Солдат и пёс-2

Глава 1

— Значит, так, — начал полковник. — Пусть у нас будет что-то вроде лекции. Я изложу картину событий, а вы вникайте. Вопросы потом. Пока можете сосредотачивать их вот здесь, — он постучал пальцем по правому виску. — В этом самом месте. Итак, пункт первый…

Этот пункт оказался тем, до чего мы с Богомиловым додумались самостоятельно. В/ч 52506, формально являясь крупной базой ГСМ центрального подчинения и полноценно выполняя все функции базы, фактически решает задачу куда более существенную…

Тут полковник измерил нас обоих тяжелым взором, как бы решая: говорить, не говорить… Хотя, понятное дело, все было решено, иначе бы этой тайной вечери не было. Но психологического приема он не избежал

— Но вы это уже сами поняли, верно?

Мы дружно кивнули.

— Да… Ладно, теперь я могу с вами говорить откровенно. Подземная часть у нас по размеру сопоставима с наземной…

Под нашей частью располагается чуть ли не подземный город. Об этом положено знать только двум человекам из всего личного состава, и войскового и гражданского: полковнику Романову и прапорщику Слепцову. Вернее говоря, только тем, кто исполняет должности командира части и начальника хранилища № 17. Романов и Слепцов как пришли, так и ушли, а командир и начальник склада — это навсегда. И на этих постах находятся сотрудники военной контрразведки, они же сотрудники Третьего управления КГБ СССР. Это управление именно та пуповина, что делает армию и КГБ сообщающимися сосудами.

Естественно, принадлежность этих двоих к ордену особистов засекречена. Внешне они обычные офицеры и прапорщики Советской Армии, весь их, так сказать, явный документарный след говорит только об этом. Разумеется, время от времени под видом обычный командированных, проверяющих офицеров в часть приезжают сотрудники, говоря по старинному, Смерша. А также ученые-специалисты. Они осматривают подземелья, выявляют возможные неполадки, вообще контролируют ситуацию…

Он вновь прервался, с испытующе-хмурым видом глядя на нас. Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы предположить: слова «ученые-специалисты» не проскочили мимо ушей, заставив нас повернуть мысли в определенную сторону. У меня это точно произошло, не сомневаюсь, что у Богомилова тоже. Поэтому полковник произнес:

— Что там находится — вам знать пока ни к чему. Узнаете в свое время. А пока — меньше знаешь, лучше спишь. Эту премудрость никто не отменял. МЗЛС — это я так говорю про себя. Звучит?

— Так точно, — сказал я.

Из дальнейшего рассказа явствовало, что сверхсекретное имущество нуждается в регулярном осмотре, проверке, замене, ремонте… Все это делалось, разумеется, и разными путями. Подземелье разветвленное. Иногда выносилось непосредственно в Семнадцатый склад при закрытых, конечно, дверях, и Слепцов потом вывозил его под видом какого-то рядового материала; а случалось, и через запасные выходы.

Мы и тут предугадали точно. Тайное хранилище имело тоннели, замаскированно выходившие на поверхность в нескольких разных точках как на территории части, так и за ее пределами… Ну, естественно, это не десятки километров, но сотни метров или, даже, пожалуй, километр с небольшим в этих «кротовых норах» есть. Выходы?.. Этого нам с лейтенантом тоже знать незачем по тому же принципу МЗЛС. Можно лишь сказать, что человек не знающий ни за что не найдет. Разве что случайно, как иголку в стоге сена. Но для его же блага лучше этот самый люк не находить…

— Пока такого не было. Надеюсь, и не будет, — сказал Романов. — Петр Петрович, закурим по одной?

— Ежели угостишь, не откажусь, — чуть приметно улыбнулся связист.

Полковник достал пачку дорогих болгарских сигарет БТ. Предложил и хозяину кабинета и лейтенанту.

— А ты, Сергеев, насколько я знаю, не куришь?

— Так точно, не курю.

— Видал, Петр Петрович, какие парни у меня служат? Не пьет, не курит, еще и собою гренадер! Еще и интеллигент. Студент бывший.

— Спортсмен, — одобрительно отметил старый фельдегерь, уже дымя. — Евгений Палыч, ты приоткрой форточку, а то отравим мы его своим табачищем, будь он неладен…

Командир открыл форточку, и рассказ продолжился.

Таким образом секретный объект под видом базы ГСМ успешно работал многие годы.

— Я, понятное дело, не первый тут командир, и до меня были. Отслеживали события. При них-то все спокойно было, а вот мне досталось веселье…

Доподлинно неясно как, но можно предполагать, что несколько лет назад к потенциальному противнику утекла информация о том, что скрывается под видом базы ГСМ. И агентура противника начала искать подходы к в/ч 52506. Делалось это исключительно осторожно и профессионально. Видимо, выяснялся персонифицированно личный состав, анализировались данные как военнослужащих, так и гражданских… Шли поиски слабого звена.

— И вот они нащупали это самое звено. Шерше, как говорится, ля фам! Петрович, понял, о чем речь?

— А чего ж тут не понять-то! Бабу, говоришь, искать надо? Так это верно. От этого бабьего племени вся отрава-то на свете, а?.. Начиная с Евы, засранки. Сорвала яблоко, дура, а?.. И пошло-поехало!

У меня прямо язык чесался брякнуть, что, во-первых, в оригинале слова «яблоко» нет. Там сказано: плод. Почему это яблоко так упорно держится в разговорах, я и в толк не возьму… А во-вторых, до Евы была еще Лилит!

Но, разумеется, я этого не сказал.

Романов разгорячился. У него даже лицо немного разрумянилось. Я его понимал: он сильно переживал, не мог смириться с тем, что его сослуживец, офицер Советской Армии, перешагнул через присягу из-за плотской страсти к женщине, какой роскошной и соблазнительной она бы ни была.

Я видел Наталью Владимировну полминуты, даже меньше. Но мне этого хватило, чтобы понять: она именно из таких и была. Из роковых женщин. Из-за которых мужчины сходят с ума, стреляются на дуэлях, стреляют в себя, готовы на все, на любое преступление, готовы идти на край Земли и за край, туда, где не ступала нога человека, где дрожат паруса, и буря метет океанскую пыль…

Нет, конечно, у мужика в башке должен быть иммунитет. Моральный антибиотик против этого. Против инфекции Лилит. В конце концов, не для того мы рождаемся на белый свет, чтобы стать тряпкой под бабьими ногами. Но… увы! Не у всех этот иммунитет есть. Бывает, что мужчина становится рабом страсти, рабом своей женщины. И счастье, если эта женщина умная! Она не превратит своего мужчину в хлам, в то, из чего веревки вьют. Напротив, она сделает его тем, кто сможет горы свернуть, дотянуться де небес, собрать с них звездный урожай. Но вот игра судьбы! — случается, что этот волшебный дар, эта сексуальная магия достается дурам. Ну, дурам-не дурам, но тем, кто не способен выстроить стратегию жизни, заглянуть вперед хотя бы на несколько лет. Таким бабам нужно все здесь и сейчас, а это «все» в их понимании одно: деньги. Ну или шире сказать, материальные блага.

Анатолий Синяков изначально не был военным человеком. Закончил университет. Историк. В универе была военная кафедра, где из студентов готовили, естественно, политработников запаса. И быть бы выпускнику истфака школьным учителем, а может, чем черт не шутит, преподавателем вуза, кандидатом наук, доцентом… Но во второй половине 60-х годов СССР накрыл молодежный демографический провал: в возраст юности и молодости входили люди, рожденные во время Великой Отечественной и сразу после нее, то есть где-то 1944–1949 годов рождения. А их, конечно, было просто очень мало по сравнению с предыдущими и последующими поколениями. И само собой, сразу стал страдать призыв в армию. Понижались критерии годности к военной службе. Призывались те, кого бы раньше забраковали медики, в том числе невропатологи и психиатры. Стали призывать судимых… И тогда же стали призывать в качестве офицеров выпускников вузов — вот тех самых двухгодичников, «пиджаков». Так оказался на военной службе историк Синяков, уже было получивший распределение в школу и готовившийся к новому учебному году. Забрали, а потом усиленно шпаклевали мозги на тему: давай, оставайся, переходи на службу… ну чего ты на гражданке заработаешь… учителишкой сраным в школе, без ученой степени… а если будешь диссертацию кандидатскую писать, так сколько лет еще уйдет на это! А женишься, дети пойдут, так какая, на хрен диссертация…

Правду сказать, резон в этом был. И отслужив свои два года, получив старшего лейтенанта, Синяков подписался на военную службу. Двухгодичку свою он тянул в уральской глухомани в Удмуртии, а перекинули его под Воронеж, в пригород областного центра. Вот там-то он и встретил свою Кармен. То есть Наталью…

Все это нам рассказал Романов. Когда вокруг нашей базы заклубился сонм подозрительных странностей, аналитики КГБ пришли к мнению, что где-то произошла утечка. И щупальцы враждебных спецслужб тянутся к в/ч 52506. И сразу возникло предположение о наличии агента среди служащих части…

— Так и непонятно пока, где и как его вербанули. Но мотив-то ясен: деньги. Платили. Сколько, тоже неизвестно, однако, надо полагать, прилично. Я теперь думаю, что еще одну зарплату. Может, и поболее.

— Может, — саркастически проскрипел Петр Петрович. — Мотив, ты говоришь?.. Деньги же не ему, поди, нужны были, а этой бабе его!

— Так кто же спорит, — усталым жестом полковник провел по голове, пригладив и без того ровно лежащие волосы. — Ясное дело… Не буду себя зря хвалить, но я анализом занимался в последние месяцы плотно. Всех прошерстил, все личные дела до последней запятой вычитал. И так следил, смотрел. И пришел к правильному выводу. По всему похоже было, что это он, Толя. И ведь…

Тут голос его сорвался. Он сердито полез за сигаретами.

— Будете? — предложил лейтенанту и Петру Петровичу.

Те отрицательно помотали головами.

— Я что хочу сказать, — Романов затянулся, выдохнул дым в форточку. — Ведь сам-то по себе он мужик неплохой. Ну неплохой, и все тут! Уж я-то знаю, я в людях умею разбираться. Служба такая. И тоже я такого говна навидался в жизни в человечьем обличье — вам и не снилось!..

Связист раздвинул в ухмылке тонкие губы:

— Это мне-то не снилось?..

— Ладно, Петрович, не придирайся к слову. А он, Анатолий… конечно, где-то у него характера не оказалось. Меня вообще вот это всегда удивляло: как мужики подкаблучниками делаются? Ну вот как это понять⁈ Хоть профессором психологии делайся… Какой-то дефект характера, не иначе. Как еще объяснить? А эта… сука, она хоть и дура, а хитрая. Она, видать, смекнула, что он как глина у нее в руках, и можно из него, что хочешь делать, и деньги доить. Она и тянула… Нет, но что характерно!

Разгорячась, он даже треснул кулаком по столешнице.

— Ты мне тут мебель не разгроми, — миролюбиво заметил Петрович. — Казенная как-никак. А у начальства хрен чего допросишься.

Полковник усмехнулся, показав, что юмор понимает. И тут же продолжил:

— Что удивительно: как ОНИ его нащупали. Ну как⁈ Вот ведь умеют работать, заразы!..

«ОНИ» полковник именно так и произнес, с большим нажимом.

Что верно, то верно: ОНИ сумели просчитать тонкости. Алчность, наглость и бесовскую сущность Натальи, плюс заколдованность ее мужа, порабощенного ею. И этот ядовитый житейский замес стал успешным объектом разработки.

— Ну, а прочее… — промолвил командир…

Прочее я и лейтенант Богомилов просчитали неплохо. Даже хорошо. Впустую скромничать не будем. Симакову, человеку неглупому во всем, кроме отравленности своей ведьмой, и уже попавшемуся на крючок вражеской разведки, ничего не оставалось, кроме как работать и работать на них, и он сумел завербовать и Афонина, и Соломатина, и уж, конечно, остались некие оборванные контакты здесь, в городе…

Полковник сделал многозначительную паузу, и:

— Думаю, вы поняли, в какую сторону я клоню?

— Безусловно, — не по-военному, но твердо ответил Богомилов.

— Теперь можно задавать вопросы? — спросил я.

— Чуть позже. А сейчас я должен довести до вашего сведения…

И довел следующее. Его собственные, и не только его, понятное дело, но и тех кто стоит над ним, оперативно-розыскные мероприятия, практически совпали по результату с той самодельщиной, что развернули мы вдвоем. Действительно, агентурная группа старалась посеять если не панику, то загадочный вздор вокруг части, отвлекая внимание от Синякова. Который усердно искал подходы к подземелью.

Наши с Богомиловым действия произвели впечатление. В том, что главный фигурант ухитрился совершить суицид, нашей вины нет, тут, конечно, прокололись профессионалы… А мы, в сущности, рассуждали и действовали толково. И отсюда…

И отсюда нам официально делается предложение: стать внештатными сотрудниками контрразведки.

— Пока внештатными, — подчеркнул полковник. — А дальше видно будет. Надеюсь объяснять не надо: здесь, в городе, остались оборванные нити, надо их найти! Мы на вас рассчитываем.

Ну что тут сказать?.. Классика: это предложение, от которого невозможно отказаться.

— Вопросы, товарищ полковник… — начал было я, но Романов жестко пресек:

— Вы согласны?

— Так точно! — отчеканил я. Богомилов кивнул.

— Ну вот ответ не мальчика, но мужа, — спокойно сказал командир. — Давай свои вопросы.

Первым делом я спросил про вдову Наталью. Что с ней теперь?

— Ну а что с ней? — ответил Романов. — Будь моя воля… Но она юридически никакого отношения к этой истории не имеет. Клянется, божится, слезы льет крокодиловы. Ничего не знала, не подозревала, думать не думала… Да скорее всего, даже и не врет. Ей же до лампочки было, чем там муж занимается, ей только надо было из него как можно больше денег тянуть было. А он ей сочинял — премии, мол, да какая-то экономия, да еще чего-то… Она и не вникала. Ну тварь, что там говорить! Угробила мужа…

— Ну ты скажешь, Евгений Палыч, — прервал Петр Петрович. — Дай-ка мне еще сигаретку, уж больно хорошие у тебя, прямо генеральские…

— Ну теперь ты скажешь! Мне генералом не быть, не та планида…

— А это уж поживем-увидим, — пробормотал старик, прикуривая. Махнул спичкой, погасив ее. — Кабы мы все эти планиды ведали… Кто ж знает, как оно повернется!

— Твоими бы устами… — усмехнулся полковник.

Петр Петрович с удовольствием затянулся пару раз и промолвил:

— А насчет замполита твоего — чего его жалеть? Где у него башка была, у мудозвона?.. Туда и дорога!

— Так я разве спорю? Я про другое. Про то, что эту бл…дь не привлечешь к ответственности! Формально не за что. По закону. А будь моя воля, так я бы конфискацию ей учинил, и пусть идет по миру с голой жопой, побирается Христа ради…

— Однако воля-то не твоя.

— Опять не спорю! Оно даже и хорошо, что не моя. У нее ведь еще и сын, двенадцать лет пацану. Он-то чем виноват?..

— Товарищ полковник, — осторожно вклинился я. — А что, ей… вдове, то есть, сказали правду? Не официальную версию смерти, а что на самом деле было?

— Да, — кивнул он. — Сказали. Тут другого выхода не было. А вдруг она что-то знала?.. Пришлось поработать. Ревела белугой, чуть не обоссалась от страха. Ну, расписку с нее взяли, чтобы ни слова, ни полслова, ни сыну, ни родне там всякой… А не то, сказали, на себя обижайся. Так и внушили: привлечь, конечно, не можем, но мы же понимаем, что из-за тебя все, из-за паскуды… Поэтому дышать будешь теперь по нашему приказу. Чуть только в сторону куда дыхнешь — тут же сядешь, статью вмиг подберем. А что с тобой на бабской зоне сделают, сама подумай. Ну, здесь она уже за малым не усралась. М-да… Ну что, еще вопросы есть?

— Есть, — сказал я.

Глава 2

— У меня вопросов много, — предупредил я.

— Это нормально, — кивнул полковник. — Если вопросы дельные

— Думаю, да. По существу.

— Тогда слушаю.

— Первое… Ну, на этот вопрос я, скорее всего, ответ знаю, но уточнить хочу.

И я спросил про тех двух парней, приезжавших к нам на КПП. Один из которых приходил ночью на шестой пост. Они из КГБ, не правда ли?

Командир посмотрел на меня особенно. Пауза. Ответил вопросом на вопрос. Вернее, аж тремя вопросами:

— Ты это разглядел? Издалека? Ночью?..

— Так точно. У меня зрение отличное.

Богомилов чуть слышно вздохнул. Наверное, слегка загрустил оттого, что у него зрение совсем не отличное.

Романов повернулся к Петру Петровичу, кивнул на меня:

— Видал сокола ясного?..

— Ну что ж, — промолвил тот поощрительно, — растет наша смена… У тебя, Евгений Палыч, тоже глаз-алмаз. В большом смысле. Умеешь подбирать кадры. А кадры решают все! Золотые слова.

Полковник согласился:

— Что правда, то правда, хоть в граните высекай… И твой вопрос, Сергеев, тоже правда. Все верно.

— Ясно, — я не стал теребить подробности, они сейчас были ни к чему. — Тогда еще вопрос: а что с Шубиным? Он сейчас у них?

— Шубин?.. — Романов сдвинул брови, вспоминая… Вспомнил: — А! Это который на пост проник? Да ничего. Передали дурака в милицию.

И пояснил, что полудурка этого Шубина в Комитете вытрясли до дна — там это делать умеют. Так разговорят, чтобы фигурант вспомнил забытые события из детства, вплоть чуть ли не до младенчества, попутно удивляясь тому, что и вправду, черт возьми все это было! Как же я забыл⁈ Впрочем, из Шубина и вытрясать-то пришлось немного. Ну что могло быть в его дешевой жизни?..

— … так, пьянчужка местный, никудышный. То работал всякой шушерой там, сям, то дурака валял, бездельничал. Понятно, местный уроженец, в городке всех знает, и его тоже… Ну, тут все всех знают, а Петр Петрович особенно. Это вообще ходячая энциклопедия! Правильно я говорю?

— Со стороны виднее, — дипломатично заметил старичок.

— Это он скромничает, — сказал Романов.

И продолжил.

Так вот, всех в округе зная, Шубин знал и Афонина, и Соломатина. Впрочем, Соломатин к его делу отношения не имел. Действовал один только Афонин (они соседи, жили в соседних домах). Шубин клялся, что бригадир как демон-искуситель зудел и зудел на тему: давай заработаем, я знаю, где у нас хранится дефицитная смазка, которую любой автолюбитель с руками оторвет… Да и не только владелец машины. Эта смазка везде пригодится, в любом хозяйстве. Всего-то три баночки, в сумме килограмма два, не больше. А загоним каждую рублей за двадцать! Деньги пополам…

— Это же какую смазку он имел в виду? — Богомилов приосанился, ощутив собственную компетентность. — ЦИАТИМ-221?

— Возможно, — Романов усмехнулся. — Для правдоподобия. Хотя думаю, это чистой воды мошенничество. Ведь если бы хищение состоялось…

И он подробно растолковал данную ситуацию.

По словам Шубина, Афонин каждый день втирал ему соблазнительную тему криминального бизнеса вот каким образом. Ему, Афонину, нет никакого труда незаметно свистнуть эти три банки из склада, в котором он бывает чуть ли не ежедневно. Но вынести из части!.. Вот где главная засада. И КПП, и весь периметр наглухо перекрыт дежурными, часовыми, собаками. Не вынести. Но есть одно слабое место. Пятый пост. И между прочим, это верно. Это очередное подтверждение разумности действий противника.

Лейтенант оживился:

— Так это наверняка замполит… в смысле, Синяков, бывший замполит, подкинул идею. Проанализировал систему охраны, вычислил слабое место. А там ведь и правда, лес ближе всего подходит, да если в безлунную ночь, да пожарный пруд…

И он перечислил еще несколько «да», говоривших о точных расчетах, выдававших и знание местности и умение думать.

— Очень может быть, — спокойно молвил полковник. — Но теперь это не так уж и важно.

Балбес Шубин долго себя уговаривать не дал. И не стал задумываться над вопросом — почему Афонин, если такой умный да ловкий, ночью сам не проникает через пятый пост и не вытаскивает эти банки?..

Три червонца загипнотизировали ум и волю алкаша, он прямо грезил ими наяву. И даже во сне видел — то есть, не сами купюры, а то, как небрежно он швыряет их на прилавок магазина, покупая и то, и это… Ну, конечно, тридцать рублей сумма невелика, да ведь зато на халяву достанется, вкалывать не надо! То, что придется ночью тащиться по каким-то околесицам, продираться сквозь ночной лес, распарывать сетку, лезть в дыру… это, видать, была романтика, Николай ее за труд не считал.

Договорились они так: бригадир выносит эти три банки из хранилища, тут никакой проблемы нет. Во время рабочего дня он мог свободно слоняться по всей техтерритории, включая резервуарный парк; следовательно, зайти туда, спрятать в укромном месте — не вопрос совершенно. Здесь все логично. В один из дней в самом конце августа Афонин передал Шубину план-схему части. От этого романтика в бездельнике взыграла пуще прежнего! Он признался, что в этот момент вспомнил фильмы, которые смотрел когда-то: «Ошибка резидента», «Меченый атом»… Они вдвоем детально изучали эту схему, пока Шубин не запомнил назубок, как и куда нужно идти. А чертов искуситель Афонин еще и выдал аванс: пятерку. Объяснил, что еще четвертной получит после завершения операции…

Богомилов глубокомысленно покачал головой:

— Значит, все это для отвода глаз… А случись что, Афонин бы сразу отрекся: это, мол, сосед нарочно на меня валит. Знает же, что я в части работаю!

Романов усмехнулся:

— Тут они еще похитрее придумали. Шубин что нашим рассказал? Говорит, Афонин ему так сказал: давай сделаем вид, что мы разругались по какому-то там поводу. И сделали! Поругались между собой так напоказ. Дескать, чтобы не осталось впечатления, что они приятели.

— Товарищ полковник, — сказал я, — но тогда почему оказался убит?

Романов ухмыльнулся.

— Сергеев, — сказал он. — Нам почему-то всегда приходится кино вспоминать! Помнишь фильм «Бриллиантовая рука»? Слова шефа?

Я мгновенно сообразил:

— Как говорил один мой знакомый… покойник: я слишком много знал!

— Вот-вот.

И поведал, что многознающий покойник Афонин по характеру был человек говнистый и жадный, из тех, кто за копейку «и в жопу даст и мать продаст». И уж наверняка в преступную группу он попал именно данному мотиву, срубить башлей по-легкому. Понятно, он не Шубин, и мозги и аппетиты у него были несравнимы с этим обормотом. Он и зарабатывал прилично, в самом деле будучи знатоком в профессии. Но вот, видать — все мало, мало, мало…

— Доигрался, гаденыш, — беспощадно резюмировал Петр Петрович. — Я ж его с малых лет помню… Ну, не скажу, что так прямо знаю, все-таки другое поколение. А вот папаша его — тот еще хапуга был. С этим-то я знаком был… Кулак самый настоящий! Умел копейку срубить. Вот и выходит, что яблоко от яблони недалеко падает!

Мозги мои заработали на повышенных оборотах. Я прилежно, как школьник на уроке, поднял руку:

— Можно?..

Полковник кивнул.

— Афонина устранили профессионально, — начал я. — И эти люди где-то в городе. Так?..

Я вспомнил, разумеется, рассказ Богомилова о двух странных незнакомцах в «Рыгантине», да и он, судя по замеченной мной мелкой моторике, подумал о том же. А я развил мысль: если сообщники в городе есть, то надо прошерстить информацию по недавно прибывшим. Это же должно отражаться в книгах учета в паспортных столах. Проанализировать информацию: кто прибыл на постоянное место жительства в последние месяцы. Отсортировать тех, кто может подходить по возрасту, по внешности, и тем самым сузить круг проверяемых…

И командир, и начальник спецсвязи выслушали мои соображения с терпеливым пониманием на лицах. Романов сказал, что мысль, бесспорно, здравая, и они с Петром Петровичем, бесспорно, ее уже обсудили. И решили этим заняться. Но делать это надо аккуратно, не привлекая внимания, и сугубо секретно. А это значит, что вся такая работа ляжет на одного только Петра Петровича. А это объем какой! Ни в сказке сказать, ни пером описать.

— Нет, конечно, — сказал полковник, — делать это будем. Какие-никакие шансы есть. А нам нельзя ни единого шанса упустить. Но это все-таки не главное.

— А что главное? — сорвалось у лейтенанта.

— Главное? Ну, начнем вот с этого…

И Романов взял серую папку из кожзаменителя, лежавшую от него по левую руку на столе.

Из папки явились два совсем небольших листа бумаги и шариковая ручка.

— Документы у вас, надеюсь, с собой? — спросил он. — Билет и удостоверение?

Вопрос был на проверку, вроде как у школьного учителя про таблицу умножения. Военнослужащий за пределами части обязан иметь основной документ при себе: у солдат и сержантов — военный билет, у офицеров и прапорщиков — удостоверение личности. Разумеется, у нас все исправно было при себе.

Романов взял наши документы и начал заносить их данные в эти бумажки. Мы с Богомиловым быстро переглянулись, сообразив, что это наши расписки о сотрудничестве с КГБ — как говорится, документарный след, теперь теоретически на веки вечные. Что написано пером, не вырубишь топором.

Петр Петрович, видимо, посовестившись в третий раз «стрелять» курево, вынул из стола потрепанную пачку дешевых сигарет «Астра». Закурил, окутавшись едким дымом.

Полковник, закончив заполнять бумаги, сунул их нам:

— Ознакомьтесь. Распишитесь. Дату поставьте.

Я взял бумагу, вчитался:

«Я, такой-то, военнослужащий в/ч 52506, военный билет такой-то, выдан тем-то и тогда-то… добровольно соглашаюсь…»

И так далее.

Я расписался, не раздумывая, спокойно и деловито, понимая, что полковник сейчас пристально наблюдает за всеми моими реакциями: двигательными и вазомоторными. Пусть они будут самыми позитивными!

Я улыбнулся, отдав бумагу и забрав военный билет.

— Вот так, — командир сунул наши подписки обратно в папку. — Теперь мы, так сказать, одной крови. Теперь я для вас не просто командир части — это само собой, как было, так и есть. Теперь мы больше, чем просто офицеры и солдаты. Надеюсь, это ясно.

И дальше он сказал, что о наших особых взаимоотношениях не должна знать ни одна живая душа, что в части мы ведем себя ровно так, как всегда. Что регулярные встречи проводим здесь, в отделении спецсвязи. Что Петру Петровичу можно доверять железно, на все сто или даже сто пятьдесят. Что он всю жизнь сотрудник под прикрытием… Вернее, тут встречаются Романов и Богомилов — мне, как рядовому-срочнику отлучаться за пределы части не то, что не положено, но частые выходы в город, конечно, невозможны. Они привлекут внимание. Поэтому, если у меня вдруг возникнет информация, требующая срочной передачи, я должен обратиться к Богомилову.

— Поводы изобретешь сам, — заявил полковник, глянув на часы. — Проявишь солдатскую смекалку. А теперь все! Забирайте посылки и езжайте. И без того мы здесь подзадержались. Свободны!

В посылочном отделении мы все ящики получили быстро, минуты не прошло. Объем и вес барахла оказались порядочны.

— Сбегайте за Матвеевым, коллега, — малость сострил лейтенант. — Мы теперь официально можем так друг друга называть, согласны, коллега?..

— Вы — да, а я все-таки предпочту соблюдать субординацию, — пошутил и я.

Матвеева я застал мирно спящим на водительском сиденье.

— Ух ты, — пробормотал он, зевая и почесываясь, когда я растолкал его, — задремал, что ли⁈ Ничего себе… А много времени-то прошло?

— Да нет, не очень, — приврал я. — Разве что с какими-то там накладными разбирались муторно.

— Разобрались?

— Конечно. Лейтенант меня послал, идем, поможешь.

В часть мы добрались без всяких происшествий, оборудование — это были, как я понимаю, всякие штативы и тщательно запакованные стеклянные сосуды — сдали в лаборатория. Прапорщика Климовских куда-то черти унесли, может, и прибухнуть, а обе лаборантки, и Нина, и Ангелина, были на месте, они и приняли все по описи у Богомилова. Ангелина была совершенно спокойна, и бровью не повела, лицо ее было непроницаемо, отчего показалось мне овеянным какой-то особой, необычной красотой. Впрочем, какое-то почти неуловимое напряжение ощущалось. Нина с подчеркнутой деликатностью старалась не обращать на меня внимания. Ну, если уж слухи поплыли по части, то не остановишь… Да мне и наплевать!

Назавтра на утреннем разводе командир выглядел каким-то загадочно-торжественным, и я понял, что нас ожидают некие сюрпризы. Но еще не «дембельский» приказ — о том все уже знали заранее и ждали его публикации в газете «Красная Звезда».

— Товарищи офицеры, прапорщики, сержанты и солдаты! — провозгласил полковник. — Должен ознакомить вас с рядом приказов вышестоящего руководства…

И достал из внутреннего кармана шинели машинописный листок — видимо, заранее заготовленную копию. Набрал в грудь воздуха — и голос его мощно раскатился над плацем:

— Приказом Начальника Генерального штаба Советской армии-заместителя Министра обороны СССР маршала Советского Союза Огаркова младшему лейтенанту Горбенко… присвоено воинское звание… лейтенант! Приказом Начальника Оперативного управления Генерального штаба… генерала армии Варенникова… прапорщику Климовских… присвоено воинское звание старший прапорщик. Лейтенант Горбенко!

— Я!

— Выйти из строя!

— Есть!

То же самое повторилось и с Климовских, по лицу которого заметно было, что вчера он где-то тайно «усугубил». Но держался твердо, прямо, и шаг печатал даже с какой-то зверской лихостью. И завершилась процедура дружным двухголосым кличем:

— Служу Советскому Союзу!

После развода вновь произведенных, естественно, окружили почти все офицеры и прапорщики, посыпались поздравления и требования «проставиться», на что произведенные отвечали радостно и более-менее матерно.

Ну, а дальше жизнь и служба побежали по привычной колее, все свои служебные требования я исправно выполнял, при этом успевая оперативно соображать на тему, открывшуюся в беседе в комнатке спецсвязи.

Как я вообще к этому отнесся?.. Нормально отнесся. Не скажу, что я специально думал, мечтал о том, чтобы пойти по этой линии, делать карьеру в сфере спецслужб. И всякой дурной романтики во мне не было. Ну, все-таки жизненный опыт… Я понимал, что это сложная, главное, психологически тяжелая работа. Что здесь наверняка придется иметь дело с малоприятным контингентом. Идти на какие-то компромиссы с самим собой. Где-то жестко вставать на горло собственной песне. Но я сознавал, что это совершенно необходимые вещи. В любой эпохе, любом государстве. И если судьба повернула на эту дорогу… Ну что ж, так тому и быть.

Это была одна линия рассуждений. Более общая. Другая же касалась текущей ситуации напрямую. И чем дальше я думал об этом, тем отчетливее вырисовывалась беспокойная мысль… Черт возьми, еще вчера надо было об этом сказать! — теперь ворчал я на себя за то, что умный задним умом. И усердно трудясь, думал о том, что вопрос вряд ли терпит отлагательств. Надо бы поделиться. Надо как-то вырваться к Богомилову.

В жизни, однако, бывает так, что смекалку заменяет счастливый случай. А если правду говорить, то это вовсе не случай. Это знак судьбы. Сегодня он нарисовался мне с помощью рядового Айвазяна. Я подходил к казарме, когда он выскочил оттуда.

— Во! — изумленно воскликнул он. — Ну, как по заказу! В штаб тебя! Срочно требует Богомилов. Опять там чего-то уточнить в документах… Что за документы у тебя такие! Все время там чего-то не так⁈

— Да не знаю, — равнодушно сказал я, а про себя подумал, что эту тему с документами нужно отменять. Все, она свое отработала, уже шатается.

И пошел в штаб.

— Товарищ лейтенант, вызывали? Разрешите войти?.. — все строго официально.

— Входи. Дверь за собой закрой плотнее, — негромко сказал Богомилов.

— Что-то важное? — я изменил тон.

— Да коллега. Разговор очень серьезный. И срочный. Садись.

Глава 3

Лейтенант снял очки протер их не очень чистым носовым платком. Откашлялся, надел.

Странно. Он выглядел смущенным, будто не знал, с какой стороны подойти к беседе. Заглянул в какую-то амбарную книгу, полистал ее — совершенно ненужно, протягивая время, собираясь с мыслями и словами…

Я присел на свободный стул — сказано же было: «садись», я и сел. И произнес с легкой улыбкой:

— Товарищ лейтенант, у вас ко мне какая-то особенная информация? Трудно начать разговор?

Этим я здорово помог ему. Он вновь снял очки, бросил их на раскрытую книгу. Откинулся на спинку стула, полез в карман брюк за сигаретами.

— Не без этого. Я, — здесь он взглянул на часы, — только что от командира. Ну, с четверть часа. Что сказать?.. — он закурил. — Мы с тобой, товарищ Сергеев, попали в корпорацию, и теперь хочешь-не хочешь… Ладно! У меня к тебе вопрос. Но во-первых, давай еще раз четко установим позицию. У покойника Синякова были шпионские связи в городе. Некие лица, силы… Ну, черт с ними, проще скажем: какие-то люди, живущие в городе. С его смертью они потеряли связь с нашей частью. Так?

— Если только у них не остались и другие контакты. Синяков же не один. К него вон и Афонин был, и Соломатин. А может, еще кто-то есть.

— Может, — кивнул Богомилов, нещадно дымя. — Вот о том и речь!

Он заметно оживился.

— Давай рассуждать! Поставим себя на их место. Допустим, какие-то связи остались. Как нам их вычислить?

Я пожал плечами:

— Нужно как-то спровоцировать их на активные действия.

— В целом верно, — лейтенант одобрительно кивнул. — Вопрос: как именно⁈ Они ведь сейчас ищут что? Наше самое слабое звено!

Мне стоило труда не ухмыльнуться. Настолько эти слова совпали с моими собственными мыслями. Я именно о том и думал только что.

Я постарался быть невозмутимым, но лейтенант точно угадал:

— Так ты и сам наверняка уже об этом думал?

— Конечно.

— Результат?

— Вдова, — четко определил я. — Они будут искать подходы к ней. Это для них самый интересный источник информации.

И я развил мысль по пунктам.

Противникам известно, что Синяков внезапно скончался. Известна официальная версия. Они, конечно, этой версии не верят. Им до крайности необходимо знать правду, чтобы от нее строить дальнейшие действия. Как?.. Естественно, самый лучший источник — вдова. Они знают, что она распутная и неумная. Конечно, они вытряхнут из нее информацию. Вся соль только в том, чтобы плотно выйти на нее. Говоря без тумана — так жестко взять ее за горло, чтобы она со страху рассказала все, что знает. И это совершенно нормальный, реальный, неглупый ход с их стороны.

— Именно так, — сощурясь, Богомилов глянул на тлеющий, исходящий легчайшим дымком кончик сигареты. — Вот только выйти им не нее пока невозможно…

И это тоже правда. «Офицерский городок» — дома-коттеджи на двух хозяев, где проживают наши офицеры с семьями — это небольшой жилой комплекс за пределами части, но недалеко. Сразу за гражданской нефтебазой. Он огорожен, там есть огородики, детские площадки, там все время люди, глаза и уши, все под просмотром… Тем более самый комфортабельный из этих домиков — он в самом центре, там проживают семьи командира и замполита. Муха не пролетит незамеченной. Правда и то, что вдову Наталью Владимировну командование части будет теперь беречь как зеницу ока, не давая ей и шагу ступить…

— У нее еще и сын есть — вот она, болевая точка, — напомнил я. Лейтенант кивнул:

— Уже учли. Отправили к бабушке с дедушкой, благо такие есть. Вдова осталась в интересном одиночестве…

— Теперь как бы не оказалась в интересном положении…

Богомилов прямо-таки воспрянул:

— Вот! Самая продуктивная мысль!..

И развил ее, опять же встав на точку зрения противника.

Покрутившись вокруг офицерского городка — да можно и не крутиться, можно и незамеченным издалека понаблюдать — легко понять, что к вдове подобраться, не выдав себя, невозможно. Что делать?..

— Щупать местных. Тех, кто живет в городе. Прапорщики и гражданские.

Лейтенант кивнул:

— Так и есть. То есть они попадают в зону риска. Каждый из них может стать жертвой. Ситуация, прямо скажем, скверная.

Он, наверное, вторично собрался произнести сакраментальное «Что делать?..», но я опередил его, ответив без вопроса:

— И нам нужно вытащить противника на себя. Вернее, на Наталью. Вызвать огонь на нее. Так я понимаю?

— Правильно понимаешь. И главное здесь — как? Как это сделать хитро. Тонко! Не вызвав подозрений. Чтобы клюнула рыба на этот крючок.

Здесь мне вновь маякнуло, в какую сторону тянет мысль… но честно сказать, я не очень в это поверил. Уж больно фантастично это выглядело.

А лейтенант, поначалу мявшийся и стеснявшийся начать разговор, осмелел окончательно.

Смотри! — говорил он. Они, конечно, будут думать: то ли Наталью как-то вытащить из городка, то ли начать работать с кем-то из местных. Причем вполне возможно, местных начнут гнуть на сотрудничество, и достаточно грубо. Запугивать и шантажировать. Люди в большинстве взрослые, семейные… Если на кону встанет безопасность ребенка, то очень может быть, что человек со страху наплюет на все прочее, на Уголовный кодекс, на грозящее наказание — и пойдет на преступный сговор. Типа: хрен с ним, сяду, так сяду, зато мой ребенок будет в безопасности… А те ведь умельцы высшей пробы, они смогут так припугнуть, что и вправду поверишь. Значит, нужно как можно быстрее сделать так, чтобы вдова выбралась за пределы, став… ну, прямо скажем, став приманкой для неведомого пока врага.

Тут я уже практически постиг расклады. Похоже на то, что вместе с Натальей Владимировной этой приманкой должен стать я…

— Хм! — сказал я со значением, приподняв брови. — Товарищ лейтенант, можно я сам продолжу повесть?

— Конечно! — воскликнул он.

И я стал строго логически размышлять вслух.

Как сделать так, чтобы враги поверили: блудливая вдова тайно вышмыгнула за пределы городка?.. Да так и сделать: они прекрасно знают, что она слабовата на передок, и если у нее в этом месте пригорело, обязательно наплюет на меры безопасности и поскачет к любовнику, сгорая от страсти…

— Пока все правильно?

— Совершенно, — подтвердил Богомилов.

— Теперь вопрос: кто будет исполнять роль любовника?..

— И ответ на него здесь, — заключил он.

— То есть я?

— То есть вы, коллега.

Я был к этому готов, и здраво рассуждая, готов был признать данный вывод здравым. На кого могла запасть легкомысленная офицерская женушка, ведущая вольготную жизнь, осыпаемая деньгами, раболепно обслуживаемая высокопоставленным мужем? Живущая без забот-без хлопот, если не считать воспитание сына, которым она, судя по всему, не больно-то и занималась?..

Но я предусмотрительно спросил:

— А не будет ли это выглядеть… как это сказать, слишком уж вызывающим? Они — не раскусят ли? Нет, я не боюсь, ни в коем случае! Я ж понимаю: подписку дал — и все по-взрослому. Но они-то не дураки. Не решат ли, что это наш розыгрыш?

Лейтенант усмехнулся:

— Не должны. Знаешь… я сам только сейчас от шефа узнал, что эта дура безмозглая языком трясла где ни попадя: у нас, дескать, солдат новый в части появился. Такой, говорит, красавчик, двухметровый, я как только его увидела, так сразу протекла… Я бы, говорит, ему без разговоров дала бы, и так, и раком… Ты извини, но у нас же деловой разговор, так что без обиняков!

— Да ничего, — сказал я.

— Ну, вот так она молола без ума, а у стен уши есть. Не знаю уж, до самого-то Синякова дошло или нет… а хотя, это уже неважно.

— М-да… Тема, в принципе, смелая. Дерзкая. Мне такие нравятся.

— Ну еще бы! — тут лицо лейтенанта приобрело сложносочиненное выражение. — Между прочим… Насколько я понял, тебя никто не ограничивает.

И пояснил мысль.

Наталья здесь, в городе, конечно, обзавелась знакомствами. Она вообще была человек общительный и даже обаятельный, этого не отнять. И не то, чтобы мужиков нарочно охмурять, а просто так у нее это выходило, без всякой цели. Харизма, черт возьми! Какая-то легкость, незлобивость, незлопамятность. Ну а то, что мужчины под ноги стелются один за другим — это естественное следствие той самой харизмы.

— К ней вообще люди тянутся! — поделился наблюдением Богомилов. — Вот поди ж ты!.. Живой магнит, блин. Ну и, правду сказать, есть в ней это, свет какой-то, хоть и дура, хоть и жадная… А хотя она даже не жадная. И уж совсем не скупая. Просто транжирила налево и направо, а муженек из кожи вон лез, чтобы ее ублажать. Во все тяжкие пустился… А ей и горя мало. Сколько ни дай денег, все просрет. И еще клянчить будет… Ну да ладно! Ближе к теме.

Ближе к теме — Натали перезнакомилась со многими, и даже обзавелась подружками, схожими по характеру. Одна вроде бы и замужняя, да как-то с мужем у нее не пойми что, и даже не по ее вине, а он сам такой. Все что-то гонялся за длинным рублем, мотался по северам, по дальним краям, было дело, и уходил от нее, находил каких-то баб. Потом приходил, каялся… Короче, роман, а не жизнь. Другая — что-то вроде «соломенной вдовы», у этой муж был «творческая личность», местная богема. Подался в Питер, покорять град Петров талантами своими (этот северный край и экономически и социально как-то больше тяготел к Ленинграду, чем к Москве) — ну там, видать, и пополнил ряды непризнанных дарований, а потом просто исчез, в самом прямом смысле. Канул куда-то без вести, ни слуху, ни духу. И умершим почему-то его не признавали, вот даже не знаю, почему. А супруга осталась в неизвестном статусе; то есть, формально-то она женой так и числилась до поры-до времени, но окружающие пофыркивали в кулаки да ладошки. В маленьком патриархальном городке репутация у дамы была так себе. На что она плевала с высокой колокольни. Звали ее Марина.

— Ну, рыбак-то рыбака видит издалека… Вот эти профуры друг дружку и нашли…

«Соломенная вдова» проживала одна в двухкомнатной квартире, и по дружбе пускала туда Натали. Понятно, зачем, хотя формально это считалось под покровом тайны до ближайших дней. Когда после смерти Синякова командир принялся беспощадно потрошить душевный мир вдовы. Заливаясь горючими слезами, та созналась, что грешила там плотскими соитиями. Дважды. На суровый вопрос «с кем?» последовали новые отчаянные рыдания, не вызвавшие у полковника ни малейшего сочувствия. Напротив, железные требования отвечать немедленно:

— Ты хоть сознаешь, чем твой муж занимался? Отдаешь себе отчет, бестолочь? Хочешь, чтобы тебе соучастие пришили? Так это мигом! И пойдешь по статье как миленькая. Ты уже одной ногой на зоне, соображаешь ты это своей дурной балдой⁈

Призрак женской зоны пугал вдову до обморока:

— Ев… Евгений Павлович, я не могу! Нет! Мне так стыдно!..

— Нет, ты посмотри-ка! Стыдно ей. А когда ракушку свою расщеперила, стыдно не было?

— Евгений Палыч, зачем вы так говорите⁈..

— А как с тобой говорить⁈ Как с баронессой фон Вестфален?

Вряд ли наш командир помнил, что говорит в данном случае о супруге Карла Маркса. Натали же по дурости совсем этого не знала… Наконец, после долгого горького плача она созналась, что это были командированные из облисполкома. Один из финансового управления, другой из управления культуры. Марина была местная аристократка, она только таких привечала. И в обкоме, и в облисполкоме, и в облсовете все чинуши уже знали, что в Жаровске такая вот Марина имеется. И если выпадала туда командировка, довольно потирали руки, предвкушая услады в нелегкой командировочной жизни.

Естественно, Романов выпытал их имена, отчасти отчества. Фамилий Наталья не знала. Проверил — все совпало. Были такие-то именно в такие дни. Конечно, палить мужиков по начальству полковник не стал, но в особый кондуит занес.

Ну и вот, собственно: у наших чекистов созрел план. Пусть неугомонная вдова якобы воспылает страстью к рядовому бойцу, а боец не против. Пусть они договорятся встретиться на квартире у Марины. И встретятся, создав видимость интима. Для этого Наталье придется выскользнуть под каким-то предлогом из офицерского городка, а рядовому Сергееву либо вымутить увольнительную, либо, рискнуть и дернуть в самоход…

Тут я решительно замотал головой:

— Не годится. Самоход. У нас и дембеля-то не решаются, уж слишком все закрыто-перекрыто…

Ну, здесь что правда, то правда. Конечно, часовые на постах могли бы и закрыть временно глаза — свой брат-солдат, стучать на своих западло. Но вот собак не проведешь! Они этого понимать не хотят, сразу лай подымут до небес, а тогда сразу же и «караул в ружье», и поверку личного состава могут учинить, чтобы выявить «самохода»… ну и, словом, овчинка выделки не стоит. Хотя, конечно, не без этого, всякое бывало. Случалось и срывались в самовольную отлучку, и благополучно возвращались незамеченными.

— Ладно, — легко согласился лейтенант. — Тогда предлог придумай сам.

— Не вопрос. Вопрос в другом.

— Да?

— А сама-то Наталья… Владимировна? Она как? Согласна?

— Она сейчас на все согласна. Ее шеф так пуганул, что не знаю, как она жива. По-моему, уже готовый пациент невропатолога… Да и если честно, она и рада будет. Слушай…

Он на секунду прервался, вновь полез за сигаретой.

— Слушай! Если честно, она и так уже готова тебе дать, уж извини. Мы с командиром и об этом говорили. Он сказал: ну, если захотят, так пусть хоть и е…утся. Только всегда надо быть начеку.

— Да… — проговорил я. — Это значит, лежишь на бабе, и весь такой начеку…

— Ну, извини еще раз! Издержки профессии. Не знаю! Может, еще ничего и не будет. А мы тут на воде вилами пишем.

— Да нормально, — я ухмыльнулся. — Служба есть служба. Подписал бумагу, значит, подписал.

— Ну вот такая система. Да, а слухи, конечно, поползут, но тебе-то что, молодому-холостому…

Слухи, разумеется, будут разгонять намеренно. И одного раза может не хватить. Н-да, не знаю, как потом Наталья Владимировна будет жить с такой репутацией… а может, уедет к родителям, да и похрен на все. Ладно! Я отбросил эту мысль. И тем более не стал думать о том, что ОНИ предпримут, когда узнают, что вдовушка по легкомыслию станет легкой для них мишенью. Но спросил:

— Товарищ, лейтенант, а оружие мне выдадут?

— Н-не думаю… — протянул Богомилов. — Ну вот подумай: случись что, откуда у солдата пистолет взялся⁈ А с автоматом в увольнение же не пойдешь… Но страховать будут, это уж точно. На этот счет шеф расстарается, даже не сомневайся…

М-да. Ну, взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Спецоперацию назначили на послезавтра. Я выпросил у Смольникова увольнительную под предлогом, что хочу посмотреть в «Культтоварах» особый поводок и ошейник — дескать, видел там такие. Старший лейтенант слегка удивился:

— Чего-то не припомню там такого… А ты, друг ситный, не просто ли в город дернуть собрался?..

Я, набравшись нахальства, произнес:

— Товарищ лейтенант, ну я же без претензий по службе иду, вон, даже поощрение обещали, да все никак не дождусь…

Комвзвода смягчился:

— Ну… ну ладно, черт с тобой. Можно!

И вот в новенькой шинели, в отглаженной парадке я вышел за ворота КПП, имея при себе полный комплект документов. Как сматывалась на блудоход Наталья, как она растирала тему с хозяйкой квартиры Мариной?.. — не знаю. Не мои заботы. Я лишь получил информацию, что все готово.

Проходя мимо «Союзпечати» на вокзале, я, конечно, покосился туда. Ольга вроде бы на месте, но занавешенная всяким товаром… Ладно! Не до этого пока.

Дом — хрущевку-трехэтажку нашел быстро. Это не так уж далеко от библиотеки, служившей мне ориентиром. Подъезд… Вот он. Третий этаж. Ладно.

Поднимаясь, я ощутил легкий мандраж-не мандраж… но естественное волнение перед встречей с неизведанным. Жизнь полна импровизаций!

Перед дверью я угомонил дыхание, приосанился — и позвонил.

Дверь распахнулась.

Глава 4

— Здравствуйте! — бодро сказал я

— Здра-авствуйте… — певуче протянула Наталья, посторонившись. — Проходите!

Я молодцеватым шагом прошел в тесную прихожую, снял шапку, ботинки, верхнюю одежду — и в элегантной парадке, украшенной комсомольским значком, предстал перед женскими глазами, смотрящими на меня оценивающе-одобрительно.

Прежде я говорил, что видел Наталью Владимировну мельком, но и по тем мгновенным впечатлениям была видна ее сексуальная магия. А теперь я ощутил, как ее волшебные теплые волны овевают меня.

У меня, конечно, к этому делу присутствует стойкая критика. Овевать пусть овевают, но я сам решаю, на какие волны отзываться, на какие нет. И при этом я прекрасно сознавал, насколько иные мужчины, таким иммунитетом не обладающие, готовы подпасть под влияние этих чар.

Натали не просто была цветущей женщиной с роскошным телосложением… Нет, она действительно была таковой, но в выражении ее округлого лица, прищуре карих глаз, полуулыбке пухлых губ… во всем этом в сумме была аура необычайного очарования.

— Еще раз здравствуйте, — сказал я учтиво. — Мы чуть-чуть знакомы…

— По-моему, нет, — мягко ответила она. — Виделись издалека — но это не знакомы.

Я многозначительно хмыкнул:

— Ну, знаете… Если уж на то пошло, то мужчину и женщину можно считать по-настоящему знакомыми после того, как…

И не договорил.

Полные губы изогнулись в пленительной улыбке, а взгляд стал еще игривее:

— Это интересный подход… А мы можем обращаться друг к другу на «ты»?

— Думаю, да. Без лишних условностей.

— Вот как… Вы… ты… Тебя же Борис зовут? Может, присядем?

— Да, — одним разом я ответил на оба вопроса.

Присели за круглый стол в зале. Она не сводила с меня глаз, и чем дальше, тем яснее я понимал, что она не испытывает никакой утраты по умершему мужу. И наоборот: чем дальше, тем сильнее ей хочется начать то самое «настоящее знакомство», на которое я намекнул.

— Слушай… — я чуть запнулся, — Наталья Владимировна…

— Зови меня Наташей! — перебила она. — Я сразу чувствую себя моложе.

— Ты и так молодая, — галантно вставил я.

Она кокетливо засмущалась, отчего стала еще обольстительнее:

— Ну, где же молодая! Скоро сорок стукнет. Старая карга уже.

Я знал, что ей тридцать семь. Почти в два раза старше меня нынешнего. Но я-то смотрел на нее глазами взрослого, пожившего мужика, видел на самом деле женщину в самом расцвете сил — вот именно сейчас она достигла самой пиковой женской силы, энергии, привлекательности… Возможно, еще год-другой, и это у нее пойдет на спад. Но пока…

— Наташа, значит? — сказал я, раздумывая.

— Конечно.

Она, мне кажется, уже и позабыла, зачем, собственно, мы с ней здесь. Вся уже витала в предвкушении известно, чего. Но я спустил ее с эротических небес на служебную землю.

— Хорошо, Наташа. Несколько вопросов по делу.

Наташа заметно потускнела. Мечтать о перепихоне было куда приятнее, чем думать.

— Да?..

— Ты и вправду ничего не знала о делах мужа? Об его тайной жизни, я имею в виду?

— Да клянусь! — пылко воскликнула она, сразу воспламенясь и став еще краше — и совсем того не замечая. — Да если честно, мне и обычные его дела были до лампочки. Он говорил, конечно, но я мимо ушей все пропускала… А еще честнее, — в ее голосе зазвучала какая-то отчаянная беспощадность, — я вообще им не интересовалась.

Тут она глубоко и горестно вздохнула.

— Евгений Павлович тут на днях на меня наорал: я, мол, и дура, и бесстыжая… Ну, здесь, наверное, что-то есть…

Исповедальная самокритика вдруг полилась из нее потоком. Она призналась, что изначально не воспринимала мужа как мужа. Просто в сложившейся ситуации для нее это был лучший вариант жизненного устройства.

Юная девушка Наташа… даже нет, не девушка, даже не подросток, ей было лет десять, когда она осознала данную ей власть манить парней, кружить им головы, сводить с ума…

— Это у меня от мамы, — призналась она. — Точно. Я ее плохо помню, но по тому, что помню, я теперь примерно такая, как она…

Мама Наташи по имени Татьяна была шальная, удалая, безбашенная особа. Дочку он то обнимала, целовала, прямо зацеловывала, то вдруг точно забывала про ее существование. Случалось, уматывала из дома, а вернувшись, дерзила, хамила кроткому мужу, то бишь Наташиному отцу, влюбленному в жену даже не безумно, а невозможно сказать, как.

— Ох, папа с ней намучился!.. — вздохнула Наталья.

Воспоминания увлекли ее куда-то, и вот тут лицо если не постарело, то повзрослело. Из глаз исчезло чарующее лукавство, их наполнила печаль по навсегда утраченному… Вряд ли такое детство было безоблачным. Зато уж точно не скучным. Мама Таня ухитрялась достичь немыслимого: выводила мужа из себя, отчего «получала в портрет», по собственному залихватскому выражению. Естественно, она в ответ тоже азартно махала руками, случалось, что на пол летела посуда и даже украшения, развешанные за стенах: фотографии, эстампы и тому подобное. При этом мама Таня по странности натуры нисколько не сердилась на мужа, относясь к прилетам в «портрет» с полным пониманием. Она стопроцентно была из женщин, убежденных в том, что «если бьет, значит, любит», и которым «без пи…дюлей, как без пряников».

— Она и рожать больше не хотела… — пригорюнилась Наташа. Глаза у нее сделались на мокром месте. — Если правду говорить, я до сих пор не знаю, чего она хотела. Может, и она сама того не знала…

Все это девочка Наташа не успела выяснить, потому что безалаберная мама трагически погибла молодой, чуть за тридцать. В автокатастрофе. Так и осталось навсегда невыясненным, какой черт занес ее в развеселую компанию — одну, без мужа и без дочки. Для нее такое было нормой. Нехорошо так говорить… но это, наверное, оказалось хорошо. Для мужа и для дочки. В той машине погибли все. Четверо.

— До сих пор не помню, как ее хоронили… — слезинка пролилась из левого глаза, побежала по щеке. Наташа смахнула кристальную капельку пальцами. — Вообще, как выжгло все. Начала помнить, что через месяц после похорон было. А до того — нет.

Я сочувственно покивал: понимаю!

Понимал я и то, что нас, вернее, Наташу понесло по волнам памяти… ну ладно, пусть несет, я контроля над ситуацией не ослаблял. Шторы были полузадернуты, в комнате полутень, говорили мы негромко… То есть, на взгляд со стороны, если этот взгляд и был: двое заперлись и затихли. И думай-гадай, чего они там делают…

В какую-то узловую точку Наташиной души я попал стопудово. Впечатление было такое, будто она вдруг воспылала желанием рассказать мне всю свою жизнь. Да собственно, так оно и есть: похоже, много лет ей поделиться было не с кем. Муж не годился для разговоров по душам, сын еще не дорос, а тут на тебе — возник человек, которому можно душу излить. Она и пустилась изливать.

Отец ее, конечно, смертью жены был сражен, но…

Долго царь был неутешен,

Но как быть? И он был грешен.

Год прошел как сон пустой,

Царь женился на другой…

Примерно это произошло с Наташиным отцом. Женился. Пошли дети. Девочка-подросток ощутила себя ненужной, брошенной, при том, что мачеха была совсем неплохая тетка…

— Вот именно — неплохая! — с силой, с сердцем говорила Наташа, даже разрумянилась. Молодец рядовой Сергеев, разбередил бабу… — Хорошая? Не знаю! Не помню, чтобы она мне улыбнулась, приласкала как-то. Все спокойно, ровно: Наташа, обед на плите… Наташа, в школу собралась?.. Наташа, на тебе двадцать копеек на завтрак… И вообще вся такая невозмутимая, никакая. Не больно красивая, но и ничего… Я вот как-то папу своего хоть и люблю до сих пор, а понять не могу! Ему или такое пламя нужно было как мама моя, или болото, как мачеха… Они так сжились с ней хорошо! И дети уже выросли, братишка женат, сестренка замуж вышла. Оба в нее, такие тихие, никакие…

— А ты огонь, стало быть?

— Ну а ты не видишь, — сказала она с каким-то даже упреком.

— Вижу.

Она вздохнула:

— Огонь-то, конечно, того… Ушел в воздух. Можно было бы получше его приложить к жизни, да уж как вышло, так вышло. Сама дура, теперь-то понимаю.

Наташа выкатилась из родного дома в семнадцать лет, кое-как закончив на тройки школу. Поперлась в областной центр, поступила в кулинарное училище, хотя с таким же успехом могла пойти на курсы водителя трамвая. Или курсы кройки и шитья. Это ей было все равно, учиться и работать не больно хотелось. А грезилось, что уж ее-то, такую яркую, хлесткую, звонкую, шикарную — уж точно найдет принц на белом коне и с алой розой на гербе, что ли…

— Между прочим, готовить в этом училище учили так, что я и подумать не могла. Пока борщ нормально не сваришь, будут дрючить как сидорову козу! Без стипендии могли оставить… С меня там семь потов сошло, с дуры. Думала: так, чепуха какая-то… Ага, как же! Зато теперь так сварю, так испеку — пальчики оближешь!

В общем, профессию она получила железную. Оно вроде бы и хорошо, да цель-то в жизни другая: принц с алой розой. А вот с этим персонажем как-то выходила напряженка. Нет, дивная манкая красота девчонки кого только не влекла, отбою не было. Да только она воротила и задирала нос. Кто?.. Таксист? От ворот поворот! Деньги лопатой гребет?.. А мне нужен такой, кто будет грести экскаватором! Студент? Гм… Ну, этот пока еще зарабатывать начнет! А я лет семь-восемь буду с голой жопой ходить? Нет, не годится.

Ну и так далее.

Любовь? Была. По закону подлости: с самым никудышным. Нет, внешне-то он был красавец сам собою, но только тем и брал. Бездельник, альфонс, вымогатель. Голову заметелил, своего добился, то есть откукурузил — и сделал ручкой. А Наташа осталась с пузом. Ревела, конечно, в подушку, потом пошла на аборт… Хорошо еще, что эта операция оказалась не очень травматичной.

— Жить будешь, балда, — сумрачно промолвил хирург. — И рожать еще будешь. Только больше сюда попадать не рекомендую! Второго шанса может и не быть. Поняла?

— Поняла… — всхлипывая, ответила «балда».

Ну, а потом годы побежали, побежали… Когда исполнилось двадцать три, Наташа внезапно ощутила себя «старой девой», даже запаниковала. Но тут подвернулся старший лейтенант Симаков…

Она вмиг прикинула расклады: старлей, капитан, майор… Приличные деньги! Придется, правда, помотаться по городам и весям, но дело того стоит! Сразу приободрилась, а старлея, конечно, вмиг свела с ума, включив все свое умение. Ну вот так и стали жить.

— Ты знаешь, — она вздохнула, — я ведь и привыкла к нему, как… не знаю. К ребенку? Нет, к тому другие чувства. А так, как к какой-то вещи, что с тобой всю жизнь. Вот есть он рядом — и хорошо, нормально. Опора в жизни есть. Ну, доила конечно, как дойную корову, и рога ему наставляла… Но честное слово, знать не знала, какими он делами занимается!..

— Тихо!

Я цыкнул так, что она чуть не обомлела. А я замер с грозно поднятым указательным пальцем.

— Что? — шепнула она едва слышно.

Я приложил палец к губам. Она понимающе кивнула.

Тишина. Слух у меня обострился до крайности. Почудилось?..

Какое-то шуршание за дверью. Я бесшумно встал, бесшумно прокрался в коридор, там застыл. И так стоял с минуту.

Нет, ничего. Почудилось, верно. Так же беззвучно я вернулся обратно.

— Показалось, — я улыбнулся. — Шпионские страсти.

— Ух… Я от этого, кажется, с ума сойду, — пожаловалась Наташа. — Я и сюда когда шла, тряслась. Хорошо, что Сашку отправила отсюда!

— К отцу?

— К моему-то? Нет! К Толиным родителям. Они во внуке души не чают.

И сказав так, она едва не поперхнулась. Вновь навернулись слезы. Она моргнула, сделала неясную гримаску, справилась с собой. Заставила себя улыбнуться:

— Слушай! Давай чаю попьем? Я тут все знаю, что у Маринки где лежит. А то от этих воспоминаний…

— Грусть-тоску развеять? — я постарался пошире улыбнуться. — Давай! Шторы там задерни на всякий случай.

— Уже! — засмеялась

Натали бодро устремилась на кухню, загремела там посудой, чиркнула спичкой, шумно задышал газовый огонь. Я посмотрел на часы. Время увольнительной таяло.

Наташа вернулась с кухни, села на место. Робко взглянула на меня.

— Ты знаешь… ты мне очень нравишься, — призналась она. — Как мужчина женщине. Тебе, наверное, уже и передали?..

— Было такое, — не стал скрывать я.

— Ну, понятно. Болтала языком где попало… Идиотка. Хотя все правда.

Она затеребила пальчиками скатерть.

— Ну, короче… все в силе. Врать не буду. Ты как хочешь ко мне относись, что хочешь думай, но я готова быть твоей… женщиной. Пусть на часок. Не ради шпионских игр, ты не думай. Просто так, по бабьему хотению. И буду счастлива. А там будь, что будет.

Она говорила это с показушной бойкостью, но я видел, что слова даются с трудом. Голову она нагнула, лицо порозовело. Руки спрятала под столом. И неожиданно сказала:

— Только не сегодня. Не сейчас. Всеми этими воспоминаниями себя расшатала и теперь не соберу. Извини.

— Ну, что ты! Я все понимаю. Конечно. Давай чай пить!

И мы попили чай, очень мило болтали о пустяках, и я чувствовал, как нам хорошо, дружно, мы как-то становимся близки. И я уже без всяких барьеров и преград представлял себе, как эта близость перерастает в финальную стадию…

Но — не сейчас.

— Ладно, — сказал я. — Пойду.

Натали поплелась, разумеется, за мной. Я оделся, не без удовольствия оглядел себя в полуростовое зеркало. Все новенькое, по росту, по ширине подогнанное — форма в принципе сделана, чтобы украшать мужчину так, как палантины, манто и всякие прочие ожерелья украшают женщину.

— Ну, — произнес я итоговым тоном, — до встречи?

Она кивнула, робко шагнула навстречу… я обнял ее, она доверчиво прильнула ко мне, голову подняла, привстав на цыпочки, легонько поцеловала в щеку — и я уловил нежный и волнующий аромат духов, шампуни… то есть запах здоровой, цветущей, ухоженной женщины.

— Пока!

Идя по улицам, я не зевал. Стремился подмечать все. Но не заметил ничего подозрительного. Ровно ничего! Даже просто каких-то необычных, из ряда выпадающих людей не увидел. Проходя мимо вокзала, Ольгу беспокоить не стал. Вернее, себя я этим не растревожил. И в часть вернулся ровно в срок.

Тут меня огорошили. Уже в казарме, Зинкевич:

— Борис! Сегодня тебе в наряд заступать. У нас Табачникова временно забирают в караул. А вы с Ромкой давайте в наряд. Понял?

— Понял, — сказал я.

Радости в этом было немного, разумеется, но служба есть служба, здесь ко всему надо быть готовым. И отдохнуть еще успею, хоть и немного. И отдохнул.

Дежурство началось спокойно. Гром, кстати, сегодня у меня стоял на втором посту, где обычно никаких забот не было. Я вовсе не специально ставил своего пса туда. Просто так вышло. Ну и само дежурство текло своим чередом. Сумерки, ночь, холодная ночная тишина повисла над миром… Скоро мне предстояло идти на проверку постов, и я вздремнул, а Рома Рахматуллин сидел на телефоне, легонько шурша страничками журнала «Советский воин».

И вдруг задребезжал телефон. Рома схватил трубку:

— Да! Слушаю… На шестом? Ага. Понял!

Наверное, он хотел разбудить меня, но я уже и сам вскочил:

— На шестом посту?

— Да. Чтоб ему провалиться, этому шестому посту! Какое-то заколдованное место.

— А что там?

— Часовой какое-то шевеление заметил… ну, толком непонятно, разводящего и караульного туда отправили.

— Мы нужны?

— Да…

Он не успел договорить, как я воскликнул:

— Все! Я иду. Собаку взять с собой?

— Не, не надо. В крайнем случае постовую временно отцепишь. Кто у нас там на шестом?..

— Корнет.

— А! Ну, нормальный пес. Давай!

— Иду.

И я схватил автомат и выбежал в ночь.

Глава 5

По опыту я уже знал, что для такого рода вызовов у караульных и собаководов существуют точки встречи. На шестой пост быстрее добираться через четвертый и пятый, поэтому пересекались обычно на границе третьего и четвертого постов. Забросив автомат за спину, я припустил туда, где сразу же наткнулся на двух сослуживцев: разводящего сержанта Иванова, которого я немного знал, и совсем незнакомого рядового из новеньких. На днях в часть прибыло небольшое пополнение в роту охраны — первая ласточка большой смены личного состава, грядущей после приказа, ожидаемого вот-вот.

— Привет, — переводя дух, поздоровался я. — Что там у вас еще?

— Ну, это что у нас, что у вас, — буркнул Иванов.

И пояснил: часовой находился на вышке, когда забегал и залаял Корнет — явно не просто так, а что-то учуял. Часовой тут же вскинул взгляд, всмотрелся…

И увидел, как в районе внешнего ограждения мелькнула тень. Мелькнула — и исчезла.

Человеку несложно обмануться. Наше зрение несовершенно. Но не обманешь собаку! Ее набор чувств. Зрение, слух, нюх… Если служебный пес злобно залаял в тьму — значит, в той тьме что-то есть. Кто-то.

С соблюдением всех караульных правил мы прошли территории четвертого и пятого постов. Добрались до шестого.

Здесь дежурил рядовой Корнелюк. Он был несколько взбудоражен, что и понятно, но говорил разумно и даже связно. Корнет, пес молодой, но неглупый, чем-то мне напоминавший Грома, сдержанно ворча, бегал туда-сюда вдоль проволоки, легонько позвякивая крепежным кольцом.

Корнелюк был парень толковый, но он, собственно, ничего нового не сказал, разве что кроме собственных выводов:

— Я что думаю? Этот хрен-то, но того, шуганулся нас. Ну и смылся от греха подальше. И пес заорал, и я сразу же давай в караулку звонить… Ну, он и дал деру.

— Ты его разглядел? — спросил я.

— Да нет, куда там! Тень одна. Секунда…

— Хм. Так может, это и не человек вовсе. Зверь какой-нибудь.

Корнелюк отрицательно помотал головой:

— Навряд ли. То есть, конечно, быть может всякое, да что тут зверю делать-то? А потом, лучше перебдеть, чем недобдеть…

И не поспоришь.

— Ладно, — сказал я. — Давайте я туда схожу, пошарюсь там немного. А вы здесь постойте на подхвате.

Все охотно согласились.

Я взял у разводящего фонарь, подошел к границе полусвета и тьмы. Табличка «Стой! Прохода (проезда) нет. Запретная зона». Взяв автомат наизготовку, я порыскал лучом фонаря туда-сюда, продвинулся чуть дальше. Замер, вслушиваясь, и слушал так довольно долго. Ровно ничего, кроме обычных ночных шумов. Ветер, шелест крон, приглушенные звуки железной дороги издали. Какой-то особенный осенний запах леса — будь я парфюмер, я бы постарался создать мужские духи с таким ароматом.

Всматривался и вслушивался я тщательно. Ничего. Если кто и был здесь, либо давно удалился, либо идеально затаился… Первое вероятнее.

Я вернулся:

— Тихо все. Следов не видно никаких.

— Было! — твердо сказал Корнелюк. — Точно было!

— Ладно, — решил Иванов. — Главное — смотреть в оба. И чуть что, сообщать. И никто не пройдет! Все, пошли.

Я успел еще проверить условия Корнета, его миску с водой — тут все было в норме. Поощрительно потрепал пса по боку:

— Молодец! — и он в ответ махнул хвостом.

Возвращались в молчании, если не считать окликов часовых и ответов на них. Я упорно думал о том, почему же этот шестой пост для наших противников как медом намазан… Вернее, это как раз понятно: у них откуда-то информация, что где-то там, в районе этого поста должен быть один из выходов подземной коммуникации. Вопрос, конечно, в другом: на самом деле так это или не так, и если так, то можно ли взять диверсантов засадой?..

Вопрос вопросом, а ответа у меня нет.

Дежурный по части был старший лейтенант Бычков. Он, понятно, тревожился — и встретил нас в районе КЖ, где беспокойно маячил, поддевая что-то в траве носком сапога.

Услышав наши шаги, он быстро обернулся:

— Ну? — нетерпеливый вопрос.

Иванов постарался обстоятельно изложить ход событий. Бычков, послушав, перебил и обратился ко мне:

— Сергеев! Что-то обнаружил подозрительное?

— Никак нет. Но уверен, что-то было. Корнет бы просто так лай поднимать не стал. Пес умный.

— Так может, на зверя какого набросился? — старлей тоже решил не упустить ни одного аргумента.

— Ну, товарищ старший лейтенант, вы тут много зверей видели? В окрестностях части.

Бычков насупился.

— М-да… Это верно. Ну ладно, служим дальше.

В дальнейшем наряд прошел без происшествий. Заменившись, я сразу под вымышленным, но весомым предлогом отправился к Богомилову.

Тот, однако, оказался занят:

— Слушай, у меня отчет срочный… Вот прямо сейчас надо отправить, хоть тресни. Давай завтра. Я тебя вызову.

Завтрашний день начался с того, чего так ожидали наши старослужащие.

На разводе Романов, выслушав рапорт Козлова, скомандовал: «Вольно», и с самым невозмутимым видом достал из-за отворота шинели газету «Красная звезда».

— Товарищи… — далее последовал полный набор категорий военнослужащих, — оглашается Приказ Министра обороны СССР № 242! Об увольнении из Вооруженных сил в октябре-декабре 1982 года военнослужащих, выслуживших установленные сроки службы, и об очередном призыве граждан на действительную военную службу… Смирно!

И он прочитал весь приказ до слов «…Маршал Советского Союза Устинов».

Пока читались эти вещие слова, я видел, кося взглядом, как невольно расцветают улыбками лица наших старослужащих, с этой минуты переходящих из разряда «дедов» в «дембеля», а дедами, соответственно, становились «черпаки» весеннего призыва 1980 года… Я же, согласно этой иерархии, из «духа» превращался в «шнурка».

Полковник же сохранил в образе полную невозмутимость. Зачитав приказ, он ровным тоном, словно ничего не произошло, отдал распоряжения на служебный день, потребовал замов, включая начальника штаба, к себе в кабинет, прочим велев приступить к исполнению обязанностей.

Смольников решил провести ряд упражнений с собаками на предмет исполнения ими служебных функций, особенно задержания нарушителей. Строго говоря, мы должны были делать это ежедневно… но понятно, что сложный механизм работы базы требовал внезапных изменений, авральных действий — и планомерная кинологическая работа была невозможна. Однако мы старались.

Тренировки с собаками — само по себе дело увлекательное, мы с Громом, да и с другими псами работали с увлечением, время понеслось незаметно. И уже перед самым обедом последовало распоряжение по телефону: рядовым Айвазяну и Сергееву после обеда зайти в кабинет начальника УОМО.

Смольников, узнав об этом, ругнулся:

— Ну, бюрократам нет покоя! Что там еще могло потребоваться?..

Неожиданно плеснул нам воду на мельницу Зинкевич:

— Да у них это вечная история! Помните, товарищ старший лейтенант, до Богомилова был двухгодичник, как его… забыл фамилию?..

— Куликов.

— Точно! Куликов. Так вот, он раз пять-шесть, что ли, меня дергал: не то буква какая-то не сходилась, не то цифра в дате… И всякий раз одно и то же! Раз выяснили, другой… А он опять за свое! Вызывает: почему, говорит, у тебя в одном документе так, в другом эдак⁈ Заколдованный круг какой-то. А потом отстал, и даже не знаю, почему.

Смольников махнул рукой.

— Они все особистов из себя корчат… — проворчал он, не подозревая, насколько близок к истине. — Что Куликов, что Богомилов…

Тут, впрочем, комвзвода спохватился, сообразив, что негоже так говорить об офицерах с солдатами, построжал:

— Ну, ладно, раз сказано, значит, сказано. Айвазян, Сергеев, после обеда — в штаб, потом сразу сюда. Еще поработаем.

— Есть, — кивнул я.

На обед сегодня Светлана закатила жирные, но дико вкусные щи, макароны по-флотски, розовый кисель, который совершенно непонятно из какой ягоды или фрукта сделан, но зашел на «отлично». Подозреваю, что начальство негласно распорядилось сделать «дембельское» пиршество, хотя прямых тому подтверждений никаких. Но вообще, конечно, было шумно, приподнято, только и разговоров, что о предстоящем увольнении. И уж, разумеется, все увольняемые только и думали-гадали, какие «дембельские аккорды» предложит им командование части. Работа в этом плане всегда найдется.

Ну а я, понятно, был занят совсем другими заботами.

Но скажу больше: мысли мыслями, но сквозь эти думы само собою пробивалось некое необъяснимое беспокойство.

Тревожное предчувствие. Словно из будущего, растворенного в тумане неведения, замигал, запульсировал по азбуке Морзе слабый огонек, желая о чем-то предупредить меня. А я и знать не знаю, о чем он так отчаянно маячит, только чувствую, что ждет меня что-то разбег событий, перепутье, где предстоит найти один — всего один! — верный путь из всего того, что веером раскинет передо мною жизнь…

И снег, и ветер,

И звезд ночной полет…

Меня мое сердце

В тревожную даль зовет!..

Вот где-то так.

Это напрягало, но не пугало. Я ведь сознавал, что оказался здесь не просто так. Что в мире нет случайностей, что все они — все то, что мы зовем случайностями — это яркая, красивая, броская одежка на строгом, непреклонном теле закономерности. Стало быть, это моя сверхзадача такая: оказаться в этом самом перепутье и найти ту дорогу, которую предназначила мне судьба.

С таким рабочим настроение, слушая краем уха бухтение Айвазяна, я шагал в штаб. Сослуживец мой вслух опасался, что обнаружилось несоответствие в документах: ему, оказывается, ловкий папа, глава многодетной семьи, за взятку менял в документах то ли месяц, то ли год рождения — чтобы мама подпала под статус награждаемых орденом «Материнская слава». Кажется, так. Точную механику папиных соображений я воспроизвести не смогу, но профит там точно был. И главное, план сработал: мама получила орден, а вместе с ним какое-то воспомоществование.

Впрочем, выяснилось, что волновался Айвазян зря. Да и вызвал-то его Богомилов для отвода глаз, это понятно. Чтобы прикрыть разговор со мной. И опять же ради того возился с ним, с Айвазяном долго и нудно, сличая всякий вздор в военном билете, учетной карточке, форме 100… Кончился сей диалог довольно неожиданно: лейтенант уличил собаковода в том, что тот давно не проходил флюорографию — велел идти к фельдшеру, брать направление, и все такое прочее.

Айвазян, недовольный, вышел. Почему-то ему очень не хотелось делать эту самую флюорографию.

— Ф-фу… — облегченно выдохнул лейтенант. — Вот так на дурака полезешь в тему, и внезапно будет результат! Надо, между прочим, вообще всех на уши поднять насчет рентгена. Выяснится, что кто-то давно не проходил — и мне по шапке… Ну да ладно! Давай к нашим делам.

И сообщил мне довольно пикантные подробности.

Силы, возглавляемые полковником Романовым, уже начали действовать. То есть, разгонять по городу слухи о греховном соитии вдовы подполковника с рядовым солдатом.

— … ты знаешь, — увлеченно говорил Богомилов, — я и предположить не мог, что у них этот аппарат так эффективно работает! Умеют, ничего не скажешь. Уже везде шушукаются, скоро и до нас дойдет… Да, поди, уже дошло! Так что готовься к славе Казановы. Ну, тут надо сказать, что она и так…

Он сказал, что Наталья Владимировна давно числилась местной звездой, что и понятно. Дама очень заметная. И сама грешным делом, любила подчеркнуть свою звездность на районе. Королева на деревне, так сказать. Поэтому запустить информационную волну, возможно, особого труда и не составляло… Но все равно — четко сработано.

— Есть основания думать, что до нужных ушей дошло то, что надо, — с нажимом промолвил лейтенант.

— И ждать ответных действий, — продолжил я.

— Так точно. Но для этого что потребуется?..

— Еще одно романтическое свидание.

— А может, и не одно.

— Тоже верно. Товарищ лейтенант! Тут вот еще какое дело. Вы знаете, что прошлой ночью случилось? То есть, не этой, не минувшей, а перед тем. Я как раз в наряде был.

— Нет, — удивился Богомилов. — А что?

— Да собственно, особенного ничего, но в свете наших действий…

И я рассказал о происшествии на шестом посту. Лейтенант задумался. Полез за сигаретами.

— М-да… Настойчивые какие, собачьи дети.

— Вот и я думаю! Скажите, а там и правда выход, в том районе?

— Не знаю!

Лейтенант произнес это с азартом, убежденно. Я поверил. А он продолжил:

— Как на духу, поверь. Шеф темнит, а я и не пристаю. Не хочет раскрывать, ну да это и понятно…

— Я это к чему, товарищ лейтенант: может, если там на выходе засаду сделать, так это будет эффективнее, чем нам со вдовой… того… нарушать заповеди?

— Ну, сейчас-то вы ничего не нарушаете. Она свободна, ты свободен, а что она вдвое старше, так х…й ровесников не ищет, это общеизвестно… Эх, коллега Сергеев! — развеселился он. — Тебе что, не хочется окунуться в этот вишневый омут? Она же реально красотка, огонь! Такая баба одна на сотню, может, и реже. А что дура, так тебе же от нее ума не надо!

— Я о пользе дела думаю.

— А если о пользе — так они поймут, если уже не поняли окончательно, что на шестом посту их просекли. Теперь караул будет зырить во все глаза, и ловить, стало быть, нечего. Поэтому вариант с вашей страстной любовью остается основным… Извини, если задел чувства.

— Неважно, — я махнул рукой. — Заделись чувства, не заделись… Результат прежде всего. Кстати, вот законный предлог: меня тоже отправьте на флюорографию. Между прочим, на самом деле я ее давно не проходил. Не помню, когда.

— Дело говоришь, — одобрил начальник УОМО. — Пойдем-ка вместе к Сан Санычу для убедительности…

Фельдшер, узнав причину визита, несколько удивился:

— Ты что это, Юрий Васильич, их погнал ко мне оравой?

— Ну, а ты не знаешь? Окажется, что сроки вышли, так мне и нахлобучка. Тебе, кстати, тоже!

— А чем ты раньше думал?

— А зачем раньше? Вот я вовремя и подумал!..

Административное препирательство, впрочем, длилось недолго. Подняв документы, Сан Саныч убедился, что снимок легких мне действительно делали давно. Сроки вышли. Бурча, выписал направление на послезавтра. И дальше они с Богомиловым остались разбираться насчет остального личного состава, а я пошел во взвод.

Лейтенант оказался прав по поводу действенности «сарафанного радио». Назавтра Зинкевич улучил момент, отозвал меня в сторону:

— Слушай, Борька… Вопрос такой…

— На засыпку?

— Да для тебя, думаю, нет. Ты того… говорят, Наталью жухнул? Запмолитшу. Бывшую, то есть.

— Кто говорит?

— Ну, это неважно.

— Гм! Как это говорится… Я не стану ни подтверждать, ни опровергать этих сведений.

Сержант посмотрел на меня с восхищением:

— Ну ты, брат, даешь! Вот что значит образование!

— Так и ты вот на рабфак поступишь…

— Обязательно! — горячо заверил Гена. — Я уже выяснял, могут зачислить и в дополнительный набор, в октябре. Придется нагонять, но черт с ним! Нагоню!..

И разговор съехал в сторону.

Я не сомневался, что своеобразная, смешанная с завистью и хмурыми ухмылками, уважуха мне от сослуживцев будет. Последствия могут быть всякими. Поживем — увидим. А пока…

В тот же день меня нашел Богомилов. Пересеклись на бегу почти в прямом смысле, разговор улегся в полминуты:

— Все решено. Завтра там же. Идешь на флюорографию. Кстати, сделай! Во всех смыслах надо. А потом на рандеву. Как это: шепот, робкое дыханье, трели соловья…

— Серебро и колыханье сонного ручья…

— Вот-вот-вот, оно самое!

— А после того самого… колыханья?

— А это уже не твоя забота. Ее будут вести. Твоя задача… самая интересная. Повезло! Выпал большой шлем.

Он рассмеялся:

— Ну, все!

И назавтра я после обеда шел на флюорографию.

Райбольница находилась на другом углу городка, поэтому прогулка у меня получилась знатная. Спешил, шел быстрым шагом, даже взмок, несмотря на крепкий уже осенний холодок.

Ну, вот и он знакомый дом. Волнений больше никаких я не испытывал, а вот сложное предчувствие с неясными сигналами из будущего было. Но ответить на это предчувствие мне могло только будущее, а я и шел ему навстречу.

Я позвонил — и дверь распахнулась мгновенно, точно она, Наталья, ждала меня прямо у порога.

Она светло улыбнулась:

— Здравствуй!

— Привет.

И мы с ходу заключили друг друга в объятия и поцелуи. Холодная, жесткая, шершавая шинель Наташу не смутила.

— Ох… — томно проворковала она. — Ты такой большой… такой сильный…

— Присутствует, — не стал я скромничать.

— Я не могу ждать, — шепнула она мне на ухо, ласково целуя в мочку. — Так тебя хочу…

Если хочешь, то получишь — поразмыслил я, давая волю рукам, в частности, забираясь под бюстгальер и нащупывая там нечто восхитительно нежное…

Двух минут не прошло — и мы в постели. И вот там-то я куда отчетливее осознал магическую прелесть, данную этой женщине. Она вся была такая гладкая, теплая, упругая! Смугловатая кожа точно шелковая на ощупь, а уж то самое, женское сокровище, куда я погрузился своим… как бы это сказать, золотым ключиком — оно как будто ждало меня, так очаровательно и сильно обняло этот самый ключик, что я понял, что мой организм сам кончит туда, хочу я или нет. Вот она, власть женского естества над мужским!

Но я-то, конечно, хотел.

Что и сделал, создав обоюдный оргазм, выбросивший нас в астральный космос. На миг — а может, больше?.. — я ощутил, что обычный мир исчез. Просто лопнул, как перезрелый плод! Его разорванную плоть разнесло куда-то, черт знает куда, а я очутился в пространстве, озаренном волшебным светом. Было ли здесь время?.. А вот этого я не смог понять.

Но оно вернулось, конечно. Я ощутил, как побежали секунды, увидел полумрак зашторенной комнаты, ощутил нежнейший поцелуй на щеке…

— Это было… я не знаю, как это назвать. У меня нет слов для этого… — серебряным ручейком пролился мне в ухо голосок.

Да и не надо слов, наверное… — подумал я. Хватит того, что было.

Однако, эта мысль была не главной. Теперь я вспоминал слова Богомилова: ее будут вести. И это не моя забота… Хм. Пусть будет моя тоже.

То как мы одевались, перебрасывались всякими милыми словечками — о том говорить нечего. Оделись. Утепленное кожаное пальто, изящные ГДР-овские полусапожки — выглядела Наташа и вообще роскошно для той эпохи, а уж для маленького городка… Понятно, почему она была тут дама прима.

— Ты иди, — прошептала она вместе с поцелуем и провела мне бархатной ладошкой по щеке. — Секретность надо соблюдать!

Я согласился, но спросил:

— А ты домой? В городок?

— Не совсем. Ключи Маринке надо отдать. А потом да. Ты со мной не ходи! Мы как бы шифруемся…

— Конечно.

И выйдя, я сделал своего рода ход конем. Пошел по направлению к части, но свернул вправо и затаился близ соседнего дома. Такой там типа скверика — три березки, да рябина. Подъезд отсюда был виден отлично.

Вот и Наташа вышла, повернула влево… Ох, все в ней прекрасно, кроме мозгов! Походка… тоже слов нет. Точно летит над землей, не касаясь ножками.

Я залюбовался, воспарил в эмпиреи… И услышал резкий шум мотора с запозданием.

Черт!!!

К Наташе, идущей по дворовой тропинке, подлетела машина. «Жигуль-копейка» цвета «кофе с молоком». Распахнулась задняя дверь, оттуда выскочил мужчина, хищно метнулся к женщине…

Глава 6

Мое дальнее зрение и здесь сработало безупречно. Я увидел номер старого образца: 78−16.

Суть в том, что к Олимпийским играм 1980 года в СССР решили перейти на новый стандарт регистрационных знаков транспортных средств. Автомобильных номеров, проще говоря. До того аж с 1958 года использовались жестяные таблицы типа «белые цифры и буквы на черном фоне»: четыре цифры через черточку и три буквы, ориентирующие на название региона. Скажем, для Ивановской области могло быть «иво», для Татарии « ттс» и так далее. И вот вздумали это дело поменять — вероятно, приближая к какому-то международному образцу. Отныне ввели таблички «черные цифры и буквы на белом фоне», четыре цифры без черточки, а различное расположение букв теперь отличало частный автомобиль от государственного.

Так вот, на «копейке» стоял старый номер. Черный. Регион здешний.

Мужика я тоже более-менее разглядел. Среднего роста, крепкий, коренастый, в темной куртке, в темных брюках. Наверное молодой, даже тренированный: движения быстрые, резкие. Самый обычный вид, подобранный, впрочем, с умом. Один из тысяч — такого и не опознаешь.

Его подготовка была видна не только в этом. Он так умело дернул Наташу за рукав пальто, и даже, кажется, сделал ей легкую подсечку — бедняжка птичкой впорхнула в салон «Жигулей», на заднее сиденье, успев что-то отчаянно пискнуть.

Но больше не успела ничего. Дверь хлопнула, машина рванула прямо через двор, мимо детской площадки, внаглую, вспугнув какую-то старушку с палочкой.

Я рванул следом, не надеясь догнать, конечно, но надеясь относительно проследить маршрут. И тут же сзади и справа услышал рык мотора на больших оборотах.

Тоже против всех правил, безумно летя по двору, меня догнала белая «шестерка». Водила крикнул, опустив стекло:

— Солдат! Садись!

И я прыгнул на заднее сиденье. «Шоха» понеслась, не разбирая дороги, вторично сделав старушке лютый стресс. Не знаю, какие кары она мысленно обрушила на нас.

Стоит признать, что противник действовал исключительно грамотно. Проскочив по двору, «копейка» вильнула в какой-то узкий проезд между заборами частных владений, а дальше — разбег переулочков и похожих проездов. И честно говоря, какой-то системы поисков тут быть не могло. Иголка в стоге сена.

Понимали это и парни из КГБ. Да, это были они, те самые. Двое. Водила крутанул баранку влево, хотя с тем же успехом мог бы свернуть и вправо, и ехать прямо. Он сунулся было в левый проулок, матюкнулся, дал задний ход, понесся вправо, крутя головой чуть ли не на триста шестьдесят градусов, да и мы со вторым, с пассажиром то же самое делали. Впрочем, почти безнадежно.

Что и признал второй сквозь стиснутые зубы:

— Упустили, м-мать…

— Похоже, — вздохнул первый.

— А что, — подал голос я, — все эти закоулки бесконечные что ли? Вряд ли они тут спрятались. Куда отсюда можно выехать?

— Да в том-то и дело, что куда хочешь, — откликнулся второй. — Можно на шоссе, а можно в город…

И пояснил, что из этой сетки переулков легко выскочить на окружную дорогу, а там как раз перекресток, и хоть туда, хоть сюда кусты, заросли… пока преследователь будет тыкаться-мыкаться, от бегунка и след простынет. А если они шмыгнут в город, то и там затеряются без больших проблем.

— Так ГАИ… — встрял было я.

— Уже выходим на связь, — буркнул второй.

В руке у него очутилась рация-«кирпич» — черного цвета агрегат размером ну не с кирпич, но с пенал школьника, наверное. Парень что-то там щелкнул, покрутил. Салон машины наполнился электронным шорохом.

— Да, — прозвучал сквозь помехи голос как с другой планеты.

Меня всегда удивляло, как абоненты данных радиоаппаратов ухитряются слышать друг друга. И на «той» службе тоже удивляло. «Белый шум» в эфире такой, как будто весь мир встал на дыбы, а двое на связи…

— Первый, это третий, — сказал «пассажир». Заметно было, что говорит он с некоторым усилием. — Клиентов упустили. Просим передать в ГАИ. Принять все меры к розыску и задержанию… ВАЗ-2101, цвет кофе с молоком, номер…

— Семьдесят восемь-шестнадцать, старый образец, — подсказал я.

— Номер черный, старый. Семьдесят восемь-шестнадцать.

— Принято, передаю, — прохрипел потусторонний голос. — Возвращайтесь в систему.

— Есть, — и отключился.

Весь разговор без эмоций, абсолютно ровно. При том, что я-то понимал, какой мощный втык сейчас ожидает этих парней.

Пока длилось неудачное преследование, я успел к ним приглядеться. Разные вроде бы — у водилы волосы потемнее, темно-русые, а сложением он поплотнее; другой не то, чтобы блондин, но такой рыжевато-пшеничный, и фигурой заметно постройнее… А все-таки так интересно похожи: оба спокойные, невозмутимые, и похоже, понимающие друг друга с полуслова. Сколоченные в команду, как выражаются в армии. Интересно, в каких они чинах? Небольшие офицеры, скорее всего… А может, прапорщики? Интересно, есть ли в КГБ прапорщики?..

— Рядовой Сергеев? — повернулся ко мне «пассажир».

— Так точно. Борис.

Он как-то неуловимо усмехнулся:

— Ну давай, Борис, подбросим тебя немного, пока нам по пути. А уж дальше в часть своим ходом, на одиннадцатом маршруте.

Я задрал левый рукав, глянул на часы.

— Вы можете меня ближе к почте подкинуть?

Тот вновь усмехнулся тем же неповторимым манером:

— К Петровичу, что ли?

— Да. Знакомы?

— Конечно. Наш человек, — сказал сотрудник мне тоже, как своему.

— Извините, коллеги, — по-хорошему обнаглел я, — а вас как зовут? Можно узнать?

Крохотная пауза. Пол-секунды.

— Можно, — сказал водитель. — Михаил.

И протянул руку. То же самое сделал второй.

— Виктор, — сказал он.

Так они окончательно признали меня за своего.

— Значит, к Петровичу тебя… — сказал Михаил, разворачиваясь.

— Если можно.

— Да отчего ж нельзя…

И дальше все молча. Болтать ребята не любили, и я сознавал, что сейчас чем меньше говора, тем лучше.

— Мы тебя не совсем у почты, — промолвил, наконец, Михаил. — Вот так пройдешь дворами, тут немного.

— Ясно.

Выйдя, я оценил предусмотрительность парней. Они высадили меня так, что этого практически никто не мог увидеть. Ни с улицы, ни из окон. «Шестерка» рванула по своим делам, а я без труда сориентировался, где почта, прошел в спецотдел.

Петр Петрович был на месте, курил адскую «Астру». В одном лице, что ли, он в своем отделе?.. Моему появлению совсем не удивился:

— Сергеев, никак?

— Он самый, — ответил я не по-военному. Чеканить уставные ответы тоже надо в меру.

— Каким ветром занесло? — старый связист затянулся так, что табак затрещал, а сигаретный уголек рубиново запламенел.

— Да не самым лучшим, — признал я.

— Вон как! Ну, излагай.

И я изложил.

Петр Петрович не выказал ровно никаких чувств.

— Да-а… — произнес он задумчиво. — Лопухнулись, значит, Витька с Мишкой…

— Вы их знаете?

— А то как же! Вот с таких лет, — он показал рукой примерно на метр от пола. — Наши ребята, местные, вот пошли по этой линии… Ну так что же? Надо думать. Надо думать, надо думать… Вот что! Версия такая: мне к вам в часть надо секретную корреспонденцию отвезти. Вот ящик большой видишь?

— Вижу.

Петр Петрович встал. Я тоже. Он нахлобучил на лысину форменную темно-синюю фуражку.

— Будем считать, это она и есть. Корреспонденция. Ну и, стало быть, я тебя случайно встретил… Ты в увольнении?

— Да. Через сорок минут срок кончается.

— Тем лучше. Значит, случайно я тебя встретил и попросил подсобить. В аккурат до командирского кабинета этот сундук донести. Мне-то, куда, старику, этакую дурынду переть, а тебе раз плюнуть… Только звякнем все же сперва.

И он позвонил Романову:

— Евгений Палыч, приветствую…

И расписал ситуацию, ловко обойдя в телефонном разговоре всякую конкретику.

— … сейчас едем, — завершил он разговор и положил трубку. — Ну, айда! Бери ящик.

На заднем дворе почтамта стояли несколько машин разного калибра, среди них тускло-зеленого цвета «Москвич»-2140. Как выяснилось, это был персональный автотранспорт начотдела спецсвязи. Петр Петрович усадил меня на заднее сиденье, конспиративный ящик сунули в багажник.

— Будешь доставать оттуда, — глубокомысленно сказал секретчик, — как бы напоказ. Потащишь в кабинет…

Я кивнул, и мы с ветерком покатили в часть. Уже на подъезде Петр Петрович, одной рукой придерживая руль, другой, чертыхнувшись, достал пропуск, и у самых ворот условно посигналил: длинный — два коротких — длинный.

Ворота, дернувшись, поползли вправо, выглянул дежурный по КПП старослужащий ефрейтор Алахвердиев, с позавчерашнего дня — «дед».

Петр Петрович показал ему пропуск:

— Спецпочта! — и кивнул назад: — Вашего в городе встретил, подвез! Поможет подтащить кое-что…

Ефрейтор кивнул, махнул рукой, ворота загремели дальше. Мы проехали, у самых ворот штаба Петр Петрович тормознул.

Под его энергичным руководством я потащил ящик наверх — мне показалось, что малость старикан переигрывает, но ладно, шут с ним… Втащили к командиру. Тот еле заметно усмехнулся:

— Ну, ставьте вот сюда.

Тут же возник и Богомилов:

— Товарищ полковник, разрешите обратиться! Вызывали?

— Входите все, — Романов плотно закрыл обе двери (вход в его кабинет был оборудован двойной дверью с тамбуром). — Оперативный штаб в сборе! — усмехнулся он. — Я в курсе дела. Юрий Васильич, ты?..

— Еще нет. Что случилось?..

— Сергеев расскажет. Как очевидец.

Я вкратце пересказал главное. Богомилов аж присвистнул и запоздало спохватился:

— Извините… Да, дела! Послушайте, но ведь выходит, план-то сработал! Расчет был верный!

— А дьявол кроется в деталях, — хмуро сказал я.

Черт возьми, бедная Наташа! Что она сейчас переживает⁈ Мне стало так жаль ее, аж сердце защемило. Ну неплохая же баба! Взбалмошная, конечно, и с придурью, зато какой заряд хтонической женской сути!.. Какая живая Венера! Это ж талант — такой быть! Дар Божий.

— Вот за эти детали нам головы поотрывать и могут, — хмуро сказал полковник. — И не только их. Похищение человека — это вам шутки, что ли?..

Тут на столе у него загремел городской телефон. Романов схватил трубку:

— Да! — и с минуту слушал грубоватый неразборчивый голос. — Спасибо.

Трубку положил.

— Комитет, — коротко сказал он. — Информация из ГАИ. Машина с такими данными на ближайших постах не замечена. Говорят, сведения полные. Посты везде.

— А всякие проселочные дороги? — осторожно предположил я. Но Петр Петрович отрицательно покачал головой:

— По проселкам далеко не уедешь. В окрестные деревни только. Да и путь-дорожки там… чуть ли не фронтовые. На «Жигулях» вряд ли и проедешь. На УАЗе разве что.

— Значит, — подхватил Богомилов, — далеко не уехали, где-то здесь ее держат! В городе.

— Или в этих самых окрестных деревнях, — отрезал полковник. — А это радиус километров десять. Пятнадцать… Петрович! Ты у нас тут главный мозг. Все вокруг знаешь. Что скажешь?

— Ну смотрите… — рассудочно начал Петрович, — курить тут у тебя можно?

— Кури, — полковник придвинул ему пепельницу.

Старик жестоко задымил своей нечеловеческой «Астрой».

— Значит, смотрите, — повторил он. — На север они точно не могли. Там река, мост. Пост ГАИ. Отпадает. Прямо на юг дорог никаких нет, только железка. Лес кругом непроходимый. То же и юго-восток. Запад и юго-запад — это шоссе, опять же ГАИ. Остается только восток! Пост ГАИ там в километрах… в километрах… А километрах в пятнадцати как раз и есть. Не проезжали! Две деревни: Иваниха да Стрельчиха. Только там! Ну или в городе.

— Но в Стрельчихе-то с Иванихой, небось, все друг друга знают, — сказал я. — Там новые люди как… грибы на блюде. Давно было б известно!

Полковник, глядя на начсвязи, кивнул на меня.

— Соображает мой боец?..

— Голова, — щурясь от дыма, согласился Петр Петрович. — Но и мы не лаптем щи хлебаем. Кумекаем помаленьку!

И с этими словами он вытащил из внутреннего кармана кителя сильно потрепанный дермантиновый блокнот.

— В Стрельчихе, — сказал он, — у меня председатель сельсовета дружок с малолетства… В параллельных классах учились. Давай-ка ему звякнем. Телефоны там как в городе…

— Звони! — полковник передвинул аппарат гостю.

Петр Петрович стал листать страницы.

— Не вижу ни шута… Вот матерь Божия, на старости лет дальнозоркость завелась… — заворчал он, доставая очки. Напялил на нос. — Где он у меня… А, вот! Тихомиров Степан Рафаилович. Главное, чтобы на месте был.

Он набрал номер, с напряженным видом слушал гудки… и вдруг просиял:

— Степан Рафаилыч! Узнал? Живой, старый леший⁈

В трубке неразборчиво загоготало. Давние друзья, видать, не стеснялись в эпитетах. Но Петрович, молодец, недолго разводил турусы, сразу взял быка за рога:

— Слушай! Тут такое дело, строго между нами. Никому ни пол-слова, понял?.. Ну-ну. А теперь слушай…

Он четко изложил проблему, опять-таки обойдясь без конкретики. Трубка забухтела, у Петра Петровича выражение лица изменилось, стало жестким и азартным.

— Так, — сказал он. И повторил: — Так… так… А где это?.. Хм! Ездят… На своей? Так! Цвет? Понял. Рафаилыч, по гроб жизни обяжешь: посиди часок в совете, дождись моего звонка. Я тебе перезвоню в течение часа.

Положил трубку. Обвел нас взглядом.

— Ну что, товарищи чекисты? Кажись, пляши!

— Не тяни, Петрович, говори толком!

По словам Тихомирова, в Стрельчихе никого нет, а вот в Иванихе на днях завелись двое. Заготовители. Все чин по чину, пришли в сельсовет, предъявили документы: Потребкооперация. Сняли пустующий дом, живут тихо. Но у председателя сельсовета закралась мыслишка, что они под видом кооператоров хотят пошастать по деревням, поискать старинные иконы…

— Есть такие, — подтвердил связист, — иные чуть ли не семнадцатого века, тыщи стоят. Да и обычные-то на сотню-полторы потянут.

Впрочем, кроме подозрения, ничего у Иванихского председателя в активе не было. Двое обитают тише воды, ниже травы, разъезжают по округе на…

— «Жигулях». Цвет — кофе с молоком. Номер не помнит. Вот так.

Полковник облегченно матюкнулся:

— Неужто есть⁈

Петр Петрович пожал плечами:

— Надо проверить.

А я вдруг понял, как надо проверить. И поднял руку:

— Разрешите?

Глава 7

— Говори, Сергеев, — велел полковник. — Не в школе на уроке, руку можешь не тянуть. По делу!

— По делу так: нужна какая-то ношеная вещь Натальи Владимировны. Куртка, юбка… Это я о том, что Гром у меня след возьмет. Должен взять. И тогда сомнений не будет.

Офицеры переглянулись. (Петра Петровича я тоже отнес к офицерам — ну, по факту так).

— Толково, — брякнул Богомилов, не дождавшись мнения старших.

Они, впрочем, не возражали. По изменившемуся взгляду Романова я понял, что соображение у него заработало бешено… и я поторопился воткнуть еще мысль:

— Товарищ полковник! Хорошо бы привлечь милицию, кинологов я имею в виду. Мы когда грибников искали…и браконьеров задержали, отлично себя проявили! Служебные собаки милицейские. Я помню, сержант Ермаков такой там был. И пес Чингиз. Вот их бы…

Полковник досадливо сморщился:

— Да знаю! Но они не местные. Их тогда собирали сборную солянку… теперь, короче, этот вариант не выйдет. Да и времени нет. Действовать надо немедля. А вообще мысль верная! Сергеев, ты вот что: сейчас пулей в вашу казарму, скажи Смольникову или Зинкевичу, кто там будет… что я к вам приду в течение часа. Будьте готовы. Или нет! Смольникова найдите в любом случае. Понял? Чтобы в течение часа он был в казарме. Скажешь, что я тебя у штаба встретил и приказал. Все, иди.

И я вышел.

В нашей казарме я застал Зинкевича.

— Сделал флюорографию? — спросил он.

— Да, — быстро ответил я. — Это не главное. Слушай! Сейчас когда мимо штаба шел, на командира попал. И он мне…

Я передал приказание найти Смольникова.

— Где он находится?

— Да… — замялся Гена, — ушел уже, наверное, в городок… Борис, ты вот что! Пока при параде, дуй к нему домой и приказание передай. Дежурным там скажешь, чтобы выпустили. Уболтаешь, проявишь смекалку. Знаешь, где наш старлей живет?

— Конечно.

— Ну, давай!

— Есть!

И я ринулся выполнять командирский приказ. На КПП натолкнулся на дежурного по части — в данном случае это был Горбенко, все еще находившийся в тотальной эйфории по случаю присвоения звания. Этот мотив я немедленно и обыграл:

— Товарищ лейтенант! — постарался выкрикнуть позвончее, понимая, что для вчерашнего младшего лейтенанта эти слова как поток розового масла в душу. — Разрешите обратиться!

— Сергеев? — он повернулся ко мне. — Обращайся!

— Полковник Романов приказал… — и дальше я изложил суть вопроса.

Лейтенант сдвинул шапку за затылок, с силой потер лоб ладонью.

— За Смольниковым, говоришь?..

Я его отлично понимал. С одной стороны, выпускать рядового без увольнительной за пределы части… С другой — это совсем рядом, да и потом прилетит от командира, случись что… Горбенко принял решение:

— Ладно, дуй, десять минут тебе. На дороге осторожнее, все правила соблюдай!

— Так точно!

И я понесся.

Телефонная связь в городке была только в коттедже «командир+замполит» — данное здание и было построено как место проживания семей этих ведущих лиц. Дом выделялся среди прочих добротностью и даже изяществом: с обоюдными верандами и даже намеками на мезонины — хотя, думаю, там наверху было всего-навсего чердачное помещение, наверняка неотапливаемое… А хотя не знаю! Врать не буду.

Прочие домики были попроще. Хотя вполне симпатичные и уютные — впрочем, большей частью это достигалось руками хозяев, а особенно хозяек, офицерских жен. Палисаднички, цветники, выкрашенные в веселые цвета оконные рамы… Сами домики испокон веку красились в очень такую позитивную светло-розовую штукатурку, что в сочетании с бежевыми крышами смотрелось более, чем симпатично.

Проходя мимо командирского особнячка, я глянул на Наташину половину, и сердце слегка защемило. В чем-то я почувствовал и свою вину. Втянули дуру в авантюру…

Так я Наташу назвал совершенно беззлобно. Просто считаю, что женское очарование во многом и держится… не будем называть это дуростью, а назовем умилительной наивностью. Это и есть особый шарм, и я уверен, что иные продвинутые особы нарочно придуриваются, справедливо полагая, что тем самым они способны растопить самые суровые мужские сердца.

Размышляя подобным образом, я достиг домика Смольникова. Постучал. Вышла супруга — миловидная толстушка.

— Здравствуй, боец! — сказала она. — Какая нужда принесла?

Я на всякий случай козырнул по-уставному:

— Здравия желаю! Я к товарищу старшему лейтенанту.

Она обернулась, крикнула в дом:

— Товарищ старший лейтенант! К тебе.

Появился Смольников в синем спортивном костюме:

— Кто там?.. Сергеев, что случилось?

— Распоряжение полковника Романова! — и я изложил суть приказа.

— Гм, — взводный сдвинул брови. Чувствовалось, что ему хочется спросить — а в чем дело?.. Но он слишком военный человек для таких вопросов.

— Понял, Сергеев, — сказал он. — Все, ступай в расположение. Я иду.

— Есть!

И я поспешил обратно.

Горбенко все еще маячил возле КПП и заметно было, как он с облегчением увидел меня.

— Прибыл?..

— Да. Сейчас Смольников придет, — и я устремился в казарму.

Смольников и Романов прибыли почти одновременно.

— Ага, Алексей Петрович, — с одобрением произнес полковник. — Вот что, отойдем-ка в сторону…

Они отошли и приглушенно говорили, но я и не слыша догадался, о чем тут речь. Здесь не ахти какой бином Ньютона.

Очевидно полковник сказал старлею, что необходимы собаководы и собаки для силовой операции. Возможно, с элементами боестолкновения. Этого исключать нельзя. Милиция этого быстро обеспечить не может, следовательно, вся надежда только на нас. Сколько?.. Наверное, двоих хватит. И двух овчарок, соответственно. Куда ехать?.. Деревня Иваниха. Совсем рядом. Суть дела?..

И здесь, вероятно, Романов как-то осторожно постарался посвятить комвзвода ВКС в предстоящее дело, не раскрывая себя. Допускаю, он сказал, что получил информацию от кого-то из правоохранителей, что вдову покойного замполита взяли в заложники. Что некто пытается выведать у нее тайны ее мужа… И что операция должна быть скрытной, поэтому военных и привлекают в сотрудничестве с КГБ… Подробностей, честно скажу, не знаю, но думаю, что в сказанном я от правды не далек.

Я видел, как Смольников хмуро слушает, кивает, что-то соображает про себя. А когда командир умолк, он ответил, и легкий ветерок донес до меня обрывки его слов:

— … сам поеду, больше пользы будет.

— Не сомневаюсь, — услышал и ответ полковника, — но надо еще одного бы на всякий случай…

И тут взор старшего лейтенанта остановился на мне. Взор был не самым уверенным, сомневающимся, но я мысленно воскликнул: «Меня!..»

Безмолвный крик вырвался из глубины души. Я сам того не ждал, это как-то вышло само собой. Наверное, в той самой глубине души я чувствовал вину перед Наташей, которая угодила в переплет в том числе и по моей вине. И я должен был ее выручить.

Не знаю, что прочел командир взвода в моем лице. Не знаю, какие такие биотоки пронеслись между нами, но старлей произнес:

— А вот Сергеева, пожалуй, и возьму.

Полковник обернулся, оценивающе посмотрел на меня так, словно видел впервые. И опять же словно бы раздумывая, протянул:

— Сергеев… Ну, добро! Он уже в таком участвовал… Рядовой Сергеев!

— Я!

— Ко мне.

— Есть!

Я четко, строевым шагом подошел. И командир так, будто ровно ничего прежде не было, никаких разговоров, объяснил мне суть задачи.

— Ясно?

— Так точно!

— Хорошо. Кого из собак берете с собой?

— Я своего Грома, — вмиг ответил я.

— Алексей Петрович? — повернулся к старлею полковник.

Смольников задумался.

— Хм… Ну, Вольф неплохой пес, здоровый, агрессивный… С нюхом у него, правда, не очень…

— Корнет, — подсказал я. — Нравится мне этот пес.

— Корнет? — взводный призадумался. — А что, пожалуй… Да! Берем Корнета.

— Тогда берите псов, берите оружие и через семь минут у штаба. Все!

Смольников все так же хмуровато глянул на меня:

— Что, боец, справимся?

— Не вопрос, товарищ старший лейтенант, — отрезал я. — Тут думать нечего. Есть задача, надо решать. Остальное неважно.

Пауза. И Смольников без эмоций сказал:

— Молодец. Военная логика. Ну, пошли…

Подошли к казарме.

— Зинкевич! — крикнул старлей. — Открой оружейку.

Сержант удивленно высунулся из казармы:

— Оружейку?.. Есть. А что такое?

— Вопросы не задавай. Действуй!

Гремя ключами и оцинкованной дверью, Гена отпер оружейную комнату.

Я взял свой автомат, два магазина, подсумок. Смольников — ПМ и опять же два магазина к ним. Один он, осмотрев, со щелчком загнал в шахту в рукоятке пистолета. И мы расписались в книге выдачи оружия.

— Товарищ старший лейтенант, а что случилось-то? — на правах дембеля позволил себе полюбопытствовать Зинкевич. Раньше он вряд ли бы осмелился спрашивать у Смольникова лишнего.

И тот не стал придираться.

— Потом скажу, — буркнул после почти неуловимой паузы. — Пошли в вольеры!

Тут Гена, конечно, бросил на меня взгляд, где читалось: «Ну и что все это значит?..» На что я ему ответил тоже взглядом: «Сейчас не могу, потом…»

— Быстрей! Быстрей! — поторапливал Смольников.

Гром, я уверен, был страшно рад меня видеть, но по негласным правилам джентльменского поведения, вел себя сдержанно. Только хвост его немного выдал, легонько помотавшись влево-вправо. Я слегка поощрил его похлопыванием по шее — и опять же не сомневаюсь, что он это оценил.

Мы со Смольниковым споро облачили молодых кобелей во всю необходимую сбрую, включая намордники. Корнет почему-то малость заволновался, но старлей умело успокоил его легким шлепком. Пес вмиг почуял твердую руку над собой, притих.

— Готово?.. Ну идем, — распорядился взводный. И мы скорым шагом пошли к штабу.

Там уже стоял командирский УАЗ, крутился Гладков, который, видимо, и подогнал машину. Рядом тарахтел на холостых оборотах «Москвич» Петра Петровича. Сам он тоже стоял рядом и коптил пространство «Астрой». Чувствовалась во всем некая напряженная, нервная подобранность, состояние бойцов перед атакой, незримое лезвие риска где-то здесь, совсем рядом…

Из штаба выбежал Романов, тоже как и Смольников в строевой форме, то есть портупея-галифе-сапоги. И кобура с пистолетом, понятно. И почему-то в руке у него был полиэтиленовый пакет, свернутый колбаской.

Гладков немедленно вытянулся:

— Товарищ полковник, транспортное средство…

— Вижу. Ключи! Свободен.

— Есть!

— Петр Петрович, — позвал Романов, — ты впереди поедешь до деревни, понял? А там посоветуемся. Окурки не кидай тут, видишь, у нас чистота идеальная!

— Когда это я окурками разбрасывался?.. — пробурчал под нос старикан.

Мы с собаками разместились на заднем сиденье УАЗика.

— Ну, ни пуха, ни пера, — объявил командир, запуская двигатель.

И мы поехали мини-колонной за зеленым «Москвичом». Доехали до вокзала, миновали переезд, знаменитые «Культтовары», проехали еще немного… Ага! А вот и знакомая белая «шестерка», и Виктор с Михаилом. Только теперь они поменялись ролями: Виктор за рулем. Я это разглядел.

Петр Петрович замигал правым поворотником, за ним и Романов. Притерлись к обочине.

— Я сейчас, — бросил нам полковник, остановив машину.

Он поспешил подойти к «шохе», сел на заднее сиденье, коротко переговорил с парнями. Вышел, на обратном пути нагнулся к Петровичу — несколько энергичных слов и жестов — и ловко прыгнул за руль.

— Все, едем, — и запустил мотор.

— Евгений Павлович, — не очень официально обратился Смольников, — а что, я вижу… Эти парни-то из Конторы?

Так военные позволяли себе называть КГБ, в приватных разговорах, конечно.

— Оттуда, — полковник повернул баранку. — Дело серьезное.

Мы погнали в таком порядке: «Москвич», «Жигули», УАЗ. Городские строения кончились быстро, понеслись по обочинам пожухлая трава, голые кусты и перелески… Справа темнел еловый лес. Северный мир уже переходил к предзимью, я почему-то представил себе, как сейчас уже холодно и неуютно в лесу, как звери предчувствуют долгую, суровую, жестокую зиму… Впрочем, в салоне УАЗика был настоящий Ташкент — печка работала исправно.

Собаки, молодцы, переносили езду исправно. Автомобильные путешествия для братьев наших меньших малокомфортны, но Гром с Корнетом, точно предчувствуя значимость предстоящего, вели себя послушно.

Вновь замигал правый поворотник «Москвича», и Петр Петрович повернул с шоссе на грунтовку, ведущую к деревне Иванчихе. За ним «шестерка» и мы.

Эх, как здорово, что очень выдалась такой ясной! Будь дождливая погода, черт знает, что тут творилось бы! Ладно наш УАЗ, а легковушки?..

Тут я поймал себя на том, что зачем-то думаю о чепухе, и оборвал вздор. В самом деле, нечего распыляться.

Вот и деревня. Первые дома, опустевшие огороды, облетевшие плодовые кустарники… Центральная улица села, тоже не спутаешь ее с другой какой-нибудь… Петр Петрович подкатил к сельсовету, беленому зданию с отдаленным намеком на фронтон посередине и короткими симметричными крылышками. Мы и чекисты припарковались рядом.

— Сидим, не светимся, — приказал шеф.

— Да уж понятно, — не преминул буркнуть Смольников с подтекстом: не дураки, мол, знаем.

Петр Петрович рысцой припустил в сельсовет и через пять минут выскочил оттуда с мужчиной в недорогом драповом пальто, зато в ушанке из серебристого каракуля — председатель, ясное дело. Оба они поспешили к нам, а КГБ-шникам связист махнул рукой: подойдите.

Я вмиг это оценил: опять же конспирация. Люди в форме не показываются. Небольшой, а плюс.

Парни поспешили подойти, полковник открыл боковое окно.

— Это Василий Иваныч, председатель здешний, — кивнул Петр Петрович на обладателя серебристой ушанки.

Тот кивнул и торопливо, но толково изложил: заготовители дома, машина стоит во дворе. Когда вернулись, он не заметил, но теперь как бы случайно проехал мимо… Значит, машина на месте, из печки дымок, самих не видел.

— Так, — сказал полковник. Он, похоже, принял решение. — Очень хорошо! Петрович, остаешься тут. Витя! Едете вперед, мы следом. Если номер разглядите, и тот самый — мигнете нам дважды аварийкой. А дальше по обстановке. Вперед!

И повернулся к нам:

— Похоже псы не понадобятся, хотя я одну вещицу ее взял на всякий случай, — он указал на полиэтиленовый сверток. — Но если номер тот, значит, нашли… Все, граждане штатские, оставайтесь тут, а мы поехали. Где это?

— Да вон, смотрите, — Василий Иваныч махнул рукой. — Проезд направо видите?

— Так.

— Вон туда. Четвертый дом по левую руку.

— Витя, все ясно?

— Яснее некуда.

— Значит, мигаете, тормозите. Мы догоняем, и сразу в дом. Вариант у нас один: скорость и внезапность. И все будет путем!.. Ну, погнали, ребята! Дистанция метров тридцать.

— Ни пуха! — успел сказать Петр Петрович.

— К черту! — весело отругнулся полковник.

«Шоха» взяла с места, мы следом метров через тридцать — с дистанцией полный порядок. Я примкнул магазин, рванул затвор, вновь поставил на предохранитель.

Гром глухо заворчал, Корнет откликнулся.

— Ишь ты, чуют… — сквозь зубы проворчал Смольников.

— Не накаркайте, — так же процедил Романов.

«Шестерка» свернула в проулок. Я, чувствуя, как спешно забилось сердце, глянул влево. Раз дом, дав, три… Ага, вон он, тот самый.

Видно было, как возле редкого забора того дома «Жигули» сбавили ход… И вот оно!

Оба поворотника «шестерки» дважды оранжево вспыхнули.

Романов дал по газам, УАЗ подлетел к легковушке чекистов. Я успел расстегнуть намордник Грома, Смольников вмиг сделал то же самое с Корнетом.

Виктор и Михаил выскочили из машины, бросились ко двору, оба в расстегнутых куртках — у Михаила я успел заметить подплечную кобуру.

— За мной! — резко тормознув и дернув рычаг ручника, полковник толкнул дверцу УАЗа, мы со старлеем вылетели следом, причем мне пришлось обогнуть машину сзади…

Виктор, бегущий первым, пнул калитку, влетел во двор.

И тут со звоном вылетело стекло в ближнем окне домика. В проеме мелькнула рука с пистолетом.

Выстрел!

Глава 8

Из пистолетного ствола огненно полыхнуло. Миша с Витей метнулись в стороны как протоны или там нейтроны при ядерном взрыве. Вот уж воистину в роковые секунды в человеке включаются все резервы. Просто так бы ребята не прыгнули. А тут — как реактивные.

— Рядом! — гаркнул за мною Смольников. Видать, Корнет шуганулся от выстрела. А Гром, молодчина, лишь чуть вздрогнул.

Я тоже сработал вмиг. А не сработал бы — не знаю, что могло быть. Стрелок лупил по нам как по мишеням. Только такая файда ему светила секунды две максимум. Я вскинул автомат.

Предохранитель у меня стоял на АВ — автоматический огонь. Шарах! Шарах! Две краткие очереди. Одна пуля раскрошила наличник, полетели щепки. Кто-то визгливо вскрикнул, раздался грохот упавшего тела.

— Вперед! — яростно рявкнул Романов.

Я выполнил приказ, но со смекалкой. Метнулся вперед и влево, ко второму окну:

— Гром, рядом! Лежать!

Мы с псом упали под вторым окном, прижавшись к стене — в мертвой для обстрела зоне. Хотя, конечно, это было условно, позиция не настолько выигрышная. Да и как ворваться в окно? Выбить? Весь изрежешься стеклами, время потеряешь…

Меня мучительно замкнуло на этой задаче, но вдруг она решилась сама собой.

Я не видел, но слышал, как хлястнув о стену, распахнулась входная дверь.

— Стоять! Стоять! Убью! Убрать ваших псов! Я убью вашу суку! Стоять! Оружие на землю!

Еще ничего не видя, я все понял: один из бандитов взял Наташу в заложники и прорывается на волю. Как — непонятно, но другого выхода нет, что правда, то правда. Второго, видно, я уложил на глушняк или же тяжело ранил и вряд ли уже ему что-то светит.

— Спокойно! — зычно выкрикнул Романов, приподнимая разведенные руки. — Спокойно! Не стреляй. Пропускаем.

— В стороны! В стороны! Убью! — истерично выкрикивал невидимый террорист.

Я стремительно огляделся. О счастье! Метрах в трех стояли две заметно подржавевшие двухсотлитровые бочки для воды. Наверное, уже пустые — по ночам заморозки… А хотя, какая, черт, разница!

— Гром, — шепнул я, — рядом!

И мы стремительно перебросились за эти бочки. Гром умница, все понимал. Все-все! Вот кто скажет еще, что у собак одни инстинкты⁈ Сразу лбом об пол!

— На землю! На землю оружие! На землю, я сказал! — истошно орал одно и то же, как органчик, бандит.

Я услыхал, как поднялся переполох в деревне, бешено залаяли псы, отроду не знавшие такой беды… Да ведь и жители, поди, такого не видали-не слыхали. Восемьдесят второй год! Самое мирное время в нашей истории! Да, где-то пылает Афганистан, но это же за тысячи верст… А тут, в северной деревне, где тишь, гладь, Божья благодать…

Я глядел в узенькую прорезь между бочками как в бойницу — и, наконец, увидел захватчика. И Наташу.

Крепко обхватив ее за шею левой рукой, он силой волок женщину, прикрываясь ею, а пистолет — странный какой-то, похожий на ПМ, но не тот, не «Макар», поменьше — держал правой, уткнув ствол в правый висок заложницы. И орал:

— В стороны! В стороны! Я ее убью!..

А она, похоже, была в шоке. Я видел только ее правую руку, часть спины и затылка. Ну и ноги, которые заплетались, толком не стояли, и если бы не державший и встряхивавший ее бандит, она бы наверняка свалилась наземь.

— Гром, — едва слышно шепнул я, положив руку на затылок пса, — Гром…

Он ощутимо напрягся под моей рукой.

Мысль моя работала люто. Я сознавал, что переполох поднял на ноги местных жителей, и кто-нибудь из них по наивности сейчас, вылупив глаза, прилетит сюда на крыльях любопытства, имея реальную возможность отхватить пулю.

Но с другой стороны ствол у виска Наташи! Конечно, выстрел сразу лишает преступника всех шансов, но в таком запале мысль не работает, а горит, и вполне он может пальнуть, не думая. И будет поздно.

Смотреть в «бойницу» было адски неудобно. Предупреждающе держа ладонь на холке Грома, я осторожно выглянул влево. Бандит нас совсем не видел, стоя к нам спиной…

— Долой! — возопил он с запредельно диким надрывом. — Уйти! Всем уйти! Собаку убрать! Убрать!

И он взмахнул правой рукой.

Все! Вот оно!

— Взять! — с присвистом шепнул я в ухо Грому и сильно хлопнул его по спине.

До врага было метров пять-семь. Для овчарки это — секунда.

Гром страшно полоснул клыками по бедру, порвав штаны и кожу, но даже не в травме дело, она не смертельная. Суть во внезапности. И в ударе. Все-таки масса овчарки — где-то полцентнера, а то и больше. Гром просто сшиб бандита с ног.

Издав дикий вопль, тот упал, увлекая за собой заложницу, но та — чудо! — вдруг смекнула, где спасение. Неловко взмахнув руками, она завалилась было назад и вправо, и однако судорожным усилием рванулась вперед, упала на коленки и быстро-быстро припустилась на карачках — вряд ли соображая куда, но подальше от пережитого ужаса.

— Живым! Живым брать! — заорал Романов, кидаясь к поверженному.

Все кинулись к нему, я тоже. Все, кроме Наташи, помчавшейся со скоростью взбесившейся сороконожки.

Я испугался за Грома, бросившегося на врага — тот все же держал пистолет крепко. Но сделал то, чего никто не ждал.

Он ткнул стволом пистолета себе в висок и нажал спуск.

Выстрел хлопнул совсем глухо. Голова припадочно дернулась. Кровавая слякоть плеснула наземь. Гром застыл на полусогнутых лапах — тоже, видать, обалдев по-собачьи.

На миг застыли все. И тут Романов с силой плюнул:

— Тьфу!

Собаки по всей деревне взбеленились, орали адской разноголосицей, и даже Корнет подгавкнул им инстинктивно, а у Грома вырвалось лишь краткое ворчание.

Первые местные жители с ошалелыми лицами уже подбегали к распахнутой калитке, а справа отчаянно завывал мотор — «Москвич» Петра Петровича на всех парах летел по улице.

Виктор выбежал из двора, блокируя деревенских энтузиастов:

— Стой! Стой! Куда⁈ Милиция, уголовный розыск! Сюда нельзя!

И выхватив удостоверение, сунул его под нос какому-то немолодому аборигену. Не знаю уж, решил, что провинциал не отличит КГБ от МВД… а может, у него хитрее было сделано: на «ксиву» КГБ надета была обложка МВД, случались и такие гибриды.

— А чо? — вытаращился любопытный дед. — Чо случилось то⁈

— А то! — агрессивно нажал Виктор. — Что у вас тут под видом скупщиков скрывались опасные преступники! Ясно?

— Ух ты, ядрена шишка! И… ликвидировали⁈

— Граждане, разойдись по домам! — не отвечая по существу, напряг горло Виктор. — Милиция, уголовный розыск!

Эти магические слова почти не повлияли. Скорее, напротив, жгучий интерес полыхнул пуще прежнего. Все-таки в этой пейзанской жизни при огромном объеме трудной рутинной работы информационный поток слабенький. А тут сразу информационный взрыв! Не удивлюсь, если с дальних сторон села сейчас сюда стремглав несутся здешние любомудры.

Впрочем, пока подкатил «Москвич», из которого спешно выкарабкались Петрович и здешний председатель.

— Василий Иваныч! — взмолился Виктор. — Угомоните своих! Нам работать надо!..

— Федор! — строго вскричал председатель на шустрого дедка. — Тебе больше всех надо? Сказано, работает милиция, стало быть, вам делать нечего!..

— Да Иваныч, ядрена шишка, это что ж делается⁈ Это твои заготовители, я ж тебе говорил, что с ними неладно! Приехали, небось, иконы по деревням обирать!.. Я ж говорил!

— А я без тебя не вижу? Это что, твоего ума дело об этом думать? У тебя вон, огород да хлев, о том и думай!..

Пока шел этот диспут, Петр Петрович спешно прошел во двор, и никто его не остановил. Он сам остановился уже во дворе, глядя на покойника. Лицо его ничего не выражало.

— Да-а… — протянул он, — чем дальше в лес, тем партизаны толще.

Наташа меж тем, схватившись за штакетник, начала подниматься. Слепой квадроберский маршрут уткнул ее в забор, разгораживающий участки. Видимо, слабо сознавая происходящее, она механически начала вставать просто потому, что дальше некуда.

— Гром, молодец, — бросил я псу и поспешил к женщине:

— Наталья… Наталья Владимировна! Как вы?

— А?.. — обронила она, слепо взглянув на меня. Боюсь, сейчас ее взгляд не различал событий ни мира внешнего, ни внутреннего. — Я? Не знаю…

Очень похоже на правду.

— Петр Петрович, — вмешался полковник, — ты дамочку забери, отвези в сельсовет, что ли, чаем ее напоите… Вон, с Василием Иванычем вместе. Она сейчас навряд ли понимает, на каком свете находится. Пусть малость в себя придет.

— Понял, — спецсвязист довольно решительно взял Наташу под локоток: — Пойдемте, барышня, — и она послушно повлеклась, еще раз скользнув по мне пустым взором.

Петр Петрович повел ее к «Москвичу», а Василию Ивановичу еще предстояла нелегкая миссия отбивать натиск населения, прибывавшего на место происшествия. Действовал он, впрочем, решительно, и можно не сомневаться, что порядок будет обеспечен.

Тут мой взор обратился на покойника, которого осматривали Романов и Михаил. Смольников, Гром и Корнет стояли чуть поодаль.

Зрелище, конечно, было малоприятное, но мой жизненный опыт немало демонстрировал мне таких картинок. И похуже…

— Товарищ полковник, — не очень уверенно спросил Миша, — а что за ствол-то у него такой? «Вальтер», что ли?

— Так и есть, — хмуро обронил наш командир и пояснил, что это полицейский образец времен Третьего рейха. Да не просто полицейский, каким вооружали, скажем, патрульных или участковых, а «Вальтер»-ППК, оружие криминальной полиции, «крипо», как говорили в Германии тогда. По нашему — уголовного розыска. ППК компактнее обычного пистолета, ствол у него короче.

— Хм, — с уважением к знаниям полковника произнес Миша. — Но откуда это у него⁈

Командир тоже хмыкнул, только горько-иронически:

— Вот это у него и надо было спросить, да уж теперь не спросишь… Ладно, пойдемте-ка в дом, на другого посмотрим. Сергеев, ты как считаешь, завалил его?

— Похоже на то.

— Ну, пошли.

Мы поднялись на крыльцо, вошли в сени. Псы прилежно протопотали по ступенькам вместе с нами.

В сенях стоял характерный для деревенских зданий запах, который я не смогу объяснить: не скажешь, что неприятный, но какой-то застарелый, печальный что ли… Мне чудится почему-то, что так исчезающе пахнет прошлое, навсегда отставшее от бега времени.

Видно было, что помещение полузаброшенное, малообжитое. Неуютное. Это даже если не считать присутствия покойника.

Тот лежал рядом с выбитым окном, из которого стрелял. На левом боку, чуть подогнув ноги. Куда я попал, я не понял, да и интересоваться не стал. Два ручейка крови разбегались от мертвеца по дощатому полу примерно в виде перевернутой буквы Y.

Полковник посмотрел на меня внимательно, с сумрачным интересом. Видимо, ему хотелось знать, что ощущает девятнадцатилетний парень при виде убитого им человека.

А я что ощущал? Ничего не ощущал. И ничего изображать из себя не стал. Я имею в виду всякие сложные душевные переборы, вроде тех, что демонстрировал Жан Габен в фильме «Набережная туманов». На хрен эта актерская игра! Пусть думают, что у рядового Сергеева железные нервы. В самый раз для контрразведки.

— Труп, — сказал Михаил.

— Два, — все с той же облачной иронией молвил полковник. — Два трупа. И, стало быть, две оборванные нити…

— Разрешите доложить, товарищ полковник, — твердо заявил я. — Я считаю, что действовал правильно. Ситуация была экстремальная…

— Какая? — искренне удивился Михаил.

— Крайняя, значит, — пояснил Романов. — Не удивляйся, Сергеев у нас ученый парень. Студент бывший.

— А-а, — почтительно произнес чекист. — Да это видно вообще-то…

— А по-моему тоже, — подал голос Смольников. — Все верно Сергеев делал. Бой есть бой. А это ж бой был самый настоящий! Не ты, так тебя.

— Так я разве спорю? — сказал полковник. — Все верно. Никаких претензий.

Я прицепился к последнему слову:

— Товарищ полковник, а что, вы думаете, у прокуратуры могут быть ко мне претензии?

— Я-то думаю, что нет, — Романов криво усмехнулся. — Между прочим, я не знаю, как гражданская и военная прокуратура будут это дело пилить между собой… Но ты, Сергеев, этим не морочься. У тебя самооборона железная. Так, товарищ юрист? — взглянул он на Михаила.

Тот насупился. Юрист он, видимо, был очень относительный. Впрочем, данный случай сомнений у него не вызвал:

— Ну еще бы! Если б не боец, не знаю, быть бы ли нам живу…

— И я о том же. Ладно! Оперативно-розыскные мероприятия не наш профиль… Хотя, где пистолет-то этого хмыря?.. А, вот он.

Пистолет покойник почти полностью прикрыл собой, и это был опять же «Вальтер», только обычный полицейский.

Интересный факт! Почему у этих типов импортное, да к тому же и старое оружие?.. Да в общем-то, понятно, почему: скорее всего, это неучтенка со времен войны. Страшно подумать, сколько стрелкового оружия бродило по рукам во время, и сразу после Великой Отечественной, а вернее сказать, Второй мировой! И нашего, и трофейного, и потерянного по документам, и никогда в СССР не зафиксированного! Немецкого, итальянского, венгерского, финского, японского… Так что логика тут, конечно, была. И кроме того, патронов такого типа («браунинг») было хоть жопой жуй. Ну, кто бы спорил, после войны одной из важнейших задач правоохранительных органов было искоренение оружейного разгула — и в целом задача была решена. Но если даже один процент незаконного короткоствола остался — ну, это же десятки тысяч единиц…

К тому же самому выводу, видно, пришел и Романов.

— М-да… — промычал он. — Подозреваю, никогда мы не установим эти стволы…

И это тоже очень похоже не правду… Да, с оружием понятно. Но кто они, мертвяки-то, что это за типы⁈

Этот вопрос пришел одновременно в головы мои и старшего лейтенанта.

— Так кто они такие-то? — Смольников взглядом указал на убитого.

— Ну, я думаю, это установить несложно… — протянул полковник таким тоном, за которым скрывалось: несложно-то несложно, а что это нам дает?.. — Только я повторю: оперативно-розыскные мероприятия — не наша епархия. Все, товарищи военнослужащие, пошли отсюда! Мы свою задачу выполнили. Прочее нас не касается, а если коснется, так нас из-под земли достанут. Верно я говорю?

Он обратился к Михаилу, который сосредоточенно озирался по стенам избы. Что уж надеялся обнаружить, не знаю.

— Ну… да, — проговорил он без уверенности в голосе, по правде говоря.

— Все, товарищи военнослужащие, — решительно сказал полковник. — Вперед!

Мы вышли.

Я, разумеется, все это время напряженно соображал. И теперь мозги мои работали почти в режиме форсажа…

Глава 9

Две оборванные нити, сказал полковник. М-да… Верно, черт возьми, именно так и есть.

Яснее ясного, что эти двое — исполнители. Что где-то за ними таится центр принятия решений. Резидентура….

Тут мысли мои побежали бойко, а я не препятствовал. Иной раз даже полезно дать им волю, пусть текут по древу. Глядишь из этого что-нибудь толковое и проклюнется.

Итак, сформулируем основную тему: куда могли тянуться обрывки? Ответа нет.

Хорошо. Переформатируем: как искать, где искать?..

Начать с ближайшего: с сельсовета. Они же там зарегистрировались, когда стали на постой! И паспорта их найти… Ну, это Виктор с Михаилом сделают.

Те двое, которых видел Богомилов! Ну, давно, правда, это было, а покойники появились на днях… Но сравнить надо для очистки совести. Ладно, это эпизод, а вот основная линия: раз есть их паспортные данные, значит, будет какая-никакая биография, в ней и надо искать зацепки. Шансы пятьдесят на пятьдесят, и это неплохо. И еще одно: как очухается Наташа… Наталья Владимировна — так ее надо расспросить до мельчайших деталей. Что было, да как было… Ну, положим, она умом не блещет, ладно. Да ведь каким умом! Логическим, мужским, в данном случае его и не надо. А бабья дурость — это не глупость, а особый ум. Иной раз может дать внезапный результат: что-то такое заметит, что мужик мимо глаз, мимо ушей пропустит… Короче, надо из нее по максимуму выпытать, шаг за шагом.

Все это я обдумал, пока мы с собаками миновали сбежавшихся зевак, которым Виктор терпеливо объяснял, что идут специальные мероприятия, толпиться незачем, во двор заходить нельзя, и ни на какие расспросы он отвечать не будет… Увидев солдат и офицеров с собаками, публика резко и почтительно притихла, чем Виктор немедленно воспользовался:

— Ну вот видите, граждане? Идет расследование! Не мешайте, расходитесь по домам. Опасности никакой нет, волноваться незачем, все под контролем. Преступники ликвидированы, а больше вам все равно никто ничего не скажет. Понятно? Вон, смотрите, уже вечереет, зря время теряете!

Думаю, Виктор справедливо полагал, что неискушенные в юридических тонкостях пейзане вряд ли улавливают разницу между оперативно-розыскными и следственными действиями, а также между подозреваемыми, подследственными, подсудимыми и преступниками — для местных жителей вся подобная братва одним миром мазана.

Пока загружались в УАЗ, мои размышления продолжились, придя к промежуточным итогам. И еще не закончив разворачиваться на узкой, неудобной для езды улочке, Романов внезапно спросил:

— Сергеев! Есть первичные соображения?

— Так точно, — прозвучал уверенный ответ.

— Излагай.

И я изложил то, о чем уже сказано выше.

— Разумно, — со сдержанным одобрением оценил полковник — так, что непонятно: то ли он думал то же примерно самое, то ли мои слова стали катализатором для его уже собственных дальнейших соображений… Если и так, я огорчаться не стал. Главное сейчас общее дело, а о своей сверхзадаче я всегда помню.

УАЗ повернул на главную улицу — вон сельсовет, вон болотный «Москвич» Петра Петровича… И здесь я добавил:

— Товарищ полковник, и еще одно…

— Слушаю.

— Прошу вашего разрешения с Синяковой поговорить мне лично. В силу особых обстоятельств я считаю, что это будет продуктивнее. Вы понимаете, о чем я.

Сказал я Романову, а недвусмысленное движение плечами сделал Смольников. Видать, туманные слухи, блуждавшие по части, до него достигли и прежде. А тут, с моими словами, туман взял и расступился.

Не знаю, как взводный с этической точки зрения расценил данное открытие. Во всяком случае, просто промолчал.

Командир молча подрулил к сельсовету, тормознул.

— Посмотрим, — буркнул он.

Не сомневаюсь, что шеф расценил мое предложение как разумное. Но решил выдержать дистанцию.

— Ну, идемте, — сказал Романов, подтянув ручник.

— Вы идите, — сказал Смольников, — а я тут посижу. Чего собак зря таскать?.. Сергеев, Грома оставь, не переживай.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

Я обошелся сухо-уставным ответом, хотя про себя немало подивился. Никак, просчитал что-то старлей, увидел особые отношения между своим начальником и своим же подчиненным. Это, конечно, не очень хорошо… то есть, лучше бы этого не было, но и шило в мешке трудно спрятать. Остается положиться на дисциплинированность Смольникова. Старый служака, он если и заметит намек на какой-либо «секретный фарватер», то по огромному опыту решит, что в эту сферу лучше не соваться. Просто не замечать ее.

— Алексей Петрович, думаю, что мы надолго, — обернулся полковник.

— Ничего. Порядок.

— Ну, смотри.

И мы с командиром вышли. Сдается мне, что и Романов смекнул — Смольников увидел и услышал больше, чем надо бы по службе. Это не то, чтобы проблема… но, видимо, дополнительный разговор между офицерами состоится.

В сельсовете стоял очень характерный советско-канцелярский запах: залежалых, мягко-пыльных бумаг, силикатного клея, чернил… Кабинет председателя находился в центре, под фронтоном, дверь была чуть приоткрыта, из нее в полумрак коридора падал световой сектор. Приглушенно звучали голоса.

Мы вошли в ярко освещенный кабинет. Председатель сидел во главе стола, Петр Петрович пристроился рядом. Наташу старики за отдельный столик, угостили чаем с сухарями — простецкое деревенское гостеприимство. Чай Наташа действительно пила; грызла ли сухари — сказать не могу, а вообще вид у нее был отрешенный, как у буддийского монаха в состоянии медитации, или же у православного, узревшего Фаворский свет. К чашке, впрочем, она прикладывалась, отпивала маленькими глоточками.

— Ну, — спросил Романов, войдя, — как здесь у вас?..

— Более-менее, — ответил Петр Петрович. — Дамочка в ступоре, еще не вышла. Ну, мы ее и не донимаем, сама отойдет. Видать, хлебнула лиха.

Полковник мельком глянул на нее.

— Да уж, — буркнул он.

Я тоже посмотрел на Наташу. Она заметно осунулась, постарела, что ли. Волосы были разлохмачены. Но даже при этом она была необычайно привлекательна, настолько много было в ней заряжено от сущности Инь, от всемирной Афродиты. Взгляд мой задержался, точно ее женский магнит притянул его…

И она ответно взглянула на меня. Первые секунды взгляд был такой как прежде, плывущий по метафизическим пространствам… а затем вдруг в нем промелькнуло нечто осознанное… а потом осознание превратилось в смятенное чувство.

— Это… — пробормотала она, — это ты?

— Я.

Признаться, я постеснялся сказать: Наташа. Промолвил:

— Я. Это я, Наталья Владимировна.

— Боря! — воскликнула она. Отставила чашку в сторону. — Боря!!! — вскричала с неистовой силой, вскочила и бросилась ко мне.

Признаться, я этого никак не ждал. Прочие и того менее.

Наташа бросилась ко мне на шею, обхватила крепко-крепко, прижалась… И я ощутил, как она содрогается в беззвучных рыданиях.

— Расколдовалась, — обалдело пробормотал Василий Иванович, а полковник с Петром Петровичем понимающе переглянулись.

Ну что тут поделаешь?.. Женщины они такие… женщины. Я успокаивающе обнял ее, гладил по затылку, плечам, спине — а присутствующие старались деликатно делать вид, что этого не замечают. Не то, чтобы не замечают, нет — а делают вид, что все нормально. Что взрослая баба, только что схоронившая мужа, сходит с ума от пацана, который ей в сыновья годится.

— Наталья Владимировна, — докторским голосом проговорил я. — Все хорошо. Успокойтесь.

Она как будто бы и вправду начала успокаиваться. Шмыгнула носом, немного отлипнув от меня, вытерла глаза. Обернулась. Вроде бы начала соображать, что находится в каком-то помещении среди незнакомых людей… А вот и один знакомый!

— З-здравствуйте, Евгений Палыч, — чуть запнувшись, пробормотала она.

— Здравствуйте, — очень нейтрально ответил командир.

— Я… — она отодвинулась от меня, — извините, это я в шоке, вот только вроде бы в себя прихожу…

— Понимаем, — сказал Петр Петрович.

Она вздохнула:

— Эх! Понимаете… Боюсь, не понимаете.

Отступив, она села на свое место, посмотрела на недопитый чай так, точно не догоняла, что это за чашка, откуда она взялась.

С улицы донеслось характерное тарахтение двухтактного мотоциклетного мотора, быстро приближающееся.

— О! — воскликнул председатель. — Едет!

Из дальнейшего его короткого комментария выяснилось, что у здешнего участкового инспектора милиции Вадима Герасимова под началом находятся оба села: Стрельчиха и Иваниха, а опорный пункт находится в Стрельчихе — такая вот административная закавыка.

Трескотня мотора совсем приблизилась, затем заглохла, затем по коридору гулко застучали уверенные шаги. В комнату, на ходу сняв шапку, вошел молодой светловолосый младший лейтенант милиции.

— Здравствуйте, товарищи! Василий Иваныч, наше вам! Петр Петрович, и ты тут⁈ Здорово… Товарищ полковник! Как говорится, рад вас видеть!

Романов смерил «младшого» взглядом сверху вниз:

— Здравия желаю. Мы знакомы?..

— Немного. Виделись однажды в райисполкоме. Где-то полгода назад, в самом начале весны… Не помните?

— Не припомню.

— Ну, ничего! Можно сказать, заново познакомимся.

— А ты чего так долго-то? — спросил председатель.

— Да как же! Цыгане у нас в Стрельчихе объявились, ты слыхал?

— Так, краем уха от Рафаилыча…

— Ну, вот тебе и край уха. Купили дом, старуха Семеновна померла, помнишь ее?..

— Так, немного.

— Ну вот, померла она, дом опустел, ну вот они купили. Семья, детишек штук шесть. Прописались, все честь честью. А народ волнуется! Сейчас, дескать, начнется у нас тут цыганский сабантуй! Эти вселились, через год их тут целый табор будет, и что тогда?.. А у них все по закону, как к ним придерешься⁈ Никак. Я теперь голову ломаю, между нами говоря. Не было печали! Сейчас-то у них и верно, тихо-мирно, а потом и в сам деле понаедут всем кагалом, глядишь, и попрет со свистом такое, что греха не оберешься!

Говоря это, он по-свойски подсел к столу, и вообще в комнате среди сидящих остался один стоящий — я.

Романов это заметил:

— Сергеев! Ты пока успокой Наталью Владимировну, поговори с ней… Сядь, вон стул свободный.

Я присел и стал свидетелем выяснения межведомственных отношений.

Естественно, представитель МВД стал выяснять, что произошло на подконтрольной ему территории. Ответное слово взял Романов — на голубом, так сказать, глазу он поведал, что к нему обратились из КГБ, и не в службу, а в дружбу попросили оказать силовую поддержку. По их, дескать, чекистским данным, в Иванихе скрываются два исключительно опасных типа, взявшие в заложницу женщину, да еще и вдову недавно умершего нашего замполита…

— Пейте чай, Наталья Владимировна, — очень корректно произнес я, когда участковый обернулся в нашу сторону.

— Спасибо, — тихо и вежливо ответила она.

Ну, молодец. Хватило ума держаться правильно.

— Погодите, — Герасимов в раздумье сдвинул брови, — а почему этими двумя Комитет вдруг занялся? Что за шпионы такие в наших краях⁈ Где хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь!

Так внезапно он процитировал Гоголя.

Романов жестко усмехнулся:

— Этого уж я не знаю. Не моя компетенция. Позвонили из Комитета, попросили помочь. Особенно, говорят, собаки служебные нужны, у нас с этим не очень… А у нас очень, мы и помогли. Опять же понятия не имею, кто они такие и зачем им, — кивок в сторону Натальи, — гражданка Синякова, но пассажиры они более чем серьезные оказались. С пистолетами трофейными. Фактически это боестолкновение! Два трупа. Одного боец наш завалил, рядовой Сергеев, вот этот самый, да. Другой сам себя сократил. Решил, что лучше так, чем в Комитете колоться.

Участковый обернулся, смерил меня взглядом. Я чуть заметно кивнул. Он вновь отвернулся.

— Да, дела… — произнес раздумчиво, очевидно, соображая, как будут в данной ситуации раскладывать коллегиальные пасьянсы КГБ, МВД и Прокуратура. Тема здесь непростая, это ясно. И младший лейтенант избрал первый шаг, полостью совпавший с нашим: — Василий Иваныч, эти жмуры… Извините! Они же у тебя временно прописались?

— А то как же! Все честь по чести, — председатель не вставая, потянулся, достал толстенную сильно потертую амбарную книгу. — Вот они, пожалуйте: улица Сенокосная, дом семь… Селянский Роман Николаевич, сорок девятого года рождения, Купцов Сергей Антонович, пятьдесят третьего. Вот ихние паспортные данные, полюбуйтесь…

Романов и Герасимов с интересом заглянули в книгу, что-то переписали оттуда. Из реплик, которыми офицеры перебросились, я понял, что покойники оба проживали в областном центре, из имеющихся данных прорисовываются четкие перспективы для изучения их биографий. А я почему-то подумал, что вот, возраст-то их самый цветущий для мужчин, когда они прямо в полной силе… Были!

И странное дело, закрутился во мне нелепый и даже глупый вопрос: а кого из них я вальнул: Купцова или Селянского?..

Чушь какая. Ну какая разница?.. А вот поди ж ты, угрюмо разбирало, и ничего не мог с собой поделать. Хотя узнаю, конечно.

— Наталья Владимировна, вы как? — тихонько спросил я, пока должностные лица разбирались с необходимыми, но скучными деталями.

Она слабо улыбнулась:

— Спасибо, получше, — и пригнулась ко мне: — Слушай… Мне кажется, будто бы… я не знаю, так не скажешь, что годы прошли, но как будто все теперь кажется таким далеким, далеким… Все, что было до этого… До этого дня. Как все изменилось! Как перевернулось!

Это она тоже говорила страстно, но шепотом.

— Понимаю, — кивнул я.

Тем временем прибыл представитель прокуратуры, следователь. Он тоже, как выяснилось, знал тут всех присутствующих, кроме нас с Натальей. С Романовым и вовсе они соотнеслись чуть ли не по-приятельски. Полковник наш даже так элегантно, как-то по-гусарски подхватил следака под локоток, извинившись, вывел из кабинет потолковать тет-а-тет.

Толковали они не долго, минут пять, после чего, вернувшись, командир объявил:

— Товарищи, мы вас оставляем для всех ваших процессуальных действий, а у нас, уж простите, своя служба… А к тебе, Петр Петрович, не в службу, а в дружбу просьба: Наталью Владимировну подбрось до дома на своей машине. Поедем цугом!

— Не вопрос, Евгений Палыч, — солидно ответствовал спецсвязист, вставая. — Поехали.

Сумерки уже совсем сгустились. Почти пришла ночь, разве что на западном горизонте еще радужно догорали тусклые закатные краски. Смольников так и сидел в машине — нервы у него были не то, чтобы железные, а гранитные какие-то.

— Как ты здесь, Алексей Петрович?.. — дежурно полюбопытствовал командир.

— Я-то нормально. Псы тоже молодцы. Мы тут немного даже прогулялись, самую малость, не привлекая внимания. Но на деревне, я вам доложу, такой шухер!..

— Немудрено. Такого тут отродясь не было…

Петр Петрович даже с какой-то галантностью подсадил даму на переднее сиденье, сел за руль, тронул с места, строго мигнув левым поворотником.

— Ну, Петр Петрович, — пробормотал полковник, — все у него по правилам! Вот что значит старая школа…

И мы поехали за «Москвичом», чьи габаритные и номерные огни четко светились в ночи красным и белым светом. Дорога была почти пуста, Петр Петрович уверенно держал скорость 80–90, мы шли с интервалом метров сто.

Я положил Грому ладонь на голову, ощутил, как ему приятно это скупое внимание хозяина. Ехать, понятное дело, было всего ничего, и вот уже замелькали по сторонам первые городские кварталы.

Романов слегка кашлянул, как бы психологически предваряя начало серьезного разговора.

— Алексей Петрович, — обратился он к Смольникову, — послушай…

Глава 10

— Слушаю, — суховато произнес Смольников, видать, морально подготовясь к любой информации из уст командира части.

Тот сделал едва заметную паузу.

— Что, Сергеев, — сказал он, — посвятим твоего взводного в некоторые детали?..

Я дипломатично улыбнулся, отметив про себя «некоторые». Не знаю, отметил ли старший лейтенант.

— Слушаюсь, товарищ полковник.

— Чего ты слушаешься?

— Ваших распоряжений.

— Ладно, в принципе правильно отвечаешь… Алексей Петрович! Ты человек умный, понял уже, что Сергеев мною привлечен к некоторым… особым операциям. И это строго конфиденциально. Строже некуда. Ну вот… собственно, так.

— Ясно, — ровным голосом ответил старлей. — Все что видел, слышал, все умерло. И дальше не родится. А псы наши — они народ не болтливый.

И он неожиданно подмигнул мне. Даже в полутьме автомобильного салона это было видно. Я по-дружески слегка потрепал Грома побоку, зная, какая это для него моральная поддержка.

— Я в тебе не сомневаюсь, — с особым значением произнес командир. — И просьба у меня к тебе, Алексей Петрович: сейчас в часть приедем, я приказ напишу… Задним числом, понятно, ну да что ж теперь. Что рядовой Сергеев отправлен на спецзадание до завтра. С оружием и со служебной собакой. До четырнадцати ноль-ноль. Понял, Сергеев?

— Так точно.

— Завтра в два часа дня на КПП как штык!

— Есть.

— Алексей Петрович, приказ объявишь в подразделении, чтобы лишних вопросов ни у кого не было…

— Есть.

Мы уже проехали вокзал, приближаясь к городку. Петр Петрович дорогу знал: заморгав левым поворотником, он свернул к офицерским домикам, притормозил у командирского. Шеф тормознул следом, велел:

— Пошли, Сергеев.

А с скомандовал Грому:

— Рядом, — и пес послушно выпрыгнул.

Освещение в городке было очень хорошее, фонари сияли как на Невском проспекте. Или улице Горького в Москве. Я видел, как Наташа выбирается из машины… Романов устремился к «Москвичу»:

— Петр Петрович! Проводи пока хозяйку, мы сейчас.

И метнулся ко мне:

— Сергеев! Я надеюсь, ты понял? Всеми правдами и неправдами выпытай из нее все! Даю тебе карт-бланш. Цель оправдывает средства — слыхал?

— Конечно.

— В данном случае это в самый раз!

И второпях придумал версию: нас привлекли правоохранители на спецоперацию, пришлось просидеть в засаде, но бесплодно…

— А документально я прикрою. А ты постарайся узнать все, вплоть до самой мелочи. Понял? Задача сложная, конечно. Но и ты парень неглупый. А кроме тебя теперь она же никому не откроется… Ну, ты понимаешь, о чем я!

— Естественно.

Неуставным ответом я подчеркнул особенность задания.

— Постарайся, — командир сказал это тоже по возможности душевно. — Ты ведь понимаешь, как это важно!

— Да.

— Все. Действуй!.. Петрович! — крикнул он. — Спасибо, смена идет! Молодое поколение.

— Вижу, — с неуловимым юмором откликнулся Петр Петрович. — Вручаю вам… — и даже шутливо козырнул.

Наташа неуверенно улыбнулась.

— Да, Борис, — пробормотала она, видимо, не зная, как себя вести. — Прошу… Только нашего друга лохматого придется оставить здесь. Да? — она повернулась к псу, улыбнулась ему. — Как тебя зовут, дружок?

Она сказала это без малейшего наигрыша, совершенно искренне, устало, но приветливо, и Гром махнул хвостом, безошибочно почуяв по-настоящему добрую душу безалаберной, сумбурной, в чем-то бестолковой женщины, как мало кто умеющей притягивать громы и молнии на свою голову.

— Это, Наталья Владимировна, мой друг Гром, — сказал я, улыбнувшись.

— Можно погладить?

— Конечно, — ничуть не сомневаясь, сказал я.

Присев, Наташа погладила Грома по голове, по шее, и по всем повадкам пса в этот момент я видел, что ему это… ну, не то, чтобы очень приятно, но во всяком случае, он чувствует светлую позитивную энергию от женских ручек.

— Хороший, хороший песик… Ну уж побудь здесь, ладно?

— Лежать, Гром, — поддержал Наталью и я. — Место!

Он глянул на меня. Взгляд его сказал мне: ладно, хозяин. Место, так место.

Я снял с собаки ременную сбрую, сказал Наталье, что надо дать Грому воды и желательно какую-то подстилку.

— Ну, конечно! — хозяйка засуетилась.

И тут взгляд ее упал на полы роскошного кожаного пальто, порядком потертые во время беготни на коленках. Огорчилась:

— Ну вот… Пальто испортила.

— Зато живая осталась, — я усмехнулся.

— Да уж, — она вздохнула. — Просто приходил Сережка, поиграли мы немножко… Мир приключений. Слушай, Борис! Хорошо, что ты пришел… я так понимаю, что ты до завтра здесь будешь?

— Буду.

— Ох, хорошо! Не знаю, что бы я одна сейчас делала… С ума бы сошла. Я не знаю, как забыть этот день, когда я буду одна! Все равно ведь память будет приходить…

Ну, здесь я постарался вцепиться в тему:

— Слушай, Наталья Владимировна, — я постарался выразиться поофициальнее, чтобы звучало внушительнее, — тут ведь вот какое дело… Это может быть неприятно, но давай постараемся все вспомнить. Что они тебе говорили? Что ты о них можешь сказать?..

И так далее. Я нажимал на то, что надо вытащить на поверхность все, что могло ускользнуть, забыться, потеряться в этих событиях, чтобы в тайниках памяти не гнездились пугающие призраки, способные переродиться в сны, кошмары, от чего когда-нибудь проснуться в холодном поту…

— Ты представляешь это⁈ Все пережитое вдруг придет к тебе во сне?..

На женском лице всерьез выразился ужас.

— Да… — пробормотала она, — это… это было бы… Нет! Даже не хочу представлять!

— Вот именно, — с чувством сказал я. — Поэтому давай говорить подробно.

Оно помолчала, затем решительно кивнула:

— Ну, давай!

И мы стали дельно разбирать случившееся. Анализировать все с самого момента похищения. Я настоял на этом, поскольку именно так получилось бы шаг за шагом вытащить максимум деталей, важных, способных продвинуть нас на пути к истине.

Впрочем, «настоял» — не совсем то слово. Наташа и не возражала. Она хоть и не отошла еще от душевного сотряса, но в работу включилась охотно, может, как раз из-за этого, чтобы занять себя умственной работой — самое то, в ее-то положении. Психология именно так и говорит. Вряд ли наша Натали была знатоком психологии, но каким-то чутьем она уловила, что надо бы включить поисковый блок разума, более того, учинить совместный мозговой штурм… При этом она успела и деловито заколбаситься по хозяйству:

— Ну давай!.. Чаю попьем под разговор? У меня пироги такие!.. Люблю готовить, то есть, в кулинарке-то как вбили навыки, так они и не выветриваются… То есть, так-то говоря, это мое единственное образование и есть. Профессия. Остальное — офицерская жена, да и только. Ну, вот теперь вдова…

Тут она загрустила. Заморгала прекрасными карими глазами, чуть не уронила слезу. Но преодолела себя:

— Ладно! Значит, чай с пирогами?

— Не откажусь.

— И правильно!.. Слушай, Борь, убери куда-нибудь свой автомат, а⁈ Мне от него дурно делается.

— Ну, здрасьте вам, это штатное оружие. Я головой за него отвечаю.

— Тогда спрячь его вон, под кресло. Не пропадет. А у меня от его вида нервы.

Ладно, подумал я. Нервы — это причина уважительная… Сунул АКМ под кресло, естественно, поставив на предохранитель и, естественно, стволом в стену.

Наташа захлопотала, накрывая на стол. Получалось это у нее легко, ловко, и вообще дома, сколько я успел заметить, было все так чисто, прибрано, все на месте — хозяйка-педант.

Я не забывал о технике безопасности. Мысль ведь несложная: если «эти» пошли на такой лютый шаг, как похищение человека, так они просто так не остановятся. Им очень надо, просто адски нужно достать Наталью! Теперь, возможно, и уничтожить, как увидевшую и узнавшую слишком много… Нет, ну точно, фраза из «Бриллиантовой руки» — золотые слова! Классика на века.

Впрочем, Гром на веранде — это уже полдела. Через дверь не войти незамеченным. Ну, конечно, это вряд ли, не дураки же они… Однако страховка лишней не будет. И еще…

— Слушай, Наташа, — сказал я. — Ты свет особо не зажигай, шторы задвинь и возле окон старайся не мелькать.

Она вытаращила глаза:

— То есть⁈ Ты хочешь сказать?..

— То самое и хочу сказать. Как бы не стать мишенью.

Наташа продолжала смотреть очумело, потом слегка нахмурилась:

— Да уж прямо так?..

— Так не так, а лучше перестраховаться.

Она недоверчиво хмыкнула, но послушалась. Видимо, она уже привыкла к тому, что я попусту говорить не буду.

Ну и, наконец, мы вооружились чаем, пирогами, порезанными на аккуратные ромбовидные дольки. И в полутьме, при свете ночника, взялись за логический анализ.

— Ты знаешь, — с очевидным интересом сказала Наташа, — мы вот с тобой поговорили, я стала вспоминать… и начали подробности всплывать…

Это действительно было интересно. Сейчас вдруг стали фиксироваться детали, не замечаемые в состоянии шока. Когда ее забросили в машину и помчались, тот, который это сделал, сказал: «Не ори, паскуда, а то морду изрежу!» И показал нож. Нож этот был типа стилета, тонкий, обоюдоострый, с полосатой рукояткой…

— Погоди, — прервал я. — С этого места подробнее. Про полосатую рукоятку…

Из дальнейшего рассказа я понял, что бандит запугивал Наташу самоделом «зоновского» производства. Она сама называла оружие «финкой» — что простительно ввиду расхожести этого словечка. Разумеется, настоящий финский нож, «пуукко», не такой, у него гораздо более сложная форма лезвия. А этот, судя по описанию, был кустарно, хотя и умело выточен из какой-то подвернувшейся под руку более или менее подходящей железяки — типичное «творчество» осужденного в местах лишения свободы.

— Слушай, — сказал я, — а по их речи ты не заметила, что они уголовники? Это же чувствуется.

Это, конечно, чувствуется, и потому Наташа уверенно сказала, что нет. Наверняка бы она обратила внимание на жаргон. И раз его не было, значит, не было. А вот местный диалект у обоих присутствовал — торопливый окающий северный говорок. Здешние, это точно. При этом водитель практически рта не открывал, много пять-шесть слова сказал. Основным говоруном был второй, с ножом.

— Такая сволочь! — пожаловалась Наташа. — Такие гадости мне говорил! Ты представляешь⁈ Я взрослая женщина, мать почти взрослого сына… А он мне: мы, говорит, тебе, су… Гм! Если не скажешь все, что от мужа слышала, мы тебе, суке, сиськи отрежем, а кошелку твою паскудную совсем распотрошим… Представляешь, каково было такое слушать? Мне хоть и страшно было, а я про себя так возмущена была!

— Который тебя в заложники взял — это он угрожал?

— Тот самый, да. Второй-то молчал почти все время… Да, ты знаешь, вот тоже теперь начинаю понимать!..

Начала понимать Наташа то, что привезя ее в тот самый деревенский дом, разбойники явно ожидали еще кого-то. Ее почти не допрашивали, только запугивали, явно стремясь подавить психику. Наверняка с их стороны это была правильная тактика: сломать волю жертвы. Но они не учли того, что от такого нажима у слабой и глуповатой женщины вдруг родилось обратное…

Здесь Наташа уставилась на меня широко открытыми глазами — и я понял, что она вновь открыла в себе то, о чем не подозревала раньше. Вот он, экзистенциализм в чистом виде: пограничная ситуация — и у человека третий глаз открывается. Он видит то, о чем бы раньше отродясь не подумал.

— Знаешь… — произнесла она, — вот только теперь дошло… У меня ведь это от мамы, наверное. Она такая бесшабашная была, отчаянная, ничего не боялась. Вот с ней такое случись, так я думаю, она бы их материла без устали, да в рожи им плевала. Я все-таки не такая, во мне запала меньше. Но и во мне это проснулось!

И дальше, по ее словам, в ней пробудилось некое горделивое ожесточение. Затолкав пленницу в дом, бандиты связали ее, рот завязали, предупредив, чтобы не смела «вякать», и тот говорливый гад еще раз не упустил случая напомнить про «кошелку». В таком виде положили на кровать с одним матрацем без покрывала, без подушки, а сами стали совещаться.

Наташа призналась, что сначала от злости, вредности и в знак протеста хотела обоссать ихний матрац, но потом рассудила, что не пойдет. И самой будет гадко, и протеста большого не выйдет. Немного осмотревшись, она обнаружила, что дом запустелый, паутина под потолком… Явно чужое, временное помещение. Поэтому, увы. Если таким способом даже и вывести матрац из строя, то этим сволочам никакого ущерба не нанесешь.

Тогда она стала вслушиваться.

Те говорили приглушенно, вполголоса, но из разговора можно было понять, что они ждут какого-то «босса»…

— Погоди, — перебил я довольно бесцеремонно. — Это точно?

— Конечно!

Я кивнул.

Ну, где-то примерно такого и следовало ожидать. Эти двое — местные уроженцы, видимо, не слишком желающие работать, а желающие легких денег и сладкой жизни… Такие и попадаются на вражеские крючки, не думая о том, что легкие деньги ведут к тяжким последствиям…

— Вот что, — потребовал я, — давай-ка тут поподробнее.

Надо отдать Наташе должное: она постаралась напрячь память, вспомнить по максимуму, хотя толку из этого вышло немного. Насколько можно судить, эти двое на самом деле напряженно ожидали «босса» — но кто он такой?.. Нет, ни малейшей зацепки не случилось. А потом пленница неожиданно для себя от пережитого потрясения уснула. И не то, чтобы задремала, а мгновенно вырубилась. Как будто темное забрало упало: р-раз! — и все. А проснулась уже от перестрелки.

Испугаться не успела. Вообще ничего не успела ни подумать, ни пережить. Второй схватил ее, сдернул путы, прошипел: «Дернешься — тупую башку прострелю!», вновь нанеся глубокую обиду… Потом, правда, в той ситуации, что сложилась на выходе, во дворе, стало не до обид. Ни до чего. Бедную женщину вновь прошиб столбняк, и она мало что запомнила. А по сути, ноль. Ну, а дальнейшее известно.

— М-да, — произнес я, допивая остывший чай. — Ну что ж, какая-то сумма фактов есть, надо из этого попробовать делать выводы… Кстати! Пироги у тебя действительно шикарные! Из чего такие?

Она горделиво зарделась, это было видно и в полумраке. Выяснилось, что мука, масло и сахар пайковые, а прочие ингридиенты были закуплены в чипке: джемы яблочный, вишневый, малиновый… Нет, ну реально это было не просто вкусно, а офигительно, рука профессионала ощущалась с первого кусочка, попавшего в рот. И нахваливал я совершенно искренне, без малейшей задней мысли.

А задние, или, лучше сказать, главные мысли у меня были совсем другие. В решаемой нами задаче впервые возникла тень некоего загадочного «босса»! Это существенно. Конечно, совсем уж отвлеченное умозрение было у меня и раньше… Но тут оно подтвердилось разговором покойников. Правда, при том ни на шаг не приблизив к разгадке.

Пока!

Это всего лишь пока… — повторял я про себя, чувствуя, как мысль работает. Еще без результатов, но это нормально. От этой холостой работы потом будут рождаться результаты, по опыту знаю, несомненно. Само словечко «босс», оно… Наши люди так не говорят!

Я поставил на стол пустую чашку, хотел сказать хозяйке очередной комплимент. И она уже довольно улыбалась, предчувствуя заслуженное славословие в свой адрес…

Но тут что-то пошло не так.

На веранде заворчал Гром. Потом вскочил — это я определил по характерному царапающему звуку когтей по дощатому полу.

Наташа нехорошо изменилась в лице.

— Что это? — спросила она шепотом.

— Пока не знаю… — тоже вполголоса ответил я и полез под кресло за автоматом.

Гром на веранде вдруг взорвался злобным караульным лаем, именно таким, каким хорошо выученный пес подает сигнал тревоги. Я схватил автомат и бросился наружу.

Глава 11

Гром на веранде притих, но все-таки стоял в боевой стойке, сурово ворча.

— Гром… — произнес я, цепляя ошейник и поводок на пса, а сам быстро надевая сапоги, — осторожно, очень осторожно…

Держа АКМ наизготовку, я распахнул дверь веранды и присел, чтоб не маячить живой мишенью в дверном проеме, пусть тускловато освещенном, но все же освещенном.

Никого. Тихо.

И вдруг левее — рокот мотора, резкий хруст гравия. Ага!

— Гром, за мной!

Дорога, ведущая к офицерскому городку от основной трассы «вокзал — войсковая часть» полукруговая: она идет вдоль парадной стороны поселка, потом поворачивает влево, в сторону города, где растворяется на просторах «Вторчермета». Основная база, включая контору, у «Втора» по другую сторону, а тут просто залежи: огромные, ростом в два-три этажа груды старых, ржавых железяк, а между ними стихийные тропы, прокатанные поколениями грузовиков, от «полуторок» и ЗИС-5 до нынешних ЗИЛ-130 и ГАЗ-53. Иными словами, петляя между кучами металлолома, можно в нескольких местах выехать на трассу.

И вот левее от нас с Громом я увидал легковушку, стремительно рванувшую к развороту на свалку. Опять «Жигуль» со старым номером, только темный!

Машина понеслась, не включая внешнюю светотехнику — дорога перед городком была освещена ярко. Зрение у меня, конечно, как у сокола, но на ходу, да на бегу… Я успел заметить, что первая цифра номера то ли 3, то ли 8, и еще бампер без «клыков». Стало быть, это не «копейка», а одна из ее инкарнаций, «одиннадцатая» или «тринадцатая».

«Жигули» первой модели уже на момент появления в 1970 году уже начинали устаревать. Ну, здесь надо признать, завод ВАЗ довольно быстро освоил новые машины: 2103 и 2106. Однако и устаревающая «копейка» спросом пользовалась, отчего параллельно проводилась малая модернизация в рамках данной модели — так называемый рестайлинг, или, выражаясь более иронично, фейслифтинг.

Так на свет появилась субмодель ВАЗ-21011, с усиленным двигателем (69 «лошадок» против 64) и несильно, но для опытного глаза заметно измененной внешностью. Было два-три явных отличия и много мелких, но те в основном в салоне. А когда этот вариант пошел на экспорт, то выяснилось, что в Европе он продается туговато, ибо подпадает под какую-то там сетку налогообложения… дорого, короче. Тогда стали делать те же самые 11-е с мотором послабее, от «копейки», и данная вариация получила номинал ВАЗ-21013. Она была подешевле, а главное, налог на нее был ощутимо ниже, и «тринадцатая» стала в зарубежье продаваться получше. Заодно и наши умники спохватились, пошел слушок: это экспортный вариант, надо брать! Там и вправду были какие-то небольшие опции, но внешне разница была только в «шильдике», то есть надписи: на 11-й писали по-нашему «Жигули», на 13-й стояло иноземное LADA. Опять же по слухам: слово «Жигули» оказалось слишком уж созвучно итальянскому «жиголо» — то есть, альфонс, мужчина-проститутка. Нехорошо выходит. Отсюда — «Лада». Кратко и приятно уху.

Конечно, в текущих условиях я не мог распознать, точные цвет и марку темных «Жигулей». Ясно лишь, что это «одиннадцатая» или «тринадцатая», но никак не «копейка».

Остановившись, мы с Громом проследили, как машина юркнула за поворот, а там в аккурат начинались заросли, сейчас почти облетевшие, но все-таки маскировка. Видно было, что там водитель включил внешнюю оптику, а вскоре машина скрылась за грудами металлолома, и только слышен был торопливый рокот мотора, да скачущий свет фар между ржавыми терриконами.

Наташа тревожно замаячила на веранде.

— Борис! Боря!.. — пугливым шепотом позвала она.

— Иду, — отозвался я тоже вполголоса. — Гром, пошли!

Понятно, что отслеживать, тем более преследовать «Жигули» было бессмысленно. Мы вернулись, я велел Грому:

— Место! — и стал снимать сапоги.

— Что там? — все едва слышно спросила хозяйка.

— Сейчас расскажу, — я улыбнулся. — Чаю еще нальешь?

— Да конечно!

Между прочим, в домиках офицерского поселка наличествовал определенный уровень комфорта. Автономная система отопления, отдельная от части — небольшая кочегарка; кухня, оснащенная газобаллонной плитой; туалет, душ — это лишь в командирско-замполитском домике. Ванной, правда, нет и там. Водопровод — тоже когда-то был автономным, от той поры сохранился водонапорный бак в виде гигантского клепаного ведра, вознесенного на ажурную металлическую конструкцию высотой метров двадцать. Эту штуку, понятное дело, величали «Эйфелевой башней», и она объединялась с гидросистемой железнодорожной станции, в эпоху паровозов также потреблявшей бешеные объемы воды. А с заменой этих огненно-дымных машин на скучноватые тепловозы и водонапорная башня станции не особо стала нужна, и «эйфелева» тоже. Оба объекта, а плюс к ним и сама часть были включены в городскую водопроводную сеть. Романтика ранней индустриализации осталась в прошлом…

Под чайную церемонию я рассказал Наталье об увиденном. Она несколько удивилась:

— Слушай, так что, они… или он пытались ко мне проникнуть?

Я пожал плечами:

— Доподлинно не видел, не могу сказать. Но предположить такое можно.

Тут раздался стук в дверь. Не просто постучали, а знакомо-условно, шифром: та-та-та. Та.Та.

— Это Романов! — шепотом всполохнулась Наташа и побежала открывать.

Точно, это был он. В полуштатском. То есть в старенькой чистой гимнастерке и в джинсах.

Я встал. Приобретать стойку «смирно» в данной ситуации глупо, но выразить субординацию сумел.

— Садись, — махнул рукой полковник. — Ишь как здесь у вас! Чаи да пироги…

— Служба такая, — сказал я с тенью остроумия.

— Век бы так служил, да? — без улыбки ответил он вопросом, подчеркнув тем самым неофициальность обстановки. — А на меня у хозяйки чаю найдется?

— Да что вы, Евгений Палыч! — заулыбалась, засуетилась Наташа. — Конечно!..

— … А теперь излагайте, что произошло, — велел командир, когда мы дружно взялись за чай.

Я изложил — только факты, конечно, никаких размышлений. Постарался ничего не упустить. Дополнил рассказ и тем, что услышал от Натальи про ее пребывание в плену. Обращался и к ней — она кивала, подтверждая: все именно так.

Честно говоря, я сам немного удивился — насколько рассказ вышел информативным, точным, корректным. Ни одного лишнего слова, ни одной неверной фразы. Ай да Сергеев, ай да сукин сын! — прямо вот так и можно сказать.

— Хм-м… — промычал Романов, выслушав, и в раздумье потер подбородок. — Странная какая-то история.

— Вот! — Наташа чуть не подскочила от нетерпения, встряв в диспут. — Вот я ведь что думаю: зачем они это сделали⁈ Глупо ведь! Ну просто глупость, если они думали сюда проникнуть. Даже если бы не было… — она чуть запнулась, — охраны не было. Какой толк? Да я бы заорала так, что всех перевернула. Верно?

Мы синхронно кивнули. Все верно. В рассуждениях Натальи, конечно, логика была.

Я как-то иначе взглянул на нее. Пережитое подействовало странновато, но позитивно: она как будто стала куда лучше соображать, и поди-ка скажи про нее теперь, что она дура?.. Рассудила очень здраво.

— Верно… — задумчиво повторил полковник, и я понял, что он загрузился такой проблемой: до сих пор было видно, что наши противники, мягко говоря, не дураки, так почему же они сейчас устроили такую нелепую выходку?.. Это совершенно нелогично, попросту непродуманно.

И я задумался над этим. Действительно, почему?.. И ответ пришел внезапно, почти без размышлений. То есть совсем без них, если не считать таковыми постановку вопроса. Нелепость объяснима только одним: дурацкая вылазка — самодеятельность подчиненных «босса». Сам бы он, судя по всем предыдущим действиям, ни за что бы не учинил этот бред. Стало быть, кто-то отчаянно попытался выправить провал в Иванихе.

Так я и сказал. Романов взглянул на меня со сдержанным интересом, а простодушная Наташа азартно воскликнула:

— Точно! Точно! Я вот сама так же подумала. А это о чем говорит? Они этого босса своего боятся как полоумные! Вот и пустились на такое дело.

— Они? — прицепился к слову командир. — Их что, несколько было?.. Сергеев, ты разглядел?

Я отрицательно покачал головой:

— Нет. Ничего не могу сказать.

Наташа смутилась:

— Ну это я так… почему-то само сорвалось с языка. А вообще-то тут язык умнее головы, что ли. Вот сейчас подумала — ну вряд ли один бы пустился на такое… Это я так, рассуждаю вслух.

Теперь командир перевел задумчивый взор на нее. Вновь хмыкнул:

— Это что же у них за группа? Там уже пять покойников, считая… м-да.

Не решился вслух сказать при вдове о покойном ее муже.

А мне пришла в голову еще одна мысль.

Я вспомнил о том, как нам пытались морочить головы нелепыми проникновениями, отравлением Макса… Тоже вроде бы глупые поступки — но они были частью совсем неглупой стратегии. Так может и это вовсе не глупость, а попытка показать глупость?..

Сказал и об этом. Наташа сделала круглые глава:

— А ведь и правда! И такое может быть!..

Опытный Романов, конечно, промолчал, но какие-то выводы сделал, я уверен.

— Ладно, — произнес он, допив чай. — Спасибо за угощение, Наталья Владимировна! Пироги у тебя отличные. Скажу своей Пойду. Сергеев, все мои распоряжения в силе, твоя задача быть начеку. А утро вечера мудренее.

— Есть.

С тем он и ушел, а мы с Натальей остались наедине.

И оба ощутили если не стеснение и неловкость, то нечто такое, что сложно объяснить. Как будто между нами не было близости, не познали мы друг друга как мужчина с женщиной… Наташа потупилась, зарделась, отчего сделалась краше прежнего — ну просто необычайно привлекательная женщина.

— Ты… — произнесла она, запнувшись, — ты знаешь, мне как-то неловко говорить, но я очень хочу тебя. И это первый раз в моей… в моей довольно глупой жизни. То есть, я хочу сказать, ты вообще такой… Я не знаю, почему так поздно тебя встретила, мне кажется это иронией судьбы за мою дурость…

Тут она глубоко вздохнула.

— Вела бы себя иначе, так это могло бы случиться раньше. Наверное. Но вот как вышло, так вышло…

Она сделала робкий шажок мне навстречу. Я привлек ее к себе… и она бросилась мне в объятия и разрыдалась.

Старалась не реветь в голос, но плакала с глубоким чувством, горько и сладко, поливая слезами мое п/ш. Я понимал ее, поглаживал по плечам, по спине, и во мне тоже текли чувства светлые и немного грустные.

Я понимал, что это последняя — максимум предпоследняя — наша встреча. Ну, в этом смысле, конечно. В той ситуации, которая сложилась, полковник Романов постарается убрать Наталью отсюда. Отправит ее, возможно, к отцу с мачехой, возможно, к родителям покойного мужа… И это правильно.

Буду ли я грустить по ней?..

Интересный вопрос, черт возьми.

С одной стороны — конечно, трудно найти женщину, способную быть более сексуально привлекательной, чем Наталья. И у меня, нормального мужчины, ее роскошное тело и магическая аура эроса вызывали естественное желание обладать ею бесконечно. Скажу грубо, но точно: драл бы и драл ее день и ночь и упивался бы ее ответной страстью и нежностью. Абсолютно так! Но…

Но это не любовь. По крайней мере, не вся. Для полноценной любви нужно и это, да. Но нужно и больше.

Нужно душевное слияние, чувство единой души на двоих. Одной ауры, обнимающей двух человек. Это я знаю точно. И этого-то как раз не было. И я совершенно точно знал, что разлуку я перенесу нормально. И при этом никогда не забуду наши дивные соития.

Так думал я, пока Наталья изливала свои чувства в слезах и поцелуях, прижавшись ко мне, я ощущал ее мягкое живое тепло. Пока сквозь одежду. И очень хотелось ощутить его без всяких преград, чтобы меня обнимала обнаженная женская плоть, шелковистая кожа…

— Пойдем в душ? — шепнула мне Наташа на ухо.

— Конечно… — ответил я.

Вот и сбылась мечта. Мы стояли в тесной душевой кабинке, обнявшись, слившись в поцелуе, и горячие струи воды хлестали по нашим телам… и придется признаться, что совокупление началось еще здесь, и вот пошло и пошло… и вот уже невозможно остановиться, и будь что будет… и я кончил так, что почудилось, будто на несколько секунд в мире отключили все звуки.

Да и вообще словно эти секунды вылетели из памяти. Мне показалось: вот только первый миг эякуляции — а вот уже мы стоим обессиленные, я опираюсь на стену, Наташа на меня, положила голову мне на плечо, и целует и гладит меня ладошкой так нежно, как это может делать лишь бесконечно влюбленная женщина. И горячий ливень все так же хлещет и хлещет по нашим еще сомкнутым телам…

Ну и потом, уже в кровати, мы, конечно, повторяли и повторяли сделанное, и мне оставалось только удивляться тому, сколько в моем организме запасов энергии и мужской эмульсии. Конечно, лишь такая роскошная женщина способна выкачать из мужчины столько жизненных сил! Мне показалось, что Наташа гордится таким талантом — что, впрочем, вполне справедливо. Она, правда, не решилась почему-то сказать об этом, только обняла крепко-крепко, целовала и шептала на ухо такие ласковые словечки, которые грешно было бы выносить на всеуслышание…

Наконец, мы уснули, крепко обнявшись, и сладко проспали в уютном тепле под одеялом до рассвета. Проснулись… и вновь познали друг друга, после чего вновь хозяйка вновь дрыхла без задних ног, а я занялся Громом. Нужно было и ему уделить внимание.

Не знаю, заметил ли меня кто-нибудь. Мы с псом совершили небольшую прогулку, даже пробежку, никого не встретили, но кто знает, может, кто-то успел увидеть в окно, как рослый солдат и здоровенная овчарка носятся по городку, а потом исчезают в коттедже замполита. И задаются вопросом: ну и что бы это значило?..

Оно, конечно, всех шильев в мешке не утаишь. А у нас ситуация такая, что чем дальше, тем оно будет интересней и интересней.

Я поразмыслил над этим. Наташа безмятежно спала, я уселся в кресло, машинально проверил автомат — на месте… И стал думать.

Что-то меня зацепило в вечерних словах Романова. Может, он и сам не придал им значения, а я вот привязался. Что-то там было, какое-то противоречие-не противоречие…

Но я не успел в это вникнуть. Наташа потянулась, зевнула… проснулась. Уставилась на меня, и лицо у нее у нее было такое сонное, смешное и милое — смотрела и вроде бы не догоняла: а кто это такой, чего тут делает?.. Но вот сообразила, улыбнулась:

— Доброе утро!

— Доброе, — сказал я. — Слушай, Грому моему надо что-то поесть дать. Что у тебя может быть в этом плане?

Она задумалась, похлопала ресницами.

— Тушенка годится?..

— Ну, пойдет, ладно. Давай.

— Сейчас!.. Ты отвернись, пожалуйста.

— Зачем?

— Зачем! Стесняюсь я голышом.

— Ночью же не стеснялась?

— Ночью! То другое дело было.

И не поспоришь. Вправду ведь другое дело.

— Ладно, — я улыбнулся, отвернулся. И…

И понял, что же такого было в словах полковника.

Глава 12

Теперь уж я эту мысль не отпущу! Я закрепил ее намертво, на логический якорь. Но пока на якоре и оставил, поскольку время закрутилось вихрем

Мы покормили Грома. Конечно, банка тушенки — не совсем то для него, но мы и в полевых условиях, можно сказать. Так что нормально. Ну, а затем мы сами умылись, позавтракали… Замечательно, что мы вели себя совершенно по-дружески, не ощущая ни малейших психологических преград, но при этом не говорили ни слова о ночных бурях страстей. Будто бы не было этого. По некоему молчаливому уговору.

Я посматривал на часы, памятуя о том, что моя «командировка» до четырнадцати ноль-ноль, но дело разрешилось значительно раньше.

Где-то в половине двенадцатого близко за окном послышался шум мотора… Наташа глянула в окошко:

— Командир!

Я к этому времени был в полной форме, поэтому приветствовал командира части по всем правилам, на что он махнул рукой:

— Вольно!

Он был в весьма деловом, озабоченном настроении. Наскоро поинтересовался как дела, и услыхав, что нормально, тут же перешел к сути:

— Вот что, Наталья Владимировна. Посовещались мы с товарищами и решили: надо вам эвакуироваться. Сегодня же! Собирайтесь, езжайте к сыну. Там за вами присмотрят.

Он не стал вдаваться в подробности — кто именно присмотрит. Но говорил твердо, безапелляционно, и лицо его было хмуро, жестко. Я понял, что решение принято. И даже не им самим. Повыше.

Наташа немного растерялась. Беспомощно глянула на меня. Ну а мне что сказать? Порядок, дисциплина — первым делом, остальное потом.

— А как же мне… — пробормотала она, на что полковник отсек:

— Соберите основное. Зима на носу, так что теплые вещи… Ну, подумайте. Деньги, документы. Все сберкнижки, какие есть. Сын ведь у родителей мужа?

— Да.

— Ну, это недалеко. Сегодня вечерним паровозом уедете, пересадка в Москве. С Ярославского вокзала на Казанский — это вам площадь перейти, и все. По подземному переходу. А там чуть ли не на электричке… Завтра после обеда на месте будете. Проездные документы оформят, я Богомилову дал указание. Собирайтесь!

Военнослужащим Советской Армии и каким-то категориям «члены семей военнослужащих» полагался бесплатный проезд в междугороднем транспорте — ну в зависимости от служебного положения, конечно. Выдавались проездные документы от такой-то станции до такой-то — «литеры», по которым в кассе можно было без уплаты получить билет определенного типа. Солдатам и сержантам — в общий вагон, но при желании ехать в плацкарте или купе, доплачивай разницу за свой счет и, пожалуйста, езжай. Офицерам до майора включительно и прапорщикам — купейный вагон, офицерам, начиная с подполковника и выше полностью оплачивался мягкий. «Литеры» представляли собой красивые номерные бланки на разноцветной бумаге с водяными знаками, и ведал этим хозяйством у нас в части лейтенант Богомилов.

Но это, конечно, к слову.

«Собирайтесь!» Романов произнес так бесповоротно, что Наташа плаксиво замигала глазками, однако молча. Она лишь произнесла:

— А…

Но суровый полковник все знал:

— Если какие-то вещи большие — мебель, ковры, одежда… не беспокойтесь, ничего не пропадет. Опись тщательно сделайте, мне вручите. Я прослежу за отправкой. На вокзал к поезду отвезем. Сергеев!

— Я!

— Поможешь Наталье Владимировне собраться. Время есть еще. А в четырнадцать ноль-ноль — в части. Приказ я издал. Все законно. Вопросы?

— Нет.

— Выполнять.

— Есть!

И он удалился, оставив нас наедине.

Наташа горестно вздохнула.

— Не хочется уезжать? — спросил я.

— Да как тебе сказать… С одной стороны я же понимаю, что это надо. Да и жилплощадь-то нен моя, казенная. Замполиту надо ведь въезжать и про Сашку все время думаю, скучаю без него. А с другой… А с другой стороны думаю: ну как же это так судьба сыграла⁈ Послала мне на склоне лет тебя. На неделю! И разлука навсегда. Я же знаю, что вряд ли мы с тобой еще увидимся…

— Ну какой же у тебя склон? — рассудительно сказал я, благоразумно обходя тему «увидимся-не увидимся». — Такая шикарная особа… Это не комплимент. Я по факту говорю…

— А! — махнула она рукой. — Факт, не факт… Да что я буду себя обманывать? Шикарная, говоришь? Это, может, и верно. Даже наверняка. Не вижу разве, как мужики на меня зыркают?.. Да ведь это уже так, бабье лето. Сколько мне женской жизни осталось? Лет десять. Там уж и Сашка вырастет! Женится, поди. И все: я бабка, внуков нянчить, сказки им рассказывать…

— Про то, как однажды повстречала прекрасного принца в погонах рядового…

Хотел пошутить, но почему-то мою прекрасную даму это больно ранило:

— Ага, вот тебе смешно, а у меня душа плачет!..

Душа так заплакала, что и глаза стали на мокром месте, и носом зашмыгала. Ушла в душ сморкаться, вернулась умытая, свежая, но с красными глазами.

— Ладно, — сказала она. — В самом деле нечего киснуть, собираться надо… Поможешь?

— Конечно, — сказал я, но не очень внимательно, думая о своем.

— Ты о чем задумался? — немедля угадала она.

— Да все о том же, — я постарался улыбнуться. — О сплетении обстоятельств…

И вот тут я выдал вслух то, на что натолкнули меня слова Романова. А он сказал примерно так: наш противник потерял уже пятерых человек. Это что же за подполье у него такое в нашем городе с населением тысяч в двадцать⁈ Какая же может быть численность агентуры?..

Это отправная точка размышления. Действительно, странно. Разве может такое быть? Маловероятно.

И вот тут в логическую цепь встревает факт проживания двух похитителей не здесь, а в областном центре. Конечно, они прекрасно ориентировались в городке и окрестностях, вжились, можно сказать. Но все-таки они не совсем здешние! А это значит, что и самого резидента надо искать в областном центре. Он оттуда тянет за здешние ниточки. Разумно?

Наташа, выслушав меня, даже присела на стул. В широко открытых карих глазах возникла идея.

— Слушай… — произнесла мадам с видом человека, озаренного внезапным открытием, — если так, значит, он должен сюда наведываться под каким-то видом?

— Вполне допустимо, — согласился я, начиная чувствовать знакомый гончий кураж… В Наташином взоре тоже зажегся этот азартный огонек.

— Та-ак, — протянула она многозначительно. — А вот тут есть такая интересная штука…

Чувствовалось, что она с удовольствием смакует слова, не произнося главного: примерно, как гурман обхаживает деликатес, осматривая, принюхиваясь, прикасаясь вилкой… Но вот, наконец, есть главное: Наташа вспомнила подружку Марину, на квартире которой мы предались покровительству Афродиты. А Марина эта, как известно, точка притяжения для приезжих областных чиновников. Бабенция она ушлая, неглупая, наблюдательная — так, может, в кругу ее общения и следует искать?..

Я вдумчивым взором интеллектуала смотрел на вдохновившуюся особу. А ведь она и вправду изменилась, соображать стала неплохо. Не было бы счастья, да несчастье помогло — неужто права пословица?.. А отчего бы и нет?..

В самом деле, регулярно приезжающий сюда чиновник из областного центра — чем не легенда для шпиона? Если главным интересующим его объектом является в/ч 52506. У него есть агентура в области, есть и здесь, он координирует их действия… Вполне рационально, вполне здраво. Разумеется, данное предположение еще никак не истина, но как говорится: если это не правда, то никаких сомнений, что это правдоподобно.

Наташа ответно смотрела на меня с торжеством и ожиданием похвалы. Я не стал ее томить, а сказал, что она молодец — и совершенно искренне. Заслуженно. Ну а разве нет? Толковую идею подкинула.

От моих слов она приятно зарделась.

— Послушай, — сказал я, — а координаты этой Марины сообщи-ка.

Наташа удивилась:

— Так какие координаты? Ты же знаешь! Дом, квартира.

— Знаю, — терпеливо сказал я. — Но этого недостаточно. Фамилия, место работы…

Конечно, все можно было выяснить и без Наташи, но мне хотелось к Романову с этой темой подойти во всеоружии.

— Фамилия? Э-э… Подожди, как же фамилия-то у нее… Горошина, что ли?

— Горошина? — я рассмеялся.

— Да нет, — она досадливо поморщилась. — Нет… Черт, как же… А! Горшенина. Вот! Точно. Горшенина.

Далее выяснилось, что Марина Горшенина работает мелким клерком в райисполкоме. В отделе культуры.

Разумеется, я не забыл, что в этом же учреждении, только в планово-экономическом отделе трудится отец библиотекарши Марии, сопряг эти два факта, пока оставив их в запасе. В общем, выяснил все, что Наталья знала об ушлой подружке местного богемного значения.

Параллельно с этим мы собирались. Навык, приобретаемый со временем офицерскими женами — умело упаковывать барахло так, чтобы в минимум объема впихнуть максимум вещей. Наталья эту науку освоила вполне, и укомплектовала два мягких кожаных чемодана с не очень раздутыми боками.

— Ф-фу… — отдышалась она после этой работы. — Ну все, кажется… Телеграмму надо дать, пусть встретят.

— Да, — сказал я и украдкой глянул на часы.

Ну, вот он и настал, миг прощания…

Гром прямо как будто уловил это, завозился на веранде, даже проворчал что-то. Я на всякий случай высунулся туда:

— Гром?

Он разумно посмотрел на меня, хвостом махнул. Я убедился, что все в порядке, подмигнул, улыбнулся псу:

— Скоро домой идем!

И вернулся к Наташе.

— Ну, Наталья Владимировна! Долгие проводы — горькие слезы?.. Не будем разводить сырость?

Так я сказал, видя, что Наталья Владимировна приготовилась пустить слезу от чувств. Успеха не достиг, поскольку она обхватила меня, прижалась крепко-крепко… и тихо заплакала.

Если честно, то острая жалость ткнула мне в сердце. Я ведь прекрасно понимал, что и вправду мы вряд ли больше увидимся. Да, у меня не было больших чувств, кроме эротического влечения. Но ведь и этого не мало, и оно случается не просто так. В подобных вещах всегда есть смысл.

Наплакавшись от души, Наташа отлипла, наконец, вытерла глазки.

— Ладно, — сказал она подытоживающим тоном. — На самом деле, долгие прощания ни к чему. Можно, я тебе напишу как-нибудь?

— Конечно, — немедля согласился я. — Тебе счастливого пути, здоровья, сыну твоему тоже.

Она с немного грустным видом кивнула:

— Спасибо.

Ну и еще малость «счастливо да счастливо…» — и простились, наконец.

— Гром, рядом! — и не оборачиваясь, мы зашагали в часть.

Осень продолжала радовать этот мир небесной синевой и земным золотом. Уже начались зимние заморозки, да и днем тепло не было, и мы с Громом с удовольствием дышали свежим бодрящим холодком, я поглядывал в бесконечно ясное небо и чувствовал, что разбег событий нарастает…

Дежурным по части я с некоторым удивлением встретил Богомилова. Он задумчиво прогуливался возле КПП, объяснил, что вынужден был подменить Гончарова по каким-то семейным обстоятельствам.

Вот интересно, какие у Гончарова могли быть семейные обстоятельства. Людмила в чипке проворовалась? А может, налево прогулялась, да влипла?.. С нее станется.

Но развивать тему я, конечно, не стал.

Меня Богомилов приветствовал с интересом, но без удивления:

— В курсе, в курсе… Есть новости?

— Так точно, товарищ лейтенант. Отойдем подальше на всякий пожарный.

Отошли, и я поведал о своих, точнее, о наших с Натальей соображениях насчет предполагаемого визитера из области и о Марине Горшениной как потенциальном источнике информации.

— Горшенина? — лейтенант приподнял брови над верхней кромкой очков. — Так я ее немного знаю.

В свою очередь, он рассказал о том, как по собственной инициативе захаживал в отдел культуры: была идея договориться о концерте в нашей части, хоть какого-нибудь завалященького музколлектива. Это было бы встречено солдатами с восторгом, спору нет. Толк в идее имелся. Но не выгорело из-за оргмоментов, особенно финансовых. Город и район на себя расходы взять не пожелали, Минобороны тоже. Так и не состоялось выступление, но контакт с отделом культуры у Богомилова сохранился. Вернее, с Горшениной, которую там недолюбливали, держа в статусе «белой вороны», а если правду говорить, то тут придется перевернуть позиции. Марина сама постаралась сделать все, чтобы таковой вороной быть, подчеркивая, что она «не такая, как все», и этот захудалый городишка ей ниже пояса. Вопрос — чего же она тогда тут делает?.. — видимо, она старалась как-то обойти.

Впрочем, по словам лейтенанта, выпендрежность в Марине странным образом сочеталась с деловой хваткой. Мероприятия она умела организовать так, что денежный ручеек в администрацию тек. Не самый большой, конечно: основными китами, на которых держалась районная экономика, были железная дорога и Лесоперерабатывающий комбинат, ЛПК. То есть официально ЖЛПК — Жаровский. Однако и Марина Горшенина была для района пусть невеликий, но финансовый плюс. Поэтому ее терпели. Может, скрипели зубами, но терпели.

— И не только поэтому, — неожиданно сказал лейтенант, сняв очки и, щурясь, проглядев их на свет.

— Да?.. — я обозначил живой интерес к теме.

Богомилов водрузил очки на место.

— У меня осталось чувство, что «лапа» у нее наверху. В области. Да и здесь она для областных чинуш — самое то. Организатор всяких подпольных вечеринок.

— Вот как? — я сделал удивленное лицо, хотя вмиг просек расклады. Марина прекрасно знает местные дома культуры, самодеятельные коллективы песни и танца, где худо-бедно да концентрируются симпатичные девчонки. Среди этих девчонок немало тех, кто хочет сделать сценическую карьеру, и уж тут цель оправдывает средства… А с другой стороны областные чинуши человеки есть, и ничто человеческое им не чуждо… Они приезжают в район, оторвавшись от опеки начальства, а районные власти скачут перед ними мелкими бесами… Ну как тут не впасть в соблазны, да грехи!

Примерно так я и высказал лейтенанту. Он усмехнулся, соглашаясь:

— Вот-вот, так оно и есть. И вроде бы как складывается картинка, а?

— Так точно. Товарищ лейтенант! Большая просьба: как можно скорее перетолкуйте об этом с командиром. Я не пойду, незачем рядовому светиться все время близ большого начальства. А у вас-то, как дежурного по части, тысячи поводов к нему заглянуть.

Богомилов вновь ухмыльнулся:

— Тысячи-не тысячи, но пара поводов найдется…

— А больше и не надо. И насчет Горшениной: это хорошо бы с Петром Петровичем еще обмозговать. Он же энциклопедия окрестностей! И про нее, небось, выдаст что-нибудь интересное.

— Резонно, — кивнул лейтенант.

— А я пойду. Гром у меня голодный, да и вообще хлопот хватает…

Что правда, то правда. Забот хватало. На КЖ дежурил Табачников, я быстро с ним договорился насчет порции для Грома. Аккуратно разогрел, покормил пса, узнал насчет ближайшего заступления в наряд — завтра. Ладно! Завтра, так завтра. Самому мне тоже не мешало бы перекусить, и я не знал, осталось ли что в столовой от обеда. Если нет, придется перетерпеть: служба есть служба!

Разумеется, пацаны любопытствовали насчет моей «командировки», и я успешно отговорился. Сказал, что дал подписку о неразглашении, что было высокое начальство, что смысл операции мне в целом неизвестен, и никакой охоты лезть в него у меня нет… И, мол, подписка есть подписка — не дай Бог что, так загремим под фанфары все. А вообще, устал, вот Грома обихожу, и хочу немного полежать, отдохнуть, если начальство позволит.

И с этими словами я посмотрел на Зинкевича.

Тот что-то сосредоточенно перебирал в тумбочке, и к моему заявлению отнесся без возражений, хотя и невнимательно:

— Отдохнуть? Ладно, взводный говорил, что тебе можно… Можно, так можно… Ч-черт, куда засунул, не могу найти!

Обиходив Грома, я рысью понесся в столовую. Светлана, я заметил, ко мне не то чтобы неравнодушна… Относится с симпатией, скажем так.

При всей симпатии она посетовала, что борщ весь слопали начисто, а второе — макароны с тушенкой — есть. Компот тоже. Годится, и это, и я с аппетитом навернул банальное блюдо. И предвкушая, как сейчас с разрешения начальства завалюсь отдыхать, бодро направился в казарму.

Конечно, я не собирался просто так валяться кверху пузом. Улегшись поудобнее, закрыв глаза, я на полную мощь включил мыслительный процесс…

Глава 13

Собственно, базовый расклад, то есть, от чего отталкиваться, ясен. Несколько шагов. Самый первый: максимум подробностей о Марине от Петра Петровича. Далее: найти подход к ней. Кому это сделать — мне или Богомилову? Или обоим сразу?.. Вот здесь уже я ступаю на зыбкую почву. Начинаю гадать, а это не дело. Оставим пока.

И я стал думать о Наталье. Вот честно, не скажу, что я ощущал печаль разлуки, скорее напротив. Какое-то странное, не очень объяснимое самодовольство от того, что судьба послала мне красивую женщину. И вообще посылает… Ангелина тоже не из последних… Подумал, что и Наталья уезжает с той же мыслью: а зачем судьба сделала так?.. Какой в этом смысл?

И надо признать, тут я оторопел от простоты ответа на эти вопросы. А какой вообще смысл в соитии мужчины и женщины⁈ Правильно: в воспроизводстве. Все прочее второстепенно. Детали. Ну и мы с Наташей, совокупляясь, чем бы ни руководствовались, а выполняли задачу ту же самую. Здоровый полноценный мужчина и столь же цветущая женщина стали «единой плотью» зачем?.. Да затем, чтобы явить миру нового человека.

Простая вроде бы вещь, проще некуда. А меня пробрало до самых нюансов. И если честно, до сих пор я просто отгонял эту мысль. Не вникал в нее, хотя понимал, что она есть. Другими словами, я не хотел думать об очевидном. О том, что коитус приводит к зачатию. То есть, петрушить красивую аппетитную бабу легко и приятно, а думать о том, что она будет беременна… Об этом думать как-то не хочется.

Но думать надо правде в глаза. Вот Наталья Владимировна поедет к родителям мужа, наверняка будет жить там. Через несколько месяцев будут заметны изменения в фигуре женщины, и какие пойдут разговоры? Что до смерти мужа они все-таки успели зачать ребенка?..

Не знаю, не знаю, не знаю. Узнаю? И этого не знаю.

Я поймал себя на том, что думаю: вот сейчас Наталья проверяет укладку вещей. Вот ей вручили проездные документы. Вот она поехала на почту давать телеграмму… Вот возвращается. До поезда час… Может, чуть больше. О чем она думает? Обо мне?..

Я не собирался растравлять себе душу, да собственно, и не растравил. Не раскис. Не рассыпался во мне стержень, позволявший держать ход событий под контролем. Все эти мои думы, все плоды воображения были всего лишь филиалами одной-единственной мысли: так странно пути судеб свели мужчину и женщину, реально странно! Вот в обычных условиях вероятность того, что эти двое познают друг друга в ауре нежности — какова?.. Да нулевая. Практически. И тем не менее, это произошло. Стало быть, не случайно. Стало быть, есть предназначение! Должен родиться на свет кто-то, женского ли, мужского пола, кому суждено сделать на белом свете нечто такое, чего кроме него не сможет выполнить.

Конечно, это гипотеза. Дальняя перспектива. Можно сказать, интеллектуальное развлечение. Ну и ладно! Поразвлекались и будет. Возвращаемся к основным темам.

Но тут и возвращаться-то особо не надо было. Надо было ждать итога беседы Романова с Богомиловым. И я стал ждать, попутно решая несколько сиюминутных задач.

Ну, во первых, мне надо было отчитаться за расстрелянные патроны, да так, чтобы не пробудить лишних вопросов. Тут мне помог Смольников, лично явившись в оружейную комнату и закрыв тему. Он сказал мне так наедине:

— Сергеев! Смотри: вот тебе патроны. Сколько расстрелял?

— Шесть.

— Вот тебе шесть. Но рапорт придется написать. Сам понимаешь: следствие, прокуратура, все это законным порядком…

— Конечно, понимаю.

Я представлял, что предстоит довольно много скучной возни, связанной со следственными действиями — но это неизбежная плата за предназначение. За то, ради чего я оказался здесь. Теперь-то я отчетливо представлял, какова моя сверхзадача! Докопаться до сути, выявить резидентуру — того или тех, кто скрыт за текущими событиями. Будь то один человек или несколько…

И с самого утра я, конечно, хотел бы улучить момент, чтобы перетолковать с Богомиловым. Но после завтрака внезапно завертелось множество дел — главным образом потому, что в часть обрушилось молодое пополнение.

Самое прекрасное в этом событии то, что оно случилось совершенно неожиданно. Ну, благодаря армейской бюрократии… Впрочем, прошу прощения: бюрократия, что армейская, что гражданская, что наша, что зарубежная примерно одинакова. Без нее невозможно, спору нет. Без нее жизнь бы превратилась в хаос. Но ее коэффициент полезного действия, как любой сложной системы, далек от идеала. Иной раз она выкидывает удивительные коленца. Вот как сейчас.

Первым с этим выкидоном столкнулся дежурный по КПП младший сержант Левченко. С вытаращенными глазами он выбежал из торцевой двери и заорал:

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!..

Это Богомилову, который с прапорщиком Мотыгиным, стоя у ворот техтерритории, разглядывали связку ключей и печатей, явно в них что-то отыскивая, и не могли найти. Поэтому оттуда доносилось неразборчивое матерное бормотание.

Богомилов поднял голову:

— Что еще?

— Молодое пополнение прибыло!

Лейтенант оторопел:

— Пополнение⁈

— Ну да! Девять человек. Прапорщик привел.

Лицо лейтенанта выразило полное непонимание происходящего.

— Подожди, — он сунул Мотыгину тяжелую связку и поспешил на КПП, а через минуту выскочил оттуда с таким же очумелым видом, что и Левченко.

— М-мать вашу! — так сказал он вновь подвернувшемуся Мотыгину. — Как снег на голову! Ты слыхал про то, что пополнение должно быть?

— Да откуда⁈

— Побудь тут на контроле, ладно? Я к начальству!

И припустил в штаб.

Слово за слово, оказалось, что на самом деле прибыло пополнение. Разбираться с этим досталось Демину.

Сопровождающий прапор предъявил бумагу — все честь по чести, девять молодых бойцов весеннего призыва командируются для прохождения службы в в/ч 52506. Но Демин развел руками:

— Так-то оно так, да почему же нас никто не предупредил⁈

Ну и закрутилась бюрократическая карусель. Демин кинулся звонить в штаб дивизии, откуда прибыло пополнение — там ответили, что исполнили предписание Генштаба… Наш главный штабист офигел, поскольку впервые о таком предписании слышал… пустились выяснять, оказалось, конечно, что где-то в управленческой цепи случился пробой. Никий чинуша в погонах просто-напросто забыл сообщить в нашу часть, что сюда направлена группа солдат.

Тут, конечно, Демин дал волю чувствам, в словах не стеснялся. Чего стесняться — мы дивизии не подчиняемся, и даже округу. Там, понятное дело, тоже огрызались, хотя и смущенно: ясно, чей косяк, слов нет… Тем не менее, после обмена любезностями пополнение надо было оформлять, кормить и размещать, чем занялись и Богомилов и Гончаров, как дежурный по части — сегодня он восполнял пропущенное дежурство. Поэтому мне никак не удавалось перехватить лейтенанта с глазу на глаз.

Да и самому своих служебных забот хватало выше крыши. Тем более, что вечером заступать в наряд… Во взводе было не то, что напряженно, но хмуровато. Эту облачность нагнетали наши дембеля: Зинкевич и Храмов. Им пока замены не было. В стрелковой роте, в пожарной команде с этим было попроще, и вновь прибывший молодняк заменит увольняемых в запас без особого труда. А ВВКС все-таки должен был ждать исключительно выпускников «Красной Звезды» со своими питомцами. Они, конечно, должны быть, кадровая армейская машина работает хоть не без сбоев, но безостановочно. Вопрос — когда?.. Может, завтра. А может, через два месяца.

Словом, и с размещением новичков, и с моим заступлением в наряд, лейтенанта отловить мне так и не удалось… Однако, он не забыл про меня.

Уже под вечер, когда мы с напарником по наряду Храмовым коротали время в дежурке, псы в вольерах вдруг подняли тревожный лай. Храмов поднял голову от свежего номера журнала «Знаменосец»:

— Чего там еще?..

— Я пойду посмотрю, — я поднялся.

Ефрейтор удовлетворенно кивнул, возвращаясь к чтиву: негоже дембелю скакать по всякому поводу.

Что он там читал, Бог ведает. В «Знаменосце» художественная проза тоже печаталась, но журнал считался пониже рангом, чем «Советский воин». Ну, а где труба пониже, там и дым пожиже. Состав авторов в «Воине» был посильнее, и гонорары там платили посолиднее. Хотя, конечно, и «Знаменосец» находил своего читателя.

Выглянув, я увидел, что возле вольеров топчется Богомилов.

— Товарищ лейтенант, что там у вас? — крикнул я так, чтобы Храмов слышал.

— Да так, зашел полюбопытствовать в ваш зоопарк… А эти друзья человеков вон как разорались! — прокричал лейтенант, стараясь перекричать разошедшихся не на шутку псов.

Я вышел, захлопнув за собой дверь. Улыбнулся:

— Ну, они службу несут!

— Кто ж спорит! Молодцы.

И тут лейтенант многозначительно подмигнул мне и кивнул вправо: пойдем, мол, побазарим. Я кивнул утвердительно. Мы отошли от вольеров в сторону гаража. Здесь было безлюдно.

— Ну что… — заговорил, понизив голос, Богомилов. — Был вчера у шефа, потолковали. Согласились, что надо бы встретиться с Петром Петровичем…

— Кстати, — перебил я, — а как его фамилия⁈ Я ведь так и не знаю.

— Петра Петровича-то? — Богомилов почему-то улыбнулся.

— Да.

— Петров! Представь себе: Петр Петрович Петров.

— Хм! Небось и сына Петром назвал, если он есть? Чего уж ломать традицию!

— Чего не знаю, того не знаю… А знаю то, что на завтра договорились на почте…

— Так я до семнадцати ноль-ноль в наряде.

— Предусмотрено. Типа вызов в военную прокуратуру. Тебе и Смольникову как участникам этой самой… операции. Но его вызовут реально на допрос как свидетеля, а тебя… ну, ты меня понял. Идешь прямым ходом к Петровичу на почту. В общем, с документальной стороны все прикрыто.

— Ага… — пробормотал я, усиленно соображая, — слушайте, товарищ лейтенант, а какая у нас тут военная прокуратура⁈ Ее вроде бы и нет?

— Прокуратуры нет, а прокурор есть.

И он объяснил, что в областном центре имеется гарнизонная военная прокуратура. Один ее сотрудник и прибыл сюда, на разборки по факту стрельбы в Иванихе. Расположился в военкомате, там ему выделили кабинет. Туда и тягает свидетелей…

Тут лейтенант поморщился, сказал, что в этих правоохранительных органах черт ногу сломит, потому что обычная районная прокуратура тоже в этом деле подвизается, и как военные и штатские прокуроры делят поляну — хрен их знает.

— Ну да нам это и не надо, — отмахнулся он. — Есть у нас свой, и ладно. А остальное не колышет.

Ну, с этим и не поспоришь.

— В общем, вот так. Завтра принесут официальные повестки, а дальше ясно. На почте в восемнадцать ноль-ноль. Ну все, давай! Пошел я.

— Товарищ лейтенант, один вопрос.

— Ну?

— Синякова уехала домой? То есть, не домой, а к сыну… к родителям мужа.

— Да я не спрашивал, но должна была. Ничего вроде бы не случилось, не изменилось… Значит, уехала.

Здесь он слегка запнулся, словно бы хотел что-то сказать, но не решился. А я сделал вид, что не заметил этого. И мы распрощались.

Наряд прошел спокойно, без происшествий. Обход постов, разумеется, был, и я обходил, и Храмов. Не знаю, как он, а я смотрел во все глаза, во все уши слушал. Ничего подозрительного. Да и часовые никакой тревоги не поднимали, и псы зря горло не драли. Короче — все в норме.

Ну и действительно, утром прибыл нарочный из военкомата — гражданская служащая, женщина, привезла две повестки. Смольникову и мне. По всей части поднялся усердный тарарам: где Смольников! Где Сергеев⁈.. Подозреваю, что нарочно так кипишевали, чтобы прикрытие официальное создать… Добились того, что мои собачники во главе с Зинкевичем с подозрением спросили:

— Слушай, это что, по тому самому делу?..

— Конечно.

— А чего там не так?

— Не имею права, — отрубил я. — Уже тогда подписку дал.

У парней лица слегка вытянулись, но серьезность темы они осознали. Приставать с расспросами не стали. Вызвали нас на 14.30, но так как я был в наряде, командир звонил в военкомат, договаривался о переносе допроса… и это, разумеется, всей части стало известно. Перенесли на 18.15. Спектакль разыграли на «отлично». И сдав дежурство, я наскоро получил парадку, увольнительную — и попер в город.

Проходя перрон, я уже по привычке бросил взгляд на киоск «Союзпечати», и обнаружил там пожилую тетушку, толстую, как квашня. Это меня не удивило, но слегка озадачило. Посменно работают, что ли?.. Ладно, разберемся!

Точно в срок я вошел с заднего крыльца в здание почты, почти на самом крыльце встретившись с Богомиловым, который был в штатском.

Здесь как-то так вольно было, никакой охраны, никто нас не тормознул. Перебросившись пустяковыми репликами, мы поднялись на второй этаж, стукнули в железную дверь…

— Входите! — знакомый голос. А войдя, мы ощутили и знакомый лютый чад «Астры». Или «Примы», шут его знает. Хрен редьки не слаще, и то и другое не для слабых духом, так сказать.

Петр Петрович тщательно замял окурок в пепельнице, нагнулся и вынул из какого-то тайника электрический чайник.

— Ну что, ребята, по чайку?..

— Давайте, — улыбнулся Романов, скромно сидевший в сторонке. — И здесь без чинов, у нас тут собрание единомышленников, можно и так сказать…

Ишь ты, интересно заговорил. Ну да ладно, это лишь на пользу.

Явились, сахар, печенье, сушки. Через четверть часа пили чай — уютно, по-домашнему. В кабинете воцарилась атмосфера мозгового штурма.

— … Маринка, значит, — говорил Петр Петрович, употребляя чай вприкуску с кусочком сахара. — Да, личность… того, интересная.

Из рассказа хозяина выяснилось, что Марина Горшенина движется по культурной линии наследственно. Папенька ее трудился в Управлении культуры Облисполкома.

— … чуть ли не начальник отдела, — Петр Петрович с удовольствием глотнул чаю. — Но врать не стану. Ну и погорел на этой почве.

Организация всяких концертов и культмассовых выступлений в Советском Союзе, особенно в глубинке, была благодатной средой для сравнительно безобидного жульничества: левых выступлений и тому подобного. Вот папенька-культорг и подзалетел с организацией гастролей какой-то бродячей труппы; вернее, жульничал «продюсер» труппы, а сотрудник Управления негласно покрывал это дело. Разумеется, за откат. Вскрылось: в каком-то селе ревизор ухитрился обнаружить фальшивые билеты, подшитые к отчету. Разразился скандал, по итогу которого «продюсер» подсел на общий режим. Не надолго, года на три. Крышеватель-чиновник формально к уголовному делу отношения не имел, но за потерю бдительности с работы был снят и переведен с понижением сюда, рядовым чиновником. История, видимо, сильно его припугнула, он затих, работал исправно, ровно, а затем начал чахнуть невесть от чего, и довольно скоро умер. То есть понятно от чего — рак, онкология, но как так вышло, что этот рак его пожрал — вот вопрос. От нервов, не иначе.

— Жена у него… — Петр Петрович в раздумье поскреб лысину, — как-то я ее и не помню. Тоже померла, что ли, вскорости?.. Вот не скажу. Ну, а Маринка-то, дочка, вот… Закончила музыкальное училище, дальше не пошла. Вроде бы мыкалась в областном центре, да что там без жилья-то, да без перспектив… Ну, а тут худо-бедно крыша над головой. Вернулась, как-то встроилась в систему… Лапа, говоришь? — он повернулся к Богомилову. — Ну, допускаю. А вообще да, надо бы ее прощупать, да. Надо. Есть резон. Здесь урожай может быть. Оно, конечно, путь неведом, да ведь не шагнув-то, не поймешь.

— Золотыми словами сеешь, Петр Петрович, — усмехнулся полковник. — Есть предложение?

— Предложение? А то как же. Есть.

— Слушаем тебя.

— Слушайте, слушайте…

Глава 14

И Петр Петрович развил идею.

Марину, по его словам, следует привлечь к сотрудничеству. Возможно, и официально. Другими словами, надавить на нее так, чтобы она выложила правду о своих взаимоотношениях с чиновниками из области. Дала бы по ним максимальный расклад. И, естественно, глубоко засекретить это дело. И Марине постараться навязать подписку, чтобы на крючке потом была.

Все это можно было бы сказать в нескольких предложениях, но секретный связист втолковывал внушительно, рассудочно, со словесными излишествами, отчего полковник Романов успел слегка утомиться:

— Э, Петрович… Ты покороче выражайся. У тебя мысль карусельная какая-то. А ты рассуждай по прямой.

Петр Петрович неторопливо полез за своей кошмарной «Примой», а полковник, напротив, заспешил, выбросил из кармана московскую «Яву» в бело-красной пачке:

— Петрович, на! Курни это. А то ты как химзавод начнешь дымить.

Петр Петрович благосклонно принял табачный дар и закурил «Яву». А Романов сказал так:

— Со стратегией понятно. Теперь что с тактикой?..

Тут разгорелся настоящий мозговой штурм, невзирая на чины-звания. Хозяину пришлось еще раз ставить чайник. Да, настоящий круглый стол единомышленников, сообща решающих задачу! Ну и, короче говоря, решение такое, целая комбинация, можно сказать.

Богомилов на правах старого знакомого звонит Марине. А лучше идет в райисполком для личной встречи. И приглашает в часть, чтобы договориться о проведении концерта — дескать, необходимо это сделать лично с командиром. Ну, а там, то есть в командирском кабинете… Там либо сам полковник, либо кто-то из Комитета: может, Виктор, может, Михаил, может, кто иной…

— Мне кажется, пусть из Комитета будут, — смело встрял я. — Зачем вам, товарищ полковник, светиться перед ней? Вы для нее просто командир части. Который, конечно, в курсе событий. Но и все на этом. А слишком много ей знать ни к чему… Горшениной, я имею в виду.

И я заметил, как быстро переглянулись Романов с Петровым.

— Толково, — сдержанно заметил старик.

Полковник, чуть помолчав, кивнул:

— Хорошо. Организуем. Тянуть тут нечего, завтра с утра, Богомилов, моим распоряжением бери машину…

— Матвеева?

— Хотя бы и Матвеева. Не принципиально.

— Причина выезда?

— Моя забота. Придумаю. А ты прямым ходом в исполком… Нет!

Тут полковник призадумался, но сразу же пояснил:

— Шишига не годится. По идее, ты ее сразу постарайся привезти сюда в часть, а как вы на шестьдесят шестом поедете? В кабине одно место пассажирское, да и лезть туда… Возьмешь Гладкова. Ну, а на месте как получится, но ты постарайся ее сразу заарканить. А уж с комитетскими я договорюсь, они будут. Главное, чтобы она у меня в кабинете оказалась, а уж там мы ее размотаем. Сама не успеет понять, как все нам выложит!

— Товарищ полковник… — вкрадчиво начал я. — Меня еще одна мысль волнует…

— Излагай.

Мысль эта могла быть чистой перестраховкой, но лучше перестраховаться, чем погореть там, где не ждешь — так рассудил я. И сказал, что, возможно, в части помимо Синякова остались глаза и уши…

— Это вряд ли, это вряд ли, — поморщившись, сказал Романов. — У меня Слепцов — такие глаза и уши, что никто от него не уйдет. Фамилия, правда, подкачала в этом плане… но фамилия черт с ней, а дело свое он знает так, что мышь не проскочит, муха не пролетит. Хотя провериться не помешает, тут, товарищ Сергеев, ты прав… Добро! Слепцова озадачу. Вреда не будет точно, а польза — кто знает! Ну, а завтра не срастется — надо будет послезавтра. Словом, чем быстрее, тем лучше.

И он глянул на часы:

— Еще вопросы есть?

— Есть, — немедля сказал я.

Командир взглянул на меня с ироническим, как мне показалось любопытством.

— Много?

— Два.

— Давай.

Первый мой вопрос был относительно официального следствия по делу о стрельбе в Иванихе, ликвидации преступной группы… и так далее. Смольников сегодня был на допросе у прокурора, вернулся оттуда невозмутимый как слон, но его жизнь научила не волноваться. Вернее, держать эмоции под контролем. А мне чего ожидать?.. Кстати, официально я отправился тоже на допрос.

— Вопрос законный, — согласился полковник. — А ответ несложный. Ты, конечно, должен быть допрошен, как свидетель. Ну, сразу скажу, что применение оружия признано правомерным, никаких претензий к тебе по этому поводу нет. А поскольку мы находимся под юрисдикцией военной прокуратуры, то здесь я все беру на себя. Протокол допроса заполнишь, я тебе все продиктую. Подпишешь. Все!

— Это когда будет?

— На днях. Возможно, тоже завтра. И на этом, товарищ Сергеев, ваше участие в процессуальных действиях, надеюсь, будет закончено… Ответил на первый вопрос?

— Так точно.

— Ну, давай второй.

И я выдал второй. Он касался покойников. Тех самых. Одного из которых отправил через Стикс я, а второй сам себя спровадил. Кто они? Что удалось выяснить?

— Хм, — Романов одним глотком допил чай. — Тоже вопрос правильный. Отвечаю…

Ответил. Эти двое персонажи достаточно любопытные. Оба бывшие спортсмены, борцы. Ребята крепкие. Занимались всерьез, видимо, хотели сделать карьеру. Но в спорте это, мягко говоря, непросто. Очень много факторов и событий должны сложиться вместе. Нередки случаи, когда невероятно одаренные ребята обнуляются, весь их пар уходит в свисток. Не хватает характера, настойчивости… Иной раз вообще трудно сказать, чего не хватает. А сколько таких перспектив обрывается из-за травм! Невидимые миру слезы… Так вот, Селянский и Купцов занимались в одной секции, сперва, видимо, грезили о победах, славе, медалях… и достатке. Похоже на то. Но оба осознали — одновременно или в разное время, это уж неведомо — что большого уровня в спорте им не видать. А поскольку об этом уровне грезили, вообще о нем, о высоком социальном статусе, то каким путем к нему идти, было для них вопросом второстепенным. И они пустились кривыми стежками-дорожками.

Один — Купцов, это тот, которого упокоил я. Он довольно быстро засел в системе вторсырья. Стал приемщиком утиля, вполне официальным: та должность, где можно мутить с деньгами, и даже в рамках закона. Но он где-то не удержался, погорел и попался в лапы ОБХСС. Впрочем, наказание было мягким: так называемая «химия», то есть обязательная отработка в народном хозяйстве с проживанием в режимном общежитии. Не лишение свободы, а ограничение. В позднем СССР такая форма осуждения за нетяжелые преступления практиковалась широко. Так вот, отбыл Купцов свою «химию», и здесь линии судеб его и Селянского соединились окончательно.

Тот после ухода из спорта почти сразу устроился работать экспедитором в Промкомбинат. Такие организации существовали почти во всех областях: они объединяли предприятия местной промышленности, снабжавшие население области мелкими расхожими товарами. Домашняя утварь, бытовая химия, садово-огородный инвентарь… Вот примерный набор продукции, очень ходовой, ежедневно нужной и потому имевшей устойчивый спрос. Хороший Промкомбинат давал хорошую прибыль, и опять же в его системе можно было осторожно мухлевать в законных пределах. Должность экспедитора — одно из самых хлебных мест, куда так просто не попадешь, нужна протекция. Развозить товар по городам и весям, иметь при себе пачки накладных и счет-фактур с печатями, немалые объемы наличных денег… При наличии какой-никакой головы на плечах можно включить режим безбедной жизни, если не борзеть. Селянский как-то попал и, судя по сумме данных, сумел встроиться в систему, жил довольно припеваючи. Женился, развелся, с тех пор не женился. Подтянул сюда же на работу старого приятеля Купцова, когда тот оттянул свою «химию». Разъезжали вместе, причем Селянский стал со временем старшим экспедитором. Купцов формально женат не был, но вот уже несколько лет сожительствовал с некоей особой…

— Особу тряхнули? — перебил я довольно бесцеремонно?

Полковник кивнул:

— Конечно. Наведались к ней, потолковали по душам. Клянется, божится, что ни про какой криминал слыхом не слыхивала, видом не видывала…

И далее он сказал, что по его мнению, сожительница слегка лукавит. Да, разумеется, он лично, Романов, не видел эту мадам, но подозревает по некоторым признакам, что дама она ушлая, хваткая. Стало быть, неглупая. Стало быть, могла смекнуть, что муженек вряд ли способен прилично обеспечить ее на экспедиторскую зарплату. А он обеспечивал более, чем прилично… Так что, скорее всего она догадывалась о сомнительном происхождении его доходов, но сознательно не вникала. Что же касается вовлечения сожителя в шпионаж, или как минимум в бандитизм, то здесь мадам вряд ли врала. Здесь уж и он ей наверняка ничего не говорил, что совершенно разумно.

Пока Романов все это излагал, я задумался вот над чем. Формально, с точки зрения закона, ни к Селянскому, ни к Купцову после его «химии», претензий не было. Но оба они явно были из тех, кого в советские времена осуждающе именовали выжигами, рвачами — то есть теми, кто всеми правдами и неправдами, без малейших моральных ограничений, гонится за выгодой. При одном условии: не попадаться. Иначе говоря, можно жульничать, мошенничать, присваивать чужое, внешне выглядя добропорядочным гражданином. По крайней мере, обычным… Ну и, кто бы спорил, именно из такого социального слоя и вербовать изменников! Самая благодатная среда. Но все-таки: одно дело химичить с барахлом, другое дело похищать человека и стрелять на поражение!.. Неужели настолько краток путь от мошенника до убийцы⁈

Так я и сказал вслух. Романов усмехнулся:

— Ну, в психологических тонкостях разбираться не буду, но думаю, что эти… граждане морально давно были на все готовы.

— Да уж, — вставил свои пять копеек и Богомилов, — этот резидент, он того… знаток человеческих душ. Подобрал контингент безошибочно! И здешних ухитрялся находить. Синяков, Румянцев… Надо же было к ним ключики подобрать!

— Да, — согласился полковник, — дело знает. Слушай, Петрович! А про эту самую… Горшенину ты что можешь сказать?

— Про Маринку-то?

— Ну да. Ты же тут каждого знаешь, сам еще тот знаток душ! Каждый житель, поди, у тебя под микроскопом!

Командир наш сознательно плеснул бальзама на самолюбие старого сексота. И попал в точку. Петр Петрович постарался быть невозмутимым, но я-то видел, как расцвело его моральное нутро.

— Гм-м!.. Что сказать? Она такая с норовом. С характером. Считает себя самой умной… Нет! Неудачно сказал. Не то, что самой умной…

Тут Петр Петрович сам состроил такой умняк на физии, что хоть шляпу перед ним снимай.

— М-м… Она как бы считает, что она выше среды, в которой живет. Ну, понятно: папаша такой культурный, она такая вся из себя, и вынуждена жить в этаком захолустье… Ну, язык у нее подвешен хорошо, это верно. Запорошить мозги умеет. В исполкоме ее не любят, но терпят… Вернее, в отделе недолюбливает, а председатель за нее двумя руками…

Он пояснил, что благодаря хорошо подвешенному языку и вообще коммуникабельности Горшенина действительно умеет организовать концерты и культмассовые мероприятия. Собственно, она одна это и делает и приносит в кассу района денег больше, чем весь остальной отдел культуры, даже больше, чем кинопрокатчики, у которых хлопот и затрат намного меньше: знай вози по клубам кинофильмы. Но с этой простой задачей они почему-то справляются с грехом пополам, а вот Марина со своей куда более сложной — куда эффективнее. Умея грамотно добывать информацию, Петр Петрович выяснил даже то, что председатель райисполкома поддерживает Марину не столько из-за ее успешной работы, сколько из-за прежних приятельских отношений с ее покойным отцом. Даже не очень понятно, с чего вдруг такая взаимная приязнь у чиновников сложилась, когда нынешний председатель тогда был рядовым сотрудником… То есть, не совсем рядовым, а начальником сельхозотдела, откуда потом и пошел на повышение. Тем не менее, даже без этого у председателя есть все основания Горшенину хвалить, и ее достижениями колоть глаза культотделу. Так что в отделе идет легкая подковерная грызня пока без особых последствий.

Выслушав Петра Петровича, я вмиг смекнул, как можно эти данные применить к практике. Но Романов был не дурнее меня: он тоже мигом сообразил, что к чему.

— Ага… — протянул он. — Значит, на эту педаль тоже можно поднажать!

Иными словами, если подать Марине сотрудничество с нами, с Комитетом, как моральную поддержку, то от нее можно добиться большего эффекта. В общем, разумно, и я увидел, что и Романову и Богомилову эта мысль понравилась. Лейтенант даже слегка заерзал на стуле, предчувствуя, видимо, какие-то психологические маневры в разговоре с Горшениной…

— Ладно, — произнес полковник подытоживающим тоном. — Суть ясна, засиживаться дальше нечего. Расходимся огородами, — он улыбнулся. — Сергеев, ты давай первым, а потом и мы по одному.

Так закончилось это совещание.

Назавтра и на меня и на весь взвод обрушилась куча всяких дел, главным среди которых стал ремонт вольеров — поздновато, пожалуй, надо было бы этим заняться раньше, а не на рубеже сентября-октября, но уж как вышло, так вышло. Провозились с этим почти весь световой день, и я совершенно не знал ничего о реализации вчерашних наших наметок. Но и не спешил, не нервничал, понимая, что без информации меня не оставят. И вот после ужина я увидел Богомилова.

— Сергеев! — сказал он приказным тоном. — Зайди ко мне минут через десять-пятнадцать.

— Есть!

— Чего это он? — спросил случившийся рядом Рамиль Рахматуллин.

— Да уточнить что-нибудь в документах, — сказал я. — Он там всякую запятую перепроверяет.

— Ты смотри-ка, — сказал Рамиль, — у меня что-то не помню, чтобы перепроверял!

— Ну у тебя, значит, все в порядке. А у меня еще в военкомате что-то напортачили, до сих пор разбираются.

Это объяснение моего коллегу совершенно удовлетворило, а я вскоре отправился в операционно-мобилизационный отдел.

Богомилов встретил меня многозначительной улыбкой:

— Ну, товарищ Сергеев, доложу я вам, этот день был очень продуктивным!..

Я тоже вежливо улыбнулся:

— Догадываюсь. С большим интересом готов послушать.

— Короче, так…

С утра, как договаривались, командир предоставил в распоряжение Богомилова УАЗик с водителем Гладковым, и лейтенант покатил в город. Гладков в дороге не упустил случая поныть на тему увольнения: ну когда, да когда… Так что Богомилову пришлось даже прикрикнуть.

— … Ну достал! Скулит и скулит. Я ему так и вломил: а ну хватит хныкать! Как баба. Как начальство решит, так и поедешь домой. И не хрен гундеть.

— А он чего?

— Обиделся. Но заткнулся. Что уже хорошо.

Несмотря на этот дембельский плач, все складывалось как нельзя лучше. В отделе культуры лейтенант застал Марину, бывшую в хорошем настроении — ей удалось залучить на гастроли какой-то музколлектив из областной филармонии, а это гарантированный успех. То есть чес по сельским клубам с приличными сборами. В деревнях как раз народ в состоянии передышки — урожай собран, зимние заботы еще не начались, аншлаги гарантированы. Горшенина, сколько можно понять, была особенно довольна тем, что в очередной раз утерла нос коллегам. Визит военного представителя пришелся в самую точку. Марина приветствовала его с несколько преувеличенной показной любезностью, и приглашение приехать приняла немедля, даже с некоторым азартом — разумеется, опять же напоказ.

— Ну, мне только того и надо! — смеялся Богомилов. — Тут же отзвонился, сообщил шефу. И поехали.

В дороге мило болтали о пустяках. На КПП даже не пришлось объяснять дежурному по части Бычкову, что к чему… Словом, в кабинет командира чиновница исполкома шагнула, преисполненная собственной значимости.

И была удивлена, увидев там Михаила.

— О, Миша! — воскликнула она приветственно. — И ты здесь⁈

— Как видишь, — суховато молвил тот. — Садись. Поговорим.

Глава 15

На лице Марины выразилось легкое недоумение. Но она послушно села…

— А ты ее вообще видал когда-нибудь? — внезапно спросил меня Богомилов.

Я Марину Горшенину отродясь не встречал, о чем честно и поведал.

— Понятно.

Тут лейтенант как будто призадумался.

— А что? — я вежливо вытянул его из данного состояния.

— Да… — протянул он и очнулся: — Да понимаешь, она действительно своеобразная особа.

Своеобразие заключалось и во внешности, и в одежде. Сотрудница исполкома щеголяла в брючном костюме, что формально на работе не запрещалось, однако никто из женщин не решался предстать там в таком виде. В советские-то времена, да в глубокой провинции, где хранились патриархальные нравы… А Горшенина — пожалуйста, и слова ей не скажи. Что же касается внешности, то это, как говорится, на любителя: выше среднего роста, тонкая, стройная… По мнению Богомилова, она эту стройность искусственно культивировала, пребывая на жесткой диете. Видимо, считала худобу чем-то изысканно-гламурным, черт ее знает. Опять же, по словам лейтенанта, если б она прибавила килограмма три-четыре, то стала бы намного интереснее… но у культуртрегерши, похоже, были свои взгляды на эту секцию эстетики. Лицом она отдаленно походила на актрису Светлану Светличную в молодости — тоже спорная картина, но кого-то безусловно, такое цепляет. То есть, в целом эффектная моложавая барышня, смотрящаяся заметно моложе своих лет. А ей где-то за тридцать, если не тридцать пять.

— Вы знакомы? — с подъемом спросил Романов.

— А как же, — усмехнулся Михаил. — В школе вместе учились. Правда, я годом позже кончил, но разница невелика. Да и жили рядом. Если не одном доме, то в одном квартале.

— Точно так и есть, — подтвердила Марина вроде бы весело, но за радостной интонацией спряталась легкая озабоченность: девушка она была неглупая, и смекнула, конечно, что однокашник здесь не просто так. И она решила открыть забрало: — Миша, а ты вроде бы двинулся по линии… э-э… компетентных органов, если я не ошибаюсь?

— В принципе нет, — усмехнулся Михаил. — О том у нас и речь пойдет.

— Вот как? Ну хорошо. А почему здесь⁈

— Есть причина, — спокойно молвил КГБ-шник. — А теперь послушай… Дело очень серьезное. Исключительно. Ты же член партии?

— Нет, — слегка оторопела Марина. — Но… в ноябре или декабре должны рассматривать на собрании. В кандидаты.

Конечно, сотрудники органов исполнительной власти в СССР практически полностью состояли в рядах КПСС, но культотделы все-таки стояли несколько особняком, для них работников таких строгостей не было, к тому же одним из официальных столпов государственной системы считался «нерушимый блок коммунистов и беспартийных». За этим даже бдительно следили: чтобы какой-то процент беспартийных присутствовал и в органах власти, особенно в Советах разных уровней вплоть до Верховного Совета СССР. А в сфере культуры, повторюсь, в науке, в искусстве, с этим делом обстояло куда более вольготно, чем в обычных отраслях. Не были редкостью не состоящий в КПСС физик-академик или народный артист СССР… Ну, а Марина Горшенина только готовилась стать кандидатом в члены партии. Кандидатский срок составлял год, после чего кандидат практически автоматом становился членом партии. Быть кандидатом и не стать полноценным партийцем?.. Ну, для этого надо было как-то сильно накосячить. Наверняка такое бывало. Но очень редко.

Михаил удовлетворенно покивал, услышав, что вскоре состоится прием в кандидаты. Хотя, скорее всего, знал это — неужели не выяснил перед беседой?.. Маловероятно.

— Так, — сказал он. — Это очень хорошо. А паспорт у тебя с собой?

— Всегда, — с изумлением ответила Марина, все глубже осознавая серьезность ситуации.

— Разумно.

Чекист был абсолютно невозмутим.

Он расстегнул папку на «молнии», стал копаться в ней, копался долго, и Марина не выдержала:

— Так что с паспортом? Нужен?

— Конечно.

Движения культурной чиновницы стали поспешными, пожалуй, даже суетливыми. Она полезла в сумочку, вынула паспорт в красивой кожаной обложке:

— Вот.

— Давай, — Михаил протянул руку.

Паспорт Марина дала, но не выдержала, спросила:

— А в чем дело-то, Миша? Все так серьезно у тебя!

— Ну а я кем работаю? Массовиком-затейником?

Горшенина сдвинула брови:

— Это что, в мой огород камень?

— Ну вот еще! Какой камень? Я фактически говорю. Просто я не культмассовый сектор, это не по моему ведомству. Да у меня и чувства юмора нет. Если уж правду говорить…

Под эти поучительные речи Михаил достал, наконец, из папки лист бумаги посредственного качества. С одной стороны пустой, с другой —

— Читай, — велел он.

— Вслух? — не удержалась от остроты Марина.

— Про себя, — без малейшего шуточного оттенка сказал КГБ-ист.

Марина сделала сложное мимическое движение, труднопереводимое на язык слов. Бумагу, конечно, стала читать.

— … И я, знаешь, вот так наблюдал за ее реакциями, старался ничего не упустить! — похвалил себя Богомилов.

— Понимаю. Результат?

— Результат таков: она была удивлена. Это несомненно. Но старалась держаться спокойно. Как бы — я чего-то такого и ожидала от жизни… Хотя, конечно, на самом деле не ожидала.

Бумага была еще не о сотрудничестве, а всего лишь о неразглашении.

— Внимательно прочитала? — спросил Михаил.

— Это моя работа… в какой-то мере, — не без язвинки ответила Марина, — внимательно читать документы.

— Тем лучше, — прозвучал безмятежный ответ. — Подпиши. Дату не забудь. Вот ручка.

— У меня своя есть.

— Отлично.

Если сконцентрировать, то в тексте было сказано примерно так:

Я, такая-то… паспортные данные… предупреждена о том, что содержание беседы, проведенной со мной сотрудником КГБ… таким-то… категорически не подлежит разглашению… В случае нарушения мною данной подписки…

И далее перечень суровых кар.

По словам Богомилова, Марина больше заинтересовалась, чем напугалась. Ей явно польстил ход событий. Или, лучше сказать, взволновал. Похоже было, что от соприкосновения с таинственным миром спецслужб в ее душе задрожали, зазвучали в лад какие-то романтические струны. Она вновь схватилась за сумочку, зачем-то огляделась.

— Извините… Курить у вас можно?

— Пожалуйста, — Романов придвинул ей пепельницу.

Марина достала из сумочки пачку болгарской «Веги». Михаил любезно щелкнул зажигалкой.

— Какие вы галантные… кавалеры, — пробормотала гостья, прикуривая.

— Положение обязывает, — ввернул и Богомилов.

— Кавалер у нас лейтенант, — чуть заметно усмехнулся полковник. — В прямом смысле. Знаете, что значит «кавалер» на польском языке?

— Знаю, — неожиданно ответила Горшенина, вкривь выдувая дым левым углом рта. — Холостяк.

— Верно, — командир улыбнулся. — Но это так, к слову. А по существу скажу следующее…

Похоже, он выстраивал речь заранее, по плану. Чтобы психологический накат на слушателя усиливался постепенно. Начал с объяснения — дескать мы, войсковая часть стратегического значения, обеспечиваем топливом Заполярье, Северный флот, Северный морской путь… Естественно, мы находимся под особым контролем спецслужб, с ними в постоянном контакте… И вот поступила информация, что к в/ч 52506 проявляет интерес агентура иностранной разведки…

— Какой именно? — вдруг очень оживилась Марина. Полковник холодно кивнул на Михаила:

— Ну это вопрос не ко мне. Товарищ капитан, объясните?..

Михаил капитаном еще не был, это уж Романов прибавил для солидности. Марина тут же отреагировала:

— А ты уже капитан⁈

Тот вынужден был кивнуть, правда, ответил туманно:

— Не суть важно. И какая именно разведка, тоже не главное. Главное — интерес. Он есть. Товарищ полковник это верно говорит. Лезут сюда, собачьи дети! Понимаешь?

— Это понимаю. При чем тут я — не понимаю!

И она вмяла окурок в пепельницу.

Мужчины все переглянулись.

— Правильный вопрос задаешь, — одобрил Михаил. — При чем здесь ты! Давай выясним.

И он заговорил о том, что приезжающие из области чиновники обращаются именно к Марине в поисках развлечений…

Она сделала было протестующий жест, но он твердо пресек:

— Стоп, Марина Анатольевна! Не спорь. Это непродуктивно. Мы знаем, что ты потчуешь этих приезжих девчонками своими. Из этих самых… танцевальных коллективов. Но речь не о том. Не о моральных устоях. Эти вопросы сами решайте. А я о самом главном сейчас! Вот Марина Анатольевна, ты человек умный. И вот тебе задачка. У нас есть основания думать…

Тут Михаил сделал умелый психологический ход: подался вперед и заметно понизил голос.

— … думать, что это кто-то из твоих командированных и есть. Поняла? Либо сам резидент, либо связной. И здесь, в городе, у него есть свои люди. Были, по крайней мере. А может, и еще есть, пока не знаем. Но были, это точно. И здесь, в части были. Среди работников.

Слова попали в цель. На лице Марины выразилось сперва стремительное размышление, а затем острое понимание.

— Та-ак! Постой. Это что, Леня Соломатин⁈

Михаил холодновато усмехнулся:

— Я этого не говорил. Зато говорил, что ты человек умный. И могу повторить. Но незачем. Поэтому вопрос…

Собственно, то, что спросил сотрудник КГБ, было не вопросом, а рядом вопросов, но, разумеется, бивших в одну точку. По наблюдениям Марины Анатольевны, из тех областных чиновников, с которыми она имела дело, можно подозревать кого-нибудь? Может, кто-то невзначай интересовался частью? Вес себя странно? Как-нибудь нервно, или был чем-то явно озабочен? Просто что-то необычное, непривычное в поведении было?.. В общем-то, любая странность имеет значение. Выкладывай, Марина Анатольевна, все, в думать будем вместе.

Марина Анатольевна усмехнулась:

— Странности? Ну, вот замдиректора областной филармонии к нам наведывался… Порошков Дмитрий Кириллович. Знаете такого?

По лицам офицеров видно было, что филармониями и их служащими они отродясь не интересовались.

— Нет, — ответил за всех Романов. — И что, странный человек?

— Ну, это мягко говоря, я бы сказала.

— Не тяни, выкладывай, — терпеливо подтолкнул Михаил.

И Марина выложила: замдиректора филармонии неравнодушен к лицам мужского пола. Особенно к юношам. В его родном городе все об этом знают, но делают вид, что не замечают. Смотрят сквозь пальцы. В том числе и в Управлении культуры. Дело свое он знает, филармонию тянет в основном он. Директор там тюфяк и рохля, который сидит в кресле, дремлет, подписывает бумаги. А всю работу тащит на горбу этот самый мужеложник…

— Педераст, что ли? — в лице чекиста выразилось отвращение.

— Можно и так сказать. Но, думаю, это не по вашей части?

— Нет, — по-прежнему с отвращением сказал Михаил. — Конечно, надо бы такого типа взять… за хобот, но пусть этим милиция занимается. Или прокуратура. Не наш профиль.

Тут эрудита Богомилова черт дернул за язык — он вспомнил полковника австро-венгерского Генштаба Альфреда Редля. Гомосексуалиста, как раз «взятого за хобот» русской разведкой перед Первой мировой войной. По тем временам даже в развеселой Вене педерастия была маргинальным занятием, а уж для высокопоставленного офицера… Короче говоря, Редль вынужден был сдавать нашей разведке ценные данные под угрозой раскрытия его заднеприводной сущности. Впрочем, и за немалое вознаграждение тоже. Жил роскошной жизнью, клубился в высшем обществе, естественно, был в долгах, как в шелках. Деньги требовались позарез…

— Ну, Юрий Васильич, это ты куда-то перегнул, — поморщился Романов. — У нас тут не историческая лекция. Давай ближе к теме.

Ближе к теме — злостный гомосек Дмитрий Кириллович, конечно, подпадает под действие статьи № 121 УК РСФСР, но нас это в данный момент не интересует. Проехали. Идем дальше!

Дальше — Марина вновь попросила разрешения закурить, разрешение получила и задымила, напряженно думая.

— Хм… — наконец, произнесла она. — А вот, пожалуй, одно событие…

— Какое⁈ — так и подхватился Михаил.

— Да в нем как бы ничего особенного и нет…

— А что ж ты его вспомнила?

— Врезалось в память. Но тогда я этому значения не придала. А вот сейчас, когда вы спросили… оно как-то сразу в другом свете представилось.

— Так если врезалось, — рассудительно молвил полковник, — значит, не просто так?..

— Видимо, — Марина пожала плечами. И рассказала следующее.

Представители разных инстанций облисполкома частенько наезжают сюда, в совсем не дальний район, не за тридевять земель. Работники отдела культуры тоже. Смотрят, проверяют, инспектируют… Вот один приезжал на несколько дней, проехался выборочно по сельским клубам, посмотрел…

— И никакого того самого, — подчеркнула Горшенина. — Дополнительных потребностей…

— А бывало и с потребностями, — не удержался Богомилов, само сорвалось с языка. Марина вновь сделала крайне замысловатое лицо, но тему развивать не стали, попросив продолжать.

Так вот — приехал этот проверяющий, прокатился выборочно по нескольким сельским клубам. Где-то похвалил, где-то покритиковал — а в целом обыкновенно. Отчет в основном положительный. Пробыл он здесь дня четыре…

Марина задумалась, вспоминая.

— Да, — сказала она решительно. — Да. В понедельник утром прибыл, в четверг после обеда уехал. А было это… было это в мае, где-то в середине. Да. Точно после всех майских праздников.

Понятное дело, у сотрудников отдела хватает забот и помимо того, чтобы плясать перед командированным. Марине понадобилось в библиотеку…

Тут я, признаться, чуть не поперхнулся, услышав про библиотеку, но четко справился. А Богомилов не преминул полюбопытствовать:

— Кстати! Я не помню, ты до библиотеки-то добрался?

— Да, конечно.

— С Марией пообщался?

— Да, все нормально. Товарищ лейтенант, мы отвлеклись, — сказал я как можно деликатнее.

— Да! Ну, короче…

Короче, Марина Анатольевна пошла пешком в библиотеку, упиваясь ясным и еще не очень жарким майским днем — и вдруг совершенно случайно увидела своего инспектирующего. В легком светлом плаще он явно спешил куда-то, шел целеустремленной походкой, не глядя по сторонам.

И вот тут Марину как будто торкнуло. Без всякой цели. Ну просто интересно — начальство же. Куда оно так стремится?..

Пошла следом. Долго наблюдать не пришлось, поскольку проверяющий вдруг быстро перешел проезжую часть и подвалил к стоящему на обочине пикапу, а точнее фургончику «ИЖ-2715», а из машины поспешно выбрались двое молодых мужчин…

— Я их никогда раньше не видела, — заключила Марина. — Не наши. Ну, городок-то у нас… Каждую собаку знаешь, если не кошку. А номер нашей области. Ну и вид у них довольно такой… пижонский. Такие прикинутые по моде, молодые. Спортивные.

— Товарищ лейтенант, — перебил я. — Так это ж один в один то, что вы рассказывали! В «Бригантине». И время то же, и персонажи похожие!

— Вот именно, — он почему-то понизил голос. — Вот именно!

Ну а дальше, по словам Марины, эти трое завели оживленный, но негромкий разговор, а она прошла мимо, теряясь в догадках. Зачем проверяющему из областного центра встречаться с земляками за сто километров?.. Случайно встретил знакомых? Да не похоже. Все трое заговорили так непринужденно, словно ждали этой встречи… Странно? Ну, есть такое, хотя в целом, конечно, пустяки. И забылось-не забылось, а потерялось за чередою дней.

— А теперь вспомнилось… — задумчиво молвил Михаил.

— А теперь вспомнилось, — подтвердила Марина. — Но это еще не все.

Глава 16

Марина вспомнила еще одну вещь, которую она позабыла за мелкостью темы, а вот сейчас это ей представилось в ином свете.

На следующий день после этой случайной встречи, будучи в отделе культуры, этот самый командированный…

— Кстати, а как его зовут? — перебил Богомилов.

Действительно, до сих пор почему-то обсуждаемый персонаж был безымянным.

— Как?.. — Марина вспоминала секунды две. — Михеев его фамилия. Михеев Сергей Михайлович.

Так вот, этот самый Михеев на следующий день — а это был последний день его пребывания в Жаровске — находясь в отделе культуры, внезапно попросил карту района. Нормальную, подробную карту. Есть такая?..

Возникла легкая суматоха. Сотрудники отдела были захвачены врасплох. Как-то они до сих пор обходились без топографии, точь-в-точь как Митрофанушка из «Недоросля», с той разницей, что не извозчик, а шофер довезет… Они примерно представляли себе, где находится то или иное село, сельсовет, Дом культуры… Ну и на кой в этом случае карта?.. Короче, не нашлось.

Но кого-то озарила мысль слетать в сельхозотдел. Уж там-то должна быть! И точно, там карта оказалась. Ее торжественно притащили, предъявили гостю. Среднемасштабная топографическая карта, верный друг военных, геодезистов и землемеров.

— Вот-вот! — обрадовался Михеев. — То, что надо.

Кто-то вякнул — а зачем, мол, вам эта картинка?.. Михеев объяснил, что хочет посмотреть, где он был, а где еще предстоит побывать. Желание совершенно законное, объяснимое, ничего удивительного. Гость долго, с удовольствием разглядывал карту, старался запомнить те точки, где побывал, а где не был — эти названия заносил в блокнот, уверяя, что обязательно туда заедет.

— Ну и как? — поинтересовался Романов. — Заехал?

— Пока нет. Но скоро должен.

Тут выяснилось, что ей, Марине Горшениной, удалось залучить в район вокально-инструментальный ансамбль «Градиент», приписанный к областной филармонии. То есть, совершить «чес» по сельским клубам. Сборы обещаются если не грандиозные, то очень приличные. Традиционно первая половина октября в русской глубинке считалась праздничной, отдыхом после уборки урожая, заготовкой квашеной капусты на зиму, свадебным сезоном… Конечно, двадцатый век многое перевернул, но традиции коренятся глубоко в подсознании людей, их не вытравишь. Да и ритмику сельхозработ никто не отменял. Поэтому с приходом настоящей осени местный народ оттягивается — и в самый раз ошарашить его «Градиентом». Полные залы обеспечены.

Конечно, Богомилова вновь неудержимо потянуло в расспросы:

— Извините, а почему «Градиент»? Откуда такое название?

Марина лишь руками развела:

— Понятия не имею. И не задумывалась. То есть, подумала, что это звучно, красиво и непонятно, поэтому и придумали такое название…

Здесь старшие товарищи вновь цыкнули на лейтенанта за необязательные темы.

— Хоть горшком назови, только в печку не ставь… — проворчал полковник. — Градиент, говорите?

— Говорю.

— Так. И когда эти гастроли?

— В первой декаде октября. Точные сроки еще не согласованы. Но принципиальное решение принято.

— Так, — повторил Романов. — А Михеев тут при чем?

А Михеев, как выяснилось, назначен своего рода куратором этих гастролей. То есть, чиновничье сопровождение в данных случаях не то, чтобы обязательно, но желательно. Репертуар утвержден, «залитован», как говорили в те времена, по факту — прошел цензуру. А что там на самом деле музыканты на концертах исполняют?.. За этим формально положено следить, но ведь на всякий чих не наздравствуешься! Ко всем ансамблям и певцам проверяющего не приставишь, а деньги в бюджет они дают приличные. Поэтому зачастую чиновники от культуры закрывали глаза на то, что там исполнители голосят и пляшут, лишь бы не «левачили», то есть выручка не текла бы мимо государственной кассы. А особо ушлые администраторы, предки нынешних продюсеров, ухитрялись и левачить, и хорошо наполнять кассу. Здесь, конечно, у них имелся неиллюзорный шанс напороться на неприятности, но… Как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского, не видит черной икры, рябчиков, ананасов и тому подобного… А видеть и вкушать все это и многое другое очень хочется.

Но в некоторых случаях госслужащие вызывались курировать концертные поездки музколлективов. Бывало, в этих случаях культуртрегеры были движимы самым натуральным служебным рвением: строго следили, чтобы артисты и сотрудники не баловались. Особо ретивые норовили следить за всем, вплоть до морального облика. Понятно, каким успехом артисты пользовались у многих юных дев, как могли они вешаться на шеи… Чиновники старого закала возмущенно считали это «развратом» и считали своим долгом бороться с «распущенностью». Но куда чаще стимул был намного прозаичнее: когда можно было чем-то порядком поживиться, а возможно, в сговоре с администратором перехватить толику от «левака»… Разумеется, и на самом верху это знали, отнестись могли по-разному. А вот что стало мотивом в данном случае?..

Лицо Михаила изменилось примерно так, как меняется стойка гончего пса, почуявшего дичь.

— Ага… — произнес он с интересом. — А он сам в эту поездку напросился, или все же по распоряжению начальства?

— Не знаю, не интересовалась, — ответила Марина. — Я же откуда знала, что вокруг такой шпионский шлейф!

Это выражение Михаилу не понравилось — видимо, показалось ироническим. Он слегка нахмурился, но тут Марина внезапно объявила:

— А знаете, я вот подумала…

И взяла артистическую паузу.

— Ну? — потребовал Михаил. — Что ты подумала?

Марина поведала, что пока она рассказывала про Михеева, то неожиданно вспомнила, что еще один из инспектирующих чиновников вызвал ее подозрения.

— Чем вызвал? — тут же спросил Романов.

— Да в том-то и дело, что ничем.

И объяснилась. Суть в том, что эти командированные, конечно, вели себя по-разному. Но у всех у них были какие-то живые черты. Грешки разной степени. Одни любили выпить, хотя и скрывали это, употребляя только с районным высшим начальством — но слухи растекались немедленно… Иным желалось женской сущности — и тогда в дело вступала Марина со своими самодеятельными плясуньями. Были среди них барышни, не стеснявшиеся подработать древнейшим ремеслом. По факту, что называется. Потаскухами себя не считали, находя отговорки в том, что они «артистки», а в этом мире испокон веку нравы вольные, моральные устои здесь не такие, что у обычных людей, что цель оправдывает средства… Ну, понятно, если человек захочет отыскать для себя белые одежды, то отыщет обязательно.

Впрочем, дело не в этом.

Суть в том, что всяк приезжий имел какие-то персональные сучки да задоринки. Совсем не обязательно это были спиртное и женщины. Скажем один товарищ из орготдела Облисполкома не был грешен ни в том, ни в другом, но он был такой веселый, юморной и при том въедливый и дотошный — ну просто удивительно!.. Всяк, кроме одного.

Этот один — сотрудник планово-экономического отдела. Фамилия?..

— Гм, — тут Марина затруднилась. — Черт его знает. Он же к нам отношения не имел… Ну, косвенно. Однажды даже зашел, какие-то документы полистал. Но и все на этом. А приезжает он часто, я его постоянно вижу. Да как же фамилия-то⁈ Крутится вот в голове!..

Ну и слово за слово, она рассказала, что этот чин крайне сухой педант, и те, кто больше с ним сталкивался по работе, подтверждают это. От него слова живого не услышишь, улыбки не увидишь. Робот, а не человек.

— И что? — спросил Михаил. — Ты считаешь, что это основание для подозрения.

— Не знаю, — Марина пожала плечами. — Это ваша работа так считать или не считать. Я вам информацию даю. Этот тип подозрительный… Ну да, если честно, он просто у меня антипатию вызывает. Но на всякий случай должна сообщить… Да! Вспомнила: его фамилия Лесницын. Лес-ни-цын! Да. Точно!

— А зовут? — полковник подтянул к себе блокнот.

Тут Горшенина не очень уверенно сказала, что зовут этого Лесницына Вадим, это тоже точно, а вот отчество его то ли Петрович, то ли Павлович, здесь память шалит.

— Ладно, это не существенно, — подытоживающим тоном произнес Михаил. — Это уточним…

Здесь еще поговорили, но уже по нисходящей. Больше ничего существенного сказано не было. Из кабинета командира Марина вышла связанная обязательством о неразглашении.

— Ну, в общем, вот так, — заключил Богомилов. Я кивнул:

— Так. Дальнейшие действия?

— Ну, давай порассуждаем…

Лейтенант встал, я тоже вскочил, он махнул рукой:

— Сиди, сиди! — а сам стал энергично шагать туда-сюда по кабинету — так ему было удобнее.

— Что мы имеем? — провозгласил он. — Двух проверяемых: Михеева и Лесницына…

— Второго тоже решили проверить? — спросил я.

— Да. По принципу лучше перестараться, чем недостараться… Хотя мне оба кажутся вариантом слабеньким. Но других нитей у нас нет. Попробуем это, глядишь, хоть за что-то зацепимся.

Я кивнул. Что ж… Действительно, хоть это.

— Ну, а конкретные действия?

Он присел:

— Пока нет. На днях шеф сказал, объявит, — и показал пальцем в потолок. — Как говорится, Чапай думать будет!

— Тогда, значит, и нам не грех подумать, — улыбнулся я.

— Ну, кто же запретит! Другой вопрос — насколько примут наши размышления…

— Будем надеяться, — я встал. — Разрешите идти?

— Конечно. Я на связи!

И я пошел. На ходу, конечно, начал рассуждать, но мысли мои были прерваны шумом из лаборатории.

Шум был странный. Двоякий: и хаотический и ритмический. Собственно, это была смесь двух голосов. Женский голос трепыхался сердито и бессистемно, а в мужском прослеживался некий заунывный речитатив… Зная повадки прапорщика Климовских, несложно было предположить, что начлаб назюзюкался и по традиции поет, а кто-то из лаборанток пытается его урезонить. Мне стало интересно, я двинул к чудесно-сказочному домику лаборатории

Суть в том, что прапорщик… Виноват! Старший прапорщик Климовских был просто кладезь исторической похабщины в стихах и песнях. Где он черпанул такую странную эрудицию — Бог ведает. Про «Мальбрука» я уже говорил, а старший прапорщик мог наизусть шпарить «Луку Мудищева», правда, уверяя при этом, что написал данную поэму Барков… Разумеется, это широко распространенное заблуждение. Попросту вздор. Проживавший в XVIII веке Иван Семенович Барков сочинял стихи, что нормальные, что непристойные, чудовищно архаичным неуклюжим стилем. Авторство же «Луки» по сей день под вопросом: кое-кто грешит на Пушкина, но в целом — темный лес… Мог Климовских зарядить и матерную пародию на «Евгения Онегина», где встречались, например, такие перлы:

А за бутылкою «Особой»,

Евгений, плюнув вверх икрой,

Назвал Владимира «убогим»,

А Ольгу — «драною дырой»…

Ну и так далее.

Сейчас же начальник лаборатории увлеченно распевал куплеты, где-то на рубеже XIX-XX веков сочиненные студентами духовных семинарий и академий. Известно, что в те годы учебные заведения, готовящие будущих священнослужителей, были главнейшим рассадником озорного циничного юмора, да и вообще самого отвязанного вольнодумства… И вот теперь эти бессмертные творения голосил Климовских, выдерживая мотив и манеру церковной службы, сильно растягивая последние слова куплетов:

Лишь стоит нам напиться,

Само собой звонится,

И хочется молиться — у-ми-ли-тельно-о!..

Коль поп и в камилавке

Валяется на лавке,

Так нам уж и в канавке — из-ви-ни-тель-но-о!..

Диакон из собора,

Накушавшись ликера,

Стоит возле забора — нак-ло-ни-тель-но-о!..

Монахини святые,

Жопы салом налитые,

Наливки пьют густые — у-сла-ди-тель-но-о!..

Наш ректор семинарский

В веселый вечер майский

Глотает ром ямайский — про-хла-ди-тель-но-о!..

Тамбовская же бурса,

Возьми с любого курса,

Пьет водку без ресурса — и-зу-ми-тель-но-о!..

А пономарь Пелагий,

Большой любитель влаги,

По целой пьет баклаге — у-ди-ви-тель-но-о!..

А я как ни стараюсь

И с ним не состязаюсь,

От четверти валяюсь — по-ло-жи-тель-но-о!..

Возможно, песня имела продолжение, но мне узнать его было не суждено, потому что женский голос взял верх:

— Владимир Павлович, ну как не стыдно, а? Вы же взрослый человек! Ведь опять на построении срамить будут при солдатах. Да и вообще…

По мелодичному голосу, обворожительному даже в укоряющих интонациях, я узнал Ангелину. И бухой Климовских тотчас же подтвердил это:

— Эх, Геля!.. Стыдно, когда видно!

— А я, стало быть, не вижу? Конечно, я не человек, при мне можно нализаться до потери разума…

— Г-геля, не надо клеветы! Я в своем уме.

— Где ж это в своем, если частушки похабные поете!

— Э, дура какая… Это не частушки, а т-так… так называемые с-се… семинарские припевки. Между прочим, у меня предки из д-духовного сословия!..

— Между прочим, сегодня Демин дежурный по части, вот он вам такое сословие покажет, что конец света будет рядом!

— А наплевать мне на него!.. — задорно и дерзко ответствовал Климовских, однако, слова лаборантки с запозданием, но все же достигли его сознания.

— Демин… В смысле — Демин? Подожди… Горбенко должен был сегодня заступать⁈

— Не знаю я, кто кому чего должен, но заступил Демин. И сюда он зайдет обязательно, это уж как пить дать.

— Гм… Пить дать. Дать пить… А это может быть!

— То-то! Дошло, кажется. Ладно, Владимир Палыч, вы тут побудьте, я в столовую, чаю горячего принесу, приведите себя в порядок.

— Д-дело говоришь! Давай.

Быстрые легкие шаги зазвучали за дверью, приближаясь. Я подтянулся, застегнул крючок шинели.

Дверь распахнулась, Ангелина выпорхнула на крыльцо — у нее вообще была на диво летучая, невесомая походка.

Налетев на меня, девушка удивленно распахнула глаза. Но в словах никакого изумления не было:

— Привет!.. Ты какими путями-дорогами здесь?

Я зачем-то хотел соврать, что случайно, но в последний миг почему-то передумал.

— Да если честно… — усмехнулся, — услыхал, как твой начальничек горланит. Заинтересовался. А потом твой голос услышал.

Она иронически вздохнула:

— Да уж, это он умеет… Слушай! Раз уж пришел, и время есть, не подождешь меня? Я в столовую, принесу этому оглоеду чаю горячего. А к тебе дело есть небольшое.

— Лады!

— Ты только следи, чтобы дежурному по части на глаза не попасть. Оно тебе надо?

— Совсем не надо.

— Вот и я так думаю. Смотри, отсюда все хорошо видно. Если заметишь Демина, вот так за гараж шмыгнешь, а там тропинка есть к вашим вольерам…

— Знаю.

— Тогда подождешь?

— Конечно.

— Я быстро! — и она улыбнулась.

Вот что она умела — двигаться с какой-то волшебной, по-хорошему ведьмачьей быстротой. Я глазом не успел моргнуть — а она уже на полпути к столовой…

Сумерки надвигались. Свежело. Из лаборатории меж тем донеслось сперва тонкое стеклянное звяканье, а потом фырканье и кряхтенье. Старший прапорщик, видать, догонялся, и к моменту, когда появилась Ангелина с фаянсовым заварочным чайником, из-за двери слышался уже неустойчивый храп.

— Все спокойно? — спросила лаборант.

— Более чем.

— То есть?

— То есть спит, похоже.

— Вон как! Ну так это и к лучшему. Заходи.

Зашли. Начальник лаборатории почивал сном младенца прямо за лабораторным столом. Переместить его куда-нибудь никакой возможности не было, поэтому Ангелина лишь пристроила его поудобнее.

— Ну, кажется… пойдет.

И, выпрямившись, взглянула мне прямо в глаза.

Странно. Мне в общем-то несложно прочесть мысль, выраженную во взгляде… Но в данном случае я не сумел ее разгадать.

Глава 17

— Слушай, — сказала она, отводя глаза. — Я хотела с тобой поговорить…

— Конечно, — ответил я вежливо. — Слушаю.

Ситуация, что и говорить, деликатная. Не сомневаюсь, что сплетни о романе рядового и вдовы подполковника разнеслись если не на весь город, то на всю нашу часть точно. Включая, разумеется, гражданских служащих

Я, впрочем, предвидел наш разговор с Ангелиной и к нему подготовился. Правда, поехал он в такую сторону, какой я не ожидал.

— Да… — девушка оглянулась. Климовских, похоже, обрел временную «экологическую нишу», полулежа за столом. Похрапывание его стало ровным, мирным.

— Я хотела сказать, — повторила Ангелина, — понимаешь…

Как-то она увязла в этих повторах, и мне это, признаться, поднадоело.

— Ангелина, — я едва удержался от того, чтобы поморщиться, — ты не решаешься что-то произнести?.. Да не тяни, скажи! Неужто не пойму⁈

За время этого краткого монолога я успел подготовить себя ко всему, включая словесный выстрел: «я беременна». Однако прозвучало иное.

— Да, — согласилась она. — Ну, словом…

Она все-таки еще малость словесно поелозила, прежде чем раскрыть суть. Суть оказалась такова.

Жизнь лаборантки на протяжении долгих… ну ладно, пусть не долгих, пусть нескольких лет тянулась в зоне мужской засухи. Да, набегали тучи-облака в лице прапорщика Климовских, норовившего схватить то за жопу, то еще за какое-нибудь нежное женское местечко. Без этого не обошлось, но Ангелина быстро отвадила ветхого ловеласа обещанием плеснуть в рожу кислотой или еще каким химикатом. Помогло. Трухнул, отстал. Да и других мужиков Ангелина отшивала, считая, что она им не по Сеньке шапка…

— Ну… — здесь она криво усмехнулась, — одна моя знакомая язвила — мол, ты, Гелька, можно сказать, заново целкой стала. Редкий, мол, случай.

И вдруг эта засуха сменилась ливнем. Сперва в моем лице. А потом…

— То есть, позавчера, — уточнила она, — вдруг он является. Как снег на голову.

Он — понятно, отец ее ребенка. Тот самый, что десять лет назад рванул в Ленинград делать карьеру в мегаполисе. И вдруг вернулся. Без карьеры, без денег… Да можно сказать, что без ничего. И сам-то, если правду говорить, как какой-то шелудивый пес, постаревший не на десять лет, а на все двадцать, со взглядом одновременно отчаянным и ожесточенным.

У Ангелины сложилось устойчивое впечатление, что он отсидел. Может, не на настоящей зоне, а на так называемой «химии» — это когда лиц, совершивших мелкие преступления, направляли на принудительную отработку в народное хозяйство, в основном на тяжелые и вредные производства… Вот и бывший залихватский ухажер, местный кандибобер, судя по всему, в Питере влип в некую нехорошую историю. О которой он ни слова, ни полслова, равно как и вообще о всех своих странствиях по белу свету. Ангелина, впрочем, и не особо спрашивала. Нет, интересовалась, конечно, но он ушел в упорное отрицалово: «так… суетился, гонял из пустого в порожнее… мудрость приходит с годами…» А она настаивать с расспросами не стала.

Правда, так и подмывало сказать: бывает, мол и так, что годы приходят одни, без мудрости. Но Ангелина все-таки сдержалась. Видно было, что мужик отхватил от жизни по самую маковку. И сыпать соль на раны как-то негуманно. Правда, она категорически запретила ему лезть к сыну со всякими сантиментами, слезами и соплями… Да хоть бы и без них. Совсем никак. Нет тебя, и нет. И на хер ты ему не нужен. Пока, по крайней мере.

— Хм, — произнес я, присаживаясь. — А ты вообще сыну как про отца объясняла? Раньше.

К этому времени мы перебрались в «жилую» комнату, где не так давно у нас и случилось внезапное обретение друг друга.

Ангелина тоже присела. Пожала плечами:

— Да как? Так и сказала. Врать не стала. Сказала: был, да сплыл. Где его черти носят, не знаю. Может, и объявится когда. Но вообще Пашка-то у меня парень умный. Взрослый не по годам. Мне иногда странно даже. А иной раз и страшновато станет. Вроде ребенок ведь! А по-житейски взрослый мужик. Что с ним станет⁈ В кого он может превратиться?.. Ребенок ведь ребенком должен быть, а он…

— Ну, всякое бывает, — успокоил я. — Вырастет рассудительным, взвешенным таким. Это нормально.

Она одновременно и пожала плечами и развела руками.

— Не знаю. Не знаю. Дай Бог.

Ну и, короче говоря, облезлому пришельцу напрочь было запрещено приближаться к сыну. Он покорно согласился, правда, заныл на тему: а можно, дескать, хоть издали взглянуть… По уму-то, конечно, и тут надо было наложить жесткий запрет, и Ангелина это прекрасно понимала. Потому что, если разрешишь, чуть позже обязательно начнутся поползновения поближе… Впрочем, она понимала и то, что рано ли, поздно ли — этого не избежать. Надо готовиться к трудным дням.

— Погоди-ка, — бесцеремонно перебил я. — А где же он живет⁈

Выяснилось — живет в родительском частном доме, доставшемся по наследству. Родители умерли, мать давно, отец недавно. Старшая сестра и младший брат разъехались, жизнь у них устроилась. Так что дом отошел незадачливому блудному сыну. Успел обветшать, но жить можно.

— А работать он где собрался?

Вот оно мне надо — это знать?.. Как-то само собой вышло. От общения со спецслужбистами научился я такой въедливости.

Но Ангелине это было даже на руку. Насколько я понял, просто хотелось поговорить. Выговориться. Я оказался самым подходящим кандидатом.

Внезапно я узнал, что потасканный странник — одноклассник Марины Горшениной. И были они тут одного поля ягода, богема районного масштаба.

— А кто он по профессии?.. — чекист во мне рос не по дням, а по часам.

Собеседница же от такого простого вопроса вдруг затруднилась.

— Да ведь… и не скажу толком, — вздохнула она. — В самом деле, из пустого в порожнее гонял, правду о себе сказал. Но с Маринкой они прямо не разлей вода были… ну или нет, так все-таки не скажешь. А что одна компания, так это точно. Кстати, я ее здесь увидела, не знаешь, чего она вдруг приперлась?

Я скуповато объяснил — дескать, краем уха слышал, что у нас планируется организация концерта для личного состава. В порядке культурной программы.

— А-а… — протянула Ангелина, — ну да, это как раз ее по ее части. Они с Сашкой-то на этой почве и столковались… Да, он в таких делах толк знал. Все и разговоры у него были о «битлах», да о «роллингах»… Я и про Дали, кстати, от него узнала. До того знать не знала, что есть такой.

— Дали — это который Сальвадор?

— Ага! У Сашки даже иллюстрации были.

— Откуда⁈

Я слегка обомлел, потому что иллюстрации Дали в советской глубинке казались делом немыслимым. Это в те годы, когда картины каталонца считались образцом деградации буржуазного искусства.

— Даже не знаю, — вздохнула Ангелина. — Ну, мамаша у него была такая вся из себя. Тонкая штучка. Ему от нее и передалось… Да вот видишь, не в коня корм.

И махнула рукой.

— Сейчас… Вот смотрю на него и диву даюсь. Сейчас от него только тень осталась. Знаешь, как будто тот Саша, которого я знала, исчез. А этот другой какой-то, но проблески того есть! Так странно вдруг видеть их…

Она разговорилась, и тут я в который раз убедился в удивительном качестве русской женской души: от всего сердца проникаться жалостью ко всяким ущербным, обиженным жизнью существам. Начиная от разных шелудивых котят да щенят, заканчивая мужиками-неудачниками, которые, конечно, неимоверные таланты, но на каждого из них обязательно найдется недоброжелатель, поставивший задачу испортить жизнь гению. Как злой и мудрый волшебник Фрестон Дон-Кихоту. Не буду говорить, что все такие, чего не знаю, того не знаю. Но я встречал такое много раз. Именно это качество.

По мере разговора Ангелина начала заметно раскисать морально. Носом зашмыгала, глаза влажно заблестели…

— Что с тобой? — осторожно спросил я.

Оказалось — жалко. Этого никчемного горемыку Сашку. Ну, в общем-то, можно понять.

— Не знаю, — она шмыгнула носом. — Это так странно… Смотрю я на него, смотрю, и прошлое оживает, и помню то, что вроде бы и позабылось…

Короче говоря, ожившие призраки былого заставили мать-одиночку взглянуть на проблему с позиций гуманизма и даже милосердия. И прежние чувства пробудились с забытой силой…

Тут она вновь малость заплутала в словах, и взгляд сделался какой-то виноватый… Я решил прийти на помощь:

— Ну, другими словами, ты решила вернуться… вернее, вернуть его себе. Так?

— Еще не решила… — она помялась.

— Но близко к этому, — заключил я.

Если честно, я испытал облегчение от этого разговора. Помятый бродяга очень вовремя возник на горизонте. По существу, наши отношения с Ангелиной были ведь случайными, хотя и искренними. Маленькая такая приятная искорка случилась — ну и обоим хорошо, и так и надо. А дальнейшее?.. Это вопрос без ответа.

И вот, кажется, ответ пришел. Откуда не ждали, но какая разница. Внезапный Саша закрыл тему.

Женщина вздохнула длинно и прерывисто:

— Ты знаешь, Борис… Я даже не знаю, как это объяснить…

— Я тебя понимаю, — поспешил сказать я.

— Вряд ли, — она грустно улыбнулась.

— Это почему?

— Да потому, что это понимание с годами приходит. Во-первых. А во-вторых, мужчинам женщин вообще трудно понять. Мы и сами-то себя не больно понимаем. Ты думаешь, я могу объяснить, почему меня к нему тянет?.. Ага, как же! А вот тянет, и все! И жаль мне его, ну прямо не смогу тебе сказать, как! Сердце разрывается!..

На этих словах она заплакала, да так странно: лицо не исказилось, не перекосилось, а чистейшие слезы полились из обоих глаз, и даже не то, что полились, а прямо хлынули, срываясь со скул, капая на лабораторный халат.

Теперь уже мне стало остро жаль молодую красивую женщину. Тут нечего быть ясновидящим, чтобы предвидеть то, что ее ждет. Из сострадания она, конечно, примет обратно бездельника-великомученика. Он приживется, прилипнет, не выгонишь. И все, пиши пропало. Всю жизнь будет тянуть жилы, пить кровь, высасывать силы… Пока либо ее не сведет в гроб, либо сам не сдохнет. Экзистенциальный вампир. Знаю таких мужиков. Им вот найти сердобольную бабу, да присосаться к ней, да ломать из себя непризнанного корифея, пришедшего в мир с великой миссией, да вот только что-то пошло не так…

— Ну будет тебе, — постарался я утешить Ангелину, — прошлое прошлым, а у тебя вся жизнь впереди!

Я обнял ее, чуть притиснул к себе… И ощутил, что и она ко мне прильнула самым жарким образом, каким-то совсем не платоническим. Крепко обхватила, прижалась, задрожала…

— Боря… — стыдливо пропищала она, — ты прости…

— Прощаю, — не без юмора заметил я.

— Заранее? — она улыбнулась.

— Авансом, — подтвердил я. — Но хотел бы уточнить, за что прощать?

Она вновь глубоко вздохнула, как пловец перед входом в весеннюю воду. И сказала:

— За то, что я тебя хочу. И ничего с собой поделать не могу. Хочу, и все тут.

Ну, я-то с собой сладить мог. Но, рассудив, решил, что отказываться не стоит. Пригнувшись, я как можно ласковее приложился губами к губам женщины…

Категорически не принимаю секс в полураздетом виде. И даже хоть в каком элементе одежды. Пусть и в одном носке-чулке. Допускаю лишь серьги-кольца. Поэтому и Агнелине сказал жестко: догола, милая моя. В чем из мамы вылезла.

Подчинилась.

Ну и сам понятно, я довел себя до состояния Адама. Наружную дверь изнутри заперли, Климовских храпел совершенно мирно, может быть, даже что-то видел во сне. Это придавало ситуации особую пикантность, и мы полюбили друг друга страстно, нежно, но молча. И кончил я с силой, но сдержанно, лишь так прижал любовницу к себе, что она ойкнула. И тут же сладострастно простонала:

— Когда ты в меня кончаешь… я будто за пределы планеты улетаю… В космос. И дальше. За пределы нашего мира…

Меня так и распирало сострить на тему — мол, ничего себе взлетная тяга у твоей этой самой… как бы это сказать помягче… мохнатой красотки. Аж за пределы выносит! Но промолчал. Так вот брякнешь сдуру — обида будет смертельная.

После соития мы, конечно, еще лежали в обнимку, я старался так обнять девушку, чтобы ей было тепло и уютно, как в живом домике. Наверное, нечто подобное и выходило, потому что Ангелина так нежно, так ласково и благодарно меня целовала… И я чувствовал к ней ответные теплые чувства. Красивая женщина, которую ты оплодотворил — ну какие еще чувства она может вызвать?..

Тем не менее, чувства чувствами, а служба службой. Примерно так я сказал Ангелине. Постарался, разумеется, как можно мягче. Она молодец, все поняла правильно.

— Да, конечно, пора вставать. Хоть и не хочется… Дай я тебя еще раз поцелую. И пора! Подъем.

Я встал и оделся мгновенно, по-солдатски. То есть за сорок секунд. Ангелина провозилась подольше. Ну, у нее и амуниция посложнее, включая лифчик, подвязки всякие… Старший прапорщик при этом все сладко спал, похрапывая — и удивительное дело! — никто не сунулся в лабораторию за это время. Прямо подарок нам от судьбы.

— Ты домой? — спросил я.

— Ну, а куда же, — она бросила взгляд на часики. — Пора… Мама у меня старенькая, тяжеловато ей и по хозяйству, и с Пашкой возиться… Хоть он и спокойный. Но все равно: покорми, проследи, то де се…

Тут она увлеклась, начала рассказывать малоинтересные для меня детали, но я вежливо все выслушал. Она же, наконец, спохватилась:

— Слушай, надо же этого охламона разбудить!

И устремилась к нему:

— Владимир Палыч! Владимир Палыч! Вставайте! Поспали, отдохнули, давайте вставайте!

— На него Демин хорошо действует, — подсказал я. — Ободряюще.

— Точно! — воодушевилась она. — Владимир Палыч, смотрите, сейчас Демин сюда нагрянет! Вот он точно вас может оштрафовать. Останетесь без зарплаты!

Наверняка у начальника штаба таких полномочий не было, но кто его знает, какой расколбас он мог безнаказанно творить в пределах части…

Это подействовало. Старший прапорщик обеспокоенно заворочался:

— Д-да?.. Гм! А я чего, заснул, что ли?

— И даже храпели.

— М-да? Это бывает, грешен… А чай есть?

— Да уж остыл давно, поди… Погодите!

Она метнулась ко мне и зашептала:

— Боря, ты иди! Не хочу, чтобы он тебя увидел.

— Боишься, что ли?

— Ну вот еще! Просто не хочу всякой болтовни сраной. Дай я тебя поцелую!

И поцеловала меня в щеку, обняла, прижалась… И резко отпрянула:

— Ну все, иди!

И я вышел, неся в себе ощущение, что память этого вечера останется со мной навсегда. Что спустя много лет я буду помнить, помнить и помнить этот осенний северный день как один из лучших-не лучших, но удивительных и ярких в моей жизни…

Это погрузило меня в некую сентиментальность, что ли. И захотелось проведать друга моего Грома. Я пошел к вольерам.

Гром пребывал в своем отсеке в позе египетского сфинкса. Впечатление вообще было такое, что он в собачьем социуме сделался кем-то вроде третейского судьи. Внимательно слушает — что тут происходит, кто прав, кто неправ… Увидев меня, пес сдержанно обрадовался. То есть, он лишь разок махнул хвостом, но я-то знал, как это расценить. И улыбнулся ему:

— Что брат? Прогуляемся немного, не возражаешь?

Он бодро вскочил, издав короткий легкий рык.

Запасной ошейник с поводком хранились у меня тут же, в вольере. Я быстро захомутал пса, поощрительно потрепал по боку:

— Пошли!

И мы прошли вдоль ограды резервуарного парка в сторону третьего поста. Здесь открывался хороший вид на бескрайние леса, на закат — как раз на запад. Не доходя до владений часового мы приостановились. Я слегка поежился от холодка. Гром встал у моей левой ноги, я ощущал его тепло.

А вот теперь самое время подумать о сложившейся ситуации…

Глава 18

Я дружески положил псу руку на голову:

— Что, брат Гром, поразмыслим? Пораскинем мозгами?.. — и слегка почесал ему загривок.

Ну и какие расклады мы имеем на текущий момент?

Не кривя душой могу сказать, что способность к анализу у меня… ну, пусть будет неплохая. И нравится мне это дело. Да собственно, это одно и то же. Поехали!

Итак, в качестве проверяемых нами разрабатываются два сотрудника Облисполкома: Михеев и Лесницын. Первый должен в ближайшее время прибыть сюда в качестве куратора гастролей, и будет шанс прощупать его. Учинить момент истины. Как это сделать? Вопрос техники. А Лесницын?..

Да ведь Лесницын-то у нас кандидат в проверяемые на очень-очень тонкой ниточке. Другое дело, что и данной ниточкой пренебрегать нельзя, она может внезапно превратиться в нить Ариадны. И я думаю, что Романов должен подключить свои возможности, чтобы на самом областном верху под каким-то благовидным предлогом Лесницына отправили в командировку в Жаровск. В ближайшие дни.

Так. Но как будем их проверять?.. Вот тут не худо было бы созвать очередной мозговой штурм. Хотя, разумеется, мои шефы и без меня это отлично понимают. И в ближайшие дни следует ожидать совещания на почте у Петра Петровича.

— Да, — сказал я вслух. — Поживем-увидим, Гром?..

На что пес вежливо махнул хвостом.

Закат заметно разгорался, чтобы вскоре погаснуть, поглотившись сумерками. Как тут не задуматься о быстротечности жизни⁈ Я и задумался, глядя на закат. А вернее, думал не столько об этом, сколько о том, что ждет меня в этом мире, легонько поглаживая, дружески похлопывая пса, исправно стоявшего у моей левой ноги…

— Ладно, брат, пошли отдыхать. Утро вечера мудренее!

Завтрашнее утро оказалось не то, чтобы мудренее, но интенсивнее точно.

Во-первых, Смольников внезапно объявил генеральную уборку вольеров. К зиме собачьи квартиры были практически готовы, ну разве кое-что можно было еще подработать. А вот чистка, уборка — это, пожалуй, было совсем не лишнее. И пришлось попотеть, несмотря на осеннюю прохладу.

Здешняя осень — она такая быстрая. Где-то начиная с середины сентября практически не бывает потеплений. Каждый следующий день холоднее предыдущего. Это может быть не очень заметным, но на протяжении нескольких дней-недели становится совершенно ощутимым. Вот и сегодня с утра я ощутил самый реальный морозец, так что п/ш, ватник или шинель, шапка — все в тему. Но комвзвода не дал нам замерзнуть. Работу он погнал в темпе, при котором мы взмокли, чуть не запарились. И только закончили, как обрушился второй сюрприз. Хороший.

В наш ВВКС прибыло молодое пополнение. Два парня с собаками, такими же восточноевропейцами, как мой Гром. Моего же призыва, весна-82, только в учебку «Красную Звезду» попали позже Бориса Сергеева, соответственно, и окончили позже. Рядовые Павел Максимов и Виктор Пинчук.

Естественно, встретили их радушно, согласно традициям. Все собаководы — братья по умолчанию. Старшие или младшие. Молодежью занялись Храмов и Зинкевич: ребята были особенно рады, чувствуя, что призрак дембеля сразу вырос, налился плотью, ожил, приветственно заулыбался… Гена рассуждал вслух:

— Ну, теперь должен, скорее всего, аккорд быть! Со дня на день ждем. Шеф объявит! Я помню, весной так было. Первая партия в конце апреля ушла…

Ефрейтор Храмов смотрел на ситуацию более скептично:

— Ну, так это одна партия ушла, и все… В основном, помнишь, уходили аж в июне. До последнего тянули. И счас могут так же!

Зинкевич, разумеется, все помнил, поэтому слегка мрачнел. Но все же находил контраргументы:

— Тогда пополнения долго не было. А сейчас, смотри-ка, косяком пошли. Так что не унываем, ждем команды!

Говорил он об увольнении, но я угадывал, что про себя сержант напряженно соображает о кандидатуре замкомвзвода. Кого рекомендовать на его место?.. Более того, я смесью чутья и логики просек, что Геннадий не прочь бы предложить на этот пост меня, но его останавливает мое солдатское малолетство. Я еще ведь даже не «черпак»! Так что… При всем желании — а желание заметно — вариант отпадает.

Тут мне и самому стало интересно: а каковы мысли начальства по данному поводу? Вопрос серьезный. Несложный анализ привел меня к синтезу — то есть, выводу, что замкомвзвода будет, скорее всего, назначен Рахматуллин. Парень серьезный, очень спокойный, уравновешенный. Авторитетом пользуется. Как кинолог — профессионал. Тонкости знает.

Конечно, ничего еще не решено, даже вслух не произнесено, однако, я в своем выводе был уверен. Ни малейшего ущемленного самолюбия во мне не было: я ведь и не собирался строить карьеру кинолога. При том, что к Грому я испытывал чувства, сходные с чувствами отца к сыну — уж мне-то было с чем сравнить из прошлой жизни…

С молодыми, встретив их по-братски, нянчиться не стали, а как братьев, так сразу и впрягли в службу: поставили в наряды в паре с опытными бойцами. На сегодня в наряд должны были идти мы с Табачниковым, но нас разделили: сегодня я и Пинчук, завтра Табачников и Максимов. Я вдобавок еще и выступил с инициативой:

— Ген, давай я их собак немного проверю? На первый взгляд, псы в пределах нормы, но это же первый взгляд! Нужны и второй, и третий… Потренируемся немного на площадке?

— Дело! — обрадовался Зинкевич. — Пинчук, Максимов!

— Я, товарищ сержант! — нестройным хором отозвались двое.

— Сейчас пойдете на тренировочную площадку, поупражняетесь там. Под руководством рядового Сергеева. Ему подчиняться так же, как мне! Его приказания — это мои приказания, ясно?

— Так точно…

— Все, идите. Давай-ка, Борис, проверь как следует! — напутствовал он меня.

— Вперед, бойцы! — с воодушевлением пригласил я.

По пути я более или менее познакомился и с ребятами, и с собаками. У паши — Туман, у Вити — Монк. Откуда такое имечко — то есть, «монах» по-английски, шут его знает. Впрочем, у собак каких только не бывает кличек! Иной раз офигеешь: как так могла фантазия сыграть⁈.. Представить себе такое трудно.

Впрочем, это неважно. Идти до тренировочной площадки — минуты нет, но я сразу же постарался разговорить обоих пацанов. И начало складываться первое впечатление, которое на площадке подтвердилось с совершенно четкой закономерностью.

Паша показался мне контактным, общительным и довольно развитым парнем. Во всяком случае, речь у него была правильная, толковая. Я успел пробросить обоим как бы невзначай пару психологических тестов — вроде бы пустяковых вопросиков, ответы на которые дают неплохое системное представление о личности. Так вот: Паша отвечал охотно и развернуто, проявляясь как человек, может и не с ахти каким глубоким, но нормальным активным рассудком. Витя же оказался крайним интовертом. Ответы у него на девяносто процентов состояли из «да», «нет», «не знаю», «не слыхал»… Ну и псы, что не удивительно, оказались как-то пародийно похожи на хозяев. Туман выполнял команды, работал на полосе препятствий бойко, азартно, задорно, хотя и не без промахов. Но Павел тут же заставлял пса исправлять ошибки. Монк вроде бы формально тоже все делал неплохо. Но без блеска, без огня. Казалось, что ему очень неохота выполнять упражнения, но он вынужден делать это из-под палки, понимая, что надо… Словом, если Туману можно было поставить пять с минусом, то Монк отработал на балл ниже. Четыре с минусом. Да и то, пожалуй, с натяжкой.

М-да. Я пожалел, что мне в напарники по наряду достался Пинчук, но что ж поделаешь. Я еще раз незаметно присмотрелся к нему. Да в общем-то боец исправный, вид у него опрятный, подтянутый… Ну да, угрюмый, замкнутый. С собакой работает без охоты, видно, что ему это неинтересно, и он к ней равнодушен. Ну и пес равнодушен в ответ. Но тем не менее, оба они достаточно дисциплинированы, задачи свои понимают, то есть необходимый минимум в них присутствует. Что уже неплохо.

— Ладно, — подытожил я. — Будем считать, что зачет сдали! Витя, мы с тобой сегодня заступаем в наряд. Схема постов в казарме. Вы ее пока изучите до обеда, время еще есть. А своими глазами увидите в наряде. Ничего сложного… А теперь давайте ваших псов в вольеры определим. Идем!

На территории вольеров поднялся, конечно, неистовый лай. У собак так принято: и приветствовать новичков и одновременно проверять их на стрессоустойчивость. И тут вновь проявилась разница в характерах! Туман отгавкнулся так вежливо, но решительно, типа: я свой! Прошу любить и жаловать! А Монк слегка прижал уши, насупился, чего-то там проворчал-не проворчал…

Я показал парням свободные отсеки, сказал, где находятся инструменты для уборки, посуда, запасная сбруя для собак. Объяснил порядок кормления. Они разместили своих питомцев, дали им воды, и я повел ребят в казарму. Доложил Зинкевичу. Он все мои распоряжения одобрил, но рассеянно — увлеченно писал кому-то письмо, и это у него было на первом плане. Я велел новичкам изучать план-схему части и постов, на ней продемонстрировал, как они двигались от КПП сюда, исходя из чего сориентировал их по схеме.

Они занялись ее изучением, а я глянул на часы: через двадцать минут обед. Отлично! Распорядок дня на службе многолетней мудростью устроен так, что именно к приему пищи начинаешь чувствовать зверский аппетит. Конечно, в том случае, если этот распорядок строго соблюдается. У нас с этим покуда полный порядок…

И тут из маленького «предбанника», где находился дневальный, раздался возглас:

— Здравия желаю, товарищ лейтенант! Дневальный рядовой Айвазян…

— Вольно, — голос Богомилова. Начальник УОМО вошел в казарму, и здесь уже скомандовал Зинкевич:

— Взвод, встать! Смир-рно!..

— Вольно, — повторил лейтенант. Не без любопытства оглядел казарму: у нас он появлялся редко. — А хорошо у вас, однако! Уютно.

— Стараемся, — сержант чуть улыбнулся. — Товарищ лейтенант, у нас пополнение! Вот двое новеньких.

— Знаю, — сказал лейтенант, присаживаясь за стол. — Затем и зашел. Как раз мимо проходил… Ну что ж, будем знакомиться. Давайте ваши документы!

Он бегло просмотрел военные билеты, учетные карточки, аттестаты вещевой и продовольственный. Комсомольский билет имелся у Максимова, а Пинчук оказался не членом ВЛКСМ — из «несоюзной молодежи», как тогда говорили. Краткий обзор бумаг завершился тем, что лейтенант забрал у вновь прибывших учетки и военные билеты, заявив, что ему надо будет сверить данные, занести в книгу учета личного состава, а билеты он потом вернет.

— Ну вот так, — заключил он, встал, и тут спохватился: — Да, Сергеев! Чуть не забыл. Наш командир вдруг озаботился просвещением подчиненных. А может, это инициатива свыше… Не знаю. Но в итоге нам поручено… Ладно! Давай-ка выйдем, потолкуем.

Мы вышли, продолжив диалог наедине.

Слово за слово, в нашей части неведомо с каких пригорков вдруг решено было организовать библиотеку. Штатным расписанием это заведение не предусмотрено, поэтому придется все делать подручными средствами, не отвлекаясь от функциональных обязанностей. Естественно, ближайшие к созданию библиотеки обязанности у замполита, на него и легла нежданная-негаданная дополнительная нагрузка… Но майор Козлов — опытный офицер, прекрасно знающий кочки и подковырки армейской организации. И естественно, он постарался перекатить заботу на тех, кто ниже рангом. И еще раз естественно, что самой подходящей кандидатурой оказался лейтенант Богомилов. Образованный, любитель поумничать, а главное — временный. Вот и получи, товарищ лейтенант, фронт работы. В самый раз для твоих амбиций…

По мере этой беседы я начал соображать, конечно, что вся история с библиотекой — не просто блажь начальства, а некая хитроумная оперативная комбинация. Однако вида не подал, слушая лейтенанта без эмоций.

Он первым поведал многозначительно:

— Ну и ты, наверное, уже понимаешь, что к данной ситуации я решил привлечь тебя…

— К формированию библиотеки?

— Да. Но есть нюанс!

— Уже догадываюсь, — усмехнулся я.

Под предлогом организации библиотеки нам с Богомиловым предлагалось сегодня отправиться в городскую библиотеку на предмет переговоров с ее руководством. Чем оно сможет нам помочь… Разумеется, это предлог. Затем встречаемся всем мозговым центром на почте.

— В шестнадцать ноль-ноль, — и Богомилов зачем-то глянул на наручные часы.

— Понял, — кивнул я. — Но есть нюанс…

И я сообщил о сегодняшнем заступлении в наряд. Лицо лейтенанта вытянулось:

— Ч-черт… Не учли. Тьфу, дурак!

— Кто?

— Да я, кто же еще.

Лейтенант Богомилов был одним из самых самокритичных людей среди всех встреченных мною в жизни. Вернее, в жизнях.

Он стал лихорадочно выяснять, как можно решить эту проблему. Разумеется, я сказал о том, что нас, опытных служак, поставили в пары с молодыми, дабы те по-умному впрягались в службу… И Богомилов прояснился:

— А! Да ведь вас с Табачниковым можно просто поменять… Ну да! Вот и был вопрос, и нет вопроса. Где Смольников?

Я объяснил, что Смольников руководил работами, а потом отправился к Демину утрясать какие-то там рутинные дела.

— Ладно! Ты давай обедай, а я решу… Я так понял, что время не ждет, тянуть тут нечего. Давай!

Это и я понимал. Пока обедали, Богомилову действительно удалось тему переиграть: сегодня в наряд заступали Табачников с Пинчуком, а завтра я с Максимовым. Юра, конечно, но очень обрадовался, но против лома нет приема.

— Ну хоть отдохнуть надо от души… — пробурчал он, отправляясь в казарму.

А я поступил в распоряжение Богомилова. Он каким-то образом добился того, чтобы самому сесть за руль разъезжего ГАЗ-66, и мы покатили несколько в странном порядке: офицер за рулем, а рядовой на месте «старшего машины». Впрочем, в армии чего только не бывает!

В дороге лейтенант завел оживленный диалог о библиотекарше Марии:

— Кстати! Помнишь тот наш разговор?.. — напомнил, что за разговор.

— Конечно, помню.

— Удалось познакомиться?

— Конечно, удалось, — я улыбнулся.

— Серьезная особа! — он рассмеялся.

Шутки шутками, но я вдруг вспомнил, что папенька Марии — один из спасенных нами заплутавших грибников — сотрудник районной администрации. Ну… что из этого следует? Да вроде бы ничего и не следует, но при наших-то хилых зацепках любая мелочь сгодится в дело.

Когда я сказал об этом лейтенанту, он призадумался. И наконец, произнес примерно то же, о чем я лишь подумал:

— Ну… в этом что-то есть, но как оно может нам пригодиться?

— Пока не знаю, — признал я.

Какое-то время ехали молча, размышляя параллельно. Успели прогромыхать через железнодорожный переезд, покатили по городским кварталам.

— Разве что попробовать? Наудачу?.. — поразмыслил вслух Богомилов.

— А почему бы нет? — откликнулся я. — Орел-решка! Выйдет-не выйдет. Могу взять это дело на себя.

— М-м… — промычал лейтенант, энергично орудуя рулем, — ну и дороги, мать их! Куда исполком смотрит⁈ В пяти минутах от себя отремонтировать не могут! Летают, что ли, как Карлсоны?.. Ну да хрен с ними! На себя, говоришь? И вправду, почему бы нет. Давай попробуем! Конечно, если она окажется на работе…

Оказалась. Окинула нас безмятежным взором бирюзовых глаз.

— Здравия желаем! — залихватски приветствовал ее Богомилов, даже козырнул. — С осенним приветом от войсковой части 52506!

— Ну, спасибо, что не с приветом по жизни… — туманно сострила Мария, на что, впрочем, лейтенант реагировать не стал. Объяснил, по какому поводу мы здесь.

— В курсе, — подтвердила библиотекарь. — Но с этим вам к директору. Вон там ее кабинет.

— Я пройду, — сказал Богомилов. — А вот мой коллега, он хотел с вами потолковать.

— О чем? — холодновато удивилась Мария.

— А это он сам скажет, — Богомилов подмигнул и направился в кабинет директора.

— Ваш начальник говорит загадками.

— Да никаких загадок, — мне это словесное фигурное катание надоело, я решил говорить прямо. — Есть разговор. Даже, я бы сказал, консультация. Вы ведь говорили, что отец ваш в Горисполкоме работает?.. Так! И я полагаю, что вы хоть сколько-то в курсе его дел.

Этими словами я девушку одновременно и заинтересовал и насторожил. Что и хорошо.

— Есть такое, — осторожно молвила она.

— Да! И вы знаете, конечно, что к ним часто наведывается начальство из Облисполкома?

— Конечно… — проговорила она все с той же тягучей интонацией.

— Очень хорошо. И вот скажите, не встречались ли вам в отцовских разговорах такие фамилии: Лесницын и Михеев?

Ответом мне была пауза и такой взгляд, что светло-бирюзовые глаза, казалось, потемнели, приобретя цвет предзакатного неба.

Я аж обеспокоился:

— Мария?.. Я что-то не так сказал?

Она медленно покачала головой:

— Да нет. Все так. И даже слишком так.

Глава 19

«Слишком так» — сильно сказано. Или не то, что сильно, но загадочно. Я устремил ответный твердый взгляд в потемневшие глаза. И молвил:

— Так. А вот с этого момента, подробнее, пожалуйста.

И получил достаточно подробный ответ.

Папе Марии, Александру Сергеевичу, по долгу службы приходилось общаться со многими областными чиновниками. Наведывались они сюда вообще охотно. Что и понятно: недалеко от областного центра, и градообразующее предприятие богатое: ЛПК, лесоперерабатывающий комбинат и сопутствующие производства… Было чем поживиться и гласно, и негласно. Александр Сергеевич по характеру был человек общительный, даже с перебором. Громкий, холерический, где-то даже взрывной. От домашних у него секрета не было, он всегда бурно обсуждал с ними разные события на работе и «в окрестностях», как сам выражался не без юмора. В частности, делился впечатлениями и об областных визитерах. Когда одобрительно, когда критически. Не прошли мимо его внимания и Лесницын с Михеевым. А Мария, обладавшая отличным восприятием и прекрасной памятью, все подмечала и ничего не забывала.

— Что касается Михеева… — сказала она мне.

Так вот, что касается Михеева: Александр Сергеевич к этому персонажу относился иронически. Считал его недалеким, сумбурным и слишком падким на женскую прелесть. Серьезный человек таким быть не должен. Тем не менее, никакого негатива в адрес вышестоящего коллеги местный чиновник не испытывал. Хоть и пустомеля, да без подлянки — примерно таков был вердикт Александра Сергеевича. А при случае с этим Михеевым можно даже было побазарить на более-менее умные темы. В общем-то, он дядька образованный, эрудированный, язык подвешен хорошо. Отчего бы и не побазарить с удовольствием?..

А вот Лесницын — это совсем другое дело. Нет, никаких конфликтов, тем паче ссор у Александра Сергеевича не было. Да и вообще ни у кого не было. Просто приезжает командированный, выполняет свои задачи, уезжает… Но вот именно к этому командированному отец Марии чувствовал необъяснимую неприязнь.

Она даже разволновалась, порозовела, глаза вновь приобрели бирюзовую немыслимую красу. Это было неожиданно для меня, привыкшего видеть девушку всегда немного замкнутой, холодновато-надменной. А тут ее точно прорвало:

— Ты знаешь… это так странно. Мой отец на этом Лесницыне всегда как-то спотыкался. И часто о нем говорил, как это ни странно.

Я почуял, что напал на какой-то если не верный, то как минимум интересный след. Не понадобилось даже задавать наводящих вопросов.

Во-первых Мария заговорила о том, что ее папенька гордился своим психологическим дарованием. Считал себя очень проницательным человеком, способным разгадывать мысли и глубоко заглядывать в души других людей. В этом была доля наивности, но и доля истины. Александр Сергеевич на самом деле был неплохим знатоком человеческой натуры. При том, что, конечно, отродясь не занимался психологией профессионально. Ну, может, что-то там прочел, пару научно-популярных книжек. Так вот…

— Ты знаешь, — еще более оживившись, повторила Мария, — впервые я услышала об этом год… ну нет, чуть поменьше. Это было на Седьмое ноября.

На Седьмое ноября к ним в гости пришла компания друзей. Выпили, разумеется. Компания распалась на мужскую и женскую. Женщины, разумеется, защебетали о чепухе, мужчины, подогретые жаркими напитками, толковали о солидном. Все это были не первые лица города, но из ближайших к ним орбит. Потому и разговоры под стать. Так и свернула беседа в сторону служебных событий. Как в этой дороге возникла тропинка темы пришельцев из области?.. — это Мария как-то упустила. Она запомнила уже горячий спор, или даже не спор, а это хозяин дома кипел в рассказе:

— Понимаете⁈ Ни-че-го! Ровным счетом! Заслон! Железный!

Речь шла именно о Лесницыне. Он поразил Александра Сергеевича тем, что доморощенный психолог ровно ничего не смог распознать в госте.

Это был уникальный случай в его практике. Обычно психолог-самоучка по тем или иным приметам находил какие-то душевные нюансы собеседников, да хоть и просто случайных людей — даже что-то вроде хобби у него такого было. А тут глухо. Стена. Как будто человек умело закрылся и не пускает в себя никого и ничего. Из себя тоже не выпускает. Никаких эмоций, никакой невербалики, кроме пустой формальной полуулыбки при встрече. Что она есть, эта улыбка, что нет ее — один и тот же замок на душе.

— Понимаете⁈ — полыхал Александр Сергеевич. — И что это значит?

— Ну что значит? — рассудительно прогудел кто-то из гостей. — Жизнь научила! А то ты не знаешь, Сергеич, каково оно там, наверху?.. Туда не взгляни, сюда не взгляни, лишнего слова не скажи… Вот мужик и выдрессировался.

В своем кругу чиновники могли позволить себе сравнительное вольнодумство.

— Э, не скажи! — в азарте возразил хозяин. — Ты что, не знаешь…

Тут он назвал пару фамилий, которые Мария прежде слыхала, что называется, краем уха — крупные областные руководители, из первой десятки чинов. И дальше было сказано, что эти мужики вполне себе нормальные, контактные, иные из них даже рубахи-парни, гуляй-душа… Ну да, можно согласиться, что это показуха, артистизм. Но ведь и это тоже показатель! И это ключик к мотивам, соображениям и так далее… А тут — ничего! Все закрыто. Ни щелочки.

— Ну, хорошо, хорошо, — с оттенком покровительственности перебил упитанный седовласый мужчина. — Допустим. Ну и какой отсюда вывод ты делаешь?..

— Хм, — лицо Александра Сергеевича стало значительным, и это казалось немного забавным в сочетании с заметным охмелением. — А какой тут может быть вывод? Значит, ему есть, что скрывать. Что он и делает. Очень успешно.

Седовласый посуровел:

— Александр Сергеич… Давай-ка сменим тему. Сдается мне, куда-то мы не совсем туда зашли.

Но Александр Сергеич, похоже, сам смекнул, что болтанул лишнего. Да, кругом все свои, но все же лучше языку большой воли не давать. В принципе. Вот тут-то Лесницын как раз и молодец.

Засопев, хозяин потянулся к бутылке армянского коньяка:

— И то правда. Ну, давайте в честь праздника!..

Мария посмотрела на меня внимательно:

— А это, будем считать, во-вторых. Я тот разговор запомнила. Хотя никогда больше про этого Лесницына не слыхала. И вдруг слышу этот твой вопрос! А тебя-то какими путями к нему привело⁈ Вот что мне удивительно.

Я взял две секунды на раздумье. Сказать, не сказать?..

Но именно в эти секунды на лестнице раздались торопливые шаги.

Я услышал их первый. Обернулся.

— Кто-то идет? — спросила Мария.

— Похоже, — сказал я.

Шаги зазвучали на лестничной площадке. Дверь распахнулась, предъявив молодого человека лет под тридцать явно нездешнего вида. Он радостно улыбался, но при виде меня улыбка враз слиняла с его лица.

Что значит нездешнего?..

Ну, в этом парне был некий столичный лоск, хотя и второсортный. Видны были богемные претензии в облике — и это при явно слабых средствах. Кожаная импортная куртка, длинный шарф, небрежно обмотанный вокруг шеи, длинные волосы, легкая небритость. По первому взгляду все это было броско, даже как бы эффектно, но стоило лишь чуть вглядеться, чтобы опознать, что все оно не очень свежее, потертое, в глазах ненужная краснота. А когда он шагнул в помещение, то я четко уловил слабенький, но все же запах перегара.

— Марии Александровне — наше с переплясом!.. — успел провозгласить он заранее заготовленную фразу, уже видя меня, но еще по инерции говоря это. И по тому, как менялись его интонация, взгляд и лицо, я понял, что он внезапно догадался, что перед ним.

И я догадался. Осенило. Впрочем, дедукция здесь тоже помогла.

Это бывший сожитель Ангелины. Отец ее ребенка. Как его?.. Саша! Да. Саша.

Улыбка исчезла. Губы сжались в надменно-брезгливую линию.

Оно и понятно. Слухи в городке расплываются стремительно. И достоверные, и не очень. И то, что гражданская служащая СА Ангелина соблазнилась каким-то солдатом… недавно появившимся в части… заметным таким, почти двухметрового роста… Это наверняка успело разбежаться из уст в уста. И доехало до Сашиных ушей. Судя по всему.

— Здравствуй, Саша, — суховато приветствовала Мария. — Каким ветром занесло?

— Да так, — в голосе зазвучала язвительность, — зашел по старой памяти. По прежней дружбе… Старая дружба, говорят, не ржавеет… А тут, смотрю, новый друг. Аж прямо лучше старых двух… Везде успевает! Наш пострел везде поспел… Это у нас кто?..

Последнее было обращено ко мне с вопросительной интонацией.

— Это не у вас, а у меня, — отрезал я. — Это рядовой Сергеев.

— А-а, рядовой… Пока, да? И будущий генерал, наверное?

— Допускаю, — спокойно ответил я.

— Саша, — в голосе Марии зазвучал металл, — я не очень понимаю, что это за концерт такой? Ты что, мастер художественного слова?

— Я бы сказал — художественного свиста, — втиснул и я свои пять сатирических копеек.

Бродяга чуть не задохнулся от возмущения.

— А тебе вообще кто тут слово давал⁈ — понес он чепуху.

Я резонно возразил, что слово я дал себе сам. То бишь, не то, чтобы дал, а захотел и взял. И никто мне тут не указ, а особенно всякие никчемные чушпаны.

От этих слов незваный гость душевно забурлил так, что решил перейти от риторики к рукопашной.

Пока длился предварительный диалог, я успел, конечно, прикинуть возможности. Саша не был дрыщом, не был амбалом. Нормальный такой, средний молодой мужчина. Вряд ли он когда-либо занимался спортом. Во всяком случае, в его движениях я не увидел ничего отточенного, собранного, упругого, что выдает спортсменов. Все разболтанно, расхлябанно, под стать самым что ни на есть «штатским лицам». К тому же он явно был в состоянии похмелья-не похмелья, но как минимум отходняка после массивного употребления спиртного. Когда человек уже не пьян, но и в рамки нормы пока не вошел. Здесь никаких сомнений.

Тем не менее, этот пустозвонный персонаж полез на рожон. Думаю, его еще шаткий от бухла разум особенно возмутило то, что рядовой Сергеев так нагло оказывался везде, во всех его прежних точках мужского интереса. Прямо какой-то вредный вестник Провидения! Ну как так⁈

Не знаю, прав я в таких рассуждениях или нет, но с эмоциями скудоумный гость не совладал. И для начала попытался схватить меня за стык шинельных бортов под верхней пуговицей.

Но я к такому ходу событий был готов. Вообще к любому. Саша полез в стычку без всякого плана, без толку, без смысла. Ну, а я последствия просчитывал. И потому все сделал четко.

Он был обычного среднего роста, то есть порядком ниже меня. И мне никакой сложности не составило легко, но ощутимо ткнуть его коленом в пах. Прием в данном случае больше психологический, но действенный. Это не больно, но внезапно и чувствительно.

От такого пинка бездельник содрогнулся, как японский домик от подземного толчка. Его невольно скрючило — конвульсивно, конечно. И он едва не клюнул носом прилавок, вернее стойку, отгораживающую книгохранилище от зоны посетителей.

Тут я ему помог. Очень аккуратно, чтобы он, не дай Бог, не расквасил себе чего-нибудь. Не сильно, но резко треснул его башкой об эту стойку. Лбом.

Звук вышел неожиданно смешным и звонким, точно бильярдным шаром грохнули. Мария возмутилась:

— Так! Ну-ка, шевалье сан-пер-э-сан-репрош! Давайте-ка ваши рыцарские поединки не здесь устраивать. Здесь, между прочим, учреждение культуры!

То ли она французский язык в школе учила, то ли сказалась библиотечная реальность. Дюма в СССР такими тиражами издавался, что сам, должно быть, ворочался в гробу в Парижском пантеоне: да мне бы при жизни такие гонорары!..

— Слова прекрасной дамы — закон для воина! — тоже словесно закривлялся я. Вроде бы и не хотел пафосничать, да как-то само собой вышло.

И не теряя ни секунды, я схватил левую руку горе-задиры, ловко завернул за спину и приподнял вверх — чтобы плечевой сустав оказался в угрожаемом положении на разрыв связок.

Саша, будучи еще в хмельном раздрызге, от всего произошедшего очумел так, что молча и послушно повлекся за мной. Я быстро вывел его на площадку, стремительно согнал по лестнице, поощряя легкими толчками правого колена. А с крыльца проводил пинком покрепче.

— Не вздумай сунуться обратно, — предупредил я. — На сей раз покатишься по ступенькам своим ходом, без помощи.

И пошел обратно.

За стойкой я застал не только Марию, но и Богомилова, и директрису, видимо — средних лет низенькую кругленькую тетеньку в очках.

К счастью, лейтенант не поинтересовался, куда я выходил.

— А! — радостно воскликнул он. — А вот мой помощник по библиотечному делу.

— Борис, — представился я.

— Очень приятно! — с подъемом приветствовала директриса. — А меня зовут Марья Капитоновна. У нас тут сплошь Марии!

— Только Магдалин не хватает, — хмуровато сострила младшая библиотекарша.

Старшая заколыхалась от смеха, после чего разговор перешел в деловую плоскость. Часть книг, оказывается, можно было забрать хоть сейчас, а еще за частью приехать позже. Коротышка растолковала, по какому принципу происходит списание старых единиц хранения, после чего они считаются несуществующими — но я признаться, не очень слушал, потому что с интересом разглядывал стопку книжек, передаваемых нам. Фактически, эти книги списывались за ненадобностью: они были выпущены лет пятнадцать-двадцать тому назад, по разнарядке попали в районную библиотеку, простояли без толку все установленные сроки и были признаны невостребованными.

Я ощутил некое странное чувство — печали по безвозвратно ушедшему времени, что ли… Вот люди, писатели то есть, жили, старались, творили. Даже издавались! Но их книги никто, по сути, не прочел… Грустно.

Внимание мое в первую очередь привлек двухтомник ярко-апельсинового цвета. А ну-ка… Оказалось — автор Лев Никулин, роман «Московские зори». Хм! Что-то слышал краем уха.

Дальше: Сембен Усман. Это имя-фамилия, что ли?.. Отродясь не слыхал. Пролистал пару страниц — да, оказалось, автор из Сенегала, западная Африка. Книга называлась «Тростинки господа бога» (в советское время эти слова писались со строчных букв). Очень интересно… Дальше: Николай Антонов. «День прибывает». Сборник повестей.

Честно говоря, чем дальше, тем мне становилось интереснее. Я открывал для себя какой-то, может быть, не самый красочный, не самый роскошный, но полузабытый и потому по-своему интересный мир… Однако начальник вывел меня из этой книжной медитации:

— Сергеев! Уже, никак, вник в должность? Похвально, но рано. Едем, время не ждет! Мария Капитоновна, нам бы какой-нибудь ящик для книжек-то…

Где-то нашлась ветхая картонная коробка, загрузили мы туда Льва Никулина, Сембена, прости Господи, Усмана и все прочее. Распрощались с женщинами и пошли. Про инцидент с агрессивным Сашей, как я понял, Мария распространяться не стала.

Выйдя на крыльцо с коробкой в руках, я порыскал глазами туда-сюда, но Саши видно не было. Исчез. Унес с собой раненое самолюбие… Я, конечно, рефлексировать на данную тему не стал. Картонный ящик мы закинули в кузов и поехали на почту.

— Ну как? — спросил Богомилов, выворачивая из дворового проезда на улицу. — Разговор содержательный?

— На удивление. Сверх ожиданий.

— Вот как! И что же там?

— Да все расскажу на общем сборе. Зачем одно и то же перемалывать?

— Логично… — признал Богомилов, со скрежетом переключаясь со второй скорости на третью.

В секретную почтовую контору мы прибыли с небольшим опозданием. И Романов, и тем более дымогарный Петр Петрович были уже на месте, однако коптил на сей раз не «Астрой» или «Примой», а — подымай выше! — «Лайкой», сигаретами с фильтром, хотя и упрощенным.

— Опаздываем, товарищи военнослужащие, — произнес полковник хотя вроде бы и в шутку, но все же со скрытым назиданием.

— Информация требует времени, — вежливо парировал я. — Задержались не зря.

— Смотри-ка, — благодушно молвил Петр Петрович, — молодежь-то растет!

— А как же, — полковник жестко усмехнулся. — Так оно и надо. Глядишь, еще и нас обскачут… Что, удалось добыть сведения?

— Так точно, — сказал я. — Разрешите доложить?

Глава 20

— Разрешаю, -молвил Романов с едва уловимой иронией.

Обстановка у нас была, разумеется, товарищеская — ни дать ни взять группа коллег-ученых, решающая некую научную проблему. Я солидно откашлялся:

— Мы с товарищем лейтенантом выявили еще один источник информации…

И передал то, что услышал от Марии. Естественно, рассказ был мною отредактирован.

Выходило так, что в результате глубокого анализа ситуации мы с Богомиловым остановились на кандидатуре библиотекарши как потенциальном источнике. А тут как раз подвернулся случай пообщаться. Ну и пообщались…

Далее я передал рассказ девушки практически слово в слово. Выслушали меня старшие товарищи с исключительным вниманием. Когда я закончил, они обменялись многозначительными взглядами. После небольшой паузы полковник проронил:

— Петр Петрович, а ты знаешь этого… Пушкина? Который из Горисполкома?

— Я тут всех знаю, — веско молвил секретчик, несколько рисуясь своей осведомленностью.

— Ну и?

— Ну и фамилия его Тимохин. Замначальника планового отдела. Планово-экономического, если уж дотошно говорить.

— Так, — поощрительно произнес наш командир. — И что за человек?

Петр Петрович пожал плечами:

— Да человек как человек. Работник вроде неплохой. Пентюха ведь там держать не станут, сами понимаете. Но звезд с неба не хватает. Что еще сказать?.. Я его двоюродного брата знал. Хороший был мужик.

— Почему был?

— Погиб в аварии. Автокатастрофа. Года… да, три года тому назад. Да.

— И как ты к этой информации относишься?

— Про Лесницына-то? — Петр Петрович вытряхнул одну «лайку» из пачки.

— Ну да.

— С интересом, — хозяин кабинета прикурил в очередной раз. — Похоже на правду.

— Вот как, — теперь интерес появился в голосе полковника.

Петр Петрович солидно кивнул, дымя.

— Он, в общем-то, мужик не глупый, Тимохин-то. А Лесницына этого я встречал однажды.

— Ну, Петрович, — искренне восхитился Романов, — мимо тебя ничего не пройдет!

Тот еще покивал, нещадно затягиваясь.

— Иной раз сам удивляюсь, — скромно пошутил он. — Ну да ладно! Да, пришлось столкнуться случайно. Так, в коридорах. И что могу сказать? Похоже на правду! Такой, знаешь… — Петр Петрович осанисто выпрямился, сделал неприступную физиономию, уж как умел. — Не то, чтобы важный, надутый… Нет, этого не сказать. Но застегнутый наглухо. Такой… — он резко рубанул ладонями сверху вниз, — ну, я, наверное, не смогу толком сказать…

— Но мы тебя поняли, — нетерпеливо прервал полковник. — Проще говоря, мужику есть что скрывать, и он обучен этому.

— Обучен, не обучен… — Петр Петрович вздохнул. — Этого я не говорил.

Романов полез в карман шинели, вытащил пачку БТ. Ясно было, что и он раззадорен, впал в азарт. Закурил.

— Та-ак… — произнес он. — Интересно девки пляшут…

— По четыре штуки в ряд, — брякнул Богомилов.

Полковник помолчал. Видно было, что он напряженно соображает. И наконец, сказал:

— Ну, давайте будем думать. Четыре головы — это даже не Змей Горыныч, это посильнее…

И мы пустились в рассуждения. Они были совсем несложные, что и понятно. Всякие здравомыслящие люди на нашем месте пришли бы к тому же, к чему пришли бы и мы. А именно.

Лесницын очень перспективный объект для разработки, с этим не поспоришь. Но он пока далеко, а Михеев вот-вот будет в Жаровске. И в его пользу как проверяемого, есть ряд фактов. Поэтому базовую схему сохраняем! Сперва проверяем Михеева, потом беремся за Лесницына.

Романов высказал все это в гипотетическом тоне, как бы формулируя проект общего мнения. Возражений не было, но это лишь общее положение, а теперь его требовалось превратить в конкретный план. Что, конечно, было, посложнее.

Нет, на словах-то все выходило гладко. Запускаем в ход Марину — она дело знает. Лишь намекнет хрычу, что есть у нее на примете новая девчонка из какого-нибудь танцевального кружка… Можно организовать свидание у нее, то есть у Марины на квартире… И старый бездельник вмиг раскиснет, слюни распустит, ринется как карась за червячком. Ну, а там — сюрприз. Вместо прекрасной танцовщицы сотрудники КГБ, которые аккуратно берут карася за жабры. Те же самые Виктор с Михаилом. Они глубоко в теме, ребята толковые, работать умеют. Прижать греховодника так, чтобы он до жопы расщепился — им все равно, что спичкой чиркнуть. Момент истины будет с гарантией. А дальше станем исходить из полученных сведений.

Проговорив так, Романов обвел всех взглядом:

— Принимается план?..

Я деликатно промолчал, будучи младшим и по чину, и по возрасту. За всех ответил Петр Петрович:

— Работаем. Когда должен приехать этот жук колорадский?..

— Послезавтра.

— Очень хорошо, — наш старикан воодушевился. — Как раз успеем подготовиться. Ты с этой Горшениной сам поговоришь?

— Да, — полковник глянул на часы. — Как раз до конца рабочего дня успею.

— Ага. А я с ребятами свяжусь, чтобы наготове были.

Полковник взглянул на нас с Богомиловым:

— У вас как с нарядами?

— Я послезавтра заступаю дежурным по части, — промямлил лейтенант.

— А я завтра, — доложил я.

Командир секундно поразмыслил.

— Ладно, — решил он. — Порядок есть порядок, ломать его не будем. Богомилов, значит, будет в наряде, а тебя, Сергеев, привлечем на усиление. Не думаю, что это понадобится, но на всякий случай не повредит.

— Есть, — сказал я.

— А теперь давайте в часть. Вы хоть что-то взяли в библиотеке-то?

— Взять-то взяли, — Богомилов вздохнул. — Да в основном всякий неликвид, что здесь читателям не понадобилось…

Петр Петрович хмыкнул:

— Можно подумать, там вообще что-то кому-то надобилось…

— Ничего! — Романов махнул рукой. — Всякая книга на пользу. Пусть хоть что-то читают, авось умнее станут. Козлову скажи, пусть рядом с Ленинской комнатой помещение выделит, там еще у Синякова подсобка была для транспарантов, плакатов всяких… Ну, а вообще, пусть сам думает, так ему и передай. Скажи: командир приказал. И все, катите в систему, не задерживайтесь. Да и мне пора… Сейчас в райисполком, а потом, Петрович, я еще к тебе заеду. Ты будешь на месте?..

— Если надо, подожду.

— Вот и отлично. А вы, ребята, дуйте в часть, да поскорей!

И мы поехали. В дороге Богомилов, управляясь с «шишигой», пустился в рассуждения:

— Слушай, — с увлечением говорил он, — а ты как думаешь, реально этот план сработает? Я, конечно, лезть в дискуссию не стал, но если честно…

Он покачал головой.

— Вообще, клюнет ли этот Михеев на такую приманку? Ведь все на этом строится! А если он скажет: спасибо, но нет… Ну мало ли что! И что тогда делать? Где запасной вариант?

Я пожал плечами. В словах лейтенанта резон был, но я интуитивно чувствовал, что замысел должен сработать. И спросил:

— А скажите, товарищ лейтенант, Горшенина на вас какое впечатление произвела?

— Хм, — он задумался. — Хороший вопрос! Ну, знаешь… незаурядная особа, я бы сказал. Чувствуется в ней… ну, черт его знает, взлет души, что ли. Как это сказать…

Водитель наш впал в азарт, заерзал на сиденье, нечаянно дернул руль. Грузовик вильнул на ходу.

— А, з-зараза… — лейтенант поспешно выправил машину. — Так вот, короче говоря! Про большинство людей ведь как скажешь? Ну, человек и человек, живет-хлеб жует, день-ночь, сутки прочь, вот и вся жизнь… Но есть такие, которым этого мало. Понимаешь? Иным и целого мира мало!

— Понимаю, — я кивнул. — Эта Горшенина — такая?

— Из этих. Насчет целого мира не скажу, но то, что охота ей выше головы прыгнуть, заглянуть за горизонт — это точно!

Я усмехнулся:

— Образно выражаетесь, товарищ лейтенант. Не думали никогда писать? Книги. Ну, рассказы, может быть.

Лейтенант умолк так, что я понял — попал в точку. Он смущенно ухмыльнулся:

— Да ты знаешь… Если честно, мысль была. И даже есть.

— Так надо воплотить ее в реальность!

На сей раз лейтенант молчал долго. Мы уже ехали по дороге от вокзала в часть.

— Ты думаешь? — вдруг сказал он, когда я уж не ждал ответа.

— А почему бы нет, — сказал я совершенно серьезно. — Вот он, взгляд за горизонт. Прыжок выше головы.

Этими словами я вновь погрузил лейтенанта в экзистенциальную задумчивость. В данном состоянии он и подрулил к КПП, не забыв, впрочем, начать сигналить заранее.

Притормозили мы у штаба, выпрыгнули, и тут Богомилов развил показную активность:

— Сергеев, книги бери! Неси на второй этаж. Григорян!

— А я, тарщ лытинант!

Григорян был дневальным по штабу.

— Где майор Козлов?

— А не знаю, тарщ лытинант!

— Как не знаю? Ты дневальный! Должен знать!

Привлеченный шумом, неизвестно откуда высунулся Демин:

— Бл… чего тут такое? Что за пожар в бардаке во время наводнения?.. Васильич, это ты тут дым коромыслом поднял? Что случилось⁈

Богомилов объяснил ситуацию.

— Всего-то? — хмыкнул Демин. — Шуму много, шерсти мало! Так это Козлова епархия…

— Его вот и ищу!

— Так он вроде бы на территорию пошел… Не хрена замполиту территория, не знаю, но пошел. Григорян! Дуй на КПП, скажи им там, что Козлова Демин ищет. Быстро! Аллюр три креста!

Григорян неуклюже припустил к КПП, сильно топая кирзачами.

В общем-то замполиту, конечно, тоже во все надо нос сунуть, но в плане человеческих отношений. А техника, оружие, ГСМ, здания, сооружения… это владения зампотеха. В нашем случае — майора Гончарова.

Тем не менее, сарафанное радио работает, и еще как работает. Где бы там ни блуждал майор Козлов, а информация о том, что замполита ищет начштаба, разнеслась так, что не найти Козлова просто не могла. И замполит минут через десять появился. Не слишком довольный.

— Георгий Михалыч, ты меня ищешь? Что такое приключилось?..

— Работы тебе прибавилось! Чтобы служба медом не казалась.

Козлов чуть заметно поморщился:

— Да куда больше? И так под завязку…

Тут мне показалось, что майора Демина так и подмывает высказаться насчет партийно-политической работы и загруженности политработников… Но, понятно, вслух этого говорить нельзя. А что там офицер подумал про себя — это осталось неведомым миру.

Замполит точно был не в восторге от идеи с библиотекой. Но что ж делать, приказ есть приказ.

— Ладно, — с кислинкой в голосе произнес он, поразмыслив. — Давайте пока это в подсобку, а там видно будет. Подумаю…

Я затащил коробку на второй этаж, в каморку, где со времен покойника Синякова, а может, и до него хранилось барахло, необходимое для создания наглядной агитации, и были оборудованы стеллажи для разных материалов.

— Подумаем… — ворчал Козлов, как бы проецируя в пространство мысли вслух. — Конечно, пусть замполит думает, у него башка же больше, чем у всех!..

Я на эти заявления благоразумно промолчал, а Богомилов не удержался, встрял:

— Так ведь что делать, товарищ майор! Вы, можно сказать, интеллектуал согласно штатному расписанию…

Не знаю, с какой целью лейтенант это брякнул — то ли искренне, то ли решил сделать комплимент — в любом случае майор с заметным раздражением посоветовал ему «не пи*деть», велел поставить ящик с книгами на полку, что я и сделал.

Тут замполит внезапно заинтересовался содержимым ящика:

— А ну-ка, что вы такое приперли, хоть посмотреть…

И вытащил наугад тоненькую желтую книжечку под названием «Побеждают дружные»:

— Та-ак, это что? Ага, руководство для вожатых пионерлагеря. Как организовать спортивные игры. Ну, в самый раз для наших балбесов!..

Похоже, Козлова разобрал интерес к библиотечным трофеям.

— А ну-ка… — он полез в ящик глубже.

— Товарищ майор, так мы пойдем? — вовремя подхватился Богомолов, и мы по-быстрому слиняли, оставив майора наедине с Сембеном Усманом, «Московскими зорями» и прочими кладезями мудрости. На крыльце распрощались, я пошел в казарму ВВКС, на ходу зачем-то размышляя о разговоре в «шишиге» на обратном пути. Что-то было в этом разговоре такое судьбоносное, что ли! Чем-то я зацепил лейтенанта и привел в движение невидимые, но действенные механизмы судьбы…

Ну, дальше жизнь и служба побежали по знакомым колеям, утром следующего дня Романов на разводе объявил долгожданное: первой партии увольняемых в запас предлагалось выполнить «дембельский аккорд». Пятерым. Зинкевич, Гладков, еще трое. Что именно делать, командир еще не решил, сказал, что определится в течение дня.

Это сообщение вызвало, разумеется, оживленный ропот, и полковнику пришлось прикрикнуть:

— Разговорчики в строю! Прекратить!..

Голоса стихли, а командир, выдержав паузу, продолжил:

— И это не единственная хорошая новость на сегодня. Есть еще!

Стало совсем тихо. И тогда полковник оповестил о приезде в город артистов из области, которые дадут концерт в том числе в нашей части.

— … в ближайшие дни! Точнее будет известно вскоре. Но это будет точно!

И здесь он даже позволил себе самую малость улыбнуться и как бы не заметить еще более восторженного гомона в шеренгах.

Тому, кто не служил, трудно понять, какой радостью для солдата может быть всякая мелочь, а уж концерт, пусть и какой-нибудь захудалой провинциальной труппы!.. Да ведь и «Градиент» вовсе не колхозная самодеятельность. Вполне приличный ансамбль, и даже зарубежные турне у него были, правда, лишь по социалистическим странам. Болгария, Румыния, так, кажется.

Словом, Романов совершил грамотный психологический ход, обеспечив приподнятое настроение всему личному составу на весь день. Новички наши, Пинчук с Максимовым, и вовсе были в восторге, они не ожидали увидеть в захолустье такой культурной программы. Да и вообще, осмотревшись, как говорится, обнюхавшись, они убедились, что житуха в части неплохая, кормят хорошо, чипок есть, теперь вот еще концерты и библиотека! Кажись, повезло!..

Примерно так и сказал мне Паша Максимов уже в наряде, когда мы с ним отправились в обход постов, вместе с разводящим. И я не в первый раз отметил толковость, разумность нашего нового кинолога: речь об этом он завел наедине, когда мы пошли на четвертом посту смотреть сторожевое собачье оборудование, отдалившись от разводящего с часовым, которые озабоченно заговорили о чем-то своем.

— А ты молодец, — решил я похвалить напарника. — Соображаешь, когда и с кем надо говорить! Это верно. Рот надо открывать только по делу, а не впустую… Враз муха залетит!

Я пошутил, Максимов тоже осклабился. И неожиданно сказал:

— А я тебя помню по «Красной Звезде»! Ты же в восьмой роте был?

Вот черт! Честно сказать, я успел позабыть, в какой роте числился Борис Сергеев до… до меня. Ограничился кивком — понимай, как знаешь. Максимов оживился, разулыбался:

— Тебя же сразу видно! О! — он задрал руку, намекая на мой рост. И вроде бы вознамерился еще покалякать об учебке, но я поспешил ловко уйти от скользкой темы:

— Ладно, отставить разговоры! То есть, говорим по делу! Смотри: видишь, там внешний периметр…

— Где? А, вижу!

— Отлично. Теперь смотри дальше…

Так я переехал на другие рельсы, и мы продолжили обход. Мне вдруг стало интересно, как парень отреагирует на шестой пост: когда пришли туда, я заговорил строго, но доверительно. Сказал, что здесь было совершено отравление караульной собаки, и вообще место требует повышенной бдительности… Максимов огляделся, невольно передернул плечами:

— Да уж, местечко так себе…

— Самый говенный пост, — угрюмо буркнул разводящий, ефрейтор Беспалов, недавний «черпак», ставший «дедом» после осеннего приказа. — Я тут сколько раз часовым стоял! Нигде такого нет, только здесь — как будто, сука, следит кто за тобой!

— Мистика! — ухмыльнулся Максимов.

— Мистика, х*истика… — проворчал ефрейтор, — не знаю. Знаю, что говорю…

Я решил глубокомысленные беседы прикрыть, поторопил обоих. Беспалов напоследок велел часовому «следить в оба и ушами не хлопать», потому что, по его мнению, «тут самая жопа», и мы потопали дальше.

Так обошли все посты, я показал Максимову, как делать запись в караульной ведомости… Ну и в целом наряд обошелся без эксцессов. Поздним утром, ближе к обеду, меня как бы случайно подловил недалеко от вольеров прапорщик Слепцов. Сделал это, конечно, грамотно: ни одна говорящая душа нашу встречу не видела. Другие живые души, конечно, были — псы. Но они ничего не скажут (закадровый смех).

— Сергеев! — окликнул меня Слепцов. — Слушай внимательно: сдашь наряд, сразу дуй к Демину. Получишь увольнительную. Как бы в библиотеку…

Здесь прапорщик усмехнулся. И быстро, но толково объяснил: к восемнадцати ноль-ноль мне следует быть у дома Горшениной. Там занять умную позицию — не обнаружив себя проследить, как Горшенина с Михеевым войдут в подъезд, осторожно проследовать за ними. Собственно, вот и все. Роль чисто страховочная.

— В квартиру не заходить? — уточнил я.

— Нет. Но и не уходи сразу. Услышишь внизу — зашли они, замок щелкнул, дверь закрылась… Ну, минуты две-три выжди, убедись, что все тихо. Вот тут можешь идти.

— А ребята его там примут?

— А это не наша с тобой задача, — прапорщик усмехнулся. — Все, бывай!

И исчез.

Все так я и сделал. С парадкой возиться не стал, благо, уже на зимнюю форму перешли. Шапка, шинель, ремень — все чин по чину. Сапоги надраил, хоть смотрись в них. И пошел.

Ну, возле Марининого дома нахлынули воспоминания. О Наталье, об ее горячих объятиях, нежности… Ну, что там говорить, когда красивая женщина дарит себя тебе, это дорогого стоит.

Романтика и умиление ничуть не мешали мне быть бдительным. Хорошую позицию я нашел без труда, оттуда и наблюдал.

Насколько я был уверен, что план сработает?.. Вот черт его знает! Какая-то необъяснимая уверенность во мне жила, слов нет. А в остальном… Стоял, наблюдал, ждал. И все.

Уверенность не подвела. В восемнадцать ноль девять — я тут же глянул на часы — из за угла дома вышли весело беседующие Горшенина и Михеев.

То есть, я формально не знал, Михеев это или нет, но по логике никем иным этот тип быть не мог. Сразу видать — блудливый гниловатый жук. Предвкушает близкие девичьи прелести. Явно молодится, следит за собой. Темные с легкой проседью волосы аккуратно зачесаны под пижонскую шляпу. Затемненные очки. Да уж, такой готов запасть на смазливую девчонку как карась на червя…

Посмеиваясь, парочка вошла в подъезд двухэтажки. Выждав несколько секунд, шмыгнул туда и я. Замер на первом этаже, слыша над собой голоса, звяканье ключей. Потом щелкнул замок, скрипнула дверь…

Ну и как будто все?

Да нет, не все.

Тишина подъезда вдруг взорвалась надо мной шумом, вскриком. И стук, лязг, бешеный топот по лестнице!..

Я вмиг отшагнул влево, в тень лестничного пролета.

— Стой! — грозный крик сверху. — Стой, гнида!

Глава 21

Этот сердитый крик как будто подхлестнул бегущего. Топот ускорился до отчаянного.

— Стой!..

Преследователь, очевидно, не хотел будоражить жильцов, поэтому орал шепотом. Я чуть не рассмеялся: яростный накал интонации и чуть слышный голос — ну, как хотите, а это смешно

Это было в первый миг. Во второй я сообразил, что спрятался зря. Что толку прятаться? Надо просто перехватить бегущего. И я резко вышел из тени.

Михеев почти скатился на площадку первого этажа. Вся его респектабельность куда-то делась, пальто расстегнуто, тонкое шелковое кашне выбилось из-за воротника, и видно было, насколько вытаращены глаза за теневыми окулярами.

Не знаю, увидел он меня или нет. В принципе должен был, но он бежал в такой панике, что мог вообще ничего не видеть, кроме лестницы и спасительной двери. По крайней мере, ему чудилось, что она — спасение.

Мгновенно смерив соотношения моего роста, его роста, высоты ступенек, я выждал пару секунд и применил прием «шлагбаум». Примитивный, но эффективный — то есть просто резко вскинул правую руку на уровень шеи-подбородка бегущего. И даже не ожидал такого эффекта: налетев на мое предплечье, блудливый культуртрегер взмахнул руками, опрокинулся, плюхнулся задницей и спиной на холодные бетонные ступени.

Честно сказать, я малость испугался: вдруг так ушибется, что будет травма!.. Но тут же утешил себя тем, что говно не тонет, стало быть и шмякнуться о бетон ему и вовсе нипочем.

Спустя мгновенье возник Виктор, еще через секунду — Михаил.

— Ф-фу! — облегченно выдохнул первый. — Как хорошо, что ты подстраховал нас!..

— Служу Советскому Союзу, — вполголоса произнес я.

Парни ловко и жестко подхватили очумевшего чиновника и поволокли вверх. Тоже с необычайной ловкостью, я бы даже сказал, что их движения в эти минуты были грациозными, а главное — очень быстрыми. Они не давали задержанному очухаться, лишь приговаривали:

— Тихо… Тихо!

Сработало. Михеев был водворен в Маринину квартиру столь стремительно, что никто из соседей и чухнуться не успел. Во всяком случае, ни одна дверь не открылась. А если кто что услышал, то понять не сумел.

Чекисты втащили пленника в квартиру, проволокли из коридора в зал, не давая ему встать — и шваркнули на диван не столько сильно, сколько презрительно.

— Сидеть! — скомандовал Михаил.

Марина осторожно маячила поодаль. Видимо, происходящее оказалось для нее легким культурным шоком. Не знаю, что там она думала про себя, но таких сильных эмоций и действий, похоже, не ожидала. А КГБ-исты, не теряя ни секунды, перешли к «интенсивному допросу».

— Так, — произнес Михаил. — Нам представляться нужно?

— Ну… — пытаясь отдышаться, пробормотал распутник, — не помешало бы…

Виктор, не разворачивая, сунул Михееву в нос удостоверение. Тот глянул и довольно нахально заявил:

— Раскройте, пожалуйста!

Молодой чекист многозначительно хмыкнул, но корочку развернул. Михеев вчитался вслух:

— Ага… Лейтенант… Виктор Алексеевич?

— Так точно, — Виктор захлопнул книжечку. — Ну, а теперь потолкуем по-взрослому.

— Конечно, — охотно согласился Михеев.

Странное дело — он не просто успокоился, а как-то оживился, чуть ли не развеселился, узнав, что ребята из КГБ. Не знаю, чего он так пересрался в первую минуту. Наверняка подумал, что его взяло за жабры ОБХСС — по этой линии у него, видать, накопилось столько грешков, что сотрудники Комитета представились кем-то вроде исповедников: кто сможет понять и простить.

Не уверен, но мне показалось, что и Михаил увидел этот психологический хвостик, за который можно хорошо схватиться.

— Тогда, — задушевно начал он, — с нами, как с семейным доктором: правду, правду и только правду… Нас интересует, кто и как тебя… вас завербовал. И задание, конечно.

Вот так резко он врубил «полный вперед». Мне почудилось это не самым лучшим ходом: сейчас Михеев возмутится, подымет шум до небес, то есть до потолка: да что вы говорите, да как вы смеете!.. Да я служу в Облисполкоме!..

Но ничего подобного. Задержанный сделал коротенькую паузу — секунды три, не больше. Но сделал. Приосанился. И молвил глубокомысленно:

— Завербовал, товарищи — не то слово. Я пошел на контакт с… э-э, как это сказать… с противником сознательно. Понимаете? Я хотел собрать как можно больше сведений, прежде чем идти к вам. Ну не идти же с пустыми руками! Согласны⁈

По мере монолога уверенность и даже достоинство тона нарастали крещендо. Последнее слово и вовсе было произнесено с почти победным пафосом. Михеев точно одолжение делал чекистам — дарил ценную информацию.

Однако, парням такую лапшу на уши было не повесить. Михаил многообещающе ухмыльнулся:

— Да нет, не очень. А почему тогда ты побежал от нас, как будто тебя в жопу хотели вы*бать?

Марина страдальчески поморщилась:

— Фу, Миша! Ну что это такое?..

Тот лишь отмахнулся — дескать, бабам слова не давали. Михеев горделиво заколдбился:

— Вы меня простите… Но надо выбирать выражения, товарищи…

— Тебе шахтеры скоро будут товарищи, — пообещал Михаил. — На урановых рудниках. Если повезет. Если лоб зеленкой не намажут.

Я с некоторым трудом удержал улыбку.

«Урановые рудники» — очень живучий городской миф времен позднего СССР, которой была подвержена не только молодежь, но даже взрослые. Согласно данной легенде, лиц, приговоренных к высшей мере наказания, не расстреливали, а отправляли в какие-то далекие секретные шахты добывать радиоактивный уран — мол, пусть малый толк, да будет от этих уродов. Один черт им подыхать, так хотя бы подохнут с пользой. Заодно туда же якобы ссылали и осужденных за крупные хищения, а также «политических». Последних, кстати, в ту эпоху формально не было, они проходили по разным уголовным статьям… Но, как говорится, есть нюанс.

Кстати: наряду со слухами об урановых рудниках, так сказать, в одной упряжке шли сказки о психотронном оружии, разрабатываемом нашими учеными и примененном Советской Армией в конфликте с КНР на острове Даманский. У многих находились знакомые, чьи знакомые были там и видели десятки, если не сотни трупов китайских солдат с чудовищно искаженными от дикого ужаса лицами, погибших в состоянии неконтролируемой паники…

Вот такие сказки советских народов вмиг проскользнули в моей памяти. Михаил, понятно, нужной информацией владел, пусть и не в полной степени. И разговор затеял лишь для того, чтобы поддавить на психику допрашиваемого. Но того почему-то зацепили не урановые рудники, а зеленка:

— Позвольте, что значит — зеленкой? Зачем зеленкой?..

— Чтобы пуля инфекцию не занесла, — пояснил Виктор. — По приговору стрелять-то тебя, сволочь, в башку будут? Ну вот.

Чиновник изобразил благородное негодование:

— Ну, знаете ли… Что за разговор!

— Нормальный разговор, — хмуро сказал Михаил. — Только малость в сторону ушел. Вернемся к сути!

— Вернемся, — не возражал и Михеев.

— Тогда допустим, что ты пошел на контакт с противником, как ты говоришь, ради сбора сведений. Допустим. И что собрал?

Арестант оживился, заерзал на диване. Я сообразил, что он мысленно проигрывал такой сценарий и выстроил схему монолога. Начал аккуратно, не называя имен-фамилий. Кое-где, похоже, привирал, а что-то звучало правдоподобно… Ну и в целом рассказ прозвучал так.

Примерно с год назад… ну, чуть побольше, прошлым летом. Да, прошлым летом он, Михеев, ощутил интерес к себе со стороны сотрудника другого отдела Облисполкома. Ну, здесь скажем сразу: никаких скрытых смыслов, никаких извращенных подтекстов. Для начала чиновник обратился к коллеге по делу, с решением какого-то рутинного вопроса. А когда вопрос удачно решили, тот удачно подхватил еще некую рабочую тему… показал себя в ней очень компетентным, Сергей Михайлович не захотел ударить в грязь лицом, тоже показал, что умеет соображать и действовать. Так возникли товарищеские отношения.

Сослуживец действовал грамотно, разумно. Не спешил. Постепенно в его разговорах стали проскальзывать странные нотки: некоего сожаления о жизни, о нереализованных талантах… Причем он имел в виду как себя, так и собеседника. Вот, мол, оба они такие даровитые, с таким потенциалом! И застряли в рядовых клерках. И похоже на то, что в этих чинах придется догнивать до пенсии. Поскольку продвижение зависит не от твоих способностей и работы, а от связей, знакомств, блата…

По словам Михеева, он уже на этой стадии насторожился. То бишь, ему почудилось, что кореш разводит баланду не просто так, а с интересом, втягивая собеседника в свои потаенные расклады. И якобы уже тогда возникла мысль про обращение в компетентные органы… Но все же он, Сергей Михайлович, спешить не стал, а решил вникнуть глубже, прикинуться заинтересованным лицом, набрать побольше достоверной фактологии, а вот потом…

— А потом суп с котом, — жестко усмехнулся Михаил. — Слушай, Михеев! Ты кого лечишь, а? Ты нас за дураков держишь?.. Вот не советую! Здоровее будешь.

— Простите, товарищ… Вы, я вижу, тут главный, товарищ старший лейтенант или капитан… Кстати, а товарищ рядовой, он что, тоже ваш?.. И Мариночка, разумеется? Очаровательная, несравненная Мариночка!..

— Меня зовут Марина Андреевна, — насупилась Горшенина. — Мариночка я для мамы с папой…

Михаил перекрыл их обоих:

— Вопросы здесь я задаю. Вот Михеев, дрянной ты мужик! Гнилой. А если совсем правду сказать — говно.

— Позвольте!..

— Не позволю! Теперь слушай меня.

И Михаил четко, без лишних слов изложил свое видение событий.

По версии чекиста, никаких диссидентских базаров безымянный не разводил. Это дело тухлое и ненадежное. А насадил он Михеева на совсем другой крючок. А именно — шантаж. Банально, зато прочно. Как лопатой по балде.

То, что сотрудники отдела культуры в той или иной мере «химичат» с левыми концертами, вряд ли было секретом для коллег-чиновников. Да и начальство смотрело на это сквозь пальцы, если чиновники не борзели. И, что называется, воровали с прибылей. То есть, вот допустим, турне какого-нибудь ансамбля прошло отлично, с аншлагами, принесло в областной бюджет хорошую прибыль. Тогда черт с ними, пусть пару «леваков» в сельских домах культуры забабахают. И музыкантам хорошо, и администратору, да и зав.отделом культуры тоже кое-что на карман падало. Ну что, жизнь есть жизнь… Другое дело, если кто-либо теряет берега и начинает грести под себя со всей дури. Вообще говоря, советские госслужащие — каста достаточно отфильтрованная, она как-то автоматически отбраковывала белых ворон и волков в овечьей шкуре… Да собственно говоря, любая социальная система так работает, как живой организм, стремящийся к самосохранению. Поэтому зарвавшийся сгорал довольно быстро.

Сергей Михайлович не был глуп. Правила игры он понимал отлично. Но был очень уж падок на женскую прелесть и нежность. А эта самая нежность в известных случаях требует расходов. Женщины где-то могут быть бестолковыми, а вот как мужиков доить — тут они очень хорошо соображают… Так что пришлось товарищу Михееву залезть в государственный карман. А безымянный тут как тут. Втихую, тет-а-тет предъявил неопровержимые улики. На несколько лет колонии-поселения. Ну, может быть, «химии». А может, и вовсе обойдется без суда — система не любила выносить сор из избы, тем более по легким правонарушениям. Но на карьере в этом случае, безусловно, будет поставлен крест. И не то, что больше не вырастешь, а лишишься и того, что имеешь. Возможно, сам вынужден будешь добывать себе хлеб насущный.

— … вот на эту шишку тебя и нахлобучили, — язвительно сказал Михаил. — И ты, конечно, обосрался до самых штиблет.

— Я…

— Головка от х*я!

— Миша!.. — чуть не взвыла Марина. Все-таки она была особа утонченная.

— Марина Андреевна! — строго заметил КГБ-шник. — Это мужские игры. Терпи! А ты, Сергей Михайлович, кальсоны привел в негодность, даже не говори ничего. Не серди меня. А что ты сразу думал этого типа нам сдать, и материала побольше набрать про него — в это я готов поверить. Чтобы из его рук выскользнуть и от нас откупиться. Это как раз похоже на правду!

Глаза Михеева за затененными окулярами воровато забегали. Но ответить он постарался величественно:

— Знаете… Это все тоже гипотезы…

Михаил хмыкнул как-то разочарованно-грустно:

— Э, Сергей Михайлович… Я думал, ты умнее.

Сергей Михайлович вмиг перестроился:

— Ну, хорошо, хорошо. Допустим. Но… но я и в самом деле материал собрал. Я и больше скажу! Знаете, я старался разыгрывать такого недалекого болвана, у которого на первом месте женщины… Зря усмехаетесь, Мариночка, зря. Это образ, маска!..

— Ближе к делу, образ, — прервал Михаил.

Михеев заметно воодушевился. Ему показалось, что тон чекиста стал добродушнее, и это хороший признак. В нем, в Михееве заинтересованы. Что отчасти было правдой.

Итак, он вдохновился, заговорил и ближе к делу, и быстрее.

Рассказал, что его задачей было курсировать между областным центром и районным, контактировать с теми, кого указывал куратор.

— Я ничего не записывал, но все запоминал, — скромно похвалился соратник муз. — На память грех жаловаться. Приметы, автомобили, номера… Впрочем, вы, наверное это уже знаете?.. Хорошо. Но я думаю, что знаю то, что вам было бы узнать очень и очень интересно!

— Это нам решать, — тон Михаила вновь посуровел, — что интересно, что неинтересно. Слушай, Сергей Михайлович! Ты давай-ка потише. Ты, я смотрю, уже вообразил себя нашим сотрудником?.. Ты давай-ка заверни губу, да выбрось эту мысль из головы.

— Но я уверен, что это ценные сведения!

— А я нет. Но слушаю. Кто этот тип?

И Михеев торжественно объявил то, к чему мы были готовы:

— Его зовут… Лесницын Вадим Павлович!

Я мысленно перевел дух. Наши версии подтверждались!

— Подробнее о нем, — суховато потребовал Михаил.

Тут Михеев, похоже, сел на любимого конька. Практический психолог он был неплохой. Что-то из его рассказа нам было уже знакомо, а что-то оказалось новым и любопытным. В частности, он указал на некоторые характерные для Лесницына черты характера, которые, наверное, вряд ли бы кто другой, кроме него разглядел… Практического значения, правда, в этом вряд ли имелось, но говорило о Михееве, как о неплохом агенте.

И он это тут же подтвердил.

— Но это еще не все, — произнес он многообещающим тоном.

— Ну так говори все, а не кривляйся! — прорвалось у Виктора.

Михеев хотел было благородно обидеться, но передумал. Смекнул, что не тот случай.

— Так я и говорю, — сказал он. — Здесь есть постоянный человек для связи. Можно сказать, передаточный пункт. Почтовый ящик.

Я почему-то ощутил нехорошее томление в груди, сознавая, что через пару секунд будет произнесено имя этого человека…

Глава 22

Я заметил, как Михаил с Виктором мгновенно переглянулись. И, видимо, без слов друг друга поняли. Младшему в базар лезть не по чину. Разговор для старшего.

Михаил очень постарался быть невозмутимым, но я четко прочитал стремительный ход его мыслей. А именно: он решил включить «доброго следователя». Так оно будет лучше.

Пауза длилась секунды три. Михеев тоже помалкивал — видимо, соображая, как строить беседу.

— Слушаем, — произнес Михаил тоном куда более мягким, чем прежде. — Я вижу, вы собрались сотрудничать со следствием. Это можно только приветствовать.

Я подумал, что столь изысканным фразам его научили в школе КГБ или в том же духе учебном заведении. И психологии тоже. Как бы незаметный переход на «вы» — несложный, но рабочий психологический прием. Не знаю правда, подействовало ли это на опытного, прошедшего школу государственной службы Михеева. Скорее всего, он лишь убедился в правильности своей стратегии.

— Так я о чем вам и говорю!.. — воспрянул он.

— Пока ни о чем, — тон Михаила сразу стал холоднее. — Мы пока ничего конкретного не услышали.

— А! Ну так сейчас…

И он заговорил. И мы услышали то, чего я, признаться, никак не ожидал.

«Почтовым ящиком», по словам Михеева, являлся… ларек «Союзпечати» на вокзальном перроне! И заведовала этим ящиком моя знакомая блондинка Ольга. Она одна. Ее сменщица ни сном, ни духом.

Виктор с Михаилом вновь переглянулись. На сей раз куда более сумрачно. Я понял так, что Ольгу — примерно ровесницу — они хорошо знают. Ну, хорошо-не хорошо, но знают. И это, безусловно, неприятное открытие — узнать, что твоя знакомая землячка продалась врагу. Хотя, конечно, профессиональная выучка и это перемалывала. Марина же не удержалась от кривой усмешки. Я так понял, что и ей Ольга как-то знакома… Впрочем, ведь здесь практически все друг друга знают.

Зато Сергей Михайлович восторжествовал.

— Между прочим, — объявил он, — я имею поручение с ней встретиться.

— Передать что-то? — встрял Виктор, не удержался.

— Нет. Наоборот. Она передает информацию…

Он увлекся, начал говорить о том, как у него с Ольгой организован обмен сведениями… Я, признаться, слушал вполуха — это вопрос технический, хотя Михаил довольно нудно выпытывал из Михеева всякие подробности. Я же с некоторой досадой думал о том, что мог бы и догадаться: самое удобное место! Одно из самых оживленных в городке… По принципу: хочешь остаться незамеченным — спокойно ходи по самым людным улицам… Да! Я отвлекся.

— Ребята, — совсем уж по-дружески заговорил Михеев, как свой со своими, — может, чаю попьем? Мариночка, раз уж не вышло… гм, то самое, так не угостишь ли чайком всех?..

— Ты бы угомонился малость, — хмуро посоветовал Михаил. — Разошелся он, ишь ты… Штирлиц, тоже мне!

Я, впрочем, уже понял, что хитромудрый чиновник своего достиг. Разумеется, он сейчас нужен чекистам. Перебежчик на нашу сторону — это актив, хоть из дерьма сделанный. А служба отучает контрразведчиков от брезгливости. И потом, прохвост в гражданском чине был, по существу, прав. Перекусить не помешало бы.

— Ладно, — Михаил все же вынес вердикт. — Даем тебе шанс загладить вину перед Родиной. Но смотри… Ты под полным нашим контролем. Шаг влево, шаг вправо рассматриваем как нарушение доверия. И уж тогда пеняй на себя.

— Ну, что вы!..

Тут наш новоявленный агент совсем расцвел, ощутив себя прощенным. Речь полилась бодрым потоком — он старался уверить чекистов в том, что он, Михеев, ценнейший агент, что он полез в эту историю только затем, чтобы выявить цепочки связей… В общем, это было довольно назойливое повторение уже сказанного, с добавкой пафоса, ну и с нажимом на перспективы — насколько он, Михеев, будет полезен службе и Родине. Порожняки, одним словом, катал.

По правде сказать, мне это слушать стало в какой-то момент противно. Вообще поганый дяденька, гниль гнилью. Нет, я понимаю, конечно, что в спецслужбе не работают в белых перчатках… в моральных. Тут нет отбросов и помоек, только кадры, информация, польза. Все понимаю. И все же сидеть и слушать эту гниду так погано! Да, собственно, мне здесь и делать-то особо нечего… Парни работают, дела идут… А у меня, между прочим, еще моя собачья служба, от которой никто меня не освобождал.

— Коллеги, — внушительно промолвил я, — у меня срок увольнительной кончается…

— А, — спохватился Михаил, — да, конечно! Иди. Спасибо тебе! Отлично сработал.

Виктор улыбнулся, кивнул, подтверждая. Как отреагировала Марина, не знаю. Она была у меня за спиной. Михеев же постарался приобрести вальяжно-независимый вид, откинувшись на спинку дивана:

— А вы, простите… — он сделал неопределенное, но изящное движение — постарался, во всяком случае. — Простите… вот это… — он вновь покрутил рукой перед грудью, видимо, намекая на мою форму, — это работа под прикрытием?..

Я посмотрел на него давящим взглядом, исключающим фамильярность. И ответил вопросом на вопрос:

— Вы считаете, что я должен удовлетворять ваше любопытство?..

Михеев сразу снизил градус наброса:

— Ну… не поймите превратно, я поинтересовался…

Он постарался доброжелательно улыбнуться, что вышло криво и заискивающе. Я смотрел непроницаемым взором. Он невольно заерзал.

Так ничего ему не ответив, я сказал:

— Ладно, ребята, я пойду?

— Давай, — Виктор вскочил. — Пошли, я дверь закрою.

И я вышел. Взглянул на часы: ну, если прибавить шагу, то не опоздаю. Нормально будет. И поспешил. Путь мой лежал, понятно, мимо станции, и что-то во мне… даже не знаю, как назвать, суеверие, что ли — так зазвенело в какой-то невидимый звоночек… Не хотелось проходить мимо, видеть Ольгу, даже самому попадаться ей на глаза. Я бы, конечно, смог сделать независимый и даже развязный вид, но душа не лежала.

И я сделал небольшой крючок. Прошел не по перрону, а с парковочной стороны, где останавливались машины. Здесь и привокзальной площади как таковой не было: так, некий пятачок машин на десять максимум. Сейчас стояли четыре.

Миновав здание вокзала, я в темпе зашагал в часть, но не дошел и до «Вторчермета», как сзади раздался резкий сигнал автомобиля. Обернулся: ага, «шишига» наша катит в родную гавань… За рулем Матвеев, за старшего — прапорщик Моторин.

Грузовик скрипуче притормозил возле меня, прапор высунулся в окно дверцы:

— Сергеев, здорово! Ты в часть?

— А куда же еще? Естественно!

— Ну лезь в кузов! Подбросим.

Упрашивать я себя не заставил. Забрался под тент, ГАЗ-66 пронзительно взвыл, покатил — и через пару минут мы были в части.

Остаток дня прошел штатно, если не считать того, что Зинкевича с Храмовым не было. Не появились и на вечерней поверке: спешили поскорей закончить дембельский аккорд.

Понимал это и взводный, пришедший на поверку — он был дежурным по части. Собственно, поверка — ну, какая там поверка, пять человек. Смольников прошелся по казарме, можно сказать, сделал генеральную ревизию, указал на недочеты — Рахматуллину, теперь уже почти как замкомвзвода…

— Что за хлам тут у вас? — недовольно проворчал старлей, заглянув в одну из тумбочек.

— На всякий случай, товарищ старший лейтенант, — отвечал невозмутимый Рома. — Пригодится.

— Чушь! — взводный слегка рассердился. — Зачем пригодится? Клопов, тараканов разводить? Ферма такая?.. Выкинуть это все к чертовой матери! Прямо сейчас.

— Есть, — так же бесстрастно ответил Рахматуллин.

Таким образом замотивировав нас, взводный ушел по своим дежурным делам, а мы отбились. Лежа в полутемной казарме, ворочаясь, поскрипывая панцирными сетками, ребята еще малость поболтали о всякой чепухе, а я, помалкивая, думал о своем. Сосредоточиться я могу, голоса, шум вокруг абсолютно не сбивают меня с толку.

Что-то на душе у меня было не очень хорошо. Этот разговор-допрос с Михеевым… Он вызывал у меня какое-то сложное переживание, которое я не мог до конца объяснить себе. Ну да, чинуша этот — дрянной тип, от него моральное послевкусие… Ну, если это можно сравнить с физическим, то это как не резкий, слабый, но тошнотный запах донельзя заношенного белья у неопрятного человека… Это да, так-то оно так, но суть не только в том. Что-то еще, непонятно что гнетет душу. А что — не понять.

С этим гнетущим тягостным чувством я и уснул. И снилось нечто неясное, но неприятное. Какие-то сумеречные коридоры в огромном, запутанном здании, почти лабиринте. Что я там делал? Черт его знает. Но точно стремился куда-то, и точно во мне не было подавленности, а огромное желание даже не распутать, а разодрать этот чертов лабиринт. И даже не желание, не то слово. Азарт, спортивная злость! Вот так точнее.

И ведь вырвался я! Победил! Я это чувствовал там, во сне. Я ощутил торжество преодоления… И тут сволочное здание зашаталось, будто я своей волей начал его разрушать…

Но оказалось, что воля не совсем моя. Это меня осторожно, но настойчиво трясли за плечо. Я открыл глаза — и в полумраке казармы легко угадал фигуру в облачении дежурного по части: портупея, кобура, все дела.

— Тихо, — негромко сказал Смольников. — Тихо.

Я кивнул: понял. Он так же вполголоса произнес:

— Подъем. Боевая тревога. Для тебя одного. Оденься по-рабочему. Бушлат.

— Есть.

— Полторы минуты. Чтобы готов был. Жду на улице.

Из слабо освещенной дежурной комнаты выглядывал удивленный и немного напуганный Пинчук — для него это было в диковинку.

Я стремительно оделся, обулся, двинул на выход. Пинчук жадно спросил:

— Слышь! Это чего? Куда это тебя?..

— Не знаю, — я ответил суховато-корректно, но интонацией дав понять, что вопрос дурацкий. Не знаю, дошло до сослуживца, или нет.

— А-а… — туповато протянул он.

Впрочем, я не слушал.

Шагнул на улицу, в ночной холодок. Хотя, что там холодок! Уже настоящий морозец, минус пять по Цельсию. Примерно.

Смольников повернулся ко мне:

— Готов?

— Так точно.

И уж, конечно, я не задавал вопросов. Все, что надо, будет сказано.

И взводный действительно сказал неожиданное:

— Гром у тебя в вольере или на посту?

— В вольере, — я ответил спокойно, мысленно удивившись.

— Возьми его.

— Есть.

И я устремился к вольерам. Псы, конечно, взбудоражились, подняли тарарам, который конечно, услышали и часовые и караульные собаки на постах — и отдельные несознательные хвостатые ответили неистовым лаем издалека.

Мой Гром, конечно, был не таков. К внезапному подъему посреди ночи он отнесся спокойно. Лишнего вильнул хвостом, выдав волнение — но в целом абсолютное спокойствие.

Все-таки он у меня умница.

Я быстро надел на него сбрую, мы вернулись к казарме.

Смольников курил, уголек папиросы раскаленно алел в полутьме.

— Пошли, — он кинул окурок в урну.

Скорым шагом — старлей впереди, мы с Громом чуть сзади — наш маленький отряд двинул к штабу. Разумеется, я понимал, что случилось нечто экстраординарное. Моя интуиция и тут сбоев не дала. Вопрос: что?.. Но сейчас будет и ответ.

Пространство возле штаба было освещено, и в этом световом кругу стоял командирский «уазик», пофыркивая мотором, светясь рубиновыми стоп-сигналами. А рядом — рослая, подтянутая мужская фигура в штатском…

Командир. В штатском! Чудеса.

И видимо, потому Смольников сказал неофициально:

— Ну вот, пожалуйста! Оба в боевой готовности.

Полковник смерил взглядом нас с Громом так, словно впервые видел.

— Хорошо, — кратко бросил он. — Спасибо, Алексей Петрович.

А нам скомандовал:

— Лезьте на заднее сиденье.

Что мы и сделали.

В салоне «уазика» было неправдоподобно тепло. Командир прыгнул за руль, покатили к воротам. Романов резко засигналил, и подвижная створка ворот послушно откатилась влево. Машина, набирая скорость, понеслась по ночной дороге.

Я взглянул на часы: ровно два. Минута-другая третьего.

— Слушай! — быстро заговорил полковник. — Предстоит боевая задача… У нас чрезвычайное происшествие.

— Слушаю.

Полковник, когда надо, умел говорить кратко, точно, без единого лишнего слова. И совершенно без эмоций. Так он и заговорил, но я все-таки испытал легкий шок.

— Михеев умер, — таково было начало речи.

— Так, — промолвил я, понимая, что сейчас последует разъяснение. И оно последовало.

Михеев, как известно, должен быть законтачить с киоскершей Ольгой. В определенное время. Вот это время подошло, он отправился туда. Подошел, поздоровались, она даже вышла из ларька, и они потолковали вполне любезно, даже посмеялись вроде бы… Все это Михаил с Виктором наблюдали из своей «шестерки», припаркованной, естественно, так, что ее невозможно было увидеть. Разговор длился порядком, едва ли не десять минут. Но вот Михеев пошел обратно, шагал вальяжно, с осознанием своей жизненной значимости — ну как же, чиновник Облисполкома, не хухры-мухры… Так надменно он и дошел до «шохи», предусмотрительно отъехавшей еще чуть подальше. Здесь уж точно троицу не было видно.

Это был уже вечер, ларек «Союзпечати» вот-вот должен был закрыться.

Сергей Михайлович плюхнулся на заднее сиденье машины, не без самодовольства заявил:

— Ну что, убедились, товарищи?

— Ты нем пока еще не товарищ, — недовольно буркнул Виктор. — Штрафник еще… Ладно, излагай.

Тот изложил — собственно, ничего особенного. Ольга сказала, что значимой информации у нее нет, добавила, что ведет непрерывное наблюдение за дорогой, покупателей своих тонко разводит на разговоры… Все это разумно, так по крупицам и добываются сведения — но покуда ничего особенного. На том и расстались.

— Ладно, — хмуровато сказал Михаил. — Тебя в гостиницу тогда?

— Если не трудно, — любезно, но со скромным апломбом согласился Михеев.

Отвезли. Михаил даже проводил до номера — одного из самых приличных по здешним меркам. Сделал он это вроде бы из предосторожности, но на самом деле, чтобы маякнуть дежурной на стойке регистрации. Она была сексот-не сексот… Но определенные отношения ее со старшим лейтенантом связывали. Звали ее Тамара.

— Тома, — сказал Михаил внушительно. — Ты того… глаз да глаз за этим типом. Ясно? Чуть что — мне звони. В любое время.

Как в воду глядел.

Все квартиры сотрудников КГБ, коих в Жаровске было, в общем, немного, были телефонизированы. И вот уже за полночь у Михаила дома разразился тревожный звонок.

Тревожный — понятно. Просто так звонки в такое время не раздаются.

— Меня, зараза… как пружиной подкинуло, — хмуро делился потом Михаил. Телефонный аппарат у него предусмотрительно стоял рядом с кроватью.

— Да⁈

— Миша… — задыхающийся, перекошенный голос Тамары, — Миша, извини, но ты просил звонить…

— Да! Конечно. Что случилось? Не тяни!

— Умер! Этот твой… Из триста восьмого номера который. Ну, Михеев! Умер!

В первый миг Михаил ушам своим не поверил.

— Постой… Умер⁈

— Да!

— Понял, — сказал Михаил уже спокойно. — Вызывай милицию.

Глава 23

Сам же Михаил возблагодарил… кого?.. Ну, некие высшие силы — благодарить Бога офицеру КГБ, члену КПСС, понятно, как-то не по чину. Возблагодарил за то, что оставил «шоху» под домом. Естественно, по правилам положено было загонять авто в служебный гараж, снимать показания спидометра, заполнять путевой лист… Но на практике начальство на это смотрело сквозь пальцы. Конечно, служащий КГБ — не совсем военный человек, но форс-мажоров в его жизни может быть не меньше. И служебная машина всегда «под жопой» — это не блажь, а необходимость.

Супруга проснулась:

— Ты чего? Куда?.. — пробормотала она спросонья

— Ну куда? — буркнул Михаил. — А ты не знаешь, что у меня за служба?.. Спи!

И помчался в гостиницу.

Там ему еще раз повезло. Старшим милицейского наряда оказался не то чтобы знакомый — здесь и так все друг друга знали — а хороший приятель, лейтенант Смирнов.

— Ух ты! — удивился он при виде другана и отчасти собутыльника. — Какие люди без охраны… Неужто покойник по твоей части⁈

— Похоже на то.

С лейтенантом можно было говорить откровенно, не боясь утечки информации. Всего, конечно, Михаил раскрывать не стал, но суть дела изложил.

— Хм, — выслушав и осознав, сказал Смирнов. — Однако… Какие шпионские страсти в нашем городке…

— Ну а что ты хотел! К воинской части у них интерес проснулся.

Лейтенант вновь хмыкнул.

— С чего вдруг? Сколько себя помню, это часть тут стоит, бензин качает да солярку. И чего вдруг⁈

Михаил разыграл сценку как по нотам. Все же Смирнов хоть и старый корешок, но служебный долг прочнее. Нельзя быть треплом.

— Смотри, Григорьич! Только тебе… Как другу… Понял?

И даже оглянулся для значимости — тоже психологический прием. Вообще говоря, он мог гордиться тем,

Смирнова звали Анатолий Григорьевич. И он был мужик серьезный, не балабол:

— Да, ладно, если тайны какие ваши, то не говори. Мне ваши секреты на х*й не надо. Здоровее буду!

— Это верно. Но я уж если сказал «а», то надо и «б»… Короче! Какое-то секретное топливо завезли сюда. Хранится. Толком не знаю, врать не буду, слыхал краем уха. Вроде бы с какими-то особыми свойствами, мощность двигателя увеличивает… Опытная разработка. В серию еще не пошло, испытания идут. Ну вот и у нас в части испытывают на военной технике. Пронюхали как-то, сучьи дети!

Соврал вдохновенно, сам потом малость гордился смекалкой.

— Да неужто⁈ — искренне удивился милиционер. — Иностранные разведки, что ли?

— Похоже на то, — со значением молвил чекист.

Лейтенант помолчал, соображая что-то.

— Ты смотри-ка… — наконец, проговорил он. — То-то я и думаю: что-то здесь не так!..

«Не так» выразилось в следующем.

У дежурной по гостинице — как бы сейчас сказали «на ресепшене» — примерно в полночь внезапно зазвонил телефон. Уже по звонку дежурная, та самая знакомая Михаила, вдруг ощутила что-то неладное. Что — объяснить не смогла, но что-то было.

Она схватила трубку:

— Да!

И услыхала истеричные вопли:

— Клава! Клава! Беги на третий! Тут такое!..

Это была дежурная по этажу. Третьему.

Женская психика с рассудком в более сложных отношениях, чем мужская, в чем есть и плюсы, и минусы. Мужик бы наверняка задумался. А Клаву как обожгло. Очумев, она бросилась на третий этаж.

Дежурная по этажу металась в панике:

— Клава! Там ужас!..

— Где?

— В триста восьмом!

Клава похолодела.

— Триста восьмой?..

— Да! Да! Именно где этот командированный из области!..

Ночная начальница испытала шок, однако сумела справиться с ним. Стала выяснять.

Выяснилось примерно следующее.

Дежурная по этажу… ну у нее, конечно, имя есть — Татьяна. Ладно. Вот значит, Татьяна услыхала какой-то нездоровый шум. Не должно такого быть! Какие-то жуткие булькающие звуки, а потом грохот падающей мебели. Татьяна, конечно, устремилась туда. И когда добежала, услыхала совершенно ужасный звук, точно из фильма ужасов, чего Татьяна отродясь не видела. Но пробрало ее до печенок.

Это была какая-то смесь воя, рева и стона. Невозможно сказать. Не очень громко. И слава Богу! Если бы это было громко, все постояльцы бы, наверное пробудились. Кто в смятении, кто в страхе. Шум падения и без того был сильный, а тут еще и эти вопли!..

Жильцов на этаже, правда, было совсем немного. Не сезон. Но кое-кто, похоже, встрепенулся.

Татьяна замерла перед дверью номера 308. Мысль ее совсем улетела. Она стояла очумелая, ничего не соображая, понятия не имея, что надо делать. Потом вдруг судорожным, каким-то совершенно невероятным усилием воли, сразу сбросила оцепенение. И бросилась к телефону.

И вот двое перед дверью: Татьяна и Клавдия. Начальница все же была порасторопнее подчиненной и соображала получше.

— Ключ, — потребовала она.

— Ты че?.. — пугливо прошептала Татьяна. — Открыть⁈

— Конечно, — так же вполголоса сказала Клава. В уме она уже держала возможный будущий разговор с Михаилом.

Татьяна колебалась.

— А как же это… — она не сумела сформировать мысль, но Кладвия поняла.

— Все беру на себя, — заявила она. — Ответственность.

На Танином лице испуг сместился в сторону облегчения.

— А-а, — протянула она, — ну тогда…

— Ключ давай быстрей!

Через пять секунд ключ явился. Резервный набор у дежурных по этажам

Клавдия отомкнула замок, открыла дверь.

Свет в номере горел. А на пороге прихожей и комнаты ничком, в судорожно-скрюченной позе лежал Михеев. Сразу же бросались в глаза отвратительные рвотные пятна там, здесь. Словно бы его жестоко рвало перед смертью.

Последнее не вызывало ни малейших сомнений. Клава в своей, в общем-то, несложной жизни успела поработать санитаркой в больнице, и какие-то зачатки медицинского опыта у нее были. «Отравился!..» — сразу же мелькнуло у нее в голове.

Мысли малость сбивались, кувыркались, но она усилием воли сумела выправить их. «Мишке звоню!» — пронзила ее идея, хотя чего тут пронзать-то — он сам, Мишка велел звонить, если что. Так вот оно, «если что» — и пришло.

Клава закрыла дверь, заперла на замок.

— Держи, — сунула связку ключей Тане и побежала звонить Михаилу…

Дальнейшее понятно: милиция, КГБ, полковник Романов. Тут ведомства действовали слаженно, без всяких разногласий. Подъехал милицейский судмедэксперт, первично предположил отравление, забрал труп на экспертизу…

— Хотя мы и так не сомневаемся, — хмуро сказал полковник. — Ты прикидываешь, что произошло?..

Я кивнул. Чего тут не прикинуть. Невесть что произошло в ларьке «Союзпечати»: стуканул Михеев или нет Ольге о том, что его как бы вербануло КГБ, или она сама догадалась?.. Либо же он подал ей какой-то условный знак, ничего не говоря в принципе…

— То есть, — предположил я, — она подсунула ему какой-то яд. Так?

— Очень похоже на правду.

Я задумался.

— Товарищ полковник, но это прямо же какой-то шпионский триллер…

— Что? — удивился Романов.

Ах, черт! Вырвалось чуждое словечко.

— Триллер-то? Это… ну, фильм с очень напряженным сюжетом. Стрельба, погони, опасности всякие… Термин из американского кино.

— Хм, — полковник смотрел на меня со странным выражением лица. — А ты что, знаток американского кино?

— Да ну! — ловко выкрутился я. — Это знакомый у меня один был. Однокурсник. Он и объяснил.

— Ладно, черт с ним! К делу.

Из дальнейшего быстрого диалога выяснилось: тем или другим манером, но Ольга поняла, что подельник спалился. И она подсунула ему отраву.

— Как она могла это технически сделать? — тут же поинтересовался я.

— Вероятнее всего, яд был в конфете. Мне еще раньше Горшенина как-то говорила, что он любитель сладостей. Вернее, сосалок всяких. Леденец, карамель, ириски… Вот всякую такую чепуху обожал. Ну, а у нее, видать, в запасе как раз такое зелье было. Угостила.

— Ничего себе…

Только я хотел заметить, что больно уж эти соображения шаткие, как командир внушительно заметил:

— Конфетную обертку у него в комнате обнаружили. Тоже эксперт забрал на проверку, но я не сомневаюсь…

И неожиданно добавил:

— Я с таким однажды сталкивался.

И вновь круто переложил руль разговора:

— Короче говоря, подняли «в ружье» все наличные силы милиции и КГБ местных. Выезды перекрыли. Конечно, выехали к ней домой. Там ее нет. И судя по всему, домой она даже не заходила.

Он говорил все это, а я уже сознавал дальнейшее.

Понятно, почему не подняли нашу часть. Могут быть эксцессы вплоть до стрельбы, и не дай Бог ранят или того хуже кого-то из срочников… Решили обойтись силами профессионалов. Выезды перекрыли, бросились на квартиру к Ольге, естественно там никого не застали. Что делать?..

Естественно, я не стал разводить пустых речей типа: а может, она уже ускользнула из города?.. Может. Нам это неизвестно. И бездействовать, опускать руки мы не имеем права. А может, она, то есть Ольга, зашхерилась тут, на городской территории. И это более вероятно.

Отсюда мне было несложно сделать вывод. Наверняка чекисты захватили на квартире какие-то ношеные женские вещи. И нам с Громом предстояло взять след.

Получится, не получится?.. Предсказать невозможно, но действовать надо. И понятно, что след надо брать отсюда, от вокзального ларька «Союзпечати».

Все это я очень вкратце высказал Романову. Он сдержанно-одобрительно кивнул:

— Все верно. Пошли!

У киоска стояли двое в штатском и милицейский майор. Как несложно понять, начальник РОВД. А один из штатских — суровый, немолодой — был мною расшифрован как руководитель райотдела КГБ. Ну и я не ошибся. Оказалось, он тоже майор.

Нескольких кратких фраз хватило, чтобы прояснить ситуацию.

— Так, — молвил главный чекист. — Барахло этой паскуды принесли?

— Так точно, — торопливо ответил один из подчиненных, показывая здоровенную сумку.

Майор прицельно воззрился на меня.

— Что боец? Возьмете след со своим псом?

— Постараемся. Покажите вещи.

Из сумки явились платье, плащ, какая-то шаль…

— И туфли домашние, — сказал молодой КГБ-шник.

— Вот! Вот это главное. Откройте киоск.

— Открыто, — поспешно ответил молодой.

— Вперед, — скомандовал я Грому. И мы вошли внутрь.

Гром аккуратно осмотрелся, обнюхался. Махнул хвостом.

— Где эти тапочки домашние? — спросил я.

— Вот, — столь же быстро сказал младший чекист. — Ну, тапочками это не назвать…

В самом деле, это были довольно элегантные сиреневые туфельки с помпонами, даже на каблуке. Вернее на платформе.

— Нюхай! — приказал я. — И несколько раз повторил с поощрительной интонацией: — Хорошо! Хорошо! Нюхай!..

Впрочем, мог бы и не повторять. Все же Гром на редкость сообразительный пес. Он интенсивно внюхался и поднял на меня взгляд.

— След! — сказал я.

Пригнув голову, Гром выбежал из помещения.

— Никак, взял? — обрадовался милицейский майор.

— Похоже на то, — процедил я.

Пес, туго натянув поводок, понесся по перрону влево, я за ним, за мной вся кавалькада из начальников и их подшефных. Гром уверенно довел нас до перехода через пути, а там не то, что растерялся, но замешкался. Оно и понятно: сильнейший запах железной дороги напрочь убивал все остальные.

Ну, здесь я помог, просто дернул поводок, мы перебежали через пути, и я вновь сунул Грому под нос туфельку:

— Нюхай!

Он послушно внюхался, пригнул голову к земле, поводил носом… Встрепенулся и пустился дальше, вновь натянув поводок.

— Ведет! — услыхал я радостный возглас сзади.

Гром впал в бодрый азарт. Мы промчались мимо «Культтоваров», понеслись дальше. Навстречу прогромыхал запоздалый ЗИЛ-130. Что подумал водила, внезапно увидав в ночной полутьме на пустой улице бегущего во весь мах здоровенного пса, и за ним толпу людей в разнообразной форме и в штатском⁈.. Не знаю, хотя интересно.

Впрочем интересно мне стало задним числом. Сейчас было не до того. Гром четко держал след. На перекрестке вновь малость запнулся, но через секунду уверенно потянул вправо.

Теперь мы бежали по частному сектору, где было почти совсем темно. Очень редкие фонари едва рассеивали мглу. Гром по-прежнему безошибочно выдерживал направление, но тут начальник КГБ вдруг произнес, задыхаясь на бегу:

— А мне сдается… я знаю, куда он нас ведет!..

— К Митьке… Сорокину?.. — пропыхтел догадливый милицейский майор.

— Точно!..

Я в это вникать не стал. Ясно, что речь о каких-то местных криминальных реалиях. Но нас-то с Громом это не колышет. Найти и взять. Точка. А Митька там, не Митька — вопрос второй категории.

Гром резко взял влево, через проезжую часть, на нечетную сторону улицы.

— Стой, боец! — скомандовал майор-чекист. — Погоди… отдышимся… Годы уже не те… Сбавить темп твой кобель может? Шагом пойти?

— Сможем, — ответил я за нас двоих.

— Тогда чуть погоди.

Остановились всей группой, успокаивая дыхание.

— Данилыч, — вполголоса молвил майор-мент, — а ты уверен, что она у Сорокина?

— Уверен-не уверен, а что он тут при делах… ну, это процентов на девяносто.

— Так, коллеги, — решительным голосом прервал Романов. — Просветите-ка!

— Потом, полковник, — усмехнулся майор Данилыч. — Обязательно расскажу. А покуда каждая секунда на счету. Ну, боец! Готов?

— Так точно.

— Тогда вперед. Без спешки! Очень аккуратно. Очень.

Мы двинулись шагом. Грому мне ничего не пришлось говорить, он все так же прочно держал след. И через два дома пес остановился у забора, а точнее, у калитки. Обнюхал ее и взглянул на меня.

— Здесь, — сказал я. — Ошибки быть не может.

— У нас тоже, — сказал старший милиционер. — То есть, у Данилыча. Данилыч это голова!..

— Тише, — буркнул польщенный КГБ-ист. — А то Митька такая сволочь… нюх у него не хуже, чем вон, — кивнул на Грома, — у пса.

— Так что делать-то будем? — спросил начальник РОВД.

— Ну что? Через забор и в дом. Всякую прокурорскую херню задним числом оформим. Это я решу.

Пока они так шептались, мой слух вроде бы уловил какое-то движение в доме.

— Тихо! — воскликнул я. И правда, стало тихо.

Все услыхали, как едва слышно звякнуло стекло.

Данилыч как будто хотел что-то сказать, но я его опередил.

Думать некогда! Сильнейшим ударом ноги я вышиб калитку, снеся запор. Гром бросился вперед, натянув поводок, и тут я в полумраке увидал, как из невидимого отсюда окошка боковой стены выпрыгнул мужчина в темной одежде, не удержался, ткнулся руками в траву, но вскочил и, сильно пригнувшись, быстро-быстро побежал прочь…

— Гром, взять! — я расцепил карабин поводка, слыша сзади, как вся наша группа захвата уже ломится в дом:

— Постой! Бл*дь, замок прочный… Стреляй! Петрович, шмальни, упустим!

Гром догнал беглеца в два счета. Тот, конечно, слышал грозное рычание, оглянулся. Видать, понял, что не уйти.

Тогда он резко обернулся. Резкое движение руки — и в ней блеснуло лезвие.

Умный Гром, конечно, метнулся к этой, правой руке. Но тип оказался феноменально проворным. С быстротой молнии он перебросил нож из правой руки в левую. Как фокусник, сука!

— Гром!!! — отчаянно вскричал я.

Поздно. Взмах руки — и отчаянный собачий визг. Гром упал на траву.

Оружия у меня не было. Но сила в правде! Носком правого сапога я зацепился за что-то. Камень! Вернее, четвертушка кирпича. Я схватил ее и швырнул во врага.

Он попытался увернуться. Отчасти удалось, но не спасло. Кирпич чиркнул по темени, и этот гад повалился навзничь, выронив нож. Сознания не потерял, попробовал приподняться…

Я был быстрее. Подлетев, со всего размаха грохнул правой в жбан. Сверху вниз. Беспощадно. Не знаю, хотел убить, или нет, таких мыслей не помню. Хотел у*бать безжалостно, со всей силы. Так и сделал.

По моему, я сломал ему переносицу. И уж точно вышиб дух.

— Стой! Стой, солдат! — отчаянный вскрик сзади.

Я обернулся. Ко мне бежал один из группы в штатском — не знаю, из МВД или КГБ. Молодой парень, лет на пять-шесть старше меня.

— Что тут⁈

— Пес ранен, — я бросился к Грому.

Тот лежал на боку, тяжело дыша.

— Гром! Гром! — я приложил ладонь к его боку — липко. Глянул на руку. Кровь.

Память сама собой пустилась рисовать последние минуты жизни Сента. Я ощутил, как паника холодной змеей ползет в душу из неких неведомых мне глубин. Но я вмиг загнал ее обратно в те глубины.

— Постой, — быстро заговорил парень, — у меня перевязочный материал есть…

— Давай! — воспрянул я.

У него и правда через плечо висела сумка не сумка, планшет-не планшет… Оттуда вмиг явились марля, вата, бинт. А оказывать первую помощь я умею. И людям, и животным. Главное — остановить потерю крови! Главное!.. И к доктору.

— Ветеринарка… — проговорил коллега как-то, словно рассуждая вслух. — Это недалеко…

— Где⁈ — я умело, стремительно делал перевязку. Гром лежал смирно, слабо помахивая хвостом. Из дома доносились неясные, но явно раздраженные выкрики.

— Да обратно по этой улице. В другую сторону. Круглосуточная должна быть…

Не успел он сказать это, как за забором метнулся свет фар, заскрипели тормоза.

— Наши подъехали?.. — полувопросительно произнес собеседник.

Я не стал вникать, подхватил Грома, бросился на выход.

На улице пофыркивал мотором милицейский «уазик», из-за руля выбрался невысокий щупловатый сержант.

— Брат! — кинулся я к нему. — Пес у меня ранен при задержании. Помоги! Доставь в клинику!

Сержант если замешкался, то на секунду.

— Садись! — распахнул заднюю дверцу. Я с Громом на руках мгновенно очутился там. Сержант прыгнул за руль, круто развернулся, погнал по пустой улице.

И вправду оказалось недалеко. Метров через пятьсот справа возникло освещенное крыльцо ветклиники.

— Сюда! — сказал водитель. Тормознул, вновь выскочил из-за руля, открыл дверь.

— Спасибо, брат! — крикнул я, уже взбегая по ступенькам.

Он что-то ответил, но я не разобрал. Не знаю, как я ухитрился, одной рукой держа тяжеленного пса, другой рукой толкнуть тоже тяжелую створку двустворчатой двери.

Шагнул в тускло освещенный коридор, где меня враз обдало едким, сложным запахом медпрепаратов.

— Доктор! — задыхаясь, прокричал я. — Доктор!..

Глава 24

Коридор был пуст и полутемен, но признаки жизни, бесспорно, здесь присутствовали: в помещение слева была открыта дверь, там ярко горел свет, доносились голоса. Что-то позвякивало.

На мой крик оттуда высунулся немолодой усатый дядька в шапочке, халате с закатанными рукавами. В золотых очках.

— Что здесь за содом, погром?.. — начал было он, но увидав картину, сразу оборвал шутки:

— Из воинской части? Что с псом, травма?

— Ножевое, — сказал я. — Ранен при задержании преступника.

— Давай сюда, — врач посторонился и, обернувшись, зычно гаркнул: — Анна Федоровна! Готовь стол. А ты боец, пока сюда клади.

Я шагнул в помещение, состоящее из нескольких комнат. Здесь, в первом, был только чистейший белый топчан. На него я и уложил Грома. Он взглянул на меня таким долгим печальны взглядом, что у меня защемило сердце.

— Кто перевязку делал? — спросил доктор.

— Я и делал.

— Молодец. Неплохо.

— Я собаковод. Кинолог.

— Понятно. Что у вас, нарушитель, что ли, на территорию проник?

— Нет. Нас к милиции пристегивали. На усиление.

— Надо же, — слегка удивился врач — чего, мол, на свете не бывает.

Вкатилась низенькая кругленькая Анна Федоровна:

— Готово, готово, Алексей Степаныч! Все готово.

— Отлично, — ветеринар повернулся ко мне: — Какая группа крови у пса?

Я возблагодарил Бога за то, что все Громовы документы с собой, в бушлате.

— Вот!

— Отлично… — он пробежал глазами данные, повернулся к санитарке, сунул ей листок: — Готовь переливание, Федоровна. И заштопаем. Как будто все нормально быть должно. Повернулся ко мне: — Тебя как зовут?

— Рядовой Сергеев.

— Ну, рядовой, беговой!.. Звать, говорю, как?

— Борис.

— Молодец, Борис. Перевязку сделал качественно. Остановил кровопотерю, считай спас псину. Остальное у нас дело техники… Ну иди, ты больше тут не нужен. Завтра наведайся.

— Я, доктор, все же подожду до конца операции.

— Ну, коль время терпит… Только вон там, в коридоре жди.

Я вышел, обнаружил в коридоре полумягкую скамеечку, присел. И лишь тут обнаружил, как устал. То есть, даже не устал, а сильнейшее нервное напряжение отпустило меня, и точно из тела ушел какой-то стержень. Я привалился спиной к стене, прикрыл глаза…

И очнулся оттого, что меня трясут за плечо.

Открыл глаза — ветеринар Алексей Степанович, смеется, довольный.

— Заснул?

— Да не то слово, — пробормотал я, приходя в себя. — Как в омут провалился!..

— Переутомился, переволновался, это понятно. Короче, так: операцию сделали, все в порядке. Жить твой пес будет долго! Он ведь молодой?.. Да. Правда, лезвие зацепило сухожилие, и тут… я не знаю пока, будет хромать на переднюю правую, нет… Но боюсь, со службы могут списать.

Здесь, видно, мое лицо нехорошо изменилось, и врач поспешил добавить:

— Ну, пока без дальних прогнозов обойдемся. А ближний прогноз самый благоприятный. Пусть день-два у нас побудет, потом посмотрим.

Я тяжеловато поднялся:

— Спасибо, доктор. Я завтра… То есть, сегодня постараюсь зайти.

— В общем-то необязательно. Но возражений не имею.

Тут появилась Анна Федоровна с таким здоровенным котом на руках, что оторопь брала при взгляде на такое чудище. Чуть ли не с самое Анну Федоровну величиной. На меня он уставился изумрудными глазами с явным неудовольствием: типа ты кто такой? Я тебя не звал.

— Не спеши сынок, не спеши, — затарахтела санитарка. — Сегодня можешь не приходить. И собачку волновать зря незачем. Пусть малость отдохнет, сил наберется!..

— Ладно, — сказал я. — Вам виднее. Котище-то, однако, у вас — ух! Хоть на выставку такого посылай.

— Это Васенька! — с гордостью заявила Анна Федоровна. — Наш воспитанник!

— Талисман, можно сказать, — добавил Алексей Степанович и оживился: — Кстати! Вот ты же собаковод, спец по животным. Ты как считаешь, животные способны мыслить?

— Да сто процентов, — сказал я с уверенностью. — По крайней мере, собаки.

— Вот! — Алексей Степаныч назидательно поднял крепкий, толстый указательный палец. — Скажем шире: высшие млекопитающие. Ты знаешь, как здесь у нас эта подлейшая рожа появилась?

Он ткнул пальцем в сторону кота, а тот повел глазами в сторону говорящего.

Естественно, я не знал.

— Сейчас расскажу, — с удовольствием произнес врач.

Шесть с лишним лет назад, летом семьдесят шестого…

— Как раз олимпиада в Монреале шла, — вспомнил врач. — Футбол…

Дело было уже ночью, почти как сейчас. Посетителей не было, пациенты вели себе смирно. Дежурили те же двое: Алексей Степанович и Анна Федоровна. Тихо. И вдруг из коридора долетел едва слышный жалобный писк.

— Эт-то что еще за новости… — удивился доктор и пошел посмотреть.

И увидел в коридоре крохотного паршивенького котенка. Такого грязного, такого дохленького — сил нет!

— Вот как он забрался сюда, скажи на милость⁈ Как понял, что его спасение здесь?.. Ну да, конечно, понимаю: кто-то подбросил и убежал. Но я тут же вышел на крыльцо: никого! Ни слуха, ни духа. Да, я скептик, как положено быть врачу, пусть бы и ветеринару. И допускаю, что этот некто, он такой шустрый, что дернул быстрее лани… Но пусть даже так. Когда мы взялись за него — Боже мой, чего только у него не было!..

— Педикулез! Несварение желудка! Глисты! — встряла Анна Федоровна. — Молочком поили через пипетку — не принимает. Я уже плачу, с ним прощаюсь. А так привыкла к нему!..

Ну и что вы думаете? Полудохлый бедолага в кошачьем обличье в какой-то момент вдруг высосал аж целую пипетку. Через час еще одну. Потом начал жадно лакать молоко из плошки, но это дело сразу же забастовали. Опасно! Ну и так постепенно, постепенно… Стал Васькой, превратился в нормального котенка, подрос. Кастрировали. После чего Вася, не будь дураком, быстро смекнул, что в жизни у него теперь две задачи: жрать без остановки день и ночь, да лезть на руки к Анне Федоровне, чтобы гладила. И мурчать. Чем и занялся. Результат налицо.

— Поучительная история!.. — смеялся я.

С тем и распрощался.

Когда вышел на крыльцо, то понял, что крикнул мне сержант: мол, ждать меня не сможет. Что и верно. Зябко встряхнувшись, я пошел пешком.

Осенняя ночь темная и холодная, даже в бушлате заметно пробирало. Но настроение у меня вдруг сделалось хорошее — будто неведомо откуда пришла уверенность, что впереди у меня долгая, непростая, но славная жизнь, где я найду себя. Свою дорогу, которую никому за меня не пройти. Непростая? Трудная? Конечно. А у кого она простая.

С такими мыслями я шагал по темной, абсолютно пустой улице, так и дошагал до усадьбы Митьки Сорокина. Вернее, еще на подходе, метров за сто, различил пульсирующий огонек сигареты, а чуть ближе угадал и силуэт человека. И не различил, но логически догадался, что это командир части.

— Сергеев? — зачем-то окликнул он меня, хотя здесь-то все было ясно.

— Так точно.

— Из клиники? Как там дела?

На первый вопрос я утвердительно кивнул, на второй сказал:

— Хорошо, — и рассказал как было.

— Ну слава Богу, — спокойно отозвался Романов. — Пойдем? Машина так и стоит на станции, доброшу тебя в часть. И назавтра можем объявить себе выходной, а?

— Как прикажете, товарищ полковник, — я улыбнулся. — Кстати! Я ведь так ничего и не знаю, что здесь произошло. Этот тип, которого я ошарашил — это и есть тот самый Сорокин? И что с ним? Честно говоря, в ярости бил так, что не думал…

— И дальше не думай, — полковник махнул рукой. — Жить будет. На зоне, конечно. А в целом… Ну, идем, по дороге расскажу.

Если излагать события в целом, так сказать, обзорно, но выходило следующее.

Упомянутый Митька был известным местным типом, чем-то напоминавшим браконьера Никсона, но куда тоньше, изощренней. Формально без всякого криминала. Работать как нормальные советские люди он упорно не желал. Но и со стороны закона придраться к нему было нельзя. Он тоже побывал заготовителем Промкооперации, одно время уезжал за длинным рублем — был матросом и на рыболовецком траулере и даже на спасательном судне… То ли рубль оказался не длинным, то ли длинным, но чересчур тяжелым, Бог ведает. Вернулся. Неожиданно нашел себя в артели народных промыслов — или как-то так. А у него и вправду был талант. Он ловко вырезал фигурки из дерева, со временем достиг в этом деле прямо-таки виртуозности, целые скульптурные композиции делал. Особенно хорошо давались ему животные. И даже какие-то художественные курсы он закончил, давшие минимальное образование, позволявшее уверенно заниматься своим промыслом, без придирок со стороны разнообразных проверяющих. И хорошо зарабатывать. Совершенно легально.

Конечно, этим самым Сорокин сильно мозолил глаза местной милиции, но ухватить-то его было не за что. КГБ-истам местным он и вовсе не был интересен, но они и Ольгу-то прошляпили, которая сумела развернуть резидентуру на самом видном месте… Правда, у агентуры интерес был исключительно к части, город как таковой ее не интересовал…

— А с Ольгой-то что? — перебил я. — Ее там взяли, у Сорокина⁈

— Не спеши, — усмехнулся командир. — Все по порядку…

Ольга с Сорокиным были знакомы. Ну, оно понятно, здесь все со всеми знакомы, но эти двое, хоть и не ровесники, но нашли общий язык. Ольга купила у него фигурку, заказала еще пару. Очень хорошо заплатила. А для Митьки деньги всегда были на первом месте в жизни — такова уж натура. Из тех, кто за копейку мать родную продаст. Ольге было не так уж трудно заманить его в шпионские сети.

Разумеется, она всего ему не открывала, во все не посвящала. Он нужен был ей лишь как база. На худой конец. И вот когда этот худой конец пришел, она и использовала его дом как базу. И денег сразу отвалила столько, что он прежде и не видывал. Ненадолго, правда.

Как же она не предусмотрела, что ее может по следу вычислить служебная собака?.. Ну, и на старуху бывает проруха. Всего предвидеть невозможно. Это шпионку и сгубило.

— Сгубило?.. — переспросил я.

— Да, — кратко ответил полковник.

Она, оказалось, покончила с собой. Отравилась.

Когда мы еще даже не ворвались на участок, а совещались у калитки, чуткий Сорокин услыхал это. Вмиг доложил, и обоим стало ясно, что их настигли. Они еще ничего не успели решить, когда я вышиб калитку — и времени думать не осталось совсем, только действовать. Здесь уже каждый сам за себя, Митька, очумев, выпрыгнул в окно… дальнейшее известно.

А Ольга, видимо, поняв, что арест неизбежен, приняла яд…

— То есть, все точно так же… — начал я, а Романов, усмехнувшись, подхватил:

— Не точно, но примерно.

Взломав отчаянным усилием дверь, правоохранители обнаружили в доме агонизирующее тело. Предотвратить погибель не смогли, и через полминуты-минуту вынуждены были констатировать смерть.

— Конфета? — спросил я.

— Точно, — усмехнулся шеф. — У нее целая россыпь карамелек… Ну, россыпь-не россыпь, но штук пять нашли. Разных. Подозреваю, что там разная концентрация яда, разное быстродействие, все такое… Так сказать, выбор смерти на все случаи жизни. Но это уже мои домыслы. А вообще забрали на экспертизу, она должна показать.

Мы уже шагали по перрону, и я невольно покосился на пустующий ларек.

— Серьезно у них было дело поставлено.

— Не то слово. Ну а что ты хочешь? Разведка — организация солидная.

— И что же дальше?

— Дальше решено срочно брать Лесницына. Помчались в райотдел, связываться с областью… Думаю, прямо тепленького его и возьмут, ночью. Но это, дорогой товарищ Сергеев, уже не наша задача! Мы свое дело сделали, и вроде бы совсем неплохо.

— Но хотелось бы знать итог всего…

— Узнаем, — пообещал полковник. — Не переживай.

— Я и не переживаю.

— Ну и отлично. Поехали!

…В части Романов распорядился, что завтра рядовому Сергееву объявляется выходной. Сказал и про Грома. Смольников, конечно, разволновался, но я постарался уверить его, что жизни пса ничего не угрожает.

— Жизни-то — ладно, — произнес старлей, — а вот как со службой у него будет… Может ведь и негодным оказаться.

Я пожал плечами:

— Тут гадать нечего. Поживем — увидим.

— Это точно, — вздохнул взводный. — Ну, иди отдыхай.

От множества событий и информации я как-то душевно перегрелся, что ли. Казалось, что не усну. Спать совсем не хотелось. Но когда улегся, одеялом накрылся… И не успел заметить, как вырубился. И проспал почти целый день. Проснулся чуть ли не перед ужином.

Ребята, узнав про ранение Грома, взволновались, стали расспрашивать, но я слегка слукавил, сказав, что дал подписку о неразглашении:

— Пацаны, ничего не могу сказать, кроме того, что преступников задержали. Двоих. Кто они?.. Даже не спрашивал. И не буду. Меньше знаешь — крепче спишь.

Так я закрыл тему. Уже совсем перед построением в столовую стало известно, что Смольников, сдав дежурство по части, не поленился сгонять в ветклинику. Врач на месте был другой, вернее, другая, женщина. Но она уверила комвзвода, что все будет в порядке, и через несколько дней пса можно будет забирать.

И с этого момента ко мне пришло странное чувство: законченности того, что случилось со мной за последние несколько недель. Собственно, того, что произошло в этой части. Остались завершающие штрихи картины — и все, можно считать, в загадочной истории поставлена точка. Ну, а пока многоточие, но это совсем ненадолго…

Несколько дней прошли с этим чувством. Его трудно описать — ну, черт знает, какое-то абсолютное спокойствие, даже умиротворение, что ли. Типа — все что мог, я сделал, и теперь будь, что будет. Время бежало своим чередом, служба, наряды, дембеля в поте лица гнали свой «аккорд»… И все-таки неуловимо, но уверенно я ощутил ветер времени, перемены в моей жизни. Нечто непоправимо закончилось, а новое еще не началось, но совсем рядом, никаких сомнений. Что будет, я не знал, но знал, что надо просто ждать, и все. И оно будет.

И вот морозным утром, на разводе Романов объявил:

— Рядовой Сергеев!

— Я!

— Звонили из клиники. Нашего пса можно забирать. Сейчас сразу и отправляйся. Документы возьмешь в канцелярии. Да, перед отправкой загляни ко мне в кабинет.

— Есть.

И полковник переключился на другие вопросы. Распоряжение в мой адрес не заняло у него и десяти секунд, а последнюю фразу он произнес и вовсе как бы между прочим. Но я-то безошибочно угадал, что она была главной.

В канцелярии я взял увольнительную, поднялся к командиру.

— Входи, — велел он. — Садись.

И закурил. Подымил немного, как бы собираясь с мыслями, после чего объявил:

— Ну что! Вот все и кончилось. Взяли наши областные Лесницына, прижали его, тряхнули как положено. Раскололся сразу, как гнилой орех. Короче говоря, вся резидентура разгромлена, цели достичь не сумела, а теперь и вряд ли сумеет. Профилактические меры принимаются.

— Экспертиза по этой… — я кивнул в сторону вокзала, — по Ольге, подтвердила догадки?

— Не знаю, — шеф развел руками. — Даже не поинтересовался. Да по большому счету, все это уже неважно.

— Да, — сказал я. — Но товарищ полковник… Простите, если не в свои сани лезу, но все же: что у нас такого в секретных хранилищах, ради чего такой сыр-бор поднялся⁈

Полковник хмыкнул:

— Что?.. Новейшие разработки биологического оружия. Понял? Вирусы, бактерии. Болезни, проще говоря. Да такие, что об этом лучше и знать не надо. Есть они у нас и есть, и слава Богу. И пока противник знает о том, что они есть — не сунется к нам. Понимаешь? От одного осознания срутся в подштанники. Ну и пусть так оно и будет!

— Понимаю.

— А насчет саней… — неожиданно произнес он и сделал паузу, во время которой я догадался, что сейчас и будет сказано главное.

И не ошибся.

Командир сообщил, что моей персоной очень заинтересовалось его начальство. Не армейское. А КГБ. Во мне увидели перспективу. Решили, что Сергеев по всем параметрам подойдет этому ведомству, и срочную можно ведь служить и там…

— Короче, — Романов вмял окурок в пепельницу, — в течение ближайших недели-двух готовься к переводу в Ленинград. Только я тебе этого еще не говорил.

Он насмешливо улыбнулся.

— Так точно, — отчеканил я, не спрашивая, почему в Ленинград — само со временем все станет ясно.

И пошел.

Алексея Степановича я в клинике не застал — выходной он был. А вот Анна Федоровна на месте. Ветеринарам было не до меня — какой-то мужик привел травмированную лошадь, и она во дворе сердито ржала на всю округу, да еще и довольно ловко пыталась лягаться. Так что выходило в сумме нечто вроде корриды.

Несмотря на эту суматоху Анна Федоровна нашла время сбегать за Громом, вывести мне его, вручить документы, пожелать нам обоим счастья по жизни… Ну, молодец тетка, что скажешь.

И мы покинули лечебницу.

— Что брат, — сказал я, потрепав пса по холке, — живем дальше?..

Он сдержанно помахал хвостом.

— Ну пойдем.

Мы пошли неспешным шагом. Я видел, что Гром еще нетвердо ступает на правую переднюю лапу, и потому шагали мы совсем прогулочно, время от времени делая передышки. И все же, несмотря на это, я отправился не в часть, а…

В библиотеку.

И не доходя до нее нескольких десятков метров, увидел, как на крыльцо вышла Мария.

Конечно, она сразу же заметила эту импозантную композицию: щеголеватого солдата в новенькой шинели и здоровенную восточноевропейскую овчарку. Остановилась, иронически улыбнулась:

— Старые знакомые!.. Какими судьбами?

— Неисповедимыми, — сказал я. — Хотя случайностей за свете не бывает.

— Загадками выражаетесь.

— Постараюсь разъяснить. Вы куда-то идете?

— Да, по делам.

— Проводим вас? У нас намечаются существенные изменения по службе, хочу поделиться.

— Вы думаете, мне это будет интересно узнать?

— Я постараюсь сделать так, чтобы стало интересно.

— Ну, попробуйте…

И мы пошли втроем по предзимней улице, дыша уже по-настоящему морозным ветерком, прилетевшим сюда с заполярных широт.

Глава 25

Сообщение на официальном сайте Федеральной Службы Безопасности Российской Федерации:

…Руководство, товарищи и коллеги по работе с глубоким прискорбием сообщают о скоропостижной кончине на 63-м году жизни начальника Управления ФСБ РФ по Н-ской области генерал-майора Сергеева Бориса Андреевича, выражают искренние соболезнования его супруге Марии Александровне, его детям и внукам.

Генерал Б. А. Сергеев навсегда останется в памяти сослуживцев как энергичный, требовательный, доброжелательный, эрудированный руководитель с широким кругозором, воплощавший в себе лучшие черты высокопоставленного сотрудника государственной безопасности. Он требовал от подчиненных вдумчивого отношения к делу, высокой исполнительской дисциплины, всемерно поощрял разумную инициативу и творческий подход к работе. Прежде всего он требовал от подчиненных системности, глубокой продуманности в понимании стоящих перед ними задач и поисках пути решений, а также неукоснительных последовательности, настойчивости в достижении правильно выбранных целей. В самые сложные для нашей страны годы Б. А. Сергеев оставался верен пути, выбранному в молодости, связанному с защитой Родины на невидимых миру войнах. При этом ему приходилось принимать участие и в боевых действиях в различных горячих точках, где он зарекомендовал себя настоящим боевым офицером. За отличия в службе был награжден орденами Мужества, «За заслуги перед Отечеством», более чем десятью медалями и нагрудными знаками ФСБ и ряда других ведомств. Память о генерал-майоре Б. А. Сергееве навсегда сохранится в нашей памяти…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Солдат и пес-2

Content

Солдат и пёс-2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene