаюсь сдержать улыбку, мои щеки снова теплеют, и я пожимаю плечами:

– Назовите ваши предложения.

Бора сдувает с лица прядь красных волос:

– А я, как окончу школу, тут же свалю из Торонто. Поеду в Лондон.

– Лондон, который в Онтарио?[17] – подкалывает Юл.

Бора закатывает глаза:

– Очень смешно. В Англии, естественно.

Зак поправляет сползающие с носа очки:

– Не уверен, что омма будет рада отпустить тебя в другую страну.

– Вэ? У нее ведь останешься ты, ты о ней позаботишься. А я хочу повидать что-то новое. Юл же уехал из Ванкувера, Эйми тоже рвется на восток.

А я что, поэтому рвусь на восток? Чтобы повидать что-то новое? Я действительно подала заявки только в вузы на востоке страны, но не потому, что мне надоел Ванкувер, вовсе нет. Ванкувер я люблю. Но мне хочется начать все с нуля, жить самой по себе, подальше от аппы, и всей этой тишины, и всех этих воспоминаний. Если честно, я чувствую себя немного виноватой, что собираюсь оставить его одного. Но, кажется, я уже начала это делать, отправившись в путешествие без его разрешения.

– Поменять город – не то же самое, что поменять страну, – замечает Зак. – Это совсем незнакомая и чужая культура. Придется долго привыкать.

– Оппа[18], не начинай. Я сумею о себе позаботиться, – говорит Бора, хмурясь.

Юл и Чун Хо переглядываются, как будто слышат этот разговор в пятисотый раз. Чун Хо улыбается мне, включая меня в беседу, и пожимает плечами.

– Ох уж эти младшенькие, – говорит он.

– Кстати, как там Мин Хо? – спрашиваю я, не уточняя, поскольку не знаю, что известно его друзьям.

– Спасибо, лучше. Он вернулся домой, но с мамой до сих пор не разговаривает. А она не знает, что с ним делать, – вздыхает он. – Вчера вел переговоры с ними обоими.

– А у тебя есть братья или сестры, Эйми? – спрашивает Бора.

Я качаю головой. Иногда я думаю, каково было бы иметь сестру или брата, – того, кто заполнил бы собой эту тишину между мной и аппой.

– Единственный ребенок? – говорит Юл. – Вот счастливая. У меня четверо старших братьев и сестер. Четверо! Целая толпень. И они вечно смотрят на меня свысока, как на коротышку.

Ничего себе. Если Юл у них коротышка, страшно представить, какого роста остальные.

Мы доезжаем до станции «Сеульский лес» и выходим из метро. Я иду за ребятами к выходу, к яркому свету. Погода стоит прекрасная, но еще прохладно. По пути в лес застегиваю свою черную джинсовку.

– Ну что, Эйми, что ты хочешь успеть за этот приезд в Корею? – спрашивает Юл.

– М-м…

«Разыскать свою маму, чтобы найти развязку и перестать исчезать» – это, пожалуй, перебор. Я просто говорю:

– Еще не решила. А что бы вы посоветовали?

– Хм, а чем ты любишь заниматься?

– Фотографировать.

– С башни Намсан[19] открывается красивый вид, – говорит Зак.

– В самый раз для парочек, – добавляет Юл.

– Или, – говорит Бора зловещим полушепотом, – ты можешь поехать на станцию «Хапджон» и попытаться сфоткать привидение.

Я поднимаю брови:

– Привидение?

– Опять ты за свое, – вздыхает Зак.

– Но я его видела, – настаивает Бора, – когда мы приезжали прошлым летом. Другие люди его тоже видели. На платформе станции «Хапджон» второй линии, со стороны поездов на Дансан, обитает привидение. Выглядит как мужчина с длинными черными волосами. Появляется из ниоткуда, плачет, а потом вдруг исчезает вот так. – Она щелкает пальцами. – Многие люди рассказывали, что видели его мельком, но никто пока не поймал.

Хм. Любопытно. Вот интересно, а привидения проявляются на фотографиях? А вдруг это как в ужастиках: кто-то фотографирует пустоту, потом несет пленку в темную комнату и только после проявки обнаруживает на снимке привидение? Вздрагиваю. Я сама не очень верю в привидения, но, если они есть, сомневаюсь, что стала бы разыскивать их специально. Даже ради потенциально крутой фотографии.

Юл тоже вздрагивает:

– Жуть. Смотрите, у меня гусиная кожа. – Он вытягивает руку.

– Ничего подобного, – говорит Зак, закатывая глаза. – Это просто байка о призраках. Всем известно, что Бора без ума от таких историй. Не слушайте ее.

– Скажешь тоже, без ума, – обижается Бора.

– Твой любимый фильм – «Каспер, маленькое дружелюбное привидение», и на тебе прямо сейчас носки с привиденьками.

– Это мои хеллоуинские носки!

– На дворе март, – беспощадно заявляет Зак.

– Может, мне об этом сделать вебтун? – говорит Чун Хо. Его глаза загораются. – Назвать «Призрак станции „Хапджон“». Как звучит, а?

– Про это уже есть вебтун с точно таким же названием, – сообщает Бора. – Годная вещь, я читала.

– Ладно, проехали.

Бора задумывается:

– По-моему, вся эта история очень захватывающая. Знаете, некоторые болтают, что это вообще не привидение, а человек, попавший во временну́ю петлю. Как называется это расстройство, при котором такое бывает?

Я холодею, мое сердце начинает колотиться от неожиданного упоминания о временных петлях. Неужели она говорит про…

– Синдром чувственного искривления времени? – подсказывает Чун Хо.

Я быстро оборачиваюсь, чтобы прочитать выражение его лица. Знает ли он, что у меня есть этот синдром? Лицо нейтральное, ничего не понятно.

– А, точно, – говорит Бора. – Ходят слухи, что это привидение – человек со СЧИВ, который то попадает в воспоминание, то возвращается. Как пропавший сноубордист-олимпиец.

– Вообще-то, связь его исчезновения со СЧИВ не доказана, – замечаю я самым безучастным тоном, хотя все мое тело сводит от напряжения. – Мы же не можем утверждать, что все странные происшествия в мире связаны со СЧИВ, правда?

– Но мы не можем утверждать и обратное, – парирует Бора. – СЧИВ – сплошная загадка. Кто знает, как это работает?

– Не завидую я людям с этим синдромом, – качает головой Зак. – Это должно быть так разрушительно.

– Ну да, прикиньте, все думают, что ты привидение, а на самом деле ты человек, застрявший в какой-то странной временной петле, – говорит Юл. – Ужасно грустно, правда?

– Ну нельзя исключать, что это все-таки привидение, – говорит Бора. – Лично я пока придерживаюсь этой версии.

Внезапно у меня вся кожа начинает чесаться под одеждой. Я как на иголках. Стоит ли говорить им, что у меня СЧИВ? Но как выбрать подходящий момент? Сейчас, когда они сравнивают его с байками о призраках или говорят, как ужасно иметь такое расстройство? Странно что-то говорить – и странно ничего не говорить. Мне хочется просто сбежать от всего этого разговора.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает Чун Хо, потянув меня за локоть.

Его друзья обогнали нас на несколько шагов и продолжают болтать. Они уже перескочили на другую тему, но я все еще не могу переключиться. Я никогда не смогу переключиться.

Я смотрю на Чун Хо и вновь пытаюсь вычислить, что ему известно. Его взгляд выдает беспокойство, словно он заметил по моему лицу, что мне неуютно. Но я не вижу на его лице понимания, почему именно мне неуютно.

– Да, в полном, – говорю я с успокаивающей улыбкой. Не портить же всем день из-за моей впечатлительности.

Он смотрит недоверчиво.

Впереди раздается визг Боры. Она хватает Зака за руку:

– Оппа, смотри! Там продают ходу-гваджа![20] Давай возьмем.

– Эта девчонка любит красную фасоль даже больше, чем призраков, – смеется Юл. Бора тащит Зака к киоску. – Клянусь, она не просто так волосы красными прядями покрасила. Это дань уважения фасоли.

Я спешу за ними, спасаясь от дальнейших расспросов Чун Хо. Надо как-то собраться. Ну же, Эйми. Нет повода так себя накручивать. Просто забудь об этом, как все остальные. Просто наслаждайся прогулкой.

Я так глубоко ушла в свои мысли, что запах от киоска с ходу-гваджа застает меня врасплох.

Аромат ореховый, сладкий и теплый. Грецкий орех и красная фасоль. Я осознаю, что происходит, за один вдох до этого. Прятаться поздно, объяснять тоже. Поздно предпринимать что бы то ни было.

Я успеваю увидеть, как Чун Хо поворачивается ко мне и начинает задавать вопрос: «Хочешь вместе…» И всё – я исчезаю.

Тринадцать

Опиши, каково это – исчезать. Уложись в десять слов.

Это примерно так: ледяная вода на твоем лице, колючая и отрезвляющая.

Но это не пробуждение, это напоминание: ты можешь заниматься самыми обычными, нормальными, делами, смеяться с друзьями, и при этом ты не нормальный человек. Тебя нет.

Я изо всех сил пытаюсь ухватиться за что-то в своей голове, сбитая с толку внезапно ярким блеском океана впереди меня.

Что ты видишь?

Перекатываются волны, сыплется песок, пятилетняя я и мама сидим на пляжном полотенце, засунув носы в коричневый бумажный пакет. Та Эйми одета в полосатый цельный купальник, а на маме – шляпа от солнца с широкими мягкими полями и белое летнее платье. Аппа стоит по щиколотку в воде и наполняет пластиковое ведерко. Я узнаю место: это Китсилано, один из самых популярных пляжей Ванкувера. Но само воспоминание не узнаю.

– Омма, дай мне один! – говорит Та Эйми, почти что засовывая лицо в пакет.

Меня потрясает это слово. Омма. Не знаю, когда я перестала в мыслях называть ее «оммой», и она превратилась просто в «мою маму». Когда она ушла, слово «омма» стало слишком личным. На корейском языке я в основном говорю дома, и он ощущается как нечто более родное, хотя с английским я управляюсь ловчее. Когда дома некого называть «оммой», вариант «моя мама» звучит более естественно.

Чем здесь пахнет?

Мама опускает руку в пакет и достает ходу-гваджа, круглое пирожное в форме грецкого ореха, который и дал ему свое название. Снаружи – мягкое тесто, а внутри – паста из рубленых грецких орехов и красной фасоли. Пахнет так же, как возле киоска по пути в Сеульский лес. Может быть, аромат не такой свежий, но не менее сильный для Той Эйми, которая подносит лицо так близко к пакету.

Мама дает одно пирожное Той Эйми и достает второе для себя. Они чокаются своими ходу-гваджа. Мама пробует и улыбается. Я не помню ее такой счастливой. Может, потому что тогда мне было не до этого: я была слишком увлечена запихиванием пирожного целиком в рот.

Вероятно, по той же причине я не сразу заметила: пока мама ела свое пирожное, ее улыбка медленно растаяла, а глаза стали наполняться слезами.

– Омма? Ты чего? – спрашивает Та Эйми, все-таки заметив.

Сначала мама ничего не говорит. Только смотрит на оставшуюся в ладони половинку ходу-гваджа, и ее глаза подозрительно блестят.

– Это вкус дома, – шепчет она самой себе и наконец дает волю слезам.

Аппа оборачивается, видит, что она плачет. В растерянности он бежит к нам, вода выплескивается из ведерка во все стороны.

– Что с тобой? Что случилось?

– Наверное, омме попался невкусный ходу-гваджа, – сетует Та Эйми.

Аппа хмурит лоб. Он опускается на колени рядом с мамой и берет ее за руку.

– Чибэ каго щипо, – говорит она. – Я хочу домой.

– Мы можем это сделать, – говорит аппа. – Можем поехать домой прямо сейчас. Эйми, собирай вещи.

– Нет, – качает головой мама и повторяет: – Чибэ каго щипо. Домой по-настоящему.

Я смотрю на них троих – на нас троих – и пытаюсь понять, что происходит. Начинаю смутно припоминать тот день, насколько вообще возможно вспомнить себя в таком возрасте. Кажется, мы наткнулись на свежие ходу-гваджа в «Эйч Март», и мама так обрадовалась, что мы купили целый пакет и взяли с собой, чтобы съесть их на пляже. Мама все приговаривала: «Ному пангапта». По моей догадке это значило: «Я так рада вас видеть». Наконец мы добрались до пляжа. Только что она радовалась, а теперь такая грустная. Я вижу, как она ложится на полотенце, закрывает лицо шляпой и отворачивается от нас. Она словно закукливается, крепко обхватив себя руками.

– Омма спит? – разочарованно спрашивает Та Эйми. – Она же обещала, что мы будем вместе строить песочные замки.

– Омма устала, – объясняет аппа со слабой улыбкой. – Пока она дремлет, мы можем строить замки вдвоем, ладно?

И они строят. Мы строим. Я сижу на песке и наблюдаю, как аппа и Та Эйми возводят крепость вокруг маминой подстилки, словно пытаются ее защитить. Словно она – королева песка, и мы возвращаем ее домой.

Я сглатываю комок в горле. Почему я оказываюсь в таких воспоминаниях? СЧИВ был более-менее сносным, пока речь шла о китах из папье-маше и лепешках хотток с Чун Хо. Но почему после всех тех воспоминаний последних лет я в итоге попала именно сюда и теперь наблюдаю за мамой, не имея понятия, что надо чувствовать? Если это символ какой-то высшей цели, так я его не просила.

Я в замешательстве, в печали, в ярости – и все это против моей воли. Это, наверное, эгоизм, но я не могу справиться с давлением в груди, жгучим, красным, безжалостным. Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Почему плачет она, если это она меня бросила?

Мне так жарко, я потею. Джинсовка, которая в самый раз для марта в Сеуле, здесь оказывается слишком теплой. Все вокруг разгуливают в купальниках, шортах и футболках. Я стягиваю джинсовку и иду прочь – от себя, от мамы, от аппы. Далеко мне не уйти. Они все время должны быть у меня в зоне видимости, иначе я натыкаюсь на невидимые стены, сквозь которые не пройти, как будто воспоминания хранятся в коробке. Но я не обязана следить за ними, если не хочу.

Вместо этого смотрю на море, чтобы как-то успокоиться. Вижу людей на сапбордах, компанию тинейджеров, которые соревнуются, кто дальше заплывет, и при этом все время орут, вижу женщину в белом пальто – она стоит на берегу, сунув руки в карманы, и смотрит на море.

Женщина одета совсем не по погоде, даже больше, чем я. Она слишком далеко, чтобы различить ее черты, лицо загораживают длинные темные волосы. «Кто носит такие теплые вещи летом?» – спрашиваю себя я.

– Эй, подождите меня! – вопит какой-то паренек.

Он мчится к воде, чтобы присоединиться к друзьям. Несется прямо на женщину. Я охаю – столкновения не избежать. Хочу закричать: «Смотри, куда бежишь!» Но я знаю, что он меня не услышит.

Только никакого столкновения не происходит.

Он пробегает прямо сквозь нее и плюхается в воду.

Что ты ощущаешь?

Если я легко прикасаюсь к предметам в воспоминании, они кажутся сделанными из плотного воздуха. Если я нажимаю, их словно нет. Если что-то задевает меня, оно просто проходит насквозь, как этот парень, – он прошел сквозь женщину, словно ее там не было.

Что за чертовщина? Я моргаю и направляюсь к ней. Сначала медленно, потом быстрее, взметая песок на бегу.

– Эй! – кричу я. – Эй!

Женщина пугается. Она что, слышит меня? Как это возможно? Меня же никто не слышит в воспоминаниях. По крайней мере, не должен, если люди – часть воспоминания. Она начинает оборачиваться, но вдруг исчезает.

А в следующий миг, не успев поставить ногу на песок, исчезаю и я.

ФОРУМ ПО СЧИВ

ТЕМА: Посоветуйте, что делать, когда возвращаешься из воспоминания?

ЛюбительПопкорна: Привет, РаменИчираку. Огромное спасибо за твой «Стандартный список процедур по возвращении из прошлого». Он очень помогает мне справляться с исчезновениями и возвращениями. Но, честно говоря, с одним из пунктов у меня все еще сложности, с последним: «ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО». Бывает сложно в это поверить, когда я возвращаюсь из воспоминания. Я не понимаю, как объяснить происходящее, особенно если кто-то видит, как я материализуюсь из воздуха. Хотелось бы париться поменьше, но увы. Почему так трудно сохранять спокойствие?

ПареньизРаменИчираку33: Все нормально. Это правда самое трудное. Кстати, официальная просьба – поменять название форума на «Почему так трудно сохранять спокойствие?».

Четырнадцать

ВОТ КАК-ТО ТАК.

На меня смотрят в упор четыре пары глаз, даже пять, если считать аджумму[21] из киоска с ходу-гваджа. У Боры отвисает челюсть:

– Ты… что… Что это было?

– Вот черт, – говорит Зак. На его лице отражается догадка. – У тебя же синдром чувственного искривления времени.

У меня кружится голова.

– Эй, ну-ка, расступитесь все, – говорит Чун Хо, бросая взгляд на друзей. Он делает шаг ко мне, его лицо смягчается: – Ты как, в порядке?

Я киваю, хотя я совсем не в порядке.

– Все норм, – говорю. Я, конечно, имею в виду НОРМ. Вот бы здесь была Никита. Вот бы здесь не было никого. – Сколько времени?

СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ Я ОТСУТСТВОВАЛА?

– Времени? Одиннадцать сорок семь, – сообщает Чун Хо.

Проверяю телефон. На экране застыло «11:40». Меня не было всего семь минут. Не много. Не мало.

– Мы сначала думали, ты прикалываешься, – говорит Юл, отходя от шока, – в прятки играешь. Уже хотели идти тебя искать!

– Аджумма клялась, что видела, как ты исчезла, но мы ей не верили, – добавляет Бора, кивая на продавщицу ходу-гваджа. Та смотрит на меня глазами размером с блюдца. – Подумать только. Мы ведь как раз говорили про СЧИВ…

Аджумма из киоска не единственная, кто на меня пялится.

Многие прохожие видели, как я появилась, и остановились поглазеть. Некоторые даже нацелили на меня камеры смартфонов, как будто ждут, что я снова исчезну. Будто это такой аттракцион. Я чувствую себя совсем как на той выставке: голова пульсирует, люди спрашивают, могу ли я повторить это на камеру.

Меня подташнивает.

ЧТО ДАЛЬШЕ?

– Эйми? – слышу я голос Чун Хо как будто за миллион километров.

Мне тяжело дышать. Как много народу. Мой мозг словно пытается обработать слишком большой объем информации, и его коротит. Он словно не знает, куда приземлиться, и просто снижается по спирали. Вниз, вниз, вниз.

Толпа зевак.

Мама, свернувшаяся калачиком на пляжном полотенце.

Не смотрите на меня.

Вокруг нее – стены песочной крепости.

Надо выбираться отсюда.

Женщина, смотревшая на море. Кто она? Что она делала в моем воспоминании?

Я не могу дышать.

– Эйми! – снова говорит Чун Хо.

Это перебор.

ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО.

Пока ничего хорошего, но я успокаиваю Чун Хо. Даже пытаюсь улыбаться. Он не верит, но это неважно. Единственное, что важно, – убраться отсюда к черту.

– Знаете, мне вообще-то уже пора, – говорю я, стараясь вести себя нормально. Выходит так себе. – Я тут вспомнила, что у меня дела.

Ребята переглядываются, и это невыносимо.

– Я с тобой, – говорит Чун Хо.

– Нет-нет, пожалуйста, я не хочу портить вам прогулку. Сходите в Сеульский лес сами. А я как-нибудь потом.

Не дожидаясь возражений, удаляюсь, машу им, улыбаюсь до боли в щеках. Чун Хо делает шаг в мою сторону, но я не даю ему шанса. Поворачиваюсь спиной к нему и остальным и мчусь к станции, сбрасывая улыбку с лица.

Я ухожу так быстро, как только могу.

Чун Хо:

Эй, маякни, как доберешься. И если захочешь поговорить.

Чун Хо:

Надеюсь, ты в порядке.

Я:

Дома! Спасибо! Сейчас хочу отдохнуть, но потом поговорим!

Как-то так. Восклицательные знаки в сообщении должны показать Чун Хо, что я в полном порядке. Или просто свихнулась.

Он и его друзья, наверное, больше никогда не захотят меня видеть.

Я снова в квартире комо, в пижаме, свернулась в кровати. Всего час дня, но это единственное место, где я хочу сейчас быть. Одна, жалюзи задернуты – никакого света.

Без конца думаю о своем воспоминании. О женщине, которую я там видела. Она словно туда не вписывалась. Она определенно туда не вписывалась.

«Тот парень пробежал сквозь нее, – шепчу я сама себе. – Она была в белом пальто летом».

Так я лежу без движения долго-долго, снова и снова прокручивая в голове этот момент. Проходит час. Два часа. В три часа дня (23:00 по Ванкуверу) на моем телефоне звякает сообщение от Никиты.

Никита:

Эй! Дай знать, если можешь говорить. Кажется, у меня есть для тебя новые вводные.

Смотрю на экран. В обычном состоянии я бы поддалась любопытству и перезвонила, но сейчас я во власти оцепенения. Есть только один человек, с которым мне хочется поговорить прямо сейчас. Встаю с постели и открываю жалюзи, щурясь от света, внезапно залившего комнату. Вызываю по «ФейсТайму» аппу, жду ответа. Его лицо появляется после второго звонка. Он сидит за нашим кухонным столом, уже выставил упаковку хлопьев и зеленую кружку на утро. От этого зрелища веет таким странным уютом, что я готова зареветь.

– Эйми? Что-то случилось? – спрашивает он.

«Надо же, по моему лицу догадался, что у меня проблемы», – успеваю подумать я. А потом до меня доходит, что он просто не привык к моим видеозвонкам, вот и насторожился. Я и в лучшие времена нечасто звонила ему без повода, но теперь, когда у нас такие натянутые отношения, это явный сигнал тревоги.

– Да нет, все в порядке, – отвечаю я.

– Ладно. Рад это слышать. Как там тетя?

– Отлично. Ходили тут на рынок, ели ттокпокки.

По его губам пробегает еле заметная улыбка.

– Я их когда-то тоже часто ел.

Я жду подробностей, но он замолкает. Мне хочется спросить, помнит ли он тот день на пляже, когда мы строили песочную крепость вокруг мамы. Вспоминает ли, как она рыдала над ореховым пирожным и что он при этом чувствовал. И знает ли он, есть ли у нее СЧИВ. И возможно даже, знает ли он, была ли та женщина из воспоминания, которая исчезла за миг до меня, моей мамой. Потому что я не могу отделаться от мысли, что это она.

Но тишина между нами становится слишком долгой, слишком неловкой, и, прежде чем мне удается подобрать слова, он говорит: «Ну, я, наверное, буду ложиться. Передашь тете привет?»

Я проглатываю все вопросы. Мне ничего не остается, как ответить:

– Передам. Спокойной ночи.

Он машет с улыбкой и отключается.

Комо приходит с работы и застает меня снова в постели. Она приоткрывает дверь и заглядывает в щелку:

– Эйми! Ты здесь?

– М-м-м, – глухо мычу я в подушку, поднимаю голову, – я тут.

– Ча?

– Нет, не сплю. Так, отдыхаю.

Она входит и щупает мой лоб:

– Ты заболела?

Я качаю головой. Она смотрит на жалюзи – после разговора с аппой они снова закрыты.

– Душновато у тебя, – говорит она. – Я открою окошко.

Я не спорю. Только почувствовав свежий воздух, понимаю, в какой была духоте. Комо смотрит на меня долгим испытующим взглядом, потом хлопает в ладоши и говорит:

– А знаешь, чего мне до смерти хочется на ужин? Кимчи суджеби. Может, выйдешь и приготовим вместе?

У меня нет аппетита, но я хочу быть вежливой, поэтому киваю, собираю волю в кулак и вытаскиваю себя из постели, – тело просто неподъемное.

Комо велит мне вымыть руки и заняться тестом. Суджеби – это суп с клецками, тесто для которых рвут руками. Мне поручены клецки, а она будет трудиться над бульоном.

Я потратила уйму душевных сил, чтобы добраться до кухни, но вот я начинаю работать руками, и мне становится чуть лучше, чуть легче. Комо за работой напевает одну корейскую балладу, и я вспоминаю ту пору в детстве, когда она жила у нас. К тому моменту, когда приходит время рвать сделанный мной большой шар теста на маленькие кусочки для супа, я замечаю, что начала подпевать.

– Чаль моккессымнида, – говорю я, когда мы усаживаемся за стол, где стоят наши пиалы с суджеби.

Бульон кимчи насыщенно оранжевый, рваные кусочки теста увенчаны прямоугольничками водорослей. Я погружаю ложку в суп и ем. Он пряный и бодрящий. И я осознаю: это то, что доктор прописал.

– Что скажешь? Соли достаточно? – спрашивает комо.

– Идеально.

Она сияет:

– Хорошо.

– Я сегодня говорила с аппой. Привет тебе передавал.

– О, это славно! Я ему все время докладываю о тебе с тех пор, как ты приехала. Молодцы, что поговорили.

Любопытно. Зачем аппе спрашивать меня, как дела у комо, если он сам с ней все время на связи? Неужели нам настолько не о чем поговорить, что приходится задавать вопросы, на которые он уже знает ответ?

– Ты чего? – спрашивает комо.

– М-м-м?

– Ну, у тебя такое лицо. – Комо озабоченно морщит лоб.

Я пытаюсь расслабиться, прикасаясь к своему лбу пальцами.

– Да так, ничего. Просто… я иногда не знаю, как общаться с аппой.

Она сочувственно кивает:

– Понимаю. Со словами у него проблемы.

– Есть немного.

Ем свой суджеби. Молча. А потом говорю:

– Я сегодня исчезла около киоска с ходу-гваджа.

Комо широко раскрывает глаза:

– Правда? И как ты? Наверное, большое потрясение пережить это в другой стране.

– Верно подмечено. – Ее реакция помогает мне раскрыться, и я продолжаю: – Хочу обратиться с этим к специалисту, но аппа не пускает. Уж не знаю, откуда такое упрямство. Он даже не слушает, если я поднимаю тему.

– К специалисту?

– Ну да, к психотерапевту или психологу, который занимается синдромом чувственного искривления времени.

Комо замолкает, кладет в рот ложку суджеби и задумчиво жует.

– Видишь ли, папа давно живет в Канаде, но в некоторых вопросах у него сохранился очень традиционный корейский образ мышления, – говорит она после паузы. – Здесь до сих пор есть люди, которые косо смотрят на такие вещи, как поход к психотерапевту. Они скорее предпочтут скрывать, что с чем-то борются, чем покажут другим, что у них проблема. И они ждут того же от окружающих. Конечно, так поступают не все, и, возможно, уклад потихоньку меняется, но стигматизация очень сильна, и твой папа исходит из этого. Он просто пытается защитить тебя так, как умеет.

А вот с этой стороны я никогда не смотрела. Нежелание аппы обращаться за профессиональной помощью, вероятно, уходит корнями в его культуру, а движет им стремление меня защитить. Я-то всегда считала, что он игнорирует меня и все, что я пытаюсь сказать, потому что некомфортно ему самому.

– Похоже на правду. Но мое одиночество было бы не таким горьким, если бы он был готов слушать меня и интересовался, из чего исхожу я.

Она тянется через стол и поглаживает мою руку.

– Справедливо.

После ужина комо просит меня подождать ее в гостиной. Она исчезает в своей спальне и вскоре возвращается с фотоальбомом.

– Смотри, что я откопала в кладовке. Думаю, тебе будет интересно взглянуть.

Она садится рядом со мной на диван и раскрывает альбом у меня на коленях. На первом фото – маленькая девочка с младенцем на руках. Она показывает язык камере. Фото сделано в парке, который кажется мне знакомым. На заднем плане, у них за спиной, раскинулся огромный сад.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Я и твой папа, – говорит комо. – Я старше его на семь лет, так что, когда он родился, я считала его своей личной куклой. – Она смеется.

Я вглядываюсь в эту фотографию:

– А это не парк королевы Елизаветы в Ванкувере?

– В точку! Мы перебрались в Канаду прямо перед рождением твоего папы. Первые два года своей жизни он провел там, а потом мы вернулись в Корею. Наша мама заболела. Она хотела, чтобы ее лечили люди, говорящие с ней на одном языке, и мечтала жить в родном городе.

Она переворачивает страницу и грустно смотрит на семейное фото с родителями:

– Как жаль, что ты не застала бабушку и дедушку. Они бы так тебя любили.

Я тоже смотрю на фотографию, легонько прикасаясь к странице кончиками пальцев. Я знала, что аппа родился в Канаде, и это позже повлияло на его выбор страны для иммиграции. Знала и то, что его родителей не стало рано: мама умерла, когда он был подростком, а папа – незадолго до моего рождения. Но фотографий того времени я видела мало. У нас дома их почти нет.

У комо звонит телефон, она бросает взгляд на определившийся номер:

– О, это моя подруга. Посмотри пока, я скоро.

Она встает и убегает в свою комнату, оставляя меня наедине с альбомом.

Я медленно листаю, смакую каждый снимок, останавливаюсь, чтобы переснять некоторые на свой телефон. Тут даже есть фото аппы в средней школе. Он втиснут между комо и мальчиком-подростком – это, очевидно, мистер Ким. Лицо у того совсем не изменилось, но тогда у него была густая шевелюра. Поперек фото разными почерками написаны их имена: РО МИ СУ, РО ХЮН У, КИМ СОН МИН. Наверное, каждый подписался сам. Я улыбаюсь, быстро фотографирую этот снимок и переворачиваю страницу.

Передо мной – фото аппы и мамы, и у меня перехватывает дыхание. Они совсем юные, сидят на качелях, смотрят друг на друга и смеются. Они кажутся такими счастливыми. Такими влюбленными.

Дальше есть еще их фотографии, в более раннем возрасте, в школьной форме. Я нахожу того аппу, о котором все время говорят мистер Ким и комо. Того, который болтал без умолку и жил ради того, чтобы смешить мою маму. На каждом снимке – его светлая, открытая улыбка. А мама – ну, она прекрасна. Даже в том возрасте у нее были глаза, в которых нельзя не утонуть.

На одном из снимков той поры она держит у лица фотоаппарат – классическое фото фотографирующего фотографа. Я всматриваюсь. Это не просто фотоаппарат, это мой фотоаппарат. Я всегда знала, что он принадлежал ей, но так странно видеть эту вещь в ее руках. Интересно, она специально оставила фотоаппарат? Надеялась, что однажды я возьму его? От этой мысли мама на миг становится ближе, но осознание того, что я, скорее всего, так и не узнаю ответ на этот вопрос, вновь отдаляет ее.

Следующая страница. Тут еще одна фотография аппы и мамы, но не такая давняя. Она точно сделана в Ванкувере после иммиграции. Наверное, аппа прислал ее комо или она сама напечатала для альбома. Родители улыбаются в камеру, аппа обнимает маму за плечи, но их улыбки заметно отличаются от прежних. Поубавилось яркости, поубавилось открытости. А на соседнем снимке – с ними я, маленький топотунчик в комбинезоне.

Почему я замерла? Почему не мигая смотрю на снимок?

Моя мама с длинными темными волосами, перекинутыми на одно плечо, одета в белое пальто до колена.

Точно такое же, как у женщины из воспоминания.

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ЭЙМИ

ЧЕГО Я НЕ ЗНАЮ:

● Можно ли встретить других путешественников во времени в своих воспоминаниях?

● Кто эта женщина из моего воспоминания?

● Вдруг это моя мама?

● Я схожу с ума?

Пятнадцать

Неужели это она?

Этот вопрос не дает мне уснуть всю ночь.

Не знаю, как такое возможно. Раньше я никогда не видела в своих воспоминаниях людей, которые к ним не относились. Кажется, я рискую сделать поспешные выводы. Принимаю желаемое за действительное. Обманываюсь. Точно.

А если нет?

А если это действительно она?

Прочесываю форумы по СЧИВ на тему посторонних людей в воспоминаниях. Однако обсуждений не так много, как я ожидала. Зато есть напоминание о встрече людей со СЧИВ в эту субботу.

После сегодняшнего разговора с комо я осознала, насколько я одинока. Это странно звучит, ведь я окружена добрыми людьми. Суджеби у меня в животе и незабудка в записной книжке лишь два маленьких тому примера. В любое время я могу позвонить Никите, не сомневаясь, что она ответит. Да вот прямо сейчас в моем телефоне звякают ее сообщения с вопросом, когда у меня будет время поговорить. И, как бы ни отстранялся аппа, я знаю, что комо права: он все делает ради меня. Как будто грех жаловаться на одиночество, имея в жизни все это.

И я держу его при себе – это тяжелое чувство, что, когда я исчезаю, я все равно исчезаю в одиночестве. Я не хочу взваливать на кого-то эту тяжесть, ведь, по идее, такая тяжесть от меня исходить не должна. Все хорошее в моей жизни должно перевешивать плохое.

В самом деле, на что мне жаловаться?

Почему мне так грустно?

Я смотрю на уведомление о встрече в моем телефоне. Это могло бы помочь. Встретить других людей со СЧИВ. Даже чтение комментариев в интернете делает одиночество не таким острым. Может быть, стоит решиться на этот шаг – прийти на живую встречу с незнакомцами и поговорить с ними?

И вновь передо мной возникает образ женщины в белом пальто, смотрящей на воду. Меня преследует мысль, что она меня поняла бы, как никто в целом мире.

Выключаю свет и заползаю в постель. Я приехала в Корею за ответами, но пока нашла лишь новые вопросы.

Пока я погружаюсь в сон, в моей голове созревает план.

Завтра.

Завтра я найду часть ответов.

Утро пятницы. Я снова отправляюсь в Сеульский лес.

Прежде я никогда не пыталась попасть в прошлое нарочно. Ни одна живая душа не знает, что я задумала. Ни комо, ни Никита, на чьи сообщения я так и не ответила. Мне почти стыдно, как будто я занимаюсь чем-то непристойным. Возможно, так и есть. Сколько раз я твердила, что хочу прекратить исчезновения, а сейчас, противореча себе, задумала сделать прямо противоположное.

Но я должна знать. Должна увидеть ее снова.

Я пошагово повторяю вчерашний маршрут – выхожу из вагона, из метро, иду по улице к киоску с ходу-гваджа. Вот он, передо мной. На мне – темные очки и шляпа, надвинутая на лицо, чтобы аджумма не узнала меня и не подняла шум по поводу моего вчерашнего исчезновения у нее на глазах.

Подхожу к киоску, делаю глубокий вдох. Сладкие грецкие орехи и красная фасоль.

Но. Я все еще здесь.

Делаю еще один вдох. Запах сильный, но вокруг меня по-прежнему идут по тротуару люди, аджумма как ни в чем не бывало переворачивает пирожные, и я определенно по-прежнему в Сеуле, а не на пляже Китсилано.

Вот, значит, как. Теперь, когда я сама хочу исчезнуть, выясняется, что это так не работает.

– Будете заказывать? – спрашивает аджумма, выглядывая из-за кастрюли.

– Ой, извините. – До меня доходит, что я стою у киоска и нюхаю воздух, как городская сумасшедшая. Хорошо еще, что она меня не узнала. – Один пакет, будьте добры.

Расплачиваюсь и быстро ухожу.

На этот раз я таки добираюсь до Сеульского леса. Интересно, удалось ли Чун Хо, Боре, Заку и Юлу хорошо погулять вчера? Что они все теперь обо мне думают? Что думает Чун Хо?

Парк точно такой, как его описывал Зак. Роскошный, яркий и спокойный. Я иду по тропинкам, останавливаясь, чтобы сфотографировать цветы, которыми усеяна трава. Пакет с ходу-гваджа у меня под мышкой. Все время пытаюсь придумать новый план. В конце концов сажусь на скамейку в тихом безлюдном местечке.

Открываю пакет с ореховыми пирожными. Так, как я рассчитывала, не вышло, но, может, надо просто получше сосредоточиться. Вытаскиваю один орешек, держу в ладонях трепетно, осторожно, словно яйцо маленькой птички, и подношу к носу. Закрываю глаза, втягиваю воздух и представляю себе пляж.

Песочные замки и красную фасоль.

Ее широкополую шляпу.

Грецкие орехи и женщину, созерцающую море.

Я слышу плеск волн. Сначала принимаю это за игру воображения, но потом медленно открываю глаза и – поверить не могу. Получилось.

Описать, каково это – исчезать, и уложиться в десять слов: знакомо, как будто память говорит: «с возвращением».

В этот раз у меня нет чувства, что я падаю. Когда перемещаешься по своей воле, все по-другому. И, может быть, из-за того, что я уже была здесь недавно, нет той растерянности. Я выхватываю все те же детали: Та Эйми в полосатом купальнике, мама с ходу-гваджа, они сдвигают свои пирожные, будто чокаются шампанским. Мама пробует; глаза наполняются слезами. Аппа бежит к ним.

– Омме попался невкусный ходу-гваджа, – говорит Та Эйми.

В этот раз я не досматриваю. Я гляжу на воду. По всему берегу ищу глазами женщину в белом, но ее нет. Все в точности как было: сапбордисты, ребята в воде, парень бежит догонять друзей. Но женщины, наблюдающей за всем этим, не видно.

Я жду. Жду. Мои глаза буравят песок в том месте, где она стояла. Но никто не приходит.

Меня охватывает разочарование. Я сажусь на песок, ходу-гваджа по-прежнему в моей ладони. Ну вот и все. Хотя одна вещь, похоже, прояснилась.

Кем бы ни была та женщина вчера, она точно не часть исходного воспоминания. Она не оттуда.

А кто же она тогда? И как туда попала?

– Смотри, Эйми, я сделал черепашонка, – говорит аппа той Эйми и показывает на черепашку из песка, охраняющую замок. – Придумаешь ему имя?

Мое внимание медленно переключается на них. Я вижу, как беспечно улыбается аппа этой песочной черепашке, которую слепил своими руками. Кривоватой, но все же черепашке. И тут я вспоминаю его лицо на экране моего телефона во время недавнего видеозвонка, неловкую тишину между нами, несказанные слова, отдаленность. Пытаюсь представить себе сегодняшнего аппу лепящим песочных черепашек. Это трудно. Не получается.

– Я назову его Алекс! – кричит Та Эйми. Она хватает пустое пластиковое ведерко, берет за руку аппу и тащит его к морю. – Давай налепим еще песочных черепашек. Еще!

У меня сжимается сердце. Неужели, это один и тот же человек? А как насчет меня?

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ЭЙМИ: РАЗВОРОТ ДЛЯ РИСУНКОВ

Страница покрыта наклейками из кондитерской «Пушистый Пекарь». Их десять. Внизу страницы надпись от руки:

Аппа водит меня в пекарню, чтобы собрать все наклейки! Думаю, ему уже надоела их выпечка. Осталось получить всего две!»

Двух наклеек не хватает…

Шестнадцать

Я провожу остаток дня в Сеульском лесу. Фотографирую все вокруг, чтобы обрести устойчивость в настоящем, чтобы напомнить себе, что я снова здесь, в своем мире. Такая активная фотосъемка добивает батарейку в моем «Кэноне», и я перехожу на камеру телефона. Но телефон не дает нужного эффекта – уж больно легонький. И я отправляюсь домой.

Подходя к дому комо, замечаю знакомый силуэт на дворовой тренажерной площадке. Такие площадки я обнаружила по всему Сеулу. Они похожи на детские, но вместо качелей и горок – эллипсы и силовые тренажеры. Не такие навороченные, как в спортзалах, но вполне рабочие. По моим наблюдениям, чаще всего на них упражняются пожилые люди. Подхожу ближе. На одном из эллипсов двигает ногами не кто иной, как Чун Хо.

Мы замечаем друг друга одновременно. У меня куда-то проваливается желудок.

– Эйми! – кричит он, поднимая руку.

Вдруг на его лице вспыхивает тревога – покачнувшись, он теряет равновесие и едва не падает с тренажера.

– Ой-ой! – Я подбегаю к нему. – Осторожнее, сэр, вы же не хотите сломать спину.

Он смеется, восстанавливая равновесие.

– Я не столетний старичок, просто неуклюжий парень.

– Уверен? Мне оттуда показалось, что тебе не помешало бы взять пару уроков у бабушек и дедушек в парке, пока ты не травмировался. Уж они покажут, как это делается.

Он ухмыляется и соскакивает с тренажера. Теперь мы лицом к лицу.

– Да я однажды стану атлетом олимпийского уровня на этой штуке. Вот увидишь.

Повисает пауза, от которой становится неловко. Я делаю шаг назад, растирая руки:

– Так как ты здесь оказался?

– Мой папа в гостях у твоей тети, – говорит он, показывая на дом, – и я решил, что побуду тут на улице, подожду… э-э заката.

– Заката? – Я поднимаю брови и смотрю на небо, все еще голубое. – Долго ждать придется.

– Да, – улыбается он нерешительно. – Наверное, ожидая заката, я в какой-то степени ждал тебя. Хотел узнать, как ты.

Включается бдительность, но на сердце теплеет. Он беспокоится обо мне. Я разрываюсь: сказать, что все в порядке, или сказать правду. Что мне одиноко, что я в растерянности и, кажется, схожу с ума. Что у меня есть разные теории, которые звучат странно, но они могут и подтвердиться, и я не представляю, куда меня это приведет.

– Все в порядке, – в конце концов говорю я. – Спасибо, что интересуешься.

– Уверена? – настойчиво переспрашивает он. – Если у тебя проблема, я могу помочь исправить.

Я снова делаю шаг назад, моя бдительность усиливается.

– Меня не надо исправлять.

– Черт, я плохо сформулировал. Я не имел в виду, что надо исправлять тебя, – спохватывается он. – Просто вчера ты была так расстроена из-за случившегося, и я хотел тебя проводить, но не знал, нужно ли это тебе. Мы ведь еще так мало друг друга знаем, и, боюсь, мы с друзьями вчера подпортили тебе жизнь. Мы все очень переживаем, что говорили про СЧИВ, не зная, что он у тебя есть, и прямо перед тем, как ты исчезла. Наверное, этот разговор был для тебя мучительным. И я хочу извиниться за себя и за них. И там было столько зевак, которые пялились на тебя, и мне надо было их всех разогнать к черту… и…

Я смотрю на него. Он умолкает, глядя себе под ноги:

– В общем, извини. Я мелю вздор. Обычно у меня получается лучше.

– Что получается лучше?

– Исправлять ситуацию. – Он переводит дыхание. – Я вот что имел в виду: если ты захочешь поговорить, я готов слушать.

Моя самозащита ослабевает. В его сбивчивой речи есть что-то, что отзывается в моем сердце. Мы еще так мало друг друга знаем. Еще. Я могу продолжать держать дистанцию, потому что мы еще почти не знакомы. Я могу вежливо поблагодарить за внимание и попрощаться. А могу сделать шаг навстречу и открыться. Мое исчезновение не отпугнуло его. Мы еще успеем узнать друг друга лучше, если я позволю.

– Как ты мог убедиться, у меня синдром чувственного искривления времени, – говорю я. – Ты раньше знал?

– Нет. Если папа и знает, мне он не рассказывал.

– А.

Все подтвердилось. Хотя вчерашнее удивление на его лице говорило само за себя. Я продолжаю:

– Мое триггерное ощущение – запах. Иногда, почувствовав запах, связанный с каким-то воспоминанием, я на время возвращаюсь в этот момент в прошлом. Вчера так и случилось.

Он кивает медленно, как будто впитывает мои слова.

– Мы догадались, но не совсем поняли, из-за чего это. Из-за ходу-гваджа?

– Да.

Настраиваюсь отвечать на вопросы. Я не против вопросов, даже ценю их, особенно от людей, для которых что-то значу. Но, как сказал Чун Хо, мы еще так мало друг друга знаем. И я не представляю, как он отреагирует, и не хочу, чтобы он решил, что меня надо исправлять.

Он качает головой:

– Опасная вещь – эти грецкие орехи. Им не стоит доверять. В детстве я одним подавился, прикинь.

– Да ты что!

– Серьезно. Брату пришлось оказывать мне первую помощь. Он утверждает, что в тот день спас мне жизнь.

Я смеюсь, он поднимает бровь:

– Я был при смерти, а ей все хиханьки, нормально?

– Только потому, что ты стоишь передо мной и полон жизни. Если бы орех прикончил тебя, я бы точно не стала смеяться. – Я делаю торжественное лицо.

– Хорошо. Потому что, если бы орех меня все же прикончил, именно тебе пришлось бы за меня мстить.

– А почему это мне?

– Так гласит мое завещание. Это обязывает.

Я опять смеюсь, и серьезное выражение лица не получается.

– Откуда бы я взялась в твоем завещании, если бы орех убил тебя в детстве? Ты что, переместился бы во времени, чтобы его написать?

Это надо же такое ляпнуть. Мои слова на мгновение зависают между нами, но смутить не успевают: тишину нарушает Чун Хо. С неподдельным интересом в глазах он спрашивает:

– А так можно? В смысле, перемещаться во времени и что-то менять. Я слышал, СЧИВ так не работает, но…

– Все верно, – качаю я головой. – Это так не работает. Я не могу ничего менять, только наблюдаю.

– Это страшно? – спрашивает он.

– Бывает, – признаюсь я. – Это ужасно сбивает с толку. Всегда пара минут уходит на то, чтобы сориентироваться, понять, где я вообще оказалась. А если воспоминание… тяжелое, бывает мучительно торчать там, пока оно не закончится. – Я отвожу взгляд в сторону, на тренажеры, и добавляю: – Но некоторые воспоминания милые, и там приятно побывать.

«Как мы с тобой возле киоска с лепешками хотток», – говорю я про себя. Это было одно из первых воспоминаний, куда я попала, когда это началось.

Руки семилетнего Чун Хо были покрыты рисунками – целая чернильная карта на коже. Роботы, обезьянки, моржи в шляпах-котелках. На правой руке линии были гораздо увереннее, чем на левой, потому что Чун Хо – левша.

– Я тоже такую хочу, – сказала я и вытянула руку.

Он вскинул на меня огромные карие глаза:

– Что тебе нарисовать?

Я задумалась на секунду. Моей мамы на тот момент не было рядом уже год. Я еще была таким ребенком – верила, что она может вернуться.

– Давай грушу.

– Грушу?

– Это мой любимый фрукт.

Это был и мамин любимый фрукт.

– Большую корейскую грушу или такую зеленую, как продают в Канаде?

– Корейскую.

– Ладно.

Он обхватил мое запястье пальцами, липкими от лепешек, и начал рисовать. Пахло корицей и медом. Он нарисовал грушу, добавил цветы на фоне, прорабатывая каждую деталь. И тогда я решила, что он мне очень нравится.

У того Чун Хо, который передо мной сейчас, нет на руках фальшивых татуировок, но его пальцы по-прежнему в чернильных пятнах от рисования. Я не знаю, сохранил ли он наше общее воспоминание, и оставляю его при себе.

– А вчерашнее воспоминание было приятное или тяжелое? – спрашивает он.

Я задумываюсь надолго. Он и так уже беспокоится обо мне. Не хочу, чтобы он беспокоился еще больше. Но раз уж мы начали такой разговор, притворяться тоже не хочется.

– Тяжелое.

Он думает пару мгновений, а потом протягивает руку:

– Пойдем.

Я моргаю:

– Куда это?

– Стресс снимать.

Я беру его за руку. Вот бы узнать, чувствует ли он, как у меня бегут мурашки от прикосновения к его коже. Интересно, у него так же? Он с улыбкой ведет меня к двум эллипсам, стоящим бок о бок:

– Вызываю тебя на гонку.

Я смеюсь, но смотрю вопросительно. Забираюсь на один из тренажеров, с сожалением выпуская руку Чун Хо. Я уже скучаю по его прикосновению, но решаю послушаться и посмотреть, куда это меня приведет.

– И что же это будет за гонка на неподвижных тренажерах?

– Надо следить за скоростью движения ног. Это будет тридцатисекундный спринт. Поддаваться я не намерен, так что ты уж поднапрягись.

– Что-то мне совсем не страшно.

– Ох, пожалеешь ты об этих словах, Эйми Ро. Готова?

– Готова!

– Вперед!

Мы соревнуемся, руки качают, ноги жмут. Я так разгоняюсь, что уже пульс зашкаливает и пот градом.

Двадцать семь секунд. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать.

Мы останавливаемся, оба хрипим.

– Кто победил? – спрашивает он.

– Ты что, не следил?

Он громко хохочет, потом поворачивается ко мне, тяжело дыша, с раскрасневшимися щеками. Я чувствую, как от его долгого взгляда мое лицо заливает краска, хотя, казалось бы, куда больше после такого забега.

– Короче, что я хотел сказать перед тем, как все испортил. Примерно вот что. Наверное, мне не понять, каково это, исчезать без предупреждения, и что ты при этом чувствуешь, – говорит он. Его лицо становится серьезным. – Наверное, это как балансировать на стыке двух миров. Всегда на краю, с риском в любой момент перевернуться. Но если тебе нужно напоминание о том, какой из миров реален, то я здесь, рядом с тобой, – улыбается он. – Все теперь сказал.

Здесь, рядом с тобой. Сколько в этом слове присутствия. Здесь. Я беру его слова, прижимаю к себе и чувствую их пульс. Моя грудь сжимается от этого дара, от этого неожиданного чуда.

Я приваливаюсь к тренажеру:

– Вообще-то, сдается мне, мои ноги двигались чуть быстрее твоих.

– Судьи требуют доказательств.

– Повторный забег?

– Идет.

Снимок: парень с пятнами чернил на пальцах и девушка, балансирующая на стыке миров, соревнуются в скорости, не сдвигаясь с места ни на сантиметр. Изображение их ног смазано – так быстро они мчатся или такими быстрыми они себе кажутся. Это неважно. Важно, что они здесь.

Позже в тот же вечер я сижу на кровати с полотенцем на голове после душа и вызываю Никиту по «ФейсТайму». У нее, конечно, раннее утро, но я знаю, что мой звонок она не проспит.

Как я и ожидала, она появляется на экране телефона после второго сигнала и вопит:

– Эймс! Где тебя носило? Ты что, не видела мои сообщения? Я все понимаю про каникулы, про разницу во времени, но мне ведь жизненно необходимо с тобой поговорить!

– Прости, прости, – говорю я. Раньше я бы этим и ограничилась, но сегодня я чувствую себя более открытой. – Вчера я опять исчезла, и потом меня так колбасило, что не было сил ответить на твои сообщения. Но я их все читала. Ответы у меня в голове, так что можем сейчас все обсудить.

Несмотря на всю открытость, мне по-прежнему трудно высказываться. Лицо Никиты смягчается.

– Вот черт. Опять исчезла, да? Как ты себя чувствуешь?

– Сегодня лучше. В общем, норм.

– Норм или НОРМ?

– Строчными, – улыбаюсь я. – Все хорошо.

Она пару мгновений всматривается в мое лицо, словно не готова мне поверить, но в конце концов улыбается в ответ:

– Ладно-ладно, рада это слышать. Выглядишь ты и правда счастливой.

– Да? Я и чувствую себя счастливой, – признаюсь я.

А еще, наверное, более легкой. Я приехала в Корею на поиски мамы, и, хотя я почти не продвинулась, мне начинает казаться, что, может быть, это и не страшно, если я ее не найду. Не потому, что с самого начала было мало шансов, а потому, что обрести покой можно и по-другому. Просто быть здесь с людьми, которые уже есть вокруг меня.

И тут Никита спрашивает:

– Ну что, хочешь узнать, что я накопала?

Я колеблюсь. Последние два дня я совсем зациклилась на поиске мамы в своих воспоминаниях и как-то забыла, что собиралась искать ее прямо тут, в Корее. Похоже, мне ничего не стоило бы махнуть рукой на все это расследование и приятно провести оставшееся время в компании Чун Хо и комо.

Но я уже столько всего преодолела. Что случится, если я хотя бы выслушаю Никиту?

– Рассказывай.

– Во-первых, я хочу, чтобы ты сказала: «Никита Лай-Сандерс – мастер-детектив».

– А я разве не должна это говорить уже после того, как ты поделишься информацией?

– Ну, давай так. Взгляни на свой телефон. Я только что отправила тебе ссылку.

На экране выскакивает сообщение. Нажимаю и попадаю на сайт цветочного магазина в городе Кванджу. Называется «Лучший день для цветов».

– Что это? – спрашиваю я. – И как ты это прочитала? Тут же весь сайт на корейском.

– «Гугл Переводчик» мне в помощь, – отвечает голос Никиты (видео прерывается, пока я скроллю сайт). – Немного ненадежная и неточная помощь, но суть передает. Еще я всю неделю доставала Мэри Ли из школьного совета сообщениями с вопросами по переводу, но сейчас не об этом. Ты лучше открой раздел «О нас».

Открываю. Загружается фото пожилой пары на фоне магазина.

– Читаешь? Я лицо твое не вижу.

– Читаю-читаю, – говорю я.

Абзац под фотографией гласит: «Привет, мы – владельцы цветочного магазина Пэк У Джин и Шин Чан Сон. Мы давно на цветочном рынке, даже держали популярный цветочный магазин в Сеуле пятнадцать лет. В конце концов мы решили вернуться в наш родной город Кванджу. Теперь мы с гордостью приглашаем вас в наш магазин „Лучший день для цветов“. Заходите к нам и нашим цветам!»

Ниже – карта расположения магазина. Я увеличиваю фото, вглядываясь в их лица. Вблизи они кажутся знакомыми, хотя я не могла видеть их в реальной жизни. И до меня доходит. Мурашки по спине.

– Ты еще тут? – не выдерживает Никита.

Я переключаюсь обратно на наш видеочат. Она смотрит на меня нетерпеливо и выжидающе.

– Это что, мои дедушка и бабушка? – говорю я полушепотом.

Пэк У Джин. Шин Чан Сон. В Корее женщины не меняют фамилию в замужестве, но у пожилого мужчины на фото фамилия Пэк, как у мамы, и внешнее сходство поразительное. Оно слишком явное для совпадения.

– Так это я тебя хотела спросить, – говорит Никита. – Я тщательно изучила всю сетевую активность магазина «Цветы мечты» и нашла древний-предревний отзыв от покупателя: «Нам будет не хватать вас в Сеуле, но пусть все получится в Кванджу». Это навело меня на мысль: а что, если твои бабушка и дедушка, продав магазин в Сеуле, открыли новый в Кванджу? Я перелопатила все цветочные магазины Кванджу. И только этот принадлежит паре, которая по возрасту годится тебе в бабушки-дедушки, а фамилия хозяина такая же, как у твоей мамы. Как думаешь, это натяжка или реальная зацепка?

Я смотрю на нее во все глаза.

– Никита Лай-Сандерс, ты – мастер-детектив.

Она посылает воздушный поцелуй в камеру:

– Спасибо, спасибо!

– Неужели ты проделала все это, чтобы добыть информацию?

– Ну а что? Ты же моя лучшая подруга, и я знаю, как много это для тебя значит. Не имею понятия, где там этот Кванджу, но, может, ты навестишь их или хотя бы позвонишь?

Неудачное утреннее путешествие на пляж из прошлого, а после такая забота Чун Хо и Никиты – все это вместе обострило мои эмоции до предела.

– Серьезно, спасибо огромное. Ты невероятная!

– Если действительно хочешь меня отблагодарить, можешь заказать Мэри Ли обеды на неделю, когда вернешься. Я в большом долгу перед ней, – говорит Никита. У нее что-то звякает, и она растерянно смотрит на экран телефона.

– Что там у тебя? – спрашиваю я.

– Сообщение пришло. Да это Дэвид.

– Твой бывший? Все еще пишет тебе?

– Ага… – Она осекается и смотрит в потолок: отводит взгляд.

Тут я приглядываюсь к ней повнимательнее:

– Погоди. На тебе вязаный свитер?

– А что? Сегодня холодно.

– Ты же Вечнолетняя Никита. Ты никогда не носишь теплые вещи. В свитере я видела тебя всего пару раз: когда умер твой пес Орландо и когда тебя не выбрали старостой.

Она подхватывает торчащую из свитера ниточку и наматывает ее на палец.

– Ник, что у тебя случилось?

– Ну, если честно, родители сказали, что планируют перебраться на Тайвань в сентябре, когда у меня начнется учеба в Университете Британской Колумбии, – говорит она. – Бабушка неважно себя чувствует, и мама хочет быть рядом с ней.

– О. – Я с глубоким вздохом облокачиваюсь на большие подушки. – Мне жаль, что твоей бабушке нездоровится.

– Спасибо. Страшно за нее. Но, если честно, хотя это звучит, наверное, очень эгоистично, меня больше расстраивает отъезд родителей. Понимаешь, у меня шикарные оценки. Больше допов, чем у кого-либо в нашем выпуске. Я могла бы поступить куда угодно. Но в этом вузе хорошая программа по международным отношениям, и я думала, что будет здорово остаться в Ванкувере, поближе к семье. Конечно, были и другие причины выбрать это место, но эта – одна из главных. А теперь, выходит, их здесь не будет. И тебя в сентябре тоже не будет.

Ниточка обрывается в ее пальцах, и она стряхивает ее. Ниточка куда-то улетает. Голос Никиты становится тихим.

– Знаю, я веду себя как ребенок. А я, на минуточку, уже школу заканчиваю. Но я ведь буду по ним скучать. И по тебе буду. Вот ты уехала на весенние каникулы, и я вдруг поняла, что скоро это станет нашей нормой: видеозвонки, часовые пояса.

– Всего три часа, – вставляю я, хотя понимаю, что речь не об этом.

– Да, знаю. Просто такое ощущение, что все меня бросают. Смешно, конечно, но я ничего не могу с собой поделать. – Она вздыхает. – Все, кроме Дэвида. Он будет здесь, в сентябре пойдет в Университет Саймона Фрейзера. Вот мы с ним и переписываемся, пересекаемся то тут, то там. Знаю-знаю! Мы расстались, потому что он хуже всех. Без конца со мной спорит и слишком редко моется. Просто мне немного… одиноко, наверное.

Ее голос становится еще тише. Мне так хочется дотянуться через экран и стиснуть ее в объятиях.

– Ник, почему ты мне не рассказывала? – спрашиваю я.

Мы все время говорили лишь обо мне. Варясь в собственном одиночестве, я никогда не думала, что Никита тоже может чувствовать себя одинокой.

– На тебя столько всего свалилось за последнее время, – объясняет она. – Как я могу тебе жаловаться, если ты сталкиваешься с гораздо более серьезными вещами? Мои проблемы по сравнению с твоими как будто и не проблемы вовсе.

– А ты не сравнивай, – говорю я. У меня на глазах сами собой наворачиваются слезы. – Одиночество есть одиночество. Опыт одного человека не стирает опыт другого.

– Ой, боже, ты плачешь? – Ее глаза тоже увлажняются. – Почему ты плачешь?

– Не знаю. А ты почему?

– Тоже не знаю.

Теперь мы уже обе смеемся, при этом продолжая плакать. Я вытираю глаза руками.

– Прости меня за то, что даже не спрашивала, как ты.

– Все нормально. Оказывается, об этом славно поговорить.

Она сморкается в бумажный платочек.

– Надо делать это чаще, – киваю я. – Говорить обо всем.

– Идет. Только сначала дай мне вылезти из этого уродского свитера.

Я смеюсь, и она тоже, а потом, впервые за долгое время, мы болтаем без остановки, не боясь стать друг для друга обузой и вообще ни о чем больше не беспокоясь.

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ЭЙМИ РО

ПРИЧИНЫ НЕ БРОСАТЬ ПОИСКИ МАМЫ:

● Никита нашла новую информацию о маминых родителях – моих бабушке и дедушке, которых я никогда не видела раньше, но могу теперь увидеть.

● Я так и не выяснила, почему мама ушла и есть ли у нее СЧИВ.

● Возможно, я видела ее в воспоминании.

● Она все еще может оказаться человеком, который поймет меня лучше всех.

● Может быть, есть другие способы найти развязку, но этот путь мне надо пройти до конца.

● Я должна знать.

Семнадцать

Сеульская встреча по СЧИВ состоится сегодня, в субботу, в кофейне южнокорейской сети «Эдия Кофе». Я решила: схожу.

После вчерашнего общения с Никитой ко мне вернулся решительный настрой. Я твердо намерена сосредоточиться на том, ради чего на самом деле приехала в Корею: буду искать ответы на вопросы о маме. Сегодня на встрече попробую разобраться, была ли дама в белом пальто моей мамой и может ли она вообще вот так появляться в моих воспоминаниях. Если уж кого и спрашивать об этом, то именно участников такой встречи, на них вся надежда.

Наряд я выбираю целую вечность. Останавливаю выбор на белом льняном комбинезоне и горчично-желтых глиняных сережках. Удобные вещи придадут мне сил. Но, добравшись до кафе, я недоумеваю, куда улетучилась вся моя смелость. Я медлю за дверью, готовая передумать.

Может, все-таки уйти?

А вдруг опять попадется какой-нибудь корыстный типчик, как на встрече в Ванкувере?

Не лучше ли для начала запостить вопросы на форуме. Нельзя ведь сказать, что встречаешься с френдами из интернета, если ни с кем там не зафрендилась.

Может быть…

– Извините, вы пришли на встречу по СЧИВ? – спрашивают у меня за спиной.

Я подскакиваю на месте, оборачиваюсь и вижу девушку с хвостиком и в круглых очках. Она одета в форменную куртку корейского университета. Видимо, студентка.

– А, да, – отвечаю я.

Она поправляет свисающий с плеча рюкзак и протягивает мне руку.

– Рада познакомиться. Я – Ю Се Ри.

– Ро Эйми, – представляюсь я, по корейской традиции называя фамилию перед именем.

Мы обмениваемся рукопожатием и заходим в кафе вместе.

Кафе двухэтажное, девушка ведет меня наверх. Там уже собралось три человека. Они сидят за длинным столом, на котором кто-то поставил маленькую бумажную табличку: «Встреча по СЧИВ». Одна из присутствующих – дама в розовом кардигане. У нее на шее – наушники вроде тех, что у Чун Хо. Второй – мужчина, уши которого покрыты не поддающимся счету пирсингом. Третий – дедуля с волосами, белыми, как мой комбинезон.

Се Ри направляется прямо к ним. Мне вдруг приходит в голову, что они, вероятно, видятся не впервые. Наверное, люди со СЧИВ, живущие в Сеуле, все хорошо знают друг друга и регулярно встречаются и только я тут – случайная новенькая.

– Рада с вами познакомиться, – говорит Се Ри, приветственно кланяясь всем.

Или нет. Я тоже всех приветствую. Уже не ощущаю себя такой чужой.

Мы все заказываем напитки и ждем, не придет ли еще кто-нибудь. При этом начинаем потихоньку рассказывать о себе. Женщину в розовом зовут Хан Ми Кён, мужчину с сережками – Ли Ын Чхоль, а дедулю – Чо Чон Хун. Я повторяю имена про себя, поручая их своей памяти, хотя знаю, что не буду их произносить. В Корее существует особый этикет для обращения к старшим по имени: как это делать, как не делать, когда заменять имена титулами. Я в этом пока плаваю, поэтому обычно стараюсь избегать имен совсем, если не уверена на все сто процентов.

– Я Ро Эйми, – представляюсь я в свою очередь. – Приехала из Канады.

– Канада! Вы там родились? – спрашивает дедуля Чон Хун. Я киваю в ответ, и он одобрительно мурлычет: – Мм, у вас прекрасный корейский. Похоже, родители выучили вас на славу.

Прикидываю, к слову ли будет сказать: «Вообще-то, мама с нами не живет, и я хочу выяснить, есть ли у нее СЧИВ и может ли она появляться в моих воспоминаниях. Вы не в курсе, такое возможно?» Решаю, что даже на мероприятии, где у всех собравшихся есть СЧИВ, так начинать – странновато, поэтому просто киваю с улыбкой:

– Спасибо. Дома мы говорим на смеси корейского и английского, но папа хорошо меня научил, и я бегло говорю по-корейски.

Я до сих пор улавливаю не все слова, но обычно могу восстановить смысл из контекста. Однако это требует повышенной концентрации, особенно если приходится общаться в такой группе, где все говорят по-корейски. Поэтому сейчас я вся внимание.

– Кажется, больше никто не придет, – замечает мисс Ми Кён, нервно блуждая глазами по потолку. Я тоже поднимаю взгляд, но не вижу ничего особенного. – Кто-то уже бывал на таких встречах? Я первый раз.

– И я, – говорит дедуля Чон Хун.

– Я пару раз ходил в Тэгу[22], где живу. В Сеуле – нет, – говорит мистер Ын Чхоль. – Я сюда приехал по работе всего на неделю.

– А я в Сеуле ни одной не пропустила, – говорит Се Ри. – Каждый раз приходят разные люди. Говорят, СЧИВ – редкая вещь, но нас больше, чем можно себе представить. – Она делает глоток чая латте со льдом и обводит взглядом присутствующих. – Мой триггер – вкус. Я попадаю в определенные воспоминания, когда что-то съем или выпью.

Мистер Ын Чхоль откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди:

– Наверное, уберечься несложно. Достаточно не есть то, что тебя туда выкидывает.

Се Ри кивает:

– Да, мне определенно проще, чем другим. Но бывают сюрпризы. Например, я раньше каждый день выпивала чашку матча латте, и ничего. Но однажды он вдруг отправил меня в прошлое. Теперь приходится заказывать другие напитки. – Она поднимает стакан с чаем латте и встряхивает его, звеня льдинками. – У нас все время появляются новые воспоминания и, соответственно, новые триггеры.

Об этом я прежде не задумывалась. Смотрю на свой матча латте. Какие еще триггеры появятся в будущем у меня? Какие из безопасных нынче запахов однажды подведут?

– А у меня – зрение, – делится мистер Ын Чхоль. – Увижу некоторые вещи – и перемещаюсь. Особенно цвета.

– Цвета? – удивляется мисс Ми Кён.

– Ну да, – говорит он, с хрустом разгрызая кубик льда. – Например, чтобы попасть в воспоминание о моем старом доме, мне не надо видеть сам дом. Достаточно увидеть что-то, что о нем напоминает. Например, цвет ковра в гостиной или обоев.

– Цвета. Вот это тяжко, – сочувствует Се Ри.

Мистер Ын Чхоль пожимает плечами, проглатывая осколки льда:

– А то.

– А у меня – запахи, – сообщает дедуля Чон Хун. – Ароматы уносят в прошлое.

Я сразу чувствую в этом старичке что-то родное.

– У меня тоже! – восклицаю я.

Он отвечает мне теплой улыбкой, щуря глаза.

– Говорят, у тех, кто реагирует на запахи, самые насыщенные путешествия во времени, – говорит Се Ри, – потому что из всех чувств наше обоняние больше всего привязано к памяти.

– В каком смысле насыщенный? – с любопытством спрашиваю я.

– У каждого по-своему. У одних воспоминания более живые, у других – более продолжительные.

Ух ты! Почему о таком не пишут на форумах по СЧИВ? Как здорово узнавать об индивидуальном опыте людей. Одно дело – читать об этом, совсем другое – сидеть за столом и говорить в режиме реального времени, кивая говорящим. Я вспоминаю ту встречу в Ванкувере. Лучшие моменты были такими же. Вот бы весь разговор тогда оказался столь же уютным.

Мы все смотрим на мисс Ми Кён.

– Только если готовы поделиться, – говорит Се Ри.

– А меня, – мисс Ми Кён переводит взгляд с потолка, – триггерят звуки. Особенно музыка.

Я снова смотрю на потолок и тут только замечаю в углу колонки, из которых звучит музыка в стиле К-поп. Так вот почему она каждые пять минут туда смотрит. Она напрягается всякий раз, когда меняется песня.

Мистер Ын Чхоль присвистывает:

– Жесть. Я без музыки жить не могу.

– Я тоже, – шепчет мисс Ми Кён. Так тихо, что, кажется, только я ее слышу.

Се Ри достает из рюкзака планшет и кладет его на стол:

– Вы не против, если я буду кое-что записывать по ходу беседы? Ничего личного, только направление разговора или факты о СЧИВ, которые могут всплыть. В конце встречи я покажу записи и сотру все, что вам не понравится.

Обменявшись взглядами, мы все киваем, разрешая ей делать записи. Коул в Ванкувере тоже записывал, но от него было совсем другое ощущение. В отличие от Коула, пришедшего ради документалки, Се Ри не просто сама человек со СЧИВ, она еще и умеет говорить об этом аккуратно, никого не отпугивая.

– Эссе какое-нибудь пишете? – спрашивает мистер Ын Чхоль.

– Я изучаю компьютерную инженерию в корейском университете, хочу разработать приложение для людей со СЧИВ, – объясняет Се Ри. – Разве не странно, что его до сих пор никто не сделал? В наши дни, в нашем веке? Форумы безнадежно устарели, им не хватает интуитивности, и на самом деле на них, наверное, заходит лишь малый процент людей со СЧИВ. Но представьте себе приложение, которое объединяло бы все форумы с другими ресурсами по СЧИВ, советами от специалистов и удобным средством связи для таких людей? Удобство общения, как в приложениях для знакомств, плюс техники самопомощи, как в приложениях по медитации. Но все это про СЧИВ.

Ничего себе! И получаса не прошло, а у меня уже голова кругом.

– Гениально! – говорю я. – Я бы себе такое точно поставила… Почему его до сих пор нет?

– Потому что никому нет дела до СЧИВ, – констатирует мистер Ын Чхоль. – Это касается слишком малой группы людей, и большинству плевать. И приличного финансирования ни от кого не жди.

– В прежние времена людей это волновало больше, но не всегда это было к лучшему, – вслух размышляет дедуля Чон Хун. – Люди со СЧИВ были диковинкой, привлекающей толпы зевак, жаждущих зрелищ. А бывало, что они попадали в лаборатории и подвергались экспериментам и даже операциям. Такие опыты, конечно, признали незаконными десятилетия назад. Но нам во многом повезло, что мы оказались в тени в наше время. Большинство людей теряют к нам интерес, когда узнают, что мы можем путешествовать во времени лишь в собственные воспоминания, а им от этого – никакой выгоды.

Все сидящие за столом погружаются в тишину, обдумывая его слова. Хотя прогресс проникает в жизнь людей со СЧИВ медленно, нам и правда повезло жить в эпоху, когда таких людей, как мы, не преследуют за их особенность. Я вспоминаю, как, узнав мой диагноз, аппа отказался вести меня в больницу для дальнейших исследований. Интересно, он был так непреклонен тогда и продолжает упираться сейчас из-за того, что в былые времена с людьми вроде меня плохо обращались? Слова комо о стигматизации тоже всплывают в голове.

– Харабоджи, мы оказались в такой тени, что стали похожи на призраков, – качает головой мистер Ын Чхоль. – Никто не понимает, как разрушительно наше состояние, и специалистов, обученных помогать, днем с огнем не сыщешь.

– Чтобы принять помощь, надо сначала проникнуться доверием к тому, кто ее предлагает, – возражает дедуля Чон Хун. – Как можно доверять этим специалистам, когда позади такая история страданий? Вы сами не понимаете, насколько сейчас лучше, чем прежде.

– Для этого и нужно приложение, – говорит Се Ри. – Помощь людям со СЧИВ от людей со СЧИВ. Кто поймет наше состояние лучше, чем мы сами?

– Вообще-то, – говорю я, робко поднимая руку, как будто прошу позволения высказаться, – лично мне кажется, что я не понимаю свое состояние совсем. И я хотела бы спросить… – Я делаю вдох, пытаясь сформулировать вопрос, который будоражит мой разум уже несколько дней. Сейчас, когда мне предстоит произнести его вслух, он кажется таким абсурдным. Они точно меня засмеют. А может, и нет. Не узнаю, пока не спрошу. – Вам приходилось видеть других путешественников в своих воспоминаниях? Кого-то, кого вроде бы не должно там быть?

– Естественно, – живо отзывается мисс Ми Кён.

Мои глаза расширяются. Я не знаю, какого ответа ожидала, но только не такого.

– Правда? На форумах об этом толком не пишут.

Се Ри набирает текст на планшете, переводя взгляд с меня на мисс Ми Кён и обратно.

– Не знаю, как другие, но я сама не часто пишу на форумах. Не люблю делиться личным в Сети, – говорит мисс Ми Кён. – Но по моему опыту, если два человека со СЧИВ возвращаются в воспоминаниях в одно и то же место и время, конечно, они там рано или поздно встретятся. Это неизбежно.

– То есть если вы в воспоминании видите кого-то, кто словно не оттуда, значит, это тоже человек со СЧИВ, попавший туда, – медленно проговариваю я.

– С возрастом это случается все чаще, – говорит мисс Ми Кён. – Жизнь идет, и ты обретаешь все больше воспоминаний, которые пересекаются с воспоминаниями других людей со СЧИВ. Не то чтобы постоянно, но иногда такие встречи случаются.

Дедуля Чон Хун улыбается, потягивая черный кофе:

– Я носил в кармане колоду карт хватху[23], чтобы можно было перекинуться в ко-стоп[24] с другими путешественниками, если мы встретимся в воспоминаниях. Иногда это оказывалось куда веселее, чем наблюдать за собственным прошлым.

– А почему перестали носить, харабоджи? – спрашивает мистер Ын Чхоль.

– Да понимаешь, один из нас постоянно исчезал до конца игры. Это раздражало.

Мой разум вращается на высоких скоростях. Наверное, мне тоже имеет смысл делать записи. Я украдкой бросаю взгляд на экран Се Ри. Она вносит информацию о встречах с другими людьми со СЧИВ в «памятешествиях».

Памятешествия. Первый раз слышу такой термин. Я даже не знала, что есть какие-то специальные термины, кроме самого названия синдрома. Оказавшись здесь, я вижу, как мало я знаю о СЧИВ, о его истории и настоящем. Все это время я полагала, что достаточно листать форумы, выуживая ответы, но даже не представляла себе, сколько всего предстоит узнать и до каких глубин может дойти мое любопытство. Может, стоило сходить на встречу в Ванкувере еще раз, только без Коула. Я ведь могла участвовать в таких беседах все это время.

– О СЧИВ еще очень многое неизвестно, – говорит Се Ри, заметив, что я заглядываю к ней в планшет. Она разворачивает экран ко мне и пролистывает свои записи. – Видишь? Мои исследования показывают, что некоторые перерастают его, когда выходят из детского возраста, но у других он даже не проявляется, пока они не повзрослеют. Получается, кому как повезет? А сами воспоминания? Иногда кажется, что мы попадаем лишь в ключевые события прошлого, но на днях я встретила человека, который перемещался только в самые будничные моменты своей жизни. Он застревал там и наблюдал, как режет яблоки или моет посуду. Почему так? Я хочу знать об этом все.

Я киваю, восхищаясь ее увлеченностью, а мисс Ми Кён вздыхает и качает головой.

– Айгу[25], вот это вы замахнулись, – говорит она. – А мне было бы достаточно знать, как выживать каждый день. Меня не тянет узнать все обо всем. Я лишь хочу понимать самое себя ровно настолько, чтобы жить своей жизнью и быть счастливой.

На это я тоже не могу не кивнуть. Какой бы заразительной ни казалась жажда познания Се Ри, мне, наверное, ближе подход мисс Ми Кён, по крайней мере сейчас.

– Но ведь это так интересно, – говорит Се Ри. – Вы разве не хотите узнать, почему люди попадают туда, куда попадают? Или выяснить, правдива ли теория о временных петлях?

При упоминании о временных петлях я вздрагиваю. Одно дело слышать о них от Коула, который воспринимает их лишь как приманку для зрителей, или даже от друзей Чун Хо, у которых просто разговор об этом зашел. Другое дело, когда о них говорит Се Ри, которая принимает СЧИВ всерьез и во многом разбирается. Это озадачивает. Что об этом думают присутствующие?

– Вы о том что, якобы люди застревают в воспоминаниях, бесконечно крутятся во временной петле и не могут вернуться в настоящее? – говорит мистер Ын Чхоль. – Но ведь это невозможно, правда?

– А почему нет? – говорит Се Ри. – Я встречала людей, которые в это верят. Есть такие истории. А еще это косвенно подтверждают сообщения о без вести пропавших – таких достаточно много.

– Я как раз недавно слышала одну из таких историй, – говорю я неуверенно. – О призраке станции «Хапджон». Одни верят, что там действительно призрак, а другие утверждают, что это человек со СЧИВ, который перемещается в воспоминание и обратно. Но мне это непонятно. Как можно застрять подобным образом?

– Чего не знаю, того не знаю, – признает Се Ри. – Я лишь слышала предположения. Не встречала никого, кто прошел через это сам.

– А меня это не интересует. Я лишь хочу знать, как перестать исчезать, – категорично заявляет мисс Ми Кён. – Как, черт возьми, жить нормальной жизнью.

Тут мы все замолкаем. Песня в колонках меняется, и мисс Ми Кён вздрагивает.

– И я этого хочу, – говорю я, разглядывая свои пальцы. Многие вещи я никогда не произносила вслух, но среди этих людей мне странным образом легко говорить. – Я хочу переживать разные события без страха все испортить своим исчезновением еще до того, как что-то случится. Хочу чувствовать, что я не пропускаю свою собственную жизнь. А если совсем честно, я бы хотела какое-то быстродействующее средство, которое бы покончило с синдромом раз и навсегда.

Я поднимаю глаза. Все смотрят на меня. По их лицам вижу: все прекрасно понимают, о чем я.

– Нет такого средства, – тихо говорит Се Ри. – Надо жить с тем, что имеем.

Все опускают глаза на свои уже пустые бокалы. Ее слова все тоже прекрасно понимают.

МЕССЕНДЖЕР KAKAO

Чун Хо:

Эй, какие планы на сегодня? Как насчет пинсу?[26]

Эйми:

Привет, извини, что долго не отвечала. На сегодня много планов… В другой раз?

Чун Хо:

Конечно, без проблем. Все нормально?

Эйми:

Да-да, все хорошо.

Эйми:

Жаль пропускать пинсу. Люблю ледяную стружку во всех видах.

Чун Хо:

Сходим потом? Проставляюсь за (неофициальное) поражение в Великой эллиптической гонке.

Эйми:

Ха-ха. Заманчиво. Напишу тебе попозже, ладно?

Восемнадцать

Еду домой на метро. Мой мозг утопает в информации, полученной на встрече. Ее так много, что пока даже непонятно, с чего начать. Мисс Ми Кён подтвердила, что в воспоминаниях можно встретить других путешественников. Дедуля Чон Хун даже играл в ко-стоп с людьми, которых встречал в прошлом. Что это говорит о женщине, которую я видела? Что, если это правда была мама?

Вопросов все так же много, но у меня появилась какая-то новая энергия. Перед уходом все участники встречи обменялись электронными адресами, а Се Ри обещала информировать нас о судьбе своего приложения. Я всегда чувствовала, что СЧИВ изолирует меня от людей, но сегодня впервые ощутила себя частью чего-то большего, связывающего меня с ними. Раньше я и не думала, что мне нужна такая связь.

Я так углубилась в свои мысли, что не заметила, как проехала пересадочную станцию. Черт, мы уже далеко. Я захожу в свое приложение по метро и рассматриваю схему. Можно сойти и вернуться назад, но получится очень долго. Лучше пересесть на станции «Университет Хоник» или на станции «Хапджон».

Станция «Хапджон».

Странная дрожь пробегает у меня по спине. Не свожу глаз с названия станции на экране. Наверное, оно меня сейчас так зацепило просто потому, что на встрече я рассказывала о призраке станции «Хапджон».

Это просто байка о привидениях, напоминаю я себе. Бора такие любит.

Но потом мне в голову закрадываются слова, сказанные мистером Ын Чхолем во время встречи: «Харабоджи, мы оказались в такой тени, что стали похожи на призраков».

В корейском языке есть слово сольма. Сейчас оно будто выскочило откуда-то из глубин подсознания и крутится, крутится у меня в голове. У этого словечка нет точного перевода, что-то вроде «да быть такого не может» или «да ладно».

Меня вдруг пробирает до костей, и я жалею, что не захватила ветровку. Несомненно, я придаю всему этому слишком большое значение. Спешу с выводами. Нахожу несуществующие связи.

Но мне не стряхнуть с себя это беспокойство, оно у меня глубоко внутри.

Поезд останавливается на станции «Университет Хоник». Я встаю, чтобы выйти не пересадку, но медлю, потом сажусь обратно. Двери закрываются. Мы едем дальше.

«Следующая станция „Хапджон“», – объявляет голос из динамика.

Я выхожу.

На платформе станции «Хапджон» второй линии, со стороны поездов на Дансан, обитает привидение. Выглядит как мужчина с длинными черными волосами. Появляется из ниоткуда, плачет, а потом вдруг исчезает вот так. Прикиньте, все думают, что ты привидение, а на самом деле ты человек, застрявший в какой-то странной временной петле.

Слова Боры и Юла крутятся у меня в голове, пока я иду вдоль платформы и смотрю по сторонам. Немного глупое чувство. Сольма.

Наверное, я ошибаюсь. Я почти точно ошибаюсь. Можно найти столько объяснений – игра света, обман зрения. Или действительно привидение – кто может утверждать, что их не бывает? Но я все еще не могу стряхнуть с себя это чувство, я должна знать.

И я жду. И жду, и жду, как будто мне нечего делать, или я упрямо надеюсь на встречу, хотя назначенный час свидания давным-давно истек, – так это, должно быть, выглядит.

Станция «Хапджон» огромная. На том ли я вообще месте? Ну да, Бора говорила именно про эту часть платформы. Вытаскиваю телефон и фотографирую, чтобы не казалось, будто я болтаюсь без дела. Напоминаю себе, что надо бы купить новую батарейку для пленочного фотоаппарата.

Поезд. Щелк.

Люди поднимаются по ступенькам, шаркая кроссовками. Щелк.

Еще один поезд отъезжает от опустевшей платформы, и на ней остаюсь только я с телефоном. Щелк.

И вдруг – какое-то мерцающее движение.

Сольма.

Я замечаю его через телефонную камеру. Человек, которого секунду назад не было, словно по волшебству появляется на экране. У меня перехватывает дыхание, и я медленно опускаю телефон. Он стоит у платформенных дверей[27], одна рука прижата ко лбу. У него черные волосы, свисающие до плеч. На нем коричневая кофта-худи на молнии и джинсы. По возрасту примерно как аппа.

Но самое примечательное в нем – это то, что он как бы не совсем… здесь. Он словно мерцает, как экран телевизора при потере сигнала.

На мгновения я словно прирастаю к полу. Я не знаю, что говорить и что делать. Он призрак? Или тот, за кого я его принимаю?

Я прихожу в себя и бегу к нему с криком: «Чогио![28] Аджощи!»[29]

Он едва замечает меня. Мерцание учащается, словно он вот-вот растает в воздухе. Нужно срочно придумать, как привлечь его внимание.

На этикет нет времени. Я встаю прямо перед ним и смотрю ему в глаза. Взгляд у него стеклянный, далекий, но я его удерживаю, не давая зрительному контакту разорваться.

– Аджощи, вы призрак или у вас СЧИВ?

При слове СЧИВ его глаза сцепляются с моими. Взгляд немного проясняется. Я овладела его вниманием. Мерцание замедляется, и к нему возвращается целостность.

– Ты кто? – спрашивает он хриплым голосом.

– Я Эйми. У меня СЧИВ, – отвечаю скороговоркой, боясь потерять время, ведь я не знаю, сколько у нас есть. – Хочу знать, у вас тоже СЧИВ или вы призрак, как о вас говорят.

– Сколько меня не было? – Он трясет головой, словно пытаясь вспомнить.

– Телефон есть? – спрашиваю я.

Он шарит в карманах кофты, вынимает телефон. Даже сейчас, когда он поворачивает его экраном ко мне, его рука то появляется, то исчезает.

Я смотрю на экран.

На нем 11 января 2017 года, 21:07.

Но ведь… 2017 год был несколько лет назад. Телефоны у нас останавливаются на том времени, когда мы отправляемся в воспоминание. Это что же получается? Он отправился в 2017 году и до сих пор не вернулся?

Это невозможно! Кто отправляется в воспоминание на несколько лет? Может, он просто ни разу не перезагружал телефон с самого первого путешествия, вот часы и застряли на том моменте. Но нет. Перезагружал он его или нет, телефон бы все равно работал, и аккумулятор бы уже точно разрядился.

У меня по спине бегут мурашки.

Неужели он застрял в воспоминании на годы?

– Аджощи, мы должны вытащить вас оттуда, – говорю я настойчиво.

– Нет-нет, я должен снова увидеться с Юри. Я обещал встретиться с ней здесь. Она будет ждать меня.

– Аджощи, я думаю, вы застряли в воспоминании. Если вы сейчас перегрузите телефон, вы увидите. Мы больше не в две тысячи семнадцатом. Мы…

Из динамика звучит сигнал, возвещающий о прибытии поезда.

Когда поезд начинает вползать на станцию, мужчина поднимает лицо. Он прижимает ладонь к платформенным дверям, растопырив пальцы, и бормочет:

– Я так и знал.

И он исчезает.

ИСТОРИЯ ЗАПРОСОВ ГУГЛ

СЧИВ застрял в воспоминании

СЧИВ временная петля

СЧИВ существуют ли временные петли

СЧИВ как люди застревают во временных петлях

СЧИВ как выбраться из временной петли

СЧИВ как найти застрявшего во временной петле

Девятнадцать

В Сеуле скоро зацветут вишни, но прежде зацветают сливы. Утром в воскресенье мы идем любоваться ими – я и комо. Она рассказывает мне о пешеходном маршруте по набережной Чхонгечхона – ручья, который течет через центр Сеула.

– Этот променад, который тянется вдоль ручья, называется Хадон Мэсиль Кори, – объясняет она. – Сливовая улица Хадон.

Комо все время пересчитывает, сколько станций метро нам осталось проехать. Я вижу, что она приятно взволнована. Говорит, это ее любимое время года.

Как было бы здорово разделить с ней восторг, но я не в состоянии думать о чем-либо, кроме призрака станции «Хапджон». Просто не могу выкинуть его из головы. Теория временных петель жжет мой разум. Вы про то, что якобы люди застревают в воспоминаниях, бесконечно крутятся во временной петле и не могут вернуться в настоящее? Это правда. Слухи подтверждаются. Я почти уверена, что именно это случилось с призраком станции «Хапджон». Он как будто пытается вернуться в настоящее, но все время происходит сбой, и прошлое затягивает его обратно.

Вчерашний поиск в интернете не принес почти ничего, кроме пары мертвых чатов на форумах, случайных статей, описывающих конспирологические теории насчет исчезновения Бенджи Грей-Диаса, и, конечно, шедевральной документалки Коула. Может, я просто не там ищу.

В итоге я послала Се Ри электронное письмо – спросила, есть ли у нее новая информация о временных петлях. А потом, в поисках зацепок, принялась читать вебтун «Призрак станции „Хапджон“», который упоминала Бора. Но комикс оказался стопроцентным художественным вымыслом. Это была история об организации призраков, которая отправляет по одному привидению на каждую станцию сеульского метро искать сокровища, спрятанные в тоннелях. Поиск этих сокровищ когда-то их всех и убил, и пока призраки не найдут, что искали, не видать им мирного перехода в загробную жизнь. Занятная история. Но это не то, что я ищу.

Я знаю, что настоящий призрак станции «Хапджон» не ищет никаких сокровищ. Он ищет свою Юри, кем бы она ни была, и возвращается в свои воспоминания ради нее. Меня преследует его взгляд – стеклянный, далекий, будто он видит что-то нездешнее. Этот взгляд напоминает мне маму в воспоминании об острове Солт-Спринг, когда она часами смотрела на картины с парусниками.

Я не могу заглушить шепот в моей голове. Вначале он был тихий-тихий, но теперь запускает свои когти все глубже, не отпуская меня.

Что, если у мамы СЧИВ? Что, если, уйдя от нас, она на самом деле не ушла, а застряла во временной петле? Может, все мои недавние исчезновения были знаком, что я должна не просто найти развязку, а отправиться в это путешествие, чтобы разыскать маму?

– Эйми! – прерывает мои мысли голос комо. – Наша станция.

Мы выходим из метро.

Сегодня немного пасмурно, и я застегиваю пуговицы своего бежевого вельветового жакета, чтобы не озябнуть. Ручей недалеко от станции, и вскоре мы оказываемся на дорожке, окаймленной белыми цветущими деревьями и окутанной нежным цветочным ароматом. Это и есть самый настоящий запах весны. Я вдыхаю его, замирая на мгновение. Мое тело напрягается, выжидая, что будет, а потом я выдыхаю. Пока все в порядке.

– Ах, йеппыда, – говорит комо, восхищаясь деревьями. – Не правда ли, они прелестны, Эйми? Напомни мне, у вас в Ванкувере такие есть?

– Думаю, да, – говорю я, – но обычно все больше ждут цветения вишен.

Она кивает:

– Здесь то же самое. А вот я предпочитаю сливы.

Она собирается сказать что-то еще, но тут мы слышим голос:

– Ми Су, это ты?

Навстречу нам идет кудрявая женщина с колясочкой. Увидев комо, она останавливается:

– Ну надо же было тебя тут встретить!

– Какие люди! – смеется в ответ комо. Она поворачивается ко мне и приобнимает за плечи: – Эйми, поздоровайся. Это учительница начальной школы, моя коллега.

Я киваю в знак приветствия:

– Аннёнасейо.

– Это моя племянница. Приехала погостить из Канады, – с гордостью представляет меня комо.

– Ах, какая хорошенькая, – говорит учительница. – А я тут с детьми и внуком.

Младенец гулит в коляске, и комо наклоняется взглянуть на него:

– Какой очаровательный малыш! Ты, наверное, без ума от него!

– Не то слово, – улыбается учительница. – Ми Су, тебе надо поскорее найти мужчину и выйти замуж, завести собственных детей и дождаться внуков! Племянница – это замечательно, но свои дети тоже нужны, правда же?

Улыбка комо становится слегка напряженной. Она выпрямляется и смеется, мгновенно все сглаживая.

– Не волнуйся за меня. У меня есть все, что мне нужно!

– И все же не теряй надежды. Еще не поздно, даже в твоем возрасте.

Учительница решительно кивает. Я хмурюсь. Мне не нравится, как она смотрит на комо, – с оттенком жалости в глазах. Еще несколько секунд они болтают о цветущих деревьях, потом мы машем друг другу на прощание, и она укатывается со своей колясочкой – догонять детей.

Я провожаю ее взглядом, выжидая, когда она отойдет подальше, а потом смотрю на комо, которая снова идет по дорожке прогулочным шагом. Спешу пристроиться рядом.

– Слова этой учительницы задели тебя, комо? – спрашиваю я.

– Ты не беспокойся обо мне, Эйми. Мне все время такое говорят, – отвечает она. – Незамужние женщины моего возраста часто подобное выслушивают. Но я пропускаю это мимо ушей.

– А на самом деле тебе хочется того, о чем она говорила? – спрашиваю я.

– Брака, детей и внуков?

Она задумывается на мгновение:

– Не уверена. Кто знает, что там впереди, но, положа руку на сердце, я никогда в жизни не испытывала острой потребности в романтическом спутнике. Кто-то может назвать это чудачеством, но я так не думаю. Я сама по себе. Нет чувства неполноценности, ведь моя жизнь полна смысла. Детей я очень люблю, но мне хватает общения с замечательными ребятами, ведь у меня есть мои ученики и ты.

Она с улыбкой протягивает мне руку. Я беру ее и пожимаю.

– Ученикам с тобой повезло, – искренне говорю я.

– А тебе?

– А я самая везучая. – И я снова сжимаю ее руку. – А теперь расскажи, почему цветущие сливы тебе нравятся больше вишен.

– Ах! – Она выпускает мою руку, чтобы заключить деревья в воображаемые объятия. – Сливы зацветают, когда еще холодно. Некоторые говорят, что они символизируют надежду и стойкость, потому что их цветение приходится на межсезонье: они выживают зимой и встречают весну. Предвестники теплых дней. Потом, конечно, зацветают вишни и крадут все внимание, – смеется она. – Но вишни тоже хороши. Надеюсь, ты их застанешь до отъезда.

– Как здорово, – говорю я. – Никогда раньше так не смотрела на цветение слив.

Мне сейчас особенно не хватает моего пленочного фотоаппарата – вот бы запечатлеть этот вид. Но может, это и к лучшему, что я без него.

Может, это и хорошо – наслаждаться моментом, не пытаясь сохранить его для будущего.

Ветер перебирает цветы. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Какой сладкий аромат! Если уж мне суждено жить со СЧИВ, пусть он хотя бы переносит меня в такие моменты, как этот. Ну пожалуйста.

И вновь мои мысли со мной. СЧИВ, мама, временные петли. Мы идем вдоль ручья, я гляжу на цветение и кручу в голове информацию о магазине цветов, которую добыла для меня Никита. Если кто и знает, что на самом деле случилось с мамой, то это, вероятно, мои бабушка и дедушка.

– Комо, – говорю я, – тебе приходилось бывать в Кванджу?

– В Кванджу? К чему ты об этом? Не приходилось.

– Я слышала, что мои бабушка с дедушкой оттуда. С маминой стороны.

– А, да? – Комо задумывается. – Теперь, когда ты сказала, я, кажется, припоминаю. Твоя мама родилась в Кванджу, а в Сеул переехала в детстве.

– Это далеко отсюда?

– Это к югу от Сеула. Наверное, три-четыре часа на машине. А на скоростном поезде KTX[30] даже быстрее. – Она поднимает брови: – А что?

Отчасти мне хочется рассказать комо все как есть. Но заявить, что мама, возможно, застряла во временной петле и я хочу поехать к ее родителям, чтобы выяснить правду… Это как-то чересчур. Я и сама еще не переварила эту мысль. Я пока не могу об этом говорить – даже с комо. И я выбираю полуправду.

– Любопытно было бы увидеть мамины родные места. Я бы съездила, если это возможно.

– Хм. Даже не знаю. – Она озабоченно хмурится. – Одно дело, когда ты одна осваиваешь Сеул, но поездка в другой город? Думаю, папе это не очень понравится, а я с тобой съездить не смогу, я же работаю. Но я ему сегодня позвоню и спрошу.

У меня внутри все опускается. Аппа никогда не согласится, если узнает, что я хочу поехать в Кванджу ради чего-то, связанного с мамой.

– А ты можешь не упоминать бабушку с дедушкой и маму? Может, даже не обязательно упоминать Кванджу. Просто сказать, что я хотела бы на денек съездить в соседний город.

Моя речь ускоряется, голос срывается от волнения. Она хмурится, как бы пытаясь прочитать мои мысли по лицу. А я сжимаю губы, стараясь не выдать себя.

– Я не могу пообещать, что что-то от него скрою, – наконец отвечает она. – Эйми, это твой отец. А когда вы, кстати, последний раз общались?

– Эм… Несколько дней назад. Когда мы ели суджеби.

– А он знает про твои злоключения в Корее?

Я моргаю, припоминая, как комо обнаружила меня свернувшейся калачиком в постели, в комнате с задернутыми шторами.

– О чем ты? Все в норме, – говорю я. Слова царапают мне горло.

Комо вздыхает:

– Я поговорю с ним. Позвоню, как доберемся домой, ладно?

Я все равно беспокоюсь насчет реакции аппы, но, если комо готова попытаться, это лучшее, на что можно рассчитывать. Я киваю:

– Ладно.

– А пока давай полюбуемся цветением.

Мы доходим до той части маршрута, где сливы цветут темно-розовыми цветами. Ветер снова дует и подкидывает лепестки к небу. Знаю, что обещала себе просто наслаждаться моментом, но не могу хотя бы мысленно не фотографировать.

Снимок: если существуют ангелы на земле, они должны выглядеть, как цветущие сливовые деревья, с ветвями, распростертыми, словно крылья, с которых перышками сыплются на землю розовые и белые лепестки. Комо тянется, чтобы поймать лепесток, и я тоже. Они проскальзывают у нас между пальцев, и мы просто беремся за руки. Мы раскачиваем руками, сливы покрыты цветами. Мы идем дальше.

На следующее утро я осознаю, что у меня осталась всего одна неделя в Сеуле. С ума сойти, как быстро летит время. Хотя в голове по-прежнему бурлят мысли, я беру паузу и еду покупать сувениры.

Думаю, не позвать ли Чун Хо. С нашей последней встречи во дворе комо уже прошло несколько дней, на его сообщения я не особенно откликалась. Сказала, что напишу по поводу пинсу, и на том пропала. Не потому, что не хочу его видеть или с ним общаться. Просто сейчас я слишком погружена в свои мысли. В конце концов я решаю, что сегодня мне нужно немного времени для себя, но даю себе слово написать ему в ближайшее время.

Мой шопинг начинается в Инсадоне. Этот район Сеула – знаменитый центр традиционной культуры и ремесел, где можно приобрести сувениры. Приятно бродить в одиночестве по спиралевидной галерее многоуровневого торгового комплекса «Ссамзигил», заглядывая во все магазинчики. Многие из них – просто чудо. Для Никиты я выбрала бумажный веер, расписанный вручную, для Расселла – брелок в виде набора акварели, а для мистера Раяги – магнитик в виде футбольного мяча с надписью «Гол!» на корейском.

Для аппы я присмотрела темно-зеленую кружку в магазине керамики вместо той, которой он пользуется дома, с трещиной-паутинкой. Немного сомневаюсь насчет этой покупки. Не уверена, захочет ли он менять кружку. Эта старая у него – с незапамятных времен. Пожалуй, куплю, пусть будет. Пусть сам решает, пользоваться или нет. А еще я нашла тарелочку для закуски-панчана, расписанную цветами сливы. Это, конечно, для комо.

Сеул живой. Я позволяю нести себя бурному течению его улиц, ощущаю пульс большого города. Мимо меня проходят люди в ханбоках[31], взятых напрокат. Компания останавливается сделать фото. Они рисуют пальцами сердечки в воздухе, колышутся цветные юбки женских костюмов. Я покупаю в киоске пару куриных шашлычков, покрытых пикантным соусом, и вдобавок пару къеран-ппанов, сладких пышных булочек с яичной начинкой и целым яйцом сверху. Продавцы работают безупречно: выдают каждую порцию вкуснейшего стритфуда с таким проворством и точностью движений, словно занимались этим всю жизнь. Ну, наверное, так оно и есть.

Я буду скучать по этому месту. Эта горько-сладкая мысль приходит и поселяется во мне. Вот бы весенние каникулы длились дольше. Вот бы у меня было больше времени, чтобы впитать в себя все это.

Покончив с покупкой сувениров, нахожу фотомагазинчик и заскакиваю купить сменную батарейку и запас пленки для своего фотоаппарата. На кассе выставлены синенькие карманные блокнотики с надписью «Мои блестящие идеи» поперек обложки. Я беру один, пролистываю большим пальцем и кладу на прилавок.

– Еще вот это возьму, – говорю продавцу.

По дороге домой я заглядываю на станцию «Хапджон». Стою на той же платформе, где встретила аджощи, и жду, не появится ли он.

Но его не видно, и я уезжаю разочарованная.

Перед тем как зайти домой, тщательно прячу все подарки в своей бездонной сумке. Комо уже, наверное, вернулась с работы, а я хочу приберечь тарелочку до дня моего отъезда. Ввожу код на входной двери, открываю ее толчком и кричу:

– Комо! Это я!

– О, Эйми, ты пришла? – раздается ее голос из гостиной.

Разуваясь, замечаю мужские ботинки рядом с обувью комо. Раньше я их тут не видела, но есть в них что-то знакомое. Может быть, мистер Ким здесь?

– У тебя гость? – спрашиваю я, входя в гостиную.

И замираю. Вовсе не мистер Ким сидит рядом с комо на диване с чашкой ячменного чая в руках.

Это аппа.

– Привет, Эйми, – говорит он. – Сюрприз.

Двадцать

– Аппа? Что ты здесь делаешь? – Я так потрясена, что другие слова просто на ум не приходят.

Он выглядит растерянным, почти смущенным, как будто сам не знает, что здесь делает. Рядом с ним стоит чемодан, с ручки которого свисает багажная бирка в виде дыни-канталупы – подходящая пара для моей зеленой дыньки. Комо встает с дивана, приглашая меня сесть рядом с аппой. Я сажусь, а она приносит мне чашку чая.

– Вот, выпей-ка пори-ча[32], – говорит она. – Ты аж побледнела от удивления!

Аппа откашливается, видимо, думая, что должен немедленно объясниться:

– Я говорил с твоей тетей по телефону вчера вечером, и она убедила меня приехать на недельку.

Я впериваю взгляд в комо. Знаю, что она вчера намеревалась поговорить с аппой, но никак не думала, что она вытащит сюда его самого.

– Я сказала ему, что ты хочешь повидать другие корейские города, – говорит комо. – Сама я с тобой поехать не могу, а твой папа может, и это отличный шанс для вас побыть вдвоем.

Она смотрит с надеждой.

Я поворачиваюсь к аппе:

– А как же автосервис? Я думала, тебе не дадут такой длинный отпуск.

– Мне удалось выпросить неделю, и я купил билет на ближайший рейс, – говорит он.

Все верно. Если комо звонила ему вчера, а сейчас он уже здесь, ему пришлось здорово извернуться, чтобы достать билет. Между нами встает тишина, мы ищем слова для продолжения разговора. А что тут скажешь? Аппа здесь, во плоти, словно вылез из экрана в гостиную во время видеозвонка, такой же постаревший, каким казался по видеосвязи.

– Хюн У, ты, наверное, устал от перелета, – находится комо. – Почему бы тебе не вздремнуть перед ужином в моей комнате?

– О, хорошо. Отличная идея, нуна, – говорит он. Бросает мне улыбку и уходит в комнату вслед за комо, захватив чемодан.

Нуна. Так странно слышать, как аппа зовет кого-то старшей сестрой. Так странно, что он – чей-то младший брат. Что для кого-то он кто-то еще, а не аппа, мой папа в Ванкувере с этой треснутой кофейной чашкой и машинным маслом на руках. Это, конечно, для меня не новость, но его внезапное появление после того, как я была тут без него, стало для меня ударом. Не представляю, что со всем этим делать.

Комо выходит из комнаты и с щелчком закрывает дверь, потом садится рядом со мной и виновато говорит:

– Прости, если это стало для тебя потрясением. Похоже на то.

– Просто поверить не могу, что он здесь, – говорю я. – Что же ты ему такое сказала по телефону?

Она задумывается.

– Я не сказала ему, зачем именно ты хочешь поехать в Кванджу, ведь ты, кажется, сомневаешься, говорить ли ему. Я лишь сказала, что его дочь хочет увидеть и другие корейские города, в том числе Кванджу, и хорошо бы ему самому свозить ее в это путешествие до того, как она уедет в университет, ведь потом это будет гораздо сложнее устроить.

Я вздыхаю:

– Комо…

– Наверное, ты не так это себе представляла. И я знаю, что вы в последнее время как-то отдалились друг от друга. Но ведь он здесь, правда?

Я опускаю глаза на чашку пори-ча в моих ладонях. Я не злюсь на комо за то, что она его позвала. Просто не знаю, как это воспринимать. Поиски мамы, изучение СЧИВ – все это казалось гораздо проще, когда его тут не было. Он даже еще ничего не сделал, но само его присутствие уже кажется препятствием, через которое мне надо перепрыгнуть, чтобы продолжить делать то, что я хочу. То, что мне необходимо делать.

Но комо права. Он здесь, как бы я к этому ни относилась.

И, несмотря на это, я намерена найти способ завершить начатое.

Тем же вечером на ужин приходят мистер Ким и Чун Хо.

– Хюн У! – Мистер Ким широким жестом сгребает аппу в охапку и хлопает его по спине раз десять, не меньше. – Сколько лет, сколько зим. Я уже и не думал, что ты приедешь!

– Внезапное решение, – говорит аппа. Он кажется смущенным и даже слегка помятым в этих объятиях, но на его лице искренняя улыбка. – Я тоже рад тебя видеть, хён.

– Наверное, помнишь моего сына, – говорит мистер Ким, похлопывая по спине Чун Хо.

Чун Хо приветственно кланяется, а потом с улыбкой оглядывается на меня. Сначала неуверенно, будто проверяет, все ли со мной в порядке, словно почувствовал дистанцию, которую я, сама того не желая, установила между нами за последнее время. Несмотря на данное самой себе обещание, написать ему я так и не удосужилась. Улыбаюсь в ответ, и вся его неуверенность исчезает и сменяется теплом, от которого у меня внутри все трепещет.

– Привет, – говорит он.

– Привет, – отвечаю я.

Аппа бросает взгляды на нас, его брови поднимаются. Чудно́ видеть их в одной комнате. Это как столкновение двух миров, хотя формально они были знакомы и раньше. Смущенно кашлянув, я отворачиваюсь и принимаюсь деловито накрывать на стол.

Комо приготовила для нас корейское барбекю. На столе теснятся пиалы с рисом и стопки салата-латука, кимчи и листики периллы. От тарелок самгёпсаля и гальби – мяса, приготовленного на гриле, – идет такой запах, что слюнки текут. Мы с Чун Хо сидим рядом, напротив наших пап, а комо – во главе стола. Я сначала с опаской вдыхаю все эти ароматы, наполняющие кухню, но вроде бы можно расслабиться.

И мы приступаем.

Я беру лист латука, на него укладываю ломтик свинины самгёпсаль, полную ложку риса и добавляю густую острую пасту ссамджан. Ее делают из смеси соевой пасты твенджан и пасты чили, которая называется кочхуджан. Все это сворачивается в маленький мешочек и запихивается в рот – идеальное дополнение для корейского барбекю.

Вкус – просто бомба. Еда комо – лучшая, без вопросов.

– Нуна, я и забыл, как люблю твой домашний ссамджан, – с легким волнением говорит аппа, жуя.

– На вкус прямо как тот, что мама готовила, да? – гордо спрашивает комо. – Это я долго училась делать. Совсем недавно наконец поймала правильные пропорции соевой пасты и пасты чили.

– Ну так что тебя сюда принесло, Хюн У? – спрашивает мистер Ким, выгружая огромную ложку риса на лист латука и накрывая листиками периллы. – Когда Эйми приехала одна, я думал, тебя уж и не стоит ждать.

– Мы тут наметили прокатиться, – говорит аппа так запросто, как будто это его собственная идея, как будто это не он был категорически против моего приезда в Корею.

Меня это коробит, но я затыкаю себе рот свертком латука.

– Прокатиться? – Чун Хо смотрит на меня, и его глаза загораются. – Классно. А куда поедете?

– Эм… – Я медленно жую и глотаю. – Среди прочего в Кванджу.

Понятия не имею, какие еще города входят в наш маршрут. В какой форме комо преподнесла это все аппе?

– И Пусан[33], – вставляет комо. – А по пути в Кванджу остановитесь в Посоне. Там живописнейшие плантации зеленого чая.

– Да, все это посмотрим, – говорит аппа.

Если Кванджу и вызывает у него какие-то ассоциации, виду он не подает. И вообще, давно я не видела его таким расслабленным и умиротворенным. Ссамджан, похоже, действительно волшебный.

– Я ничего этого не видел, – говорит Чун Хо, бросая взгляд на своего папу. – А мы с тобой почему не устраиваем такие отцовско-сыновние вылазки?

– Я, инма![34] А вся эта поездка в Сеул, по-твоему, что? – говорит мистер Ким и тянется через стол, чтобы отвесить Чун Хо щелбан. – К тому же до отъезда мы тоже можем сгонять в Пусан на пару дней. Навестим твоих двоюродных. Они как раз туда переехали.

– Правда? – Чун Хо выпрямляется, переводя глаза с меня на своего отца и обратно. – Эйми, вдруг мы окажемся там одновременно!

– Они вместе тусуются, – поясняет аппе мистер Ким.

Я делаю глоток воды, стараясь сохранить невозмутимый вид, а сама смотрю через край стакана на аппу и на его реакцию. Он улыбается и кивает.

– Если вы тоже едете в Пусан, может, присоединитесь к нам? – спрашивает он. – Поедем всей компанией.

– Вы же хотели побыть вдвоем, мы не будем вам мешать, – машет рукой мистер Ким.

– Я не против. А ты, Эйми? – спрашивает аппа, глядя на меня.

Мысль о поиске мамы в поездке наедине с аппой нешуточно напрягала меня. Как я смогу хоть что-то предпринять без его ведома? А если он узнает, то, конечно, попытается меня остановить, ведь он даже говорить о маме не любит. Но, если с нами поедут мистер Ким и Чун Хо, мне будет проще избежать его внимания, как и неловкого молчания.

И Чун Хо будет рядом.

Я под столом задеваю руку Чун Хо. Он тоже проводит по моей руке пальцами, а потом, так быстро, что у меня перехватывает дыхание, он оборачивает свой мизинец вокруг моего. Остальные ничего не замечают. Я отвечаю на это мизинцепожатие.

– И я не против, – говорю я.

– Тогда я арендую машину на всех, да? – оживляется мистер Ким. – Чун Хо как раз помог мне создать аккаунт на музыкальном сервисе. Так что теперь я могу сделать нам плейдиск!

– Плейлист, аппа, – поправляет Чун Хо.

– Ну да, плейлист. Там будет вся классика.

Комо щелкает языком и качает головой:

– В твоем представлении классика – это сплошная Селин Дион, Сон Мин. Предоставь составление плейлиста молодежи.

Мистер Ким явно уязвлен:

– Селин Дион – это и есть классика. В любом случае я – за рулем. Как в прежние времена, да, Хюн У?

Аппа улыбается:

– О да. Звучит здорово.

– Жаль, Ми Су с нами не может поехать.

Комо качает головой:

– Не жалейте об этом. Лучше пожалейте несчастных детишек, которым предстоит часами слушать в машине Селин Дион.

Аппа смеется. Я таращусь на него. Да кто вообще этот дядька и что он сделал с моим папой? Когда я в последний раз видела его смеющимся, таким беспечным, беззаботным?

Комо наклоняется и шепчет мне:

– Прости, что втянула тебя в это. – Она хлопает меня по плечу. – Удачи.

Мы переглядываемся с Чун Хо, наши мизинцы все еще сцеплены под столом. Он прячет улыбку за стаканом, отпивая воду.

– Спасибо, комо, – говорю я, а сама думаю, что поездка может получиться не такой уж плохой.

НАШ МАРШРУТ

ДЕНЬ 1：

● Чун Хо и мистер Ким заезжают за нами утром.

● Дорога в Посон.

● К вечеру мы в Кванджу.

ДЕНЬ 2：

● День в Кванджу (идеи, как отвязаться от аппы и увидеться с бабушкой и дедушкой: сказать, что мне нездоровится, чтобы он оставил меня в съемной квартире; притвориться, что заблудилась в людном месте, и сбежать; сказать правду; уйти как бы за закусками, но вместо этого тайком добраться до магазина).

● Вечером выезд в Пусан.

ДЕНЬ 3：

● Полный день в Пусане.

● Чун Хо и мистер Ким навещают родственников.

● Мы с аппой проводим время вдвоем, как и полагается отцу и дочери.

ДЕНЬ 4：

● Последний день в Пусане.

● Возвращение в Сеул.

Двадцать один

На следующий день с утра пораньше мистер Ким и Чун Хо заезжают за нами на машине из проката. Накануне после ужина мы почти всю ночь планировали наше спонтанное путешествие, искали съемные квартиры, набрасывали маршрут. Все засыпают на ходу. Рассаживаемся: аппа – на переднем пассажирском, мы с Чун Хо – на заднем. Волосы Чун Хо взлохмачены, как будто он буквально только что выскочил из кровати. Вокруг шеи – наушники.

– Доброе утро, – говорит он мне и смущенно улыбается, пытаясь пригладить волосы рукой.

Сонный Чун Хо – как я раньше жила без этого зрелища? Мне так хочется сказать ему, что его спутанные волосы прекрасны, что ему идет и это по-своему очень стильно. Меня так и тянет запустить в них пальцы, но я не позволяю себе забыть, что впереди сидят наши папы.

– Доброе, – отвечаю я, пристегиваясь.

Не могу не поглядывать на него каждые несколько секунд: стараюсь запомнить его лохматость во всех деталях.

Он пинает мою ногу.

– Прекрати, – говорит он одними губами.

Я стараюсь смотреть вперед с каменным лицом, но секунду спустя снова бросаю на него взгляд, и мы оба расплываемся в улыбке.

– Так, народ, первая остановка – кофеек. Вторая – Посон, а ночуем уже в Кванджу, – объявляет мистер Ким, поправляя солнечные очки. – Вопросы? Проблемы?

– Можно я буду диджеем? – спрашивает Чун Хо.

– Нет, ты же знаешь, я уже составил плейлист. Мы с папой Эйми будем диджеями по очереди.

– И угораздило же меня сделать ему аккаунт, – ворчит Чун Хо.

Кванджу – уже сегодня. Совсем скоро мы будем в городе, где живут бабушка с дедушкой, это на шаг ближе к тому, чтобы найти маму. Стоит подумать об этом, и у меня скручивает живот. Я делаю глубокий вдох, стараясь сохранять спокойствие. Будь что будет.

Мы заскакиваем в магазинчик на заправке за кофе, водой, треугольными роллами кимбап и другими закусками в машину. Мистер Ким держит слово: включает Селин Дион. Чун Хо клянется, что именно из-за нее отец и переехал в Канаду.

– Мама Чун Хо вечно жаловалась, что я слишком громко включаю музыку, когда веду машину, – хмурится мистер Ким. – Она придирается ко мне, что бы я ни делал.

Чун Хо напрягается:

– Ладно тебе, аппа, не такая уж она и вредная.

– Не такая вредная? Эйми, вот ты мне скажи, разве это громко?

– Эм… – Не знаю, как ответить.

Чун Хо выглядит совершенно несчастным.

– Она вечно пилила меня, грозила, что я когда-нибудь попаду в аварию, – продолжает мистер Ким. По выражению лица Чун Хо я догадываюсь, что подобные речи он уже выслушивал неоднократно. – Но если что-то и могло спровоцировать аварию, так это ее бесконечные комментарии с пассажирского кресла! Даже не напоминайте мне, как она…

– Аппа, расскажи нам, как вы с папой Эйми путешествовали в молодости, – быстро перебивает Чун Хо.

– О да, были времена, – говорит мистер Ким.

Его хмурое лицо разглаживает улыбка. Плечи Чун Хо немного расслабляются: смена темы произведена успешно.

– Мы с Ми Су путешествовали с нашей компанией, а Хюн У каждый раз слезно умолял взять его с собой. Приходилось нянчиться с ним в поездках.

– Ничего я не умолял, – протестует аппа, краснея. Смущение моего папы смущает и меня, как будто я стала свидетелем того, что видеть не должна.

– Умолял-умолял, – не уступает мистер Ким, – и при этом ему непременно надо было включать в машине рэп на максимальной громкости. Он брал с собой свое сокровище – диск Джей-Зи[35] – и врубал его в машине.

Что.

– Аппа, ты любил Джей-Зи? – спрашиваю я, не веря своим ушам.

– Боготворил, если быть точным, – смеется мистер Ким.

– Да он же гений рэпа, – говорит аппа.

Он хватает телефон мистера Кима, листает списки песен, из колонок раздается трэк Джей-Зи. Аппа откидывается на сиденье и закрывает глаза:

– Всем заткнуться и слушать.

Теперь я почти на сто процентов уверена, что этот человек в машине – не мой папа. Хотя, если подумать, когда бы я ни заходила к нему в автосервис, на фоне всегда звучал рэп, и чаще всего именно Джей-Зи. Я-то думала, что это другие парни ставят свою музыку. Не аппа.

А я вообще его знаю?

Чем ближе мы подъезжаем к городу Кванджу, тем более сильное беспокойство меня охватывает. Боюсь, что недостаточно тщательно все продумала. Приезд в Кванджу и встречу с родителями мамы. Я решила, что как-нибудь улизну, пока мы будем в городе, и найду «Лучший день для цветов». А дальше…

А что дальше?

Я мысленно прогоняю с десяток разных сценариев, сотни вариантов того, как начать. Но я даже не представляю, как оно пойдет дальше.

Дорога до плантаций зеленого чая в Посоне занимает около четырех часов, плюс остановка на обед, а значит, у меня более чем достаточно времени, чтобы полностью погрузиться в свои мысли. Магазин «Лучший день для цветов». Мама. Призрак станции «Хапджон» и женщина в белом из моего воспоминания. Когда мы наконец добираемся до плантаций, я не помню, ни о чем мы говорили, ни что мы ели во время остановки. В голове у меня безостановочно гремит Джей-Зи и вертятся тревожные мысли.

Мистер Ким паркуется, и мы вылезаем из машины.

– Добро пожаловать на чайные плантации! – говорит мистер Ким. – Я тут сам в первый раз, но твоя тетя уверяла, что это надо увидеть.

Мы направляемся по лесной тропинке к главному входу. Аппа и мистер Ким идут впереди, я бреду следом, по-прежнему потерянная в своих мыслях. Чун Хо подстраивается под мой шаг и пытается заглянуть мне в лицо.

– Эй, – говорит он, легонько подталкивая мою руку. – Ты где?

– Хм… На чайной плантации в Посоне? Это вопрос с подвохом?

– Я имею в виду, где ты вот здесь? – И он осторожно нажимает пальцем мне на лоб. – Ты совсем притихла в машине и словно куда-то ушла. – Чун Хо глядит с беспокойством. – Это из-за моего папы? Извини за него. Он не должен был жаловаться на маму, да еще при других людях.

– Нет-нет, дело совсем не в этом, – уверяю я.

– А в чем тогда?

– Ерунда. Не волнуйся.

Пытаюсь успокоить его улыбкой, но в этот раз он не улыбается в ответ. Хмурится, как будто пытается понять, что он упускает из виду, почему я закрываюсь.

Я уже готова снова сказать ему, что все в порядке, но тут слышу, как впереди смеется аппа над какими-то словами мистера Кима. Он много смеется здесь – совсем не то что дома, где он всегда словно уплывает. И внезапно меня поражает мысль, что я, наверное, сейчас выгляжу, как аппа, когда он уходит в то место, куда мне нет доступа. Я сотни раз видела, как он это делает, но не подозревала, что веду себя точно так же.

Я знаю, каково при этом быть по другую сторону. И я не хочу поступать так с теми, кто мне дорог.

– Вообще-то нет, не ерунда, – признаюсь я, набрав в легкие побольше воздуха и понизив голос. – Если честно, вся эта поездка была затеяна, поскольку я сказала комо, что хочу поехать в Кванджу. В этом городе родилась мама, и ее родители, вероятно, все еще держат там цветочную лавку.

– Это для твоего фотопроекта? – спрашивает Чун Хо.

Ах да. Вымышленный фотопроект, для которого я фотографирую места, важные для моих близких. Я почти забыла о нем. Я колеблюсь, но все же киваю, потому что проще держаться этой легенды, чем объяснять правду.

– Да.

– Но почему это тебя так тревожит?

– Понимаешь, я раньше никогда не видела бабушку и дедушку. Я хочу их навестить, но не представляю, как пройдет встреча. – «И что будет, если я начну расспрашивать их о маме и временных петлях», – добавляю я мысленно. – И я не хочу, чтобы папа знал. Он не любит говорить о маме, и боюсь, он это все не одобрит.

– Понятно, – вдумчиво кивает Чун Хо. – А хочешь, я пойду в цветочный магазин с тобой? Мы можем вместе слинять от наших стариков. Скажем, что хотим сходить за покупками или что-то такое. Все папы ненавидят шопинг.

– Правда? – Я останавливаюсь. – Ты готов на это?

– Я же говорил, что я здесь, рядом с тобой, верно?

Мое сердце вытворяет что-то странное: синхронное сальто вместе с моим животом.

– Говорил.

Иду дальше. Мне немного легче от мысли, что не придется встречаться с мамиными родителями один на один. И это идея Чун Хо сказать, что мы идем за покупками! Это гораздо остроумнее, чем все, до чего успела додуматься я. Мы подходим к билетной кассе и платим за вход, а потом заходим на территорию плантации. У меня захватывает дух.

Сплошная зелень, сколько хватает глаз.

Длинные округлые ряды кустов зеленого чая поднимаются друг над другом дугообразными ступенями. Вдоль кустов идут тропинки, ведущие к смотровой площадке, с которой открывается вид на плантации, обрамленные лесом. Похоже на открытку. Нет, это лучше открытки. Это картина. Мечта. Воплощенное умиротворение.

Понятно, почему комо тут нравится.

Мы с Чун Хо идем по тропинке – нам хочется прогуляться между кустами, а папы спешат скорее подняться на смотровую площадку. Я лезу в свою огромную сумку и достаю фотоаппарат. Вчера вечером я не забыла поменять батарейку и зарядить новую пленку, предвкушая такие моменты, как этот.

– Кстати, как поживает твой вебтун? – спрашиваю я, делая снимок плантаций.

– Потихоньку, – отвечает Чун Хо, рассеянно скользя пальцами по листьям зеленого чая, пока мы пробираемся сквозь кусты. – То есть никак, – вздыхает он. – Я не представляю, как люди придумывают хорошие сюжеты. Куда они ходят за идеями? И как мне туда попасть?

– А ты не думал о сотрудничестве с каким-нибудь писателем? Ты делаешь рисунки, а историю пишет кто-то другой?

– Да я бы не возражал. Зак предлагал мне. Он немного пишет, но я не уверен, что мы совпадем по стилю. Представляешь, вчера мне приснилось, что меня затянуло в комп и там было полно монстров, мутировавших из цифровых данных. Некоторые были со мной заодно, а другие – злые, и со злыми мне надо было сражаться. И я подумал, ух ты, вроде нашел. Вот он, Мой Сюжет. Ну, я написал друзьям, а Юл такой: «Это разве не „Дигимон“?»[36] – Чун Хо хлопает себя рукой по лбу и качает головой. – Оригинальности мне не хватает. Не знаю. Может, и правда стоит доверить сюжет Заку.

– Уверена, однажды все получится, – говорю я.

– Спасибо за поддержку, – вздыхает он. – Мило с твоей стороны.

– Я это не из вежливости говорю. – Мне вспоминается день, когда мы ходили в ресторан есть кальгуксу. До того, как я узнала, что Чун Хо – это Чун Хо, и когда он был для меня просто парнем с наушниками. – Ты помнишь нашу первую встречу в Мёндоне? Я вообще-то заметила тебя, когда ты входил в ресторан. Ты слушал музыку и был весь в своих мечтах, как будто просто позволил ногам нести тебя, а твой разум витал в каком-то другом мире.

Чун Хо строит гримасу:

– Да уж, папа говорит, что меня когда-нибудь ограбят, если я буду так мечтать на ходу.

Я смеюсь:

– Я хочу сказать, что ты уже художник, творческая личность. Ты мечтаешь, фантазируешь, созидаешь. Помнишь, что ты говорил об искусстве? Как оно дает тебе чувство присутствия, чувство самого себя? Я знаю, что ты однажды найдешь свой сюжет, потому что художник и его искусство неразрывно связаны. Однажды твоя история придет к тебе. Я в этом не сомневаюсь.

Он останавливается и смотрит на меня так серьезно и проницательно, что я вдруг смущаюсь. Заправляю прядь волос за ухо и, кашлянув, спрашиваю:

– Ты чего?

Мгновение он молчит, а потом протягивает руку:

– Можно твою руку на секундочку?

Мои щеки теплеют. Я медленно кладу свою ладонь на его ладонь. Я не задерживаю дыхание, но ощущение такое, словно задерживаю, словно все чайные плантации задерживают дыхание вместе со мной. Все, что я слышу, это как сердце барабанит в моей груди. Он переворачивает мою руку ладонью вверх и достает из своего кармана ручку. Он прижимает кончик ручки к моему запястью и начинает рисовать. Я не сопротивляюсь. Я наблюдаю, как на моей руке медленно созревает корейская груша, а вокруг расцветают цветы.

Я моргаю и поднимаю на него глаза:

– Это же…

– Не знаю, помнишь ли ты, но я нарисовал это на тебе, когда мы впервые встретились, – говорит он, все еще не выпуская мою руку. – Отец обругал меня за то, что я снова всего себя изрисовал. Его это люто выбешивало. А мама стала заступаться. Потребовала, чтобы он оставил меня в покое, и они начали орать друг на друга при всех. И все из-за меня. Я готов был разреветься, а ты это заметила и сказала, что тоже хочешь такой рисунок. Я это навсегда запомнил, и вот ты снова меня поддерживаешь.

– Я помню, – отвечаю. – Я не хотела его смывать.

Его карие глаза вспыхивают:

– Значит, ты помнишь.

Ну как родители Чун Хо ругались, а он чуть не разревелся, я не помню. Когда я возвращалась в то воспоминание, оно начиналась с того, что я протягиваю руку, чтобы Чун Хо на ней рисовал. Я забыла все, что было до. Видимо, воспоминания вообще так устроены, даже у тех, кто может переноситься в их фрагменты физически, как я. За одни ты цепляешься крепко, другие проигрываешь времени. А некоторые вновь обнаруживаешь в настоящем и переживаешь их по-другому, по-новому.

– Это я тоже хочу запомнить.

Я выпускаю его руку и беру фотоаппарат.

– Что мне делать? – спрашивает он.

Я поднимаю фотоаппарат к глазам:

– Просто будь здесь.

Снимок: парень с пальцами, перемазанными чернилами, он – письмо, вложенное в конверт из листьев зеленого чая. Письмо об искусстве. Письмо о любви. Он улыбается.

Я делаю фотографию, но знаю, что буду помнить этот момент и без нее.

ПЛЕЙЛИСТ МИСТЕРА КИМА (ПЕСНИ, ЗВУЧАЩИЕ В МАШИНЕ НА ПОВТОРЕ)

ИЗ ПОСЛЕДНЕГО:

It's All Coming Back to Me Now – Селин Дион

How Does a Moment Last Forever – Селин Дион

Because You Loved Me – Селин Дион

My Heart Will Go On – Селин Дион

Двадцать два

К моменту приезда в Кванджу – после пешего подъема на смотровую площадку, после мороженого из зеленого чая, после того, как Чун Хо с избытком накупил чайных сувениров для мамы и брата, после еще одного часа в машине под нетленки Селин Дион – умиротворение, которое я было почувствовала, испарилось, и я начала нервничать сильнее, чем раньше.

Мы здесь. В одном городе с бабушкой и дедушкой.

Решено переночевать здесь, завтра провести день в городе и после ужина направиться в Пусан – это около трех часов пути. У меня остается не так много времени на поход в цветочный магазин, особенно с учетом того, что остаток вечера уходит на заселение в съемную квартиру и приготовления к ужину. Когда мы с этим покончим, «Лучший день для цветов» будет уже закрыт.

Завтра они открываются в 10:00. Мы с Чун Хо планируем отправиться туда пораньше. Папам говорим, что хотим прошвырнуться по торговому району и вернемся к обеду. Как Чун Хо и предсказывал, они не напрашиваются с нами на шопинг.

Мы решаем, как устроиться на ночь в нашей съемной двушке: я буду в одной спальне, Чун Хо и мистер Ким – во второй, аппа – на раскладном диване. Чун Хо и мистер Ким отправляются в круглосуточный магазин за рамёном быстрого приготовления, а я остаюсь с аппой, который стелет себе постель.

– Хочешь, иди в комнату, а я посплю здесь, – предлагаю я.

– Нет-нет, все нормально. – Он садится на разложенный диван и довольно выдыхает. – Как тебе плантации зеленого чая?

Я тоже сажусь на диван и скрещиваю ноги.

– Мне очень понравилось. А тебе?

– Красивое место. Правда, я не ожидал такой физической нагрузки. Не помню, когда последний раз столько ходил пешком.

Я соображаю, что с момента его приезда в Корею мы впервые оказались наедине друг с другом. Удивительно, но я не ощущаю той неловкости, которой ожидала. Да мне даже как-то уютно, по-домашнему. Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками.

– А ты раньше бывал в Кванджу? – спрашиваю я.

Это рискованный шаг, но аппа остается открытым и расслабленным.

– Я-то? Нет, как-то не довелось. – Он умолкает на мгновение. – Кстати, здесь твоя мама родилась. В Сеул она переехала позже.

Сердце начинает стучать громче. Аппа же никогда не заговаривает о маме первым.

– Серьезно?

– Ну да.

Интересно, знает ли он, что мамины родители вернулись сюда. Так хочется спросить, но тогда придется рассказать, откуда у меня такие сведения, а я даже не знаю, как к этому подступиться.

– Комо говорила, ты исчезала в Сеуле, да? – спрашивает аппа.

Вот это да. Меня удивляет не то, что комо ему рассказала, а то, что он завел об этом речь.

– Да.

– И как ты сейчас, в порядке?

– Я… не уверена.

Он смотрит на меня и улыбается одновременно сумрачно и ободряюще.

– Ты справишься. Ты сильная, умная девочка.

Я смотрю на свои ступни, а потом снова на него. И решаюсь на прыжок.

– Как считаешь, что бы мама об этом подумала?

– О чем?

– О моих исчезновениях. О СЧИВ.

Он умолкает, улыбка сходит с его лица.

– Не знаю, – отвечает он.

– Я помню, она была немного отстраненной, – говорю я. – Как, по-твоему…

– Это было давно, – перебивает аппа. Его лицо словно зашторивается, и он становится похож на того аппу, которого я знаю, на ванкуверского аппу, закрытого и далекого. – Кто знает, что бы она подумала?

Прежде, чем я успеваю ответить, входная дверь распахивается, и мистер Ким вопит с порога:

– Кому стаканчик лапши?

Ночью я заползаю в постель, нахожу «Лучший день для цветов» в навигаторе. От нас – двадцать пять минут пешком. Поиск квартиры поручили мне, и уж я позаботилась о том, чтобы найти ближайшую к магазину. Я пишу сообщение Никите.

Я:

Я в Кванджу. Завтра иду в цветочный магазин.

Никита:

О Боже!

Никита:

Удачи! Ты у цели.

Выключаю телефон, прижимая его к груди. Вот бы она была права.

Наступает утро, а я будто глаз не смыкала.

Всю ночь крутилась-вертелась. Мне снились привидения в метро, запертые двери цветочного магазина и женщина в белом на берегу океана, которая поворачивает ко мне лицо, но каждый раз исчезает раньше, чем я успеваю понять, кто она.

Квелая спросонья, я встречаюсь с Чун Хо у входной двери, и мы выходим в день.

На улице серо и слегка моросит. Надо было захватить зонтики, но мы обходимся без них, прячась под навесами магазинчиков и кафешек, мимо которых лежит наш путь. Фотоаппарат висит у меня на шее, но я прячу его под курткой, чтобы не намок.

– Спасибо, что пошел со мной, – говорю я Чун Хо. – Придется прогуляться.

– Не волнуйся, у меня хорошая обувь, – говорит он. – Как тебе спалось?

– Да так себе, – вздыхаю я.

– Нервничаешь из-за встречи с бабушкой и дедушкой?

– Да. Не представляю, что скажу.

Я беру паузу, всматриваясь в его лицо. Я узнала Чун Хо совсем недавно, но он с пониманием отнесся ко всему, что я ему успела рассказать. Есть ли у меня причины продолжать скрывать от него правду? Я делаю глубокий вдох и признаюсь:

– Если честно, я надеюсь, что они могут мне сказать, где моя мама.

– Ух ты! – Его глаза округляются. – Мощная тема.

– Еще какая.

– А я и не догадывался, что ты ее разыскиваешь. – Он задумывается, соединяя в своей голове кусочки пазла. – Значит, твой фотопроект о семье?..

– Это больше проект по поиску мамы, – говорю я со слабой улыбкой. – Прости, что не рассказала всю правду раньше. На самом деле и нет никакого фотопроекта.

– А-а, – кивает он. – Не страшно.

– Прости, – виновато повторяю я.

Он останавливается, деликатно кладет ладонь на мое плечо и разворачивает меня лицом к себе.

– Эй, не грызи себя. Я понимаю, почему такое трудно рассказать тому, с кем ты только что познакомилась. Или, лучше сказать, перепознакомилась. Это очень личное, – улыбается он. – К тому же если бы ты не рассказала про фотопроект, я бы не вызвался быть твоим ассистентом и мы бы не встречались, правда?

– Я же вроде отказалась от твоей помощи.

– Да. Кстати, до сих пор обидно. Но не с этого ли все началось?

Я смягчаюсь и отвечаю улыбкой. Чувство вины отпускает меня:

– Точно. С этого.

Чун Хо о чем-то думает.

– Может, тебе им что-то принести? – предлагает он. – Моя мама всегда говорит, что нельзя ходить к бабушке и дедушке с пустыми руками. И с нервами будет полегче, если захватишь подарок, на который можно отвлечься.

– Классная идея. А что ты обычно берешь?

– Ничего грандиозного. Можно фрукты или напиток.

Мы заходим в круглосуточный магазин, и я покупаю пару упаковок клубничного коктейля для маминых родителей и два треугольных ролла кимбап с тунцом для нас с Чун Хо – мы ведь даже не позавтракали. Мы едим прямо в магазине, но я осиливаю только половину порции. После откровенного разговора с Чун Хо у меня словно гора с плеч упала, но все равно мучает беспокойство по поводу предстоящей встречи. Закончив завтрак, идем дальше. Тем временем дождь усиливается.

И вдруг я вижу его – солнечно-желтый рекламный штендер с надписью: «Сегодня лучший день для цветов! Заходите». Я перевожу взгляд со штендера на магазин, перед которым он выставлен.

Вот он. Этот цветочный магазин. Отсюда мне через окно видно людей, двигающихся внутри. Никаких сомнений: это те бабушка и дедушка с сайта, ссылку на который мне прислала Никита.

Мои бабушка с дедушкой.

Ноги вдруг словно приклеиваются к земле. А это точно хорошая идея? Все заготовленные заранее фразы будто скукоживаются в мозгу.

– Эйми, – спрашивает Чун Хо, – это здесь?

Я трясу головой, чтобы выйти из забытья.

– Да. Мм. Слушай, мне так неудобно, я знаю, идет дождь, но можно я зайду внутрь одна? Думаю, мне лучше поговорить с ними наедине.

Я искренне благодарна Чун Хо за готовность пойти со мной, но сейчас осознаю: как бы ни повернулся разговор, я хочу, чтобы он был личным. Секунду Чун Хо колеблется, стоит ли оставлять меня здесь одну, но все же понимающе кивает.

– Пойду пока раздобуду нам зонтики, – говорит он, закрывая ладонью лицо от дождя. – Встретимся потом тут, у магазина, да?

Я киваю, и он убегает.

Ладно, Эйми. Ты справишься. Набрав в грудь побольше воздуха, я вхожу в магазин.

– …Даже если тебе это не нравится, ходить надо. Йога поможет твоей спине, – говорит хальмони, собирая букет.

– Да-да, знаю, буду ходить, – ворчит из-за кассового аппарата харабоджи и поднимает глаза, когда я вхожу.

– Осо осеё. Чем можем быть вам полезны?

Светло-желтые стены излучают тепло, в воздухе разлиты ароматы лилий и лаванды. Я крепко сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Только не исчезни. Не сейчас. Я смотрю на них – то на одного, то на другую. Харабоджи – высокий, сутулый, лысеющий. А хальмони… копия мамы, только старше, с морщинами на лбу, седеющими волосами, собранными в пучок. На какое-то время я теряю дар речи. Очень странное чувство.

– Вы студентка? – спрашивает хальмони. – Что мы можем для вас сделать?

– Ой, да. Аннёнасейо. – Суетливо кланяюсь и выпрямляюсь – оказывается, я до сих пор прижимаю к себе под курткой клубничный коктейль. Достаю пакет, вытаскиваю из него обе упаковки и ставлю на прилавок. – Это для вас.

Хальмони и харабоджи переглядываются.

– Э-э, спасибо, – говорит хальмони. – Вы волонтер?

– Нет. – Я судорожно сглатываю. – Я дочь Пэк Ён Ми.

На долю секунды меня охватывает страх, что я совершила ужасную ошибку. Что это вообще не мамины родители. Но затем их лица застывают, как по команде, и мне все ясно. Хальмони роняет лилию и прижимает руку к губам, почти как в кино. Харабоджи приходит в себя быстрее. Он обходит прилавок, чтобы рассмотреть меня поближе.

– Ты девочка Ро Хюн У? Как тебя зовут? – спрашивает он.

Я вздрагиваю. Он даже имени моего не знает? У меня внутри все опускается. Я почти ничего не слышала о бабушке и дедушке, пока росла, но, выходит, они обо мне – тоже? Ну хоть о моем существовании они знали?

Нет-нет. Должны были знать, раз знают папу.

– Я Эйми, – говорю я. – Ро Эйми.

– Надо же. Мани котта, – говорит хальмони, рассматривая меня.

В ее глазах – намек на нежность. Интересно, откуда она знает, как я выросла, если она меня никогда раньше не видела? Но она отвечает раньше, чем я успеваю сама себя спросить.

– Мы видели тебя только на младенческих фотографиях, а теперь ты – взрослая девушка. Подожди-ка секундочку.

Она исчезает в глубине магазина и, вернувшись спустя мгновение с пачкой бисквитно-карамельного печенья, вкладывает ее в мою руку.

– Прости, это все, что у нас есть. Жаль, что нам больше нечем тебя накормить, ты такая худенькая! Ох, да еще и вымокла до ниточки!

Чувствую, как мои щеки вспыхивают. Я знаю, что для пожилых корейцев нормально суетиться вокруг тебя и высказываться о том, сколько ты ешь, но для меня эта фамильярность между нами выглядит странно. Как будто мы родственники. То есть мы и есть родственники. И в то же время – нет. Родственники, но не настоящие.

– Спасибо вам, – говорю. – Я не хочу отнимать у вас много времени.

– Как же ты нас нашла? – спрашивает харабоджи.

– Через интернет, – говорю я. Вряд ли им нужны подробности о детективном мастерстве Никиты. – Я приехала в Корею на весенние каникулы.

– Твой папа тоже здесь? – спрашивает он, бросая взгляд на дверь, как будто ожидает, что сюда вот-вот ворвется аппа.

– Он здесь. Ну, не прямо здесь, не около цветочного магазина. Но он приехал со мной в Кванджу.

Что я несу? Они оба смотрят на меня выжидающе, как будто я должна сказать что-то еще, объяснить, какого черта тут делаю, зачем явилась без предупреждения. А я вдруг понимаю, что у меня нет слов. Все слишком сложно, слишком нескладно. Отчаянно хочется просто съесть печенье и ограничиться светской беседой.

Но нет. Я пришла сюда не просто так. И я должна сделать, что задумала.

– Попав сюда, я решила проведать вас.

– Да-да, мы рады тебя повидать, – говорит хальмони. – Передай папе, мы надеемся, что у него все в порядке.

– …И я хотела спросить, знаете ли вы, где может быть моя мама, – продолжаю я.

Они переглядываются. Атмосфера сразу сгущается, я физически ощущаю, как она давит на меня, сжимает легкие. Хальмони отводит взгляд первой, но ничего не говорит. Харабоджи поворачивает лицо ко мне и натянуто улыбается.

– Мы поддерживаем связь. У нее все хорошо, – говорит он.

Не больше, не меньше.

– Она тоже в Кванджу? – спрашиваю я.

– Она… неподалеку.

Неподалеку? Это как? Неподалеку в том же городе или неподалеку потерялась в воспоминаниях? Они отвечают так коротко, и я не знаю, что говорить дальше. Дверь открывается, и с порывом холодного воздуха входит мужчина, складывая зонт.

– Я могу забрать букет для Хон Чхоль Су? – спрашивает он.

– Да, он уже готов! – слишком уж оживленно говорит хальмони.

Они с харабоджи начинают суетиться, звонить, чтобы принесли букет. Я отхожу в сторону, чувство разочарования колотится у меня в груди. Но раз уж я сюда пришла, надо хоть что-то почерпнуть из разговора.

Мужчина забирает свой букет и уходит. Я поворачиваюсь к маминым родителям.

– Я очень хотела бы поговорить с ней, если это возможно. Знаю, прошло много времени, но я проделала такой путь, добралась сюда из Ванкувера. Если как-нибудь можно…

– Тебе нельзя с ней говорить, – обрывает меня харабоджи.

Я смотрю на него в упор:

– Почему?

Он не объясняет. Хальмони покусывает губы, ее руки сжаты в замок.

– Не то чтобы в принципе нельзя, – осторожно говорит она. – Просто это очень сложно устроить. Она…

– Йобо[37], – сурово говорит харабоджи. В его взгляде читается предостережение.

Хальмони сжимает губы. Да что происходит? С чего такая уклончивость?

Телефон звякает – пришло сообщение.

Аппа:

Во сколько вы с Чун Хо вернетесь?

Сую телефон обратно в карман.

– Прошу вас, я лишь хочу узнать…

Дверь опять открывается, и входит новый клиент. Потом еще один. Хальмони и харабоджи деловито обслуживают их, бегая туда-сюда за прилавком. От такого количества людей, набившихся в магазин, и от ливня за окном в помещении становится очень душно. Я расстегиваю куртку, не зная, куда себя деть. И это не только от духоты. Это от накрывающего меня осознания, что они больше ничего мне не скажут. Горечь разочарования подступает к горлу. Я проделала такой путь – и ради чего?

Телефон снова звякает, и я ставлю на беззвучный режим, не взглянув на экран. Подхожу к прилавку, беру одну из их визиток и переворачиваю ее. Вынув ручку из стакана рядом с кассой, пишу свой номер, потом передаю карточку харабоджи через прилавок.

– Я, пожалуй, пойду. У вас, похоже, сейчас много клиентов. Но если захотите пообщаться, позвоните мне, пожалуйста. Вечером я уезжаю.

Я напрягаю все силы, чтобы контролировать голос. Харабоджи изучающе смотрит на меня.

– Хорошо, – говорит он.

А хальмони молчит. Она пристально глядит на мою куртку. Нет, не на куртку. На фотоаппарат, висящий у меня на шее. По блеску в глазах видно, что она его узнала.

– Постой, – говорит она.

Я успеваю подумать, что она решила все же рассказать мне о маме. Но бабушка снова исчезает в глубине магазина, затем возвращается еще с тремя упаковками печенья и сует их мне.

– Береги себя, – говорит она.

Хальмони на мгновение задерживает мои ладони в своих, затем отпускает.

Лавируя между покупателями, ухожу с карманами, полными печенья, и душой, полной отчаяния.

Эти переглядывания хальмони и харабоджи, эти их уклончивые ответы. Уверена, они что-то скрывают.

Но что?

Двадцать три

Выхожу из магазина и вижу, что Чун Хо еще не вернулся. Минуту-другую жду его, но чувствую, что мое сердце вот-вот разорвется, и мне необходимо покинуть это место немедленно.

Я кидаю Чун Хо сообщение.

Я:

Слушай, прости, пожалуйста! Я только что вышла из цветочного магазина, и мне надо побыть одной. Встретимся в квартире?

Я не жду ответа – удаляюсь от цветочного магазина с максимальной скоростью.

Промокаю насквозь, но мне все равно. Кутаясь в куртку, бреду с опущенной головой. Мимо с обеих сторон проходят люди с зонтиками. Я позволяю ногам нести меня, сворачиваю направо, потом налево, потом опять налево, без понятия, куда иду. В конце концов обнаруживаю себя в каком-то большом городском саду и замедляюсь, восстанавливая дыхание после быстрой ходьбы.

Мокрые волосы липнут к лицу. Оказывается, меня трясет.

Даже не знаю, чего ждала от этой встречи. Может, я сама виновата? Внучка, которую они практически не знают, без предупреждения нарисовалась у них на работе. Может, стоило сначала позвонить. Может, я плохо выбрала время и место для расспросов о маме.

Но, похоже, подходящего времени и места не существует. Такое впечатление, что всем, кто знал ее, или нечего мне сказать, или не хочется этого делать. Почему вокруг нее столько тайн?

Мое разочарование превращается в ярость, а ярость сменяется оцепенением. Дождь переходит в ливень, а я иду дальше.

Я проверяю, видел ли Чун Хо мое сообщение. Он видел и ответил.

Чун Хо:

Ты как? Ты где?

А вот еще сообщение, которое я получила в цветочном магазине и не прочитала. Оно от аппы.

Аппа:

Дождь сильный. Ты с зонтом?

Я начинаю набирать ответ Чун Хо, а потом все удаляю. Не знаю, что сказать. Я не хочу, чтобы он волновался, но как изнурительно отвечать, как тяжело подбирать слова.

Я продолжаю писать и стирать и в это время прохожу мимо розового куста. Их тут десятки. Я вдыхаю: розы и дождь, запахи цветов, земли и мокрого тротуара.

Каково это – исчезать, если объяснить в десяти словах или меньше?

В этот раз безболезненно.

В мгновение ока я оказываюсь не в саду. Я стою на балконе нашей квартиры в Ванкувере. Та Эйми тоже здесь, опять шестилетняя. Она опирается на перила и старается поймать рукой дождевые капли.

– Эйми, зайди внутрь! – кричит из квартиры мама. – Ты там простудишься.

Та Эйми вбегает, оставляя дверь открытой. Я следую за ней.

В этот раз меня не шатает и не опрокидывает. Мне не нужно проводить инвентаризацию всего, что есть вокруг, чтобы сориентироваться. Я просто иду, не ощущая ничего.

– Омма, мне так скучно, – хнычет Та Эйми. – Ты обещала, что мы сегодня пойдем в парк.

– Там дождь, Эйми.

Мама на кухне, сидит за обеденным столом и расставляет в вазе белые розы. У нее, похоже, хорошее настроение. По крайней мере, спокойное. Она выглядит безмятежной, даже умиротворенной. Та Эйми садится напротив нее, подпирает руками подбородок и наблюдает.

– Почему ты всегда сама себе покупаешь цветы? – спрашивает она.

– Я люблю цветы, – отвечает мама.

Та Эйми морщит нос:

– Сильно пахнут.

– Но приятно, правда?

– Наверное, – вздыхает Та Эйми. – Мне просто ужасно скучно. Когда аппа придет домой?

Мама кладет розы на стол.

На мгновение она теряется, словно не знает, что делать. Потом переводит взгляд на кухонный стол и спрашивает:

– А хочешь хлопьев?

На столе выставлено в ряд несколько коробок хлопьев. «Лаки Чармс», «Райс Криспис», «Хани Нат Чириос», «Фростед Флейкс».

– Мы с аппой уже ели их утром, – говорит Та Эйми.

По маминому лицу пробегает тень обиды, как будто ее отвергли.

– Ну тогда давай поиграем.

– Во что поиграем?

– Давай расставлять по порядку коробки с хлопьями.

Та Эйми качает головой:

– Это не похоже на игру.

– А вот и похоже.

Мама встает и подходит к столу.

– Кто твой любимый персонаж с коробки?

– Тукан Сэм, – не задумываясь, отвечает Та Эйми.

Мама переставляет коробку «Фрут Лупс» с туканом Сэмом. Теперь она крайняя справа.

– А после него?

– Пчела с хлопьев «Чириос».

Она ставит «Хани Нат Чириос» слева от «Фрут Лупс».

– А можно следующую я сама? – спрашивает Та Эйми.

Я наблюдаю, как они вдвоем расставляют остальные коробки сначала по любимым персонажам, а потом в алфавитном порядке. Потом по цвету. Потом по любимому вкусу. С этого началась наша хлопьетека, как ее нарекла мама. Я стою у балконной двери, наблюдаю за ними, слушаю шум дождя с улицы. А ведь хорошо. Уютно. Я и забыла, что у меня есть такое воспоминание.

А потом я моргаю, и меня переносит обратно в сад. Нет. Рано. Слишком быстро. Я еще не хочу обратно в сад, я не готова обдумывать все, что произошло, и все, чего я не знаю. Хочу обратно в то время, когда мне было проще, когда я точно знала, где моя мама. Она на кухне, расставляет коробки хлопьев вместе со мной.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, концентрируясь на запахах и воспоминании. Дождь и розы, розы и дождь.

Когда я открываю глаза, я снова на балконе.

– Эйми, зайди внутрь. Ты там простудишься!

Я захожу.

В этот раз, когда они расставляют хлопья, я подхожу ближе. Когда мама спрашивает Ту Эйми, кто ее любимый персонаж, я тоже отвечаю, хотя меня никто не слышит.

– А сейчас мои любимые хлопья – с тигром Тони, – говорю я. – Не волнуйся, вырастешь – поймешь, что на самом деле он лучше всех.

Они расставляют коробки, и воспоминание заканчивается, выкидывая меня обратно в сад.

Нет. Рано. Я концентрируюсь, зажмуриваюсь и ныряю в ароматы.

– Эйми, зайди внутрь. Ты там простудишься.

Я возвращаюсь снова и снова, чтобы наблюдать, как они расставляют хлопья. Каждый раз я вылетаю обратно в сад, представляю себе воспоминание, концентрируюсь на запахах. С каждым разом попадать в воспоминание получается чуть быстрее и легче. Я, кажется, почти впадаю в транс, повинуясь ритму исчезновений.

В какой-то момент воспоминание повторяется дважды без возвращения в сад. Весь эпизод проигрывается до конца, а после я снова оказываюсь на балконе, и все начинается сначала.

Я вздыхаю с облегчением. Оно знает, что я хочу остаться, и позволяет мне это.

Потом меня все же выкидывает в сад, но только на секунду. Стоит моим ногам коснуться земли, стоит мне увидеть розы, меня снова перебрасывает в нашу квартиру. От резкого толчка такое ощущение, будто я повредила шею.

Приступ головной боли стряхивает с меня оцепенение, выводит из транса. Что я делаю? Пора выбираться отсюда.

Я жду, когда воспоминание закончится, и оказываюсь в саду.

Но вдруг, без малейших усилий с моей стороны, только моргнув, я снова попадаю в квартиру.

– Эйми, зайди внутрь! Ты там простудишься.

Бешеный пульс отдается в ушах. Ничего. Это ничего. Просто какой-то сбой. Надо переждать. Я барабаню пальцами по рабочей поверхности, стараясь оставаться спокойной. Ничего страшного.

Но, едва закончившись, воспоминание запускается заново, и я – на балконе.

– Эйми, зайди внутрь, ты там простудишься.

Я вдыхаю через нос, выдыхаю через рот. Мои руки становятся липкими от наползающего страха. Я вытираю ладони о штаны, еще сырые от дождя. Не помогает.

Воспоминание заканчивается, и, к моему огромному облегчению, я переношусь в сад. Но в моей голове все пульсирует, и я чувствую, как меня снова тянет.

Перед глазами все перещелкивает, и какую-то долю секунды я снова вижу квартиру, затем опять сад. Квартира – сад, квартира – сад, как будто я переключаю каналы телевизора.

– Что с вами? – кричит незнакомый голос, и я вздрагиваю от испуга.

Изображение прекращает расслаиваться, и сад застывает передо мной. На меня смотрит ребенок с желтым зонтиком.

– Вы из компьютерной игры? – спрашивает он. – Почему вы так глючите?

Полная потеря ориентации – сильнее, чем обычно, когда я возвращаюсь из воспоминания. Мой разум заволакивает густой туман. Я трясу головой, стараясь вернуть ясность.

– А который час?

Мальчик смотрит на большие пластиковые часы на руке:

– Почти двенадцать тридцать.

Сверяюсь с телефоном: на нем 11:21. Это что же, меня вот так швыряло туда-сюда около часа? Я благодарю мальчика и ухожу, пока он не продолжил задавать вопросы. Дождь затихает до мелкой мороси, между облаков начинает проглядывать солнце, но у меня до сих пор зуб на зуб не попадает от холода. Или от шока?

Что же это такое? Такого раньше никогда не было. Как будто я попала в…

Нет. Это просто случайность. Не стоит беспокоиться. Я просто сегодня слишком сильно устала, перенервничала. Вот и вышло хуже, чем обычно. Это не повторится.

Да, я пытаюсь успокоить себя, но все равно ощущаю тревогу, от которой сжимается грудь, тревогу холодную и неотвязную. Я встряхиваю головой и ускоряю шаг.

МЕССЕНДЖЕР КАКАО

Чун Хо:

Эйми! Я просто узнать, как ты. Ты написала, что тебе нужно побыть одной, но папа велит возвращаться, и я не знаю, что ему ответить. Как думаешь, ты скоро вернешься?

Чун Хо:

Ладно, я вижу, что ты не читаешь мои сообщения. Стараюсь сохранять хладнокровие и убеждаю себя, что, скорее всего, тебя не похитили в незнакомом городе. Ха-ха…

Чун Хо:

Телефон разрядился?

Чун Хо:

Кстати, вот ссылка на крутой пауэрбанк, вдруг ты как раз ищешь на рынке!

Аппа:

Эйми? Ты получаешь мои сообщения?

Аппа:

Я начинаю волноваться. Сообщение удалено.

Аппа:

Перезвони, когда прочитаешь.

Двадцать четыре

Я перезагружаю телефон, чтобы сориентироваться. Не знаю, где я и что делаю. Надо открыть навигатор и понять, как добраться до квартиры.

Телефон прогружается, и я вижу пропущенный вызов. Ой, да тут десятки пропущенных вызовов и сообщений от аппы и Чун Хо. А еще есть один звонок с незнакомого номера и несколько записей автоответчика. Я сажусь на скамейку в другом конце сада и нажимаю «прослушать», пытаясь собраться.

– Эй, Эйми, это Чун Хо. – Голос Чун Хо. – Я начинаю сходить с ума. Ты точно в порядке? Куда ты подевалась? Я уже вернулся к нашим папам и сказал им, что ты еще немного погуляешь, но они, кажется, начинают что-то подозревать. Хотя бы сообщи мне, в безопасности ли ты, ладно?

Би-ип. Следующее сообщение.

– Эйми, ты где? – Голос аппы. – Немедленно перезвони мне.

Би-ип. Следующее сообщение.

– Здравствуй, Эйми, это хальмони, из цветочного магазина. – Я выпрямляюсь. – Ты уж прости. Я переживаю, что ты вот так ушла. Если хочешь еще поговорить, пожалуйста, приходи в магазин вечером, когда мы закроемся. Это в 16:00. Я буду там.

Конец сообщений.

Я еще раз прослушиваю последнее.

Хальмони хочет со мной поговорить. Меня охватывает надежда, смешанная со скепсисом. На самом деле я не знаю, как это воспринимать. Однако это второй шанс. Надо пользоваться.

Нужно еще как-то убить несколько часов до 16:00. В раздумье смотрю на неотвеченные сообщения Чун Хо и аппы.

Нехорошо держать их в подвешенном состоянии, но ведь это всего на пару часов. Пока ограничусь коротким ответом Чун Хо.

Я:

Привет, я в безопасности. Волноваться не стоит. Мне просто нужно еще немного времени, вернусь позже.

Я объясню все по-человечески после разговора с хальмони. Сейчас любая подробность вызовет лишь больше вопросов, и от меня, скорее всего, потребуют вернуться немедленно. Проще еще немного побыть пропавшей без вести, чем потом снова придумывать, как сбежать.

– Простите, – шепчу я в экран, а потом выключаю телефон и сую его обратно в карман.

Итак, 16:00.

Я бродила несколько часов. Прошла через рынок, где продается зерно и другие продукты, мимо нескольких кафе, несетевых бутиков.

Заглянула в ресторан, где готовят къеранбап, и купила себе такой яичный рулет с начинкой из риса. Я съела его с бабушкиным печеньем. Аппетит был нулевой, но я рассудила, что лучше подкрепиться, прежде чем я увижу маминых родителей во второй раз.

И вот я иду в «Лучший день для цветов», и по дороге меня поражает мысль, что при других обстоятельствах в Кванджу можно было бы славно провести время. Воображаю параллельную вселенную, где я покупаю сувениры с Чун Хо, сижу в кафешке со своей записной книжкой, хожу по музеям.

Но в этой вселенной я снова подхожу к цветочному магазину. Штендер занесли внутрь, а на двери висит табличка «Закрыто», но дверь еще не заперта. Может быть, для меня. Делаю вдох и вхожу.

Сначала магазин кажется совсем пустым. Но вот к прилавку выходит хальмони, вытирая руки фартуком.

– Аннёнасейо, – кланяюсь я.

– Ты пришла, – говорит она и жестом приглашает меня зайти за прилавок, где я вижу две табуретки.

Мы усаживаемся друг напротив друга.

– Харабоджи здесь? – спрашиваю я, заглядывая ей за плечо.

– По средам у него йога, так что я закрываю магазин сама.

– Понятно. Он знает, что вы меня позвали?

Она отвечает не сразу. Руки сложены на коленях. В этот раз она смотрит мне прямо в глаза – ни следа утренней уклончивости.

– Нет. Он считает, что правда лишь причинит тебе боль. Утром ты застала меня врасплох, но после твоего ухода я поразмыслила и решила рассказать все, что тебе нужно знать. Ты проделала большой путь и заслуживаешь узнать ответ.

Я не замечаю, что перестала дышать, пока не появляется боль в легких. Медленно выдыхаю, впиваясь пальцами в сиденье табуретки.

– Пожалуйста, скажите, где моя мама.

Я собираюсь с духом, готовясь принять ответ.

Твоя мама пропала.

Она застряла во временной петле.

Вот как она тебя покинула.

Она все это время провела в воспоминании, пытаясь вернуться к тебе.

Но вместо этого она говорит:

– У твоей мамы другая семья. Она живет в Сувоне с мужем и двумя сыновьями.

Время останавливается. Я, должно быть, ослышалась.

– Нэ? – говорю я. – Что?

От ее взгляда у меня внутри все опускается. Это взгляд, полный жалости.

– Мы не знали, что тебе рассказывал папа, поэтому не хотели ничего говорить, – объясняет она. – Но, думаю, если бы он рассказал тебе хоть что-нибудь, вряд ли ты пришла бы сегодня к нам. – Она глубоко вздыхает: – У твоих родителей долгая и сложная история отношений. Вот короткая версия. Они начали встречаться очень юными, а когда им было по девятнадцать, Ён Ми случайно забеременела и не знала, что ей делать. Она только начала учиться в университете и не ощущала себя готовой к материнству, но аборты в Южной Корее тогда были незаконными. Многие делали их тайно, но у твоей матери по этому поводу были противоречивые чувства. Она знала точно лишь то, что в тот день, когда стало известно про беременность, она собиралась разорвать отношения с твоим отцом. Она его больше не любила. Но без него ей грозила доля матери-одиночки, да еще в таком молодом возрасте. Мы сказали ей, что мать-одиночка – не вариант. Это отразится на всем: образовании, будущих карьерных возможностях, в общем, на каждой стороне ее жизни. Судьба матери-одиночки в Корее – это судьба изгоя. Я сказала ей, что она не сможет быть частью нашей семьи, если выберет этот путь.

На лице хальмони отражается чувство вины.

– Мне хотелось ее защитить, подтолкнуть к правильному выбору. Но я была слишком резкой, обошлась с ней слишком сурово из-за ее ошибки.

Ее ошибки. Это про меня. Я так ошарашена этим рассказом, что не могу пошевелиться: сижу, словно примерзла к табуретке, и смотрю на хальмони в упор. Для меня не было секретом, что я появилась у аппы рано, но я не знала всех этих обстоятельств.

– Она так обиделась и разозлилась, что решила уйти от меня сама, – мрачно говорит хальмони. – Харабоджи считает, что я выгнала ее из дома. Может, он и прав, но надо учитывать все обстоятельства. Твой отец сказал, что женится на ней, но она отказалась. Она не хотела такой жизни. Всегда была упрямой, безжалостно упрямой. Все ее друзья и знакомые осудили ее за это. И она сбежала. У твоего отца было канадское гражданство по праву рождения, и они решили уехать туда насовсем и начать все с чистого листа. Уехали. Попытались. Ребенок родился в Канаде, причем они так и не расписались. Но она там была невыносимо несчастна. Она понимала, что ее бегство лишь временная мера, и в конце концов решила вернуться сюда и опять начать новую жизнь. И постепенно все сложилось. Она встретила мужчину, вышла замуж. Сейчас у нее двое детей, и она была готова к их рождению.

Бабушка отводит взгляд, усмехается и качает головой:

– Кажется, коротко все равно не вышло.

У меня нет слов. Как так вышло, что я не знала всего этого? Даже того, что аппа и мама не расписались. А я-то всегда удивлялась, почему у нас нет свадебных фотографий, вот у Никиты целый альбом со свадьбы родителей. Хальмони глядит на меня и ждет реакции, но мой мозг все еще заморожен. Мой разум словно не знает, куда приземлиться, и кружит над всем этим в поисках смысла. А смысла-то и нет. Нет во всем этом никакого смысла.

– Они знают? – спрашиваю я. – Ее новая семья. Они знают обо мне?

Сама не понимаю, почему именно этот вопрос первым срывается с моих губ, но для меня это вдруг становится жизненно важным. Все это время, что я думала о ней, думала ли она обо мне тоже?

Хальмони опускает глаза в пол:

– Они не знают.

Мое сердце разбивается.

– Нельзя же просто бросить свою семью и создать новую, как будто прежней не существует.

Она снова поднимает на меня глаза – и опять этот взгляд. Жалостливый.

– Твоя мама не плохой человек, Эйми. Она совершала ошибки и глубоко сожалеет о том, что все так вышло, но она хотела получить второй шанс в жизни, чтобы сделать все правильно. И на этот раз я не стану ее гнать. – Немного помолчав, она кивает на фотоаппарат, висящий у меня на шее: – Увидев тебя с этим фотоаппаратом, я словно вновь увидела ее. Как будто это она снова стоит передо мной, девятнадцатилетняя. Но теперь я буду защищать ее так, как должна была защищать тогда. Прошу тебя, поверь, когда я говорю, что мы ничего не имеем против тебя или твоего папы, но так будет лучше для всех.

Так будет лучше для всех? А будет ли так лучше для меня?

– Мне очень жаль, – говорит она, и это звучит искренне.

Какая-то часть меня хочет закричать, похватать вазы с витрины и грохнуть их об пол, разорвать на мелкие кусочки каждый цветок в этом магазине. Другая часть меня хочет свернуться калачиком и плакать, пока не выскоблит все это из себя, чтобы потом плакать было уже не о чем.

Все должно было быть не так.

Но есть и та часть, которая не кричит и не плачет. Она в оцепенении. Именно эта оцепеневшая часть меня берет на себя управление, как автопилот, благодарит хальмони за потраченное время, встает, прощается, отвечает на вопрос.

– Когда ты возвращаешься в Канаду?

– В воскресенье, – говорю я.

– Береги себя, ладно?

Именно эта онемевшая часть меня проглатывает все чувства – гнев, печаль, шок – и исхитряется пожелать ей на прощание доброго здоровья.

– Конганасэйо[38], – говорю я с поклоном в последний раз.

Я выхожу из цветочного магазина под дождь, который опять усилился, и вижу там знакомого человека с зонтом, который всматривается в лицо хальмони через стеклянную входную дверь. Потом он поворачивается ко мне. Его лицо непроницаемо.

– Аппа, – говорю я дрогнувшим голосом.

Двадцать пять

Аппа и я сидим бок о бок на автобусной остановке, но на самом деле он – в Кванджу, в Южной Корее, на планете Земля, а я – на Марсе. Нет, еще дальше, на Нептуне. Он даже не хочет на меня смотреть, и меня это устраивает, потому что я тоже на него не смотрю. Мы молча скользим, каждый по своей орбите, друг мимо друга. Все невысказанное висит между нами как тяжелый груз.

За меня все волновались. После моего сообщения Чун Хо о том, что я в безопасности, аппа принялся давить на него и выпытывать, где он видел меня в последний раз. Чун Хо в итоге сдался. Когда я снова включила телефон, увидела десятки сообщений и пропущенных вызовов, и в посланиях Чун Хо говорилось: «Твой папа разыскивает тебя. Прости, пришлось ему рассказать».

Аппа и я ушли от цветочного магазина, не дожидаясь, пока хальмони его заметит. Мы садимся на автобусной остановке, потому что там никого нет и сухо, но это какое-то неправильное место для обсуждения случившегося. Хотя есть ли для этого правильное место?

– Зачем? – наконец спрашивает он, нарушая тишину. Его голос, на самом деле тихий, сокрушает меня, как будто аппа орет в мегафон. – Зачем ты туда пошла?

Я рассматриваю свои ботинки: меня вдруг зачаровывают потертости на пятках.

– Что они тебе сказали?

Я ничего не отвечаю. Я еще переживаю произошедшее, оцепенение еще слишком сильно.

– Маранальгоя? – В его голосе разочарование и злость.

Этот вопрос я ощущаю как удар под дых. «Ты вообще не собираешься говорить?» Как иронично слышать это от него – от человека, который отказывался разговаривать со мной годами. Вдруг это становится совершенно невыносимо, и все эмоции, которые я пыталась сдерживать, вырываются на свободу, неукротимо и уродливо.

– А ты знал? – говорю я. – Знал, что у нее новая семья?

Он молча сжимает губы, и это самый красноречивый ответ.

Мне остается только рассмеяться:

– Поверить не могу, что ты знал и ничего не говорил мне. Поверить не могу, что все это время, уверяя меня, что не имеешь понятия, почему она ушла, ты знал, что однажды она просто собрала чемоданы и уехала. Ты на самом деле все прекрасно знал!

– Что они тебе сказали? – снова спрашивает аппа, на этот раз более громко и требовательно.

– Она сказала мне все! Сказала, что я – ошибка вашей молодости. Что мама не хотела за тебя замуж и уехала от нас, потому что мы никогда не были той жизнью, о которой она мечтала. Она сказала мне все, чего не сказал ты.

Мой голос становится громче с каждым словом, и я замечаю, что меня трясет. Я раньше никогда не орала на папу. Понимаю, что это дико неправильно, но остановить себя не могу. Как будто я окончательно слетела с катушек.

– Если бы ты сразу мне все рассказал, я бы не отправилась искать ее и бабушку с дедушкой. Я бы узнала обо всем не так.

– Да ты вообще не должна была ничего узнать! – теперь он тоже взрывается и орет. Я съеживаюсь. Никогда не видела его таким злым. – Я не хотел, чтобы ты хоть что-то об этом узнала, по крайней мере не сейчас, пока ты еще ребенок. Я думал, может быть, ты узнаешь, когда станешь старше.

– Я уже не ребенок, аппа.

– Еще какой ребенок! Только ребенок мог сделать подобную глупость. Скажи, вот зачем тебе понадобилось ехать в Корею? Маму решила разыскать?

Теперь моя очередь сжимать губы и отводить глаза. Он качает головой.

– Зачем тебе это понадобилось? Чего тебе дались эти поиски?

– Ах, я еще и виновата? – восклицаю я, не веря своим ушам.

– А кто же еще? – бросает он. – Некоторые вещи лучше не ворошить, Эйми. Ну вот ты узнала все, и что, тебе лучше? Или еще кому-то? Чего ты этим добилась?

– Откуда мне знать? Я получила ответы буквально секунду назад!

– Может, ты еще не знаешь, зато я знаю. Нам было лучше до того, как ты это сделала.

Мы продолжаем удаляться друг от друга – каждый по своей орбите. Почему он винит во всем меня? Разве это я нас бросила? Разве это я всю жизнь держала его во тьме неведения? Все, что я хотела, это найти развязку, чтобы моя жизнь стала хоть немного похожа на нормальную. Я его даже не вижу теперь. Все, что я вижу, – это ярко-красное зарево солнца, моей боли и моей ярости.

– Лучше? А в чем именно лучше? – кричу я. – Позволь мне спросить тебя, аппа. Зачем ты вообще приехал в Корею? Если ты хотел пролететь весь этот путь, чтобы просто со мной не разговаривать, подождал бы меня дома. Ведь именно так мы живем каждый чертов день. Зачем тратить деньги на самолет, чтобы вести себя так же здесь? Мне было хорошо, пока ты не приехал!

Он смотрит на меня ошеломленно, и какую-то секунду мне кажется, что я сделала ему больно. А потом его лицо закрывается, становясь полностью непроницаемым.

– Это была ошибка, – говорит он резко. – Не надо мне было приезжать.

Я прижимаю ладони к глазам, пытаясь совладать с собой, дышу прерывисто.

– Прости. Я не то имела в виду.

– Нет, все нормально. – Он встает, держа руки в карманах. – Я еду домой.

– Я поеду с тобой… – Я тоже встаю, беру свои вещи.

– Не в квартиру. В Ванкувер.

Я замираю.

– Что? Что ты такое говоришь?

– Ты права. Тебе тут было хорошо, пока я не приехал, а поговорить мы можем и дома. Так что заканчивай поездку с мистером Кимом и Чун Хо. Увидимся, когда вернешься.

Произнося все это, он на меня не смотрит. Кладет свой зонт на скамейку рядом со мной и поворачивается, чтобы уйти.

– Ты уходишь? – говорю я его спине. – Вот так просто?

Именно так.

Он уходит.

Вот так просто.

Двадцать шесть

К моменту моего возвращения в квартиру аппа уже собрал вещи и уехал на KTX, чтобы вернуться в Сеул. Чун Хо и мистер Ким встречают меня с облегчением, но выглядят совершенно растерянными. Похоже, аппа перед отъездом мало что им объяснил.

– Ты как? – спрашивает Чун Хо. – Что случилось?

С чего же мне начать? Я не знаю, что сказать, поэтому лишь говорю, что я в норме. В его глазах смесь эмоций: замешательство, немного обиды, взгляд, по которому видно, что он мне не верит. Но пока он оставляет все как есть и ничего не отвечает.

В Пусан едем молча.

Музыку мистер Ким не включает, и я всю дорогу смотрю в окно. Я не нахожу во всем этом никакого смысла.

У меня перед глазами мама, отложившая розы и расставляющая со мной коробки хлопьев. Я вижу, как мы чокаемся пирожными на пляже.

Неужели она могла бросить нас так, как рассказала хальмони? Неужели она могла так бросить меня?

Я снова думаю о женщине в белом, которую видела в своем воспоминании. Другую путешественницу во времени. Это все же может быть она.

Если у нее есть новая семья, это еще не значит, что у нее нет СЧИВ. Нельзя исключать, что она все еще навещает меня хотя бы через воспоминания.

«Ты так наивна», – говорю я себе.

Может, и так. Но я должна знать точно.

Мы приезжаем в Пусан и устраиваемся на ночь. Чун Хо и мистер Ким заказывают нам на ужин жареную курицу с доставкой, а я начинаю продумывать план.

– Мани мого, Эйми, приятного аппетита, – говорит мистер Ким, накладывая мне еду гигантскими палочками.

Чун Хо расставляет на столе тарелки с гарнирами – салатом из капусты с кунжутной заправкой и нарезанной кубиками белой редькой – и пододвигает их ко мне. Они делают вид, что ничего не происходит, стараются разрядить обстановку и подбодрить меня. От их доброты мне хочется разреветься.

– Завтра мы с папой идем в гости к родственникам, – говорит Чун Хо за ужином. – Хочешь с нами?

Точно. Завтра же у Чун Хо и мистера Кима был намечен семейный день, а у меня – с аппой. Вот вам и общение папы с дочкой.

Я качаю головой:

– Ну что ты, не беспокойся. Я, наверное, просто отдохну здесь, если вы не против. Может быть, прогуляюсь на пляж.

Мистер Ким смотрит с беспокойством:

– Одна?

– Я же возьму телефон. И он будет включен все время, – добавляю я.

Ну, почти все время.

Чун Хо открывает рот, чтобы возразить, но потом закрывает с беспомощным видом. Мистер Ким неохотно соглашается. Я заканчиваю ужин и ухожу спать. Закрывая глаза, вижу лицо аппы перед тем, как он повернулся и ушел, и проваливаюсь в беспокойный сон.

Наша квартира близко к пляжу Гвангалли, с видом на мост Гванган, который, говорят, освещается в темное время, но я попадаю туда еще засветло. Дождя сегодня нет, но небо затянуто тучами, и воздух прохладный, поэтому народа на пляже мало. На это я и надеялась.

Нахожу себе укромное местечко и расстилаю полотенце на песке. Сажусь, подтянув колени к груди, и смотрю на воду. От ее близости мне начинает казаться, что я снова дома, в Ванкувере. Ощущение уюта успокаивает боль в груди, которая не покидает меня со вчерашнего дня. С того момента, как все случилось.

Ветер треплет мои волосы. Я закрываю глаза, глубоко вдыхаю, концентрируясь на запахе океана.

Это не запах грецких орехов и красной фасоли, который послужил триггером в прошлый раз, но, думаю, может сработать. Ведь этот запах тоже связан с моим воспоминанием.

Песок, море и соленая вода. Я представляю себе пляж Китсилано.

Открываю глаза – и я там.

Та Эйми и моя мама едят ходу-гваджа. Я наблюдаю, как мамины глаза наполняются слезами, когда аппа подбегает и берет ее за руку.

– Чибэ каго щипо, – говорит она.

– Мы можем это сделать, – говорит аппа. – Мы можем поехать домой прямо сейчас. Эйми, собирай вещи.

– Нет, – качает головой мама и повторяет: – Чибэ каго щипо. Домой по-настоящему.

Теперь в ее словах появляется новый смысл, теперь я знаю, что она имела в виду. Она хотела вернуться домой в Корею. Но не просто в Корею. Если бы это касалось только места, может быть, мы могли бы уехать туда все вместе. Но ей хотелось вернуться в ту жизнь, которую она мечтала построить раньше, которая не подразумевала в будущем ни меня, ни аппы.

Но мне сложно понять, как ей это так легко далось, особенно глядя на Ту Эйми, сидящую прямо возле нее. Я же была ее ребенком. Как она могла просто взять и забыть меня?

Я справляюсь с комом в горле и встаю, стряхиваю песок со своих черных штанов и иду к кромке воды. Я жду ту женщину.

Пожалуйста, появись. Пожалуйста.

Но ее нет, и воспоминание заканчивается.

Я снова на пляже Гвангалли. Я медленно выдыхаю. Я буду делать это столько, сколько понадобится.

Перезагружаю телефон – посмотреть, нет ли сообщений, чтобы Чун Хо и мистер Ким в этот раз не волновались. Но там пусто, и я снова закрываю глаза, концентрируясь на запахе. Пляж. Воспоминание.

Я возвращаюсь.

– Наверное, омме попался невкусный ходу-гваджа, – говорит Та Эйми.

Я иду к кромке воды.

Я проделываю это снова и снова, пока воспоминание не начинает перезапускаться само, без возвращений в настоящее, как в розовом саду. Оно повторяется два раза, три раза, четыре, пока я не вылетаю обратно в Пусан, где только и успеваю, что проверить телефон, а потом снова испаряюсь.

Проходят часы. Но в этот раз мне не страшно. Не теряя решимости, я снова и снова просматриваю воспоминание и брожу вдоль берега. С каждым разом я подмечаю все больше деталей. Люди на сапбордах выглядят как близнецы, один учит другого грести и не падать. В воде пятеро тинейджеров. Они громко спорят, кто дальше заплывет. Пока остальные ныряют под воду, двое улучают момент, чтобы поцеловаться. Они улыбаются друг другу, волна накатывает им на руки.

А на берегу папа с дочкой лепят черепашек из песка. Я стараюсь не смотреть на них.

И вдруг, как по волшебству, я вижу ее.

Она появляется словно из ниоткуда, выпадая в воспоминание из воздуха. Женщина в белом. Хотя сегодня она совсем не в белом – на ней серый свитер и джинсы. Она стоит ко мне спиной, и я не могу видеть ее лица.

Мгновение мне это кажется игрой воображения. Наверное, я так сильно хотела ее увидеть, что вызвала у себя галлюцинации. Я протираю глаза, но нет, – она по-прежнему здесь.

Я бегу, сердце бешено колотится.

– Извините! – кричу я. – Извините!

Она медленно оборачивается, на ее лице – шок.

У меня перехватывает дыхание. У меня взрывается сердце.

Это она, но это не она.

Женщина, которая оборачивается ко мне, – незнакомка. Я никогда прежде не видела этого лица.

– Как вам удалось меня увидеть? – спрашивает она ошарашенно.

Разочарование сокрушает меня. Крепко прижав кулак к ребрам, я перехожу с бега на шаг и останавливаюсь перед ней. Я знаю, это было маловероятно. Это было пальцем в небо. Я знаю… Я знаю… Я знаю. Но правда обрушивается на меня, как удар, и заставляет осознать: я надеялась вопреки всему, что мне известно, надеялась на невозможное.

– У меня СЧИВ, – объясняю я. – Это мое воспоминание.

Женщина – азиатка, но она выглядит моложе, чем сейчас должна быть моя мама, и теперь, увидев ее вблизи, я понимаю, что они совсем не похожи. Она понимающе кивает.

– Все ясно. Я раньше не встречала других путешественников, но слышала, что такое бывает. – Ее глаза расширяются. – Кажется, я слышала вас в прошлый раз, когда посещала это воспоминание. Вы меня звали?

– Да, – говорю я, судорожно сглатывая, – приняла вас за другого человека.

Она улыбается с сожалением:

– Простите.

– Да ничего. Вы же ни в чем не виноваты.

Она показывает на целующуюся парочку в воде:

– Здесь мы первый раз поцеловались. Иногда при виде океана я возвращаюсь сюда.

– В такое воспоминание приятно вернуться.

– А вы?

Я показываю на песок, где сидит Та Эйми:

– Это я детстве. Была тут с родителями.

– Тоже неплохо.

– Да, – говорю я, не зная, что еще сказать.

Как странно, что кто-то может переживать один из лучших моментов своей жизни, а в двух шагах от него у другого человека жизнь разваливается на части. На том самом пляже, где моя мама плакала о доме, эти двое обрели друг друга.

– Вы еще живете в Ванкувере? – спрашиваю я.

– Вот как раз вернулась. Жила какое-то время за границей, – говорит она. – А вы?

– Я – да.

– Вы когда-нибудь слышали о ванкуверских встречах по СЧИВ? – спрашивает она. – Я недавно начала на них ходить, и пока мне нравится.

Я выдавливаю улыбку:

– Кажется, что-то слышала.

– Советую вам сходить, – говорит она. – Ой, кажется, мое время скоро закончится. Вон бежит мой брат.

И действительно, паренек, которого я видела в свое первое посещение, бежит к воде и проносится сквозь женщину, как будто ее там вообще нет.

– Надеюсь, мы еще увидимся, – говорит она и мгновением позже исчезает.

Я поднимаю руку и машу тому месту, где она стояла. Потом медленно опускаю руку и бреду по песку обратно к Той Эйми. Мое сердце снова тяжелеет.

Все это время я думала, что мама, возможно, пытается пробиться обратно ко мне. Что у нас, вероятно, есть особая связь, и все мои недавние исчезновения были знаком, что мне надо тоже пробиваться к ней. Теперь я понимаю, как это было надуманно и глупо. Никаких знаков не существовало.

Это была не она.

Это никогда не была она.

И теперь я совсем одна.

Двадцать семь

Описать в десяти словах или меньше, что чувствуешь, когда исчезаешь.

Это примерно так – границы реальности размываются, становятся едва различимыми.

Что есть воспоминание? Что есть настоящее?

Я сворачиваюсь калачиком на песке и смотрю на воду. Та Эйми лепит черепашек вокруг меня, а потом черепашки растворяются, и она снова сидит на полотенце и ест ходу-гваджа. Эта сцена проигрывается снова и снова, и время от времени передо мной успевает на секунду мелькнуть Пусан. Иногда я даже затрудняюсь определить, какой из двух пляжей вижу.

Пусан.

Ванкувер.

Гвангалли.

Китсилано.

Все перемешивается.

Воспоминание зацикливается, и я не сопротивляюсь. Я слишком сильно устала, чтобы бороться, я не в состоянии что-либо делать – могу только лежать на песке.

Подумать только, я все это затеяла, потому что хотела перестать исчезать. Ведь я вообразила, что, разыскав маму, смогу найти развязку и даже, вероятно, стану менее одинокой. Что, возможно, мои воспоминания даже ведут меня к ней.

Я начинаю смеяться, а потом смех переходит в слезы, льющиеся рекой. Я плачу до боли во всем теле. Я плачу, пока у меня не заканчиваются все слезы. А потом я кричу в небо яростно и громко. Здесь никто меня не услышит, поэтому я ору все громче, громче и громче, ору до боли в горле.

Разговаривая с привидением станции «Хапджон», я не понимала, как кто-то может добровольно сдаться временной петле. Но теперь я думаю, причина в том, что здесь нет необходимости себя сдерживать. Здесь не нужно притворяться, что все хорошо.

Я сажусь на песке. Чувствую себя опустошенной.

А что будет, если я просто останусь тут?

– Смотри, Эйми, я сделал черепашонка, – говорит аппа Той Эйми. – Придумаешь ему имя?

– Я назову его Алекс, – кричит Та Эйми.

Мою грудь пронизывает острая боль, когда я смотрю на маленькую себя. Она еще не подозревает, что ее бросят. Что она начнет исчезать. Что будет чувствовать себя потерянной. Если я останусь в воспоминаниях, ей больше никогда не причинят боль. Все будет повторяемо, предсказуемо, мне всегда будет легко ее защитить. Я опускаю глаза на свои руки, на побледневшую грушу на моем запястье, которую нарисовал Чун Хо. Ее еще видно. Я старалась не трогать это место, когда мыла руки, чтобы она не стерлась, и теперь я держусь за нее, вдавливая пальцы в кожу.

Если я останусь здесь, Та Эйми будет в безопасности, но с ней больше ничего не произойдет в первый раз.

Я хотела перестать исчезать, чтобы жить полной жизнью, но все же, несмотря на исчезновения, многое со мной случалось в первый раз, ведь правда? Первый раз – восхищение цветущей сливой. Первый раз – прогулка по плантациям зеленого чая. Первая встреча с людьми, среди которых я была своей. Первая поездка по дорогам Кореи. Первый парень, который вызвал мое сердце на гонку.

Та Эйми сияет. Я тянусь к ней, провожу пальцами по ее плечику.

Она заслуживает большего. Я думала, что смогу дать ей это, разыскав маму. Но может быть, я могу дать ей это сама.

Я вытираю глаза. Пора выбираться отсюда.

Но не тут-то было: воспоминание продолжает перезапускаться, и я не знаю, что делать. Я сижу у воды, закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Вдруг у меня получится вернуться в настоящее тем же путем, каким я попала в прошлое. Через запах. Я вдыхаю запах моря и песка, открываю глаза – я все еще здесь. Я пробую снова. В этот раз стараюсь нарисовать в своем воображении пляж Гвангалли во всех деталях.

Не помогает. Воспоминание повторяется сначала.

Меня начинает охватывать паника. Становится труднее дышать.

– Пожалуйста, – шепчу я, зажмуривая глаза.

Открываю их. Я все там же.

Я пытаюсь снова и снова. В какой-то момент я оказываюсь на пляжном полотенце в Пусане, но меня выкидывает обратно, едва я успеваю это заметить. Мне не хватает времени, чтобы зацепиться за настоящее, оно каждый раз выскальзывает у меня из рук.

О боже.

Мне становится дурно.

Я застряла во временной петле.

Сейчас все даже ужаснее, чем в розовом саду. Я уверена, что прошло несколько часов. Что, если Чун Хо и мистер Ким пытаются со мной связаться? Скорее всего, пытаются. Черт. Черт, черт, черт. Как же я это допустила?

Я зажимаю голову коленями и стараюсь дышать. Все будет в порядке. Я отсюда выберусь. Сохраняй спокойствие.

«По одному ощущению», – вспоминаю я совет с форума. Проверенный якорь, за который я сейчас и ухвачусь. «Перемещение во времени может здорово сбить с толку. Чтобы понять, где ты оказался, называй свои ощущения по одному».

Что ты слышишь?

– Смотри, Эйми, я сделал черепашонка, – говорит аппа Той Эйми. – Придумаешь ему имя?

Я смотрю на аппу, и меня поражает, как он молод. Ему ведь было девятнадцать, когда он узнал, что у него будет ребенок. Это всего на пару лет больше, чем мне сейчас. Я не могу поверить, что он переехал в Ванкувер, стал отцом и попытался выстроить жизнь своей новой семьи в таком возрасте.

Воспоминание перезапускается.

Я проглатываю панику.

Что ты видишь?

Я встаю и в этот раз слежу не за Той Эйми или мамой, а за аппой. Смотрю, как он набирает воду в ведерко, поворачивается и видит маму в слезах, как он мчится к ней со всех ног. В его обращении с ней – деликатность, но в его глазах – боль, которой я до сих пор не замечала. Как будто он до крайности измотан, растерян и не имеет понятия, что ему делать.

Я замечаю, как он отвлекает Ту Эйми песочными замками, чтобы она не заметила, как мама отрешается от нас. Он старается изо всех сил, а у меня это зрелище вызывает бурю чувств.

– Я злюсь на тебя, – говорю я, стоя вплотную к нему, пока он лепит из песка. – Я злюсь на тебя за то, что ты столько всего утаивал от меня. Злюсь за то, что ты оставил меня в Кванджу. Злюсь за то, что ты не слушал, когда я говорила, что мне нужна помощь.

Мой голос осип от слез. А он не слышит ни слова.

– Я злюсь на тебя за то, что ты так стараешься, – говорю я. – Зачем ты это делаешь? Она все равно нас бросит. Она не останется.

– Смотри, Эйми, я сделал черепашонка, – говорит он.

Он так горд собой, что у меня сердце обливается кровью. Все эти слова нужно говорить сегодняшнему аппе, не аппе из воспоминания.

Я опять сажусь и закрываю глаза, но на этот раз представляю себе не пляж Гвангалли, а сегодняшнего аппу. Я представляю себе, как он отворачивается от меня на автобусной остановке, как включает Джей-Зи в машине, как заявляется в квартиру комо с чемоданом и багажной биркой-канталупой. Представляю себе, как возвращаюсь к нему, и, открыв глаза, оказываюсь в Пусане.

Правда, всего на три секунды. До нового исчезновения я успеваю почувствовать, как у меня мало времени, словно прошлое держит руку на моем плече, готовясь выдернуть меня в любой момент. Я даже не успеваю дотронуться до телефона и вылетаю обратно.

Сосредоточься. Делаю глубокий вдох, воображаю аппу, думаю обо всем, что должна ему сказать.

Постепенно я начинаю задерживаться в Пусане все дольше и дольше. Пять секунд. Семь секунд. Десять. Настоящее все еще выскальзывает, а воспоминание так и тянет меня назад, как будто сила временной петли увеличилась. Но я сопротивляюсь – тяну в обратную сторону.

Гвангалли становится длиннее, Китсилано короче.

Передо мной вырастает мост Гванган. Он светится всеми цветами радуги на фоне ночного неба.

В голове все пульсирует. Я считаю. Две. Пять. Десять. Я все еще здесь, но меня почти укачивает, как будто я могу снова пропасть в любой момент. Я смотрю на свои руки и вижу, что они все еще мерцают. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, дай мне остаться.

Я хватаю телефон и перезагружаю его, но он выпадает у меня из рук – так они трясутся. Лихорадочно ловлю его, а на экране вспыхивает «22:12». Меня кидало туда-сюда весь день.

Я не знаю, сколько у меня времени. Игнорируя все уведомления, набираю аппу.

Он отвечает незамедлительно:

– Эйми? – Голос встревожен. – Где ты?

– Аппа, мне надо с тобой поговорить. Мне надо сказать тебе, что я на тебя злюсь.

– Где ты?

– На пляже Гвангалли. Но, аппа, я должна тебе сказать…

– Я иду. Аппа идет. Я тоже на Гвангалли.

– Что? Правда?

– Ты в какой части пляжа? Я…

Звонок обрывается, и я снова пропадаю.

– Нет! – кричу я.

Но я исчезаю не полностью, не в этот раз. Я все еще мерцаю, словно проживаю одну минуту в прошлом – одну в настоящем, туда-сюда, не здесь – не там. Море ночью. Море днем.

Мама, с улыбкой подносящая к губам ходу-гваджа. Аппа, пытающийся удержать нашу семью вместе, словно воду, уходящую в песок. Я, девочка на стыке двух миров.

Пусан.

Ванкувер.

Пусан.

Ванкувер.

И вдруг в одно из возвращений – сегодняшний аппа, стоящий передо мной и протягивающий мне руку.

Двадцать восемь

– Оставайся со мной, Эйми, я здесь.

Аппа крепко сжимает мою руку, и я тоже цепляюсь за него, не в состоянии ничего понять.

– Аппа? Что ты здесь делаешь? Я думала, ты уехал в Сеул, – говорю я.

– Уехал, но сегодня приехал в Пусан на экспрессе. На-ка, попей.

Он вытаскивает бутылку воды из пластикового пакета, висящего на его руке. Мы садимся на полотенце, и я пью. Мои руки все еще мерцают, и аппа смотрит, хмуря брови, но ничего не говорит. Молча лезет в пакет, достает шарф и обматывает вокруг моей шеи.

– Тебе надо согреться, – говорит он. – Ты вся дрожишь.

– Спасибо. – Чувство дурноты немного отступает, я становлюсь чуть более целостной, как будто снова здесь, по-настоящему здесь. Делаю глубокий вдох и заглядываю в пакет аппы. – Что там у тебя?

Внутри – упаковки хрустящей соломки «Пеперо» с клубничным вкусом, бутылочки питьевого йогурта и молочные булочки.

– Я прочитал, что людям со СЧИВ, вернувшимся из воспоминания, помогает еда и тепло, – объясняет он. – Поешь.

Он сует мне в руки булочку. Я вдруг вспоминаю булочки, за которыми мы ходили в моем детстве. Отстаивали очередь, чтобы я могла собрать наклейки, которые вкладывали в каждую пачку.

– Ты читал про СЧИВ? – спрашиваю я.

– В поезде. Подожди секунду.

У него в кармане звонит телефон, и он отвечает:

– Алло! Да, я ее нашел. С ней все в порядке. Скоро вернемся. Ладно, ладно. Спасибо, хён. Спасибо. – Он отключается и поворачивается ко мне. – Это был мистер Ким. Чун Хо передает привет.

– Ой, боже. – Я трясу головой, краснея от стыда. – Неужели я так с ними поступила.

– Не волнуйся. Они переживут. – Он замолкает, глядя на подсвеченный мост Гванган и его сияющее неоновое отражение в воде. – По телефону ты сказала, что злишься на меня?

– Жутко злюсь, – говорю я.

Я припоминаю все, что говорила аппе в воспоминании, но теперь, когда он на самом деле рядом и слышит меня, все слова куда-то разбежались. Я поворачиваюсь к нему, держа воду и булочку в руках, которые больше не мерцают.

– Но сначала я хочу рассказать тебе, каково это – исчезать. И я буду использовать много слов, уж точно не десять. А тебе придется все это выслушать, договорились?

Он смотрит мне в глаза и кивает.

– Это значит все время быть начеку, потому что ты не знаешь, что именно отправит тебя в прошлое. Надо привыкнуть проживать свою жизнь с этими гигантскими перерывами, и это так сбивает с толку, что вся энергия уходит на попытки их предугадать, как будто это как-то поможет их предотвратить. Но это не помогает, и ты просто все время уставший. Ты никогда не знаешь, какой момент будет у тебя украден, поэтому жить настоящим не получается. Вместо этого ты цепенеешь и убеждаешь себя, что ты в норме.

Иногда все не так плохо. Бывает даже приятно, если воспоминание хорошее. Но иногда это ужаснее, чем можно было себе представить, и ты начинаешь думать, что сходишь с ума, что тебе никто не сможет помочь. И единственный человек, кто, как тебе кажется, смог бы, это тот, кого даже нет рядом. И ты принимаешься составлять хитроумные планы, чтобы найти его, и обманывать себя, думая, что тебя, возможно, тоже ищут. – У меня срывается голос. – Я жалею, что ты не рассказал мне правду раньше. И что ты не слушал меня, когда я говорила, что ты мне нужен. Не только в последнее время, а с тех самых пор, как она ушла. Потому что, когда она ушла, ты как будто тоже меня бросил. Не так быстро, не так резко, но ты тоже покинул меня, просто по-другому. И я не знаю, как тебя снова найти, хотя ты прямо передо мной.

Аппа смотрит на меня пристально, его глаза наполняются слезами:

– Эйми, аппа чальмотэссо. Я совершил ошибку. Прости меня, Эйми. Прости своего аппу.

Теперь я плачу, и он плачет. Это второй раз, когда я вижу аппу в слезах.

– Я просто хотел защитить тебя, – говорит он. – Специалисты, терапия… я в этом плохо разбираюсь. Я их побаиваюсь – ничего не могу с собой поделать. Вдруг они убедят тебя, что с тобой что-то не в порядке.

– Аппа, если кому-то нужна помощь, в этом нет ничего плохого, – говорю я, вытирая слезы. – В этом совсем не стыдно признаваться.

Он глубоко вздыхает:

– Просто меня воспитывали по-другому.

– Я знаю. Комо пыталась мне кое-что объяснить.

Аппа кивает, молча разглядывая свои руки. Потом снова смотрит мне в лицо:

– А знаешь, что убедило меня приехать в Корею?

Я качаю головой.

– Комо сказала, что если я не приложу усилия сейчас, то потеряю тебя. Что ты продолжишь взрослеть и все больше отдаляться, и однажды я очнусь, но уже не буду знать, как преодолеть пропасть между нами.

Он смотрит на свои пальцы, а потом снова на меня.

– Прости, что я не рассказал тебе правду о маме. Клянусь, я собирался однажды это сделать. Я просто не хотел причинять тебе боль. И прости, что вчера так уехал из Кванджу. Я так сожалел об этом, когда сегодня проснулся, что решил немедленно ехать к вам в Пусан.

– А где ты был, когда узнал, что я снова пропала? – спрашиваю я.

– Если бы мистер Ким не был уже лысым, у него все волосы выпали бы от нервов, – серьезно сказал аппа. – К счастью, они вспомнили, что ты упоминала поход на пляж, вот я и отправился сюда на поиски.

Я представляю себе, как аппа часами бродит по пляжу туда-сюда, пытаясь меня найти. Я плотнее закутываюсь в шарф, а волны плещутся, набегая на песок и откатываясь.

– А что ты подумал, – тихо спрашиваю я, – когда она забеременела?

Ведь, как я узнала, именно это пустило жизнь моей мамы под откос. Мне нужно знать, испытал ли аппа те же чувства, а может быть, испытывает их до сих пор.

– Это была лучшая новость в моей жизни, – говорит он.

Я недоверчиво поднимаю брови:

– Правда?

– Ну, может, не сразу. Я много чего почувствовал: удивление, страх, волнение. В то же время было очень тяжело видеть, в какое отчаяние это приводило твою маму. Понимаешь, она всегда была очень сложным человеком. В ней словно жили разные люди. Были дни, когда она говорила, что надо отдать ребенка на усыновление, а в другие дни она была уверена, что рано или поздно сможет все наладить. У нее бывали очень хорошие дни и очень плохие, иногда все менялось за час, и она всегда уходила в себя. А я говорил ей, что при любых обстоятельствах буду рядом с ней и нашим ребенком. При этом отцовство меня тоже очень пугало.

Его взгляд становится далеким, но в этот раз у меня нет чувства, что аппа отстраняется. Скорее, он приглашает меня с собой.

– Мы оба не были совершенны. Но при этом я знал, что все равно буду любить нашего ребенка больше всего на свете. И когда ты явилась в этот мир, так и получилось. Поэтому я и сказал про лучшую новость.

– Даже несмотря на то, что из-за этого ты потерял ее?

Такая мысль появилась у меня вчера – если бы не я, у аппы и мамы все могло сложиться иначе.

Он берет мою руку и крепко сжимает:

– Никогда так не думай. Ситуация была сложная, и она приняла свое решение. Мы оба приняли. Кроме того, – он грустно улыбается, – если ты считаешь кого-то любовью всей своей жизни, это еще не значит, что он считает любовью своей жизни тебя.

Я киваю, я верю ему и крепко сжимаю его руку в ответ.

– Ладно, – говорю я. – Ладно.

Мы долго так сидим, держась за руки, как будто утонем, если их расцепим. Холод пробирает, но ни один из нас не шевелится. У меня все еще так много вопросов – о маме, о папе, обо всем, из чего состояла тишина между нами. Оказывается, у нас с аппой больше общего, чем я думала. Все это время мы оба пытались найти обратный путь друг к другу, снова и снова пытались встретиться вчера, пока наконец это не случилось. Так что теперь я могу позволить себе подождать с вопросами.

Пока я просто побуду там, где я есть.

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ЭЙМИ: РАЗВОРОТ ДЛЯ РИСУНКОВ

Страница с наклейками из «Пушистого Пекаря».

Обновление: вырезанный фрагмент упаковки от молочной булочки рядом с вырезанным фрагментом коробки от соломки «Пеперо». Кто-то нарисовал на обоих фрагментах кролика в поварском колпаке в форме ломтика хлеба.

Подпись внизу: «Закуски от аппы, рисунки от Чун Хо (не из официальной коллекции, но так, наверное, даже лучше). Теперь все двенадцать наклеек на месте».

Двадцать девять

Культурная деревня Камчхон – это лабиринт из разноцветных домиков на склоне горы. Тут везде крутые лестницы и великолепный стрит-арт: муралы на каждом шагу. Я несусь по извилистому переулку, поворачивая, останавливаясь, чтобы крикнуть через плечо:

– Чун Хо! Быстрее!

– Эйми, ты, может, сильно удивишься, но деревня вряд ли вскочит и убежит, если мы пойдем помедленнее, – говорит он, пытаясь меня догнать. – Время позволяет обойти ее прогулочным шагом.

Я смеюсь. Сегодня наш последний день в Пусане, а еще это мой последний день с Чун Хо. Он уезжает из Кореи завтра, а спустя день уезжаю и я. Наши папы отправились на рыбный рынок, а мы предпочли провести вечер в культурной деревне. Во время Корейской войны в Пусан переселилось много беженцев. Они строили себе домики на этой горе. Когда-то это был один из беднейших районов Пусана, но потом здесь воплотили масштабный проект переустройства при участии местных художников. Так была создана Культурная деревня Камчхон, какой мы ее видим сегодня, – живущая и дышащая искусством.

Это подходящее место для прогулки с Чун Хо. Он улыбается мне, когда мы добираемся до смотровой площадки. Нас приветствуют цветные крыши и пастельные стены.

Мы прислоняемся к ограждению, впитываем атмосферу.

– Слушай, – говорю я, – хочу еще раз извиниться за то, что оставила тебя за дверью цветочного магазина. И за все мои исчезновения.

– Ты ведь уже извинилась, когда вернулась вчера вечером, – говорит Чун Хо.

– Это да. Но я не только про физические исчезновения. – Я обвожу взглядом крыши домиков, а потом поворачиваюсь к Чун Хо. – Прости, что я исчезала в другом смысле. Не рассказывала тебе, что происходит. Говорила, что я в норме, хотя это было не так. Моя подруга Никита вечно ругает меня за это. Она говорит, что на самом деле это НОРМ заглавными буквами, то есть Непреодолимое Ощущение Расширяющегося Мрака.

Он смеется:

– А мы бы поладили с твоей Никитой.

– Я тоже так думаю. – Прижимаю сложенные ладони к груди: – В общем, я действительно сожалею, что так поступала с тобой.

Мгновение он молчит, осмысливая мои слова:

– Мне бы не хотелось, чтобы ты чувствовала себя обязанной доверять мне, особенно если еще не готова к этому. Но иногда мне правда было больно оттого, что ты меня отталкиваешь. Просто… ты мне очень нравишься. Я хотел быть с тобой.

О, Чун Хо Ким. Его слова звучат так искренне, и я моргаю, чтобы не расплакаться. От него бесполезно что-то скрывать, с ним нет смысла притворяться, что все нормально. Я никогда в жизни не подумала бы, что мы пройдем путь от совместного поедания лепешек хотток в детстве до этого момента здесь.

– Ты мне тоже очень нравишься, – говорю я.

Он улыбается, потом его улыбка становится немного печальной.

– Но так жаль, что меня не было рядом с тобой, когда тебе было труднее всего. Я чувствовал себя ужасно бесполезным, понимая, что ты проходишь через испытания, а я ничем не могу тебе помочь.

Я рассматриваю его лицо. За это время я повстречала двоих Чун Хо. Первый – мечтательный и свободный, который хочет беззаботно плыть по течению реки Хан. Второй – несущий тяжелый груз на плечах. Тот, кому без конца приходится все улаживать и поддерживать равновесие в семье. Это два разных Чун Хо и в то же время один и тот же Чун Хо, и сейчас я вижу в его глазах их обоих.

– Ты вовсе не был бесполезным, – говорю я.

– Но я ничего не сделал, чтобы тебе стало лучше, – говорит он, опустив глаза на ограждение.

Я улыбаюсь ему:

– Да мне становится лучше уже оттого, что ты есть.

Он удивленно вскидывает глаза, его лицо заливает краска. А потом, поймав мой взгляд, смотрит на меня мягко и нежно, наклоняется. А я тянусь к нему и закрываю глаза. Наши губы встречаются, и я ощущаю этот поцелуй везде – на кончиках пальцев рук и ног, в глубине живота, в каждой части меня. Так вот каково это – здесь.

Оторвавшись друг от друга, мы оба глупо улыбаемся, как и подобает парочке чудиков. И тут я вспоминаю.

– У меня же для тебя что-то есть, – говорю я, поддевая его плечо своим.

– Да? – говорит он, вскидывая брови. – Неужели еще один поцелуй?

Я со смехом извлекаю из сумки карманный блокнотик с надписью: «Мои блестящие идеи». Гордо протягиваю ему:

– Для всех твоих сюжетных задумок.

Он тронут:

– Ой, ну зачем ты.

– Мечтаю однажды прочитать твой вебтун.

– Если честно, есть одна идейка. Как раз хотел тебе рассказать. – Он взволнованно сжимает блокнотик ладонями.

– Это должен быть совместный проект, как ты и предлагала.

– С Заком? – спрашиваю я.

– Нет, я вообще-то думал про тебя.

Я моргаю:

– Про меня?

Он кивает:

– Я подумал, а не написать ли нам историю о Синдроме Чувственного Искривления Времени. Совсем не обязательно делать ее автобиографической. Но у меня сложилось впечатление, что таких историй мало, а говорить об этом важно, если, конечно, ты не против.

Мне вспоминаются слова мистера Ын Чхоля на встрече в Сеуле о том, что теперь всем плевать на СЧИВ и мы все оказались в тени. Форумы – это здорово, как и статьи, и брошюры, но вебтун? Поделиться историей через рисунки? Я представляю, какие открываются возможности, и ощущаю, как внутри меня начинает разгораться искра.

– Вот это было бы круто, – говорю я.

Его лицо озаряется, как всегда когда он воодушевлен:

– Правда? Ты в деле?

– Да! С удовольствием поучаствую.

– Ладно, только… – Его лицо становится серьезным. – Нам придется поддерживать связь.

– Да что ты?

– Да. И может быть, даже потребуются видеозвонки, как минимум раз в неделю.

– Как минимум.

– А то и два.

Я киваю с не менее серьезным видом:

– Думаю, я это выдержу.

– А еще нам придется друг к другу ездить. Возможно, регулярно, когда ты переедешь на восток.

Я протягиваю руку:

– Да уж, работенка. Но я согласна.

Он улыбается и пожимает мою руку, потом переворачивает ее и целует мои пальцы. Не размыкая переплетенных рук, мы покидаем смотровую площадку и сбегаем вниз по многочисленным переулкам – мальчик и девочка с блестящими идеями.

Поздним вечером мы выезжаем в Сеул, чтобы вернуться к комо. Лишь увидев ее снова, я понимаю, как соскучилась. Сжимаю ее в объятиях, и она смеется, отвечая мне тем же.

– Мы скоро пригласим тебя в гости, нуна, – говорит аппа. – Есть предложение не ждать новой встречи еще десять лет.

– Да вообще-то пора бы, – говорит комо. – Я уже заждалась приглашения!

Кажется, подходящий момент, чтобы вручить ей тарелочку с цветами сливы. Как я и ожидала, комо поднимает по этому поводу большой шум, объявляет ее своим любимым предметом сервировки всех времен. Заодно вручаю кружку аппе, раз уж он все равно здесь. Он ее тщательно инспектирует и кивает:

– Годится. Буду пользоваться.

В устах аппы – это высший комплимент.

Наш последний день я собираюсь провести с аппой и комо, но сначала – утром – мне нужно выполнить важную задачу. Сев за письменный стол, пишу письмо, запечатываю конверт и отправляюсь на станцию «Хапджон». Там меня ждет Ю Се Ри с рюкзаком за плечами.

– Спасибо большое, что приехала, – говорю я.

– А как же. А тебе – за то, что написала мне.

После моего первого электронного письма, в котором я рассказала Се Ри о временных петлях, я написала ей еще раз и пригласила поехать со мной сегодня, чтобы познакомиться с призраком станции «Хапджон». Она согласилась. Мы прикладываем наши карточки к турникетам и вдвоем спускаемся на платформу.

Пока ждем на том месте, где призрак появился в прошлый раз, я делюсь с ней подробностями о своих приключениях во временных петлях в Кванджу и Пусане.

– У меня есть теория о том, как люди застревают во временных петлях, – говорю я. Я много об этом думала после произошедшего и теперь очень стараюсь подобрать точную формулировку. – Со мной это случилось, когда я перемещалась в воспоминание много раз подряд. Но дело не только в этом. Я сама хотела туда вернуться. Как будто мысленно я еще раньше застряла в прошлом, и мое тело просто физически последовало за разумом, если это звучит правдоподобно.

Се Ри кивает и достает телефон, чтобы сделать пометки:

– Это звучит правдоподобно.

– Я думаю, что мощность временной петли зависит от времени, проведенного в ней: чем дольше ты там, тем труднее выбраться, – продолжаю я. – Значит, если призрак станции «Хапджон» действительно застрял в воспоминании еще в две тысячи семнадцатом году, то понятно, почему его так глючит.

– Любопытно, – говорит Се Ри. Ее большие пальцы летают по экрану. Она бросает взгляд на меня. – Поразительно, что тебе удалось выбраться из временной петли. Да не один раз, а два.

– Да уж. – При мысли о панике, которая овладела мной, когда я поняла, что застряла, по спине у меня пробегает холодок. Не хотела бы я снова пережить тот жуткий приступ клаустрофобии.

– Интересно, какие еще слухи о временных петлях правдивы, – мрачно говорит Се Ри. Я сразу вспоминаю о Бенджи Грей-Диасе. – И сколько еще людей, застрявших во временных петлях, о которых мы просто не знаем.

– Может, это могло бы стать одной из задач приложения, – предполагаю я. – Раздел, где люди могут разместить объявление о пропавших близких со СЧИВ. Ведь они, возможно, где-то попали во временные петли. И раз мы выяснили, что петли существуют, может быть, закрытые дела о пропавших без вести людях можно снова открыть.

– А в этом что-то есть, – говорит Се Ри.

Мы ждем час, и два часа, и три. Мне уже пора уходить, но Се Ри обещает приезжать сюда и регулярно проведывать призрака станции «Хапджон». Я отдаю ей письмо, которое написала утром.

– Я хотела рассказать ему, как застряла во временной петле и как выбралась, – объясняю я. – Даже если он будет мерцать, не страшно. Если у тебя получится вручить ему письмо, он наверняка сможет прочитать его в своем воспоминании.

– Поняла, – кивает Се Ри. – Я попытаюсь узнать о нем побольше, чтобы помочь ему вернуться. Не исключено, что его разыскивают родственники.

На станцию вот-вот прибудет поезд, и перед тем, как уехать, я провожу пальцами по платформенным дверям, которые вот-вот откроются. Вспоминаю, что сказал аджощи за миг до того, как снова исчез: «Я так и знал».

Я заглядываю в туннель. Где бы сейчас ни был этот человек, надеюсь, скоро он познает и чувство возвращения домой.

Мы с аппой и комо встречаемся на рынке. Здесь шумно и суетно, и я снова понимаю, что буду скучать по этому месту. По Сеулу. По Корее. По всему здешнему. Я даю себе обещание, что мы видимся не в последний раз.

Аппа легко поспевает за комо, пробираясь сквозь толпу так, словно занимался этим всю жизнь. В каком-то смысле, наверное, так и есть. Он замечает мой взгляд и улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

После Пусана между нами все изменилось. Пришло взаимопонимание, которого не было прежде. Сегодня утром комо вошла на кухню и застала нас обоих сидящими там и поедающими хлопья. Говорили мы мало, но теперь тишина не была разъединяющей. Она была уютной. А после каждый из нас занялся своими делами. Как бы хорошо нам ни было вместе, мы оба по-прежнему любим побыть наедине с собой.

Я ведь дочь своего отца.

Мы останавливаемся у продуктового ларька – комо хочет купить гранаты. Я поднимаю камеру телефона и делаю снимок. Гранаты отлично подойдут для заставки.

Краем глаза я замечаю женщину, которая идет по рынку с двумя сыновьями, держа каждого за руку. Я думаю о маме. Где-то в Сувоне она, наверное, так же ходит по местному рынку со своими сыновьями. Я до сих пор пытаюсь осмыслить все, что узнала о ней за эту поездку, и все, что я вспомнила, посещая воспоминания. Она страдала от перепадов настроения, обожала цветы, тосковала по дому и была вынуждена под сильнейшим давлением принимать немыслимые, судьбоносные решения в таком молодом возрасте. Интересно, могло бы все обернуться иначе для нее, для нас, если бы она не стала жертвой стереотипов своей культуры и своих близких именно тогда, когда больше всего нуждалась в их поддержке.

Запредельная боль, злость и печаль сдавливают мою грудь – теперь так происходит каждый раз, когда я о ней думаю. Это непросто. Я знаю, мне потребуется много времени, чтобы полностью все прочувствовать и осознать. Я не уверена, что когда-нибудь снова захочу ее видеть после того, как она меня бросила, но где-то в глубине души буду хранить информацию о том, что она где-то есть. На всякий случай.

Я поворачиваюсь к аппе – он тоже смотрит на женщину с двумя сыновьями. Понимаю, что он думает о том же самом. На секунду он снова становится девятнадцатилетним влюбленным парнем, полным надежд на будущее и не подозревающим, что его ждет.

А потом он поворачивается ко мне и улыбается:

– Ттокпокки?

– Ттокпокки, – соглашаюсь я.

И мы идем есть.

ПИСЬМО ЭЙМИ РО

Дорогой призрак станции «Хапджон»,

вы знаете, что вас так называют? Честное слово. О вас даже есть вебтун, хотя он на самом деле не совсем о вас. Он о вымышленной шайке призраков, которые охотятся за сокровищами на ветках сеульского метро, чтобы обрести покой и перейти в загробную жизнь. Но это не ваша история. Ваша история – о временных петлях.

По крайней мере, пока это так. Не знаю, понимаете ли вы, аджощи, что застряли во временной петле. То есть вы снова и снова прокручиваете одно и то же воспоминание с 2017 года. Может, вы уже и сами это поняли, но я хотела рассказать вам на всякий случай, потому что первый шаг – осознать, что это реально.

Недавно я сама так застряла. Я пробыла в петле не так долго, как вы, но достаточно долго, чтобы испугаться. В какое-то мгновение я подумала, что моя жизнь станет лучше, если я просто останусь там, но потом посмотрела на маленькую себя и поняла, что хочу дать ей еще один шанс прожить свою жизнь, цельную и наполненную жизнь вне этого пузыря памяти. Не знаю, подходит ли такой способ всем, но лично мне помогли выбраться мысли о папе. Мне столько всего надо было ему сказать, и я осознала, что сделать это можно только в настоящем. Я сосредоточилась на этом и потом действительно смогла ему все сказать… Вот что помогло мне зацепиться за настоящее.

Мне неизвестно, почему мы возвращаемся в определенные воспоминания. Возможно, это знак, что мы не нашли в них развязки. Может быть, именно поэтому мы иногда застреваем, и единственный путь к освобождению – встретиться с ними лицом к лицу. Уж не знаю, верите ли вы в знаки. Не знаю даже, верю ли в них я сама. Очень многого я еще не знаю. Знаю одно – настоящее ждет вас так же, как оно ждало меня. Ему все равно, что вы порой исчезаете, пусть даже на годы. В нем по-прежнему есть место для вас.

Я надеюсь, у вас получится в него вернуться.

Искренне ваша, Эйми Ро

Тридцать

Два месяца спустя

Я стою над ванночкой с проявителем, опускаю туда фотобумагу и жду, когда возникнет изображение. Я в темной комнате, заканчиваю свой проект – подборку фотографий на тему весенних каникул в Корее. Мое святилище, место моего священнодействия – это самое подходящее место, чтобы вспоминать о времени, проведенном в Корее.

Изображение проявляется медленно, оно черно-белое.

Снимок: аппа и я позируем, поедая ттокпокки, с соусом на подбородках, с улыбками на губах, в углу фотографии – палец комо; она случайно положила его на объектив. Я почти слышу шум рынка. Эту фотографию я называю «Семья».

Осенью, когда я поеду в Университет Макгилла, возьму ее с собой в Монреаль. Сначала, выбирая вуз, я хотела уехать из Ванкувера, чтобы начать все с нуля, подальше от аппы и тишины, которая нас преследовала. Но в итоге мой выбор продиктован вовсе не тем, что я оставляю за спиной. Вместо этого я стала искать место, где со мной может в первый раз произойти что-то яркое и интересное. Первый опыт жизни в другом городе, первая поездка на поезде в Торонто, чтобы увидеться с Чун Хо, первый приезд аппы в гости, чтобы перепробовать все бейглы в городе и заложить новую традицию завтраков.

На моем телефоне звякает сообщение. Я перекладываю фотографию из проявителя в стоп-ванну и завершаю процесс промыванием – теперь можно выйти из темной комнаты. Перед тем как войти в промежуточный отсек, я стучусь, чтобы убедиться, что навстречу никто не идет, а потом попадаю в художественный класс. Проверяю телефон.

Аппа:

Не забудь, сегодня ты записана на прием. Вот еще раз адрес, на всякий случай.

Это аппа прислал мне информацию о моей сегодняшней записи к новому терапевту, который специализируется на редких проблемах – таких, как СЧИВ. Никита вызвалась подвезти меня, а потом мы пойдем в «АйХОП». Там мы закажем большую стопку блинчиков и хашбрауны. И тогда я расскажу ей все о встрече по СЧИВ в Ванкувере, куда ходила на прошлой неделе (на этот раз обошлось без будущих звезд кинематографа). А она поведает мне о новых людях, с которыми познакомилась на вечеринках для будущих первокурсников в Университете Британской Колумбии.

Благодарю аппу ответным сообщением, а он шлет мне «большой палец вверх». Я листаю свои предыдущие сообщения, смотрю на переписку с Никитой, Чун Хо и комо и даже новости от Се Ри. Я так долго думала, что СЧИВ обрекает меня на одиночество. Но в последнее время все перевернулось.

Возможно, я никогда не смогу полностью избавиться от исчезновений, но прямо сейчас я здесь. Я глубоко вдыхаю, расправляя легкие, надежда медом тает у меня на языке, а в моей душе восходит солнце.

И этого мне достаточно.

Благодарности

Прежде всего хочу поблагодарить Дженнифер Унг, без которой эта книга вообще не стала бы книгой. Это моя любимая часть рабочего процесса – когда история принадлежит только нам, и мы передаем ее друг другу, стараясь раскрыть ее потенциал и представить во всей красе. Спасибо за уверенность в том, что мы пройдем этот путь, и за сопровождение каждого шага.

Линде Эпштейн: вот это путешествие, да? Спасибо за веру в эту историю и, больше того, за веру в меня. За то, что была тем, на кого всегда можно положиться. Да здравствуют слезы, смех и тарелки пибимбапа.

Спасибо великолепному художнику, который создал обложку и дизайн книги, Дэвиду Кертису. Твоя креативность вызывает у меня не только чувство благодарности, но и полный восторг. Джессика Уайт, спасибо за твой редакторский гений и за то, что отслеживаешь мои часовые пояса. Моя искренняя глубочайшая признательность всей команде издательства «Куилл Три Букс». Для меня было огромной честью работать с вами и создавать что-то вместе.

Спасибо всем моим друзьям и добрым людям из мира книг – коллегам-писателям, книжным блогерам, библиотекарям, продавцам и профессионалам издательского дела. Я счастлива принадлежать к этому сообществу вместе с вами. А еще всем моим друзьям за пределами книжного мира, которые снова и снова поддерживают меня. Я вас люблю.

Особенно громко выражаю благодарность Грейси Ким, Джессике Ким, Сьюзен Ли и Грейс Шим. Знаете эту классическую сцену с зонтиком из дорам? Наша писательская группа «Кимчингус» стала для меня таким зонтиком: защитой от дождя и доказательством любви.

Также сердечно благодарю Сару Харрингтон, Грейс Ли и Карли Уэттер. Для вас я всегда готова занять столик у окна. Провозглашаю тост за все, что мы уже можем отпраздновать, и за все поводы, которые у нас впереди!

Моей семье – тем, кто делает мою жизнь такой, какая она есть: папе (аппе), маме (омме), старшей сестре (онни), старшему брату (оппе) Джону и старшей сестре (сеён). Спасибо за самую большую поддержку на свете. А еще Эмори, Ионе и Хлое. Люблю вас – когда вокруг хаос и когда вокруг покой. Вы делаете мой мир бесконечно ярче.

Сью О, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя (читать голосом Микки Мауса).

И наконец, спасибо тебе, дорогой читатель. Эта книга много значит для меня, и я всем сердцем надеюсь, что она будет что-то значить и для тебя. Спасибо тебе, спасибо снова и всегда.

Примечания

КОРЕЙСКИЕ СЛОВА И ВЫРАЖЕНИЯ

Андвэ. – Ни за что! (Категорическое отрицание.)

Аджощи – обращение к пожилому мужчине.

Аджумма – обращение к пожилой женщине.

Айгу – разговорное слово, выражающее удивление.

Аннёнасейо – вежливое приветствие.

Вэ? – Почему?

Йеппыда – прелесть.

Йобо – обращение супругов друг к другу.

Калькка – отвалить, валить, уходить.

Капчаги вэ? – С чего это вдруг?

Комо – обращение к тете, сестре отца.

Конганасэйо – пожелание доброго здоровья.

Мани котта. – Оно сильно выросло.

Мани мого – пожелание приятного аппетита старшего младшему.

Маранальгоя? – Ты вообще не собираешься говорить?

Ному пангапта! – Я так рад тебя видеть!

Нуна – обращение младшего брата к старшей сестре или мужчины к женщине немного его старше.

Нэ? – Да? Правда? Что?

Омма – обращение к маме.

Орибэ – утиный корабль.

Осо осеё! – Добро пожаловать!

Сараджёссо? – Исчезла?

Сольма. – Не может быть.

Ттыгово – горячо.

Хальмони – обращение к бабушке.

Харабоджи – обращение к дедушке.

Хён – обращение младшего брату к старшему или обращение мужчины к старшему другу.

Ча? – Спишь?

Чаль моккессымнида – выражение благодарности тому, кто приготовил еду. (Традиционная ритуальная фраза, которую корейцы произносят прежде, чем приступить к трапезе.)

Чальмотэссо. – Я совершил ошибку.

Чибэ каго щипо. – Я хочу пойти домой.

Чогио! – Извините! (Слово используется, чтобы привлечь внимание человека, который находится от вас на расстоянии.)

Я, инма! – Эй, чувак! Эй ты, придурок! (Фамильярное или пренебрежительное обращение отца к сыну, начальника к подчиненному, между парнями.)

КОРЕЙСКИЕ ПОНЯТИЯ

Альгуксу – пшеничная лапша, нарезанная ножом, которая подается в большой миске с бульоном и различными ингредиентами.

Кальби (гальби) – корейское блюдо из говяжьих ребер, которое готовят на гриле.

Кимбап – корейские роллы.

Кимчи (кимчхи) – остро приправленные ферментированные овощи.

Кимчи-суджеби – суп с клецками, которые рвут руками.

Кимчи-ччиге – суп-рагу из кимчи и других ингредиентов. Например, лук, тофу, свинина, морепродукты.

Ко-стоп (кодори) – одна из игр с колодой хватху (см. хватху).

Культурная деревня Камчхон – квартал, построенный беженцами, переселившимися в Пусан из-за Корейской войны (1950–1953). Когда-то это был один из беднейших районов города, но в 2009 г. здесь воплотили масштабный проект переустройства при участии местных художников.

Къеранбап – блюдо из риса с яйцом.

Къеран-ппан – сладкая пышная булочка с яичной начинкой и целым яйцом сверху.

Мугук – суп из дайкона.

Оксусу-ча – кукурузный напиток.

Панчан – закуски и салаты, которые в Корее ставят вокруг основного блюда в небольших тарелках.

Пинсу – десерт из измельченного льда с добавлением разных топпингов и начинок, корейское мороженое.

Пори-ча – корейский чай из обжаренного ячменя.

Рамён – блюдо из пшеничной лапши, которую подают в бульоне.

Самгёпсаль – кусочки жирной свиной брюшины, не прошедшей маринования, не посыпанной специями, которые участники трапезы поджаривают на стоящем на столе гриле. Обычно самгёпсаль подается на ужин.

Ссамджан – густая острая паста из смеси соевой пасты (твенджан) и пасты чили (кочхуджан).

Таккальби – острое куриное жаркое с капустой в остром маринаде, которое едят все вместе из огромной сковороды.

Тальгона – плоская круглая конфета, в середине которой выдавлена фигурка. Если съесть конфету, не повредив фигурку, по традиции можно получить еще одну тальгону в подарок.

Твигим – различные продукты, покрытые тестом и обжаренные во фритюре. Например, картошка фри, яйца в тесте, кальмар в тесте.

Ттокпокки – жареные брусочки рисового теста, густо покрытые соусом.

Ханбок – корейский национальный (мужской и женский) костюм.

Хватху (хато) – красочные игральные карты с изображением птиц, животных и цветов. Колода состоит из сорока восьми карт, имеет двенадцать мастей – каждая масть соответствует одному из месяцев года. Эти карты родом из Японии, где известны как ханафуда, то есть «цветочные карты».

Ходу-гваджа – кондитерское изделие в форме орешка с тестом из грецких орехов и пшеничной муки и начинкой из красной фасоли.

Хотток – лепешки из клейкой рисовой муки с начинкой из коричневого сахара, орехов и корицы, популярная корейская уличная еда.

Примечания

1

Папа (кор.). В корейском языке есть специальные слова-обращения, которые используются в зависимости от статуса и пола собеседников, от степени родства.

2

Традиционное японское стихотворение хайку состоит из семнадцати слогов, составляющих один столбец иероглифов.

3

Североамериканская сеть продуктовых магазинов, специализирующаяся на традиционных азиатских продуктах и обслуживающая покупателей азиатско-американского происхождения.

4

Съемки, дополняющие основные. Используются, чтобы перекрыть закадровый текст.

5

Обращение к тете, сестре отца.

6

Обращение младшего брата к старшей сестре или мужчины к женщине немного его старше.

7

Вежливое приветствие.

8

Система легкого метро в Ванкувере. Поезда управляются в автоматическом режиме (без машинистов). Система «Скай Трейн» включает в себя всего три линии.

9

В Корее вокруг основного блюда и риса ставят разнообразные закуски и салаты на тарелочках. Такая закуска называется «панчан».

10

Фраза, которую корейцы произносят прежде, чем приступить к трапезе. Так они выражают благодарность тому, кто приготовил еду.

11

Чун Хо и Мин Хо – детям в одной семье обычно подбирают имена так, чтобы один из двух слогов имен совпадал.

12

Манга (Япония), манхва (Корея), маньхуа (Китай) – общее название комиксов в разных азиатских странах.

13

Пожелание приятного аппетита старшего младшему.

14

Обращение младшего брата к старшему или обращение мужчины к старшему другу.

15

Обращение к маме.

16

Обращение к бабушке и дедушке соответственно.

17

В Канаде, в юго-западной части провинции Онтарио, есть город Лондон.

18

Обращение младшей сестры к старшему брату.

19

Сеульская телебашня, или Башня Намсан, или Башня N, – телевизионная и смотровая башня на горе Намсан в центре Сеула. Высота башни – 236,7 м, а самой горы – 243 м.

20

Кондитерское изделие в форме орешка с тестом из грецких орехов и пшеничной муки и начинкой из красной фасоли.

21

Обращение к пожилой женщине.

22

Четвертый по величине город в Южной Корее.

23

Яркие и красочные игральные карты с изображением птиц, животных и цветов.

24

Одна из игр с колодой хватху.

25

Разговорное слово, выражающее удивление.

26

Десерт из измельченного льда с добавлением разных топпингов и начинок, корейское мороженое.

27

Станции сеульского метро оборудованы платформенными раздвижными дверями, которые отгораживают посадочные платформы от станционных путей для безопасности пассажиров. Эти двери прозрачные.

28

Вежливый оклик. Используется, чтобы привлечь внимание человека, который находится на расстоянии от говорящего.

29

Обращение к пожилому мужчине.

30

Korea Train eXpress – Корейская высокоскоростная железная дорога.

31

Корейский национальный (женский и мужской) костюм.

32

Корейский чай из обжаренного ячменя.

33

Второй по величине город Южной Кореи после Сеула.

34

Фамильярное или пренебрежительное обращение отца к сыну, начальника к подчиненному, между приятелями.

35

Популярная японская аниме-франшиза. Группа детей попадает в таинственный цифровой мир, где встречает дигимонов – цифровых монстров. Вместе они должны сразиться со злом и спасти цифровой мир.

36

Популярная японская аниме-франшиза. Группа детей попадает в таинственный цифровой мир, где встречает дигимонов – цифровых монстров. Вместе они должны сразиться со злом и спасти цифровой мир.

37

Обращение супругов друг к другу.

38

Пожелание доброго здоровья.

Content

Сара Сук
Встретимся вчера

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Благодарности

Примечания

Примечания