Литературно-критические очерки. Н. Глебов, А. Шмаков

Живые страницы истории

Николай Александрович Глебов хорошо знаком юному уральскому читателю повестями «Карабарчик», «Детство Викеши», «Даниил Кайгородов». Повесть «Карабарчик» была переиздана в Москве и за рубежом.

Большой интерес представляет трилогия Глебова «В степях Зауралья».

Первая часть трилогии — «В предгорьях Урала» — была издана в Челябинске в 1954 году. В ней большое место занимает проблема разложения буржуазного мира. Сама мысль отразить распад старого мира «изнутри», на судьбе нескольких поколений буржуазной семьи, — не новая в литературе. Горький в «Деле Артамоновых» показал неизбежность вырождения никчемных потомков энергичного и предприимчивого хозяина фабрики Ильи Артамонова как следствие исторической закономерности: бывшие хозяева жизни вынуждены сдавать свои позиции, на смену Артамоновым пришли ткачи Морозовы. Судьба артамоновского рода поставлена в зависимость от революционного движения, чье развитие и определяет крушение Артамоновых. «Из закоптелых фабричных окраин вышел на улицу Новый хозяин», — так об этом процессе написал Д. Бедный.

Горьковскую тему распада буржуазной личности Глебов раскрывает на жизненном материале, который он превосходно знает. На истории семьи Никиты Фирсова. Правдивое изображение быта и нравов купеческой среды дореволюционного Урала — бесспорное достоинство Глебова-романиста. Сошлемся, к примеру, на такую живописную сцену, как встреча с богатой кержацкой семьей Вершининых «раскаявшихся» молодых. Каждая деталь зримо раскрывает и обстановку, и обычай, и характер. Грозный старик Вершинин заставил молодых ползти по всему большому каменному двору до крыльца, потом огрел их плетью, и только после этого уже «простил» и благословил. Молодой зять, в скором будущем крупный промышленник Никита Фирсов, а пока еще просто маляр Никишка, плутовато поглядывает по сторонам и успевает приметить все богатые постройки вершининского двора, Хитрый Никишка угодливо называет богатого тестя «богоданным тятенькой», а сам прикидывает, сколько можно получить на приданое от этого «старого черта».

Вот так извиваясь, прибегая к любым средствам, ради наживы, и начнет свой путь Никита Фирсов. Стяжательство станет потом смыслом всей его жизни.

Сцена «прощения» молодых, а также первый эпизод книги, рассказывающий о том, каким путем нажил богатство Фирсов, являются своеобразной экспозицией книги. Повествование о семье Фирсовых не случайно начинается с убийства человека; этим моментом подчеркивается преступность всей их последующей жизни.

С годами Никита Фирсов утрачивает прежнюю суетливость, обретает уверенность в себе, а с ней и степенность, в манерах его все чаще проявляется звериная хватка сурового старика Вершинина. Фирсов прибирает к рукам все сырьевые рынки Предуралья, вводит монополию на торговлю хлебом, грабит своих прежних конкурентов, разоряет крестьян-хлеборобов, в голодные годы крепко наживается на торговле скотом и хлебом.

В романе сделан акцент не на самой практике стяжательства, а на результатах ее. Мир собственности калечит душу человека, развращает и опустошает. Когда-то Никита Фирсов любил похвастать умельством. Он рассказывает встречному крестьянину о своем мастерстве, о том, что Никишка Фирсов не простой маляр, а живописец, умеет лики святых писать, природа наделила его талантом. В прежнем Фирсове была «душа жива», но путь наживы, который он избрал для себя, вытравил в нем творческое начало.

Все зависит в жизни от того, какому делу посвятил себя человек. Для Никиты Фирсова целью жизни становится накопительство.

Деньги, деньги, деньги. Деньги нужны ему, чтобы властвовать над людьми. «Дай только время — все Зауралье заставлю на карачках ползать», — грозится Фирсов. И в годы революции Фирсов будет упорно цепляться за свое добро, надеяться на возврат «лучших времен», на восстановление нажитого преступлениями капитала.

Собственническая психология задавила в нем остатки человечности. Жену Никита никогда не любил, женился ради денег, и теперь мстит за свое унижение в молодости. На детей смотрит, как на товар, который предстоит выгодно сбыть. Дочь выдает замуж за своего компаньона; сына Сергея женит на богатой вдове Дарье Видинеевой, и это исполнение отцовской воли стало для детей Фирсова началом их жизненной катастрофы. Никита Фирсов видит, что дети стоят в стороне от дела, поэтому он берет на службу бывшего дьякона Елеонского, такого же, как он сам, жулика.

Неслучайно, что «помощник» в критический момент отнимает у больного, немощного Никиты шкатулку с золотом и этим ускоряет смерть своего бывшего хозяина.

Сюжетная линия, связанная с характером Никиты Фирсова, начинается мотивом убийства и завершается подобной же сценой (жена Фирсова рассказывает сыну о последних днях его отца). Такой прием кольцевой композиции позволяет автору впечатляюще показать сам принцип, на котором основаны отношения в мире собственности: «человек — человеку волк», «с волками жить — по-волчьи выть». В этот принцип поверил с юности бывший маляр Никита Фирсов. Все подчинив расчету, загубил жизнь себе и детям и погиб, задыхаясь от бессильной ярости к тем, кто отнял у него власть и богатство.

Фирсов не просто скопидом. В нем вместе со страстью к деньгам растет ненависть к народу и надвигающейся революции.

Вот сцена на мельнице в голодном 1911 году. После сытного обеда Никита выходит на крыльцо и окидывает довольным хозяйским глазом добротные постройки, купленные им у Дарьи Видинеевой. Он видит истощенных казахских детей, похожих на живые скелеты, нищую старуху, обезумевшую от голода, выслушивает гневные обвинения старшего сына, но мрачные житейские впечатления не могут его вывести из себя. Даже терпеливое сердце жены Никиты Фирсова Василисы Терентьевны и то не выдерживает, она приходит к осуждению всей жизни своего мужа: «Настоящий стратилат. Правда говорится, что через золото слезы льются».

Характер Никиты Фирсова раскрывается в бытовых, жанровых сценах, путем сатирического заострения образа, умелого использования художественной детали.

Вот Никита Фирсов возвращается домой с поминок у Дарьи Видинеевой; он сделал все, чтобы Сергей остался у Дарьи и теперь мечется у себя в комнате в ожидании сделки. Куда девалась степенность Фирсова! Он места себе не находит, рвет и мечет, призывает господа, раздражается беспечностью жены, не разделяющей его азарт игрока. Что стоит, например, такая бытовая зарисовка автора, великолепно раскрывающая натуру Никиты:

«И лишь когда часы пробили полночь, он немного успокоился и пошел в спальню. Василиса Терентьевна после трех рюмок наливки спала крепко, пожевывая во сне губами. Никита с ненавистью посмотрел на жену и, двинув ее в бок кулаком, привалился к стене. На рассвете он поднялся на ноги и на цыпочках подошел к дверям комнаты Сергея. Прислушался. Там стояла тишина. Фирсов приоткрыл дверь. Кровать была пуста. Потирая на ходу руки, Никита зашагал обратно в спальню, зажег лампаду и опустился на колени. Благочестивые старцы Зосим и Савватий угрюмо смотрели с иконы на коленопреклоненного Фирсова. Крестясь на праведников, Никита думал:

— Плохой лак попал, борода-то у Савватия облупилась, на вершок короче стала, чем у Зосима. Надо прошпаклевать. Сергей ночевал у Дарьи, дай бог удачи.

Перекрестившись еще раз, Фирсов поднялся на ноги и облегченно вздохнул»[1].

В этой сцене много художественных находок. Это такие детали, как «крепкий сон» Василисы Терентьевны («пожевывала во сне губами»), манера Никиты («потирая на ходу руки», «двинул ее в бок кулаком») и, наконец, описание «благочестивых» старцев, которых следует «прошпаклевать», и мысли Никиты во время молитвы. А в целом, очень неназойливо, без нравоучений, автор зло смеется над ханжеством, мнимым благочестием Никиты, над его ничтожной страстью, над тем, что энергия Фирсова переходит в суетливость, над всем образом жизни и мыслей стяжателя.

В таком же плане написана сцена пробуждения Никиты Фирсова в своем доме. Он проснулся не в духе, обругал жену и работника, и все из-за досады. А досаду вызвали монашки-постояльцы, которые прожили неделю в доме Фирсовых, «выклянчили две трубы самого тонкого холста» и уехали, не заплатив. («Нахлебницы Христовы. Поклонами отделались. Тьфу! Чтоб их холера взяла, — кряхтя, Никита вылез из-под одеяла и, почесав бок, подошел к зеркалу»).

Во внешнем облике Никиты автор постоянно подчеркивает, варьирует, заостряет детали, характеризующие его как хищника. У Никиты «узкое, продолговатое лицо», «с хищным оскалом», «беспокойные, пронизывающие глаза», «мелкие хищные зубы», «завертел головой, кок сыч», «он был страшен», «ястребиные глаза», «сверлит глазами», «скалит зубы». Конкуренты говорят о нем: «жила», «змей скользящий», «стратилат». Символична сцена, в которой Никита наблюдает из окна своего особняка, как матрос влез на памятник «царю-освободителю» и накинул ему петлю на шею.

Перед нами враг, все еще не сдавший свои позиции, затаившийся и коварный. На это последнее обстоятельство надо обратить внимание. Всем ходом повествования автор подчеркивает: Фирсов — хитрый и умный противник, он не перестанет сопротивляться. При малейшей возможности Фирсовы поднимут голову. Именно такова логика развития характера Никиты.

Примечательна встреча Никиты с Толстопятовым, в которой они обсуждают весть о свержении царя. Вот позиция Фирсова: смириться, выждать, «а придет время… так давнем, что кровь брызнет». Его черное дело будут в годы гражданской войны и восстановительного периода защищать уже с винтовкой в руках и Дорофей Толстопятов, и Сила Ведерников, и Никодим Елеонский. Об этом расскажет автор во второй и третьей частях книги. А пока вернемся к истории семьи Фирсовых.

Юность детей Никиты Фирсова — Сергея и Агнии — совпала с тем периодом в жизни буржуазии, когда она уже сдавала свои позиции наступающему рабочему классу. Поэтому для младшего поколения Фирсовых характерно чувство обреченности, отсутствие веры в свои капиталы, которая давала силу Никите.

Младший сын — красавец Сергей — пошел по стопам отца, стал достойным продолжателем торгового дома. В нем есть отцовская ловкость, дерзость, самонадеянность, задор. Но, в отличие от отца, Сергей становится временами безразличным к своему богатству, опускает руки. Как личность Сергей мельче, в нем нет той цельности, которая отличала стяжателя Фирсова-старшего. Сергей пьет, проводит время в кутежах и разврате, вызывая этим осуждение со стороны отца, оберегающего семейные устои. Но ссора Фирсовых не выходит за рамки класса. Сергей также люто ненавидит большевиков, отнявших у него дом, леса, земли, маслодельные заводы, вступает в армию Колчака. Однако, неверие в жизнь, предчувствие неизбежности конца преследуют озлобленного Сергея в белом лагере. Младший Фирсов логически приходит к самоубийству. Сам уход его из жизни свидетельствует о поражении тех, кто еще недавно был хозяином.

Характер Сергея проявляется в тяжелой семейной драме, в мелочах обыденной жизни.

Жизнь его начиналась неплохо: была молодость, сила, уверенность, что добьется всего, чего захочет, была любовь к красивой девушке, дочке ямщика Устинье.

«В меня парень растет, в обиду себя не даст, — любил говорить о нем Фирсов-старший, — дело становится большое, а я стареть начинаю. На него вся надежда».

От самого Сергея во многом зависело, как сложится его судьба. Человек талантливый по натуре, Сергей способен чувствовать красоту своего края, понять и оценить искренность Устиньи. Более того, Сергей порою приходит к мысли о преступности собственнического мира. Так было с ним в гостях у богатого заимщика Дорофея Толстопятова, друга отца.

Толстопятов радушно угостил Сергея розовым свиным салом борова, который съел годовалого парнишку у работницы. Об этом случае Толстопятов рассказал гостям с заметным раздражением: ведь пришлось-таки заколоть живность раньше срока, а что до ребенка, то ведь и сама поселянка с голоду помирает, ребенок ей в тягость.

Сергей Фирсов был потрясен услышанным, впервые трезво оценил он духовно родственную ему купеческую среду: «Людоеды мы». На смену этим мыслям пришло воспоминание об Устинье, олицетворяющей для Сергея самое чистое, дорогое, что было в его жизни, что он сам предал:

«Чем дальше он удалялся от жилья, тем сильнее им овладевало прошлое. Вспомнил Устинью, с которой он встречался украдкой, тихие ночи в переулке ее дома, и, отдавшись думам о любимой девушке, он не заметил, как ушел далеко в степь. Показались звезды. За курганом поднималась луна, заливая своим мерцающим светом равнину. Пахло полынью, пряным запахом богородской травы и кипреем, которым так богаты степи Южного Зауралья». (56).

Лирический пейзаж в этой сцене передает настроение Сергея, раскрывает лучшую сторону его натуры, его способность возмущаться бесчеловечностью в окружающих и в самом себе.

Но это настроение самоанализа не является характерным для Сергея, а с годами и вовсе пропадает, сердце его ожесточается, вспышки недовольства гасятся попойками. Сергей повторяет путь отца, утрачивает те ценные качества, которыми его наделила природа.

Однажды встав на путь предательства своих чувств, женившись из-за денег, Сергей с каждым годом все больше теряет себя. Происходит нравственное и физическое разрушение. Последняя встреча Устиньи с Сергеем на мельнице, куда Устинья привезла зерно, исполнена драматизма.

У Сергея уже ничего не осталось от прежнего, кроме оскорбленного самолюбия. Он хочет унизить Устинью, выместить на ней свою боль, обиду. В его грубости, жестокости, во всем хищном облике чувствуются усвоенные уроки Фирсова-старшего. Вместе с тем, Сергей жалок, особенно, когда с ним происходит припадок. «Падучка. Должно быть, от разгульной жизни», — так устами Устиньи завершается рассказ о загубленной жизни Сергея.

В годы гражданской войны, когда Сергей сражается на стороне белых, ненависть к большевикам и месть толкают его на поджог своей бывшей мельницы. Неудача еще больше ожесточает его, сердце каменеет. Хладнокровно приказывает Сергей Фирсов, командир конной разведки, зарубить трех пленных красноармейцев и спокойно смотрит, как конвойные отирают о мокрую траву окровавленные клинки. А когда, спасаясь от натиска Красной Армии, отряд Фирсова подошел к монгольской границе, Сергей отстал от конников и пустил себе пулю в лоб.

«Все потеряно: любовь и Родина! — прошептал он и откинул голову. — Что ж, такова судьба. От меня люди горе видели и сами лаской не дарили». (118).

Так завершилась трагическая судьба младшего Фирсова, способного человека, продавшего свою жизнь золотому тельцу.

Тема вырождения старого мира звучит в характерах сестры Сергея Агнии, его жены Дарьи Видинеевой и расстриги — дьякона Никодима Елеонского. Их судьбы прослеживаются параллельно и дополняют образ младшего Фирсова.

Показывая нравственное падение Дарьи Видинеевой, когда-то сильной, красивой и властной женщины, гордой своими капиталами, Глебов по-своему раскрывает известную истину: нельзя добыть счастье богатством и несправедливостью.

Изломана жизнь Агнии Фирсовой. Отец продает ее своему компаньону — датчанину Тегерсену.

В годы гражданской войны Агния бежит с мужем за границу, там вступает на самый подлый путь: продает не только свою честь, но и Родину. По заданию американской разведки она едет в Советскую Россию, и здесь-то ее настигает возмездие.

Не привыкшая с детства к труду и самостоятельности, Агния продается из-за денег. К этому приводит воспитание Никиты Фирсова. О таких людях в свое время гневно скажет большевик Виктор Словцов:

«Отказаться от интересов своей Родины, быть чужим своему народу, можно ли после этого называться человеком?»

Власть собственности губит в человеке человеческое, — таков вывод Глебова. Только порвав с миром собственников, человек может развить свои дарования, стать творцом, прожить полезно.

На этот путь встает старший сын Никиты Фирсова Андрей.

Владелец мануфактурного магазина Кочетков с осуждением говорит о сыновьях Фирсова: «Старший-то, Андрей, все графа Толстого под мышкой таскает. А младший, и не говори, бесшабашная головушка растет». Для Кочеткова одинаково враждебно и озорство Сергея и свободомыслие Андрея. Главное — сыновья Фирсова не работники, хороших торговых людей из них не выйдет. Вслед за мануфактурщиком характеристику Андрею дает и сам Никита: «От этого книжника помощи ждать нечего. Со студентами да с ссыльными компанию водит».

Учение в инженерном училище в Петербурге, беседы с «политическими» позволили Андрею понять правду жизни. Он встает на путь революционной борьбы. Но тема Андрея — это уже новая тема: народ и партия в годы революции. Об этом пойдет речь дальше, а пока завершим разговор о семье Никиты Фирсова.

Одним из колоритных образов из окружения Фирсова является расстрига — дьякон Никодим Елеонский, предприимчивый помощник торгового дома.

Вот какое впечатление произвела фигура дьякона на обитателей дома Фирсовых. Стряпуха Мария первая оценила пришельца: «Варнак, наверное. Ишь, рожа-то как у разбойника. Как бы не стащил что». Агнии он напомнил опричника с картины: «Лицо, как у Малюты Скуратова». Сергей предположил, что Елеонский — конный прасол. Никита Фирсов сразу прикинул, что «этот кутейник» может ему пригодиться.

Большевик Русаков, выслушав рассказ Виктора Словцова о пьяных разглагольствованиях бывшего дьякона о том, что он пьет «от неустройства жизни», что «бог есть внутри нас, остальное все переменчиво», сразу дает четкую политическую оценку образа мыслей Елеонского. Русаков называет Елеонского последователем теории богоискательства, разъясняет Словцову реакционность ее и опасность «новых апостолов».

Предостережение Русакова было не случайным. Дьякон оказался помощником Фирсова не только в торговых делах. Это он по указанию своего хозяина приходит к учительнице Христине Ростовцевой и грозит ей за то, что она сеет «крамолу».

В первые годы после революции Елеонский именем бога хочет запугать и смирить народ. Кулаки, добиваясь открытия церкви, пустили слух, что человек без покаяния не найдет покоя в земле. Елеонский и разыгрывал в этой комедии заглазную роль: нарядившись в белый саван и изображая мертвеца, пугал по ночам мирных жителей, пока не был арестован милицией.

Разоблачение теории и практики «богоискателей» типа Елеонского дополняет изображение кризиса буржуазного общества в романе «В предгорьях Урала».

Эпизоды, рисующие купеческую среду, написаны зримо, арсенал изобразительных средств, которым пользуется Глебов, многообразен, красочен; выразительна авторская речь, речь персонажей.

Вот, например, витиеватая манера речи дьякона. Обилие церковных слов в сочетании с бытовизмами хорошо передает изворотливость и ханжество расстриги.

Дьякон называет Никиту Фирсова «владыкой дома сего», о себе говорит: «аз есмь человек», упоминает «чертоги Вельзевула», приводит цитаты из священного писания и здесь же добавляет совсем «земные» слова о своем животе, «пустом, как турецкий барабан». О конце своей духовной карьеры дьякон сообщает: «Вылетел с церковного лона в три счета». Сочетание просторечного «вылетел в три счета» со словами «церковное лоно» убедительно раскрывает характер разгульного расстриги. К тому же автор уместно добавляет к речи Никодима: «Весело ответил пришелец».

В другом случае, в речь дьякона органично вставляется авторское: «весело блеснул хитроватыми карими глазками» (заметим, не глазами, а «глазками»! да еще хитроватыми, «добавил с деланной грустью», «почесал грязной пятерней затылок», «пустоцвет, — подумал недружелюбно расстрига» (об Агнии). На вопрос Никиты о семейном положении дьякон ответил, притворно вздохнув и опустив голову: «Вдов. Через это и свернул с пути праведного». Все эти разбросанные авторские детали, жест, реплики персонажа в целом создают портрет в движении, характеризуют образ всесторонне.

Никите Фирсову присуща уже иная манера: категоричность суждений, грубость, искажение непонятных ему «книжных» слов (Никита малограмотен, в отличие от «интеллигентного» дьякона), обилие просторечий. Социалистов Никита называет «сыцилистами», «искариотами», «книжниками», Сергея в ссоре — «аспидом» и «василиском», «щенком». На старшего сына кричит: «Ты мне акафисты не читай!» На жену «шипит»: «Тетеря ты сонная, дура стоеросовая».

Никита бойко щеголяет такими просторечными словами как «восподи», «краля», «гулеван», «ежели», «маленько», «срамота смотреть», «промашку дал», «диво», «вестимо» и т. д. Он остер на язык: метко «окрестил» зятя Тегерсена «козлом Мартынкой», «кислятиной», дьякона — «кутейником», оценил живость ума Христины, назвавшей их с Никодимом «церберами» («Однако, занятная девица. Ловко она отделала нас с Никодимом»). Часто Никита прибегает к пословицам или афоризмам.

Индивидуализация языка Фирсова-старшего — важнейшее средство типизации образа. Глебов правдиво описывает детали обстановки, одежды. Сама вещь становится средством характеристики купеческой среды.

В доме Фирсовых обращает на себя внимание парадное крыльцо, выложенное плитами чугунного литья, перила лестницы покрыты лаком, над обеденным столом висит массивная люстра, а в углу — кадки с фикусами и олеандрами. Все это как бы кричит о богатстве, о роскоши.

А вот и дом Дарьи Видинеевой: все выставлено напоказ, вещи заслоняют человека. Автор подчеркивает в описании обстановки нагромождение вещей и ту же безвкусицу, что в доме Фирсовых. Здесь и бархат, и ковры, и массивное трюмо с множеством безделушек из кости и ореха, горки серебра и посуды в буфете, и, конечно, толстый бухарский кот, растянувшийся на подоконнике среди цветов.

Красочно описание обеда в доме Видинеевой. Каждая деталь говорит за себя, сатирически заостряет образы «хозяев мира сего», представляет их во всей наготе. Приведем отрывок из этой сцены:

«Духовные отцы и купечество к концу обеда потихоньку расстегнув верхние пуговицы брюк, продолжали опустошать тарелки с рыбой и пирогами. Разговор за столом стал оживленнее. Никита Захарович пил мало и только следил за гостями и хозяйкой. Пьяный дьякон тупо таращил свои круглые глаза на рыжик, поддетый им на вилку, и бормотал: «А-а, попался. Вот я тебя съем. Ам! — гавкнул он по-собачьи и, напугав сидевшую рядом попадью, ловко подбросил грибочек в рот, зажмурился и провел ладонью по своему пухлому животу». (35).

Не менее колоритен, чем дьякон из приведенной сцены, местный исправник, старый холостяк Пафнутий Никанорович, рассказывающий в пьяном виде историю из своей разгульной жизни. У этого исправника одна фамилия чего стоит: Захваткин. А сочетание таких деталей как надушенный платок, который он подносит к «осоловелым глазам», и то, что его «грузное тело» по знаку хозяйки слуги вынуждены были «вынести» в сенки, дополняет характеристику этого «именитого человека».

Или еще пример. Глебов отдельными зарисовками дает описание утра в Марамыше. И, как бы мимоходом, вставляет выразительный штрих:

«Прошел седобородый купец в стеганном картузе; истово перекрестился на церковь и, опустив в шапку нищего три копейки, вынул из нее пятачок».

Итак, купеческая среда предстает в романе Глебова в живых картинах и характерах, и это несомненное его достоинство. Заостряя в образах купцов их волчий облик или показывая вырождение буржуазного класса, Глебов не теряет чувства меры, за исключением отдельных досадных просчетов.

Подчас писатель так нагнетает это «страшное» в облике купцов, что заставляет Сергея «скрипеть зубами» (в эпизоде с поджогом мельницы), Никиту «зловеще скалить зубы». В таких моментах Глебову изменяет художественное чутье. Слишком беллетризована история Лукерьи Великановой. Луша — и красавица, и «соблазнительница», и боевая атаманша, и коварная вдохновительница своеобразного «бабьего бунта», эдакая вариация Лушки Нагульновой на уральской земле. Ничего нового в развитие сюжета этот образ не вносит и, на наш взгляд, не обогащает роман. Не находит своего развития и характер Дорофея Толстопятова. Он все тот же со своими свиньями, животной ненавистью к большевикам, со своей полоумной дочкой; разве что принимает участие в борьбе бандитов против Советской власти, но об этом больше сказано, чем показано.

Вообще в третьей части романа образы становятся схематичными. Вскользь говорится о судьбе Силы Ведерникова, о вредительстве Мокшанцева колхозу, сами характеры врагов художественно неубедительны. Им не хватает тех сочных красок, которыми выписан портрет купечества в первой части трилогии.

Трилогия Глебова изображает жизнь народа в переломный момент исторического развития. Крушение старого мира, рождение нового вовлекло в борьбу миллионы трудящихся. Великая Октябрьская социалистическая революция пробудила к действию дремлющие силы народа. Этот процесс становления сознания народа под руководством большевистской партии — в центре внимания Глебова.

В «Предгорьях Урала» постоянно подчеркивается контраст между миром собственников и трудовым народом. В заимке Толстопятова цинично говорят о переселенцах, которых кормят хлебом с лебедой и отрубями. Автор заставляет Фирсова-старшего взглянуть на свои жертвы: голодных детей и женщин. Андрей обличает действия отца, спекулирующего хлебом, и вновь говорит о голодающих, Крестьяне-хлеборобы, приехавшие на базар, жалуются на жизнь: не житье, а чистая мука. В сцене приезда на мельницу Сергея Фирсова Глебов подчеркивает рознь между казаками и мужиками, социальную неоднородность самого казачества (с одной стороны, кулак Сила Ведерников, с другой — казачья беднота).

В романе утверждается мотив трудовой жизни, отношение к труду является критерием нравственной цельности и чистоты героев. Так автор поэтизирует трудовую семью старого Лупана, любящего землю, его сына — труженика Евграфа; постоянно занятую работой Устинью, которая пришлась по душе этим людям. В романе постоянно чувствуется оценка исторических событий, их восприятие людьми труда. Особенно это звучит в массовых сценах, главах, рассказывающих о кануне революции.

Вот эпизод. Апрель 1917 года. На железнодорожной станции мужики обсуждают последние события, происходит такой разговор.

«Все слушали солдата. Без ноги.

— Царь Николай хотел было отдать свой престол брату Михаилу, а того, слышь ты, припугнули, и он отказался. Теперь правит там Временное правительство из помещиков и капиталистов.

— Значит, те же штаны, только назад пуговицей, — отозвался с печи какой-то мужик». (144).

Или другой эпизод. Никита Фирсов отправляется в Зауральск узнать, что происходит. Фирсовский работник Прокопий обращает на себя внимание Никиты невиданной ранее дерзостью, независимостью, веселостью. Они едут мимо деревни и слышат разговор крестьян.

«— Сеять будем в первую очередь безлошадным вдовам и солдаткам.

— А где взять семян? — раздался чей-то голос.

— Семена возьмем из церковных амбаров, распределять их будет сельский комитет.

— А как со старостой?

— По шапке его! — решительно выкрикнул солдат.

— Выберем свой Совет из крестьянских депутатов». (151).

Так в массовых сценах предстает в романе собирательный образ народа.

Выделяет автор и ряд характеров людей из народа, постепенно осознающего свои права. Это молодые рекруты Епифан, Федот, Осип, все трое — ученики большевика Григория Ивановича Русакова. Медленно и целеустремленно расшатывал Русаков привычные понятия молодежи о вере, царе и отечестве. Из частых разговоров с ним казаки узнали, что служба царская — сплошной обман, поняли, что рабочие, одетые в солдатские шинели, — их братья. Вот почему при известии на фронте о свержении царя ученики Русакова расправляются с белыми офицерами, а в последствии становятся видными людьми в Советах.

Удались Глебову такие народные характеры как Устинья и дед Ераско (в чем-то, правда, повторяющий деда Щукаря).

Устинья Батурина в первых главах романа — красивая, скромная девушка, влюбленная в Сергея Фирсова, мечтающая о счастливом замужестве. Устинья привлекает непосредственностью, искренностью чувств; нам открывается бурная жизнь ее сердца. Но не только это пленяет в Устинье, есть в ней такая скрытая сила, такие порывы (эпизод с тройкой), что приводят бывалого ямщика Батурина в восхищение: «Эх, парнем бы тебе родиться».

Эти задатки найдут потом свое развитие и достойное воплощение, а пока первое столкновение Устиньи с жизнью: женитьба Сергея на богатой чуть было не привела ее к гибели. Молча, затаенно хранит свое горе Устинья, и в этом умении переносить стойко страдания проявляется ее сильный характер. Чистота и цельность натуры Устиньи раскрывается в драматических сценах: встречах с Сергеем, в отношениях с семьей мужа.

Вторым рождением для Устиньи стали события Великой Октябрьской социалистической революции. Участие ее мужа Евграфа в борьбе с белоказаками и трагическая его смерть, столкновение с Силой Ведерниковым, беседы с большевиком Русаковым — это все вехи на пути становления характера Устиньи. В сцене на мельнице, когда вмешательство Устиньи предотвратило драку между казаками и «иногородними», спровоцированную Ведерниковым, Устинья предстает перед нами во всей своей красоте и силе, восхищает умением просто сказать о главном, как истинная ученица Русакова и Евграфа. Устинья нашла такие слова, которые убедили мужиков, не побоялась бросить их в лицо хозяину, человеку, которого все еще любила.

В образе кривого бобыля Ераски опоэтизированы такие исконные качества русского крестьянина как лукавость и живость ума, умельство, любовь к веселой озорной шутке. Характер дается в комических ситуациях.

События революции вовлекли в борьбу все слои крестьянской массы, в том числе и таких как Ераска. Он еще слабо разбирается в политике, но полагается на свое «нутро» в понимании того, что есть правда, справедливость. Автор так представляет читателю Ераску:

«Несмотря на горькую нужду, это был неунывающий мужичонка, с реденькой мочальною бородкой, небольшого роста, балагур и мастер играть на балалайке-усладе, на которой он играл зимой на вечерках».

Вот как однажды «услада» оказала мужикам помощь. Во время столкновения бедняков с богатым казачеством из-за покоса, когда в ход пошли было колья, подоспел Ераска со своей балалайкой.

«Подкравшись сзади к Поликарпу, Ераско взмахнул своей «усладой». Раздалось короткое «дзинь» и умолкло. Писарь, медленно выпустив кол и ошалело выпучив глаза, посмотрел на нового противника.

— Мое вам почтение, Поликарп Силантьевич, — ухмыльнувшись, Ераско погладил жиденькую бородку и продолжал.

— Коева дни вы сами просили сыграть вам чувствительное, ну я, значит, и подобрал мотивчик. Уж не обессудьте на музыке. — Ераско насмешливо посмотрел на писаря. Поликарп пришел в себя и выругался». (157).

Такие же «подвиги» совершает Ераско и в годы гражданской войны, когда служит разведчиком у партизан, арестовывает «мертвеца» Елеонского и т. д.

Комическое в романе оттеняет драматические сцены, изображающие остроту классовой борьбы, а в сочетании юмор и драматизм положений передают многообразие самих жизненных ситуаций.

Итак, Глебов поэтизирует исконное стремление народа к протесту против угнетателей, его активность, живой ум, трудолюбие, веру в партию большевиков. Именно в судьбах народа видит автор трилогии, как писатель социалистического реализма, решающую силу истории. Высшим выражением народного самосознания выступают большевики: Григорий Иванович Русаков, Нина Дробышева, Виктор Словцов, Андрей Фирсов, Христина Ростовцева.

Есть в романе и попытка рассказать о подлинно исторических деятелях революционного движения на Урале: председателе Челябинского горсовета Евдокиме Лукьяновиче Васенко, Дмитрии Колющенко; упоминаются в книге имена Самуила Цвиллинга, Сони Кривой.

К сожалению, живых портретов этих товарищей, героически сражавшихся за Советскую власть на Южном Урале, романисту не удалось создать, и это серьезный недостаток эпопеи. Как много выиграла бы трилогия Глебова, если бы вместо беглых зарисовок были выписаны характеры челябинских большевиков!

Но обратимся к тому, что есть в книге, к художественным образам коммунистов.

Слесарь Русаков — профессиональный революционер, сосланный в уездный город Марамыш. Гордость за рабочий класс, спокойная уверенность в правоте идей партии большевиков, в победе революции — все это выделяет Русакова среди других революционеров. Он оказывает влияние на крестьянскую молодежь, впитывающую новые, непривычные ранее понятия о том, что такое классовая борьба, пролетариат, интеллигенция, интернационализм. В Русакове подкупает ребят та простота, с которой он умел говорить о политике, смелость поступков.

Вот молодой парень Епифан впервые получает от Русакова ответственное задание: передать в Челябинске пакет одному товарищу. Русаков идет на риск, но без этого немыслима его профессия, а доверие к ученикам — это его принцип. Происходит такой разговор.

«Парень замялся.

— Тут что, насчет политики?

— Да, — ответил твердо Русаков, — я на тебя надеюсь, Епифан, спрячь только подальше.

— Боязно как-то, Григорий Иванович, — неуверенно протянул Епиха. — А вдруг кто узнает? Тогда как?

— Пойдем оба в Сибирь, — улыбнулся Русаков и шутливо сдвинул шапку Епифана ему на глаза. — Волков бояться — в лес не ходить.

Веселый тон ссыльного ободрил Епиху и, поправив шапку, он ответил:

— Ладно, передам». (77).

Мы чувствуем и робость крестьянского парня, готовность его «уважить» Григория Ивановича и, в то же время, боязнь за себя. Русаков понимает переживания Епихи, но у него нет другого выхода, и тогда он применяет лучший способ убеждения в данной ситуации: прямой, откровенный разговор, основанный на доверии к молодому человеку.

Пройдет время и Епифан выполнит много заданий партии, на своих руках он вынесет из боя командира партизанского отряда Русакова, будет сражаться за Советскую власть под Волочаевском, но первых уроков не забудет никогда.

Такое же влияние, как на Епиху, оказывает Русаков на Осипа, Федота, формирует их души. Интеллигентов Русаков учит распознавать демагогическую суть разных буржуазных теорий: от меньшевистских речей Кукарского до теории «богоискательства», проповедуемой Елеонским.

Во второй книге Русаков показан как командир партизанского отряда, освобождающего родной город от колчаковщины, затем — председатель уездного комитета.

С образом Русакова связана одна из важных тем романа — тема интернационализма. В годы мировой войны Русаков терпеливо разъясняет крестьянам, кому выгодна эта бойня, рассказывает о солидарности пролетариата всех стран. Он отважно вступается за пленного чеха Яна и его жену, оказавшихся жертвами шовинистического разгула; не только останавливает избиение, но и страстно бросает толпе казаков слова правды и упрека. За судьбой Яна и его семьи внимательно следит Русаков и в трудные дни партизанских боев, и в первые годы создания коммуны, Яну поручает он отремонтировать первый трактор, выехать на сев. Бывший пленный чех Ян обретает в России свою вторую родину, становится полноправным гражданином нового советского отечества.

Мы видим, что некоторые общие черты большевистского характера в лице Русакова Глебов запечатлел. Но индивидуальности, конкретности, «данности» характера Русакова в романе не получилось. Фигура большевика не раскрыта в действии, развитии, столкновении. Речь героя бледна и невыразительна, внутренний мир остался за пределами книги.

А ведь образ Русакова задуман как идейный центр всей композиции романа. Замысел не нашел достойного воплощения, и в этом состоит один из самых характерных художественных просчетов Глебова в решении проблемы народа и партии.

Докажем эту мысль ссылкой на Андрея Фирсова, образ, имеющий принципиальное значение в изображении кризиса старого мира и рождения новых отношений.

В книге «В предгорьях Урала» показаны некоторые своеобразные черты в облике Андрея. Зримо воспринимаются такие эпизоды как столкновение сына с отцом на мельнице, когда Андрей обвиняет Фирсова-старшего в спекуляции хлебом и отказывается полностью от наследства, разговор Андрея с исправником в полицейском управлении, где Фирсов смело заявляет о своем несогласии с царским режимом и нежелании идти на компромисс с совестью. Здесь проявляются решимость Андрея навсегда порвать с семьей отца, независимость суждений, мужество и непреклонность. Когда Фирсов-старший предпримет последнюю попытку примириться с сыном и предложит ему подкупить власть, чтобы не идти на войну, Андрей на деле докажет, что не пойдет дорогой отца. В отношениях со Словцовым, Дробышевой, Русаковым Андрей проявляет себя как человек увлекающийся, способный чутко откликнуться на новые идеи, понять их и принять.

Наконец, облик Андрея раскрывается во встречах с Христиной Ростовцевой, в беседах с матерью. А далее идет цепь поступков, никак не мотивированных автором.

Посмотрим, как раскрывается мировоззрение Фирсова. Приводится разговор Фирсова с Виктором Словцовым, в котором «Андрей рассказал о ссоре с отцом и намекнул о своей связи с революционными кружками Петербурга». Виктора это радует, но и удивляет, так как он всегда считал Андрея всего лишь богатым либералом, правда, отличавшимся прямотой и честностью.

Так вот, больше того, что сказано от лица автора об Андрее, кроме этого намека на связи с революционерами в первых главах романа, ничего ни о взглядах, ни о деятельности Фирсова не говорится. Характер предстает перед нами уже сложившимся, сформировавшимся до начала действий.

Показывать формирование характера героя или не делать этого — воля автора. Но суть в том, что своих большевистских взглядов Андрей никак не проявляет (сцена с исправником, в этом плане, еще ни о чем не говорит). Уход на войну Андрей объясняет только тем, что он не может оставаться в тылу, когда «тысячи кормильцев идут на фронт, оставляя полуголодные семьи», Андрей готов выполнить свой «воинский долг». Виктор Словцов называет такое понимание долга очередной «иллюзией либерализма». Виктор пытается объяснить Фирсову истинные цели войны, говорит о том, что сам не собирается «бороться за царя Николая и приближенных», что есть разные представления об отечестве. Цель Виктора ясна: «С помощью правды мы раскроем глаза народу и поведем его в последний, решительный бой».

В конце разговора Андрей «задумчиво барабанит пальцами по столу» и легко соглашается: «Да, пожалуй, ты прав». Эти его слова нисколько не убеждают нас в том, что он разобрался в сложных проблемах, составлявших предмет разговора. И вдруг в последующих сценах мы узнаем о таких действиях Андрея на фронте, которые были бы под силу, пожалуй, таким людям, как Виктор Словцов. При первой вести о свержении царя Андрей организует митинг и выступает перед солдатами с конкретной политической программой действий: предлагает послать представителей в полковой комитет, четко объясняет позицию партии большевиков. Командиру полка фон Дитриху Андрей заявляет, что он большевик. Но как и когда он стал большевиком, как произошел в нем этот сложный процесс духовного развития, не показано, а поэтому действия Андрея на фронте логически не мотивированы, поступки героя определяются авторской волей, а не жизненной вероятностью.

«В степях Зауралья» образу Андрея уделено много места. В отличие от первой части, теперь характер раскрывается через события. Достоинством второй книги является динамичность повествования, острая интрига, созданная в духе приключенческих романов. Главу о действии Андрея в тылу Колчака можно с успехом экранизировать, она почти целиком написана в форме диалога. Сами события этой главы, повествующей о подвиге большевистского разведчика, увлекают в мир отваги, мужества и риска. Но события заслоняют здесь характер Андрея. Образ Фирсова временами выполняет роль «связки» острых сюжетных ситуаций. Можно представить себе на месте Андрея другого большевистского разведчика, выполняющего ответственное задание партии. Он будет таким же патриотом, верным своему долгу, ловким, находчивым, смелым. Но все эти качества свойственны и Виктору Словцову, и Нине Дробышевой, и такому парню, как разведчик Дороня. Однако у каждого они проявляются по-своему. Этого «своего», фирсовского, в Андрее мало.

В третьей части романа («Дороги сходятся вновь»), наиболее слабой из всей трилогии, образ Андрея совершенно тускнеет. Он показан в очень сложной обстановке. Действие происходит уже в 30-е годы, Андрей работает инженером на строящемся Челябинском тракторном заводе. И вот обнаруживается, что его сестра Агния Тегерсен, приехавшая из-за границы, выполняет задание американской разведки. О переживаниях Андрея написано:

«За эти дни Андрей похудел, стал задумчив, тревожно искал в глазах товарищей намек на отчужденность и холодное равнодушие, которого он боялся: ведь это же была вторая его семья. С ней он связал свою судьбу в грозовой семнадцатый год и не мыслил жизнь вне ее рядов. Разве он виноват, что родился в семье купца? Что брат у него колчаковец, а сестра шпионка? Неужели все это будет висеть у него над головой как дамоклов меч?»[2]

Этот абзац не может претендовать на раскрытие душевного состояния Андрея (в свое время Андрей, «задумчиво барабаня пальцами», слушал рассуждения Словцова о войне; теперь снова «стал задумчив»), а именно в таком духе ведется речь об Андрее на протяжении всей третьей книги.

В авторских описаниях облика положительных героев много общих мест, стандартных фраз. Сравним, к примеру, портреты разных людей. Об Андрее Фирсове: «Это был крепко сложенный молодой человек; не по летам вдумчивый и серьезный, со светло-голубыми глазами, с мягкими чертами лица, унаследованными от матери». В другом месте об Андрее говорится: «Вскоре в дверях показалась плотная фигура молодого человека, одетого в студенческую форму и высокие болотные сапоги. Всегда открытое, приятное лицо с серыми выразительными глазами было сейчас хмурым». (Подчеркнуто мною, — Л. Ш.).

О Нине Дробышевой: «Дробышеву нельзя было назвать красавицей. Но немного продолговатое лицо с чуть раскосыми глазами было приятно, в особенности, когда она смеялась, обнажая ряд ровных зубов».

О Дороне: «…превратился в эти годы в красивого юношу с открытым умным лицом, с достоинством носящего форму».

Примеры можно было бы продолжить, но уже из приведенных видна стереотипность деталей. Вторая зарисовка портрета Андрея ничего не добавляет к первой (разве что глаза были светло-голубыми, а стали серыми), мы уже знали, что он молодой человек, что у него крепкая (или плотная, не все ли равно!) фигура. Далее мы видим, что у Андрея — «открытое, приятное» лицо, у Нины — тоже приятное лицо, а у Дорони — «открытое, умное». Сам по себе цвет глаз или их форма (раскосые у Нины) еще не дает представления о какой-либо черте характера героя.

А ведь на этих же страницах Глебов рисует хищный облик Никиты Фирсова, где каждая деталь говорит за себя. И не только Фирсова. Вот портрет председателя станичного Совета, продавшегося бандитам: «Круглое, как арбуз, лицо с маленькими плутоватыми глазками выражало угодливость». О дутовском офицере Маслове сказано несколько слов («грузный, с багровым лицом и бараньими глазами»), а мы его сразу себе представляем.

Безликость портретных характеристик (а также и речевых; речь Андрея, Русакова, Словцова слабо индивидуализирована) приводит автора к схематизму. Этот недостаток романа Глебова, возможно, объясняется и склонностью автора к сатирической типизации, заострению, гротеску (в этом своеобразие Глебова как писателя) и более глубоким знанием купеческой среды, и, наконец, тем, что проблема создания положительного героя нашего времени — наиболее сложная в литературе (о чем свидетельствует опыт многих советских писателей). Так или иначе, но подлинной художественной правды в решении этой проблемы Глебов достиг лишь в отдельных эпизодах, где действуют Нина Дробышева и Виктор Словцов.

Уже с первой сцены Нина привлекает прямотой и независимостью суждений, резко обрывает разглагольствования пристава. Виктор Словцов характеризует ее как убежденную марксистку, не признающую компромиссов. Андрея поражает в Дробышевой страсть к работе, вера в народ, в его способность откликнуться на живую, прогрессивную мысль.

В облике Нины автор поэтизирует окрыленность, романтическую настроенность, высокий накал чувств, готовность совершить подвиг. Эти особенности ее натуры проявляются и тогда, когда она вдохновенно цитирует строки буревестника революции и когда покоряет Андрея Фирсова своей страстной верой в близкие перемены: «Скоро, скоро наступит весна. Так будем же ее вестниками». Верной себе остается Нина Дробышева и при исполнении своего долга. Ее и Виктора Словцова не сломили никакие пытки и мучения, они сумели сохранить душевную бодрость в кровавых застенках белогвардейцев, поддерживали друг друга и своих товарищей. Избитые до полусмерти, они были сильнее убийц.

Эпизоды в тюрьме и расстрел большевиков написаны на высоком дыхании. Героика незабываемых лет Октября, красота и бессмертие подвига большевиков во имя завтрашнего, во имя сегодняшнего дня — торжества коммунизма — запечатлена в них во всем величии.

Вот Нина подходит к тюремному окну и на минуту предается человеческой слабости.

В контрасте звучит тема солнечного мира и тюремной тьмы:

«Через решетку в камеру лилась теплая волна воздуха. Среди старого бурьяна пробивалась молодая зелень. Ласково светило майское солнце, заливая сверкающим теплом улицы, дома, широкую реку, затон и поля».

«Наверное, там, в Зауралье, цветут подснежники. Но не для меня пришла весна. Не согреть ей сердце. Нет…»[3]

И после этих грустных раздумий звучат страстные, так характерные для Нины, слова гнева и ненависти: «Будь вы прокляты, убийцы!»

Сцена сопротивления Нины и Виктора на допросе, раскрывающая великую силу ненависти к классовому врагу и преданности идеям коммунизма, — лучшая в романе. Ее хочется привести целиком.

«Нина тихо опустилась на колени перед Виктором, поправила его волосы и долго смотрела на измученное лицо.

— Трогательная идиллия, — прошипел Госпинас и крикнул свирепо: «Стать к дверям! Вы не в партийном комитете!»

Девушка бережно опустила голову Словцова на пол.

Лежавший сделал слабое движение рукой и открыл здоровый глаз.

— Начнем, господа, — обратился Госпинас к офицерам.

Те подошли ближе к столу.

— Я последний раз спрашиваю, Словцов, намерены вы изменить свои взгляды и идти добровольцем в армию? — слегка барабаня пальцами по столу, спросил Госпинас.

— Нет, — послышался ответ.

— Намерены вы сказать имена челябинских коммунистов?

— Нет.

— Так. А вы, Дробышева? Все еще упорствуете?

— Место типографии я не скажу, своих товарищей не выдам, — твердо произнесла Нина.

— Что же, придется к вам обоим применять один метод развязывания языка… Раздеть большевичку! — крикнул Госпинас офицерам. — Яхонтов, держать Словцова! Гирш, за работу!

Госпинас рванул Нину от Виктора, вцепился в ворот кофточки. Нина услышала треск ткани и, оттолкнувшись прикрыла руками грудь. Гирш взмахнул нагайкой.

— Словцов, имена коммунистов, и Дробышева будет на свободе!

Защищая лицо от ударов, девушка крикнула:

— Виктор!

Словцов бился в руках державших его офицеров. Казалось непонятным, откуда бралась сила у этого хрупкого на вид человека. Наконец, ему удалось вырваться, и он бросился на Гирша.

Началась свалка. Разъяренные контрразведчики били Виктора, чем попало. Госпинас спокойно курил, наблюдая происходящее.

— Дробышева, скажите адрес типографии, и Словцова мы оставим, — бросил он резко девушке.

— Нина! — в голосе Виктора послышалось приказание.

— Нина! — еще раз крикнул он и упал. Голос товарища придал девушке силы.

— Мерзавцы! Вы думаете побоями сломить наш дух, нашу веру в победу коммунизма, так знайте, — голос Нины зазвенел, как натянутая струна, — ваша гибель неизбежна!» (75).

К сожалению, такая яркая сцена, рисующая коммунистов в действии, единственная в романе.

Если сравнить три книги романа по мастерству исполнения, то следует признать, что они написаны неровно. В первой части («В предгорьях Урала») живописнее бытовые эпизоды, глубже раскрыта психология героев, автор подробно анализирует взаимоотношения людей, создает индивидуальные характеры. Особенно это относится к сюжетной линии, раскрывающей историю семьи Фирсовых. В остром конфликте противостоят в книге купечество и народ, причем этот конфликт раскрывается изнутри, путем сопоставления человеческих судеб, столкновений взглядов на жизнь, морали, мировоззрений. Своеобразие сюжета в том, что эти два мира не всегда сталкиваются непосредственно (как, например, объяснение Андрея Фирсова с отцом или избиение чеха Яна). Конфликт развивается как отношение героев к самой действительности: к отечеству (которое по-разному понимают Виктор Словцов, Русаков, Нина Дробышева, с одной стороны, и Фирсовы и Толстопятовы — с другой), к долгу, к труду.

Во второй книге «В степях Зауралья» и, особенно, в третьей «Дороги сходятся вновь» на первый план выдвигается само событие и зачастую это приводит к схематизму характеров (об этом уже шла речь в связи с образом Андрея Фирсова). Экспозиция романа «В степях Зауралья» сразу вводит нас в обстановку острой борьбы, причем повествование основано на исторических документах, наряду с вымышленными действуют и подлинные лица. Первая глава начинается с воспоминаний полковника царской армии Войцеховского о встречах с Локкартом, Гайдой и Нулансом, о директивах Антанты, о планах захвата Челябинска. Кончается глава картиной, рисующей высадку чехословацких солдат на станции Челябинск в мае 1918 года и первые их выстрелы, возвестившие о начале боев. Во второй главе рассказывается о вооруженной борьбе челябинских рабочих во главе с Васенко и Колющенко и об уходе большевиков в подполье. Эти первые эпизоды определяют дальнейшее развитие действия, показ борьбы народа за Советскую власть в Челябинске и Зауралье. Действие развивается стремительно. Некоторые сближения судеб героев кажутся произвольными и случайными (например, встреча разведчика Андрея Фирсова со своей сестрой Агнией Тегерсен на балу в Омске). Но это лишь на первый взгляд; подобные встречи жизненно мотивированы: война разбросала людей во все концы страны, сдвинула с родных мест, пути их могли совпасть.

«В степях Зауралья» на первый план в сюжете выдвигаются образы коммунистов, их героический подвиг в годы гражданской войны; то есть руководящая роль партии подчеркивается и самим построением романа. Кульминацией всего романа являются главы, раскрывающие величие подвига большевиков Виктора Словцова, Нины Дробышевой. Погибли прекрасные люди, но их дело бессмертно, новые товарищи придут на смену павшим. Именно об этом и думает Нина, вспоминая слова записки неизвестного коммуниста, найденной в Зауральской тюрьме: «Я знаю, я верю — старый строй рушится, обломками убивая нас. Но нас много, все новые и новые силы идут под красное знамя». А далее все действие романа «В степях Зауралья» показывает эти «новые силы», то есть борьбу народа за Советскую власть на Южном Урале и Зауралье.

Третья книга «Дороги сходятся вновь» объединена с предшествующими не только общностью действующих лиц и идеи, но и композиционно. В ней снова делается акцент на классовой борьбе, которая в годы восстановительного периода приняла скрытые формы: кулачество в деревне, диверсии на строящемся Челябинском тракторном заводе. Однако, в третьей части романа нет той глубины раскрытия конфликтов и характеров, которая отличала, особенно, первую книгу. В третьей части поражает беглость зарисовок, обзорность в изображении событий.

Полностью трилогия была опубликована в 1963 году Челябинским книжным издательством, первые две части были переработаны. Глебов убрал ссылки на исторические даты, с которых начиналась почти каждая глава. Так в первой главе «В предгорьях Урала» (издания 1954 г.) сообщалось о времени действия: «Накануне Петрова дня, в тот год, когда кончилась война с японцами». Вторая глава начиналась строками: «Был день троицы 1908 года». Такое начало глав было стереотипным, а, главное, автор не всегда сводил концы с концами. В главе о 1908 годе об Андрее говорилось уже как о студенте инженерного училища, судя же по событиям первой главы (конец японской войны), Андрею могло быть в 1908 году самое большое 4—5 лет. Так что авторские исправления, сделанные в новом издании, вполне плодотворны. Это последнее относится и к отдельным правкам эпизодов, характеров, которые осуществлены в последнем издании.

Оценить значение любого произведения можно лишь в сопоставлении его с другими произведениями, близкими по проблематике.

Почти одновременно с первой частью трилогии Н. А. Глебова вышел исторический роман Н. А. Поповой «Заре навстречу» (Свердловск, 1954 г.), повествующий о героической работе уральских большевиков в период между двух революций.

В изображении дореволюционного быта Урала и противоречий буржуазной эпохи писатели опирались на классические традиции (творчество Мамина-Сибиряка и других мастеров слова). В какой-то мере, именно поэтому так удались им живописные картины и образы, обличающие прежних хозяев щедрого уральского края.

Наиболее трудным оказалось решение проблемы революционного движения на Урале, тем более, что эта область еще слабо освоена нашей художественной литературой.

Ни Попова, ни Глебов не избежали характерного для многих авторов недостатка: схематизма образа реальных исторических деятелей (Свердлов, Васенко, Колющенко).

Писатели подчас увлекались информационным изложением исторических событий вместо их художественного показа. Особенно это относится к последней части трилогии Глебова, представляющей собой беглый пересказ отдельных моментов сложной эпохи социалистического строительства. Но в романах есть и свой положительный опыт.

Рецензент «Заре навстречу» А. Громова назвала книгу Глебова «В предгорьях Урала» «явно беспомощной попыткой» в решении революционной темы[4]. Вряд ли неоконченный к тому времени роман Глебова заслуживал столь уничтожающей оценки. И у Поповой есть ряд эскизных образов революционеров (Иван Даурцев, Павел Ческидов, Софья, Хромцов).

Вместе с тем, отдельные эпизоды в романах Глебова перекликаются, как бы обогащая друг друга той жизненной правдой, которая заложена в характерах героев (сравним, например, сцены, рисующие мужество Марии Чекаревой и Нины Дробышевой во время пыток и допросов, или картины гибели Ильи Светлакова и Виктора Словцова).

И все-таки, преимущество автора романа «Заре навстречу» в раскрытии революционной темы очевидно: Н. А. Попова показала деятельность рабочего класса Урала, раскрыла сложность и противоречивость революционного движения, становление социалистического сознания людей из народа под влиянием идей партии.

К большой удаче писательницы надо отнести характеры ведущих героев: рабочего Романа Яркова и его жены Анфисы. Эти люди цельные, душевно богатые, умельцы своего дела. Они проходят под руководством большевиков серьезную школу, постепенно отрешаются от иллюзий и наивных представлений о классовой борьбе.

В политически остром характере «революционера поневоле» Рысьева Н. А. Попова развенчала тех, кто во имя личных целей, подобно Самгиным, примазывался к великому движению.

В сравнении с образом Рысьева, особенно проигрывают такие глебовские персонажи как Кукарский и Устюгов, нарисованные односторонне и плакатно.

За исключением отдельных персонажей (Устинья, Виктор Словцов, Нина Дробышева), Глебову не удалось показать сложность развития характера, переходы из одного психологического состояния в другое. Особенно проиграл от этого образ Андрея Фирсова, занимающий одно из центральных мест в сюжете. Статично изображен председатель укома Григорий Иванович Русаков.

В конце 50-х годов, когда накоплен плодотворный опыт всей советской литературы (от фадеевского Левинсона до всемирно известного Павла Корчагина) по освоению передового типа нашей эпохи, образы-схемы не могут не разочаровать требовательного читателя.

Следует признать, что революционная тема еще ждет своего решения. Показать подвиг борцов за идеи ленинской партии, величие тех, кто своим самоотверженным трудом подготавливал Великую Октябрьскую социалистическую революцию — почетная задача каждого художника.

В южноуральской литературе она еще не решена на современном идейно-художественном уровне.

Историческая трилогия Глебова относится к тем книгам, которые не залеживаются на книжных полках. Правдивое воспроизведение краха старого мира и героики борьбы советского народа в годы революции всегда будет воспитывать патриотическое чувство к своему краю и людям, отдавшим жизнь за счастье народа.

Глебов не исчерпал в «Степях Зауралья» заветную тему. Работая несколько лет журналистом в горном Алтае, сталкиваясь с людьми, писатель повсюду видел то новое, что пришло в жизнь с Великим Октябрем. Захотелось рассказать об этом, показать совместную борьбу народов России за Советскую власть. Так возникла повесть «Карабарчик», ведущей темой которой является дружба народов.

Работник богатого заимщика Прокопий Кобяков берет себе в дом алтайского мальчика, оставшегося сиротой, и воспитывает его вместе со своим сыном Янькой. С самого раннего детства видит «найденыш-алтайчонок» Карабарчик корыстолюбие и обман богатых и щедрое сердце простых тружеников, таких, как его приемный отец. Побои и голод в доме богатея Зотникова, от которого мальчик вынужден был скрываться в тайге, пока его не нашел охотник Темир, радушие и ласка в семье батрака Прокопия — таковы первые впечатления Карабарчика от жизни. Во время конских состязаний в Теньге Карабарчик на себе познал несправедливость. Вместо того, чтобы наградить, как обещано, победителя — Карабарчика сажают под замок в подвал. Автор раскрывает, как сама обстановка революционного подъема формирует характер детей. Большое влияние на них оказывают лучшие люди Теньги: матрос Печерский, Прокопий Кобяков, Темир. Карабарчик и Янька учатся у старших смелости, мужеству, а, главное, умению отдавать свои силы борьбе за счастье народа. Название повести содержит глубокий подтекст. «Карабарчик» по-алтайски — скворец, вестник весны. Об этом говорит Темир, приведя в стойбище найденыша.

«— Недавно я встретил в тайге русского, он мне сказал: «Скоро, охотник, будут большие перемены». — Темир окинул внимательным взглядом собравшихся. — Карабарчик — хороший знак. На Алтае настанет весна».

В повести мы не найдем глубоких психологических характеристик героев, — и в этом ее слабая сторона. Так заимщик Зотников — это вариация купца Никиты Фирсова: так же жаден, бесчеловечен, смысл жизни видит в наживе. В приемах раскрытия характера автор повторяется. Вот эпизод объяснения Зотникова с Прокопием Кобяковым по поводу воровства алтайских лошадей.

«— Садись! — голос Евстигнея был суров. — Тут твоя баба развязала язык насчет таврежки алтайских лошадей… Так вот… — он приблизил свое лицо к работнику и прошептал: Если еще раз услышу, сгною вас обоих в остроге! Понял? — лицо Евстигнея побледнело, пальцы впились в плечо работника»[5].

С подобными, излишне прямолинейными (что приводит к односторонности образа) описаниями «страшного» врага со звериным оскалом, угрозами, «впившимися» пальцами мы встречаемся и в трилогии. По такому принципу созданы образы Яжная, Сапока и других врагов. Они не очень убедительны, т. к. слишком односторонне и неглубоко раскрыты их характеры.

Достоинство книги — в остром конфликте, стремительном развитии действия. Характеры раскрываются в поступках, столкновениях, причем действие ослабевает лишь к концу повествования (здесь автор неоправданно вводит новые эпизодические лица, вроде Журавея, Вострикова, которые ничего нового не вносят); последние эпизоды описательны. В основном же, повесть отличается четкостью композиции: каждое новое испытание, выпадающее на долю Карабарчика, — веха на пути становления его характера.

Основа повести — приключенческая. Карабарчик убегает от преследователей, охотится в тайге, попадает в западню, образовавшуюся во время снежного обвала; вместе с Янькой выпускает из загона алтайских коней, украденных кулаками; побеждает в конных состязаниях; отважно проникает в опасную пещеру, чтобы выручить друга, и, наконец, помогает партизанам в их борьбе с колчаковцами.

Все эти события описаны увлекательно, живо, Карабарчику принадлежит в них главная роль; в преодолении трудностей закаляется воля, находчивость, смелость мальчика, его готовность выполнить любое задание старших друзей.

Для детей притягательная сила Карабарчика — не только в его общественной активности, но и в том, что он любит живую природу во всех ее проявлениях: птиц, собак, лошадей, деревья, цветы. Примечательны в этом плане такие эпизоды повести как столкновение Карабарчика и Яньки с сыном хозяина, задушившим воробьиного птенчика, или спасение Карабарчика его верными друзьями — сторожевыми собаками Мойноком и Делбеком.

Глебов интересно рассказывает об удивительной природе Алтая, о богатствах этого замечательного края, нравах и обычаях алтайского народа, причем, акцент автор делает на тех переменах, которые пришли в алтайские аилы с Великой Октябрьской социалистической революцией.

Властно входит новое в быт. Меняются люди тайги, и сама природа, кажется, ликует, радуясь обновлению горного Алтая. Старый аил — это нечесаная и немытая сорокалетняя Куйрук, которая 22 года ходит в одном платье: стирать белье — значит, смывать свое счастье. Старый аил — это фигура горбатого Кичинея, которому за неплатеж налогов связали руки веревкой, надели на плечи тяжелый железный таган и посадили на морозе «замаливать грехи». Старый аил — это шаман, погубивший больную девушку Эрдине. Новое алтайского аила — русская фельдшерица, заставившая Куйрук впервые в жизни вымыться и сменить одежду; это — библиотека-читальня, выездная кооперация и многое другое. Главные перемены произошли в судьбе людей. Темир, Прокопий Кобяков, Янька, Карабарчик нашли свою счастливую долю, стали хозяевами родного края — таков смысл книги Глебова, примыкающей по своей идейной направленности к трилогии «В степях Зауралья».

Повесть «Карабарчик», адресованная детям среднего школьного возраста, вполне отвечает требованиям литературы для подростков. Романтика героического подвига, динамика революционных событий увлекает и захватывает ребят. Вот почему эта книга популярна не только среди школьников нашего края. Она переведена на несколько языков народов Советского Союза и социалистических стран. Написание «Карабарчика» свидетельствует о широте творческих интересов Глебова, о том, что он талантливый детский писатель. Он создает увлекательные повести для детей: «Асыл», «Детство Викеши», книгу рассказов о природе и людях уральского края. Эти произведения отличаются разнообразным содержанием, живостью изложения.

Но Глебова вновь манит прошлое Урала, он пишет роман «Даниил Кайгородов».

Положительной стороной этой книги является правдивое изображение подневольного каторжного труда первых рабочих Бакальских рудников горного Урала, показ творческих возможностей народа, временно почувствовавшего себя хозяином в период пугачевского восстания.

Однако, характер крепостного рудознатца Даниила Кайгородова, подобно положительным персонажам «В степях Зауралья», схематичен. Это обстоятельство значительно снижает художественный уровень произведения.

В целом, тема пугачевского восстания раскрыта в романе поверхностно. В книге есть жанровые, батальные сцены, повествующие об осаде пугачевцами Челябинска, о совместной борьбе русского и башкирского народа, вводятся в действие исторические фигуры: командующий пугачевским войском Грязнов, царский полковник Колонг. Но эти эпизоды — лишь беглый пересказ событий, характеров. Живой истории, художественно воспроизведенной, нет в романе. Вот, например, в какой манере сообщается о захвате Челябинска царскими войсками.

«Передовой отряд Кайгородова вместе с кыштымцами и каслинцами схватился в рукопашную с солдатами. Из крепостных ворот на помощь работным людям вымахнули на конях миасские казаки во главе с Грязновым. Началась кровавая сеча. Иван Никифорович рубился с отчаянной решимостью. Его клинок мелькал то тут, то там. Не отставал от полковника и Даниил со своими друзьями. Упал сраженный солдатской пулей Варфоломей. Пошатнулся, схватившись за щеку, Никита. Сражение шло с переменным успехом. Но перевес был явно на стороне солдат Гагрина, и отряды Грязнова поспешно отступили к деревне Шершни. В Челябу вошли правительственные войска»[6].

Все эти безликие выражения (вроде «переменного успеха», «отчаянной решимости»), мелькающие «то тут, то там», выражаясь языком автора, не воссоздают трагической картины сдачи Челябинской крепости пугачевскими войсками.

В романе историческая эпоха предстает слишком в беллетризованном плане. История крестьянской девушки Серафимы, ставшей любовницей богатого заводчика, невесты Даниила Фроси, сосланной по навету ревнивой Серафимы в монастырь, подчас заслоняет основную сюжетную линию. Особенно это обращает на себя внимание во второй части романа, где речь идет о пугачевском движении. Только мы приблизились к фактам истории, а автор уже уводит нас снова в кержацкую семью Фроси, затем в монастырь, где прячут девушку. Подробно описываются потайные ходы, мрачная келья, появляется спаситель в образе глухого монаха Дармедона, потом — знахарка и так далее. Приключение разрастается в самоцель и нарушает цельность композиции исторического романа. Умение Глебова создать динамическое действие, развить интригу оборачивается в данном случае во вред автору. История только тогда предстает перед читателем во всей ее жизненной вероятности, когда событийность органично сочетается с глубиной и правдой характеров. Такой идейно-художественной цельности в романе «Даниил Кайгородов» Глебову достигнуть не удалось.

* * *

Глебов — старейший уральский писатель. В основном, он выступает как автор исторических романов и повестей.

Там, где Глебов, в погоне за ложной занимательностью, беллетризует историю, или подменяет изображение информацией — он отступает от подлинной художественности.

Когда же писатель идет от жизненной правды, стремится запечатлеть историческое прошлое в живых картинах и образах, он доносит до современного читателя героический пафос борьбы народа за свои права. В этом и заключается нравственная сила его лучших книг.

Сила человеческого духа

(Роман А. Шмакова «Петербургский изгнанник»)

Впервые в советской литературе облик Радищева запечатлен в исторической трилогии О. Форш[7]. Первая часть («Якобинский заквас»), опубликованная в 1932 году, рассказывает о лейпцигском периоде жизни писателя. Во второй («Казанская помещица» — 1934 г.) и третьей («Пагубная книга» — 1939 г.) частях повествуется о времени государственной службы в Петербурге. Целиком роман О. Форш «Радищев» вышел в свет в 1939 году.

Первые две книги писательницы были написаны в то время, когда еще наследие Радищева только начинало приковывать к себе внимание советских литературоведов. Перед исследователями стояла задача: раскрыть значение творчества Радищева в свете ленинской оценки его роли в развитии освободительного движения.

В. И. Ленин писал:

«Мы гордимся тем, что эти насилия вызывали отпор из нашей среды, из среды великорусов, что эта среда выдвинула Радищева, декабристов, революционеров-разночинцев 70-х годов, что великорусский рабочий класс создал в 1905 году могучую революционную партию масс, что великорусский мужик начал в то же время становиться демократом, начал свергать попа и помещика»[8].

О. Форш приходилось преодолевать легенду буржуазного литературоведения о Радищеве как, якобы, эпигоне западноевропейского просветительства. В полемике с подобным представлением о писателе О. Форш показала развитие Радищева-революционера и демократа. Увлеченный идеями просветительства, Радищев глубоко изучает Вольтера, Руссо; встает на уровень передовых мыслителей своего времени. Но от теории естественного права, общественного договора, опираясь на конкретный опыт российской действительности, он приходит к выводу о свержении самодержавия.

Новаторство романа Форш состоит в том, что написание книги «Путешествие из Петербурга в Москву» рассматривается в нем как главное дело всей жизни Радищева. Вот почему так органично входят в трилогию картины пугачевского движения. Великолепно написана сцена казни Пугачева. В ней крестьянский вожак поражает своей непреклонностью и величием духа.

Наблюдения над жизнью народа, размышления о трагической судьбе таких талантливых самородков, как крепостной художник Воронихин, рассказы о пугачевском восстании — все это, как убедительно показывает Форш, постепенно обогащало замысел будущей книги Радищева.

Роман Форш о первом русском революционере представляет собой плодотворный опыт освоения исторической темы. Вместе с тем, в концепции Форш была своя уязвимая сторона.

Одним из серьезных недостатков трилогии О. Форш является представление о Радищеве как революционере-одиночке, к тому же под влиянием графа Воронцова, покаявшемся перед ссылкой в Сибирь. В романе приводится такой разговор Радищева с Воронцовым. Воронцов говорит: «И что хуже всего, дорогой друг, ведь пламя ваше возгорится в ужасающей пустыне. Кого думаете пробудить? Одни ползущие духом вас окружают». Радищев соглашается:

«И пусть я буду один. Ведь Жан Жак Руссо был одинок, как всякий, кто в рабские времена дерзал выступить против тирании. Если многие не поддержат одиночку, поднявшего голос, ему только в пору сложить свою голову. Ну и что же, сам погибнет, дело жизни своей двинет вперед. А важно ведь только это»[9].

Такая трактовка жертвенности творца была неверной. В отличие от Форш, Шмаков, в соответствии с новыми достижениями науки, показывает тесную связь Радищева с русскими просветителями, делает акцент на верности автора «Путешествия из Петербурга в Москву» своим убеждениям, душевной стойкости, силе человеческого духа.

Роман О. Форш кончался трагическими событиями 1790 года, когда был вынесен Радищеву приговор о смертной казни, замененной ссылкой в Сибирь. В замысел писательницы не входило повествование о последних двенадцати годах жизни автора «Путешествия». А это был самый драматический период: путешествие в арестантской кибитке в Сибирь, длившееся, с остановками, около полутора лет; пребывание в Илимском остроге; разносторонняя литературная деятельность в ссылке; возвращение из Сибири (1797 г.), жизнь в Немцове и Верхнем Аблязове и, наконец, последние годы петербургской службы, закончившиеся трагически.

Заслуга А. Шмакова, как писателя, состоит в том, что он первым в советской литературе осветил в своем романе «Петербургский изгнанник» жизнь Радищева после написания «Путешествия из Петербурга в в Москву».

Шмаков еще в студенческие годы увлекся творчеством Радищева, много читал об эпохе 18 века, поднял обширный материал, хранящийся в государственном архиве (в том числе в г. Тобольске), изучил критическую литературу о Радищеве. Результатом этой большой работы и явилась его книга[10].

Центральная проблема «Петербургский изгнанник» — проблема народа.

Иначе и не могло быть, ибо служение народу составляет определяющую черту личности Радищева. Тема народа раскрыта в романе разносторонне. Прежде всего, это поэтизация народной вольницы, пугачевщины, протеста против каторжной жизни. Память о пугачевском восстании жива и поныне, народ слагает о нем легенды: то в одном, то в другом краю необъятной России поднимаются на господ последователи Пугачева. Об этом постоянно слышит Радищев на постоялых дворах, в ямщицких избах, во время коротких остановок на пути в Илимский острог. Вот Радищев пересекает Урал, земли, по которым лавиной прокатились отряды Емельяна Пугачева; здесь когда-то сражался и Салават Юлаев. Ямщик заводит разговор о пугачевцах, с сочувствием говорит об их мужестве.

«— Сам не видал, а старожилы сказывают, всех пойманных-то казнили: вешали по деревьям на горах за ребра на железные крюки, и висели они неубраны, пока не распадались сами…

— Нашел о чем балакать, — буркнул недовольно унтер-офицер. — Бунтовщики…

— Такие ж люди, как и ты, только не крещенные, — отозвался ямщик.

— Смутьяны!

— Тебя за ребро бы на крюк!..

В Кунгуре-то, на площади, против собора, сказывают, был повешен татарин на крюк за правое ребро. Его, сказывают, вешали, а он плевал на вешателей… Живучий народ был, ядреный… Хорошим словом будет помянут» (1, 42).

Радищев трепетно воспринимает такие рассказы, а проезжая мимо курных крестьянских изб, вглядывается в лица крепостных и думает об их непокорности, о сердцах, переполненных злобой на помещиков-лиходеев. На одной из ночевок за Екатеринбургом, на постоялом дворе, при слабом свете лучины он слушает разговор мужиков о Пугачеве. Мастеровой Афанасий говорит:

«Ждут башкирцы свободу, желают летать подобно птице, плавать подобно рыбе… Ждут Пугачева» (1, 57).

Сам Радищев в романе постоянно сопоставляется с Пугачевым. В Москве он был посажен в «управскую палату», т. е. в тюрьму для самых опасных государственных преступников. За пятнадцать лет до этого в ней сидел Пугачев, ожидавший казни. Автор, приводя этот факт, замечает:

«Так странно и неожиданно скрестились пути двух бунтарей, смертельно перепугавших царский двор и смело поднявшихся против произвола и насилия над народом» (1, 32).

В Петропавловской крепости на допросе Радищев слышит хриплый голос палача Шешковского: «Бунтовщик, хуже Пугачева». Наконец, на пути Радищева трижды встречается беглый арестант, родом из-под Челябы, сподвижник Пугачева. Увидев его впервые, Радищев был поражен той большой душевной силой, которая светилась в ястребиных глазах каторжника. Глядя на уверенную поступь, непокорную осанку арестанта, Радищев думает о нем: «Волю такого не закуешь в кандалы и не сломишь каторгой». Вторая встреча с ним, уже сбежавшим из острога, происходит в горах Илимска. Каторжанин говорит Радищеву о своей вере в освобождение народа: «Не век мужику спину гнуть и склонять голову».

В Илимском остроге Радищев сближается с крестьянами Никитой и Евлампием, интересуется их бытом, помогает советами, часто беседует с ними о жизни. Мужики жалуются на обман со стороны купцов, исправников, тяжелые налоги, голодное существование:

«Своего-то хлеба, дай бог, чтобы до пасхи хватило, а к Петрову посту животы у всех подведет» (3,366).

«Из мучительства рождается вольность». — таков ответ Радищева.

Идею вольности отстаивает Радищев всю свою жизнь. Вот разговор его с губернатором Алябьевым. Алябьев рассказывает о страшной истории: полковница Наумова, местная Салтычиха, насмерть забила дворовую женщину за то, что та не сумела сделать пряжу по образцу. Потрясенный Радищев смело спрашивает губернатора, что сделал он для наказания преступницы, вспоминает слова из своей книги о крепостничестве как величайшем зле, источнике насилия. Отнять власть у крепостников, передать ее народу — вот единственный выход из создавшегося положения. Он высказывает свою заветную идею народного мщения:

«Русский народ очень терпелив и терпит до самой крайности, но когда наступает конец терпению, ничто не может удержать гнев народный» (1, 105).

«Вольность обретается в борьбе», — эти свои слова вскоре с удовлетворением услышит Радищев и от унтер-офицера Смирнова, человека трагической судьбы, и от многих других сподвижников по борьбе. Диалог Радищева с отцом, неоднократно пытавшимся «образумить» опального сына, звучит очень знаменательно. В отточенной формуле передается родство автора «Путешествия из Петербурга в Москву» с героем его книги — крепостным крестьянством.

«— Не пойму одно: откуда в твоих жилах бунтарская кровь появилась?

— От народа российского, — ответил Радищев» (1, 38).

Шмаков композицией романа подчеркивает свою концепцию: Радищев за годы ссылки не сдался, не отступил от своих убеждений, остался последовательным в своем отношении к народу.

Вспомним начало романа.

Александр Николаевич в сопровождении конвоя едет в ссылку — далекий Илимский острог. Временная остановка в Тобольске. Из-за любопытства к опальному писателю, «избранное» общество приглашает Радищева на обед, состоявшийся у директора главного народного училища, советника гражданской палаты Дохтурова. В передней Радищев увидел прелестную девочку-калмычку и захотел узнать, откуда она. Услышав, что перед ним купленная рабыня, он вспыхнул от гнева: «Нет ничего позорнее работорговли». Появляется хозяйка дома с «ангельски-приветливым» лицом, на ходу небрежно бросает: «Какие пустяки! Девочка куплена за 15 денежек…» Если гость пожелает, можно ему уступить… И снова звучит страстная отповедь: «Живой товар не покупаю!» — Обласкав девочку, Радищев, раздосадованный и уязвленный до глубины души, покидает «гостеприимный» дом. Эта сцена написана в начале романа. Завершается книга описанием сражения Радищева с членами законодательной комиссии (3, 238). Действие происходит в Петербурге, в сентябре 1802 года, т. е. двенадцать лет спустя после издания бессмертной книги «Путешествие из Петербурга в Москву». Позади остались годы ссылки в Илимске и подмосковном имении Немцове. Радищев обрел долгожданную свободу и получил назначение в Комиссию по составлению законов. За это время сменилось два царя. Новый царь, Александр I, как и предшественники, начинал с обещания реформы. И вот Комиссия под председательством графа Завадовского уже в который раз заслушивает «особые мнения» Радищева, в корне не согласного с деятельностью царских «законников». Идет речь «о ценах за людей убиенных», т. е. о неумышленно убитых крепостных крестьянах. Граф считает, что «соображаясь с дороговизной продаваемых существ», вполне возможно назначить за убитых людей мужского пола пятьсот рублей, а за женщин — вполовину меньше. Члены Комиссии, удобно расположившись в креслах, по привычке прикидывают, большая это или маленькая цена. Но вот встает Радищев и взрывает уютную тишину зала:

«— Цена крови человеческой не может быть определена деньгами! Какая цена той, которая вскормила господина своими сосцами и стала ему второй матерью?»

В голосе Радищева звучит уверенность и непреклонность, чиновники задыхаются от бешенства:

«Граф Завадовский, ждавший еще какой-нибудь крайности от Радищева, теперь не выдержал.

— Видать, седина тебя ничему не научила…

Председатель злорадно захохотал.

— Охота пустословить по-прежнему…

Он подыскивал слова, разившие, как стрела, прямо в сердце. Он хотел сейчас видеть сраженной свою жертву или довести ее до возмутительного скандала.

— Или мало тебе было Сибири?

В голосе графа послышался грозный намек. Радищев, все еще стоявший со вскинутой рукой, словно призывавший членов комиссии внять его словам, вяло опустил ее, как подстреленная птица крыло, и сел.

Завадовский торжествовал. Он достиг своего. Радуясь победе над Радищевым, председатель объявил перерыв» (3, 242).

Но радость графа оказалась преждевременной. Радищев не дал торжествовать над ним победу. Окончательно поняв, что деятельность Комиссии бесплодна, он кончает с собой — тем самым бросает последний вызов царю. Грозным пророчеством звучат его последние слова: «Потомство за меня отомстит!»

Приведенные нами сцены, составляющие своеобразное обрамление романа «Петербургский изгнанник», подчеркивают главное в облике Радищева: демократизм и верность своим революционным взглядам.

Повторение одинаковых сюжетных положений позволяет увидеть людей в разные промежутки времени. Вторая книга кончается снова описанием званого обеда в Тобольске. Прошло шесть лет после столкновения Радищева с Дохтуровыми, торговцами живым товаром. Изменилось отношение «именитых граждан к писателю: тогда он был ссыльным, а теперь — «высочайше-помилованный». Новый тобольский вице-губернатор устроил у себя прием в честь Радищева.

Сильно сдал Радищев за последние годы: «осунувшееся лицо с впалыми, большими и грустными глазами, в сорок восемь лет голова его была совсем седа». Он пережил тяжелую утрату — смерть жены. Но ничто не могло сломить прежних убеждений, погасить святой огонь веры в народ. На приеме у вице-губернатора Радищев опять встречается с директором главного народного училища Дохтуровым и его женой. Последние льстят и лицемерят, выражают соболезнование, а Радищев перебивает их излияния недвусмысленным вопросом: «Скажите, пожалуйста, почему ваши учителя не получают жалованья?» В ответ слышит зловещее:

«Горбатый с горбом и умрет. Во всем ищет и выискивает непорядки, до властей касающиеся… смутьян» (2, 453).

Радищев ценит талантливость народа, его умельство, способность тонко чувствовать и понимать прекрасное. Именно этими качествами отличается дворовый крестьянин Степан, перенявший у Радищева искусство врачевания; молодой посыльный канцелярии Аверка, жадно впитывающий уроки писателя; талантливый сплавщик Никита Афанасьев; тунгус Батурка — люди, которые тянутся душой к Радищеву.

Отношения с Батуркой особенно примечательны. Радищев вылечил жену Батурки, а несколько позже его друга Костю Урончина. Благодарный Батурка подарил Радищеву упряжку оленей. Так началась их трогательная дружба. Батурка покорил семью писателя великодушием, человечностью, бескорыстием. Его пытливый ум тянулся к тому новому, что он увидел и услышал в доме Радищева. Наблюдая за Батуркой, Радищев в своих мыслях вновь и вновь возвращался к думам о народовластии. Только в свержении самодержавия он видел путь преодоления культурной отсталости народов России. Народы должны быть равными. Природа без различия одарила всех людей способностями. Так раскрывается в романе интернационализм Радищева, его вера в творческие силы народа.

В роман щедро введен фольклорный материал: легенда о Пугачеве и Салавате Юлаеве, поверья и обычаи (Радищев наблюдает в Тобольске проводы масленицы, на Илиме — игру в кубари), но особенно душа народа раскрывается в песнях, слушать которые так любил Радищев. Вот Радищев плывет на барже вниз по Каме. Сплавщики во главе с караванным Никитой Афанасьевым запевают песню о горькой крестьянской доле. Слова этой песни ложились на сердце неизбывной болью. На остановке, в кабаке, Радищев услышал другую песню, полную угроз и ожидания воли («Мы дворян-господ на веревочки, мы попов да ярыг на ошейнички, мы честных людей да на волюшку»). Эта песня и разговоры бурлаков снова растревожили Радищева, всю ночь он размышляет о судьбе народной.

«Не здесь ли на Каме и Волге чаще всего поднимались народные бунты, от маленькой искры гнева вспыхивали восстания, потрясавшие своей силой спокойствие самодержавия?» (3, 25).

Народ — живительная сила для Радищева. Он быстро находит общий язык с лучшими сынами отечества, такими как Шелехов, Лаксман, Панкратий Платонович Сумароков.

Шелехов — отважный мореходец земли российской. Его характер дан в контрасте с иркутским губернатором Пилем, «покровителем» экспедиции. Арка у входа в Иркутск гласила: «Наполни радости предел, императрице подражая». «Да, было бы чему подражать, — с отвращением подумал тогда Радищев». А вот губернатор Пиль — достойный, верноподданный «подражатель». Это он, властный и, в то же время, льстиво-услужливый, унизил Радищева, предложив выехать из Иркутска. Смысл жизни Пиля — в сохранении своего благополучия, карьеры. Экспедиция Шелехова интересует его постольку, поскольку поможет губернатору выслужиться перед императрицей. Только Радищев сумел понять и оценить Шелехова.

«Не о награде из рук Екатерины мечтал отважный мореходец, направляясь к далеким Алеутским островам. Границы государства российского, отодвинутые к берегам нового; света, хотел обозреть он, о возвеличивании родного Отечества думал он» (1, 156).

Вместе с Лаксманом мечтали они установить торговые отношения с Японией, исследовать окраины Сибири и крайнего Севера.

Радищев понял, что Шелехов хочет вывести свою страну на широкую столбовую дорогу торговли. Перед ним — не обычный купец, который думает только о выгодном сбыте своих товаров, а человек, «сочетающий частную коммерцию с интересами государственными». «Колумбом российским» назвал Шелехова Радищев, превыше всего ставивший благо отечества. Шелехов также оценил опального писателя, проявил участие к его судьбе; рискуя собственным положением, не испугался навестить Радищева перед отъездом из Иркутска, когда тучи собирались над головой революционера. Шелехову пришлись по душе идеи Радищева о культурных преобразованиях в стране, оценка потенциальных возможностей народов России. Он рад, что Радищев целиком поддерживает его планы. Шелехов думает о Радищеве:

«Убелен сединой, видать, ущемлен судьбой, но горд духом… Такие бурям наперекор идут» (1, 182).

Радищев восхищается инициативностью Шелехова, эрудицией Лаксмана, талантливостью художника Луки Воронина. А вот участнику экспедиции Екатерины II, доктору Мерку, он дает блестящую отповедь. Мерк в большом почете у императрицы, ему платят крупные деньги, а он отблагодарил Россию тем, что свое сочинение о жизни и быте чукчей (результаты экспедиции) взял да и издал в Германии. Мерк не знает не только России, но и своей страны. Ему приятно было слушать похвалу Радищева передовым мыслителям немецкого народа, но у самого Мерка весьма поверхностное представление о предмете беседы. Мерк заносчив, высокомерен, он презрительно отзывается о народностях России, отрицая их самобытность. Радищев негодует:

«Как вы смеете так дерзко говорить, живя в России и кушая русский хлеб?..» «Настанет избранный день… Над матерью Россией взойдет заря свободы и принесет народу желанное счастье…» (3, 348).

На слова Мерка: «Ваша правда умирайт здесь, в Илимске» — Радищев отвечает с достоинством и гордостью: «Правда бессмертна, господин Мерк».

Любовь Радищева к народу действенна. Из Илимского острога он смело пишет губернатору о взимании незаконных штрафов, о своевольном распоряжении земского исправника не рубить для постройки деревянных изб лиственный и сосновый лес. В первые же дни приезда в ссылку он начинает работать над трактатом «О человеке, о его смертности и бессмертии», замечательным произведением, в основу которого положена материалистическая концепция. Опальный писатель занимается с крестьянскими ребятишками, рассказывает своим детям и вместе с ними посыльному исправника юному Аверкию историю России, зароняет в их сердцах вольнолюбивые мечты.

Труд всегда спасал Радищева от тоски по утраченному, был источником бодрости и оптимизма. Круг занятий его был самым разнообразным. День у Александра Николаевича был весь расписан по минутам. Он составил для себя твердый распорядок: с утра занимался с детьми, днем писал, свободные вечера поглощало чтение. Радищев не только пополнял свои знания во всех отраслях науки, но стремился тут же их применить и углубить на практике.

Он тщательно исследует питьевые источники вокруг Илимска и приходит к выводу, что избыток в организме солей кальция приводит к образованию зоба (так было у его детей, которых он сам вылечил). Вслед за одним открытием появляется новое: проникновение в тайну лечения оспы. Много времени было потрачено на создание домашней химической лаборатории, исследование горных пород, изучение растений. Плененный оранжереей Лаксмана, Радищев также захотел поставить некоторые опыты. Один из них: выращивание картофеля в Сибири, «земляных яблок», которые всерьез тогда еще никто не принимал. И вот первая удача, за ним следует «картофельный обед», куда, наряду с местной знатью, на равных приглашаются и друзья писателя — крестьяне Никита и Евлампий. А потом — вместе с мужиками на покос, где надо не оскандалиться и крепко держать в руках непослушную косу, взятую в первый раз в жизни.

Медицина, химия, биология, экономика, педагогика — вот круг интересов Радищева в Илимске. Но превыше всего — литература, страсть всей жизни писателя-революционера, пропаганда своих заветных идей. И величайшее счастье — знать, что ты не одинок, что у тебя есть последователи, что семена брошены тобою в благодатную почву. Его дворовый крестьянин Степан говорит о вековой мечте мужика владеть землей. Довольный Радищев встрепенулся: «Мои думки пересказываешь, Степанушка». Панкратий Сумароков с горечью рассказывает о молодом тобольском проповеднике, отправленном на каторгу. Радищев разделяет возмущение друга и, в то же время, радуется смелости людей, поднимающих в далеком Тобольске свой голос против крепостнического произвола и самодержавной власти. Он не был одинок в своей борьбе в столице, сочувствующие нашлись и здесь, в Сибири.

Интересен эпизод, завершающий вторую книгу романа «Петербургский изгнанник». Радищев возвращается в Россию. В Тобольске ему выпало новое испытание: он похоронил жену, разделившую его горькую участь ссыльного. Последний прощальный разговор с друзьями. Панкратий Сумароков знакомит Радищева с молодым человеком, губернским регистратором Николаем Шукшиным, автором запрещенной книги о состоянии сибирского хлебопашества. Рассуждения Шукшина о тягостном положении крестьянства обрадовали Радищева. И вдруг выясняется, что Шукшин развивает идеи «Путешествия из Петербурга в Москву». Далее следует такой диалог:

«— Что вы сказали? — переспросил Радищев, которому показалось, что он ослышался. — Из моей книги?

— Из вашего «Путешествия». Один список с него дошел, слава богу, до нас. Горячая книга, такую лишь горячее сердце могло написать…

— Позвольте, позвольте, — заговорил Радищев, удивленный неожиданным для него радостным известием. Он по императорскому указу возвращался из ссылки, а книга, его книга, тайно шла ему навстречу! Значит, она жила, книгу не удалось ни уничтожить, ни запретить властям распространить ее в народе…

— Друзья мои! — сказал Александр Николаевич. — Я словно поднялся сейчас на высокую гору и мне вдруг стали видны новые дали… Спасибо за добрую весть, она стоит жизни… Не для себя писал сию книгу, для соотечественников моих, не ради тщеславия прослыть писателем, а мечтал увидеть свободными народы России. За то отбыл ссылку, но не утратил веры в праведное дело»… (3, 448).

Находясь все еще на положении ссыльного в своей деревеньке Немцово, Радищев узнает, что на тайных собраниях в смоленском имении отставного полковника Каховского офицеры читают «Путешествие».

Третья книга «Петербургского изгнанника» завершается знаменательной сценой собрания общества любителей словесности в память покойного Радищева. Поэт Иван Пнин читает друзьям стихотворение «На смерть Радищеву», славит того, «кто был отечеству сын верный, был гражданин, отец примерный и смело правду говорил» (3, 263). Смысл этой сцены: молодые радищевцы продолжат дело революционера. Идеи «Путешествия» бессмертны. Завещание Радищева («Потомство за меня отомстит») звучит в устах его друзей как клятва верности. Радищев верил, что придет время осуществления его смелых проектов. Он был не просто сыном своей эпохи, его мысль обгоняла время. «Я зрю сквозь столетия», — эти слова оказались пророческими. В оде «Вольность» есть строки: «Но, мститель, трепещи, грядет; он молвит, вольность прорекая». Таким первым «прорицателем вольности», революционером и изображен Радищев в романе Шмакова «Петербургский изгнанник».

Среди многочисленных современников, окружающих Радищева, особенно выделяются два образа: граф Воронцов и Елизавета Васильевна Рубановская, жена писателя. С графом Воронцовым Радищева свела служба в коммерц-коллегии еще в 70-е годы. Воронцов был европейски образованным человеком, считал себя сторонником конституционного правления, стоял за расширение прав сената, состоял сначала в оппозиции к Екатерине II, а потом ушел в отставку и вновь принял участие в государственной деятельности только при Александре. В Радищеве Воронцов ценил незаурядное дарование, отличные знания в области юриспруденции, репутацию умного и неподкупного чиновника. Именно этим объясняется то постоянное покровительство, которое он оказывал ссыльному и его семье. К смелым суждениям Радищева о деспотизме он вначале относился снисходительно, но дерзкое «Путешествие» его напугало, и он всячески пробует урезонить писателя. В ответ слышится непреклонное: «Я поступаю, как повелевает мне совесть» (1, 21).

П. Макогоненко в своей обстоятельной монографии приводит такой факт, почерпнутый из архива. Получив при Александре в свое управление министерство иностранных дел, да еще в звании канцлера, которого так добивался, Воронцов перестал поддерживать тех, кто настаивал на более глубоких преобразованиях. Исследователь творчества Радищева пишет:

«Когда Воронцов услышал от своего приятеля Завадовского, что Радищев по-прежнему «мыслей вольных», когда он сам услышал от Радищева речи, осуждающие Александра и его политику, он позабыл свой либерализм и разгневался на Радищева. Ильинский, видимо, со слов Завадовского, записал один из таких разговоров Воронцова с Радищевым: «Воронцов, призвав его, жестоко выговаривал и что если он не перестанет писать вольнодумнических мыслей, то с ним поступлено будет хуже прежнего»[11].

В романе Шмакова не приводится такой факт, но вся логика развития образа Воронцова подтверждает вероятность подобных суждений. Шмаков не идеализирует Воронцова. Вот встреча графа с Радищевым, вернувшимся из ссылки. Окидывая в своем кабинете корешки вольтеровских книг с золотым тиснением, упиваясь своим красноречием (здесь, в уютном кресле, рассуждения о вольтерьянстве ни к чему не обязывают), Воронцов рассказывает о том, как он впервые заступился за крепостного и заразился идеей освобождения крестьян. Радищев пытается вставить, что мало желать, надо действовать. Куда девается учтивость графа, он уже мечет стрелы в обратном направлении:

«Дай вольную волюшку, разнуздай народ и рухнет крепость империи — основа основ российского государства» (3, 166).

И эти графские «белые, изнеженные, украшенные перстнями, пальцы», и зеркала в бронзовых резных рамках, и золотые корешки книг — все дополняло портрет «народного заступника», каким хотел себя видеть Воронцов. Граф во многом облегчил участь опального писателя в ссылке, в какой-то мере даже подвергал себя риску, покровительствуя «бунтовщику». Но зато утешался мыслью, что досадил императрице, не оценившей его по достоинству.

В изображении Воронцова Шмаков более убедителен, чем Форш. В романе «Радищев» мы читаем:

«В скором времени общность умственных и общественных интересов так сблизила обоих, начальника и подчиненного, что между ними возникла глубокая, истинная дружба»[12].

Шмаков, в отличие от Форш, назвал подлинную цену этой «истинной» дружбы. В сравнении с Воронцовым особенно ярко выделяется бескомпромиссность и последовательность Радищева.

На фоне Воронцова особенно привлекает бескорыстие другого друга Радищева, его жены Елизаветы Васильевны Рубановской, пожертвовавшей жизнью во имя любимого человека. Фрейлина двора Екатерины, только что окончившая институт благородных девиц, юная девушка едет в далекую Сибирь за петербургским изгнанником, став матерью его осиротевшим детям. Вот подвиг подлинного чувства, благородства, человечности, преданности. Не пройдет и трех десятков лет, его продолжат жены декабристов, последователей Радищева. Неслучайно с описания переживаний Елизаветы Васильевны, Лизаньки, как ее звали в семье, начинается первая глава романа — «По этапу». Эпиграфом к главе служат слова Радищева: «Я еще буду жить, а не прозябать». Рубановская и сумела создать такие условия в ссылке, что опальный поэт мог творить, создавать. А пока характер ее только намечается. Следует описание унылого петербургского вечера: «Свинцовое небо, тяжелое и пасмурное, низко нависло над осенним Санкт-Петербургом. Мрачные ряды домов почти слились с мостовой в сплошную темную массу… Моросил осенний дождь». И на этом фоне — фигура молодой женщины с детьми, продрогшими от сырости и холода. Они стоят на набережной Невы и ждут, когда из губернского правления арестованного провезут в Петропавловскую крепость.

В этой сцене — и горечь ожидания, и бессилие чем-либо помочь, и ужас неизвестности. Но все мысли Елизаветы Васильевны в одном: надо что-то предпринять. Вот эта активность ее натуры, готовность к самопожертвованию не один раз спасут Радищева от тоски, отчаяния. Деятельную любовь, мужество, твердость духа — все это Рубановская отдавала, не требуя ничего взамен. В ссылке были особенно тяжкими осенние вечера.

«Радищев боялся и не хотел признаваться себе в том, что илимская скучная осень подняла в нем тоску по Санкт-Петербургу… Александру Николаевичу хотелось рассказать о своем состоянии Елизавете Васильевне, но он боялся, что подруге его — бодрой и жизнерадостной — передастся его настроение» (2, 361).

А Рубановской казалось, что бодр и жизнерадостен Александр Николаевич, и она тщательно скрывала усталость, болезни, подавленность: «Только бы ему было хорошо, только бы он мог работать». Так они поддерживали друг друга и в этом черпали душевные силы. Постепенно Рубановская отчетливее начинала понимать те идеи, за которые ее муж был отправлен в ссылку.

Духовное выпрямление человека, интересы которого совсем недавно были ограничены высшим светом, находится в центре внимания автора романа «Петербургский изгнанник». Рубановская начинает читать книги, которыми интересуется Радищев, постоянно размышляет о своем положении жены ссыльного, о том, что она встала на путь отрицания религиозных предрассудков, живя невенчанной, о суде общественного мнения и о многих других проблемах, вставших перед ее семьей. Выразительна сцена, где Рубановская во время привычной, заученной с детства молитвы, вдруг ощутила, что не испытывает чувства облегчения, как это было прежде. Она начинает молиться пуще прежнего, но молитва не помогает. «Неужели вера моя поколеблена? — думает она, — значит я грешна. Грехи мои мне не прощаются?» (2, 274). Елизавета Васильевна начинает снова проверять все свои мысли и приходит к выводу, что становится во многих вопросах единомышленницей мужа.

Психологический анализ душевного состояния Рубановской помогает автору «Петербургского изгнанника» глубже раскрыть внутренний мир Радищева, показать писателя в его личных, семейных привязанностях, в отношении к жене, детям, которых он любил трепетно и нежно.

Из других характеров, которые удались Шмакову, надо отметить земского исправника Дробышевского, губернатора Пиля, медика Петерсона. Все эти образы построены по принципу сатирического заострения. В облике выделяется какая-либо одна определяющая черта и доводится до гротеска.

Дробышевский чувствует свою слабость перед вышестоящими, и поэтому измывается над теми, кто находится от него в зависимости. Он привык к тому, чтобы перед ним трепетали, его приводит в ярость независимость Радищева.

По приезде исправника из избы в избу ползет слух: «Сам приехал, говорят, лютее лютого». Вот первая его встреча с Радищевым:

«Дробышевский бросил косой, мутный взгляд на вошедшего, разгладил здоровенной ручищей сначала густую бороду, а потом длинные, намасленные волосы.

— Заставляешь ждать, — не глядя на Радищева, прогремел исправник, — а у меня можа дела замерли… Молчишь?.. Замордую, но ослушаться не дозволю!

Дробышевский ударил по столу кулаком с такой силой, что треснула столешница» (2, 230).

В каком контрасте с первой дана последняя встреча писателя с исправником! Дробышевский, узнав, что Радищев, помилованный императором Павлом, возвращается в Россию, вообразил, что он, будучи теперь вновь важным столичным чиновником, не замедлит свести счеты. Увидев стоявшего на крыльце Радищева, земский исправник ползет к нему на коленях и слезно молит о прощении:

«Александр Николаевич, смилостивься надо мной… Не по злобе делал, дьявол меня попутал… Батюшка, не гневайся на меня окаянного, прости…» (2, 42).

В этих сценах перед нами — весь Дробышевский с его омерзительной психологией раба и деспота.

Генерал-губернатор Иркутска Пиль скрывает властность под показным лицемерием. Он льстив, неискренен, за его «мягкими» манерами скрывается грубая сила. У Пиля «подагрические трясущиеся руки», толстый, вечно багрово-красный нос, криво ухмыляющееся лицо, он отвратителен в сцене объяснения с Радищевым по поводу отъезда последнего. По существу, Пиль выгоняет писателя из своего города, спешит отправить его дальше, по этапу.

Выразительными деталями развенчивается в романе напыщенность и высокомерие обитателей богатого особняка губернатора. Елизавета Васильевна Рубановская идет с письмом графа Воронцова представиться Пилю. Она тронула кольцо калитки, во дворе поднялся лай, словно на псарне. Выглянул солдат, охранявший дачу, и, взглянув на просительницу, бросил: «Его превосходительство почивают». Из дома вышла «утратившая форму дама с открытой головой в папильотках», «метнула холодными глазами» и высокомерно повторила ту же «коронную» фразу: «Его превосходительство почивает». Но узнав, что Рубановской покровительствует сам Воронцов, дама, оказавшаяся женой губернатора, моментально преобразилась, «поплыла навстречу, раскрыв для объятий пухлые руки». Все сатирические детали служат здесь одной цели: сорвать маску с «великих мира сего».

Знатный тобольский медик Петерсон, к которому пришлось обратиться Радищеву в связи с трагической болезнью жены, весь — воплощенная самоуверенность, человек, привыкший к поклонению и пресмыкательству. Он сразу вызвал антипатию у Александра Николаевича, и портрет дан в его восприятии. Радищева раздражали «нагловатые глаза» знаменитости, «указательный палец с длинным отрощенным ногтем, похожим на птичий коготь», которым он «почесывал двойной подбородок», «низкие предупредительные поклоны, и расшаркивание ножкой» и, наконец, безапелляционность суждений. Лекарь определил простудное заболевание, ослабление сердца, выписал микстуру и преспокойно ушел. Стоило мучать больную и везти ее всю ночь, чтобы потом получить подобную помощь. Нужны были какие-то кардинальные меры, а здесь… Микстура и полное равнодушие нагловатой знаменитости. Эпизодический образ Петерсона позволяет глубже передать личную трагедию Радищева.

Автору романа «Петербургский изгнанник» удаются массовые сцены, в них — диалог и контрастность образов. Возьмем сцену картофельного обеда. За одним столом оказались купчиха, поп, попадья и мужики. Изумление всех неподдельно: «Гусь свинье не товарищ». Но Радищев говорит, что в его доме все одинаково уважаемы (2, 354). Хозяин расхваливает достоинство нового кушанья — картофеля. Все довольны. Аверка запевает раздольную песню о Разине, поп вспоминает свою мятежную молодость, сближение с Пугачевым, за что он поплатился карьерой, попал в Сибирь. А в центре всех — Радищев, разбудивший в каждом лучшие стороны их души.

На контрасте построен эпизод с помещиком Зубовым, соседом Радищевых по Аблязовскому имению. Садист Зубов приказывал пороть мужиков в своем присутствии. Он обычно садился за столом под деревом, в плетеную качалку и пил душистый чай из серебряного чайника. Одет как на приеме: бархатный камзол, на ногах — шелковые чулки, на шее — белая косынка. А в двух шагах от него хлещут розгами окровавленную спину мужика, который заступился за мальчонку, искусанного господской собакой. Встретив Радищева, Зубов начинает изысканный разговор об изящной словесности, читает стихи о таинственности происхождения мира. А из сарая в это время выходит до полусмерти избитый крестьянин, которого хотели спрятать от гостя. Зверь-крепостник слышит в свой адрес гневную отповедь:

«Пышный и богатый наряд не скроет и не сможет скрыть никогда души подлеца!» (3, 124).

Близость Радищева к народу постоянно подчеркивается тем, что его личность дается в восприятии крестьян. «У него душа приветливая к мужику, жалостливая», — говорит крестьянин Евлампий. «Обходительный с людьми», — слова солдата Лычкова. «Душевный ты человек, барин, с мужиками говоришь, как с равными, а другие нас за скотину почитают», — так отзывается ямщик, Несколько раз на пути Радищева встречается отставной солдат-караульщик. Первая встреча произошла на заставе под Новгородом, по дороге в Сибирь. Солдат перекинулся несколькими теплыми словами с озябшим арестантом и отдал ему свой полушубок. Возвратившись из ссылки, Радищев отплатит ему тем же. Этот солдат Андрон станет потом верным другом семьи Радищева.

Достоинство романа «Петербургский изгнанник» очевидно: научность подхода к исторической эпохе 18 века, правдивость раскрытия личности первого русского революционера, решение проблемы народа как движущей силы исторического развития, мастерство композиции. И все-таки роман труден для восприятия читателя из-за слабости психологического анализа. Шмаков-историк литературы порою вытесняет Шмакова-художника. Особенно это происходит в тех главах, где дается попытка исследовать творческий процесс, показать само рождение мысли, проникнуть в тончайшие ее переходы. Автор романа обычно обращается к самому верному, в данном случае, художественному средству: приему внутреннего монолога. Но анализ диалектики души героя не получился. Вместо него — научное изложение очередного трактата Радищева или длительный исторический экскурс. Пропадает живость языка (а вместе с ней и характер!), роман превращается в научную монографию о творчестве автора «Путешествия из Петербурга в Москву». Приведем доказательства. Радищев вместе с Аверкием отправились в путешествие по железному руднику. Старик-проводник отказался указать место раскопки, и в этом проявилось его недоверие к городу, нежелание местных жителей менять порядки. Старик говорит образно: «Оно барин, правду сказать, пусть уже все останется как было, а то нагонят сюда варнаков, от них и житья не будет… Казна — плохой сосед»… Где казна, — там на мужицком кафтане лишняя дыра».

Речь крестьянина живо передает его боязнь всего нового, он себе на уме, не верит барину. Авторские зарисовки в данной сцене также выразительны. Сцена написана художественно.

Но вот Радищев остается один. Ночью, лежа на сеновале, глядя на мерцающие звезды, он вспоминает об истории с проводником, а дальше, по ассоциации, думает о прогрессе и цивилизации. Но этот монолог превращается в самоцель: изложение взглядов Руссо и отношение к ним Радищева. Речь Радищева теряет свое индивидуальное своеобразие:

«Цивилизация оторвала миллионы людей от первобытного счастья, от счастья быть близким к природе, от простой и спокойной жизни», — говорил ему голос. Александр Николаевич мысленно возражал и доказывал, что положительные стороны насильственного перехода от одного состояния к другому ощущаются иногда только спустя века. — Да, спустя только века, — вслух сказал Радищев. Но внутренний голос упорно твердил, что «иго, наложенное изменением состояния, тяготеет еще и на отдаленные поколения…» (3, 375).

И так далее, в таком духе, еще на две страницы!

Или в другом случае, когда Радищев думает о бытии. Процесс мышления передается в самых общих, декларативных фразах:

«Радищев старался осмыслить, что представляет собой человек в мире явлений, что вечно на земле, где начинается жизнь и наступает смерть, — небытие, власть которой так могуча и неотвратима. Так зрели мысли Александра Николаевича, рождались обобщения о жизни, смерти и бессмертии» (2, 293).

Но о каких обобщениях идет речь? О том, что смерть — небытие? Это общеизвестно!

Стремление передать внутренний мир писателя в процессе творчества также не нашло своего глубокого выражения. Следуют слова от автора:

«Александр Николаевич писал. На одухотворенном лице, как в зеркале, отражались мысли, захватившие его. Оно то сияло, то делалось гневным, то суровело, то было спокойным. Самые мельчайшие волнения его сердца выражались в порывистых движениях рук, головы» (2, 283).

Такое описание, внешнее не выражает богатства чувств и мысли героя, об этом только сообщается.

Изображение подменяется информацией. Последнее обстоятельство характерно для романа. Вот Радищев приходит в Илимске в земскую канцелярию. Ему показывают старую папку с интересными документами о восстании илимских крестьян 1696 года. Прошлое захватывает Радищева, он уходит в события далеких лет и не замечает окружающего. Но вместо образной картины истории вновь лишь излагается содержание документов. Вводится в повествование доктор Мерк. Спор его с Радищевым о русском народе написан выразительно, диалог динамичен и способствует выявлению характеров. Но диалог кончается, на смену приходит историческая справка-экскурс в прошлое Мерка, биографические сведения о нем (2, 344).

Декларативность особенно обращает на себя внимание в сценах, показывающих отношение Радищева к детям, жене. Вполне естественно, что Радищев делится с Елизаветой Васильевной своими замыслами, развивает перед ней свои идеи. Но порою рассуждений «о предметах отвлеченных и философических» (это слова Рубановской) бывает так много, что жене ничего больше не остается, как слушать и постоянно подогревать кофе (2, 386). Одним словом, не всегда удается автору «Петербургского изгнанника» добиться органического единства в изображении Радищева — общественного деятеля и просто человека, семьянина.

Вот трагическая сцена, Радищев приходит перед отъездом из Тобольска на могилу жены. Начало этой картины жизненно убедительно. Радищев «тяжело» брел по тропе, «не замечал яркого и светлого апрельского дня». Глубокая человеческая боль звучит в его простых словах: «Не отступлю, Лизанька, по гроб жизни, как бы тяжелы ни были испытания, выпавшие на мою долю». Слова звучат как клятва верности другу, подвиг которого неоценим. Но после этих слов следует авторское переложение мыслей Радищева о том, что «Елизавета Васильевна ломала моральные устои», что в ней «проявлялись лучшие черты в характере русской женщины, стремившейся раскрепоститься от условностей», о «красоте души, жаждавшей расцвета своего ума» и т. д. Здесь уже автор говорит за героя, делает обобщения, выводы; такая декламация явно не соответствует обстановке действия, состоянию героя.

Шмаков излишне часто варьирует слова и выражения с оттенком экспрессии. Тем самым, создает своеобразный штамп, обедняющий авторскую речь. Роман изобилует такими оборотами, как «беспредельная любовь к народу», «страстная любовь к России», «страстный голос», «сила голоса пробивала до дрожи, потрясала душу», «слова горячи», «сам он (Радищев) будто дышал весь вечер клокочущей энергией», «говорил зажигающе», «поражал яркими мыслями», «грядущее поколение», «пламя веры», «горячее пламя борца», «горел желанием», «знамя борьбы», «боль утраты свежа, как кровоточащая рана» и т. д.

Слабое раскрытие эмоционального мира Радищева — существенный недостаток романа «Петербургский изгнанник». Впрочем, Шмаков повторил ошибку автора первого романа о Радищеве. О. Форш в финальной сцене своей книги почти в протокольном плане сообщила о самых трагических событиях в жизни Радищева (отъезд в ссылку). Мы верим на слово автору, но не видим живой картины, не ощущаем тяжелого состояния ссыльного революционера. Об этом сказано лишь скороговоркой.

Такие сцены свойственны и Шмакову.

Автор «Петербургского изгнанника» разносторонне и глубоко показал круг интересов, духовный мир Радищева, но не раскрыл жизни его сердца, мир чувств, то индивидуальное, личное, что было присуще человеку такой необыкновенной силы духа.

Об этом еще предстоит сказать свое слово советским писателям. Но они будут опираться на плодотворный опыт первооткрывателей темы Радищева. К ним относится и автор романа «Петербургский изгнанник».

* * *

Творческий облик Александра Андреевича Шмакова сочетает в себе писателя и литературоведа. Это отчетливо проявилось и в романе «Петербургский изгнанник», и в целом ряде работ по истории советской литературы (наиболее крупная из них — «Наше литературное вчера» скрупулезно исследует развитие литературного движения на Южном Урале).

Шмаков увлеченно пропагандирует в своих статьях и выступлениях творчество таких писателей как Ю. Либединский, Л. Сейфуллина, В. Правдухин и других талантливых зачинателей нашей литературы.

Помимо «Петербургского изгнанника» он написал роман «Гарнизон в тайге» о жизни и быте Советской Армии 30-х годов.

Но лучшее, что им создано — это, несомненно, «Петербургский изгнанник».

Роман Шмакова о Радищеве — исследовательское произведение. Книга восполняет пробел в изучении жизни автора «Путешествия из Петербурга в Москву».

Радищев пленяет нас силой и стойкостью своего духа, верностью идее освобождения народа и отечества. Поэтизация такого героического характера всегда составляла важнейшую задачу советской литературы. В этом смысле исторический роман Шмакова созвучен нашей современности.

Примечания

1

Н. А. Глебов. «В предгорьях Урала». Челябинское книжное изд-во, 1954 г., стр. 38. (Далее цитируется по этому изданию).

2

Н. А. Глебов. «В степях Зауралья». Челябинское книжное изд-во, 1963 г., стр. 422.

3

Н. А. Глебов. «В степях Зауралья». Челябинское книжное изд-во, 1957 г., стр. 77.

4

«Уральский современник», № 2 (30), Свердловск, 1955.

5

Н. А. Глебов. «Карабарчик». Южно-Уральское книжное изд-во, 1966 г., стр. 14.

6

Н. Глебов. Даниил Кайгородов. Челябинское книжное изд-во, 1961 г., стр. 147.

7

О. Форш. Собр. соч. в 8 томах. М., Госиздат, 1963 г., т. 3, «Радищев».

8

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 107.

9

О. Форш. Собр. соч. в 8 томах. М., Госиздат, 1963 г., т. 3, стр. 511.

10

А. Шмаков. «Петербургский изгнанник». Кн. 1 и 2. Челябинское кн. изд-во, 1955 г.; кн. 3-я, Новосибирское кн. изд-во, 1955 г. (далее цитируется по этим изданиям).

11

П. Макогоненко. Радищев и его время. М., Госиздат, 1956 г., стр. 629.

12

О. Форш. Собр. соч. в 8 томах. М., Госполитиздат, 1963, т. 3, стр. 503.

Content

Литературно-критические очерки. Н. Глебов, А. Шмаков

Живые страницы истории

Сила человеческого духа (Роман А. Шмакова «Петербургский изгнанник»)

Примечания