Насильник и убийца

Кирилл Берендеев

Предисловие автора

Жанр нуара или черного детектива возник даже не как противопоставление, но скорее, как возможное продолжение детектива классического. Всякий канон рано или поздно начинает давать сбои, переживает себя, вырастает во что-то новое, пусть апологеты, порой, и не хотят этого признавать. Неизменность не может служить вечно, тем более столь камерная, когда произведение, как бы, кем бы и когда бы ни было написано, делится на три неравные части: завязку, развязку и долгое, на много листов, расследование, мост между этими берегами. Некоторые читают только первые две части, иные пропускают расследование, чтоб сразу узнать, чем дело кончилось. Но бывают и те, кто жаждет разгадать предложенную автором загадку, отметая финал и выстраивая собственную гипотезу.

Иллюстрация: студия «Диджитал Арт»

И в этом как раз оказывается основная угроза канону — в нетерпении или нежелании. Для таких и существует иной жанр.

К слову, детектив действительно постепенно мигрировал, приспосабливаясь и к новым возможностям и к новым временам. Апологеты жанра, вроде Стивенсона, По, Видока, сами заложили определенного рода мину в жанр канонического детектива, играя порой в иные правила, раздвигая или изменяя их по ходу дела. Достаточно вспомнить «Клуб самоубийц» Стивенсона, где как раз и проявился нуар в своем незамутненно новорожденном виде, или «Человек толпы» и «Сердце-обличитель» Эдгара По, в этих рассказах автор с ходу берет быка за рога, выстраивая повествование от лица преступника, лишая строгий ход событий известной вальяжности и вывертывая историю наизнанку. Неудивительно, что в дальнейшем, та же Кристи искала и находила новые формы в безупречном каноне — так на свет появлялись «Десять негритят», «Убийство Роджера Акройда» или вся серия романов о Томми и Тапенс, которые вроде и детективы, но по сути своей вольные охотники за приключениями. В дальнейшем подобные истории о Нате Пинкертоне или сыщике Путилине привели к появлению новелл Мориса Леблана о самом знаменитом нуарном персонаже — Арсене Люпене — воре-джентльмене.

А после войны появились Джеймс Хедли Чейз и Буало-Нарсежак и их безукоризненные в филигранной точности восприятия романы: «Весь мир в кармане», «Мертвые молчат» у англичанина или «Та, которой не стало», «С сердцем не в ладу», «Замок спящей красавицы» у французов. При всей разности идей и их воплощения, авторов с разных берегов Ла-Манша объединяло нестандартное мышление и неожиданные повороты весьма замысловатого сюжета, который тогда еще не успел создать свой канон и потому еще был настолько привлекателен, свеж и необычен. Но затем нуар обрел свои черты, знакомые нам сейчас не только по книгам, но и фильмам, где появившись еще в тридцатые, к восьмидесятым обрел новое дыхание. Герой-одиночка, выпытывающий тайны у преступного синдиката, неизменная роковая красотка, кровь и вино, льющиеся рекой — таким мы видим его уже долгие десятилетия. Однако, в последние годы в нуаре произошел новый поворот.

Равно как и в жанре полицейского детектива. Взять хотя бы истории Гранже или Харриса — мы неожиданно получаем смесь из казалось самых противоречивых видов триллера. К примеру, комиссар Ньеманс, который в романах Гранже берется за дела, как бы «в свободное от работы время» и мужественно, вплоть до самоуничтожения, пытается разгадать очередную тайну, сокрытую под спудом не только тайных сил, но и долгих веков, что делает истории автора только увлекательней. Да, последнее время полицейский стал расследовать дела, которые тем или иным образом касаются его лично, и через эту заинтересованность, часто приводящую к заметным сбоям в работе, к ссорам и ложным следам, он открывается совсем с иной стороны. А не как Мегрэ или Пуаро, которые всегда остаются персонажами второго плана в собственных романах — картонными и достаточно условными. Теперь мы видим совсем иную картину, иной типаж героя. Действительно нечто среднее между чистым нуаром и не менее чистым полицейским детективом. И это хорошо. Жанр снова преодолел собственную косность и пошел новым путем.

Хотя, признаться, последнее время и он тоже начинает зацикливаться на странностях следователя, на его психических отклонениях, проблемах с окружающими и еще много чем, мало дающем пищу к размышлению и много — отвлекающих моментов. Будем надеяться, что в ближайшее время и тут найдется новый неожиданный поворот.

Я неслучайно заговорил о метаморфозах детектива. В сборнике, который я выношу на ваш суд, читатель, представлены самые разные его проявления, от чисто нуарных триллеров, до вполне канонических расследований, проводимых адвокатом Феликсом Вицей, эдаким местечковым аналогом Перри Мейсона. Я надеюсь, они будут достойно представлять автора, покажут, что он смог донести до вдумчивого читателя, и какими путями пытался это сделать.

Приятного чтения!

Кирилл Берендеев

Насильник и убийца

Евгению Бугрову, чьи неоценимые советы

помогли состояться этой повести

Глава 1

День выдался бесконечный. С утра был на процессе, после встречался со свидетелями, пообедав, отправился к патологоанатому. Еще раз пообедав, встречался с обвинителями, те согласились отозвать заявление. Снова в лабораторию, вот уже три дня хожу туда как на работу, а вернувшись, двинулся на другой конец города, договариваться о выступлении на завтрашнем слушании. Свидетель, человек на диво неуверенный в себе, все время кивал, но не мог припомнить нужные формулировки, пришлось заставить писать шпаргалку, пользоваться, конечно, не дадут, зато есть шанс, что до завтра нужные нам нюансы показаний из головы не выветрятся. Пока дожимал, сотовый несколько раз пикал, напоминая о непрочитанном сообщении, только выйдя, достал телефон.

Фотография Вадима Солдатова

Затарахтел звонок, заставив вздрогнуть всем телом.

— Пустовит, вы? — голос самого председателя палаты несказанно удивил. — Где Симонович?

— В Новосибирск уехал, Герман Альбертович, дня на четыре. Меня просил подменить. Сегодня я дежурю по городу.

Странно, что он не в курсе, еще более удивительно, что решил позвонить. Последний раз Баллер нисходил полгода назад, когда меня заподозрили в нарушении этики. Эта история с «кражей» свидетеля потом мне еще аукалась, но хоть обошлось: дальше голословных обвинений дело не пошло. Видимо, глава нашей палаты надавил на правоохранителей, вес у него тот еще, как-никак бывший областной судья, недаром, его почти тотчас на руководящую должность и поставили. Полиция повозмущалась, помялась, но понемногу успокоилась, препятствий мне больше не чинила.

Баллер покашлял, но, не выдержав, вопросил:

— Так я жду, Вадим Юрьич, да или нет? Решайте, время на исходе, — от волнения он даже на «вы» перешел.

— Вы о чем, Герман…

— О деле, черт возьми! Будете браться? Четырнадцать минут прошло.

Педант тот еще. Если написано в порядке назначения, что ответ адвоката следует получить в течение четверти часа, так вынь да положь. Про потенциальное нахождение вне зоны доступа ему лучше не объяснять, председатель будто никогда из Спасопрокопьевска не выезжал.

Только тут я глянул на пришедшее в самый разгар объяснений сообщение. Прочитав, сперва покрылся холодным потом, а потом сплясал гопак, отчего к разговору вернулся изрядно запыхавшимся. Симонович, конечно, тот еще жук, и свои «дежурства» в качестве государственного защитника постоянно перекладывает на любые другие плечи, но вот сейчас ему не свезло. Верно, так погрузился в очередной дорогостоящий для клиентов процесс, что газет не читал и новостей не слушал. А зря. Этого дня давно ждали, да, следствие здорово забуксовало, да и пропавшую еще не нашли, но раз обвиняемого назвали…

— О чем разговор, Герман Альбертович, разумеется, берусь. У меня как раз завтра одно муторное дело закроется.

— Тогда подъезжайте. Да, прямо сейчас, получите ордер и напутствия.

Из его рук? Вот так сюрприз. Обычно этим занимается Жменин, первый зам. Но случай действительно из ряда вон. Дело обещает быть громким, оно и так у всех на слуху последние полгода. Сколько написано статей, снято передач, сломано копий, прошло митингов. Город раскален добела и пускай этого не видно со стороны, но раз обвинение нашло обвиняемого, градус будет только повышаться. Любой адвокат почтет за благо оказаться в этот день всего-то государственным защитником, получающим половину от обычного гонорара. И теперь даже неважно, как закончится оно, каким окажется приговор. Все услышат фамилию защитника. Наряду с самим обвиняемым, оно будет еще долго на слуху. А стало быть, адвокат получит бесплатную рекламу такой силы и продолжительности, о какой не смел и мечтать. Он может только приходить на следственные мероприятия, не удосужившись даже ознакомиться с делом. Его запомнят, а значит, именно к нему станут обращаться.

О чем еще можно мечтать?

Садясь в машину, не удержался, позвонил Стасе. Та даже удивилась:

— Мы же условились десять минут назад, ты вообще где?

Только тут вспомнил, что обещал и когда. Проклятая практика, лучше всего запоминаю только то, что к себе не относится. С ходу могу процитировать заключения по всем проведенным прежде делам, а вот об ужине с женой не вспомнил. Последние несколько лет мы и так в раздрае, надо ж было усугубить. А ведь столько всего напланировал на сегодняшний вечер, невзирая на сумасшедшее его начало.

С утра вспомнилось, как на третьем семестре провалил зачетную сессию, сдавал все вперемешку, спешно, один предмет за другим. По несколько на дню. А в последнюю пятницу как пришел в девять утра, так в девять вечера и ушел, все последующие выходные провалявшись с температурой — напряжение сказалось. Еще думал, в работе нотариуса подобного не случится, верно так. Поначалу хотел идти именно в нотариат, странный, конечно, выбор, но после резко передумал, так и оказался в адвокатской коллегии. Теперь подобные авралы случаются чуть не раз в неделю. И ничего, даже привык к ненормированному графику. Нахожу в нем особую извращенную привлекательность. Хороший способ отгородиться ото всех, как сто раз повторяла Стася. В чем-то конечно, права. Но и она выбрала в законные мужья государственного адвоката, у которого полдюжины дел в производстве одномоментно. Где, спрашивается, логика?

— Скоро буду, вот только заскочу по дороге в палату… — я постарался объяснить Стасе, что случилось пять минут назад, но поймал себя на том, что оправдываюсь. Самое скверное дело в общении с женщиной.

— Если тебя не будет через четверть часа я все съем, а счет пошлю тебе, — отрезала она. Стася сама неплохой юрист, и не такое может устроить. Пришлось вдавить газ в пол и помчаться на Красноказарменную, где находился наш штаб — неприметная железная дверь с надписью «Судебные адвокаты» в обычной жилой многоэтажке между аптекой и жилконторой.

Когда я вошел, внутри оказалось многолюдно. Помимо традиционно пребывающего Жменина, там же находились еще Слава Новиков, стажер, и Левон Карапетян, самый пожилой защитник коллегии. Почтенному стряпчему хорошо за семьдесят, но ему это нисколько не мешает. Когда я только начинал, он собирался уходить на пенсию, вот так и уходит, и конца этому не предвидится. Да и зачем? — защитник он добрый, берет не так много, как тот же Симонович, зато отрабатывает лучше. Конечно, видя размер мошны клиента, может позволить себе содрать побольше, но кто из нас без греха? Да и в отношении «младших» ведет себя порой не слишком корректно. Но до уровня Хорошилина не опускается. Был тут такой пройдоха. С него моя карьера и началась.

Возле окна стоял сам председатель Герман Баллер. Заполненный ордер был уже у него в руке, невеликая бумажка со штампом палаты, ее он мне и вручил, немного торжественно, сразу вспомнились его выступления перед студентами юрфака нашего политеха. Наша палата устроила цикл лекций для первокурсников, вот только законников найти никак не могла, пришлось отдуваться самому организатору — зато сделал это блестяще. Каждый раз срывал аплодисменты. Конечно, многие жалели, что Баллер провел всего три лекции, но и у него время не резиновое, хотя успевает он действительно не в пример мне и каждодневно.

Я еще раз посмотрел на собравшихся, подумав: странно, что не вижу и следа зависти или хотя бы законного уважения на их лицах. Жменин стоял в очереди на рукопожатие, ничего кроме грусти, я на его лице не прочитал, но он себе на уме, уж больно опытный юрист. Карапетян тот вовсе разглядывал меня как отец нашкодившего неслуха. Новиков, смущаясь, отводил взор, но он так всегда делает, еще не привык к нашему обществу и на всех смотрит снизу вверх, будто ожидая и одобрения и порицания одномоментно. Сам таким же был, так же глазел на мэтров. На того же Хорошилина.

Тот еще гусь, что говорить. Когда я получил аттестацию, вступил во взрослую жизнь, он меня и отловил на входе. Объяснил молодому неумехе, что возьмет надо мной шефство, поможет обустроиться, на первых порах предоставит даже стол в собственной конторе, да будет вычитать из зарплаты, которую тоже начислять станет, но совсем гроши. И загружать особо не станет, по делам конторы разве что.

Год на него я оттарабанил без всякой задней мысли. И только потом, когда вся эта текучка стала поперек горла, — я только за пивом для старших не бегал, а все остальные дела устраивал и за секретарей и за него самого, — стал разбираться, как другие новички работают. С колоссальным удивлением осознал, каким невольником в распоряжении Хорошилина оказался. Все деньги за мое участие в процессах шли прямиком ему в карман, из них он мне «начислял» зарплату, а после отбирал часть за ту самую пресловутую «аренду стола». Схема восхитительная, до такой додуматься надо.

Когда я уразумел, как меня используют, через месяц только осмелился пожаловаться тогдашнему председателю палаты. Хорошо вообще догадался. Скандал вышел скромный, но Хорошилина попросили с места, он почел за благо удалиться, перебравшись в соседнюю область. Выносить сор из избы никто не стал, на новом месте его приняли на ура, наверное, там он свою динаму стал и дальше прокручивать. Меня же знакомые уговаривали уйти, податься хоть в юрисконсульты, но я проявил на диво странное упорство, остался. Сперва больше из боязни вовсе не найти места, но после понял, как хорошо меня Хорошилин выучил. Я за тот год заматерел и освоился куда лучше, нежели в ином месте лет за пять. Еще бы, всю работу делал, во все дела вникал. Грех не задубеть шкурой.

Баллер подал мне ордер, я расписался. И тут только приметил, что в графе «наименование органа, учреждения, организации» не указан адрес места заключения моего клиента. Поднял глаза на председателя.

— Твоего еще не перевезли в город, — пояснил он. — Разместят на Колодезной, верно. Завтра все выяснится, завтра и допишут, если начнут придираться.

Я про себя усмехнулся. Будто следователю есть дело до таких тонкостей, ему главное приличия соблюсти или хотя бы их вид. Прибыл адвокат и слава богу, можно терзать допросами и дальше. Моего уже дергали раз пять, наверное, еще когда он в свидетелях ходил.

Председатель тряхнул руку, положив свободную на плечо. Выдохнул, глаза наполнились закономерной грустинкой.

— Будь осторожен, Вадим Юрьич, — произнес он, наконец. — Дело непростое, семь раз отмеряй. И упаси бог ляпнуть чего на интервью, лучше уж совсем без них.

Он уже так далеко смотрел. До суда еще палкой не добросишь, а он уж итоги подводит. Но всегда такой.

Следом подошел Жменин. Этот пожал руку молча, куснул губу, но тоже глядел с затаенной печалью — и больше ничего на лице его прочесть я не смог. Немного обидно даже стало, такое дело, а они как сговорились. Промолчал, конечно, чувствуя подсознательно, что сейчас и сам заражусь общей тревогой и перебью себе все настроение. Хотелось поскорее к Стасе, а после, может, к следователю, договариваться. Или завтра. Нет, лучше все завтра, а сегодня просто к Стасе, поделиться новостью, от которой буквально распирает. Она человек в наших делах опытный, должна проникнуться.

Последним подошел Левон Самвелович, похлопал по плечу, произнеся только одно слово: «Держись» — и отошел поспешно. Руки не подал, да и не в его правилах, уж больно тертый калач. Или в свое время много общался с клиентами из соседнего Китая, а там законники эту традицию свято блюдут.

Кивая Карапетяну подумал, жаль, не пришла его дочь, Гоар, последнее время она частенько тенью ходила за стариком. Левон Самвелович последние годы стал сдавать, но вида не показывал. Думаю, еще лет пять точно будет сопротивляться и только тогда уйдет на покой.

Посмотрев в сторону председателя, вдруг вспомнил главное, вопрос, который не давал покоя едва не с самого звонка Баллера.

— А почему так поздно? — наконец, задал его. Начальник повернулся недоуменно, он-то ожидал, что я вот сейчас покину помещение, а я смазал всю картину.

— День у них не нормирован, — усмехнулся в ответ Жменин, — вот и стукнуло в голову заключить под стражу именно сейчас. Наверное, сразу после очередного допроса. Сколько их было, поди сосчитай.

— Нет, я не об этом. Почему неделю назад не арестовали, две недели. Он столько под подозрением ходил. Газеты исписались.

— Кожинский осторожничает, — сухо отметил Баллер, видимо, поджидая, когда я уже испарюсь. Я кивнул. Хотелось что-то сказать напоследок, но в голове не появилось ни одной интересной мысли. Поэтому отбыл без лишних слов. По дороге снова начав вызванивать Стасю.

— Ты бы еще позже позвонил, — после третьего пропущенного звонка она взяла трубку. — Я уже домой еду. Как обещала, наела на три тысячи, счет тебе вышлют. Не отвлекай, я за рулем. После созвонимся.

После чего прошли три прощальных гудка, и связь прервалась

Глава 2

В тот день со Стасей связаться я так и не смог. Да и не особенно старался, если уж она начала сбрасывать вызовы, значит, к общению не расположена, и надоедать ей себе дороже. Этот вывод я сделал еще в первые годы нашего брака, когда и телефоны и связь были проще и доступней. Во всех смыслах.

Мы познакомились больше десяти лет назад, но сошлись далеко не сразу. Не спешили, у обоих уже имелся начальный, не слишком удачный опыт отношений, давших трещину вскорости после визирования их в загсе, но симпатию при этом испытывали очевидную. Узаконить связи решились только через четыре года. Была еще причина, по которой мы столь медленно сходились — ее звали Галина, дочь Стаси от первого брака. Теперь ей пятнадцать, она считает себя взрослой и ведет соответственно. Переходный период, что вы хотите. Часто окружена поклонниками, которых периодически меняет. Ныне устав от Игоря, решила взять паузу и явно ощущает себя королевой, еще бы, повышенное внимание. Но хоть понимает свое положение и соглашается на взрослый эскорт на вечерние мероприятия.

Даже Галя не смогла растопить нынешнее наше охлаждение. Думаю, к десятой годовщине все семьи проходят через подобное. Последнее время Стася все чаще стала бывать у родителей, а ныне и вовсе перебралась к ним. Периодически мы пытаемся сойтись снова, для чего устраиваем ужины, наподобие несостоявшегося. Иногда получается. Возможно, нам просто пора побыть порознь какое-то время.

Бросив звонить, я почти сразу провалился в сон, едва успев добраться до постели. Наутро — сообщений от Стаси все еще не было — отправился в СИЗО, куда должны были доставить подзащитного. Странные при этом возникли ощущения, я вдруг заволновался перед встречей, будто девица на первом свидании. Сразу не сообразил, отчего это, не до самокопания, списал на вчерашний утомительный день. Однако следом случилась неприятная закавыка. На просьбу о встрече мне ответили отказом. Не то, чтоб из ряда вон выходящий случай, но его пояснение не сулило ничего хорошего.

— Подозреваемый сейчас в больнице, любые контакты запрещены руководством, — коротко оттарабанил дежурный.

— Что так? — чувствуя неприятный укол в груди, спросил я. Собеседник помялся.

— Была драка. Пострадавшего доставили в больницу.

И ничего больше не прояснил.

Когда выходил из здания, стакнулся с Кожинским. Почему-то даже не удивился этой встрече, да и майор ни одним мускулом не выказал удивления.

— Слышал про Шалого? — первым же делом спросил я. — Твоя работа?

Нет, конечно, Алексей не таков. Бить обвиняемых, подозреваемых и прочих не в его правилах, подчиненные иногда шалят, но не сильно усердствуют, во всяком случае, мне известны единичные случаи. Возможно, конечно, вершина айсберга, старательно замалчиваемая. Кожинский всегда давил авторитетом или брал на измор — устраивая двенадцатичасовые допросы. Думаю и моего клиента он так обрабатывал перед тем, как предъявил обвинение.

— Так вот кому счастье привалило, — вместо ответа осклабился он. — А я думаю-гадаю, кто ко мне придет. Готовишь лицо для прессы?

— Я серьезно, что с Шалым?

— Не все ли равно? — хмыкнул майор. — Ты на процессе и так профит заработаешь, даже если только позировать будешь. — Но видя выражение моего лица, выдавил нехотя: — Слышал, помяли в камере сидельцы. Узнали как-то, кто и почему попал, отрихтовали мордашку.

— Я немедленно подам прошение о переводе его в одиночную камеру.

— Твое право, — стухая, ответил майор. — Если администрация найдет, конечно.

— Сам сказал, случай особенный, пресса, все такое. Найдут. А ты и сам готовишься вовсю. Небось, дырку на парадном мундире уже провертел.

— Думаешь, новую звездочку не дадут? — Коржинский улыбнулся, закивал головой, как делал всегда, когда услышит хорошую шутку. — Еще и почетную грамоту.

— Ты сперва тело найди. А то что это, отправляешь свидетеля за решетку на основании одних косвенных улик.

— Ты будто знаешь.

— Догадаться несложно. Найди ты запись с камеры или свидетеля или… да хоть что-то, Шалый месяц назад бы загремел.

— А я может сейчас нашел, — озлился Кожинский.

— Ты только что и ответил. Не завидую я прокурору. Взгреет он тебя, когда отправит дело на доследование.

— Ты уже на это рассчитываешь. Думал, пойдешь на соглашение.

— А Шалый сознаваться не хочет? Надо думать.

— Просто он сиделец, правила знает. Но ничего, так припрем, взвоет. Сам просить соглашения станет.

— Не в мою смену. Да и что ты мыслишь ему скинуть, убийство или изнасилование? Поди еще сам не решил.

И пока Кожинский соображал, как лучше ответить, я откланялся.

Написал прошение на имя начальника администрации Десятинского следственного изолятора, затем снова позвонил Стасе. Дальше пошла обычная круговерть: сходил к прокурору, потом присутствовал на допросе, после снова побывал в лаборатории, надеюсь, в последний раз хотя бы на этой неделе.

Когда выбрался от эксперта, давшего прямо противоположное прокурорскому заключение, и потому пребывая в приподнятом настроении, получил еще один допинг — Стася позвонила сама. Давно такого не случалось. Она, как и мой шеф, привыкла, чтоб к ней обращались первыми.

— На сегодня, надеюсь, препятствий не сыщешь? — поинтересовалась она. — Узрел окошко?

— Моего нового клиента в больницу отправили, есть время, — охотно согласился я.

— Ну у тебя и шуточки. Что, серьезно? Вот так повод для встречи. Тогда готовь цветы и шампанское, гуляем.

У нас всегда так, начинаем за здравие, а заканчиваем банальной ссорой на людях, что там, оба люди публичные. Но может, не как в прошлый раз.

На этот раз мы даже место переменили, обычно сходимся в «Ностальгии», а сейчас съехались (Стася прибыла на машине городской администрации, которую арендует в последнее время) в малом зале ресторана Дома поэтов, есть у нас такой, как раз напротив редакции журнала «За трезвость». Долго терпеть не мог, поделился новостью, спешил уже потому, что на днях она и так бы узнала из газет. Работает как раз по связям с общественностью. К чему тянуть.

Сказал осторожно, но видимо, недостаточно. Или она уже успела что-то прочесть в свежих статьях, не знаю. Она моего порыва не оценила.

— Ты с ума сошел, — тихо, но достаточно четко рубанула Стася. — У тебя дочь, или забыл на радостях? Еще бы вспомнить, не виделись уж неделю. Напоминаю, ей пятнадцать, как подумаю, что такая мразь могла…

— Я все прекрасно понимаю, поэтому и взялся…

— Не поэтому, знаю я тебя. Шумихи тебе надо, суеты, журналистов, интервью. Еще бы, сроду такого не получал. Какие прежде дела были: безвестные мошенники, воры, бандиты на худой конец. А тут исключительная мразь, прославленный выродок, которого весь город полгода искал. Как не поживиться.

— Ты совсем что ли? — похолодел я, чувствуя, как она просвечивает меня своим рентгеном. — Думаешь, я всего этого не понимаю. Я же…

— Не понимаешь, поскольку не рожал и не воспитывал. Деньги давал и катал на машине в музыкальную школу, — Стася говорила все громче, казалось, сейчас ее задача привлечь к нашему столику как можно больше внимания. Нарочно она, что ли? — Вот и все твое внимание и воспитание. И сейчас, если б я не напомнила, не подумал ни в жизнь.

— Хватит орать, — понижая голос, произнес я враз охрипшим голосом. — Будто он не в моей власти. Я же могу…

— Я знаю, чего ты можешь и чего хочешь. Мало тебе всего, мало. Будешь цепляться за каждую мелочь, каждую улику, чтоб хоть сколько отвести. А через семь лет он выйдет или, не дай бог, раньше, по УДО, что тогда? Ты об этом думал?

Я вскочил, но Стася меня опередила. Поднявшись, отвела руку, намереваясь влепить пощечину, да в последний миг передумала, вспомнив, где находится. Развернулась и вышла, громко цокая каблуками. Дверью бы бухнула, кабы могла.

Окаменев, я еще долго стоял подле опустевшего столика, ни на кого не глядя, опасаясь чужих взоров, на мое счастье, все свидетели размолвки старательно прятали глаза. Потом дрожащими руками расплатился с официантом, взял с собой початую бутылку кьянти и поспешил прочь.

Нет, я не напился, не умею, да и смысла нет. Посидел немного на кухне с бокалом вина, помусолил прежние мысли. Потом заставил себя выкинуть их из головы, принял снотворное и отключился. Последнее время слишком часто его принимаю, надо последить за собой. Но в этот раз оно было нужно.

Аргументы нашлись только утром. Стася считала меня зацикленным на амбиции несостоявшегося Кони или Арии, то давно в прошлом. Да, она верно подметила, я могу здорово выиграть на этом деле, но это не значит, что я все силы брошу на победу. Я не собирался побеждать, лишь рассчитывал засветиться на телевидении и в газетах, обозначить свое имя, а построив грамотную защиту, что-то выиграть для Шалого, но и только. Позиция следствия была уязвима, мне это тоже виделось из газет, почему бы не воспользоваться случаем? А то, что моему клиенту вкатают лет пятнадцать, это к бабке не ходи. Да и правильно.

Надеюсь, Стася сама поняла подобный расклад и теперь мучается угрызениями совести. Но сама не позвонит, это я тоже знал прекрасно, но и мне незачем сейчас солить свежеоткрывшуюся рану. За годы общения мы прекрасно узнали недостатки друг друга.

Верно Стася подметила, чего темнить, я сперва подумал о своем светлом будущем, и только после этого пораскинул мозгами. Правильно уколола, большую часть вчерашнего дня я был занят собственной значимостью. Но на людях выливать ушат помоев все равно нехорошо. Позвоню ей вечером, расскажу, что случилось во время первой встречи с Шалым, поделюсь соображениями, — она и оттает. А мне надо подготовиться. Клиент уже вызывал у меня неприятный холодок в груди. А ведь я еще не копался в его подноготной.

Глава 3

Обвиняемого звали Авдей Романович Шалый. Тридцати лет от роду, проживал в поселке Глухово, куда вернулся, освободившись из мест заключения полтора года назад, в мае шестнадцатого. Последнее время подрабатывал на заводе железобетонных изделий формовщиком, что бы это ни значило, выпивал в компании коллег по цеху. Устроился туда через полгода после выхода из тюрьмы, до того нигде не работал, что неудивительно, сидельцев редко куда берут. Первый раз загремел в восьмом обвиненный в избиении и изнасиловании трех девушек, восемнадцати, шестнадцати и двадцати трех лет. Следствие вел старший лейтенант Архип Головня, не знаю такого, дознание и сбор улик он провел небрежно, если не сказать, наплевательски. Неудивительно, что дошлый защитник из числа моих знакомцев, Порфирий Скобин, ныне отошедший от дел, легко сумел отвести большую часть подозрений от клиента. И главное, обвинение в изнасиловании шестнадцатилетки. Прокурор сумел внятно доказать лишь один эпизод, по нему Шалого и осудили. Заседателем был еще один мой знакомый, Герман Баллер, он и приговорил Шалого к восьми годам общего режима, можно сказать, тот получил минимум возможного. Несколько раз мой нынешний подзащитный подавал на условно-досрочное освобождение, но все ходатайства отклонялись. Впрочем, взысканий в неволе он не имел, вел себя тише воды, от работы не отлынивал. Получил профессию укладчика, тоже что-то строительное, но ей воспользоваться не смог, устроившись на смежную специальность.

По версии следствия, тридцать первого марта этого года, в пятницу, около шестнадцати ноль-ноль, Шалый встретил на автобусной остановке «Улица Софьи Ковалевской» сто второго маршрута Лизу Дежкину, девочку десяти лет. Она возвращалась с подругами из музыкальной школы номер семь Спасопрокопьевска в Глухово, где и проживала с родителями и бабушкой на Магистральной улице. Обвиняемый сопроводил ее до остановки «Лесопарк», а когда она осталась одна, каким-то увлек образом в лесной массив, расположенный между городом и поселком, где изнасиловал и убил. Труп, вероятно, закопал, после чего вернулся к приятелям, снова выпивал, как ни в чем не бывало.

Родители Лизы, обеспокоенные долгим отсутствием дочери, обратились в отделение полиции. Через неделю к поискам подключились уже волонтеры из организации «Наш дом», добровольцы из местных жителей и горожан. Еще через две недели розыск Лизы стал общенациональным, ее приметы передавали федеральные каналы, а за информацию о девочке объявили вознаграждение в полмиллиона рублей. Вряд ли родители наскребли, скорее, областная администрация скинулась.

За все прошедшее время никаких подвижек в розыске Лизы не произошло. Добровольцы и полиция обыскали весь лесопарк и его окрестности, несколько раз натыкались на останки животных, а один раз отрыли труп мужчины, похороненного в овраге возле речки Сузда около двух десятков лет назад; его личность установить до сих пор не удалось, видно, бомж или мигрант.

Зато в подозреваемых отбоя не было с самого начала. Сперва грешили на двоюродного дядю Лизы, Афанасия Теткина, выпивохи, отсидевшего дважды за кражи, однако его вскорости пришлось отпустить — нашлись свидетели его новой попойки в указанный временной интервал. Потом появилось предположение, что к исчезновению девочки может быть причастен Егор Борщов, знакомый Шалого по работе, несколько раз замеченный за подглядыванием за детьми в саду, где прежде работал садовником (сад этот оказался не для простых смертных). После чего был разжалован с богатых нив и перевелся на завод по схожей с прежней специальностью. Так впервые мой клиент появился на радаре полиции. А после того, как Борщов сумел отвести от себя подозрения, найдя нужных свидетелей, за Шалого взялись всерьез. Но сумели окончательно убедиться в его грехе, видимо, лишь позавчера, когда и предъявили обвинение.

Почти все время следствие вел майор Алексей Кожинский, это имя я узнал много раньше своего назначения — из газет. Что немудрено, он старший следователь по особым делам, «важняк», как его именуют в среде правоохранителей. Именно ему в первый же месяц поручили расследовать все обстоятельства приснопамятного исчезновения, поставившего Спасопрокопьевск на уши. Я его хорошо знал еще по прошлым встречам как в зале суда, где он нередко выступал, так и по работе с двумя клиентами, проходившими свидетелями в некоторых его делах, но поспешившими обезопасить свое здоровье и доброе имя от потенциального несчастья, благо, деньги на то и другое имелись.

За последние годы к услугам Кожинского областная прокуратура прибегала все чаще, неудивительно, что встречаться с ним приходилось подолгу и мне, что только способствовало, нет, не дружбе, но тесному знакомству. Впрочем, мы успели друг к другу притерпеться, обычно этого вполне хватало для продолжения отношений, порой, достаточно доверительных.

Никогда прежде мне не приходилось защищать такого человека, нет, я говорю не об известности Авдея, а о самой его сути. Да, я был задействован у клиентов, обвиненных в грабеже, разбое, убийстве и покушении на таковое, но насильника, да еще подозреваемого в смерти девочки… это впервые. Может, поэтому сердце молотом стучало в груди, когда я заходил в здание следственного изолятора «Десятины», расположенного на Колодезной улице; эта пересыльная тюрьма, построенная как крепость еще в начале девятнадцатого века и с той поры в основе своей почти не изменившаяся, находилась в одноименном районе Спасопрокопьевска, невдалеке от конечной приснопамятного сто второго маршрута. Или дело еще в чем-то, пока непонятном, что ощутила только интуиция, со мной не заговорившая? Ответ на этот вопрос я оставил на потом, пока надо пообщаться с клиентом.

Для этого я с самого утра задвинул все прочие свои дела и отправился через полгорода. Хотелось побыстрее заняться делом, хотя сам себя поймал на неспешности, ехал на встречу со скоростью сорок, пугая неторопливостью других водителей. Наконец, запарковался у входа.

И тут узнал странное. Утром я звонил в администрацию, узнавал подробности вчерашней истории, но выведал только, что здоровью Шалого ничего не угрожает. То, что его выписали из палаты, я никак не мог ожидать. А потому сильно удивился, когда меня отвели в допросную комнату: помещение размером с уборную, расположенную на втором этаже первого корпуса. Две насмерть прибитые дюбелями к стенам скамьи, стол и крохотное оконце в двух метрах над головой, забранное толстой рабицей.

Шалый уже находился в камере, сидел, привалившись к стене и косо поглядывал на железно лязгнувшую дверь. Вид у него был скверный: повязка на голове косо покрывала лоб, обнажая заклеенный шрам, другой располагался на правой щеке, нижняя губа, приобретшая черноватый цвет, грубо затянута жилами. Все лицо вспухло, потемнело, под глазом наплывал синяк, гематомы покрывали и худую шею, продолжаясь и на груди и плечах. Отвалтузили его знатно.

Увидев меня, он повернулся, но тут же закрыл глаза, возможно, глаза болели от тусклого света шестидесятисвечовой лампочки. Я представился, ощущая уже знакомый неприятный холодок, пробежавшийся по телу. Но не от вида, вернее, не от того, что с Шалым сделали другие обвиняемые. Само нутро его неприятно поразило, было в моем клиенте нечто такое, от чего я начинал внутренне сжиматься. Да и запах от него шел тот еще.

— Пустовит… интересная фамилия, — только и ответил Шалый, снова закрывая глаза. Присев, я достал из портфеля папку.

— Почему вас выпустили из больницы? Должны были продержать там хотя бы три дня.

— А какая разница? Я надеялся, сотрясение. Не свезло. Всего измордовали, а башку проломить не смогли.

— Я подал прошение в администрацию СИЗО о вашем переводе в одиночную камеру.

Шалый хмыкнул, содрогнувшись всем телом.

— Вот уж… смешно. Опередили законника, я с утра в карцере.

— За что? — ошарашено спросил я.

— Охрана распорядилась, чтоб еще не досталось. Говорят, больше мест нет, — он потихоньку расходился. — С больнички турнули, мол, оклемался, уже хорошо. Утром таджики или еще чурки какие с местными подрались, вся синь прибежала разнимать, побитых еле разместили. Говорят, убили кого-то даже. Вот меня и спровадили.

Синью, осинами или уфсиновцами у нас называли сотрудников ФСИН, федеральной службы исполнения наказаний. Я покачал головой. Потом спросил:

— Есть еще какие пожелания? — не хотел, но на всякий случай заметил: — Несмотря на временное размещение в карцере, свидания и передачи вы можете получать в обычном режиме. Если опасаетесь, что кто-то из недоброжелателей подкинет вам двадцать кило муки, чтоб исчерпать месячный лимит…

— Да нет у меня никого, — раздражаясь, ответил Шалый. — Вернее, есть, но далеко лезть. Ни свиданок, ни передач не предвидится. Родитель не приедет, а брат сам сидит. За хлопоты спасибо. Сигарет бы еще, найдется?

С собой были, но делиться не хотелось, сослался на то, что не положено в карцере.

— Теперь давайте разберем ваше дело. О чем Кожинский допрашивал?

— Это важняк? В последний раз или вообще? Да обо всем. Последний раз вот пристал с бли… бил… черт!

— Биллингом, может? — подсказал я. Шалый кивнул.

— Напридумывали слов, поди разбери. Что это хоть значит?

— Определение местоположения сотового телефона посредством триангуляции с помощью ближайших вышек связи. Чистая геометрия, на основании получаемых или передаваемых данных с телефона на вышки можно с точностью в несколько десятков метров выяснить, где находится активный телефон, даже если навигатор в нем отключен. У вас он есть?

— Я интернетом не пользуюсь, — хмуро ответил Шалый. — Теперь хоть разобрался, а то важняк спрашивал, а я ни в зуб ногой. Он еще говорил, что мой телефон и той девчонки, ну которую я…, работали в одном месте и в одно время. Хотя я ее даже не видел.

Врал, к бабке не ходи. По лицу видно.

— Еще что? — сухо спросил я.

— Говорил про куклу, которую у меня еще когда нашли. Так я ж знал? Ну и вторая экспертиза была, следы девчонки нашли на моей сумке, и что?

— Про куклу давайте подробнее.

— Нашел я ее! — будто каркнул Шалый. — Увидел под скамейкой, понравилась. Подумал, взять, не взять, ну и взял. Прям преступление.

Он настолько старательно запирался, что мне пришлось потребовать от него всех деталей того дня, о котором его спрашивал Кожинский. Шалый махнул рукой, но тут же скривился от боли. Я поймал себя на мысли, что избегаю смотреть на его изуродованное лицо.

— И ты туда же! Что, вообще не веришь? Ни капельки? Вот прежний законник хороший человек, помог. А ты как все, тоже норовишь утопить. Важняк прямо сказал, защищать тебя не будут, готовься к худшему. А куда уж хуже-то? И так и эдак клин. Что, руки на себя наложить?

Только тут я спохватился: Шалый уже второй раз назвал меня на «ты», а я никак не отреагировал. Не сделал замечания сразу. Вот черт, теперь не отвадишь. Называть его в ответ на «ты» самое скверное, он может почувствовать ложную симпатию. Хуже всего, если я это подсознательно сделаю, встану на сторону обвиняемого целиком и полностью, тем самым пущу поезд защиты под откос. Надо оставаться взвешенным, осторожным и внимательным ко всяким мелочам. А я с ходу дал маху.

— Давайте к делу, — как можно суше ответил я. — Кожинский когда вам обвинения предъявил? После каких вопросов?

— После того, как сказал про блилинг, биллинг, черт. Он меня весь день тряс, безвылазно. А потом сказал, что на моей сумке нашли следы этой девчонки. Предъявил обвинение. А как они туда попали, спрашивается? Она возле меня терлась, что ли? Нет, может и это и приятно даже. Даже наверное приятно, когда об штаны такая мелочь трется, возбуждает.

Я почувствовал, как кровь неуклонно приливает к лицу. Вздохнул и выдохнул, затем поднялся, сделал вид, что ищу что-то в папки. Сел.

— Вы ее видели? Лизу Дежкину?

— Да говорю же, нет. Ни в тот день, ни раньше.

— Шалый, не валяйте дурака. Я прекрасно вижу, когда вы врете.

— Да не вру я, богом клянусь! Невиновен я, вот те крест, невиновен! — голос сорвался на визг. — Будто мне резон врать законнику. Не трогал я ее, не хватался даже и слюни не пускал. Всех, кто по статье проходил подходящей, всех трясли, в газетах читал. Я крайним оказался.

Я долго молчал, разглядывая собеседника. Шалый немного угомонился, замолчал, опустил глаза. Потом снова глянул, вид у него стал как у побитого пса. На глаза даже слеза накатила.

— Я крайний, пойми, законник, — тихо произнес он. — Что, не веришь? Вижу, не веришь. Дурной ты адвокат. Да, дурной!

Но продолжать не стал, смолк, старательно надеясь на понимание.

Я молчал. Девяносто процентов обвиняемых говорят защитнику примерно то же и так же. А потом, когда обвинение предъявит улики, когда адвоката припрут материалами дела, начинают менять показания, надеясь вывернуться, сыскать смягчающие обстоятельства, уповают на ошибки следователя, а в прежних сроках винят произвол судей и пристрастность присяжных. Готовы идти на что угодно, лишь бы скостить годик. Обвиняют всех, кроме себя. Обычно у таких статья написана на лице. У Шалого она так же очевидна.

— Что про изнасилование Кожинский говорил? — наконец, произнес я. Шалый чуть ожил.

— Да в этот раз ничего, а раньше… он мне дырку резиновую показывал, якобы моя. А я даже не понял, что за штука, пока он не сказал, что ее на хер надевают и…

— И что, на этой игрушке тоже следы девочки? — старался сдержаться, но голос все равно дрогнул. В ответ Шалый кивнул.

— Законник, правда, не моя штука. Да, я балуюсь, бывает, но не так. Матерью клянусь!

— Она умерла, я в курсе.

Он нервно сглотнул слюну.

— Ты прав. Не выдержала, ушла. Все надеялась, оправдают. А потом покончила с собой: газом траванулась. Я ее понимаю. Сам не ждал, что всех троих приплетут, думал, меньше.

— Значит, тогда все же троих насиловали, — холодно сказал я. Шалый вздрогнул всем телом.

— Ты не можешь. Меня судили же.

Я посмотрел на него, верно, так, как смотрят на вылезшего из-под блюдца таракана. Он снова сник и смолк.

— Дурной адвокат, — через минуту обоюдного молчания произнес он. Я кивнул и принялся объяснять ему поведение на последующих допросах, скорее всего ему хорошо известное по прошлому делу. Потом спросил об игрушках. Шалый молчал.

— В доме детская порнография была? Снимки, видео, картинки какие? — наконец, спросил я. Он выпучил глаза.

— Да я сказал же, нет. Чем хочешь, клянусь.

Возможно, прав, иначе бы Кожинский давно бы его об этом спросил. Спросил про свидетелей, возможна ли очная ставка. Но тут Шалый не то недоговаривал, не то не знал, ничего толком сказать не мог. Видимо, еще не нашлись. Пояснил только детали того дня, когда его видели с Лизой — дело было на остановке «Лесопарк», где сошли оба. Девочка всегда ходила мимо прудов в хорошие дни, а погоды в конце марта стояли на удивление теплые и безветренные. Родители говорили, это я помнил из газетных очерков, Лиза любила кормить уток, часто застревала надолго, обычно мать ее там и находила. В тот день тоже в первую очередь пошла туда, потом в парк, на качели-карусели. Только после этого забеспокоилась.

Шалого видели, когда он садился с девочкой в автобус, об этом я тоже читал, видели, как выходил. Про игрушку в заметках не говорилось ни слова, видимо, Кожинский не хотел раскрывать козыри. Посмотрим, что он станет спрашивать на допросе, что примется говорить мой клиент. Как говорить, как смотреть на защитника. Странно, что сейчас он не хочет ни в чем признаваться, я еще раз спросил его об этом, но получил прежние заверения. Тогда попросил расписать в подробностях время от улицы Софьи Ковалевской — там, невдалеке от завода ЖБИ, где работал Шалый, находилась и музыкальная школа Лизы Дежкиной. Возможно, они встретились на остановке, куда девочка приходила в три тридцать каждую пятницу после очередного сольфеджо. Но в тот раз автобус сильно задержался, народу в салон набилось масса…

— Да ничего особенного, сто раз уже важняку говорил. Тоже не верил.

— Я внимательно слушаю.

— Сел на сто второй. В этот раз хоть ждать не пришлось. Потом повздорил с кондукторщей, ее показания важняк снимал. Проезд у нас в понедельник подорожал опять, а не привык, дал по-старому, а тетка в крик, мол, страну обсчитал. Меня поддержали даже. Потом сошел.

— Куклу на «Лесопарке» нашли или на Софьи Ковалевской?

— Там.

— А девочки?

— В парк пошли.

— Значит, видели.

— Наверное. Не помню. Значения не придал. Я крохами не интересуюсь, а после зоны и бабами не особо, мне все отбили там еще. Веришь, нет, но никакого желания не осталось.

— Дальше что.

— Сошел, пошел на Магистральную, ну к Ваське Гусю. — Василий Гусев, его коллега и собутыльник, приятель того самого Егора Борщова, которого арестовали, но после выпустили. В тот день они выпивали вместе с еще одним товарищем. Вот только время четверка показывала разное. — Мы у него встречаемся в гараже, гараж не его, племяша, но он пускает. Ждали Егора, но он, падла, задержался, на нас еще соседи косились. Так что сами в ларьке нашли чекушку, раздавили. Егор заявился, сказал, дружбаны задержали. Уже хороший. Сбегали к ларьку, накатили. Потом не помню.

Шалый молчал какое-то время, глядя на мои пометки, которые я даже не для памяти делал, но чтоб немного пораскинуть мыслями и не смотреть на собеседника. Не выдержал, спросил, верю ли я ему. Я пожал плечами: верить обязывает профессия. Задал несколько уточняющих вопросов, поняв, что не особо и врезался тот день в его память. Чаще у преступников случается иначе: или день вовсе пропадает или запоминается в мельчайших деталях. Чаще. Но далеко не всегда. Я поднялся, собирая листки.

Напоминать про сделку со следствием смысла не имелось, такой сразу не пойдет, выждет новых допросов. На том и распрощались.

Выходя, увидел, что за Шалым пришли сразу три конвоира, обычно сопровождает один, не положено, да штат невелик. Ему сделали исключение: больше всего администрация изолятора боялась расправы над невольной знаменитостью, случись такое, многим из руководства не сносить головы.

Вечером снова позвонил Стасе, на этот раз не стала сбрасывать, уже плюс. Рассказал, как прошло, слушала внимательно, не перебивала, но и вопросов не задавала.

С Шалым поговорили мы недолго, поспрашивав его еще по прежним допросам, я решил выяснить подробности через свои источники, а заодно поговорить с самим важняком. Кожинский ответил тотчас, хотя звонил я на городской, когда на допросе или «в поле» — обязательно сбрасывает.

— Как здоровьичко? — поинтересовался он первым делом.

— Крепко побит, но вполне адекватен. Допрос, думаю, выдержит.

— Я о тебе, на кой ляд мне эта мразь сдалась. Как сам после разговора?

Чувствовал при этом себя почти триумфатором, еще бы, адвокат с ходу сел в лужу, рассчитывая на скорую победу. А теперь и в кусты не метнешься, если только подзащитный не настоит.

Пришлось сознаться. Нотки победителя Кожинский хоть и приберег на потом, но потаенными восторгами облагодетельствовал.

— Теперь, поди, раскаиваешься, — заметил он.

— Доведу до конца. Закажу независимую экспертизу генетического материала.

— Ну-ну, удачи, — хмыкнул он довольно. — Что, сам вкладываться будешь?

— Посмотрим. Вашего брата перепроверять всегда надо.

Хотя оба понимали, это лишь бравада, а потому договорились о новой встрече на послезавтрашнее утро, в десять устроит? — ну и прекрасно. Майор еще раз предъявит обвинения моему клиенту и задаст все вопросы.

Обо всем этом сообщил Стасе.

— Сдулся? — тотчас спросила она. Я честно признался, что подобного почему-то не ожидал.

— Договорился о времени нового допроса, по итогу буду придумывать линию защиты.

— Сделку предложишь?

— Скорее всего, — хотя выходило некрасиво. Сам себе процесс порушу. — У моего клиента две игрушки со следами ДНК девочки.

— Ты же сказал, одна. А… ты про мужскую. Мерзость какая, — она помолчала, пережидая комок в горле, потом произнесла почти буднично. — Сам в это вляпался, с потрохами.

— Да знаю, знаю. Надо бы перепроверить…

Хотя другая мысль обожгла, подлее. Подумалось, а может, зря слушаю Шалого. Он явно не все рассказывает, да и то, как это делает, само по себе вгоняет в дрожь омерзения. Может, вправду виновен по всем статьям? Пусть тела не нашли, да и то, когда найдут, вряд ли поможет лаборатория — ну какие следы на полуразложившемся трупе? Разве вещи самого Шалого. Адвокат обязан не то, чтоб безоговорочно верить клиенту, но разрушать доводы обвинения, особенно, если они кажутся защитнику огульными, особенно, если получены с нарушением процедур.

Вспомнилось, как в начале карьеры, еще когда работал на Хорошилина, получил своего первого убийцу. Человек из окружения прежнего губернатора обвинялся в двух убийствах предпринимателей, сделанных по версии следствия с особым хладнокровием. Вот только следствие собрало улики столь небрежно, пригласило таких свидетелей и экспертов, что я с ходу сумел отвести подозрения в одном из убийств, цепляясь буквально к каждому пункту, каждому показанию. Эксперты не могли похвастаться качеством проведенной работы, свидетели путались в трех соснах, я уже предвкушал победу по всем статьям. Казалось, прокуратура играла в поддавки, представляя возможность долгожданного триумфа. Как вдруг понял, что нелепо собранные доказательства выстраиваются в четкую, понятную картину преступления. Которую я всеми силами стараюсь извратить и разрушить. Мой подзащитный виновен, а я делаю все возможное, чтоб освободить его от заслуженного наказания.

Наверное, в жизни каждого адвоката наступает время, когда он должен решить для себя, будет ли защищать до победного заведомого преступника или позволит свершиться хоть какому-то правосудию. А ведь в первом случае он все сделает правильно, по букве закона. К нему даже придраться невозможно будет. Достаточно вспомнить самое скандальное освобождение из почти бесконечной череды, случившейся, правда, в США, но именно от этого особо громко прозвучавшего. Я имею в виду дело О Джея Симпсона, убившего жену и её любовника, но освобожденного в зале суда. Уж больно хороши оказались адвокаты, пошедшие на сделку с совестью, может, даже не заметившие этого. Да, они могли утверждать, что заведомо плохо сработали следователи и обвинители, вот правосудие и не свершилось. Но разве в этом дело? В этом суть состязания между защитой и обвинением?

Тогда я поступился законом, фактически, слил последующие заседания суда, в результате чего судья смог зачитать вердикт, приговорив клиента к шести годам вместо планировавшихся десяти-двенадцати. Обвиняемый был несказанно рад, меня поздравляли, Хорошилин жал руку и отмечал успехи ученика. А у меня на душе скребли кошки.

Он вышел через четыре года, освободившись условно-досрочно. И пропал, как в воду канул. Хотелось верить, что больше к преступлению мой клиент не вернется, что колония исправила его. Хотя любой здравомыслящий человек знает, что это не так. Скорее, наоборот, научит и подготовит к новым подлостям. Но я больше не слышал о нем, это главное утешение, оставшееся после прошедшего столь удачно дела.

Глава 4

Следующий день проскочил в суете, потому изначально и договорился с Кожинским на послезавтра. С утра прошли заключительные слушания, удалось добиться обвинения только по двум пунктам из четырех, больше пяти лет дать не должны, пусть и рецидив. Оглашение приговора обещалось через две недели. Сентябрь получался удачным месяцем, только начался, а уже два дела завершились, оба хотя бы частично в пользу клиента. Эдак в октябре уйду на полмесяца в отпуск, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Правда, в конце дня ждало разочарование: во время нового допроса моего подзащитного, следствие предъявило ему еще одно обвинение, посерьезней. Одно оно тянуло лет на семь. Придется еще раз пройтись по свидетелям, прощай, выходные.

Да и с Шалым вышло некрасиво, непрофессионально даже. Надо взять себя в руки, пусть один вид его вызывает законное омерзение. Сколько у меня таких было, немного, но никогда прежде не пускал дело на самотек. Зря газеты только читал. Но представить себя на нынешнем месте никогда прежде не мог, ни в мечтах, ни в кошмарах. Теперь допрос покажет, какие у следствия козыри.

В десять был в СИЗО как штык. Кожинский уже прибыл, поджидали только меня в небольшой комнатушке. По слухам, раньше тут была пыточная, в пользу чего свидетельствовала хотя бы ее высота — четыре метра, против обычных для изолятора двух с половиной. Вместе с майором прибыл и его помощник, капитан Тетерин, он как раз занимался настройкой микрофона, который никак не хотел закрепляться на маленькой стойке, все время вываливался. Пришлось плюнуть и просто положить его на разделявший нас стол. После врач здравпункта освидетельствовал моего клиента, заверив, что за два часа ручается, а после перерыв. Согласились.

Майор зафиксировал время, место, присутствующих и еще раз озвучил обвинения Шалому. После чего сообщил, что даже если обвиняемый откажется от нынешних показаний, они все равно будут фигурировать в суде и начал допрос.

Наверное, я ожидал большего. Во всяком случае, чего-то из ряда вон выходящего. Но ничего подобного Кожинский не озвучил. Обвинение строилось на показаниях кондуктора, хорошо запомнившего хамившего ей пассажира, двух свидетелей с «Улицы Софьи Ковалевской», вошедших следом за Шалым в салон, но вышедших на других остановках, а еще охранника с проходной завода радиотехнических приборов, который вроде как видел, что мой клиент пошел вслед за девочками в сторону прудов. Тут Кожинский старался не напирать, видимо, показания вахтера были достаточно неуверенными: вроде он, вроде не он. Скорее всего, в таком свидетеле на суде надобности не окажется.

Все, что происходило с Лизой Дежкиной в дальнейшем, оставалось и для самого майора тайной, о которой он мог судить лишь опосредованно. Честно, я ожидал свидетелей с остановки «Лесопарк» или в самой зоне отдыха, но их у Кожинского, судя по всему, не имелось. Во всяком случае, задавая вопросы, он ни разу не сослался на показания видевших Шалого и Лизу вместе. Уже хорошо.

Во втором часу допроса Кожинский сосредоточился на уликах, где имелись ДНК Лизы: забытой на остановке старой кукле Даша с возможностью смены голоса, производства самарской фабрики, холщовой поясной сумке Шалого и мастурбаторе «Зайка» местной фабрики резинотехнических изделий. Заключение по всем трем выдано лабораторией при городской прокуратуре, а по сумке — еще и новосибирской, куда Кожинский не поленился свозить улику — еще бы, первый анализ генных следов Лизы не нашел.

Под конец, Кожинский остановился на показаниях Василия Гусева и Ивана Кацапова, так звали четвертого собутыльника. Кожинский не мог сдержать ухмылки, когда произнес фамилию, на что Шалый отреагировал в своем духе.

— Я читал, это обычное поименование русских холопов при царе. Вон, Гоголь евреев жидами называл, и ничего, классик. Да у нас все хачей чурками именуют и тоже нормально.

— А он у вас еще и расист, — усмехнулся майор, при свидетелях со стороны мы с Кожинским были строго на «вы». Я куснул губу.

Все дальнейшее время Шалый вел себя сносно, не хамил, не запирался, отвечал подробно, не сбиваясь и не вдаваясь в детали. Видимо, не сказал ничего нового, такого, за что бы майор мог зацепиться. Хотя пытался и не раз, но обвиняемый не спешил с ответами, всякий раз давал время защитнику вмешаться, отводя провокационные вопросы. Чувствовалось, практика моему клиенту хорошо знакома еще по прошлому разу. Надо отдать должное Скобину, Шалого тот вытащил со дна.

Когда следствие дошло до показаний собутыльников, то наткнулось на обычное в таких случаях беспамятство свидетелей и кардинальное расхождение показаний. Кацапов утверждал, что первую чекушку выпили они в пять, когда к ним подошел Шалый, напирая на доминошников, прогнавших их от столика. Гусев настаивал, что он почти не ждал Авдея, тот прибыл в половине пятого, после чего оба и начали за здравие. Борщов уверял, что он пришел сразу после Шалого, чуть позже пяти. Бог его знает, по какому принципу следствие отбирало «правильные» показания, видимо, чтоб только у обвиняемого хватило времени свершить злодеяние и вернуться к пропойцам. Все равно выходило не слишком убедительно, яму еще надо выкопать, а следы замести, на одно это ушло бы не меньше часа. Видимо, придется поговорить со всеми троими обстоятельно.

В этот момент у моего клиента закружилась голова, не знаю, симулировал он или нет, но врач предпочел вмешаться и, проверив зрачки, велел сделать перерыв. Я поднялся, но Кожинский решил прекратить на сегодня. Шалый вздохнул с явным облегчением, и его можно было понять — на этот раз легко отделался. Прошлый допрос, посвященный этим трем уликам, занял одиннадцать часов. После него майор решил переквалифицировать свидетеля в обвиняемого.

Странно, конечно, что при таком невеликом урожае улик против Шалого выдвинули обвинение. Видимо, на Кожинского начали давить сверху, из областной прокуратуры, если не повыше. Полгода идет следствие, а ни обвиняемого, ни тела. Арестованного Борщова выпустили под свист и улюлюканье толпы. А результат нужен, у здания и так пикетчики дежурят последние месяцы, требуя найти и покарать. Поди их тронь.

Шалого вновь отвели в карцер — мое прошение было отклонено самым банальным из всех способом, у администрации взаправду не нашлось свободного помещения даже для столь значимого человека. Я все равно выразил протест, хотя и понимал, проку не будет. Хотя сам он не особо и возражал, памятуя о случившемся в общей камере. В другое СИЗО переводить его так же смысла не имелось, что «Десятины», что «Матросская тишина» — о таком везде узнают. Что далеко ходить, сегодня все газеты вышли с передовицами об аресте Шалого, журналисты выведали и мое имя. Хорошо, написали, «назначен», а не «взялся защищать», иначе быть и мне битому. Теперь стоит ждать пикетов с требованием скорейшей расправы над насильником и убийцей.

Глава 5

На допросе Кожинский играл в открытую, с одной стороны давая мне понять, что все козыри у него, с другой, пытался нащупать слабые места в обвиняемом, пристально вглядываясь в лицо Шалого. Не знаю, что он там прочитал, после подписания протокола мы с Алексеем успели переброситься парой фраз, после чего его вызвали к начальству. Я же поспешил по своим делам, в тот день у меня была встреча со свидетелями и судьей. Вечером созвонился с Кожинским, попросил адреса честной компании собутыльников.

— Вряд ли что вытрясешь, — хмыкнул майор, скидывая их письмом. — Я ж тебе прямым текстом во время допроса сообщил все, что натряс.

— Думаешь, полиции у нас все тайны доверят? Даже лохи изливают душу только мошенникам и священникам.

— А ты у нас первый или второй?

— Психиатр, — усмехнулся я. И перевел разговор на другое, не дававшее покоя с момента допроса. — Я еще по поводу мастурбатора звоню, хотел бы отправить его на дополнительную экспертизу.

— Пустовит, ты же не выразил претензий эксперту, — удивился майор. — Сам читал, кто делал — Ерлан Турсунов. Или ты и ему не доверяешь?

— Доверяю полностью, а вот вашему оборудованию нет. Оно прошлого века, пусть и германское, но после того случая…

Четыре года назад я перепроверил анализ ДНК, в результате чего сумел отвести главную улику обвинения, дело развалилось, суд оправдал подзащитного. Редкая полная победа, обычно судья становится на сторону прокурора. Памятуя это, защитники излишне часто предлагают обвиняемым идти на сделку со следствием. Ведь так заведомо вкатают меньше, а потом апелляция, амнистия, условно-досрочное — глядишь, и половины от запрошенного прокурором срока клиент не отсидит.

— Ладно, подавай ходатайство, — подозрительно легко согласился Кожинский, — заезжай завтра днем. Все равно что в твоей, что в нашей лаборатории одни люди работают. Но ты их зарплатой обеспечиваешь.

— Кожинский, ты за мной шпионишь?

— На такую роскошь денег нет. Просто болтают всякое, а я привык слушать.

На следующий день отправился на Магистральную. Место глухое, дома только значились новостройками, весь этот квартал был возведен в самом конце девяностых, и за полтора десятка лет эксплуатации успели изрядно обветшать, а зарасти деревами не смогли. Оттого выглядели пустыми и неприятно голыми, красуясь бетонными боками с давно облупившейся краской. Дети невеликим числом бегали возле качелей, горки, «черепахи», проржавевших настолько, что подходить к ним было страшно. Интересно, где остальные пацаны, неужели как один пялятся в экраны сотовых или сражаются в приставочные игры?

День был субботний, но поначалу сыскать удалось только Борщова, я не хотел встречаться сразу со всей компанией, предпочитая говорить с каждым поодиночке. Впрочем, на их показания особо не рассчитывал, понимая, какова память человека вечно под хмельком. Как их держат-то на заводе ЖБИ, непонятно, вроде советские времена, когда алкашей вечно прощали за попойки, давно канули в Лету.

Егор производил впечатление паскудное, впрочем, иного трудно ожидать. Неприятное лицо у него, узкая мордашка с выпученными глазками и серым цветом кожи, испещренная мелкими оспинами, неприятная, но и чем-то притягательная. Как и весь вид его, одновременно отталкивающий и располагающий. Немудрено, что Борщов обзавелся семьей, неудивительно, что изводил их как мог и хотел.

Он пригласил меня за стол, выставил жену и сына на улицу. Поставил портвейн, дохнувший сивухой. Мерзость, но пригубить пришлось. Борщов быстро захмелел, чего и добивался. Некоторое время пристально наблюдал за мной, наконец, ослабил бдительность. Я спросил, согласится ли он на аудиозапись своих показаний, он дал согласие.

— Да плохо я помню тот день, законник, столько времени прошло, — начал он, а я еще подумал, не у него ли Шалый ухватил это слово? — Да и трясли меня менты что твоего кота за шкирку. Точно скажу, когда с работы ушел, у нас тогда авария случилась, в четыре отпустили. Я с корешами немного поотмечал такую удачу, день-то нам полный запишут, а не сокращенный. После этого поехал на Магистральную. Прибыл после пяти, но наши даже по первой накатить не успели, точно скажу, сосед Гуся еще орать стал, мол, чего столик заняли, мы тут в домино играем. Да у Кацапа спросите, он передо мной прибыл. А что с Авдеем теперь будет?

— От вас зависит, — коротко ответил я, на что Борщов тут же выдал согласие слегка подкорректировать показания. Может, был и чуть пораньше, но не сильно уверен в этом. На что намекал, понятно, мужик дошлый, сразу учуял выгоду. Но я спросил Борщова о прежних встречах с полицией, отметив про себя, что теперь его показания как потенциального свидетеля обвинения пропадут.

— Да, сам не знаю, чего прицепились, — легко согласился он. — Поначалу, трясли всех подозрительных, особо кто сидел или потенциальных.

Я попросил пояснить эту фразу, Егор пожал плечами.

— Паскудная история, — спокойно ответил он, — но расскажу. Я раньше в детсаду работал, красил, рисовал, сад-огород разбивал, да и сейчас этим же занимаюсь на заводе. Застукали меня за тем, что я, дескать, за карапузами подглядываю. Но только у меня самого спиногрыз семи лет, на кой ляд мне других высматривать.

— А вы не высматривали.

— Смотрел, чего скрывать. За тем, чтоб они краской не заляпались. Я ж художник, а детей потом скипидаром отмывать. Но там правила будь здоров какие, детсад-то для непростых смертных, вот и выперли. В прошлом июле это было.

— Там тоже выпивали?

— Какое! — хмыкнул он. — В полной завязке творил два года. А как погнали, спасибо племяшу, пристроил на завод, он там большой начальник.

— А весной загребли за что?

Он скривился.

— Да ерунда вышла. По пьяной лавочке сболтнул своей подружке, что видел ту девчонку, она и настучала ментам. Неделю в кутузке продержали, потом сообразили, что шутка это. Шутка.

— Подружке? — переспросил я. — Не жене.

— А чего жена? Свое отслужила. Теперь только растить, кормить, обстирывать. За чем получше я к крале хожу. Другой, не такой тупой как прежняя дура. Да вы допивайте, я еще подолью.

Я поднялся, но стакан оставил в покое, от уже принятого желудок протестовал. Двинулся к Кацапову, благо тот уже прибыл с променада в магазин, но набраться еще не успел. Тоже жил на Магистральной, только на другом ее конце. А после него уже к Гусеву, да еще к тому соседу-доминошнику, интересно, был ли у него Кожинский или его люди?

Ивана даже просить не пришлось, едва узнал, зачем я прибыл, стал выкладывать как на духу. Как и Шалый, он жил довольно далеко от приятелей, но всегда прибывал по первому зову. А вот моего клиента иногда приходилось поджидать долго, собутыльники часто начинали без него. По тому судя, насколько складно Кацапов говорил, мне подумалось, этот текст он вызубрил еще на допросах в полиции. И отступать от затверженного не намерен, больше того, именно его теперь почитает абсолютной истиной. Внушение напополам с самовнушением, так это назовут психологи.

Скверно, конечно, но не факт, что Кацапов смог сейчас детально вспомнить те сутки, он и спустя неделю вряд ли привел бы подробности той попойки. Для него это всего лишь один из пустых, незапоминающихся дней, которыми вся жизнь забита.

Он и производил схожее впечатление, невыразительный мужичонка неопределенного возраста, я бы дал немногим за сорок, но по паспорту Кацапову недавно исполнилось тридцать три. Холостяк, пропойца, ищущий пристанище и старающийся обратить внимание на себя всех и каждого. Вот и для меня нашел слова и льстивую полуулыбку, стараясь, чтоб его речь звучала как можно более убедительно. Чувствовалось, подобное внимание Кацапову и в новинку и приятно. Прежде его допрашивали всего раз, но речь он подготовил так, как будто все время поджидал нового случая.

— Я как раз третьим пришел, Гусь и Авдей уже на месте были, то есть, около пяти подошли, как по мне, вряд ли позже. Но и раньше едва ли, они еще разогреться не успели. Вот Егорыча дожидались долгонько, он где-то в половине шестого объявился, зато довольный. Ну, мы сразу в гараж пошли. Приняли немного, пока его поджидали, и пошли.

Он в подробностях излагал все события того дня, видимо, после разговора с Кожинским припомнил еще подробности, да те майору не понадобились.

Толком ничего нового не вызнал. Поспрашивал насчет обыкновенных встреч, оказалось, они собираются в гараже по субботам, та пятница — исключение, тем более благоприятное, что на следующий день после нее тоже поддали.

Я не дослушал, стал собираться. Кацапов еще помялся у входа, дернул за рукав. Предложил на прощание помощь, вдруг еще что важное припомнит. Смотрел на меня при этом глазами преданного пса, очень надеясь, что я дам согласие на новый визит.

— Я ведь с той поры в завязке. И прежде немного пил, так, больше для видимости, но с той поры ни-ни. Чтоб все упомнить и не пропустить.

Попрощавшись, я стал спускаться по лестнице, лифт не работал. Только когда открывал входную дверь подъезда, услышал как щелкнул замок кацаповской квартиры.

Глава 6

С Гусевым мы договорились встретиться вечером, образовавшееся окно я планировал потратить на новый визит в лабораторию, определенно, надо мне там прописаться, а то только трачу или свои, как сейчас, или клиентские деньги; последние, понятно, значительно чаще. Нынче в голове свербела мысль: может, снова вкралась ошибка, может, лучшее оборудование не найдет следов ДНК девочки. И еще одна схожая по силе воздействия дума терзала: надо убедиться, что Шалый действительно виновен по всем статьям, и тогда с чистым сердцем пускать его дело на самотек, на мнение прокурора, на согласное с ним решение судьи.

Эксперт подъехал вместе со мной, удивительная точность, а ведь не сговаривались. Квятковский, первый помощник и ученик Турсунова, и такой же дока, при встрече мы обменялись понимающими взглядами. В ходатайстве я настоял на заборе пробы и у Шалого, чтоб исключить ошибку. В знакомую комнатку СИЗО привели обвиняемого.

Вид у него стал еще более жуткий: лицо приобрело изжелта-лиловый оттенок. Говорил он с заметным трудом, губы плохо слушались. На прибывших, включая меня, смотрел с опасением. Когда ему пояснили суть, немного успокоился, а после взятия пробы попросился на разговор.

Мы остались одни.

— Что, удастся отвести? — спросил он, едва хлопнула дверь.

— Но я понял, что вы эту игрушку первый раз видите, — подчеркнуто вежливо произнес я. — Лучше во всем удостовериться. Тем более, оборудование у судебных экспертов старое.

— Но я правда первый раз вижу, — Авдей буквально прошипел эти слова, кривясь от неприятных ощущений, слова давались ему с трудом. — Зачем она мне, руками проще. Это всё немцы, их извращенцы придумают…

Шалый закашлялся, нижняя губа у него начала кровоточить. Я отвел глаза. Помедлив, произнес:

— А по результатам анализа будем думать, как действовать дальше.

— Но если на ней следы той девчонки, тогда…

— Сперва посмотрим, что эксперт скажет.

— Ему можно верить?

— Нужно. Он в таких делах спец, — я вдруг заметил, что Шалый больше не решается называть меня на «ты», но и на «вы» пока не выходит. Что же, хоть один плюс.

— И долго ждать?

— До пяти дней. Мне как постоянному клиенту, сделают быстрее. В начале будущей недели увидим готовое.

— Только б не нашли, — мрачно произнес он. Вот странно, вроде без нажима, просто сказал, но я вдруг проникся этой фразой, посчитав ее идущей от самого сердца. Потому решил переменить тему и спросил его о содержании в карцере. Авдей рукой махнул.

— Лучше там, чем вот так снова, — он опять закашлялся, я попросил охрану привести врача. Разговор и без того короткий, подошел к концу, Шалого повели на осмотр.

Гусева пришлось дожидаться. Человек необязательный, он и до того откладывал разговор, а когда я прибыл в его квартиру, расположенную в доме напротив здания, где проживала семья Дежкиных, но только числящейся по Электродной улице, то застал только жену и ее знакомую, они собирались уходить. Супруга понятия не имела о моем визите, задержись я на пару минут, и поджидал бы свидетеля в коридоре.

Он прибыл через полчаса, если не позже, я устал смотреть на экран сотового. Спохватился, напрочь позабыв о моем визите, открыл дверь, пригласил на кухню. Предложил налить, хорошо, только чаю. Удивительно, но в субботний вечер, когда обычно собутыльники собираются похорошеть, под хмельком был один только Борщов. Видимо, частые визиты следователя нарушили их «мушкетерскую» традицию, как ее назвал сам Гусев. Я еще спросил, отчего так.

— Ну как же, три мушкетера, — тут же принялся пояснять он, подливая душистый чай из шиповника с чабрецом и подкладывая кусочки пирога, извлеченного из недр объемистого холодильника.

— Но вас четверо.

— И их четверо было, про гасконца не забудьте.

При всем разгильдяйстве Василий оказался самым обстоятельным и обаятельным из всей честной компании. Он твердо запомнил время прибытия Шалого, уверяя меня, что это случилось еще до того, как он принял на грудь первую стопку, то есть в половине пятого. Сослался на доминошника, который — и это тоже традиция, — ежепятнично раскладывал во дворе дома кости со своими товарищами, обычно, стучали они по часу-полтора, до новостей. И выходили всегда в одно время. Гусев последние полтора года перебивался случайными заработками, неудивительно, что обычаи соседей были ему столь хорошо известны. Я надавил на него, проверяя, хорошо ли он помнит события того дня. Оказалось, так себе, но главное, время может подтвердить Ефим, тот самый доминошник, который прогонял их от стола, где уже раскладывал кости, предвкушая захватывающие партии.

— Я почему запомнил: он всегда выходил во двор, как жена начинала свой сериал смотреть. Они постоянно собирались, скверная погода или хорошая. Если шепчет — на улице, если холод или дождь, в подъезде, вы видели, места там много, можно устроиться. В выходные там студенты под пивко собираются, а эти пятницы облюбовали. Погода в конце марта, помню хорошо, теплая стояла, самое оно посидеть.

— Вы тоже в любую субботу собирались?

Гусев кивнул.

— Если форс-мажора какого не случилось у наших. Или мой племянник гараж вдруг занимал, у него еще один есть, женин, а этот под ремонт или чего схоронить ценного от глаз жены. В тот день градусов семнадцать было, очень тепло, я в куртке распарился, пока ждал. Первым как раз Авдей подошел, мы с ним только присели, как доминошник вышел. С ним и сцепились, но потом ушли накатить, а когда вернулись, тут уже и Кацап пришел, а следом и Егорыч.

— Его долго ждали? — зачем-то спросил я. Гусев подумал немного.

— Точно не скажу, наверное, да. Мы уже хорошие были, я в такое время за часами не слежу. А как моя половина начнет из окна пилить, так и закругляемся. В тот день похоже вышло.

— Шалый вам ничего не рассказывал про девочку?

Он сперва не понял, о чем я, потом сообразил.

— Нет, у нас разговоры другие ведутся. Егорыч хвастает, что стащил с завода, мелочь всякую, он как сорока-воровка, вечно все тырит. Я анекдоты рассказываю или чего из жизни забавное припоминаю. Авдей, он что-то такое, как бы сказать, интимное про женщин говорит. Или про футбол. Он за наш «Механизатор» болеет, как и Кацап. Но тот больше молчит, или тоже о футболе. А когда похорошеем, я уж не помню, о чем беседуем. В голове не откладывается.

Василий прав, он действительно был компанейским человеком, пусть и несобранным, безалаберным, но не вздорным. Отвечал охотно, вопросов лишних не задавал, подливал чаю и подкладывал пирог, купленный, возможно, к моему приходу. Или чьему-то еще, запамятованному прежде.

Еще подумалось, как таких совершенно разных людей смогла объединить выпивка. Или у них имелось общее прошлое, о котором мне попросту не известно?

— О женщинах что Шалый обычно рассказывал?

Гусев смутился.

— Да как вам сказать. Говорит какие они стервы, что мало дают, что глаз да глаз нужен, что только кулаком воспитаешь. Все в таком духе.

— Похождения свои расписывал?

Он задумался и довольно долго молчал. Наконец, пожал плечами:

— В общих чертах, чего-то конкретного нет, не вспоминаю. Вот только когда начнет, лучше останавливать, он злобится часто на всех баб без повода. Так что мы больше про футбол, хоть я его и не люблю. Если не чемпионат мира, конечно, тогда да. Жду, когда он у нас случится. Может, билет куплю, города повидаю. А то дальше Новосибирска и не был нигде, даже в Россию до сих пор не съездил.

Забавно, как мы, сибиряки, относимся, вернее, не относимся, к жителям Европейской части страны. Будто другое государство. У нас и столица своя, Новосибирск, его так часто и называют. Да и не единственная это особость — многие во время переписей указывали в качестве национальности именно сибиряк. И порой гордились этой особостью. Симонович так и поступил, потом нам об этом рассказывал, довольный. Впрочем, его национальность это отдельная песня, весьма невеселая. Достаточно сказать, что его деда, обычного участкового терапевта, в пятьдесят первом осудили на десять лет, прицепив к приснопамятному «делу врачей» — массовая истерия тогда охватила весь Союз. По слухам, усердно циркулировавшим и в нашей глуши, из России, ну да, откуда ж еще, к нам в Сибирь и на Дальний Восток собирались депортировать евреев, примерно как до того чеченцев, татар, венгров, армян, немцев… Да и сам мой коллега не избежал паскудных россказней властей, вздумавших бороться с мировым сионизмом — потому в восемьдесят четвертом он, тогда студент юрфака, поменял фамилию на мамину, став ненадолго Миловидским. В девяносто втором вернулся ныне хорошо всем знакомым Симоновичем.

— О детях он не рассказывал чего?

— Н-нет, не припомню такого, — Гусев замялся. — Своих у него не было, а о наших никто не рассказывал, даже Егорыч, хотя тот своего спиногрыза, как мы вдвоем окажемся, часто поносил. Кацап, тот всегда тихий, кажется, тоже ни разу про дочку не говорил. От него вообще слова лишнего не услышишь, больше поддакивает и соглашается. Странный, конечно.

Спрашивал у всех троих, но никто историй о детях от Шалого не слышал. Не доказательство, конечно, скорее, расчет на будущую линию защиты.

Напоследок поинтересовался адресом доминошника, но Гусев понятия не имел, посоветовал спросить бабушек у второго подъезда, кто-то из них непременно скажет. Но лучше представляться милицией, мало ли как они к адвокату отнесутся.

Он прав, милиция куда понятней. Спустившись, я так и поступил, представившись «служителем правопорядка», объяснили сразу. Третий подъезд, шестой этаж слева, он точно дома, идите смело. Что и сделал.

По дороге не выдержал, позвонил Баллеру. Председатель палаты ничуть не удивился моему появлению в своем мобильном.

— Вадим Юрьич? Ждал твоего звонка даже раньше. Все же решился спросить о былом.

Кашлянув нервно, поинтересовался о первом процессе над клиентом. Баллер помолчал, собираясь с мыслями, я буквально видел, как он при этом слегка покусывает губу и трет большим пальцем указательный, как делал это всегда, что в домашней обстановке, что в здании суда, неважно, в каком качестве он там находился, а ведь ему доводилось выступать и свидетелем. Наконец, произнес неспешно:

— Мне тогда Шалый показался человеком скользким, неумеренным во всем, способным на большее, нежели то, в чем его обвиняли. То, сколько я ему отмерил, это даже не заслуга адвоката, но вина дознавателей. Не могу вспомнить следователя, серое пятно вместо лица…

— Архип Головня, — подсказал я.

— Да, верно. Его после этого процесса сняли с должности, отправили на заслуженный отдых. Теперь вспомнил. Вадим Юрьич, тебе бы надо встретиться со Скобиным, он человек дошлый, куда лучше моего расскажет обо всех деталях. Память у него, сам помнишь, какая.

— Мне нужен ваш острый взгляд сейчас. И ваше мнение, — не знаю, зачем льстил, вдруг почувствовав себя школьником перед учителем, дающим мне последние наставления.

— Не надо так говорить, ни к чему. Серьезных улик, как я понимаю, сейчас против Шалого нет?

— Только косвенные. Зато множество.

— Иначе ты бы не спрашивал. Да, верно. Даже если найдут девочку… тело девочки, — поправился он, — вряд ли что-то сильно изменится. Похоже на следствие давят, требуя закругляться. Да и город взбудоражен. Тебя уже допрашивали журналисты? А вот меня успели найти. О тебе, Вадим Юрьич, вызнавали. Скоро и так доберутся. Будь осторожней, это ведь и против тебя процесс идет, сам понимаешь.

Понимал бы раньше, коли разум не затмило тщеславие. Но на суде точно будет жарко.

— Мне трудно сказать о том, мог или нет, если ты об этом спрашиваешь, — наконец произнес бывший судья. — Скользкий тип, повторюсь, сам от себя не знает, чего ожидать. Проверял, подружки у него какие-нибудь есть?

— Если и имелись, то за деньги. Других подобные ему, если встречают, то понятно, чем это заканчивается для обоих. Сам Шалый ничего не рассказывает, да и не хочет признаваться, резонно скрытничает, а вот дружки его тоже тему не стремятся поднимать — сами мутные.

— Это верно, компанию подбирают среди себе подобных. За каждым таким не один грешок водится, только пока не запротоколированный. — Он снова помолчал, наконец, произнес: — Не могу тебя обнадежить. Мог. По моему убеждению, способен. В неволе такие только злее становятся, а хуже того, отчаянней.

Баллер будто недавно встречал Шалого, ровно сам на его допросе побывал. Что значит, судья. Насквозь видит, как рентген.

Поблагодарив, я поднялся к квартире доминошника, позвонил.

Любителя постучать на свежем воздухе звали Ефим Головко. Невысокий, тихий человек, вроде среднего возраста, но как выяснилось, уже полтора года как пенсионер. Потому домино и увлекся, что за зиму перечитал все старательно откладываемые прежде детективы, решив попытать себя в любимом спорте старых и новых приятелей из соседних подъездов. У пенсионера быстро переменяются вкусы и заводятся связи — стоит только выйти спозаранку во двор.

Головко об этом сам охотно рассказывал. Пусть мой визит его удивил, как оказалось, полиция до него так и не добралась, но все, о чем мог рассказать, Ефим охотно поведал, старательно припоминая всякую деталь.

— Вот право, не люблю я этой публики. Не понимаю даже. Что за прок сидеть друг против друга и напиваться. Да и разговоры, уж не сочтите за старческое брюзжание, слушать невыносимо. То всех поносят, то друг с другом собачатся, то в обнимку, то на ножи. Вот и в тот раз, обычно они под нашими окнами ежесубботне собираются, соседи к ним притерпелись, хотя трудно это таким словом назвать. Скрипя зубами выносят, так вернее. Раз участкового призывали, да проку, побеседовал и ушел. Они и наглеют.

— Вы время, когда эта четверка стала собираться, хорошо запомнили?

Головко хмыкнул.

— Еще бы. Моя супружница, она синхронно со мной на заслуженный отдых вышла, пристрастилась сериалы смотреть. Отечественные или турецкие мылодрамы, как я их именую. Новости заканчиваются в половине пятого, она сразу к телевизору. Выходные только свободны.

— А в тот день?

— Обязательно. Погода хорошая уже стояла, вот как сейчас, под двадцать градусов тепла и сухо, снег еще только лежал в углах двора. У нас солнце нечасто появляется и ненадолго, сами видите, дома по двадцать этажей настроили вплотную. Как жена за телевизор, я по традиции за дверь. Семенычу позвонил и Витьку, мы обычно втроем стучим. Вышел, а там уже эти двое столик заняли, поджидают. Один уже хороший, я смотрю.

— Авдея Шалого точно помните, — на всякий случай я показал фото. Головко охотно кивнул.

— Он самый и есть. Этот еще трезвый, но вечно всем недовольный, злой, больше всех орет. Детей еще обижает, дай повод.

Сердце екнуло.

— Поподробнее расскажите. Кого и как?

Головко замялся.

— Да как пьянь на детей смотрит, лучше меня знаете. Шугает, пристает, обматерит или и вовсе взгреет. Соседка моя говорила как-то, что вот именно Шалый ее мальчика скинул с велосипеда, когда тот мимо проезжал, а саму машину об дерево ударил несколько раз. Почему к участковому не пошла, сами понимаете, — проку ноль.

Я выдохнул. Но на всякий случай спросил:

— Вы сами что-то подобное за Шалым видели?

Доминошник с минуту молчал, припоминая, но потом покачал головой:

— Не припомню. Орали, матерились, это да. Песни пели, раз даже плясали возле гаража, где собирались, да вон он, серый второй справа, где нагажено и надписи на английском непонятные. Иногда с телевизором выходили, включали на полную громкость, когда наша команда снова проигрывала. Боюсь, как чемпионат мира начнется, вообще с ума сойдут. Детям покоя точно не будет, матчи поздно заканчиваются. А как наши, не дай бог, выиграют, вовсе тут все разнесут.

— Значит, вы точно утверждаете, что вот этот человек, — кивок в сторону карточки, — примерно в половине пятого уже был во дворе?

Головко, несколько недовольный тем, что его прервали на важной теме, буркнул что-то про себя, но чуть погодя охотно подтвердил свои слова.

— Не сомневайтесь, точно помню. Да такое трудно забыть, время неурочное, я еще поскандалил с ними, оттого и запомнилось. Вот прочие из этой четверки, они позже прибыли, через час только и собрались все. Пошли в гараж тогда уже, а до того…

— Постойте, — в голову влезла любопытная мысль, — вы сильно скандалили с ними?

— Не очень, но одна женщина, вроде с той стороны дома, — Головко махнул рукой к соседнему знанию, серой громадой нависшему над двором и затенявшему последний свет заходящего солнца, — тоже высунулась и меня подержала. Она еще сказала вроде: «время полпятого, а уже нарезались». Или что-то в таком духе. Видно, тоже на часы посмотрела или от сериала ее оторвали.

— А ваша жена? Слышала?

— Нет, она телевизор громко включает, туговата на ухо стала последние годы. Не слышала.

Да и неважно, если так рассуждать. Какая разница, главное, у меня появился реальный свидетель, за показания которого можно зацепиться. Мне самому в первую голову, чтоб отбросить прежние скверные мыслишки и сосредоточиться на основополагающем, к чему меня шесть лет института и почти двенадцать практики готовили.

Теперь надо встретиться с Шалым и еще раз подробно пройтись по его показаниям, уточняя, как он оказался на остановке «Лесопарк» и куда двинулся, все буквально посекундно. Но это после, в понедельник. Сейчас главное другое.

— У меня большая просьба. Вы сможете дать показания в суде, рассказать все то, о чем мне сейчас говорили?

Глава 7

Наконец-то заслуженный выходной, у меня его не было уже почти две недели. Адвокат он как частный врач или мастер — нужен всем и в любое время. Это только кажется, что можно обойтись своими силами, знакомыми, блатом или мохнатой лапой в администрации. По советским временам помню, как к моей бабушке обращались все соседи, ладно она была парторгом нашего Третьего механического завода, выпускавшего, кажется, все: от игл для швейных и патефонных машинок до пароварок и бойлеров, главное, у нее имелся знакомый адвокат, стараниями которого отмазывались прогульщики и халявщики, устраивались тунеядцы и диссиденты, решались имущественные споры, люди разводились и сходились заново. К моменту моего появления на свет, конечно, вся эта канитель немного поутихла, бабушка вышла на пенсию, но все равно хлопотала, устраивала, добивалась и выбивала. Такой уж была по натуре. Зато благодарственных коробок конфет и бабаевских шоколадок у нас в доме всегда имелся запас.

Конечно, адвокаты бывают разные, как тут ни вспомнить моего первого наставника. Хорошилин отличался от многих прочих не только железной хваткой и особой хитростью ума, но способностью выжимать деньги из ничего. Достаточно вспомнить пример моей стажировки, ведь в его схеме начинающий защитник Пустовит играл не последнюю роль. Еще бы, когда ко мне обращался очередной клиент или обвиняемого назначал суд, я на голубом глазу предлагал денежный вариант «с почти гарантированным результатом» — знакомого юриста, много опытнее меня именно в той области права, о которой шла речь в том или ином предстоящем деле. Если у подзащитного имелись деньги, обычно он соглашался, иногда брал кредит или пускал шапку по кругу. И то, два адвоката, представляющие интересы одной персоны — это, извините, еще и форс. Да и на судью нередко оказывало давление, особенно, когда мы, постоянно шушукаясь, просили отвода присяжного, свидетеля, эксперта.

Иными словами, Хорошилин не только брал с меня деньги за процесс, помните его схему, но еще и получал навар с моего клиента. Поистине высший пилотаж.

Но осуждая учителя, не могу не признать его умений, Хорошилин работал умело, прекрасно зная законы, ловко ими пользовался, грамотно расставлял ловушки свидетелям, а поминутно цепляясь к мелочам, разваливал самые стройные дела. Его не любили и прокуроры, и коллеги из палаты. Пускали шепотки, частью справедливые, но отдавали должное мастерству. Мне было чему у него поучиться. Тем более, в самом начале карьеры, когда я работал, не зная отдыха, первый выходной у меня случился на третий месяц практики, второй через полгода. И все было в охотку, в удовольствие. Даже бессонные ночи в архивах. Это сейчас я слегка обленился. Но ничего не могу поделать, мне нравится эта работа.

Утром позвонил в администрацию изолятора, выяснил, что Шалого перевели в больницу, таки диагностировав сотрясение мозга. Могли бы и раньше, да видно отмашки не было. Теперь же, когда здоровье обвиняемого снова оказалось под угрозой, начальство забеспокоилось. Не хватало его потерять до процесса.

После набрал Гале, она ответила сразу. Последние недели дочка жила с бабушкой, на окраине Десятин, довольно далеко от прежнего места жительства, но почти рядом с нынешним местом работы отца. Поинтересовавшись самочувствием и настроением, спросил, как предпочтет провести день, Галя потребовала вести ее в кино в «Мираж» — самый большой торговый центр Спасопрокопьевска. Подростки, они такие: стоит старшим забить где-то местечко, как младшие неизменно подтягиваются следом. Сам прошел через подобное.

— Мама будет?

— Очень на это надеюсь. А как твоя работа?

— Одно дело закрыл позавчера, надеюсь, и дальше так пойдет. Очень в отпуск хочется.

Обычно я стараюсь не делиться с ней подробностями, разве, самыми любопытными или назидательными. Об остальном она может прочесть и в газетах, если захочет, конечно. У Гали другие интересы, ей больше по душе дизайн и печать, вот у мамы в администрации и пристроилась помогать. Про Шалого она точно узнает, потому лучше сыграть на опережение.

Стася пошла с нами, по дороге мы больше молчали, я старался вести машину, сосредоточившись на процессе, а супруга была занята подготовкой ко Дню города — именины Спасопрокопьевска наметили праздновать в следующие выходные. Всю дорогу с кем-то созванивалась, только под конец успокоилась. Но лишь для того, чтоб узнать о Шалом.

— У меня впечатление, что к нынешнему делу он непричастен. Я нашел свидетеля, утверждающего подобное, возможно, отыщу и другую.

Я посмотрел на Галю в зеркало заднего вида: ушки на макушке, но виду не подает. Еще бы, сегодня утром в «Буднях», центральной нашей газете, представители которой днюют и ночуют в администрации города, вышла большая статья о прошлом моего подзащитного. Со всеми нелицеприятными подробностями.

Вот для чего борзописцы намедни пытали Баллера.

— И это не его дружки?

— Напротив. Сосед одного из собутыльников, добра к той компании не питающий. Однако, счел необходимым исполнить долг.

— То есть, ты его свидетелем защиты вызовешь?

Я кивнул. Стася поморщилась, но возмущаться не стала. Не то не нашла аргументов, не то готовила козыри. По виду не скажешь.

— А сам он, конечно, невиновен.

— Я не исключаю подобного. И по итогам рассчитываю на доследование, — говорил спокойно, но сердце екнуло, когда произносил последние слова. А вдруг так и выйдет, вот славно получится.

Да, гонора мне не занимать, самомнения тем паче.

Стася снова поморщилась.

— Думаешь, стоит возиться? Решил докопаться до истины в кои-то веки или это личное?

Это она про мои амбиции. Что же, в рентгене и ей не откажешь.

— Докапываться это дело прокурора, мне же предстоит обезопасить невиновного.

Только когда произнес, понял, насколько неудачное подобрал слово. Во всяком случае, для Стаси.

— То есть, этот мерзавец еще и невиновен.

— Боюсь, в данном случае следует говорить так. Я не утверждаю наверное, еще предстоит работа со свидетелями, но сейчас нахожусь на пути к такому мнению.

— Даже для адвоката ты слишком осторожен в выборе слов при разговоре с супругой.

— Так наш процесс уже сколько лет длится.

Галя фыркнула, не выдержав.

— Пап, мам, вас надо на мобильный записывать, честно, никто больше так друг с другом не общается.

— Галка, так мы вообще необычная компания, — произнеся эти слова, Стася заметно смягчилась. Но на меня все равно изредка бросала колкие взгляды. Я ждал, когда она подойдет со всем тщанием к разговору, но не дождался. Мы прибыли в «Мираж», некоторое время побродили по его бесчисленным магазинам и лавкам, потом поднялись на самый верх, перекусили и, выбрав картину «без соплей», как выразилась дочурка (мелодрамы она не переваривала), купили билеты на судебный боевик, в котором прокурор вершил справедливость преимущественно молотком и пистолетом. После делились впечатлениями, снова посидев в баре, само собой, безалкогольном.

На обратном пути вынужденно проезжал мимо областной прокуратуры, обычные для последних месяцев пикеты с требованием наказать виновных исчезли, вместо них появилась палатка. Я еще подумал, статья в «Буднях» так сработала или возмущенная общественность решила применить более эффективный способ воздействия на правоохранителей?

Глава 8

Утром журналисты добрались и до меня. Звонили из «Вечерних новостей», второй по величине газеты города, пригласили на интервью с главным. Отказался, сославшись на непомерную занятость, как ни льстило самолюбию. Обе стороны прекрасно понимали, ближе к процессу пойдут более лакомые предложения, потому через час мой номер набрал зам главреда газеты Азат Мамедов, попросился заехать, когда удобно. Долго думал, но потом согласился. Известный человек не только в городе, его материалы о коррупции, взяточничестве и произволе в свое время потрясали Спасопрокопьевск. Давненько это было, последнее время серьезных разоблачений от него я не читал, не то исписался, не то притушили — после того случая, с получением от областной администрации «Порше» — вроде как в дар газете. Мамедов условился заехать завтра. Жаль, говорить пока не о чем, а отвечать на очевидно однообразные вопросы о виновности клиента или его прошлом не хотелось, если б не фамилия, непременно отказал бы. Это раньше я охотно искал встреч с прессой, набивался на контакты, подробно делился мнениями. Потом удивлялся прочитанному, скверно передающему смысл.

После разговора поехал в прокуратуру, затем на очную ставку. Пока поджидал свидетеля, выяснил, что пикетчики начали сбор подписей в поддержку петиции об отмене моратория на смертную казнь. Молодые люди, по счастью, не знакомые с моими фото в газетах (сегодня я снова появился в «Буднях», но хоть не на первой полосе, предложили поставить автограф), я отказался. На меня сразу ополчились, мол, как же так, неужели считаю возможным само существование таких нелюдей: насильников и убийц малолетних. Вступать в спор не хотелось, объяснил, что я адвокат, а потому не имею права. О подобном они, кажется, не слышали, но довод убедил пуще иного другого. Отстали, переключившись на пожилую пару, те охотно извлекли из кошельков паспорта. Пока ждал, заметил, насколько часто подходят к палатке люди самых разных возрастов и социального положения, остановилось несколько дорогих машин, чтоб принять посильное участие. Идея обращения к депутатам Государственной думы имела спрос.

Наверное, неудивительно. Всегда хочется избавиться от врагов в обществе, кем бы они ни были. А памятуя о явной бессмысленности, если не вредности всяких пенитенциарных заведений, что у нас, что где бы то ни было, среди юристов сторонников возвращения к практике окончательного решения вопроса также немало. И это тем более неудивительно, ведь кто, как не мы, знаем подноготную системы. Первыми считаем годы и дни до выхода очередного чудовища, прекрасно представляя, что и нескольких месяцев не пройдет, а он совершит очередное, какое уже по счету преступление, продолжит зверствовать, чаще всего, с куда большей жестокостью, с отчаянием, с азартом, но и со внимательностью, доселе невиданной. Постарается не попасться в руки правоохранителей, прекрасно понимая: живым его брать не станут. Но, если ошибка совершена, и он снова оказался в роли обвиняемого, то вся надежда на ушлого адвоката, старающегося себя подать, и ошибки следствия. Авось дадут не пожизненное, а стало быть, есть надежда когда-нибудь еще разок прогуляться по городам и весям.

Подумал ровно о себе самом. Да, первой мыслью по получении дела Шалого была амбиция, и только потом всплыли все прочие. Только приведя в порядок голову, стал мыслить более трезво, почти рационально. Теперь новый поворот, никогда б не подумал, что буду защищать такого клиента, почитая его как невиновного.

Усмехнулся про себя. Снова вспомнил петицию, читал ее не сильно внимательно, ибо сразу отметил множество огрехов, прежде всего, основной — авторы не имели понятия о причинах введения моратория, да и сам термин явно оставался для них в тумане. Потому писали, как думали или как понятней массам. Благо те подписывали с большой охотой.

Чаще и охотней всего граждане выступают за возвращение смертной казни для террористов, особенно после крупных трагедий, и бандитов, наводящих ужас на города и поселки, обычно во время очередного процесса, апостериори их деятельности. Вот только толкование норм закона у нас имеет расширительное свойство, то есть, если взять террористов, то кого именно стоит приговаривать к расстрелу? Непосредственно исполнителей, скажет большинство. Но как быть с теми, кто готовил их в лагерях, кто продал им оружие, кто подвозил и обеспечивал отход, кто прятал, кто лжесвидетельствовал…. И так далее, и тому подобное. Расширять правоприменение закона можно до бесконечности и всякий раз под гул всеобщего одобрения, еще бы, самая благая цель, самая праведная. Ради такой можно и даже должно поступиться правами, свободами и принципами. Потерпеть неудобства, одобрить новые полномочия полиции и жандармерии, согласиться на собственное подчиненное им положение.

А потомки поражаются, отчего в нашей стране сажали за три колоска. Ведь цель-то изначально ставилась не то, чтоб праведная, но общество объединяющая. Уже не мир хижинам, война дворцам, но защита идеалов социализма от пережитков былого, от нэпманских элементов, от зажиточного крестьянства, от оппозиции в партии, от чужаков в самом широком смысле. Потому и предлагалось потерпеть еще немного, процесс очистки обещался быстрым, потому стремительно выросли сроки, повально распространилась смертная казнь, а оправлять на убой стали с четырнадцати лет. Казалось, еще чуть-чуть, и социум станет литым, единым, устремленным в светлое будущее. Еще бы, ведь после убийства Кирова, послужившего толчком Большому террору, поначалу очищалась именно верхушка правящей партии, за ней последовала армия, НКВД и далее, спускаясь все ниже, проникая в общество. Массы приняли правила игры. Чему удивляться? — с начала двадцатых в СССР постоянно проходили чистки рядов: изгонялись неблагонадежные, проворовавшиеся или недостаточно идейные работники. Только теперь явление стало куда более упорядоченным и массовым. Карательные органы получали во множестве доносы с мест: на начальство, коллег, сокурсников, соседей, родных и близких. Мне трудно судить, насколько повсеместными они были, скажу лишь, что половина пережитых моими родными и знакомыми случаев арестов во время Большого террора основывались именно на них. Могу допустить, что и сами списки чуждых элементов составлялись партийцами, функционерами и правоохранителями, в том числе на основе собственной выгоды или страха перед выгодами и возможностями других.

И все принималось на ура, горячо одобрялось и поддерживалось. Общество оценило последствия и включилось в жуткую гонку, способствуя ее распространению. Кто-то получал квартиру, кто-то подсиживал коллег. Были и такие, кто действительно боролся за чистоту рядов совершенно бескорыстно, тем такие и были особенно страшны, идейные доносчики отправляли на тот свет людей десятками, если не сотнями, просто из садистского желания справедливости — как они ее понимали, каковой она была в тридцатых-пятидесятых годах, когда жизнь человеческая не стоила больше девяти грамм свинца и та все время жертвовалась на алтарь отечества. Даже здесь. А ведь Сибирь это особая Россия, в ней каждый второй ссыльнокаторжный или его потомок. Как я, например, как Баллер, как Карапетян. И если давно забытых предков председателя палаты сослали в Спасопрокопьевск за вольнодумство при Екатерине, то отца Левона Самвеловича отправили на поселение после отбытия срока в пятьдесят седьмом, можно сказать, совсем недавно; оправдав лишь в восемьдесят девятом, посмертно. Моего деда по отцовской линии вместе с супругой сослали сюда, раскулачив. Вокруг Спасопрокопьевска за триста лет существования было воздвигнуто несчетное количество острогов, колоний и тюрем, в которых гнили и работали сотни тысяч каторжан.

И все равно — подписывают.

Глава 9

Пока Шалый приходил в себя в больнице, я занимался другими делами, а заодно поиском той неизвестной, видевшей из окна моего клиента. Вместе с Головко она могла бы значительно усилить позиции защиты. Вот только сразу обнаружить ее не удалось: доминошник, охотно помогая в поисках, никак не мог вспомнить, откуда донесся женский голос. Возможно, придется перекапывать домовые книги.

Тем временем, пресса взялась за Шалого обстоятельно: вечером понедельника в передаче «Закон есть закон» вышел подробный репортаж о прошлом известного насильника, обвиненного в убийстве. Ведущий все полчаса эфира отвел достаточно подробному, хоть не всегда объективному анализу былых «подвигов» Авдея. Выводы, которые он сделал, посещали и меня вплоть до самой субботы, а потому никак не могу сказать, что они были сознательно подогнаны или высосаны из пальца. Вот только после подобной передачи истерия вокруг имени насильника только вырастет, авторы это прекрасно понимали, но, и с этим я никак не мог согласиться, намеренно достигали подобного эффекта. Внутренне одобряя тех, кто собирает в палатке возле прокуратуры подписи, взывавшие к вышним силам державы. В передаче проскальзывали намеки на благожелательность отмены моратория, но хоть вслух ведущим об этом не говорилось.

Утром следующего дня пришел ответ из лаборатории — сделали досрочно, в лучшем виде. Помчался получать бумаги, пока ждал, еще пошутил, немного нервничая: «Могли бы скидку сделать как постоянному клиенту». Квятковский хохотнул, извлек бумаги, подал.

— Надеюсь, помогло. А то вы последнее время к нам как на работу ходите.

Тоже заметил. Я просмотрел по диагонали. Сердце екнуло.

Нет, ошибся. ДНК Лизы лаборатория нашла в достаточном количестве. Стало быть, бралась, возможно, не один раз. Рассматривала, может, как-то пользовалась? Лучше не представлять.

Только тут обратил внимание на второй лист, который почему-то стал проглядывать с начала, с генетического профиля, будто понимал, что написано. Уже потом дошел до строки вывода: «В образце (биологический материал на поливинилхлориде) пробы Б не обнаружено». Поднял глаза.

— Что за…?

— Нашли что-то любопытное, Вадим Юрьевич? — поинтересовался Квятковский, сам с интересом заглядывая в лист.

— Наоборот, что-то интересное не нашел. Спасибо! — и вылетел в коридор. Набрал Кожинского.

— Чего тебе, только покороче, — прошипел майор в ответ.

— Ты обыск у Шалого сам проводил? Тогда скажи, где ты мастурбатор нашел? Ну, игрушку мужскую с ДНК девочки.

Кожинский подумал полминуты, за это время до моего уха долетел шелест голосов его собеседников. Наконец, важнях откликнулся.

— В ванной обнаружили. Если точнее, возле стояка, в коробе спрятал зачем-то.

— Зачем… понятно. А почему ты шепотом со мной, стесняешься?

— Генпрокурор пожаловал. Видимо, крепить ряды и требовать успехов. Меня к нему вызвали. Все, бывай. А да, для чего тебе игрушка-то?

— Да нет, незачем. Она и тебе скоро не понадобится.

Вот как, выходит просто и ясно. Шалый не пользовался мастурбатором, видимо, сей предмет мужских удовольствий ему подкинул кто-то из соседей, дружков, собутыльников. Или спрятать или… нет, скорее, первое. С какой еще стати кидать игрушку в короб для труб, место, куда даже хозяин суется в лучшем случае раз в год перекрыть кран, когда горячую воду отключают.

Пальцы невольно оттарабанили плясовую по стенке коридора. Я вернулся к Квятковскому, поблагодарил и отбыл восвояси, так ничего толком не пояснив своему товарищу.

Стало быть, Шалый как первостепенный злодей почти окончательно отпадает. Еще б найти ту женщину…

После обеда снова побывал в прокуратуре, где перекинулся с коллегами парой слов, затем пообщался со свидетелем. Записал показания прибывшей на такси неходячей бабушки, которые тоже будут учитываться на проходящем процессе, надеюсь, уважат старость и сильно доставать ее не станут. Побывал на очной ставке по тому же делу, клиент держался уверенно, ни разу не сбился. И только тогда отзвонился Мамедову.

Тот прибыл в хорошем настроении, верно, предчувствуя горячий материал. Общались мы недолго, учебный час от силы. Журналист все записал на диктофон сотового, кое-что уточняя и записывая в бумажный блокнот, антикварная вещь в наше-то время, но видимо, ему особо дорогая, корочка его, изрядно потрепанная, говорила, что блок листов внутри менялся не один десяток раз. Или подарок или добрая память былых годин. Предположу последнее.

Общались плотно, зря боялся, журналист спрашивал не только о невиновности Шалого, но и попросил рассказать о нем поподробнее и не так, как это сделали на городском канале. Охотно согласившись, расписал детали, попутно пояснив, как сам отношусь к подобным клиентам, какова позиция защитника должна быть вообще и в моем случае, в частности. Говорить старался емко, объективно, но без деталей, чтоб не разгласить чего не надо. Да и Мамедов, понимая практику, не особо на них напирал. Возможно, с подобными вопросами пристанет к Кожинскому, когда его начальник уедет. Интересно, знает ли он о визите генпрокурора?

После побеседовали о трудностях профессии, о взаимодействии с полицией и прокуратурой, с тем же Кожинским, раз уж он ведет дело Шалого. Про наше взаимное тыканье, конечно, не рассказывал, посетовал на извечное стремление всякого прокурорского работника видеть в защитнике эдакую бяку, которую, особо поначалу, лучше как можно дольше до обвиняемого не допускать. Сам с этим не раз сталкивался, порой по неделе-другой не мог вручить ордер дознавателю, который либо игнорировал законника, либо прятался от него. Спасибо, майор не таков.

Мамедов молчал, делая торопливые стенографические записи бисерным почерком в блокнотик. Потом попросил подвести первые итоги работы. Честно, не знал, что сказать, но в двух словах обнадежил и его и себя. На том и расстались. Журналист уверил меня, что даст посмотреть статью перед выходом, чтоб не к чему было придраться. Вот это совсем другой пилотаж, Азата я зауважал еще больше.

Вечером позвонил клиент, попросил помощи — ерунда, как оказалось, но заставил понервничать. Успокоил, как мог. Народ у нас пуганый, иногда по делу тревожится, но чаще по пустякам. А этого дотюкали еще когда полиция милицией была. Вот и в этот раз клиенту показалось, его будто еще раз хотели прижать. Вообще, после случая с «похищением» правоохранители не то, чтоб законников уважать стали, но больше бояться нашей палаты. Баллер он такой, спуску не дает. Хотя и не всегда становится на сторону защитника. Судья, он и есть судья, натуру не изменишь.

Дело было нехитрое, но неприятное, уже потому, что в него вляпалось все районное отделение. В пресловутых Десятинах и в соседнем районе Сузда искали банду наркоторговцев. Но взять удалось лишь одного парня, по фамилии Викентьев, каким-то боком причастного к делу, а после угрозами и побоями принудить к исполнению роли покупателя дури. Потребовали приобрести анашу у одного из своих дружков, чтоб получить требуемые доказательства; тут парень понял, что в ходе операции дознаватели «закроют» и его тоже. Догадался связаться со Скобиным — через родителей, скорее всего, сам вряд ли удумал, молод еще. Порфирий Павлович звякнул мне, объяснил пиковую ситуацию: он в отъезде, быстро на месте оказаться не может, а парня надо вызволять. Я приехал на Партизанскую улицу вовремя, двое правоохранителей прижали Викентьева и требовали помещаться в машину, пока без рук. Место было выбрано самое неудачное для осуществления привода — аккурат возле здания мирового суда. Потому полицейские старались держаться в рамках из последних сил.

У меня, как на грех, подзащитным был тот самый покупатель. Адвокат же не может представлять интересы взаимно противоположных участников процесса. Потому пришлось действовать аккуратно, но решительно — я затащил Викентьева в свою машину, запер его там. После объяснил, что защитником приводимого в следственных действиях не являюсь, лишь защищаю от посягательств. Вот передам подследственного с рук на руки Скобину, а дальше разбирайтесь уже с ним. Полиция поскрипела зубами, поснимала меня и мой вездеход и убралась. Я отвез молодого человека Порфирию Павловичу, а через пару дней за мной пришли. Все равно обвинили в оказании юридических услуг, пообещав отобрать адвокатскую корочку. Немудрено, под защитой Скобина, Викентьев с ходу отказался от прежних показаний, подал жалобу на избиения, прошел освидетельствование. Заодно не потопил моего клиента, которому припаяли бы еще и эту продажу. Баллер вмешался очень вовремя.

Объяснив беспочвенность тревог клиенту, вернулся домой, позвонил Стасе. На этот раз общались спокойно, без нервов, хотя напряжение витало. Хотел объясниться с продолжением истории Шалого, но так и не решился, все недосказанное сопровождало нашу беседу тенью отца Гамлета.

Наутро снова проезжал прокуратуру, возле которой столпилось изрядно народа, явление для середины недели настолько непривычное, что пришлось остановиться и вылезти посмотреть. Напрасно наши чиновники думают, что горожан можно обвести вокруг пальца, просто не сообщив им о визите генерального прокурора. Да, он прибыл инкогнито, но в век интернета это совершенно бесполезная трата усилий. Всем об этом как-то стало известно, с утра возле здания стал собираться народ. Всяк прибывший мыслил о целях визита свое, но в одном сходились — генпрокурор потребует ускорить поиски девочки и закруглять следствие. Уж очень весомыми казались обвинения против Шалого, некоторые из опрошенных мной собравшихся горожан так и вовсе делились следственной тайной направо и налево, поди пойми, откуда им она стала известна. Возбуждение витало в воздухе, нарастая с каждым часом. Думаю, к вечеру на небольшой пятак подле прокуратуры соберется не меньше пары тысяч человек. Понятно, чего будут требовать. А это пращей попадет в Кожинского. А от него…

Я хмыкнул и поехал по делам далее. Вернувшись с очной ставки, получил гранки интервью для сегодняшнего выпуска «Вечерних новостей» — Мамедов не соврал насчет точности, убрал лишь несколько своих вопросов и моих ответов, не тронув больше ни запятой. И то хлеб. Пообедав, отправился к Шалому.

К нему приставили охрану. Я еще удивился, с чего это, но оказалось, и тут его пытались достать больные обвиняемые. Винить в том администрацию я не мог, но понял, что в карцере моему клиенту сидеть до конца следствия, а скорее и суда тоже.

Авдей выглядел получше, отеки спали, лицо посвежело. Он отоспался и теперь буравил меня неприятным взглядом, пытаясь с ходу узнать, что за новости я принес. Я сел, вытащил из папки лист заключения экспертов.

— Ну же, законник, не тяните! — не выдержал Шалый.

Про себя не без удовольствия отметил, что называть он стал меня на «вы», как полагается. После чего показал вывод клиенту. Пояснил:

— Мастурбатор нашли у вас в ванной комнате, но на нем вашего ДНК эксперт не обнаружил. Только девочки. Вывод напрашивается один.

— И какая падла мне это подбросила? — скрипнув зубами, спросил он. Я кивнул.

— Верно. Я тоже предположил, что вам игрушку могли подкинуть, но скорее, без злого умысла. Чтоб жена или еще кто-то из родных не увидел. За истекшие полгода к вам многие наведывались?

Он рукой махнул.

— Кто только ни приходил. Соседи, мушкетеры, приятели с завода, потом слесарь-сантехник, из домуправления… да что перечислять. Всех не упомнить. Коробейники, опять же, курьеры. У меня на двери номера квартиры нет, своровали, суки, вот часто ошибаются. А эта… падла мелкая… может, она была? Не помню. Ко мне приходили школьники какие-то, просили принять участие, черт, даже не помню, в чем. Потом потребовали сводить себя на горшок. А мне что, подглядывай за ними? Мысль такая была, да, и щель осталась, помню.

Снова пошел по краю. Вот не пойму я Шалого, он то нормальный, но стоит только о детях напомнить, становится сам не свой. На суде от него чего угодно ждать придется. Может, есть у него ребенок? Или может, было что-то похожее…

Черт, и я туда же. Нет, Шалый кого угодно заставит черт-те что думать. Спохватившись, поинтересовался:

— Сразу после исчезновения девочки, то есть в начале апреля к вам кто приходил?

— Да я помню? Наверное. Соседка весной часто захаживала, стерва, вот не переношу таких, чуть что и сразу на крик. А я ей в принципе не нравился. Мушкетеры, но я об этом говорил, когда снова похолодало, мы часто у меня на грудь принимали, — вспомнив, даже улыбнулся. Но после нахмурился: — Поверка водосчетчиков была, вот это хорошо запомнил. Какой-то пакостный пацан долго у стояка крутился, потом поменял чего-то там, а после вода стала подтекать. Он подкинул, падлой буду, если нет. После него деньги из пальто пропали, две тыщи. Сдача с пузырей.

— А как выглядел? — сам не зная, зачем, спросил я. Понятно, дело дохлое — выяснять, кто стащил, надо другое проверить.

— Как крыса водосточная. Мелкий, черный. Не то кавказец, не то чурка азиатская.

— Шалый, прекратите. Если и дальше так будете, вам на суде добавят от всей души.

Он помолчал, но через пару секунд пробубнил про себя что-то вроде: «он, падлой буду». Наконец, совсем затих.

— Давайте разберем ваш день тридцать первого марта, а точнее, время, когда вы вышли с предприятия. Поминутно сможете вспомнить? Я вас об этом на суде буду спрашивать.

— А, раз так, конечно-конечно. Давайте.

— Тогда слушаю.

— Я вышел, как часы пробили. У нас они с боем, каждый час звенят, так начальству удобней, да и нам, работягам, понятней, сколько горбатиться. Настучали четыре, нас и выпустили. Егорыч с дружками выходил тогда, я его кликнул, но он рукой махнул, мол, иди, догоню. Я к остановке пошел, позвонил по дороге Гусю, порадовал. Мы с Егорычем сразу договорились, что сегодня же и накатим. Уж больно хорошо все выдалось, и время освободилось, и погода на заказ.

— Сколько времени вам до остановки идти?

— Минуту со связанными ногами, она ж напротив проходной. Народу скопилось много, давно автобуса не было. Хорошо он сразу подошел, давка, конечно, но я впихался.

— Лизу на остановке видели?

— Не знаю, может. Школоты там тоже имелось. Да всей твари по паре.

Он довольно осклабился собственной шутке. Я продолжил.

— В автобусе тоже ее не запомнили.

— Даже если б втрое сильнее терлась, нет. Плотно все стояли, только через две стали выходить. Вот тогда до меня кондукторша и докопалась. А девчонку не помню, законник, хоть убей.

— Поверю. Как сошли, ее видели?

— Наверное, но внимания не обратил, зачем мне? Да были какие-то девки мелкие, наверное. Да, вот запомнил, прямо перед нами второй сто второй прошел, видно, пустым шел, ну и обогнал где-то. У нас как — автобуса то по часу нет, а потом по двое подходят. Шоферюгами все чурки… нет, правда, одни мигранты. Еще и говорить не научились, зато деньгу зашибают.

— Почему вы на «Лесопарке» сошли, а не на следующей «Магистральной улице»?

Он помялся.

— Сам не знаю. Погода хорошая, чего, думаю, не пройтись. На девку я взгляда не кинул.

— Она уже одна была? Вы так говорите, что одна.

Он помялся, подумал.

— Может. Наверное, она с подружками на остановке попрощалась и пошла к прудам. А я немного погодя. Просто у меня заминка вышла.

Я вспомнил показания охранника соседнего с остановкой предприятия, надо будет его подробно расспросить, что он видел, а что мог присочинить.

— В автобусе мне шнурок на ботинке порвали, давка ж страшная. Ну и пришлось сесть перешнуровывать. — Он помолчал, затем, будто вспомнив, продолжил. — Вот тут я куклу и заметил. Девки этой, как я понимаю. Которую у меня дома нашли.

— И зачем вы ее взяли?

— Сам не знаю, наклонился к шнурку, заметил и поднял. А да, вот почему, я на нее наступил, кукла-то махонькая, с ладонь, обычно мелкие такие на рюкзак вешают. Как наступил, она запищала: «Привет, как дела» — вроде такого. Я поднял, в руках покрутил и в сумку положил.

— Вы ее так с собой и притащили.

— Да забыл про нее, ну после тогдашнего. Утром только и нашел, как стал в магазин собираться. Положил на полку в прихожей, там она и стояла. Я еще думал, куда б ее приспособить, она хоть драная, но мне понравилась. В руках мала. А глядеть не на что.

Я понял, о чем он и поморщился. Пристально вгляделся в его лицо, нет, явно не придумывает. Возможно, так и было.

— То есть, за девочкой вы не наблюдали.

— За Лизой этой? И не думал. Не видел больше, клянусь. Я больше представлял стакан родимой, которую отполирую пивком. Вот об этом постоянно думал, но себя сдерживал, мол, надо других подождать. Егорыч задерживается, так чего спешить. Вот я нога за ногу и шел. Но к половине пятого был точно, — резко закончил он. Я кивнул.

— Как вы были одеты, давайте уточним. Свидетели говорят: куртка и брюки серого цвета.

— Спецовка, — пояснил Шалый. — Нам такие каждый год выдают, на первое января, мол, вот вам тринадцатая зарплата. Поди плохо? Я в такой все время и хожу, она удобная, а осенью можно выбросить, еще ж дадут. На груди и спине надпись «Горинжстрой», некоторые ее сводят. Я тоже, а то как у каторжников получается.

— Дальше. Сколько времени вы ехали в автобусе? — спросил больше от того, чтоб не слушать его речений о девочке.

— Он всегда ходит одинаково. Четверть часа, от силы минут двадцать от «Софьи Ковалевской» до «Магистральной».

— Будем считать, что до «Лесопарка» четверть часа. Если через него пройти, сколько времени это займет?

— Я не спешил, так что еще минут семь. Максимум, — выделив это слово, добавил Шалый. — Как и сказал, в половине пятого уже был возле дома Гуся. Он меня ждал. Мы поссорились с доминошником и накатили по первой. Потом остальные стали подтягиваться. Егорыч приперся последним, только через час, уже хорошим. Вот тогда мы и врезали.

— Головко, так фамилия доминошника, вас запомнил. Я надеюсь, еще найти одного свидетеля, чтоб наверняка обеспечить вам алиби на этот срок. Но даже если и не найдем, главное, что независимый свидетель у нас есть. Тогда суд будет на нашей стороне. Но и так после моей экспертизы следствие вынуждено будет убрать из дела главную улику против вас — мастурбатор. А значит, мы уже имеем надежную защиту от обвинений в изнасиловании.

Выпалил на одном дыхании и тут только заметил, что улыбаюсь вслед за клиентом, на которого смотрел, не отрываясь. Он будто гипнотизировал меня.

— Да тело ж еще не нашли! — воскликнул Шалый.

— Зато народ взбаламучен. Суд в любом случае будет предубежден, как бы ни старался доказать обратное. От этого надо танцевать. А обеспечив защиту от одной статьи, попробуем доказать вашу общую невиновность. Впрямую сделать этого, верно, не получится, уж больно дело резонансное. Придется действовать кружным путем. Попробую зайти с тыла и предложить отправить дело на доследование.

— Проканает? — тотчас спросил он. Я кивнул.

— При таком раскладе, должно. Особо если получится найти еще одного свидетеля. Тогда дело будет развалено. Суд всегда очень неохотно оправдывает по резонансным случаям, а наш именно такой. Потому на подобную сделку прокурор пойдет, думаю. Проще согласиться на частичное поражение, чем проиграть вчистую. А нам того и надо.

— Ну, законник, голова! — восхитился он, снова широко улыбаясь. — Вот спасибо, уважил. Теперь очень на вас буду надеяться.

Я сам рассчитывал на подобное, хотя и не так сильно, как подзащитный. Но в итоге тоже расчувствовался, даже пожал руку на прощание. Поспешил по другим делам.

По дороге вспомнил, что не мешало бы заехать, купить газету с интервью. И снова внимание привлекла толпа возле прокуратуры, она еще выросла, теперь на площади, а время приближалось к шести вечера, собралось никак не меньше тысячи человек. Все требовали правосудия и самого сурового приговора для убийцы и насильника. Некоторые пришли с самодельными плакатами «Не забудем, не простим», «Высшая мера убийце» и все в том же духе. Будто суд уже начался.

Здесь же продавали и «Вечерние новости». Шапка газеты бросилась в глаза, я похолодел, когда взял ее в руки. А после кровь прилила к лицу.

«Адвокат насильника будет добиваться его оправдания» — так гласило заглавие.

Глава 10

Подавать иск против Мамедова глупо. О заглавии в нашем разговоре и полслова не говорилось, файл с предпечатным текстом он мне прислал без шапки, а в самой статье, занявшей почти разворот, не изменил ни слова. Да кто ее, громадину, читать станет — в заглавии все ясно.

На следующий день «Будни» перепечатали свой старый материал, добавив к нему и меня: в их статье я представал жадным до славы стряпчим, намеревавшимся во что бы то ни стало оправдать подонка, уже прежде погоревшего на подобном преступлении, да стараниями другого законника всего ничего получившего. Журналист старательно перебрал материалы прошлого дела Шалого, вынеся свой вердикт: адвокатам, нанявшимся вытаскивать негодяев из заключения, веры нет. После вспомнил, как я защищал — и удачно — того самого наркодилера, которому полиция очень хотела припаять еще пятерку за якобы сбыт, спасибо Скобину, сумели отвертеться. Помянул еще пару случаев, в которых я защищал жертв домашнего насилия, и тоже довольно успешно, больше того, в одном случае подзащитного освободили прямо в зале заседаний после оглашения приговора, да именно мужчину, а не женщину. Странно, если не знать, что она работала шпалоукладчицей, а он продавцом в привокзальном буфете. Можно назвать это эмансипацией. Тут же припомнил старые времена, ну как же без этого, заявив, насколько справедливее было правосудие, лишенное корысти и предательства, так и написал «предательства интересов закона и справедливости». Попенял нынешним временам, мол, мало сейчас слушают прокурора.

Явная неправда, сейчас суд в девяноста восьми процентах случаев удовлетворяет именно сторону обвинения. Тут и вина защитников имеется, их низкая квалификация, плюс то самое желание поскорее разделаться с новым клиентом, получив гонорар от государства или родственников, заключив сделку со следствием — о чем я поминал. Но и ответственность судей так же велика, им проще послушать слова прокурора, чем становиться на сторону адвоката. Еще бы, ведь для следователя оправдание обвиняемого значит новую работу на старом поле, для прокурора потерю лица, и размашистый вензель под своей вопиющей ошибкой. Вот и вкрадывается человеческий фактор, получается, что обвинение заинтересовано правдами и неправдами доказать свою состоятельность, иначе дисциплинарное взыскание, а с ним и переаттестация. Потому, в большинстве случаев, в суд направляются дела, по которым оправдательный приговор не выносится почти гарантированно. Остальные же годами мурыжатся на стадии предварительного следствия, а то и вовсе кладутся под сукно, приостанавливаясь на неопределенный срок — а с ними подвисает судьба многих людей, в этих делах задействованных. Судьи об этом лучше других наслышаны, все понимают, но идут на поводу. Рука руку моет, если хотите.

Пусть в будущем именно государственными защитниками они и становятся, если хотят еще немного подзаработать перед уходом на покой. В этом плане коллегия в последние годы сильно изменилась и далеко не в лучшую сторону. Про молодых юристов поминал, их них редко кто может похвастать хорошим знанием хоть части законов. Тот же Новиков, вроде дока в гражданском праве, а чуть что — бегает за уточнениями к старшим. Да, волнуется еще, мандраж не прошел, но спрашивает-то ерунду, которую в любом справочнике, да что там, на сайте нашей палаты можно найти за две минуты и три клика мышкой.

Ладно новички, они пообтешутся, а вот со стороны в адвокатуру приходят совершенно невежественные люди, Симонович их называет «выкидышами». Что верно, то верно: не пошла работа следователем, прокурором, судьей, юристом, надо искать себя «в адвокатах». Прибыльно, ответственности мало, и всегда можно отсидеться за спинами. Баллер хоть и строгий председатель, но последнюю чистку рядов проводил, когда выгнал Хорошилина. И то лишь потому, что случай вопиющий. С той поры только журили. Сам ушел один Амин Даудов, вот тоже неприятный тип, вспоминается сразу, как он брал с клиентов деньги на взятку, а часто просто себе в карман, на чем и погорел. Сарафанное радио сработало, клиентура попросту разбежалась.

Ну и законодательство с каждым годом склоняется на сторону обвинения, чего уж там стесняться. Все новые законы и поправки к старым, перевешивают чаши Фемиды все больше и больше, через пяток лет адвокат станет тем, кем был век назад — мебелью, взятой для соблюдения видимости порядка. Жаль, что многие из нашей профессии этим уже пользуются — прокатывают дела, заявляя, что «на процессе сделали все, что в наших силах» и кивают на де-факто прецедентное право, устаканившееся в наших палестинах, когда судьи смотрят, что решили их коллеги из более высоких инстанций по схожему случаю. После, перестраховываясь, выносят схожий приговор.

Один только Симонович решил идти против течения, в ближайшие годы он планирует оставить хлебную должность, чтоб стать судьей. «Зная подноготную нашей системы, надо искать, где помогать действенней», — не раз говорил он. И тут мой коллега, безусловно, прав. У судьи куда больше возможностей повлиять на результат дела — как бы на него ни давили сверху.

Нам бы подобного на финальной стадии. Я еще не смотрел прецеденты, но и так понятно: надо иметь железобетонные доказательства, чтоб получить даже не оправдание, но освобождение постфактум, после того, как дело вернется на доследование. Не представляю, каково было адвокатам в тридцатые, во время Большого террора. Ведь тогда пытки обвиняемых были не только дозволены, но становились частью системы выбивания показаний, а как уверял всех генпрокурор Вышинский, признание это краеугольный камень обвинения.

И это выворотное правосудие поминают сейчас как лучшее за все время и достойное всякого подражания. Забыли, не знают? — да какая разница! Несколько раз я проезжал мимо прокуратуры и всякий раз наблюдал все большую и большую толпу на пятаке перед серым трехэтажным зданием советской постройки, невыразительным, слепым, холодным. Каждый раз поднимаемые плакаты звучали все острее, пока, наконец, я будто ждал этого, не увидел до боли знакомое. «Собаке собачья смерть!» — гласил один из таких, криво намалеванный красным маркером на листе ватмана формата А0. Значит, прибыли в исходную точку.

Я все ждал, когда и чем это закончится, но власти и сами взяли паузу, решая, что делать с разбушевавшимися массами. Только когда история пахнула бунтом, губернатор прибыл в прокуратуру.

Это случилось в воскресенье, сразу после полудня. Людей на митинг собралось около восьми тысяч, что бы потом ни рассказывала полиция. Проезжал мимо, видел, а после смотрел те же кадры на федеральном телевидении. И там нас стали показывать, такой чести город с населением в четверть миллиона душ удостаивается редко, последний раз, когда у нас канализацию прорвало возле здания мэрии.

Народ требовал генерального прокурора, хотел задать ему пару вопросов о деле Лизы Дежкиной и дать пару советов на будущее. Но тот благоразумно удалился в первопрестольную ночным рейсом, оставив губернатора с его проблемой. Последний подождал, когда вся площадь заполнится народом, а затем вышел к нему. Стал читать речь, видимо, наспех написанную помощником, ибо ударения в предложениях ставил очень уж странно. Но на это мало кто обращал внимания, в кои-то веки губернатора слушали, не перебивая. Долго говорил о торжестве правосудия, о сложностях следствия, о работе волонтеров и полиции, все еще надеющихся отыскать девочку, полагаю, слово «труп» было вычеркнуто в последний момент, ибо соседние слова стояли в разных падежах. Лишь под конец долгого спича, где фамилия Кожинского поминалась раз двадцать, а имя Шалого ни разу, клятвенно пообещал, что уже в ближайшем будущем материалы будут переданы в суд — доказательств собрано достаточно.

Народ устроил бурную овацию. Что-то кричали, я не разобрал слов поначалу, но потом услышал знакомый призыв «Убийцу под суд!». Из любого номера любой газеты за тридцать седьмой год.

В понедельник, после заседания суда, продлившегося с десяти до пяти, с часовым перерывом выбрался в Горлово, на остановку «Лесопарк». Давно надо оглядеться, составить собственное впечатление. Заодно расспросить того самого охранника с проходной радиозавода, который дал показания Кожинскому.

На место прибыл тем путем, что и Шалый полгода назад. Час пик еще не начался, оттого в сто втором было просторно. Вместе со мной сошло еще трое, все двинулись через дорогу в сторону прудов. Я долго смотрел на них, пару и молодого человека, дорожка, по которой они шли, заметно петляла, но проследить путь человека по ней представлялось возможным еще на полсотни метров вглубь зеленой зоны. Возле прудов тощие осинки и березки смыкались, недавние пассажиры потерялись среди пожелтевшей зелени. А в конце марта листва на деревьях даже не думала появляться, значит, охранник видеть мог куда дальше нынешнего.

Уточнить это получилось сразу же, Сергей Таргамадзе находился на месте, пил чай с сушками, поджидая массового исхода с работы сотрудников, а затем и завершения своей трудовой вахты. Историю обрисовал знакомо.

— Больно денек погожий выдался, — мягко улыбаясь, говорил он. — Я на улицу вышел, пока народу никого, все равно с девяти до шести приходят только курьеры да покупатели в наш магазин радиотехники, и то через час по чайной ложке. Можно пройтись даже, убытку не будет. Вот и в тот день, хорошо помню, проходился как раз.

Я предложил восстановить все детали на месте, Таргамадзе охотно согласился. Мы вышли, день и сегодня был приятным, тихим, свежим, прозрачным. От ворот завода до остановки всего ничего, с полтора десятка метров, с правого боку скамеечка, левее — нерегулируемый переход. Попросил охранника показать, что и как он увидел.

— Я почему запомнил, — произнес мой собеседник: — сразу два автобуса подошло, для нашей глухомани это уж очень необычно. Обычно одного-то не дождешься, а тут на тебе. Кому-то подфартило.

Я кивнул, памятуя рассказ Шалого, спросил о первом автобусе, что запомнилось. Таргамадзе пожал плечами:

— Да ничего конечно, пришел пустым, видимо. Я стоял, курил вот здесь как раз, чтоб и проходную видеть, и парк. Потому как следующий, вот он мне запомнился. Прибыл сразу, битком набитый, из него с два десятка человек высыпало. Один даже к нам на завод пошел, мне пришлось сворачиваться и выписывать пропуск, в гроссбухе он был записан.

— А обвиняемый? Вы его где видели?

— Вроде как на переходе, стоял, наверное, долго стоял, почему-то не переходил. Потом в парк двинулся.

— Точно в парк?

— А куда еще? Дорога к прудам ведет, нет, можно, конечно, на Магистральную насквозь пройти, но на следующей автобус рядом с домами остановится, чего крюк-то делать.

— Описать его можете?

Таргамадзе замялся.

— Он в серой спецовке, был, черноволосый, невысокий. Нет, подробностей я не запомнил, да и давно было, все из памяти вон.

— Надпись на спецовке имелась?

— Нет, или… нет, не помню. Кажется, была какая-то, но… понимаете, у меня зрение не орлиное, я не мог прочитать, даже если б разглядел. Далеко.

И я б, наверное, не прочел, если увидел. Поблагодарил, пожал на прощение руку, поспешил к автобусу, он как раз выворачивал с Магистральной. Многое начинало проясняться.

Весь следующий день провел на процессе, допрос единственного свидетеля защиты растянулся до неприличия — я был короток, но вот прокурор решил проявить неслыханную прежде дотошность, гонял часа полтора, пока судья не потребовал перерыва, сам выбившись из сил. Закончили в начале седьмого, немногочисленные слушатели, устав не меньше нашего, расходились по домам. Я планировал еще раз съездить на Магистральную, вернее, в тот район, но неожиданно позвонила Стася.

— Читала твое интервью, — тут же перешла в наступление она. — Пакостно вышло, но не бери в голову, если кто дочитает, все поймет. Заглавие мерзкое, а ты на высоте.

— И на том спасибо. Но такую длинную статью мало кто прочтет. Из шапки все понятно.

— Я серьезно. Галка с тобой поговорить хочет.

Дочка тоже поддержала, потребовала от меня крепиться и не брать в голову. Пообещал, хотя у самого с воскресенья кошки на душе скребли. Плюс сегодня утром какой-то паразит нацарапал на капоте моего вездехода матерное слово, пришлось замазывать клеем, да все равно видно. Вечером хотел съездить в автосалон, но сил уже не осталось, все потратил на затянувшийся процесс.

Галя обещала приехать в пятницу, с мамой, конечно, с мамой, куда она без меня. На душе потеплело. В четверг, он как раз почти пустой пока, надо сгонять в магазин, купить дамам чего сладкого с имбирем, обе его обожают. Потом вспомнил про Гусева. Он же слышал тот женский голос сверху, возможно предполагает, откуда мог донестись. За все это время я лишь на несколько шагов продвинулся в поисках свидетельницы защиты, а тут еще этот процесс, в котором обвинение навешало на моего клиента порядком новых статей. Хорошо одну смог отвести.

Позвонил «мушкетеру», поинтересовался тем днем. Гусев отвечал неохотно, кажется, не слишком радуясь моему звонку. Его будто стеснял кто в разговоре. Наконец, извинившись, решил прерваться.

— Вы не одни? — спросил я.

— Нет, один. Жена в магазине еще. Даже не знаю, как вам сказать. Вчера меня следователь Кожинский вызывал, тот самый, по особо важным. — Я похолодел. — Показания я давал часа три, никак не меньше. Он мог бы еще спрашивать, говорил, разогрелся только, но я…

— Он на вас надавил? — мог бы сразу догадаться. Гусев угукнул. — Припугнул или…

— Или, — коротко ответил он. — Была у меня три года назад одна история, криминальная, чего скрывать. Он о ней пронюхал, припер к стенке. Сказал, надо показания уточнить. Сказал, Авдей раньше половины шестого придти не мог. И еще много чего сказал, я вынужден был, простите, но мне деваться некуда. Пришлось переменить показания. Я ведь свидетель, адвоката у меня нет.

Он прав, следователь допрашивает свидетеля, сколько и как хочет, законом ограничено лишь время допроса, максимум четыре часа подряд с перерывом в час и еще четыре, в общей сложности не больше восьми в день. Никакого защитника не предусмотрено, да и зачем, его же не обвиняют. Стало быть, можно приглашать и день, и два, и неделю, и давить, находя самое больное. Чаще всего в таких делах народец весь в пушку, надо только копнуть, чтоб прижать. Потому я и искал другого, более надежного свидетеля, каковым и оказался доминошник Головко.

— Если он на вас давил, это может быть расценено…

— А тогда он меня на три года запрет. Извините, но я на суде покажу другое, не то, о чем вам говорил.

— Может, тогда в другом поможете. В тот день вы слышали, наверное…

— Нет, не помогу, — оборвал меня Гусев. — Не рискну. Лучше уж на новый допрос не нарываться. Если я с вами снова встречусь, еще не хватало, чтоб Кожинский про то узнал. Он меня вовсе засадить может, да и про помощь вам узнает, на другого вашего свидетеля еще выйдет.

Тоже прав. Я поблагодарил «мушкетера», откланялся. На душе оставался мерзкий осадок. Нет, надо искать свидетельницу, кровь из носу. Раз Кожинский затеял такую игру, стало быть, насели на него знатно. Всех свидетелей перетряхивать будет, показания сверять, чтоб как швейцарские часы, без осечек.

Теперь главное, сохранить в неприкосновенности показания Головко. А значит, завтра надо наведаться к нему.

Глава 11

«Будни» снова отличились. У меня уже установилась традиция, с утра наведываться в ближайший киоск и скупать свежую прессу, как делали мои родители еще в советские времена. Только тогда это стоило полтинник, а сейчас мне обходилось в тысячу раз дороже. Как измельчали деньги!

Сегодня газета порадовала читателей интервью с генеральным прокурором, в котором он подтвердил мои опасения. Ознакомившись с делом Лизы Дежкиной, самый старший начальник Кожинского согласился с губернатором нашей области и пришел к выводу, что материалов следствия вполне довольно для передачи в суд. Значит, майору деваться некуда, надо быстро подгонять свидетелей обвинения под одну мерку и сдавать папки. Следует поторопиться и мне.

Еще в том же номере читателей радовали информацией о результатах только завершившегося сбора подписей, на момент передачи в Думу, петиция о снятии моратория на смертную казнь набрала больше пятидесяти тысяч подписей, в два с половиной раза больше необходимого. Странно, но утром я все еще видел палатку у здания прокуратуры — никуда не делась, вокруг нее толпились редкие прохожие. Кажется, активисты не потеряли былой запал, и, желая его сохранить и далее, подогревали общество какими-то новыми прожектами. Специально проехав мимо, узнал, какими именно: в следующее воскресенье на этом пятаке намечен новый митинг, в поддержку следствия и родителей Лизы Дежкиной, очень странная смесь подхалимства и участия. Понятно, что организаторы хотят заявить о себе, с одной стороны подлизываясь к отцам города, а с другой напоминая о той власти тьмы, которая поднялась с до боли знакомыми требованиями расправы над преступником. Сколько раз слышал подобное, а перед этим мои родители, деды и прадеды. И ведь их, протестующих, можно понять, сам, наверное, весной пошел бы на подобный митинг, если не подписать петицию, так выговориться. Страшно, когда по городу ходит такой зверь, сердце сжимается при одной мысли о незащищенности собственных детей, которые могут пропасть вслед за Лизой. Но тот ли это зверь, который сейчас содержится в «Десятинах»? Ему всего лишь предъявлено обвинение. Но многими, большинством он уже осужден и приговорен. «Вечерние новости» провели опрос жителей Спасопрокопьевска — восемьдесят семь процентов считают Шалого виновным. Из полутора тысяч опрошенных девяносто шесть процентов желают его казни. «Собаке собачья смерть!» — до боли знакомый лозунг, в котором по-прежнему есть жизненная необходимость.

Лучше всего общество объединяется против самого себя. Я не валю преступников и политических в одно, это делали за меня и куда успешней, сравнивая убийц и террористов с оппозицией, приписывая вторым прегрешения первых. «В дни процесса эта подлая банда убийц, ещё осквернявшая своим существованием советскую землю, с деловитостью профессиональных убийц рассказывала суду об осуществлённых и подготовлявшихся ею злодеяниях». Это не о сообществе Цапков или им подобных — так пресса писала о Зиновьеве и Каменеве. Не знаю, почему мои предки сохранили газеты того времени, но их мерзкие передовицы врезались в память. И не осуждение меня пугает в нынешних митингах, даже не желание свести счеты, вместо торжества правосудия, но то хорошо знакомое по пожелтевшим передовицам единодушие толпы, зараженное общей неизбывной ненавистью. Не знаю, что с ним делать, но проходить мимо не получается. Знаю, я пристрастен, но беспристрастных у нас попросту нет. Поневоле люди делились на тех, кто пострадал, и тех, кто пользовался, чужими страданиями, делая карьеру или получая выгоды.

После страна снова отличилась, устроив «реабилитацию жертв». Объяснив запуганным гражданам, что оно ошиблось, посадив или расстреляв родственников, но так и быть, прощает их. Ни одного процесса над подлинными гонителями, над поистине карающими органами проведено не было. Да и зачем? — так стерпели. Снова стали выходить на площади и в едином порыве петь осанны. Как сейчас, в мучительно беспамятной ностальгии.

А ведь тогда это единодушное стремление кричать в порыве солидарной ненависти, было насущной необходимостью. Бесчисленные соглядатаи в толпе следили, чтоб все как один, выкрикивали нужные лозунги, да и сами собравшиеся, понося врагов, прислушивались к соратникам. После строчили доносы, штамповали анонимки в «соответствующие органы», старательно выслуживаясь — ведь не просто так же. Как не просто так сгноили в Озерлаге моего деда, а позже затравили отца. После очередной анонимки его хватил обширный инфаркт. Кто-то очень хотел или свалить излишне требовательного начальника или очищал себе или своей креатуре хлебное местечко.

Люди с удовольствием вторили газетным передовицам, источавшим лютую злобу на весь свет. Площадная брань для правителей и их присных — своего рода игра, с одной стороны, братание с простыми тружениками, иначе выражать свои мысли не умеющими, с другой, по-отечески суровый надзор за ними же. Это съедалось с охоткой и пониманием.

Но с каким пониманием собирающиеся на площади возносили осанны Советской власти? Или забыли, что в те годы самые простые, обыденные сейчас вещи являлись не просто запретными, но караемые высшей мерой. Та же покупка и хранение валюты приравнивалась к бандитизму и измене родине. А спекуляция, то бишь, перепродажа с выгодой, основа современной торговли, наказывалась примерно как убийство или изнасилование — до семи лет ИТК. Больше того, в конце девяностого наказание было даже усилено, хотя от страны оставались уже лишь былые воспоминания да бесконечные конфликты. Обе эти статьи были исключены уже после падения СССР, разрешение торговать валютой так и вовсе в девяносто третьем, когда никто уже не вспоминал прежние страхи. А ведь сколько людей по краю ходили, любого могли запечатать.

Никто не вспоминал подобные меры. А стоило бы. Глядишь, и желание требовать в угоду сиюминутной страсти поутихнет.

Загнав машину в автосервис, на процесс отправился на такси. После встретился со свидетелем, затем переговорил с обвиняемым и уже после, время как раз приближалось к шести, отправился к Головко домой, он как раз должен быть дома. Предварительно не звонил, рассчитывая на внезапность. Верно, потому и застал.

Головко не то, чтоб не ждал меня, но не удивился визиту. Пригласил на кухню, я сразу взял быка за рога, попросил протокольной записи показаний. Доминошник долго молчал, наконец, произнес глухо:

— Простите, Вадим Юрьевич, не буду я на суде выступать. И сейчас вам ничего не скажу. Считайте, открещиваюсь. Не видел, не знаю, не было меня. Не было! — повысив голос, прибавил он.

— Зря вы так, лучше же…

— Вам, может, лучше. А вы видели, какую газеты заваруху устроили, видели? Я первым под раздачу попаду. Читал, вашего клиента избили, так и меня тоже к стенке припрут после первого же заседания, как только узнают, кто в свидетелях числится.

— Но это не только для обвиняемого важно, поймите, — принялся переубеждать его я, прекрасно сознавая тщету попытки. — Это и для вас тоже необходимо. Для всех. Да, Шалый преступник, но он невинен.

— Может и так. Но я соседей своих знаю, здесь уже шестьдесят шесть лет живу, столько повидал. Угробят меня. Все митинговали, нас с супругой призывали пойти. Я отнекивался. А теперь… Они в восьмидесятом меня не пожалели…

Из комнаты вышла его супруга, я поднялся, здороваясь.

— Простите Фиму, — произнесла она негромко. — Но я его вам не отдам. Вы все понимаете, надеюсь, и его поймете.

Я молча кивнул. На душу мягко опустилась гранитная глыба.

— Хоть помогите свидетельницу отыскать, может, она не испугается.

Головко растерянно посмотрел на жену, а та вдруг заинтересованно стала расспрашивать меня о недавним мужниных показаниях. Супруг, сидя подле нее, смотрел в окно, кивая как китайский болванчик. Вдруг она резко подняла руку.

— Знаете, я помню этот выкрик. Нет, Фима, не смотри на меня так, точно могу сказать. Да, глуховата стала, но этот момент припоминаю. Антенна стала дурить, по экрану помехи пошли, я еще на балкон вышла глянуть, может опять какие сорванцы на крышу залезли и балуются. У нас с антенной беда, крыша-то закрыта на такой замок, пальцем сковырнуть можно. Вот пацаны и бегают. Вышла, а тут как раз мой внизу разошелся. Я хотела его охолонуть, мол, чего вылез-то, а тут еще одна с соседнего дома в поддержку закричала на пьянь эту. Даже почти точно могу показать откуда. Дни стояли теплые, зелень уже проклевывалась, вон смотрите, где.

Она подвела меня к окну, узловатым пальцем ткнула в стекло. На противоположной стороне дома уже горели огоньки, предчувствуя наползающие сумерки.

— Вон там, между ветвей тополя. Не то справа, не то слева, сейчас окна в зелени еще, а тогда, понятно, ее не было, хорошо видно…

Я поднялся поспешно.

— Спасибо, — прижав руку к сердцу, произнес я. — Огромное вам спасибо.

И помчался на выход.

Когда ворвался в темную подворотню соседнего дома, даже не сразу понял, на что, вернее, кого наткнулся. Ощутил нечто мягкое, дыхнувшее в лицо перегаром. После удар железным кулаком в солнечное сплетение — воистину солнечное, у меня в глазах алые круги заплясали. После еще один удар, кажется, в висок, плохо запомнил, ибо тут же оказался на земле, приложившись к асфальту.

Не знаю, сколько времени пробыл червем, пытающимся разогнуться, наверное, прилично. Сумерки уже охватили город, нависли над домами. Я с трудом поднялся, опираясь о мусорный бак, кое-как восстановил дыхание. Сплюнул кровью, кажется, прикусил губу. Ощупал себя, вроде цел, ничего не повреждено, только живот сильно болит, то тупой, ноющей болью, то искрящейся, когда попытался идти.

Кошелька не было, потому утешил себя мыслью о банальном ограблении. А вот мобильник нападавший не тронул, как и адвокатской корочки, она валялась возле, выпав из внутреннего кармана пиджака. Позвонил в банк, заблокировал карту, потом вызвал такси, расплатиться удалось с помощью сотового, — и до нашей глуши добрались современные веяния. Водитель помог добраться мне до больницы. Ждать долго не пришлось, шофер отвез меня в частную и довольно дорогую лечебницу. Часа два сдавал анализы. Просвечивался то УЗИ, то рентгеном, после еще какое-то время ждал анамнеза. Пожилая докторша утешила: повреждений внутренних органов нет, ребра не сломаны, ссадину они обеззаразили, жить буду. Но завтра лучше побыть дома в горизонтальном положении.

Что и сделал. Весь вечер звонил, отменяя и перенося встречи, хорошо мне шли навстречу, с пониманием относясь к проблеме. Я упорно говорил, что подвергся нападению хулиганов, вытащивших пять тысяч с копейками, такую сумму обычно ношу в бумажнике. Дело не возбудят, а нападавшие отстанут. Всем удобно.

Потом еще возникла мысль позвонить Мамедову, сообщить тому о нападении, может, стыдно станет. Но пересилил себя, он из этого еще одну историю сделает, а мне шишки достанутся. Впрочем, кто-то поведал журналистам о случившемся. Возможно пожалевший меня старший оперативник Игорь Мындру, которого я просил перенести следственный эксперимент, он иногда светился в новостях, за весь отдел рассказывая о совершенных аферах и мошенничествах — на чем и специализировался. Короткая заметка прошла в «Буднях» и «Красных зорях», еще одной нашей многотиражке. В ней же главной темой стало новое расследование газеты. Конечно, о Шалом, кто ж еще так интересовал последние полгода общественность?

В пику «Будням» журналисты «Зорь» обратились к забытому прошлому, умудрившись откопать историю первых встреч «мушкетеров», годичной давности. Тогда подзащитный, недавно устроившись на завод, только обзаводился новой компанией, которая, еще без Гусева, устраивала свои пятничные пикники во дворе детсада — того самого, элитного, откуда совсем недавно поперли Борщова. Пикантных подробностей газета не накопала, но нашла повод обвинить Шалого в готовящемся уже тогда преступлении. На всякий случай я позвонил директору дошкольного учреждения, он клялся и божился, что подобный случай был лишь раз, он лично отобрал ключи у Егора и вышвырнул всех вон. Верилось и не верилось, ибо Кожинский, наверняка тоже читал «Зори» и намотал на ус, кого еще можно привлечь в качестве «дополнительного свидетеля», ничего особо не решающего, разве нагнетающего страсти и капающего на мозги судье.

Вечером немного прошелся, а на следующий день, почувствовав себя куда лучше, снова отправился на Магистральную. Ехал неспешно, наверное, зря, ибо при парковке почувствовал знакомый до боли комок в животе. Долго сидел, приходя в себя, страх не давал пошевелиться. Наконец, выбрался. Взял с собой перцовый баллончик, больше для самоуспокоения, на громил и наркоманов он не действует, а остальных только злит. Но так хоть добрался до нужной квартиры. Долго звонил, пока меня не окликнули.

— Мужчина, вам кто нужен? — спросил женский голос из-за спины. Я обернулся и обомлел.

Глава 12

Передо мной стояла Анастасия Дежкина, мать Лизы. Не знаю, узнала ли она меня, последнее время фотографии защитника Шалого переходили из газеты в газету. Некоторое время мы просто стояли друг против друга: я пытался придти в себя, она пристально меня разглядывала. Наконец, в голове что-то щелкнуло, я произнес:

— Простите, что беспокою, но мне надо с вами поговорить. Только не возмущайтесь сразу, дайте сперва объясниться.

Не помогло. Стоило показать корочку, Анастасия отшатнулась, ровно змею увидела, и потребовала немедленно удалиться. Я начал настаивать.

— Как вы… да как у вас совести хватило придти сюда?! — негромко, чтоб не тревожить любопытство соседей, отчеканила она, задыхаясь. — Немедленно проваливайте, я полицию вызову.

— Я в вашей власти, — пришлось сменить тактику. — Но прошу вас, этот разговор для всех важен. Не только для нас с вами. Я… да дайте мне слово сказать, а потом хоть спецназ приглашайте!

Она удивленно замолчала, чем я и воспользовался. Дверь Анастасия уже открыла, я распахнул ее, металлическую громадину, за которой виделась ярко освещенная прихожая. Пригласил внутрь. Она как-то сразу согласилась и вошла. Тут же обернулась.

— Дальше приглашать не буду. Выкладывайте.

— Ваш супруг дома?

— Он-то здесь… Олег! Подойди на минутку, к нам Пустовит пожаловал.

С кухни послышались тяжелые мужские шаги, супруг подошел вплотную, видно, рассчитывая сразу поставить законника на место. Я выдержал его ледяной взгляд из-под насупленных бровей. Смотрел спокойно, хотя внутри все перевернулось.

— Откуда у вас такой порез на щеке? — спросила Анастасия, приглядевшись к незваному гостю. — На митинге были?

— Нет, внизу кто-то подкараулил. Неважно. Я с вами поговорить хотел, коротко, но обстоятельно. Это очень важно.

— Если для вашего Шалого, то извольте выйти немедленно, — Олег громыхнул металлом в голосе.

— Нет. Для всех. Но мне действительно нужно снять с вас показания.

— Вы что, ума решились? — зло насел он на меня. Я бы и отступил, да шкаф позади мешал. — Что вы себе позволяете?

— Послушайте меня внимательно, оба! — вдруг сам перешел в атаку, супруги опешили даже. Я отодвинулся от шкафа и раскрыл дипломат. Сам не знаю, зачем, вытащил несколько документов, будто те бы понадобились. — То, что мой клиент подонок, я сам прекрасно знаю. Больше того, изначально считал его защиту чем-то вроде наказания.

— То есть, вы еще и непрофессионализм решили показать…

— Подождите, Олег, выслушайте. Я считал Шалого виновным, еще бы, у него одна судимость есть, другой защитник провернул дело довольно ловко, снял с него два эпизода обвинения, тогда влепили ему минимум. Тут я предполагал подобный случай. Но потом провел собственное дознание и выяснил его невиновность. Вы понимаете?

— И что, нам теперь стоит радоваться и вас поздравлять? — это уже Анастасия. Я покачал головой.

— Так получилось, что вы являетесь свидетельницей этому. Вспомните, пожалуйста, день тридцать первого марта, половину пятого. Вы уже были дома…

— В тот день я еще была на больничном, — неожиданно произнесла она. — Потому за Лизой и не заехала…

Лицо скривилось от внезапной боли. Я опустил взгляд, пережидая.

— Вы ждали Лизу из музыкальной школы, ее автобус как раз проехал мимо. Не знаю, кажется, его из ваших окон не видно. А в это время внизу начали шуметь и ругаться пьяницы. Вы это помните?

— Не понимаю. Возможно, но и что с того?

— Вы выглянули в окно или потом вышли на балкон, чтоб на них ругнуться, еще бы, обычно эта компания собирается по субботам, нервы соседям трепать, а сейчас пятница, а они уже хорошие. — Она вспомнила, по лицу было видно. Я продолжил: — Вы выглянули с балкона и обругали их. Припоминаете?

— Да, но и что? Я на время не смотрела, хотя… сериал начался.

— Именно, только начался. Внизу были Гусев, ваш сосед с первого подъезда и Шалый. Они ругались с доминошником Ефимом Головко из соседнего дома, окна его квартиры прямо напротив ваших. Вы это помните?

Она кивнула неохотно. Но тут же спросила о самом Головко.

— А что этот доминошник, он не хочет давать показания?

— Он боится. Митингующих, соседей — всех, кто уверился в виновности Шалого. И я его понимаю, ему могут запросто морду набить — как недавно обвиняемому.

— Правильно набили, — отчеканил Олег.

— Поэтому я вас прошу вспомнить тот день и подтвердить виденное.

— И зачем? Да я вроде как видела двоих алкашей, которые спорили с дядечкой, ну и что с того?

— Вы думаете, моя жена будет свидетелем защиты, так что ли? — раздражаясь спросил Олег. Я кивнул.

— Я на это очень надеюсь. Кроме вас, показания в защиту моего клиента давать некому. Кто-то запуган, кого-то терроризирует полиция. Тем сейчас важно одно — по-быстрому закончить дело и отправить его в архив. Народ разошелся, требует жертву, а она вроде как есть.

— И что с того? — спросила Анастасия. — Разве Шалый белый и пушистый, чтоб его из тюряги вытаскивать? Сами сказали, ему два изнасилования простили, так вот наказание.

— Он невиновен в этом деле, это важнее его прошлого.

— Да плевать на невиновность, — взвилась она, — мне-то какая разница?! Если подонок сядет, я только свечку в церкви поставлю. Хоть на душе спокойней будет. И не только мне. Он, поди, еще насиловать будет. Так кто-то этого кошмара избегнет. Разве плохо?

— Я не знаю, будет ли он насиловать или нет, да и он не знает. В любом случае, за таким надзирают еще несколько лет…

— Да бросьте, знаю я этот надзор. Он просто расписывается в участке и все. Кто за ним ходить будет? И таких, как он… да если он сядет, у многих на душе спокойней станет. Или вы об этом не думали?

— У меня тоже есть дочь, ей пятнадцать, и я тоже тревожусь. Особенно, когда знаю, что Шалый невинен. Вы о другом не думали, о том, что следует из этой невиновности?

Она пристально посмотрела на меня. Перевела взгляд на мужа. Снова на меня.

— Вам так важно хоть в чем-то обыграть следствие? — наконец, спросила. Я выдохнул.

— Не понимаете.

— Да все я прекрасно…

— Тогда помолчите! И послушайте, — прибавил чуть тише. — Ваша дочь… простите, но она может оказаться не единственной. Кто-то еще страшный, кто-то, но не Шалый, ходит по городу. Он попробовал маленькую девочку, может, ему это понравилось. Может, это у него первый раз, и он еще под впечатлением, ему еще не надо больше. Но потом, потом будет следующая. И все подумают, это другая жертва, другого человека. Не того же самого. Вы понимаете? В городе появился насильник и убийца малолетних. Его никто не ищет. Он увидел, что вместо него посадят невинного. Да подонка, но невинного. А значит, будет наглеть, и рано или поздно осмелится еще раз…. Он это сделает, помяните мое слово. Сейчас только от вас зависит, будут искать его или нет. Он получил фору в полгода, он… может уже сейчас он ищет другую, нашел ее. А вы молчите, не хотите смотреть правде в глаза. Лизу не вернуть, простите, но других, других-то спасти еще можно. Вам всего-то надо сказать правду, что вы в тот день видели Шалого в половине пятого. Тогда я пойду к доминошнику и скажу ему, что он может не бояться.

Она снова долго молчала. Потом спросила:

— И что это даст? Я покажу на суде, вот будет выглядеть…

— Вы можете показать это еще до суда, следователю по особо важным делам Алексею Кожинскому, он ведет это дело.

— Я знаю, кто ведет. Он меня уже доставал, всех нас, еще тогда. Сперва Кантор, наш районный следователь, когда отказывался искать Лизу, только через три дня, нет четыре, принял заявление. Потом этот ваш Кожинский, который меня считал виновной в ее… — она враз замолчала, схватившись обеими руками за шею. Комок никак не проходил. Наконец, подняла на меня глаза. — Вы сами-то верите, что сейчас сказали?

Признаться, не очень. Но говорить не хотелось. Кожинский запросто может не принять ее показания, потому уже, что это будет противоречить пока еще стройной картине следствия. Да и какой спрос с матери пропавшего, скорее всего, погибшего ребенка. Ее показания могут быть отведены психиатрами, спешно нанятыми прокурором.

— Можно попробовать, — честно произнес я. — Майор не обрадуется, но если поднажать, мы сможем снять обвинения…

— Вы только об этом и думаете, — тут же по-медвежьи влез в разговор Олег. Да он и был медведем: большой, если не сказать, громадный, под два метра, широкоплечий, неловкий. Такой кулаком дверь вынесет и не заметит. — Вам только клиента обелить. А на других плевать.

— Я вам объяснил, что происходит. Если мы снимем обвинения, полиции придется искать другого. Того самого.

— А вы вообще уверены, что он есть, тот самый? Или Шалый смог…, смог это сделать, а теперь строит невинные глазки, а вы его слушаете. Да еще свидетелей подговариваете.

И он произнести слово не смог. Да и кто бы сподобился на его месте?

— Я уверился не под давлением подзащитного, а исходя из собственных расчетов.

— Знаем мы ваш расчет. Деньги и слава. И снова деньги. Вы ж их лопатой гребете, каждый шаг будет оплачен, не клиентом, так государством.

— Ну, знаете…

Я поймал себя на мысли, что поддался ему, этому медведю и веду ожесточенную, но совершенно бессмысленную перепалку. У Анастасии хватило ума остановить нас. Она встала между нами и, обернувшись ко мне, коротко произнесла:

— Все, уходите. Не дам я вам показаний. Другие не хотят, и я не дам. Незачем обелять подонка. Пусть в этот раз получит за прошлое.

Я попытался что-то сказать, но Олег попросту взял меня за шкирку и выставил вон. Настолько быстро, что я пришел в себя, когда дверь хлопнула за спиной. Спешно обернулся, но доказывать что-то мог только ей, железной молчальнице. Зло выругавшись, не стал дожидаться лифта, с десятого этажа спустился пешком, зачем-то на себя эту епитимью наложив. Только тогда пришли на ум нужные слова и ушли пустопорожние, которыми я отвечал, а меня будто подначивал Олег Дежкин. Вот только поздно было. Окончательно, бесповоротно поздно.

Глава 13

Я еще раз пытался достучаться до Дежкиных, но с куда более плачевным результатом. А через несколько дней, как раз Кожинский завершил следствие, Анастасия дала небольшое интервью одному из федеральных каналов. Всего пять минут и только самое важное: она очень надеялась, что Лизу найдут, хотя б для достойного погребения, а преступник получит по заслугам. Видимо, майор добрался и до нее, уж не знаю, что нашептав при этом.

Только после этого отправился с ворохом скверных известий к Шалому. Удивительно, но мой визит подзащитный воспринял стоически, глазом не моргнул, когда я вылил на него эту бочку дегтя. Помолчал и произнес спокойно, этим меня буквально поразив:

— Да, я как чувствовал, что у вас ничего не выйдет. Буду готовиться к пятнашке.

— Надеюсь, дадут меньше, — торопливо возразил я. — Изнасилование доказать будет нереально. А судья, если только не Кошелеву назначат, пойдет навстречу.

— Лучше не загадывайте, — хмыкнул он. Я кивнул. Шалый прав, ситуация с защитой складывалась аховая, никогда б не подумал, что при таких козырях, окажусь у разбитого корыта.

Что-то вспыхнуло в голове, я спросил, принимает ли он какие-нибудь таблетки для успокоения мыслей. Шалый усмехнулся.

— Тюрьма от этого кого хошь излечит. Нет, законник, просто я смирился. Сразу как набили морду, так все понял. Да и карма это, как говаривал мой шибко верующий сокамерник, пусть сперва отмазался, так потом все равно настигнет.

Через три месяца я получил материалы следствия, мы стали готовиться к процессу. Вернее, я один, Шалый на все махнул рукой, он и на встречи со мной приходил с какой-то блажной улыбкой, будто схимник, и больше молчал. За последнее время, с той поры, как я рассказал ему о потенциальном сроке, Авдей разительно переменился. Прежнее паскудство куда-то ушло, его место заняло непрошибаемое, прямо наркотическое спокойствие. Я долго не решался, но на суде вызвал его для дачи показаний. Все два часа или даже больше он отвечал с ледяным равнодушием, не глядя ни на наседавшего прокурора, ни в битком набитый зал, но куда-то поверх моря голов, собравшихся будто на футбольный матч, и примерно так же реагирующих на слова свидетелей, экспертов, юристов. Возможно, именно это сыграло свою роль, судья сам задал Авдею несколько вопросов и на том успокоился. На наше счастье, заседания вела не Кошелева, больше того, назначили Зенту Лаймуте, человека на своем веку перевидавшего, а потому все и так понимающего. Она поддержала мою позицию и отклонила обвинение в изнасиловании, при нынешнем раскладе и на том спасибо. Не согласилась и с мнением прокурора назначить Шалому семнадцать лет, ограничившись двенадцатью годами строгого режима.

После оглашения приговора зал взорвался. Лаймуте пришлось долго стучать молотком прежде, чем собравшиеся успокоились. Я повернулся к Шалому, Авдей молча пожал мне руку. В зале, увидев этот жест, пронзительно засвистели, судья снова призвала всех к порядку, журналисты устремились прочь, сообщать новости.

— Я подам апелляцию, — только нагнувшись к самым прутьям, можно было перекричать поднявшийся шум. Шалый улыбнулся.

— Не стоит. Мне хватит времени, точно на все хватит.

Почему-то показалось, он покончит с собой. Я начал отговаривать, но после понял, подзащитный и не собирался этого делать. Просто смирился и давно уже начал отсчитывать новый срок.

Охрана увела Шалого, а я еще долго стоял посреди опустевшего зала. Мысли червями ползали в голове, то хотелось возмущаться, то утешать, — все вместе. Наконец, поднял глаза и увидел ее, Галю. Дочка стояла у дверей, поджидая, когда я покину зал. Увидев, что я на нее смотрю, подбежала, обняла. Приговор она слышала.

Первое время Галя ходила на заседания, но потом перестала. Говорила, не в силах переносить, столько злобы люди приносят с собой, будто сейчас готовы дорваться и растерзать. Очень возможно, что права.

Сейчас у нее новый ухажер, юноша ее возраста из соседней школы, следящий за модой и разными легкоатлетическими состязаниями. Впрочем, на них Галя редко ходит, а если и собирается, то в сопровождении — память о моей неудаче еще долго будет преследовать всех нас. Стасе молодой человек тоже нравится.

Теперь мы снова вместе и вроде как окончательно, наша квартира снова заполнилась привычным ей шумом и бедламом. Когда мы с дочкой вернулись из зала суда, жена встречала нас в прихожей. Первым делом спросила, чем кончилось, хотя знала это почти наверняка, и услышав ответ, покачала головой.

— Ты сражался, как лев.

— Возможно, — нехотя произнес я, садясь за стол и пододвигая тарелку с лапшой и люля-кебабами. Снова вспомнил слова Симоновича, собравшегося, теперь уже окончательно, податься в судьи. Это случилось как раз на проводах Карапетяна, тоже решившего уходить, на этот раз окончательно. «Все причитающиеся мне деньги скопил, пора их отдавать», — полушутя, полусерьезно говорил тогда он. Возможно, коллега был прав. Нет, даже наверняка.

Последнее время я стал замечать за собой странное — слишком часто по дороге от машины к работе и обратно к машине заглядываюсь на столбы и доски объявлений. Жду с тревогой, но и почти с нетерпением появления торопливо наклеенных листков с фотографией девочки, описанием и особыми приметами. Когда прихожу домой, думаю: слава богу, не сегодня. Завтра? Может быть, завтра…

Фотография Лили Орловской

Адвокат Феликс Вица

Бес безысходности

— Друг мой, не надо на меня смотреть укоризненно, — произнес давешний приятель Феликс Вица, пододвигая к себе вторую порцию пасты. — Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий у человека моего положения может быть одна опора, и то очень шаткая и недолговечная, — с этими словами он обвел вилкой заставленный посудой стол, и, обведя, ловко накрутил на ее зубцы порцию макарон и макнув в соус, отправил в рот. — С этим ничего нельзя поделать. Мозг требует высококалорийной пищи, а поскольку я не занимаюсь физическим трудом, это сказывается на фигуре. И не говори про гимнастику. Вот окончу дело…

— Немедленно примешься за следующее, — в тон ему ответил я, допивая кофе. Феликс кивнул. — И что на сей раз?

— Не скажу. Ты же знаешь, я никогда не говорю о делах в производстве, можешь считать это суеверием или чем другим. Закончу, расскажу, а пока уволь.

Спорить я не стал, допив кофе, откинулся на спинку пластмассового сиденья и осмотрелся. Мы сидели в маленьком кафешантане, специализирующемся на итальянской кухне; обеденное время уже прошло, и посетителей почти не осталось. Кроме нас только молодая пара за пиццей и нотариус в летах, налегший на равиоли. А может причиной безлюдья стал зарядивший с утра дождик, прекратившийся только теперь — мостовые еще не просохли, и сновавшие взад-вперед машины скользили мимо нас в белесой дымке поднятых брызг. Все еще редкие пешеходы держали зонтики наготове, не веря в проглянувшее солнце, некоторые же и вовсе не думали складывать их, по-прежнему держа над головой: в основном это были дамы в возрасте, кто, как никто другой знаком с легкомысленным коварством весенней погоды — ведь не зря же ее сравнивают с ветреной девушкой.

Любовался пейзажем я один, Феликс по-прежнему занимался запоздавшим обедом: он только что покинул затянувшийся процесс и отправился перекусить в кафе напротив здания суда. Мой друг не любил, когда его знакомые, из числа лиц, не занятых судейскими делами, присутствовали на выступлениях, потому я поджидал его появления здесь. А встретившись, уже ждал, когда Феликс утолит голод: после трапезы он становился благодушен, разговорчив и с охотой пересказывал недавние и давнопрошедшие дела. К слову сказать, об этой особенности знал не только я один, но и многие его знакомые противоположного пола возрастом около двадцати, которые так и вьются, так и вьются после заседаний возле стряпчего. Тем более удивительно, что он до сих пор холостяк. Бросив на Феликса мимолетный взгляд, я в который раз пожалел, что у него все еще не появилась любящая и внимательная супруга. Вот этот с иголочки костюм, сшитый на заказ, уже испачкан пятном от соуса, угодившим на лацкан в сантиметре от спасительной салфетки.

Пока я размышлял о гипотетической возможности увидеть Феликса женатым, мой друг закончил разбираться с пастой. Откинувшись на спинку шаткого кресла, расстегнул пиджак, обнажив светло-желтую атласную жилетку, и заказал эспрессо.

— А ты все равно чем-то недоволен, — произнес Феликс, разглядывая меня сквозь дымок, поднимающийся от кофе. — Не мной, так другими.

Я пожал плечами, к чему говорить, раз все написано на лице.

— С женой не поладил?

— Не сошлись в цене подарка на ее день рождения, — ответил я, смотря искоса на молодую пару. Юноша оставил свою спутницу по надобности, она сказала ему вдогонку: «я буду ждать тебя».

— Всегда так бывает, — вздохнув, изрек Феликс, проследив за направлением моего взгляда. — Начинается вот этими самыми словами, а заканчивается… в лучшем случае, твоими. В качестве примера я могу рассказать поучительную историю из жизни.

— Твоей жизни?

— Моей подзащитной. Моралите из моей жизни уж как-нибудь буду извлекать я сам.

Два года как окончилась эта история. А началась она почти семь лет назад. Был я тогда куда менее заметным, а потому старался и за себя и за коллегию, куда совсем недавно устроился. Молодым адвокатам и полагается много двигаться, как чертик в табакерке, чуть что — и на ногах. Видишь ли, друг мой, только ценой собственных ошибок можно понять в полной мере и хорошенько запомнить все то, что в твоем положении делать следует, а от чего лучше держаться подальше. Советы старших коллег бессильны, ведь молодецкий задор еще бьет ключом….

Тогда, семь лет назад, мне случилось защищать одного человека, скромного бухгалтера Павла Когана. Являлся он моим ровесником, и это обстоятельство я трактовал в свою пользу — ведь людям одного возраста легче понять найти общий язык.

Однако, мой подзащитный придерживался противоположной точки зрения, и мотив подобного поведения мне оставался непонятен. Ведь случай его казался вполне заурядным, если подобные дела вообще можно называть подобным словом. Хотя мой подзащитный вполне резонно не считал его столь ординарным, как прокуратура. Понятно: для него мир перевернулся, как в такой ситуации можно говорить о закономерностях, о статистике и прочем. Но, увы, приходилось. Вот как обрисовывало происшествие следствие.

Павел отправился в командировку в соседний город на три дня по делам фирмы, подобные отлучки его были часты, и воспринимались и им самим и его супругой Мирославой как нечто обыденное. Вечером следующего, после отъезда Павла, дня, к супруге зашел их общий приятель Семен Подходцев. В своих показаниях Мирослава уточняла, что приятель с первых слов дал понять, что ожидал застать чету дома с тем, чтобы сообщить им приятную новость; для этой цели он прихватил с собой бутылку коньяка. Сам же Семен по приходе оказался немного подшофе, видно уже начал праздновать. Поскольку муж отсутствовал, он предложил присоединиться к его веселию и супругу приятеля школьной поры. Та не отказалась.

Дальнейшее предсказуемо. Когда бутылка опустела, Семен начал приставать к Мирославе, та сопротивлялась тем сильнее, чем наглее оказывались приставания. В конце концов, он озверел, с маху ударил женщину кулаком в лоб, отчего Мирослава потеряла сознание. И воспользовался ситуацией. Удовлетворив же похоть, заснул как убитый.

Когда Мирослава в достаточной мере пришла в себя, чтобы оценить происшедшее, она хотела поспешить к соседям, чтоб от них вызвать милицию. Мирослава справедливо боялась звонком разбудить насильника. В этот самый момент, как в скверном анекдоте, в дверях встретился вернувшийся из командировки Павел.

Он взял двустволку, зарядил ее картечью, и из обоих стволов выпалил по бывшему приятелю. Смерть Подходцева наступила мгновенно. Затем Павел сам позвонил в милицию, кстати, в ближайшее отделение, а не по «ноль-два», и стал дожидаться приезда бригады.

Я говорил, что все эти действия были реконструированы следственной бригадой, и вот почему. Со мной Павел упорно отказывался говорить, и вообще, хоть как-то прокомментировать событие, особенно на первых свиданиях. Меня наняла Мирослава, обо всем договорившись без согласия мужа; видно, это его еще задело. Кажется, он предпочел бы государственного защитника, а то и вовсе обошелся бы безо всех. Словно себе в наказание.

Кое-что мне все же удалось выяснить, не так много, как хотелось бы. О приключившемся с ним Павел рассказывал неохотно, мало, и как-то невразумительно. Неувязки в его показаниях заметило еще следствие, на встрече со мной обвинитель откровенно признался, что считает за Павлом грех посерьезнее убийства в состоянии аффекта — а именно такую позицию на суде намеревался я защищать.

В чем-то он был прав: Павел явно не договаривал, а тем, что говорил, лишь вносил бо́льшую путаницу в дело. Поначалу я заподозрил, что у Коганов был сговор по отношению к Подходцеву, но уж больно нелепым он казался. Да и против экспертизы, установивший неопровержимо факт изнасилования трудно возражать: скажи на милость, с чего это Мирославе, никогда прежде не имевших отношений с Подходцевым, надо изображать постельную сцену? Или же предполагалось нечто иное, но домогательства возбудившегося алкоголем гостя спутали карты?

Во время одного из свиданий я все это выложил Павлу в лицо. Не знаю, что на меня нашло, но его бесконечное молчание и нелепые отговорки окончательно вывели меня из равновесия. Он произнес глухо что-то вроде «у вас доказательств нет» и при этом так побелел, что я поспешил откланяться. Теперь стало понятно, что Павел действительно скрывает нечто, но что именно — еще только предстояло выяснить.

Однако, мои надежды пошли прахом: ни до, ни во время процесса со мной он так и не разговорился. Когда ему давали слово, отвечал односложно, в случае затруднений, с моей подсказки, ссылался на дикость происшедшего, на состояние жены, — я запасся медицинскими подтверждениями того, что у Мирославы слабое сердце, — на собственное состояние. Словом, на суде я работал за двоих, Павел мыслями оставался где-то далеко. Полагаю, его смущало и неизменное присутствие Мирославы, порой, во время его допроса, она смотрела на супруга таким взглядом…. Мне, постороннему человеку, и то становилось не по себе.

Павлу дали шесть лет, на год меньше, чем просил прокурор. При этом формулировка обвинительного заключения звучала приговором для меня: «непредумышленное убийство», а не «убийство в состоянии аффекта». Мои доводы суд отмел как «незначительные», это стало полнейшим фиаско. Я намеревался вернуть деньги Мирославе, но она отказалась. И этим добила меня окончательно.

После процесса, я месяца три не брался за дела вообще — все никак не мог придти в себя. И часто вспоминал невыносимый взгляд Мирославы, первое время он буквально преследовал меня. А еще слова Когана: когда он услышал приговор, то поднялся, пожал мне руку и произнес два слова: «благодарю вас».

Теперь все давно в прошлом. Я нашел силы вернуться в коллегию. Со временем засосала рутина дел, я выбросил из головы неудачу, отдавшись полностью новым процессам, вошел в привычную колею.

Прошло пять лет, и я узнал, что Павел освобожден, попав под амнистию. Он сам сообщил мне об этом, позвонил в тот же день, как покинул тюрьму, — разбередил старые раны. Нет, зла он на меня не держал. Радовался долгожданной встрече с Мирославой, впервые вне тюремных стен, и все приглашал меня домой.

Я вежливо отказался. Но Павел настаивал, отказать еще раз виделось невозможным, скрепя сердце, я поехал с ним. Можешь себе представить, каково мне было тогда.

Конечно, за годы, проведенные в исправительных местах, Павел изменился. Стал резче, жестче, и уже мало походил на того скромного малоприметного бухгалтера, каким являлся прежде. За чаем он попросил меня об одолжении, я согласился подыскать для него тихое местечко, прекрасно понимая, что на прежнюю должность его вряд ли возьмут. А потом сам решил поворошить прошлое. Вспомнил давешний свой разговор с прокурором: мы оба тогда подозревали Коганов в сговоре. Единственное, что останавливало нас, так это отсутствие мотива.

Павел внутренне сжался, услышав это. И в точности повторил свои слова пятилетней давности. Неожиданно я понял, что тайна эта так и останется с ним. А по тому, как посмотрела на меня Мирослава, я догадался, что она также посвящена в этот секрет и в той же мере не намерена болтать. Впрочем, в ее взгляде было столько всего намешано….

От Коганов я уехал довольно скоро, помню, на улице еще вечерело. А ночью снова вспомнился взгляд Мирославы, который и разбудил меня. Окончательно поставил на ноги телефон: звонил следователь районной прокуратуры, просил срочно приехать.

Там я снова встретился с Мирославой, на сей раз, она была в обществе какого-то молодого человека лет на пять-семь ее младше. Странно, конечно, но в первое мгновение мне показалось ее появление случайным. Впрочем, откуда мне было знать тогда, что история пятилетней давности еще не завершилась, и столь скорая развязка — всего лишь дело случая, а я буду присутствовать во всех решающих моментах ее окончания. Но в те минуты я лишь искоса наблюдал за странной парой, даже не пытаясь свести меж собой окаменевшую лицом Мирославу и этого молодого человека по имени Игнат, не стеснявшегося своих слез. Наконец, следователь повторил свой вопрос, адресованный мне. К сожалению, я не мог пролить свет на интересовавшее его дело. «Что за дело?», — поинтересовался я. А когда он ответил, не поверил услышанному.

Прошлой ночь убили Павла Когана — именно Игнат совершил это, по свидетельству и Мирославы и самого молодого человека. Дело обстояло следующим образом: вскоре после моего ухода, к Коганам пришел Игнат Береславский с твердым намерением раскрыть Павлу глаза. Из его бурного словоизлияния выяснилось, что молодой человек давно, уже не один год, состоит в отношениях с Мирославой, являясь фактически, вторым мужем. Игнат рассказал, что они познакомились в тот год, как посадили Павла и с той поры не разлучались. Мирослава, которую он призвал в свидетельницы, лепетала что-то о внезапно вспыхнувших чувствах, о том, что прежде не знала такой любви, что ее отношения к Павлу — совсем не то, и вызваны совсем иными причинами, и Коган это должен понимать и принять. Молодой человек попросил развода. Разумеется, Павел не стал его и слушать и потребовал выйти вон. Игнат настаивал, Мирослава разрыдалась, перепалка переросла в бурную сцену, и в итоге Павел снял со стены ружье — как последний аргумент, могущий убедить прелюбодея. Игнат назвал Павла трусливой сволочью, кажется, так, и бросился отнимать ружье. Оно было заряжено — снова как в скверном кино — Мирослава, оставаясь одна, опасаясь воров, всегда держала его наготове. В пылу борьбы оба ствола извергли смертоносное свое содержимое. Павел скончался по дороге в больницу.

Оставшись не у дел, я долго переводил взгляд с Мирославы на Игната и обратно. Наконец, следователь закончил допрос, отпустил вдову и вызвал охрану.

И тут все и случилось. Береславский вырвался, бросился перед следователем на колени и закричал не своим голосом: «Ведьма, ведьма! Посадите ее, не меня! Посадите ее!». С большим трудом удалось усадить его и привести в сносное состояние.

Успокоившись, он принялся рассказывать. Торопливо, захлебываясь словами, уверял нас обоих — услышав, что я адвокат, Игнат больше апеллировал ко мне, нежели к следователю — что оговорил себя, а к убийству Когана не имеет отношения, что Мирослава заставила его, а он, не имея возможности устоять, дал согласие. Затем вспомнил об алиби, просил позвонить сестре, соседке, ребятам с работы. Те могли помнить, что Игнат в тот день сидел дома весь вечер один, никуда не отлучаясь. Требовал поднять всех и вся, особенно просил изучить, как важнейшее доказательство, его телефон с определителем, запомнивший время и продолжительность разговора, и номер звонившего. Ведь в то время, как умирал Павел, он беседовал с приятелем, а потом к нему заходила старушка-соседка, просила вкрутить лампочку. И лишь затем позвонила Мирослава. Поскольку время смерти Павла следователю было известно с точностью до минуты, он кивнул, чтобы как-то успокоить впадавшего в истерику молодого человека, согласившись отправиться на его адрес. Заинтригованный происходящим, я поехал с ними. Всю дорогу Игнат торопил меня — для быстроты перемещения по городу мы воспользовались моей машиной — точно боялся опоздать к назначенному сроку.

Когда мы поднялись на этаж, то увидели дверь в квартиру Игната открытой, а в самой квартире встретились с Мирославой, старательно уничтожавшей доказательства неучастия в убийстве своего любовника. Столкнувшись с нами, она попыталась бежать, думаю, если бы не Игнат, ее намерения оказались осуществлены. Мирослава поцарапала ему в кровь лицо, сломала палец и вырвала порядочный клок волос, но молодой человек, мне кажется, остался даже доволен. Беда его миновала. Береславский сыпал подробностями, не обращая внимания на Мирославу. Я пристально разглядывал сидящую напротив женщину, но по окаменевшему лицу ее невозможно оказалось хоть что-то разобрать.

Она сама позвонила Игнату в тот вечер: просила приехать как можно скорее. Этот звонок, его время и продолжительность разговора остались в памяти телефона. Мирослава рассказала Береславскому в двух словах о происшедшем. Да, она только что убила Павла, — через несколько часов после моего ухода, — пытаясь объяснить мужу, что между ними все кончено, давно кончено, но Коган не верил. И когда они ложились спать, и Мирослава постелила ему на диване, он напомнил о супружеском долге. Напомнил, по всей видимости, достаточно жестко, угрожал или, как говорила Игнату его любовница, пытался склонить силой. Последнее вполне возможно, и если так, то картина старательно забываемого прошлого, вновь, со всей очевидностью, встала у женщины перед глазами. Она сорвала со стены ружье и выстрелила из обоих стволов разом.

Затем, немного опомнившись, позвонила Игнату. И, лишь когда он прибыл — в скорую. Молодой человек осторожно заметил, что это промедление, скорее всего, явилось сознательным, но и при этом лицо женщины не дрогнуло.

На допросах в прокуратуре она упорно молчала. Молчала и в присутствии Игната, и после того, как до ее сведения следователь довел, что молодой человек отпущен на все четыре стороны. Лишь сосредоточенно изучала потолок и стены. И когда в дело вмешался я, и после одного из вопросов следователя заметил: «А ведь и Подходцева убили вы, сударыня», — она по-прежнему не произнесла ни слова. Лишь одарила меня брезгливым взглядом. Последовавшую за этим тираду следователя она так же пропустила мимо ушей. Лишь когда я уходил, Мирослава попросила воды, и голос ее предательски сломался посредине фразы. Хоть чем-то она дала знать окружающим, что прошлое все же не оставило ее, и мысли с каждым часом становятся все тяжелее, все невыносимей.

Следующим вечером следователь, как бы между прочим, сказал мне — я снова стал гостем в их отделе — Мирослава по-прежнему молчит. Конечно, материалов для передачи дела в суд вполне достаточно, но следователь хотел услышать от нее хотя бы слово за или против своих фраз. Откуда в ней столько безысходной злости? — не раз исподволь изучая ее, задавался он этим вопросом, еще в прежние времена. Я поинтересовался, когда он познакомился с обвиняемой. Выяснилось, следователь присутствовал на том процессе пятилетней давности, хорошо запомнил Мирославу, сидевшую не так далеко о него и не мог не удивиться разительности перемен, происшедших с ней, и, вместе с тем, странной схожести во взгляде, которым она прежде одаривала своего супруга, а теперь, изредка, его самого.

Раз я пришел, он просил меня подождать вызова Мирославы, я так и сделал. Когда она вошла, я невольно вздрогнул: за прошедшие двое суток она постарела лет на двадцать. Но взгляд ее был прежний, столь же колючий и отчаянный.

Следователь, безмерно усталым голосом продолжил допрос. Ничего не изменилось, Мирослава игнорировала нас обоих. Она разглядывала своего мучителя, затем перевела взгляд на меня, и мы долго играли в гляделки. Я проиграл. И тут… не знаю, что на меня нашло, произнес: «Сударыня, у вас, кажется, до сих пор нет защитника. Если позволите, я бы мог представлять ваши интересы. Вы не против?»

Что это было — интуитивная вспышка, желание напомнить о себе и о том процессе, напугать своей незавидной ролью в нем? Не знаю, не могу сказать.

Однако, слова оказались произнесены. Помню, после них наступила мертвенная тишина, следователь приподнялся в кресле, да так и замер. Я же не сводил глаз с Мирославы, лицо которой… нет, словами это не опишешь, надо было увидеть происходившие с ним перемены.

Она всхлипнула, — первый звук, нарушивший установившуюся тишь, — закрыла лицо руками, точно испугавшись исчезновения его былой окаменелости, и пробормотала глухо: «Пишите. Да пишите же!». Голос ее на последних словах поднялся до визга, — с нею приключилась истерика.

Она начала говорить, и говорила несколько часов, не переставая. Отчаявшись успеть за ней, следователь оставил писать показания в протокол, и просто слушал безжалостный, безнадежный монолог.

Мирослава запамятовала имя-отчество сидевшего перед ней человека, и всякий раз, обращаясь к нему, называла его «господин следователь». Она говорила: захлебываясь, торопясь, будто боялась не успеть выговорить все, о чем молчала во время этого пятилетнего заключения, о нем Мирослава говорила так, будто сама находилась все это время в местах лишения свободы. Или, может, так и выходило на самом деле? Во время разговора пальцы ее неловко комкали носовой платок, через час мелкие обрывки его валялись вокруг стула, а неугомонные пальцы, уже рвали на клочки чистые листы бумаги, лежавшие на столе. Еще через полтора часа они, наконец, успокоились. И тогда спокойной и плавной стала и ее речь, произносимая голосом, охрипшим от долгого монолога.

Да, Семена Подходцева убила именно она, не Павел, не Павел, не Павел; Мирослава столько раз повторила эти слова, что следователь попытался остановить ее, думая, что у женщины снова начинается истерика. Но не смог, видя, что та просто не слышит его. Ей повезло, что Коган тогда приехал всего через час с небольшим после разыгравшейся драмы, она так и сказала «повезло», словно забыв, что произошло незадолго до приезда мужа.

В тот вечер Подходцев выпил большую часть принесенного с собой коньяка, но и этого ему показалось мало — и выпивки и внимания. Хотелось еще, чтобы почувствовать снова победителем, еще раз ощутить вкус той, недавней виктории, от которой еще кружилась голова. А для этого он сделал то, о чем уже было сказано выше и. сделав, мгновенно отключился.

Сколько времени Мирослава находилась без сознания — она не помнит. Но когда очнулась, увидев рядом с собой храпящего перегаром Подходцева, когда осознала все, с ней происшедшее — что-то сломалось внутри. Тошнота подкатила к горлу; еще и оттого, сколь, казалось бы, хорошо знаком ей человек, лежащий на кровати, школьный товарищ мужа, с которым была знакома немало лет, и которому доверяла прежде.

Колебалась она недолго: поднялась с постели, сняла со стены ружье, приставила стволы к груди спящего и нажала на оба курка. И лишь поморщилась, когда брызги крови запачкали ее халат. Подходцев захрипел и затих. И лишь после этого ее ненависть стала постепенно таять, сменяясь другим чувством.

Вернувшийся Павел впал в шоковое состояние. Он не верил ни в окровавленное тело Подходцева, ни в Мирославу, сидевшую безучастно на кровати рядом с убитым ей человеком и по-прежнему сжимавшую в руках бесполезное ружье. Он с трудом добился от нее объяснений. А когда все вызнал, а вызнав, вызвал духов мести, скрывшихся до поры до времени в Мирославе. Очнувшись от пустых грез, на припомнила ему и вероломство его товарища и его собственное давнее предательство… о чем шла речь, ни я, ни следователь, так и не поняли, а более об этом Мирослава не заговаривала. И тогда Павел, прижатый к стенке ее непрощающим взглядом, решил все взять на себя, решил сам, Мирослава утверждала это с горячечной искренностью. Сказав, Павел запнулся, а она подхватила немедленно его слова, подхватила с тем отчаянием, с которым обреченные хватаются за соломинку; отступить он уже не мог. И молча слушал поначалу казавшийся безумным разработанный ею план собственного спасения от зарешеченной камеры. Павел был буквально раздавлен ее рвением, ее энергией, дотошностью в деталях, искренностью желания остаться на свободе — за счет него. Слушал, опустив глаза. И затем, покорившись очевидному, дал усадить себя на скамью подсудимых.

Они переписывались: так часто, как это оказывалось возможным. Мирослава беспокоилась, ждала и расспрашивала обо всем; о себе же старалась не говорить, лишь изредка, скупо и редко сообщала стандартные подробности, о том, что все в порядке, все, как обычно. Регулярно ходила на свидания, но и они проходили более в рассказах Павла и в молчании его жены. С каждым новой встречей это молчание становилось продолжительнее: Мирослава ощущала невыносимую толщину бетонных стен и холод узких помещений, в которых каждый выход оказывался забран решеткой и заперт надежным замком. Павел уже не снился ей, как бывало прежде, лишь эти непреодолимые бетонные стены, узкие, словно бойницы, окна, и запоры, которым несть числа. Павел растворялся среди них. Шесть лет казались вечностью, которая постепенно стирала своего обитателя.

А потом решетки стали преследовать ее, и она бежала и не приходила на свидания, ссылаясь то на одно, то на другое. Потом появился Игнат, вернее, она вспомнила об этом молодом человеке, скромном и тихом, молчаливом и сосредоточенном, с которым познакомилась у приятелей года за два до трагедии — встречами своими так напомнившим ей нечто далекое из собственного прошлого.

Мирослава знала, какое испытание ей грозит в будущем: она и старалась подготовиться к нему, и боялась даже подумать о тех часах, которые приближаются с каждой прожитой минутой. Но фантомные решетки, приходившие порой в тягостные ночные часы, неизбежно напоминали ей о Павле, возвращая позабытые за день страхи.

Амнистия напугала ее. А еще больше возвращение Павла, разительно переменившегося с прежней поры частых свиданий настолько, что она уже не узнавала в нем супруга, с первых же секунд он показался ей настолько чужим, что она никак не могла поверить, что перед ней тот человек, которого она когда-то с нетерпением, а ныне с болью, ждала. Возможно, она и не хотела узнавать в нем прежнего Павла — ведь тот, ктооставался для нее прежним, жил неподалеку, в соседнем квартале. Но Павел по-прежнему жил только ей, Мирослава поняла это, едва тот переступил порог и заключил ее в необычно крепкие, жаркие объятия. И это напугало ее даже больше иных виденных перемен. Но вместе с тем, заставило принять решение, которое она так долго откладывала.

Знаешь, наверное, я все же почувствовал это, когда пил чай в обществе Коганов, некие предвестия назревавшей бури. Все говорило за то — и необычно молчаливый Павел, и ломавшая под столом пальцы Мирослава, не сводившая с меня болезненного взгляда. Я почувствовал, но не догадался, что все выльется в настоящий ад, что все повторится с поразительной точностью.

Тысяча девятьсот дней ожидания окончились. Чувства вскрылись немедленно после моего ухода, Мирослава описывала события того вечера столь ярко, хоть и сумбурно, что по одному ее голосу можно бы догадаться обо всем происшедшем.

Сцена повторилась в точности, покатившись к знакомой развязке — ни Мирослава, ни Павел не стали отказываться от нее. Знаешь, я боюсь, что он ожидал этой развязки, хотя и не уверен в этом. Второй раз раздался глухой, желчный выстрел из обоих стволов. И второй раз Мирослава долго ждала, прежде чем подойти к телефону.

Игнат приехал сразу. Слова, предназначенные для него, не изменились за пять лет. Вот только он не сразу ответил тем же. Мирославе пришлось упрашивать, умолять, угрожать — снова вся ее жизнь зависела от другого человека. А он никак не мог понять этой простой истины, обещал ждать и верить… но она-то знала, что такое ждать.

Наконец, Мирослава добилась своего: это был последний шанс. Но она этот шанс упустила. Игнат оказался слишком похож на нее, чтобы стать закланным агнцем; то, что Мирослава воспринимала как счастье взаимности, обернулось, в итоге против нее самой. Любовник предал ее, отказавшись от обещанной жертвы. И Мирослава впервые осталась одна. Наедине. С собой и с решетками, окружавшими ее всюду.

Пауза продлилась не меньше минуты.

— Сколько ей дали? — тихо спросил я.

— Она пригласила хорошего защитника. Суд назначил ей восемь лет. Но в тюрьме она не протянула и года, — Феликс смотрел на молодую пару, уходившую из кафе. — Невозможно просыпаться каждый день и видеть наяву тот же бесконечный ночной кошмар, который так долго мучил ее в снах.

Я вздохнул. Феликс поднялся, придвинув кресло к столику, и медленно вышел из кафе. Я последовал за ним. По дороге к машине я заметил, что Феликс сутулится сильнее обычного, словно груз воспоминаний сегодня имел для него больший вес, нежели когда-либо прежде.

Продолжение руки

Когда я зашел за своим другом, адвокатом Феликсом Вицей, тот все еще вертелся перед зеркалом, разглядывая свое отражение, одетое в отлично скроенный темно-синий костюм.

— Никак не пойму, — сказал Феликс, заметив, наконец, мое присутствие. — Подойдет он мне на зиму или нет.

— Только купил, как я понимаю?

— Да, разумеется, — пробурчал он, не отрываясь от зеркала. — Сейчас заметил, что он странно на мне сидит. Не пойму, что… — Феликс повернулся ко мне и спросил, неожиданно вспомнив мое замечание. — Ты меня видел в салоне?

Я покачал головой.

— Всего лишь использовал свои дедуктивные способности. Ты не спорол нити с плеч пиджака. Наверное, поэтому он и сидит на тебе привычно, как на вешалке.

Феликс чертыхнулся, пошел за ножницами.

— А что ты такой странный фасон приобрел? — поинтересовался вдогонку я. — Полы без разрезов.

— Итальянский, — ответствовал он. — Хочу отучиться держать руки в карманах во время выступлений. Я уже обратил внимание, что выгляжу несколько странно, обращаясь к залу. Более всего в это время похожу на памятник Ленину. А легкомысленный вид адвоката, сам понимаешь, может повредить подзащитному. Присяжные посчитают доводы неубедительными… да и меня самого, пожалуй, тоже.

Феликс вернулся и вновь примерил пиджак.

— Да, так лучше. Немного свободноват, но я под него одену две жилетки. Полагаю, общего впечатления это не испортит.

Он полез в шкаф за жилетками, чтобы освоиться во всем сразу и, не высовываясь, спросил:

— Ты что-то рановато. Еще час до начала вечеринки. Или что-то переменилось?

— Нет, ничего. Мехлисы просили меня прибыть до приезда гостей, помочь. А я заодно решил зайти за тобой, памятуя о твоей привычке все время опаздывать.

— Только не в зал суда! — Феликс снова устремился к зеркалу. Свой костюм он дополнил, как было обещано, двумя жилетками: высокой, под горло, костюмного цвета и обычной темно бежевой с глубоким вырезом и светлыми «огурцами». Ворот рубашки украсил шейный платок, узел которого был заколот золотой булавкой. Феликс терпеть не мог галстуки, именуя их не иначе, как удавками и любыми способами старался избежать их: повязывал платки, ленты, надевал цепочки с печатками, и только в крайнем случае соглашался на «бабочку». — Опоздание адвоката — последнее дело. Пусть лучше вовсе не явится мой клиент, нежели я. И пусть он выглядит как угодно, но я должен иметь вид. Случаются дела, где это может сыграть главную роль. Год назад так и случилось.

Признаюсь, я не люблю встревать в семейные отношения — дрязги меж родственниками длятся долгие годы, и уже одним этим способны истощить нервную систему самого стойкого человека. Особенно адвоката, принявшую по долгу службы или за вознаграждение, одну из сторон конфликта.

Но случай, о котором я хочу рассказать, стал исключением из всех известных правил, разрушив твердокаменные каноны семейных ссор. С самого начала дело представлялось каким-то абсурдным; было в нем больше от театральной постановки, нежели от реальной драмы жизни. И все же…, впрочем, судить тебе.

Это произошло год назад, как раз в начале весны. Ясные погожие деньки, голубое небо, первые цветки подснежников…. Идиллия, распространившая свое влияние и на человеческие отношения, внесла внутрь бетонных коробок, казалось, недоступных зову природы, тишину и покой. Число преступлений, регистрируемых в городе и окрестностях, резко снизилось, а что до убийств, так они на какое-то время, неделю или больше, и вовсе прекратились.

И вот, посреди этой миргородской тиши и благополучия около семи часов бархатного вечера — как гром среди ясного неба, звонок в дежурную часть. Звонили из дома Кищуков, срывающийся женский голос сообщил о покушении на убийство, глава семьи Василий Кищук серьезно ранен, требуется медицинская помощь.

Звонила супруга раненого Зинаида Кищук. Приехавшие милиционеры забрали у нее из рук пистолет Макарова с семью патронами в обойме и следами недавнего выстрела. Пистолет принадлежал самой Зинаиде. В отделении она дала первые показания. Этим вечером у них с супругом вышла крупная ссора, впрочем, она была вынуждена сразу оговориться, что ссоры, подобные этой, у них явление нередкое. Однако, в сей раз обычная ругань перешла всякие границы, крики обоих Кищуков услышали даже на улице. Первым не выдержал Василий и вышел из гостиной, где происходила словесная баталия, в спальню, уходя, он потребовал от жены немедленно собирать вещи, заявив, что только через его труп она будет жить в этом, купленном на деньги его матери, доме. От слов Василий перешел к делу и сам принялся собирать ее платья, проще сказать, выбрасывал их из шкафа. Когда Зинаида вошла в спальню, вся ее одежда уже валялась на полу.

Она подошла к секретеру, вынула из нижнего ящика хранившийся там пистолет и, крикнув: «Прекрати немедленно!», выстрелила почти в упор. Пуля, как потом выяснили медики, прошла всего в нескольких сантиметрах выше сердца. После этого Зинаида в панике выбежала из спальни и вызвала скорую и милицию.

Рана оказалась неопасной, через три дня больной пришел в себя настолько, что потребовал визита следователя: Василий хотел дать показания. Его отговаривали, он упорно стоял на своем. В этот же день в больницу прибыл следователь

То, что он услышал, заставило следователя усомниться в диагнозе врачей. Кищук явно заговаривался. Нет, больной никоим образом не отрицал возникшую меж супругами крупную ссору, раскаты которой доносились до прохожих, не отрицал и своих слов о том, что выкинет жену на улицу. Однако, дальнейшие его показания оказались прямо противоположны словам Зинаиды. Василий уверял, со всей искренностью собиравшегося идти на поправку человека, что после ссоры его охватило отчаяние, вперемешку со злостью. Как следствие, запершись в спальне, муж метался по ней, точно загнанный зверь, рыская по шкафам и серванту, совершенно позабыв, в каком из множества ящиков лежит пистолет. И лишь переворохобив все вещи жены, он вспомнил о секретере. Найдя пистолет, он выставил его перед собой на вытянутых руках и выстрелил в грудь.

«Зачем?», — спросил его следователь. Василий, кажется, не понял вопроса, он принялся сумбурно бормотать о том, что этот скандал целиком его вина, что он, распалившись, произнес недопустимые слова: в самом деле, в брачном контракте, заключенном меж ним и Зинаидой, не оговаривалось совместное владение имуществом, так что дом принадлежал одному супругу. Он видел, сколь глубоко ранили жену произнесенные по горячности фразы, он не осмелился просить прощения, он понимал, что не сможет вымолить его и, по большому счету, не заслуживает. Он сам виноват во всем, и во всех прежних ссорах так же. Зинаиде же всегда было с ним нелегко, ведь не один раз он поднимал на нее руку. «Комплекс неполноценности, — бормотал Василий, — я всегда хотел казаться сильней и доказать ей это во что бы то ни стало».

Следователь ушел ни с чем: показания Кищука записывать он не стал, посчитав неврозом человека, пережившего сильнейший стресс. Однако, Василий не успокоился и продолжал звать к себе прокурорского работника. Тот пришел через день и задавал вопросы в присутствии двух врачей, у которых уже консультировался по поводу состояния пострадавшего. Те дали гарантию в трезвом уме пациента, но согласились присматривать за Кищуком во время расспросов. Больной держался стойко, и все же, к концу беседы не смог совладать с собой, сильно разнервничался, нагнал температуру и еще около недели провел в боксе. А, более-менее восстановив силы, поинтересовался, почему же его не навестила супруга.

Меж тем, все это время следствие не дремало. Оставив Кищука поправляться, следователь привлек весь отдел на поиск прямых и косвенных доказательств вины Зинаиды для скорейшей передачи дела в суд. Благо та продолжала настаивать на своей версии. Свидетелей ссоры Кищуков оказалось предостаточно — улица, напротив их дома во время памятных многим семейных разборок, полнилась гуляющими. Неудивительно, что крики и брань и последовавший за ними звук выстрела слышало и могло подтвердить с точностью до минуты не менее десятка человек. Но только с улицы: Кищуки жили одни, и наблюдать за действительно произошедшем в доме не мог никто. Пистолет сохранил на себе отпечатки пальцев обоих супругов, и то, что на спусковом крючке нашлись лишь папилляры Зинаиды не говорило ничего — вошедший милиционер хорошо запомнил то, как держала «Макаров» женщина: так, словно только собиралась им воспользоваться. Проведенная баллистическая экспертиза и анализ пороховых газов на рубашке Кищука оказались лукавыми — с равным успехом стрелять могли оба. Странно, конечно, что самоубийца отставляет от себя пистолет, скорее уж прижимает к груди, странно, но не более того. Может, Кищук и хотел промахнуться.

Результата не получался, отдел принялся ворошить прошлое супругов. И в этом им повезло куда больше.

Медицинская карта Василия, изъятая в его поликлинике, дала понять следствию, что Кищук неврастеник, чрезмерно вспыльчивый, импульсивный человек, в свое время лечился в санатории соответствующего профиля, поступив под присмотр тамошних врачей с зачатками паранойи. От мирской жизни он отдыхал там три месяца, после чего его отпустили совершенно выздоровевшим, если о подобного рода болезнях можно так говорить. Это случилось десять лет назад, после развода с первой женой и увольнения с работы по сокращению. Кищук около года прожил с матерью на ее обеспечении, работавшей и тогда и теперь в МИДе и, естественно, неплохо зарабатывавшей, но так и не нашел ни работы, ни новой жены. Появившийся после этих двух последовательных ударов судьбы невроз спрогрессировал, и в итоге сама родительница направила чадо на лечение. По свидетельству матери Кищука, в течение того года состояние ее сына резко ухудшилось: он редко выходил из дома, больше проводил за чтением газет и перед телевизором, и весь день посвящал исполнению каких-то непонятных ритуалов, нарушение которых доводило его до истерики — Кищук в припадке мог поранить себя и поломать мебель. В то время ему было двадцать шесть лет.

Гораздо больше интересного для следствия удалось выяснить о Зинаиде. Брак с Кищуком так же явился вторым в ее биографии. И первый закончился при столь же печальных обстоятельствах, тем более странных в силу недавних событий. Тогдашний муж Зинаиды был старше ее на двадцать семь лет, работал заместителем директора крупного предприятия, приносившим семье стабильный доход в шестизначных суммах, но и занимавшим все его время. Через год с небольшим после свадьбы замдиректора скончался от апоплексического удара во время любовных игр с супругой. Все работники предприятия хорошо знали о слабом сердце начальника, не составляла исключение и Зинаида, тогда слушившая секретаршей замдиректора по особым поручениям, то есть еще и охранником. В этом качестве она имела право на ношение оружия, имеет и по сей день. Кстати, по свидетельству коллег, с самого момента приема на должность Зинаида принялась строить своему шефу глазки. Как видим, весьма успешно.

Зинаиду спасло он судебных разбирательств два факта — оставшееся неизмененным завещание замдиректора, по которому она не получила ничего, и показания домработницы и шофера, в один голос утверждавших, что супруги жили душа в душу.

И еще одно обстоятельство удалось раскопать следователям. История вышла совсем давней, еще школьного времени. Зинаиде тогда не исполнилось и пятнадцати. В классе, где она училась, долгое время ходили слухи о излишне слишком близкой дружбе с одноклассницей. Поговаривали, что однажды их застали в туалете страстно целующимися, впрочем, оговорюсь сразу, дальше шепотков на эту тему дело не шло. Пока подруга Зинаиды не переметнулась к молодому человеку из параллельного класса. Такое простить оказалось невозможным, Зинаида подстерегла изменницу на вечерней прогулке и жестоко избила ее. Родителям потерпевшей пришлось обращаться к врачам на предмет возможного сотрясения мозга; сама же Зинаида остаток восьмого класса доучивалась в другой школе….

Прямых доказательств, обличающих Зинаиду Кищук в покушении на убийство мужа следствию собрать не удалось. Однако, убежденность в ее виновности, подкрепленная чистосердечным признанием, позволила делу добраться до суда. Василий пришел в ярость, узнав об этом. Он только выписался из больницы и принялся осаждать прокуратуру, но всякий раз получал от ворот поворот — к его мнению прислушиваться не хотели. Тогда он нанял для жены частного адвоката. Выбор его пал на меня.

Ознакомление с делом не отняло много времени, я и так слышал о нем, и получив клиента, лишь проглядывал четырехтомное собрание сочинений следствия, в котором едва не каждый документ вопиял против моей подзащитной. Обвинение не без оснований казалось серьезным, сыщики собрали все, что им удалось накопать на Зинаиду, и присовокупили к делу. Что же до ее супруга, то почти все свои наработки в этом направлении они благоразумно оставили при себе. Я почти ничего не знал о них, пока не предпринял подобное расследование, проще говоря, сам не принялся перекапывать грязное белье.

Ты меня прекрасно знаешь, дружище, все эти дурно пахнущие сплетни, компрометирующие материалы прошлых десятилетий, все многочисленные выписки из материалов личных дел и медицинских карт, именуемые косвенными доказательствами, казались и кажутся мне отвратительными. По мере сил, я пытаюсь бежать их. Но в этом деле, против таких обвинений можно было противопоставить только подобные им. А уж кто кого перебросает грязью — решит суд; тем более, что я стремился не к уменьшению срока подзащитной, но к полному ее оправданию.

Да, я надеялся, что из зала суда Зинаида выйдет с гордо поднятой головой. Тем более, мои контакты с ней складывались удачно, мне удалось отговорить Зинаиду не вешать на себя всех собак, хоть и с немалым трудом. Прокурор, с которым я встречался незадолго до начала суда, дышал миролюбием и признавал, что, если Зинаида примется согласовывать показания с Василием, и существенных противоречий в них не сыщется, суду придется ее отпустить. Как и мне, Виктору, моему старому приятелю, с самого начала не понравилось это дело, но, как говорится, назвался груздем — зачитывай обвинение.

Первое заседание суда неожиданно перенесли на неделю. Случилось из ряда вон выходящее: Василий неожиданно для всех переменил показания. Теперь он заговорил о покушении на убийство. А предыдущие свои слова объяснял аффективным желанием любящего супруга защитить половину. Ныне же он ни с того, ни с чего разобрался в сложившихся обстоятельствах, — возможно, не без помощи прокурорских работников, — и решил не выгораживать жену. А, может, и самостоятельно — к тому времени я неплохо понимал Кищука, и мог предположить, что подарок прокурору он мог преподнести и по собственной инициативе.

Надо сказать, Зинаида держалась молодцом. Узнав, что ее супруг стал свидетельствовать против нее, она как-то вся сжалась, но не отказалась идти до конца. В ней проснулась злость, смешанная с отчаянной решимостью выиграть дело и надеждой на то, что я не подведу.

Теперь исход дела зависел от упорства сторон и силе красноречия их представителей. Прокурор особенно не церемонился, с самого начала слушания открыл козыри, поднял все нелицеприятные факты из жизни моей подзащитной, поставив их в порядке нагнетания страстей, добавив кое-что и из истории мужа, пережившего нервный срыв и искавшего утешение у новой жены. Присяжным такая тактика не особенно понравилась, но не согласится с очевидным они не могли.

Когда пришло мое время в прениях, я первым делом предупредил господ заседателей, что буду пользоваться тем же, что и обвинитель, оружием, правда, той его частью, что прокурор благоразумно решил скрыть от общественности.

В большей степени мои слова касались Василия. Я пытался доказать, что случившееся есть не покушение на убийство, а попытка самоубийства, причем, далеко не первая. Если быть точным, третья, первые две относились ко временам десятилетней давности, когда безработный Кищук проживал со своей матерью. Два раза он вскрывал себе вены, сперва на одной, затем на другой руке, оба раза мать успевала помочь ему. После второго случая она и направила сына на лечение.

Присяжные в этот момент зашумели, а прокурор попытался воспользоваться ситуацией и склонить чашу весов на свою сторону. Он напомнил о пистолете. Для чего, спрашивается, Зинаида хранила оружие у себя дома, как не в качестве последнего средства убеждения. Кищук не раз просил избавить его дом от оружия, полагая, что это не доведет до добра, и он оказался прав. Я напомнил обвинителю, что Кищук страдал паранойей, а любое нервное расстройство может дать знать о себе и спустя годы после вроде бы успешного его излечения. Иначе защите трудно объяснить хотя бы неожиданную смену показаний потерпевшего. Не говоря уже о засвидетельствованных обеими сторонами случаях рукоприкладства Василия, чем черт не шутит, в порыве гнева он мог воспользоваться и оружием.

Шум в зале не стихал долго. Прокурор обратился к той части своей обвинительной речи, где им затрагивалась смерть при туманных обстоятельствах первого мужа Зинаиды. Я же, чувствуя нетвердость почвы под ногами, напомнил об отсутствии заинтересованности подзащитной в смерти первого мужа, и как бы, между прочим, заметил, что уж что-что, а любовный удар Кищуку точно не грозит. Разве его собственные фантазии.

В сущности, дело зашло в тупик. На аргументы прокурора я выдвигал контраргументы, оперируя теми же материалами, но подавая их в ином ключе. Точно также действовал и обвинитель в отношении моих доводов. С разных сторон мы рассмотрели и брачный контракт, в котором, напомню, каждая из сторон при разводе могла претендовать на половину только совместно нажитого имущества. Затем, завещание, составленное Кищуком уже после женитьбы и оставлявшее после себя все матери. После, наличие у обеих сторон временных партнеров — прокурор напирал на то, что они одного и того же пола, я парировал, записывая это Зинаиде в плюс, ведь уж кто-кто, а муж никак не мог пожаловаться на неисполнение подзащитной своих супружеских обязанностей.

Обмен ударами продолжался все время заседания. И, надо сказать, имел определенного сорта успех, ведь всякий раз в зал набивалось столько народа, что мест не хватало, и зрители жались у стен. Оно и понятно, всякий, пришедший на это представление и слушая о нелицеприятном поведении участников, имеет перед собой моральную основу для обеления собственных грехов, раз уж нечто подобное оправдывает профессиональный юрист.

Наконец, судья предложил обеим сторонам подводить итоги и выступить с последним словом. Прокурор, ничтоже сумняшеся, сжато повторил вступительную речь, усилив драматический эффект, и подвел под нее уголовную базу — четыре года ИТК, как единственный шанс, который он может дать Зинаиде на исправление.

В своем слове я в первую очередь не мог не отметить очевидной предвзятости обвинения — ни одного прямого доказательства вины Зинаиды Кищук им представлено не было. И, следовательно, прокурор, исходя лишь из собранных следствием косвенных улик, хочет исковеркать жизнь молодой женщины, которой едва за тридцать. Мой оппонент не выдержал и возразил, мол, нет свидетельств и обратного, то есть полной ее невиновности в глазах следствия. Конечно, он был прав, но он перебивал мою речь, и судья немедленно прервал его. «В силу же равности косвенных улик, — продолжил тогда нагнетать я, — невозможно с уверенностью сказать, что именно моя подзащитная, а не ее супруг, совершила роковой выстрел. Тем более, что причины, изложенные мною выше, говорили против этого, и самая основная, — бессмысленность подобного поступка, характерная скорее для пострадавшей стороны, нежели для обвиняемой».

Когда я садился, в зале кто-то похлопал. Присяжные удалились на совещание. Я обернулся к Зинаиде, та побледнела как мел. Не лучше выглядел и Василий. Все, высказанное обеими сторонами за дни процесса, дорогого им стоило.

Присяжные совещались около часа, а, посовещавшись и выйдя из комнаты в зал, едва ли не дословно повторили мои слова: поскольку нет убедительных доказательств покушения Зинаиды Кищук на жизнь своего мужа, заседатели большинством голосов при двух воздержавшихся посчитали убедительными доводы защиты и постановили признать обвиняемую Кищук невиновной.

Женщину освободили из-под стражи немедленно.

— И как сложилась дальнейшая ее судьба? — спросил я. Феликс неохотно пожал плечами.

— Не скажу точно. Зинаида не связывалась со мной более. С уверенностью могу утверждать только одно, в дом Василия она вернулась только для того, чтобы забрать оттуда вещи. Думаю, теперь их более ничего не связывало.

Он помолчал и неожиданно добавил:

— Кстати, интересный факт. Я о нем не упомянул на процессе, но сам по себе он интересен. Зинаида в свое время на стрельбище показывала неплохие результаты, ее тренер в разговоре со мной заметил вскользь, что пистолет для нее стал продолжением руки.

— Однако, она промахнулась, — заметил я.

— Если хотела, — медленно ответил Феликс, взглянув на часы.

— Ты имеешь в виду…

— Только то, что сказал. Проклятая двойственность! Ведь, в сущности, тайна выстрела так и умрет вместе с этой странной парой.

Он показал на циферблат своего «Брегета», заметив, что придти пораньше к Мехлисам мы уже не сможем. Феликс долго возился с ключами, запирая дом, я поджидал его, стоя у машины.

— И все же, — произнес я, выводя машину на проезжую часть, — каково твое мнение как адвоката, ведь я уверен, что по ходу дела у тебя сложилось определенное мнение на счет Зинаиды.

— Как адвокат, я считаю себя обязанным верить клиенту, — ответил Феликс, после недолгих раздумий. — Именно поэтому я и посоветовал ей изменить первоначальные показания.

Я резко повернул голову. Но мой друг в этот момент уже нагнул голову, занявшись ремнем безопасности. Увидеть выражение его лица мне так и не удалось.

Тени далекого прошлого

Своего друга Феликса Вицу я неожиданно встретил в городском парке. Одетый в спортивный костюм, он неторопливо трусил вокруг детского городка, стараясь избегнуть встречи с галдящей оравой подростков, носящихся на роликах по всему парку. Когда Феликс добежал до меня, вид у него стал далеко не блестящий. Он остановился, опершись на мое плечо, и с минуту пытался отдышаться. Обретя долгожданный дар речи, он просипел:

— Это просто ужасно. Не прошло и пяти минут, как я превратился в выжатую тряпку. Ума не приложу, как этим можно укреплять здоровье.

— Не все сразу, Феликс, — поддержал его я. — Постепенно научишься правильному дыханию и обретешь спортивную форму. Мне только не совсем понятно, как это ты оказался в числе любителей трусцы.

Он убрал руку с плеча и без сил плюхнулся на скамейку.

— Лечащий врач порекомендовал, будь он неладен. Я некстати пожаловался ему на вялость и плохой аппетит…

— Это у тебя-то плохой?

— … а он, не осмотрев даже, порекомендовал побольше двигаться и поменьше сидеть. И брать пример с дедулек и бабулек, каждое утро у меня под окном бегающих от инфаркта, так они это называют.

— По мне ты и так в хорошей форме, — ехидно заметил я. — «Пума», если не ошибаюсь.

— «Рибок». Если на то пошло, придется купить беговую дорожку. Минуту назад я был облаян всеми находящимися в парке болонками, таксами и шпицами, не исключено, что, преследуя меня, они потеряли своих хозяев. И вот что интересно, за мной эта мелочь бежит, а за теми нахалятами на роликах почему-то нет. Просто мистика какая-то.

— За тобой им проще угнаться. Ладно, не бери в голову.

— Нет, я им сразу не понравился. Я вообще собакам не нравлюсь. Знаешь, я проголодался, сил нет. Давай заглянем в то кафе, — он кивнул в сторону улицы и, поднявшись, увлек меня за собой. — И, кстати, о мистике, мне вспомнилась одна давняя история. Заказывай кофе, и слушай.

Я не любитель мистики, тебе это прекрасно известно, но порой сталкивался с вещами, дать объяснение которым не в силах. Именно о таком случае, происшедшем лет пятнадцать назад, я и хочу рассказать.

В то время я только-только начал заниматься практикой, и мой послужной список, насчитывал от силы десяток клиентов. Впрочем, это происшествие коснулось меня отчасти, как стороннего свидетеля: в те дни, я находился в долгожданном отпуске. Его перенесли на конец сентября, согласись, не лучшее время для отдыха. Хотя я был рад и этому: жаркое, в прямом и переносном смысле, лето меня вконец измотало. Посему договорился и снял комнату в поселке со смешным названием Кубыри, тут недалеко, километров тридцать от города. Райский уголок, скажу я тебе.

И в этом райском уголке произошло чудовищное происшествие. В доме на самой окраине поселка жила семья из трех человек, тихо-мирно, ничем особенным среди соседей не выделяясь. Но однажды вечером глава семьи взял топор, отправившись во двор колоть дрова — ночи стояли холодные, уголь они еще не купили, а иного отопления, чем печка, в доме не имелось. Нарубив сколько-то чурбаков, он вернулся в дом и буквально искромсал супругу и двенадцатилетнюю дочь: на теле каждой жертвы насчитали, по меньшей мере, десяток ран…. Да, вот и меня так же проняло, когда я услышал об этом диком убийстве, происшедшем на третий день моего приезда.

Я сразу поспешил в прокуратуру, где подробности происшедшего открылись полностью. Что говорить, они ужаснули.

Глава семьи Олег Чухонцев сразу после преступления позвонил в милицию, а затем попытался покончить с собой. Но гнилая веревка не выдержала: прибывшие оперативники нашли его в сарае без чувств. Едва он пришел в себя, как первым делом спросил о семье — не случилось ли с ними чего, раз милиция приехала. Обо всем происшедшем он ничего не помнил. Память оставила его на длительное время, возвратившись ближе к началу судебного процесса.

Логично было бы уцепиться за серьезные неполадки в семейной жизни, и следователи принялись искать мотивы зверского убийства. Однако, ничего подобного найти не удалось. Семья Чухонцевых жила на редкость дружно, соседи не слышали от них худого слова в адрес друг друга. Сам Олег работал токарем в местной артели, стоял на хорошем счету у начальства. Его жена, Васса, учительствовала в школе неподалеку, преподавала английский, в той же школе училась и их дочь Ольга. Ничего из ряда вон выходящего о них ни ученики, ни педагоги сказать не могли: помимо уроков Васса вела внешкольные занятия и не раз отправлялась с классом, чьей руководительницей являлась, в экскурсии по области. Что, конечно, не могло не нравиться ученикам. С Ольгой дружили многие девочки класса, да и мальчики тоже, учительской дочкой ее никто не считал. Более того, в том памятном доме порой собирались компания одноклассниц на девичник, безо всякого: Васса всегда радушно принимала гостей дочери, никогда, впрочем, не заигрывая с учениками. Да и иных гостей из числа соседей в том доме в любой час принимали без возражений, какая бы причина их не привела.

По настоянию следствия провели судебно-психиатрическую экспертизу главы семьи. Но ничего необычного она не выявила: никаких патологий или отклонений, человек как человек. Встретившись с ним, невозможно поверить в то, что подобное злодейство он мог совершить. Олег и сам не мог поверить в случившееся, жил, словно в тумане — пока не вспомнил. Тогда он снова попытался покончить с собой — и снова его спасли. В лазарете, едва очнувшись, Олег сказал: «Видно, господь, не хочет меня», — и оставил попытки. Я видел его через несколько дней в СИЗО — не человек уже, а только слабая тень. Живет потому, что должен дотянуть до определенного срока, знает его и потому терпеливо, упорно ждет. Он сам говорил об этом не раз следователю, сказал и мне. Все, что вне его — уже мертво, как мертвы его жена и дочь, и потому всякая связь с внешним миром Чухонцеву никчемна. Лишь тягостный срок, тающий с каждым часом, еще волнует, а прочее… да я говорил об этом.

Соседи его жалели. Вроде бы странно, первый раз услышав от старика из дома напротив слова о «бедном Олеге, как ему не повезло» я ушам своим не поверил. Стал переспрашивать. Да, Чухонцева не винили в случившемся, и тому имелось довольно странное объяснение. За пятнадцать лет до описываемых мною событий в этом же доме случился тот же ужас, происшествие с семьей Чухонцевых явилось точным повторением давнего, почти позабытого ныне за тяжестью лет, кошмара. Тогда, пятнадцать лет назад, отец семейства топором зарубил жену и двоих детей; и следствие, как и сейчас не смогло найти объяснения безумному поступку. То дело закрыли быстро: убийца наложил на себя руки сразу после содеянного.

Мне любезно дозволили взглянуть в архивы. Обычная семья, ничем не примечательная, соседи отзывались о них неплохо. Показания, записанные на пожелтевшей от времени бумаге, порою, в точности походили на записанные во время последнего следствия.

После того загадочного, чудовищного по бессмысленности своей убийства, мотивы коего так и не удалось выявить, дом долго пустовал, пока его не купила, польстившись на смехотворную сумму, семья Чухонцевых. Кто-то отговаривал их от покупки, вспоминая давнюю трагедию, да не отговорил — тогда Чухонцевы просто не могли позволить себе другой вариант. Иные же или запамятовали об ушедшей беде, или считали, что снаряд в одну воронку два раза не падает. Словом, Чухонцевы купили старый дом, и пять лет жили в нем тихо и спокойно. Постепенно забылись тени далекого прошлого и у тех, кто поначалу отговаривал Олега и Вассу от покупки. Да и дом Олег перестроил, вскоре, как стал токарем в артели, и теперь жилище ничем не напоминало прежнее строение, не цепляло память старикам о минувшей трагедии.

И вот кошмар вернулся. Пользуясь случаем, я встретился с адвокатом, назначенным Олегу. Слово за слово, — мне удалось расположить его к себе, вывести на откровенный разговор о предстоящем деле. Он не стал скрываться. Оказалось, стряпчий родился и вырос в Кубырях, и, конечно, наслышан о давешней трагедии. Евгений Лукич, так звали адвоката, пообещал, что непременно докопается до сути дела, и, видя блеск в моих глазах, предложил поучаствовать в этих поисках. На что я с охотою дал согласие.

Адвокат отправил меня по архивам в поисках любых, сохранившихся сведений об Олеге Чухонцеве и его родных, напутствуя при этом искать все: самая малозначительная деталь может пролить свет истины и просто помочь в деле. Как он и ожидал, я рьяно принялся за дело, стремясь показать себя с лучшей стороны перед лицом более опытного коллеги, а потому допоздна проводил среди стеллажей, перелопачивая горы бумаг, выискивая малейшие зацепки и скрупулезно записывая отчеты о проделанной работе в блокнот. За три недели, оставшиеся до суда, я заполнил их два — бисерным почерком, все, зерна и плевелы вместе. Тогда я не научился еще интуитивно, в процессе самих раскопок, отделять первое от последнего.

Сам же Евгений Лукич занялся более полезным для избранной им тактики защиты, делом. Он выяснил всю подноготную дома, в стенах которого произошли два чудовищных убийства, узнал, когда и кем тот был построен, переговорил с производителем работ и строителями о том, как велось строительство, в какие сроки, какие случаи происходили на площадке и прочее, и прочее. Поговорил с соседями Чухонцевых, в том числе и теми, кто переехал после первой трагедии подальше от злополучного дома, выясняя и у них все относящееся к строению и его обитателям. Выяснил, что находилось на месте дома до его постройки. Поднял архивы местной периодики.

И выкопал действительно интересное, — в отличие от меня, не нашедшего ничего, что могло бы помочь Чухонцеву или повредило бы ему при разбирательстве. Откровенно говоря, Евгений Лукич просто воспользовался моим охотничьим азартом, а убедившись, что я так ничего интересного не выяснил, не стал делиться своими открытиями: делал страшные глаза, едва речь заходила о его розысках, обещая рассказать обо всем перед судом.

Что же, о своих находках он действительно рассказал мне. Равно как и всем остальным, присутствовавшим в тот день в зале суда: надо сказать, что на то заседание народу набилось как сельдей в бочку, пришлось даже приносить стулья из коридоров.

Скажу сразу, как юрист, Евгений Лукич пользовался безоговорочным уважением, как у обывателей, так и у чинов судейских. При всем скептицизме относительно выбранной им тактики защиты, доверял ему и я. Видимо, судья, тоже, поскольку он не мешал выступлению адвоката, и лишь раз, все же, не выдержал и поинтересовался его самочувствием.

Евгений Лукич умел убеждать. Он предсчтавлялся отменным оратором, даже сейчас, по прошествии многих лет вспоминая те выступления, я чувствую свою беспомощность перед его мастерством. Что говорить, тогда, во время выступления, он меня просто заворожил. Как заворожил и всю аудиторию, в полном молчании внимавшую ему.

Итак, он принялся за рассказ. Олег Чухонцев не может нести полностью ответственность за совершенное злодеяние, это стало для него очевидным после долгих, тщательных изысканий, и с этого он начал свое выступление. Адвокат перечислил те причины, которые позволяли зачислить безмолвно видевшего на черной скамье Олега в разряд добропорядочных граждан, о них все знали, равно, как и о ничего не доказавшей медицинской экспертизе, — факт ее провала Евгений Лукич подчеркнул особо. Убедив слушателей, которые, кажется, нисколько не сомневались в добропорядочности Чухонцева, защитник перешел к предыдущему убийству, совершенному в том же доме за пятнадцать лет до описываемых событий, и зачитал выдержки из показаний соседей, характеризующих главу семьи, жившей в доме в те времена — свидетельства эти, как известно, оказались практически идентичны. Он объяснил, зачем ему понадобилось привлекать к делу и предыдущее зверское убийство, как удалось выяснить Евгению Лукичу, оба случая имели одну первопричину. И сейчас он ее раскроет.

Зал зашумел. Судья довольно долго призывал к порядку, он и сам с интересом слушал рассказчика, и ожидал скорейшего продолжения.

Выдержав минутную паузу, защитник продолжил. Он углубился еще дальше в прошлое, добравшись в своих поисках до тысячу девятьсот одиннадцатого года. Вынув из папки копию газеты «Житейские ведомости» от двадцать шестого июня, Евгений Лукич сообщил, что разгадка именно в ней. И в установившейся тиши, прочел содержание выделенной им заметки. Ни одного слова не прибавляя от себя. Когда он закончил, то еще с минуту стояла прежняя тишина. А затем зал взорвался.

В девятьсот одиннадцатом году на участке дома Чухонцевых стояла изба кузнеца Бахметьева. В те времена поселок Кубыри еще не подобрался к этим местам, и жилище кузнеца приписывалось к деревне Михалевичи, позднее исчезнувшей в толще лет. Бахметьев оказался клейменым, из бывших каторжан, проведший шесть лет на рудниках в Бодайбо, за поножовщину в трактире. Однако, и кузнецом он являлся отменным, выходившие из-под его молота серпы, лемехи да топоры оселка не знали; хоть и брал за них Бахметьев втридорога, да все равно покупатель не переводился. Больно хороша оказывалась работа.

Сам кузнец слыл человеком нелюдимым, жил на отшибе, работал всегда один, без помощников, а когда исполнял заказы, непременно запирался на все засовы. И потому ходила о нем, и об изделиях его недобрая молва, мол, не все чисто в них. Но, несмотря на это, а может, именно благодаря подобной темной славе, спрос у Бахметьева имелся всегда.

Тайна удивительных Бахметьевских поделок раскрылась как раз за день до описываемых в «Ведомостях» событий. В Кубырях поймали одного цыгана, как водится, за конокрадство. Стащили в участок и принялись по всей форме допрашивать. И под таким «давлением следствия» цыган неожиданно рассказал, что грех на нем лежит несмываемый, поскольку похитил из деревни неподалеку, он запамятовал ее название, девочку лет восьми, как раз месяца за два до своей поимки. Получил два целковых, да тут же и пропил их. Что за девочка, того не помнит. Кто организовал похищение — да кузнец какой-то из Михалевичей, он с ним всего дважды и встречался, и встречаться больше не имеет желания. Слухи ходят, говорил цыган, понижая голос, будто железо от невинной крови крепче становится.

Прознав каким-то образом про слова цыгана, народ в Михалевичах полицейских ждать не стал, разобрался сам. Ночью окружили дом кузнеца да запалили со всех сторон разом. И разошлись лишь утром, когда здание прогорело, а на пепелище нашли селяне обугленный труп кузнеца. А в тот же день в подвале обнаружили множество детских косточек, топором изрубленных….

После этих слов, зал никак не мог успокоиться. Судья тщетно стучал молотком, и вот после этого и спросил у Евгения Лукича о его самочувствии. Но спросил как-то неуверенно, будто и сам сомневался в своих словах. На что защитник ответил искренне, что и сам не верит в сверхъестественное, вернее, не верил до позавчерашнего дня, когда ему удалось собрать все воедино, и никак иначе он не может соотнести все имеющиеся у него на руках факты. А посему просит к судьбе Чухонцева подойти, исходя из всего им вышесказанного.

Зал снова зашумел, на сей раз одобрительно. И поскольку последнего слова от Олега добиться не удалось, суд удалился на совещание. Длилось оно долго: судьи несколько часов, до самого вечера, не возвращались, не решаясь вынести вердикт.

Под выкрики и свист судья зачитал приговор: пять лет. Чухонцев спокойно дал себя увести, приговор он пропустил мимо ушей. Словно понял, что миссия его на этом закончена, песок пересыпался, и часы никто переворачивать не будет. Увы, так оно и оказалось: в камере Олег не протянул и недели — остановилось сердце.

А в день завершения процесса, присоединяясь к поздравлениям от коллег и знакомых, я поинтересовался у Евгения Лукича, что он думает по поводу рассказанного на суде. Сколь уверен в том, что кузнец и в самом деле не угомонился после смерти, ведь похорон не было, тело закопали сами селяне, без священника, без обряда….

Он перебил меня самым бесцеремонным образом — рассмеявшись. И произнес: «Вот видите и вы поверили. Что тогда говорить о прочих присутствующих. Будь у нас в стране суд присяжных, я наверняка бы добился оправдательного приговора. Но и судью можно понять, представляю, что бы с ним сделали, дай он Чухонцеву меньший срок. А что же до мистики, молодой человек… скажу просто — сейчас это модно. Время такое, все эти экстрасенсы, колдуны, целители и прочие вошли в наш обиход. Без них уже не интересно. Собравшиеся в зале суда хотели поверить в необъяснимое — они и поверили, как видите, им оказалось достаточным всего несколько слов. А, утешив их, я умываю руки».

И сказав это, снова повернулся к товарищам, приглашая их за стол. Пригласил и меня, но я поспешил откланяться: после этих слов у меня не оказаось ни сил, ни желания проводить время в обществе Евгения Лукича и его знакомых.

— Но все, изложенное адвокатом, правда? — спросил я.

— Безусловно, — кивнул Феликс, придвигая чашечку своего любимого капучино. — Я ему верил, но все же счел возможным уточнить данные. Историю кузнеца Бахметьева он пересказал дословно. А уж потом попросту приложил ее к той трагедии, что разыгралась много позже.

— Однако, ведь есть сходство между первым преступлением и вторым. Трудно возразить, что у этих двух убийств нет общих корней.

— Внешнее сходство, друг мой, еще не означает сходства внутреннего. До сих пор неизвестно, что толкнуло Чухонцева на столь тяжкое преступление, мотивы, которыми он руководствовался, так и остались невыясненными, да следствие и не особенно старалось. Как и в первом случае, когда все оказалось сделанным до них. Понять, что же на самом деле объединяет — не считая стародавней истории о кузнеце-детоубийце — эти два преступления, увы, не представляется возможным. Если, и в самом деле, есть меж ними сходство, — добавил он. И продолжил, как бы с новой строки: — Знаешь, месяц назад я приезжал в Кубыри по делам службы. Естественно справился о доме. Я полагал, что его давно снесли, но нет, дом стоит. Около трех лет назад его заселила семья беженцев из Ингушетии…. Да, им просто негде найти приют.

— Что же будет с ними? — медленно произнес я, кажется, всерьез в этот момент ожидая, что Феликс ответит мне. Но он лишь пожал плечами и невесело усмехнулся.

— Знаешь, эти же вопросы и не давали покоя мне пятнадцать лет назад. Вот только ответов на них до сих пор нет.

Взаимность

Мой друг адвокат Феликс Вица встретился в месте, совершенно для него необычном, не подходящем ему уже в силу одной только заурядности. Неведомыми ветрами его занесло в библиотеку, причем не солидную центральную, где, теоретически, его можно еще встретить, а самую что ни на есть заурядную, районную, позабытую не только жителями района, но, думается, и составителями телефонного справочника.

Меж тем, Феликс нашелся именно там. Он прохаживался меж стеллажей и не просто любезничал с миловидной девушкой библиотекаршей, а уже держал в руке книгу и явно намеревался взять с собой, поскольку в изящных выражениях, присущих только ему, просил девушку оформить абонемент и предлагал свои водительские права для засвидетельствования личности. Во всем, довольно просторном, помещении библиотеки они оставались одни, и голоса их свободно разносились по коридорам и лестницам. Особенно голос Феликса, хорошо поставленный, четкий, с великолепной артикуляцией. К слову, раз речь зашла обо мне, то я как раз поднялся до второго этажа и, уткнувшись в табличку «Библиотека № 27 им. Гончарова» — только в этот момент в голову закралась мысль, что ошибся зданием, — услышал сочные фразы, изрекаемые моим другом. Его голос столь мало вязался с убогой обстановкой помещений, что я против воли заглянул за прикрытую дверь.

Феликс стоял, наклонившись над заполнявшей абонемент девушкой, — ладонью накрывая ее руку, — и довольно мило, хотя и громко, разглагольствовал о пустяках такого рода, от которых у девушек слушающих их, не исключая и симпатичную библиотекаршу, немедленно пунцовели щеки и потуплялся взгляд, а дыхание становилось прерывистым и от этого грудь взволнованно вздымалась и опускалась, символизируя нешуточный шторм, разыгрывающийся в эти минуты в прежде безмятежно ясной и тихой заводи.

Войдя незамеченным, я некоторое время наблюдал, ожидая, когда буду замеченным. Это случилось не ранее, чем девушка заполнила абонемент и Феликс поцеловал ее тонкую руку, ту, что производила все записи, и долго не выпускал из своей. Впрочем, и девушка не спешила забирать ее у приятного посетителя, и сделала это, лишь когда ее рассеянный взор сосредоточился на моей фигуре у самой двери.

Оба немедленно прервали свои прежние занятия. Феликс быстро подошел ко мне, видимо, собираясь что-то высказать, но я опередил его:

— Вообще-то я по твою душу.

Феликс недовольно хмыкнул. Но делать нечего, визит оказался безнадежно испорчен мною, моему другу оставалось только попрощаться.

— Интересно, — буркнул он, выпроваживая меня за дверь, — каким образом ты умудрился здесь оказаться? Занимался частным сыском?

Я постарался успокоить недовольного Феликса, не особенно старавшегося скрыть свои чувства, и объяснить причину появления в этом глухом уголке города. Получилось неплохо, адвокату пришлось признать неосторожное обращение с собственным голосом.

— Никогда бы не предположил, что здесь такая акустика, — и, переменяя тему, спросил: — А что тебя заставило гоняться за мной по всему городу?

Выслушав ответ, Феликс только плечами пожал.

— Так ведь не горит.

— А я искать тебя собирался только на следующей неделе. — и добавил: — Уж извини, что разочаровал.

Феликс только плечами пожал и, спустившись с лестницы, вышел в июльский полдень.

— Фотостудия, которая якобы тебе нужна, находится за углом, вон указатель, — довольно сухо сказал он, собираясь прощаться и протягивая для пожатия руку. Уже пожимая ее, я не утерпел и спросил:

— Если не секрет, тебя что сюда привело? Тайная встреча?

— С прекрасным, только с прекрасным, — он протянул книгу, чтобы я смог прочесть название: «Анри Барбюс «Несколько уголков сердца». — Не хотел идти в центральную библиотеку, мало ли с кем мог там встретиться. Может, с клиентом, может с собратом по коллегии. Или с судейскими, благо библиотека неподалеку от мест, где я частенько держу речь.

— Испортил бы свой устоявшийся респектабельный образ?

Он улыбнулся против воли и повернул в сторону студии, следуя моим курсом.

— Сам знаешь, последние десять лет даже западных и давно упокоившихся коммунистов в нашей стране недолюбливают. И это еще мягко сказано. Вот того же Барбюса не печатают ни в одном издательстве. Взятая мной книга, — он взглянул на обложку, — аж тысячу девятьсот шестьдесят восьмого года выпуска. Что тогда было, ты в курсе.

— Читал, но свидетелем не явился. Даже еще в школу не ходил.

— С тех пор многое переменилось и самым кардинальным образом. Тот же Барбюс, мог бы негативно повлиять на мою репутацию сейчас, а вот в те годы, напротив, укрепил бы ее.

— И только ради этого…

— Отнюдь. Просто у него есть один рассказ, напомнивший мне довольно давнюю историю. Происшедшую словно в продолжение этого рассказа, — Феликс сверился с содержанием. — Да, «Траурный марш».

Тогда я еще служил государству, но уже планировал трудиться самостоятельно; дорабатывал последние годы, и потому прилагал особое усердие.

В один из таких вот, как сегодня ясных, но нежарких июльских деньков, мне поручили вести одно дело. На первый взгляд, — когда я предварительно ознакомился с содержанием всего лишь тоненькой папочки, — пришел к выводу, что оно выйдет простым. Хотя и несколько странным. Сам посуди: семидесятилетний старик по фамилии Красовский убил ударом молотка по лбу свою супругу, годом его моложе; вместе они прожили почти пятьдесят лет. Убив же, сам вызвал милицию, сам написал чистосердечное признание. Поначалу даже отказывался от услуг защитника, однако под давлением следователя согласился, чтобы кто-то — выбор, как ты понял, пал на меня — представлял его в суде. На первом же свидании старик откровенно произнес: «Да ты не забивай голову моими проблемами, сынок. Молчи и соглашайся. Я прожил достаточно, и большего мне и не надо. Как говорится, мавр сделал свое дело, и мавр уходит».

Конечно, я не послушался. Нет, мне не то, чтобы было обидно за старика, совершившего под конец жизни столь чудовищно нелепый поступок или горько за убитую старуху, о которой я вовсе не знал ничего; непонятным оставалось другое. Как же так, размышлял я, люди состояли в браке сорок восемь лет, ну да, случались меж ними ссоры, скандалы, любовники и любовницы, правда последнее очень уж давно, но брак выдержал и это, семья не разрушилась, супруги смогли понять, простить и принять, и остались под одной крышей. И тут на тебе. Я спрашивал старика, хотели ли они разойтись, хотя бы разъехаться, но он только качал головой. Я спрашивал о предполагаемом дележе мифического наследства, изменения прав наследования, о давлении родственников супруги, о желании отправить его, к примеру, в дом престарелых, освободить квартиру, чтобы потом выгодно продать. И всякий раз Красовский качал головой, нередко усмехался, словно говоря, что все придуманные мной причины слишком мелки и никчемны для него, а те, что действительно послужили толчком для свершившейся драмы, просто непостижимы моему еще зеленому жизненному опыту, и снова повторял присказку про мавра. Признаться, этим он только еще больше заинтриговывал. Я вызывал его из камеры часто и всякий раз, слово за слово, так или иначе касался волнующей темы. Капля камень точит, в итоге, добился-таки своего. Старик, видя, что отступать я не намерен, сдался. И на одном из свиданий спросил, вроде бы не к месту, читал ли я Барбюса. Рассказ «Траурный марш». В библиотеке он нашелся, как раз то самое издание, что я держу в руках, его принесли по моей просьбе в камеру, и старик, ткнув пальцем в рассказ, заставил меня прочесть его немедля, — что там, четыре странички. Прочитав, я посмотрел на старика.

Он хмыкнул и ответил просто: «Все, описанное в рассказе, и есть история нашего знакомства с Лизой». Я молчал, не зная, что сказать, а он, сказав первое слово, продолжал. Ему было двадцать два, он работал на заводе, Лиза на соседней фабрике. Однажды они встретились, конечно, совершенно случайно, и с той поры стали видеться каждый обеденный перерыв; они не назначали друг другу свиданий и оттого их встречи по-прежнему носили в себе иллюзию прежней случайности. Встречаясь, они просто шли по одной дороге, навстречу друг другу, сходились в чахлом скверике, находившимся между их предприятиями, садились на скамейку и говорили обо всем на свете, держась за руки. Лиза была детдомовкой и жила в общежитии, так же как и он сам: мать его была алкоголичкой и регулярно, раз в месяц, впадала в буйство. Ее забирали на день-другой, а затем выпускали снова. Мать часто приходила к нему и просила денег, поскольку нигде не работала и ничего не получала; отказать ей он не мог, так что жили они на хлебе и воде. Впрочем, ничего из этого не волновало влюбленных, главным для них оставалось скорейшее желание скрепить отношения на бумаге. Как раз перед скромной свадьбой в кругу общих друзей на чьей-то квартире, его повысили в должности, а вскоре после заключения брака Красовский получил комнату в коммуналке. Тогда, к обоюдной радости, Лиза, наконец, переехала к нему. Через два года у них появился первенец, еще через два — его сестра. Со временем они получили квартиру на окраине города и, конечно, невообразимо радовались знаменательному событию.

Это потом у них случались и раздоры и измены. Но никогда их ссоры не затягивались надолго, вспыхнув, они тотчас же потухали, будто враз исчерпав себя. А измены…. «Раз я сделал глупость, раз сглупила она, — сказал старик. — Мало что бывает, за такое казнить нельзя». «Так за что можно?», — спросил я. Он сощурился и долго глядел, не отвечая. И только по прошествии минуты или больше, сказал странное: «За взаимность».

«Мы устали друг от друга, — говорил он, — но все равно чувствовали в нашем союзе непреодолимую нужду, некую непреходящую потребность все время быть вместе». — «Что же в этом плохого?» — «Ничего, кроме того, что невозможно испытывать зависимость друг от друга на протяжении пяти десятков лет. Когда-нибудь это должно было кончиться, устал я, устала она, а вот все же…». Я заговорил о любви, старик только махнул рукой, о любви давно и речи не могло быть. О семье тем более. Они давно жили одни, дети разъехались, создали свои семьи и позабыли родителей. А Красовские все так же принадлежали друг другу, принадлежность эта стала невыносимой, и потускневший от времени образ некогда любимого лица вызывал ныне лишь усталое отвращение. Они и ссорились лишь потому, что не могли иначе выразить отношение к связавшей их потребности. «Вам не понять, — говорил старик, — в былые годы стоило нам разойтись хоть на один день, и мы уже не находили себе места, словно потерявшиеся дети, а по возвращении вновь бросались по углам, словно загнанные в осточертевшую клетку».

Я помолчал и спросил осторожно: «И это выход?». Он пожал плечами, но ответил: «Мне надлежало хоть на что-то решиться. Разойтись мы не могли, привычка всегда брала верх. Теперь же, когда моя старуха вовсе обезножела, да и я сам частенько едва вставал после приступов ревматизма, это, как мне кажется, оказался единственный выход. Иначе нам не расстаться». О детях он даже не вспомнил, как, верно, и те о стариках.

Закончив, он замолчал надолго. Я лишь спросил еще, пытаясь понять, почему именно в тот день, не позже и не раньше, и старик привычно пожал плечами: «Уж как получилось. Как почувствовал, что не могу больше, так и решил». Я заговорил о сожалении, раскаянии, он кивнул, соглашаясь неохотно, но больше ничего не прибавил. Позже, когда мы расставались, произнес два слова: «выгорело все», — что еще можно добавить к ним.

Незадолго до дня суда, когда старик узнал, сколько получит и успокоился на этом, а я уже и не заикался о смягчающих обстоятельствах, в деле четы Красовских появился странный оборот, столь неожиданный, что, признаться, я в первый момент просто не мог поверить следователю, сообщившему мне новость, и лишь сухие фразы из принесенного документа убедили меня. Это был результат экспертизы, запоздалой, позабытой, в сущности, не влиявшей на ход дела в целом, а потому и затянутой до последнего, и вложенной в дело задним числом. Я повторюсь, результат практически ничего не менял в деле, он относился к старику Красовскому лишь косвенно. Но зато, каким образом! Право же, я и представить себе не мог ничего подобного.

Старик убил свою супругу вечером, около семи часов, как раз перед чаем. Перед этим они снова излили друг на друга свою желчь, привычно, словно исполняя некий ритуал. Но в этот раз он вышел из кухни, сказав свое последнее слово, прошел в темную комнату, вынул из шкафчика с инструментами молоток, вернулся и ударил; всего один раз. Убедившись, что его оказалось достаточно, старик позвонил в милицию и стал терпеливо ждать.

Меж тем, его супруга успела приготовить чай, успела даже разлить его в чашки, вернее, в чашку себе и в кружку супруга — они не могли есть и пить из одинаковой посуды, выбирая столь несхожую, чтобы невозможно спутать их меж собой. Чай остался нетронутым, убив, старик просто сел у двери, дожидаясь приезда сотрудников милиции. И это имело смысл: затерявшаяся в пути экспертиза принесла тот самый результат, столь ошеломивший меня, о котором я уже начал рассказывать.

В кружке Красовского эксперты нашли изрядное количество мышьяка.

Когда-то в незапамятные времена, мышьяком травили крыс — на всех предприятиях, его и ее не являлись исключением из общего правила. Впоследствии его заменили относительно более безопасным для человека средством, но вот эта коробочка отравы, в заводской упаковке, с той канувшей в Лету поры продолжала храниться в темной комнате, храниться долгие десятилетия, для того, чтобы однажды быть востребованной. По случайному совпадению, именно в тот день.

Следователь, принесший результат экспертизы, захватил с собой и коробочку. Я показал ее старику, но Красовский помотал головой: нет, никогда она ему не встречалась. И тогда я выложил перед ним лист с результатами экспертизы содержимого его кружки. Он долго читал, шевеля губами, разбирая малопонятные термины, пожимая плечами и не понимая, зачем он должен все это изучать. Пока не добрался до слов «содержание мышьяка составляет…».

Видел бы ты, как разом переменился он. Как вскочил на ноги, в волнении выронив лист, как сперва побледнело, а затем побагровело его лицо, как он хрястнул со всей силы кулаком о стол, чем немало напугал дежурившего у дверей охранника, а затем выругался матерно, столь зло, что я невольно содрогнулся. А потом закричал что-то скороговоркой, слов я не мог разобрать, понял только одно, повторяемое беспрерывно — «взаимность».

Наконец Красовский поостыл. Успокоился и произнес уже тихо: «Это ж сколько лет она хранила эту дрянь, сколько лет в любой момент могла…», замолчал и прибавил с чувством: «Выходит не зря я ее тогда, не зря. Как почувствовала, зараза». — «Взаимность?», — не без доли сарказма спросил я. «Вот именно что взаимность. И неизвестно, кто кого раньше решился ухайдакать. Видно, разом в голову пришло».

Он замолчал и лишь тер себе щеку, изредка бормоча что-то под нос. А я все думал, сколько же неизбывной ненависти могло скопиться за долгие годы совместной жизни, ненависти, которая вырвалась разом из двух, некогда любящих друг друга, сердец, чтобы раз и навсегда покончить со связывающим их крепче стальных оков прошлым, оставив одного в нем навеки. Зачеркнуть этот толстый том страниц неразделяемых горестей и радостей, чтобы затем… а что будет затем? И будет ли?

В тот день старик сам запросился назад в камеру — все обмозговать, как он выразился. А с утра пораньше затребовал меня. И едва дождавшись моего появления в камере свиданий, буквально с ходу заявил: «Валяйте, выкручивайте меня, как можете, на полную катушку. Я меняю все показания». На всякий случай я переспросил, действительно ли он хочет этого. Красовский слушать не стал, повторил, что не хочет никакого покаяния за свой грех, да какой же это грех, в новом-то свете ему открылась правда на эту стерву, эту мерзкую гадину — и это еще самые мягкие из эпитетов, которыми он наградил супругу. Он вспомнил, что ему только семьдесят лет, а это еще не конец жизни. Впрочем, об этом можно догадываться по одному его виду: Красовский будто ожил, словно перед сном приняв чудотворный омолаживающий эликсир. Он преобразился совершенно: кипел жизнью, стал энергичен, решителен, как мне показалось, отчаян, и как-то цинично весел. Словно только теперь сумел освободиться от связывавших его пут взаимности, из которых не вырваться иначе, нежели совершив преступление.

И на суде он повел себя так же: откровенно, почти вызывающе отвечал на вопросы прокурора, немало ошеломленного столь резкой переменой в старике, а когда к нему обращалась судья, то вставал, склонив голову, и только так давал ей ответ. Он очень хотел жить, и все, присутствующие в зале, видели, почти ощущали его жажду. Наверное, поэтому ему поверили, я видел это, и не моя речь оказалась тому причиной. Поверила судья, поверил зал, и — я понял это в перерыве — мой оппонент. В последнем слове Красовский сказал просто: «Всю жизнь мы жили друг для друга, и даже на пороге смерти не смогли избавиться от сковавшей нас взаимности. — И добавил заготовленные мной слова: — Вот только ее, моей супруги, взаимность ожидала меня лет сорок из прожитых нами сорока восьми».

Хотя, между нами, за это время мышьяк в значительной степени потерял свою действенность, и той лошадиной дозы, что всыпала в чай Красовскому супруга, не хватило бы даже для серьезного недомогания. Разве, что волосы повыпадали. Но ни прокурор не воспользовался этим обстоятельством, ни судья, да и я не вспомнил об этом. В итоге обвинитель запросил пять лет, судья дала два с половиной. А менее чем через год Красовского амнистировали по причине какого-то юбилея, — вместе с кормящими матерями и туберкулезниками. Тогда-то, выйдя на свободу, он навестил меня, и в разговоре упомянул об этом ускользнувшим от всеобщего внимания факте, спокойно признался, зная, что для него все уже позади и, фактически, его жизнь начинается сызнова.

— Да, представь себе, — продолжил Феликс, стоя у дверей фотостудии, — он жив и по сию пору. И неплохо выглядит для своих восьмидесяти двух. Встречая меня, непременно обещает, что протянет еще не один десяток, если, и при этих словах он хитро щурится, пенсию будут выплачивать регулярно и в надлежащем объеме. В правах он не поражен, живет спокойно на прежней квартире, а еще одну, ту, что осталась ему от смерти сына, сдает внаем. И на эти деньги может позволить себе некоторые слабости, о которых прежде и не мечтал. Одна из таких — горячий шоколад, кружку которого он ежеутрене выпивает в кафе напротив дома, там он уважаемый завсегдатай, отчасти даже некий символ заведения. Да ты помнишь его, мы с тобой недели две назад с ним встретились при входе в кафе.

— Тот самый благообразный старик в тройке и при галстуке? — я действительно вспомнил, о ком идет речь. — Вот уж представить не мог, что он…

— Убил жену молотком? Сидел? Или что-то другое?

— Все вместе. Слушай, — у меня давно вертелось на языке, но я никак не мог спросить: — А что он думает… обо всем содеянном? Он не заговаривал с тобой на эту тему?

— О содеянном? — переспросил Феликс. — Нет, ни разу. Да он, наверное, забыл даже думать об этом. Тем более, — добавил он доверительно, — что у него врачи находят склероз. В отличие от нас с тобой, он регулярно проходит медосмотр. И занимается гимнастикой на свежем воздухе. И ежеутрене пьет свой горячий шоколад. И при каждой нашей встрече обещает дожить до ста лет, чего бы и сколько это ему ни стоило.

Я помолчал, а затем спросил снова:

— А его супруга? Как давно она собиралась воплотить свой замысел?

Феликс только плечами пожал.

— Судя по дате на коробке, с шестьдесят второго года. Но ты, уж извини, все же плохо знаешь женщин, хотя и живешь с одной из них. Им приятно уже одно осознание своей власти над кем-то, тем более, над супругом, и оттого ожидаемый момент сладкой мести может откладываться сколь угодно долго. Хотя бы до того самого рокового дня. В любом случае, — добавил он, — эту свою тайну Красовская унесла с собой.

И закончив на этих словах свой рассказ, Феликс распрощался, пожал мне руку и, зажав под мышку томик Барбюса, отправился к своему новенькому автомобилю, блестевшему, словно дорогая игрушка, на ярком июльском солнце.

Авторский стиль

Мой друг, адвокат Феликс Вица, в этот раз особенно тщательно готовился к выходу в свет. Нас пригласили на вернисаж мало кому известного художника-инсталлятора, но несмотря на пониженный интерес публики к выставке работ Ивана Дорохова, Феликс почел обязанностью ответить на приглашение. Возможно, даже вовремя, судя по тому, с какой скоростью он менял сперва шейные платки, а затем и булавки к ним. Остановился на серебряной, более демократичной, как уверил меня адвокат. И тут же прибавил:

— С художниками всегда сложно. Мне доводилось сталкиваться с ними, хорошо, большей частью на подобных вернисажах. Так с некоторых пор всех деятелей изобразительного искусства я подразделяю на две категории. Нервические люди, дающие о себе знать сразу и надолго, упорные и своенравные, горластые и… но ты меня понял. И нервические люди, которых не слышно и не видно, даже если они находятся вот уже битых пару часов с тобой наедине в одной комнате.

— И с какими чаще ты встречался? — спросил я. Феликс вздохнул.

— Знаешь, как-то раз с обоими типами. Счастье, Иван не таков.

— То есть третий тип? — уточнил я.

— Нет, — отмахнулся Феликс. — в нем немного от второго. Он в прошлом геолог, который просидел полгода в тайге — его потеряла партия и до зимы разыскать не могла. Дорохов немного поехал на этой почве, а когда выписался из пансионата, стал писать неплохие картины.

Феликс, наконец, удовлетворился своим видом в трюмо, закрыл его и оказался полностью готов к путешествию в мир искусства. Удивительно, но по часам выходило, что мы прибудем на вернисаж минут за двадцать до открытия. Я спросил об этом своего друга, тот плечами пожал.

— После того, как я побывал адвокатом одного из художников, со мной случаются и не такие казусы… Вижу твой заинтересованный взгляд, но обо всем в такси.

Случилось это лет десять назад, да, почти десять. Мы тогда еще работали в большой конторе, в доме, забитом подобными шарашками, отчего его в народе и прозвали «адвокатским». На первом этаже пятиэтажки висел в две колонки большущий список юристов, нотариусов, даже практикующих детективов и экстрасенсов, занимающихся чем-то подобным. В те годы я хоть и только получил место в «адвокатском доме», но у меня имелся секретарь, разбиравшийся с довольно солидной охапкой ежедневно входящих и помощник, которого я потом уволил, но это другая история. В тот день, как на грех, помощник отправился в суд, а секретарь приболел, так что клиентов встречал сам. И стоило только придти обеденному перерыву, как в дверь буквально влетел Федор Цареградский. Да, имя знакомое, вижу, ты помнишь такого. Или знаешь его супругу, Ксению Цареградскую. Словом, муж вломился ко мне и потребовал, натурально, потребовал, стать адвокатом на предстоящем процессе по делу о признании авторского права. В ответ на мои недоуменные возражения — я всегда занимался уголовными процессами, — художник завопил, что это как раз дело жизни и смерти, его притесняет, унижает и оскорбляет его же собственная половина, посему, дело может квалифицироваться как преследование. Я еще отметил его неплохую юридическую подготовку, обычно, наши клиенты в терминах слабо разбираются. Но только не Цареградский.

Видя, что от него просто так не отделаться, я усадил художника за стол и попросил рассказать о происшедшем.

Цареградского я знал уже тогда и довольно хорошо — в нашем городе его выставки проходили регулярно, а сам он был частым гостем на телевидении. И тогдашнее руководство всячески поощряло нашу знаменитость, отсыпая ему щедрой рукой пожертвования и скупая картины — по виду, нечто среднее между Малевичем и Мунком — оптовыми партиями. Цареградский, как ты знаешь, портретист, но если не читать подписи, догадаться, кого он изобразил на холсте, на мой взгляд, невозможно. Как и весьма трудно обрисовать словами обстановку, в которую он помещал персонажа. Художник называл свои творения ультрамодерном, но одно мог сказать наверняка — созданный им стиль неповторим и пока никому, кроме него, не достижим. Чем и брал. Недостижимость авторского стиля была, кажется, главной, если не единственной, особенностью его работ. Впрочем, ты наслышан о «любителях» живописи, которые скупают только то, что является модным, неповторимым, особенным — и прежде всего, так действуют наши чиновники. Лишнее доказательство как избранности так и близости к людям искусства. Особенно к таким известным.

И вот он приходит ко мне с просьбой урезонить жену. Дескать, она и раньше копировала некоторые его работы — как раз для чиновных кабинетов, но теперь обнаглела до такой степени, что подписывает холсты своим, а не его именем. Больше того, мужа объявляет шутом гороховым, который сам никогда ничего не писал, а только заставлял ее трудиться. Хотя он эту Ксению из грязи вытащил, облагородил, пустил в общество и так далее. Короче, кошмар творца.

Я первым делом поинтересовался, были ли у него попытки прежде доказать собственную правоту — тут он посмотрел на меня с такой нескрываемой злостью, что стало понятно, подобными вещами истинный творец не занимается. Хотя да, юристов он нанимал, экспертов тоже, словом, подготовительную работу проделал.

Правда, без особого успеха. Полотна, написанные в последние лет пятнадцать — те, на которые претендовала Ксения, — оказались сильно отличны по стилю от ранних работ Федора, особым успехом не пользовавшимися. Именно потому, что собственной манеры Цареградского в них еще не имелось. Эксперты не сошлись во мнениях, кому именно принадлежат полотна. Больно резок контраст между ранними классическими работами и последующими. К тому же, на все полотна ультрамодерновой серии претендовали оба супруга. Дело запуталось. Ксения, узнав, что муж втайне нанял экспертов и представил им что-то иное, подала на него в суд. Творцу пришлось искать адвоката, ибо видеться с половинкой он больше не мог, только с ее защитником.

Ровно такой же прием оказала она и мне. Но это хоть понятно. Я повременил с принятием сомнительной должности адвоката Цареградского, решив поговорить с супругой. Там меня уже ждал нанятый юрист. Кстати, хорошо мне знакомый. К счастью, дама в разговор не вмешивалась. Юшин, так звали ее защитника, пояснил, что у Ксении синдром Аспергера, общаться с посторонними она практически не в состоянии, ну а я, он на этом сделал упор, друг семьи. Сперва работал на Федора, теперь вот… — и выразительно кивнул на полотна, вроде как созданные самой художницей.

Я попытался уточнить, уверен ли сам Юшин, что именно эти работы созданы рукой Ксении. Тут художница не выдержала. Позабыв про Аспергера, подскочила, и начала кричать:

— Да как вы смеете?! Это и Федор подтвердит, вон в углу его подписи. Он их ставил, только если моя работа нравилась. И потом, стиль ультрамодерна я придумала, он только сливки снимал… — она замолчала так же резко, как и начала и снова села. Нам с Юшиным пришлось выйти.

По версии Ксении, все работы супруга рисовала только она. Когда Цареградский вытащил ее из художественной галереи, где она работала продавщицей (что странно, при таком-то диагнозе), он еще не был столь популярен, как сейчас, но обладал напором и всесокрушающим умением входить в любую запертую дверь и располагать к себе того, кто за ней находился. До встречи с Ксенией, Цареградский пару выставок уже провел, без особого успеха, но вот после того, как ознакомился с теорией ультрамодерна, немедля согласился на все условия. Он пробивает дорогу, устраивает встречи, договаривается о вернисажах и так далее, а жена втихую творит. И да, на первых порах, ее рисунки будут снабжаться подписью Цареградского. Они даже договор сочинили, вот он. Мне показали листок линованной бумаги, на которой, очевидно, рукой Ксении было написано немало пунктов соглашения между супругами. И знакомая подпись Цареградского в углу. Датирован сей документ был как раз в то время, когда портретист провозгласил новый стиль в собственном творчестве и добился первой выставки, на которой произвел фурор.

— С той поры рисовала одна она, муж только ставил автограф в уголке. А потом, когда Ксения почувствовала себя свободной, года четыре назад, решила выступить самостоятельно, Цареградский не дал, — объяснял мне Юшин. — Она долго спорила, ставила ультиматумы, но… ты же понимаешь женщин. Отказать мужу никак не могла. Продолжала работать.

— То есть, вот до вчерашней недели? — Юшин кивнул. — А что случилось тогда?

— В прошлый четверг ее уломала сестра. Когда узнала о договоре с Цареградским. Ведь Ксения никому ни полслова. А с сестрой и вовсе, почти два года не разговаривала, но только помирилась, как та, как Саломея…

— С твоей стороны, довольно странная идиома, — заметил я. — Саломея тебя и нашла?

— В некотором роде. Юристов она не знала, только того, кто работал с зятем несколько раз. Были прецеденты с галереями, — недовольно поморщившись, заметил Юшин. — Вот, улаживал полюбовно.

И он, вспоминая те годы, с удовольствием хрустнул пальцами. На том мы и разошлись. Я вернулся в контору, к моему удивлению, Цареградский все еще дожидался меня, и только тогда послушал его аргументы.

Тот заметно оживился, стал рассказывать. Как вытащил супругу, как предоставил ей свою студию для рисования, потом, для копирования. Можно сказать, на своем примере научил всему. То, что она рисовала прежде — это ученическая мазня. Но ученица вот так отблагодарила учителя, решив подмять все под себя.

— У нее есть договор, согласно которому…

— Липа! — рявкнул, побагровев, Цареградский. — Сама написала, а потом поставила мою подпись. Ксенька уже шантажировала меня этой бумажкой, не выйдет. У меня знакомства, у меня директора, мэры, губернаторы, у меня все. А у нее что?

— Как я понимаю, талант копииста.

— Вот именно! Копииста, не больше! Что-то создать самой ей в голову не придет. На свою голову научил. Ладно, хоть только копировала, но я-то с натуры творил.

— И это могут подтвердить? — он фыркнул.

— Жена мэра. Я рисовал ее обнаженной, правда…. Нет, она не станет выносить, я ж не говорил, что нарисовал обнаженной, а сторонний взгляд не уразумеет. Есть пара-тройка знакомых, которые подтвердят, что я рисовал их. И было это еще невесть когда. Так что, пускай Ксенька ультрамодерн оставит мне. А себе только то, что скопировала.

— Она много копировала?

— Мэра, жену, губернатора нашего, тульского, рязанского, бывшего министра обороны. Я потом нарисовал групповой портрет баскетбольной команды «Трактор», странно, что они его не забрали.

Я понял, что именитые люди нам сильно помогут в споре, странно, что противная сторона ничего о них не говорила. Но и к лучшему, мы ударили по рукам и принялись разрабатывать стратегию защиты.

На суде же началось твориться непредсказуемое. Понятно, что зал набился битком, многим из тех, кто фигурировал на полотнах Цареградского нашлось местечко. Пресса, понятно, неиствовствовала. И недаром: с ходу выяснилось, что Ксения не только писала, что ей скажут, но еще и вела бухгалтерию — как и прежде, в галерее. Отдавала работы клиентам, общалась с ними, особенно, коли творец был не в духе. Словом, вела все дела, несмотря на диагноз. На некоторое время Аспергер уступил место Мамоне.

А сам портретист, если и общался, то только в ресторанах, и изредка соглашаясь, встречал очередного важного клиента в студии. И… получал для работы фотографии. Цареградский, усмехнувшись, даже не стал этого отрицать, чем ввел меня в ступор.

— А что вы хотите, — хмыкнул он. — Сюда сам министр приедет, что ли? Ну, мэр приезжал, факт, а с другими я по телефону договаривался. Да и какая разница, моя живопись…

— Ваша живопись через пару таких заседаний может стать жениной. Что еще вы от меня скрывали?

— Я не скрывал, я просто не придавал этому значения. Ведь она только копировала.

Так я узнал суть слова «копирование». Переделка фотографии на ультрамодерновый лад. Этим мог заниматься, даже по словам самого портретиста, кто угодно, и он, и его жена. Дел-то, на пятак. Хорошо, в суде он этого не говорил. Хотя и этим доводил до холодного пота.

Еще через заседание выяснилось, что лишь один из многих приятелей творца сможет прибыть в суд и дать показания, остальные, едва услышав, что произошло с Цареградским, вешали трубку, не отвечали на звонки и письма, и всячески открещивались от сделанных портретов. Осталась только одна женщина, решившаяся сесть на кресло свидетеля. Однако…

— Вы не отрицаете, что в то время у вас была любовная связь с ответчиком? — спросил Юшин, мило мне улыбнувшись. Та кивнула. — И как долго она продолжалась?

— Примерно года два. Потом он написал мой портрет, назвал его, кажется, «Обнаженная в мехах», но я его не сохранила. Гадость какая-то, изобразил меня толстой и непонятной. Даже не показать никому. Раньше он лучше рисовал, не понимаю, почему такой интерес к этой мазне.

Судья настучал в ее сторону молотком, призывая не отклоняться от сути. В зале прыснули.

— Но вы присутствовали при создании вашего портрета в стиле ультрамодерн?

— Я не знаю, как это называется, но да. Федор сперва рисовал, потом я замерзла, он достал меха, снова рисовал, потом мы занимались любовью, потом пошли в ресторан, а на следующий день я пришла, и мы занимались….

— Вы подходили к его мольберту, когда он рисовал?

— Да вы что! Он всегда так орал, когда ему мешали.

— Черт, да сто раз подходила! — тотчас заорал Цареградский, выйдя из себя. — И все спрашивала, сколько это будет стоить.

Любовница обиделась, а потому немного изменила показания, сообщив, что на другой день творец просто выдал ей портрет. И в тот же вечер — после очередных, утомивших обе стороны, подробностях о любовных утехах, — женщина сожгла изображение. И больше никогда не вспоминала о былом, вплоть до того момента, пока Федор не позвонил ей и не умолял свидетельствовать в его защиту.

Зал загудел, Ксения заулыбалась, судья снова заработал молотком — будто мясо отбивал. Я обернулся к Цареградскому, тот был чернее тучи.

— Как была стервой, так и осталась. Чего мне в ней нравилось, сам не пойму, — едва придя в себя, пробурчал он. — Все соки из меня выпила.

— Вы хоть понимаете, что сейчас сделали? — он только рукой махнул. И до конца заседания не проронил ни слова. Да и на следующий день старался помалкивать и. если хотел, что узнать, сперва благоразумно спрашивал меня.

Но и противной стороне оказалось крыть нечем. Эксперты разошлись во мнениях, кому именно принадлежат полотна, с нашей стороны говорили одно, с Ксениной, другое. В итоге спор превратился в поединок супругов — ее слово против его. Кажется, судья понял это тоже, а потому предложил защитникам подойти к нему.

— Аргументы вы исчерпали, что дальше? — спросил он нас. Юшин попросил перенести заседание, чтоб он мог уточнить у истицы, чего та хочет. Я согласился. Судья согласился и назначил новую дату.

На следующий день служитель закона снова призвал нас к себе — еще до начала слушаний. Спросил Юшина, что тот предпримет, он неожиданно настоял на проверке умений ультрамодернизма как истицы, так и ответчика. Раз все доводы парируются обеими сторонами, на что их честь не раз и указывал, следует сразиться в очном поединке. Судья воззрился на меня, я спешно поднял Цареградского.

— Бред, — буркнул он, — бред собачий. Пусть только попробует.

Но согласился.

— Сторонам даю час на работу. Рисовать будете меня, либо как есть, либо по фотографии, пристав сейчас выполнит снимок. Шедевров от вас не жду, но хотя бы покажите технику. Об остальном…

— Два часа, — тут же рубанул портретист.

— Мы здесь не на аукционе, — отрезал судья. Но согласился. Юшкин кликнул помощника, тот втащил мольберты, попросил меня помочь расставить их там, где ответчик пожелал бы. Спорили мы недолго, затем каждая из сторон получила по снимку. Портретист сперва хотел писать с живого, но потом передумал, и долго перебирал краски, уставившись на загрунтованный холст.

Для начала Цареградский попросил очистить зал, зрители будут мешать его работе. Те пошебуршали, но удалились, последней вышла пресса, жалея что не сможет сделать пару-тройку замечательных кадров. А первыми как раз высыпались именитые посетители, не желавшие светится при таком раскладе. Остались только пристав и близкие родственники. Через полчаса творец попросил выключить лампы дневного света, они неприятно шумят в наступившей тишине. Еще через полчаса позвал меня.

Холст все так же зиял белизной, ни мазка, ни, хотя бы, карандашного наброска. Цареградский устало произнес в ухо:

— Я два года не писал. Не могу сосредоточится. Все время что-то отвлекает. Как будто хватку потерял.

— Послушайте, — возмутился я. — Для чего же тогда надо было устраивать весь этот балаган? Могли бы сразу отказаться…

— Нет, я думал… знаете, я надеялся, может что-то воскреснет и вытащится на белый свет. Но нет, даже такая встряска не помогла. Странно, ведь раньше работал и перебрасывался шутками с натурщиком. Или еще кем, или и вовсе как с женой мэра…

— Вот только не надо сейчас, — зашипел я. — У вас всего час, вы успеете?

— А куда тут успевать. Вон копировщица как шарашит, не угнаться, поди, второй холст начала. А я… действительно, дурак, вытащил ее, научил, на свою голову. Она только копировать и может, без души, без смысла. Пыталась вроде, но так и не научилась. В этой технике важно понимать полутона, играть тенями, изображать оставленное за пределами карточек. Потому я и встречался с людьми, для меня это было важно. А потом уже рисовал, память всегда плохая, лиц не помнил. Только мысли. В технике ультрамодерна надо было совмещать и то, и другое.

— Вы сами до этого додумались?

— Я пробовал рисовать одни мысли. Но это старо. Ксения предложила совмещать. Я попробовал, начало получаться. А потом…

— И что потом?

— Она меня убила. Потрясающая копировщица, вплоть до штриха. Знаете, как Саврасов перерисовывал своих «Грачей» за водку, так и она. Научилась технике и пошла строчить. А я… смотреть уже не мог. Работал раз в месяц, а после совсем забросил. Не могу теперь даже подступиться, все мешает.

— Что именно вам мешает?

— Талант, — после недолгой паузы буркнул он. Затем вздохнул и пнув мольберт ногой, заставил его повернуться лицом к судье. Некоторое время он молча смотрел на пустой холст.

— А я закончила! — воскликнула довольная Ксения. Улыбаясь поднялась со стула, так же повертывая холст.

— Ответчик, что все это значит? Советник, может вы мне объясните?

— Белый флаг, — холодно произнес Цареградский и поднявшись, стал собирать вещи со стола. Судья тотчас признал все работы Цареградских достоянием одной только Ксении. Впрочем, она пожелала расплатиться с мужем хоть как-то за публичное унижение, а потому подарила ему эту самую картину, и еще одну из первых, которые как сказал сам Федор, нарисовала она от и до. Через месяц супруги окончательно разделили имущество.

Феликс повернулся в мою сторону, такси стояла под красной стрелкой, дожидаясь зеленого сигнала светофора. Снова стал смотреть в окно.

— Так что с Федором? Ты так и не досказал.

— Да ничего хорошего, — он продолжил, не поворачиваясь от стекла. — Цареградский, получив такую оплеуху, уже не смог подняться. Устроился было учителем рисования в детскую студию, его оттуда поперли, потом еще куда-то, еще. В итоге запил и не так давно умер. Сердце.

— Ты считаешь, он проиграл дело незаслуженно?

— Даже сейчас мне трудно сказать. Художники они странные люди, вот хоть тот геолог, например. Он вообще пальцами рисует. Говорит, удобнее.

— Феликс…

— Не знаю. Федор мне всегда казался убедительным. Возможно, именно поэтому и проиграл.

— А Ксения?

— Она…. После того заседания, мода на ультрамодерн как-то быстро стала сходить, буквально еще года три-четыре Ксения устраивала выставки через своего нового агента, ну да, Юшкина, кого же еще. А потом как в воду канула. Оплатила только похороны бывшего и даже на те не явилась… А вообще, мне обоих жаль, — после долгой паузы произнес он. — Если у кого-то и был талант, то стараниями обоих он был попросту угроблен. И дело не в Мамоне, заказчиках, славе или еще чем-то. В них самих. Они будто разобрали свой стиль, особость, называй, как хочешь, по кусочкам, а потом попытались, разделив, пересобрать заново. Ладно, о чем я, все равно не понимаю ни их авторский стиль, ни того геолога. Да, пора выбираться. Зато после недолгого выступления будет хороший фуршет. За это я могу поручиться.

Феликс улыбнулся и принялся расплачиваться с водителем.

Трудоголик и голуби

Зайдя к старинному другу Феликсу Вице, я застал его за занятием, хоть и свойственным стряпчему, но на данный момент не слишком уместному. Он сидел за ноутбуком и что-то стремительно распечатывал, одновременно поглядывая то на принтер, выплевывающий густо исписанные листки сплошь с гербовыми печатями, то на экран.

— А как же спектакль? — только и спросил я. — Опаздываем.

— Это ведь читка, — напомнил мне Феликс. — Даже не прогон. Пока актеры соберутся, пока еще раз соберутся — уже с силами — мы как раз и подойдем. Сейчас, распечатаю, и мне надо еще будет проверить…

— Впервые вижу тебя за работой в выходные. Феликс, ты становишься трудоголиком.

— Кто бы говорил, — хмыкнул он. Затем собрал листы, просмотрел их и запихнул в папку. Отправил ее на полку, а затем захлопнул ноутбук. Выдохнул: — Данные на свидетеля обвинения только что пришли. Подтверждают его вторую судимость за мошенничество в Гродно. Так что прокурор теперь не отвертится.

— У нас спектакль, «Братья Карамазовы в двадцатом веке».

— Интересно, почему не в двадцать первом. Или пьеса успела так устареть?

Я смешался.

— Признаться, понятия не имею. Автор наш, пьеса вроде тоже написана недавно, прежде нигде не ставилась.

Мой друг улыбнулся.

— Значит, выясним при просмотре. Заодно ознакомимся с предполагаемым составом. Премьера когда?

— В октябре. Сейчас идет ознакомление с материалом.

— Надеюсь, уже ознакомились. Иначе, зачем же звать.

— Ты человек уважаемый, хотят похвастаться первому. Да и режиссер мой хороший знакомый.

— Тоже трудоголик? Ничего не говори, просто вспомнилась одна история.

Случилось она аккурат пять лет назад, тоже в начале лета, тоже во время сильной жары. Являться в суд приходилось в рубашке с короткими рукавами, да еще и на голое тело, а я всего этого терпеть не могу. Зато прокурор не страдал, или возраст, или закалка тому причиной, но во время процесса он был застегнут на все пуговицы — в прямом и переносном смысле. Давил на присяжных, свидетелей, прессу — одним словом, чувствовал себя как рыба в воде, в отличие от всех остальных. Зал суда небольшой, да что говорить, сам знаешь, душный и неуютный. Нелегко приходилось всем, кроме него, понятно. И все же то дело я выиграл. А через несколько дней, когда пара газет рассказала о неожиданном финале затянувшегося процесса, ко мне прибыла первая посетительница по новому делу. Аглая Звонарева, еще год назад Евдохина. Как раз по поводу мужа и появилась, действуя на опережение. С порога выпалила, не успел я пригласить ее присесть:

— Мой бывший загремел в больницу с каким-то отравлением. Подозревает меня, причем, настолько явно, что соизволил сообщить лично. Как только его откачали, так и порадовал. Мне нужна ваша помощь и защита. Этот человек до кого угодно докопаться может, он такой надсмотрщик, что во времена фараонов ему б цены не было.

Я пожал плечами: еще никакого дела не возбуждено даже, заявления ее бывший Антон Евдохин не подавал, к следователям или в полицию не обращался — куда спешить? Но она настаивала. Я пояснил, что дела может не быть вовсе, но Аглая так настаивала на моем участии, что я взял с нее задаток, сам не понимая, чем именно придется заниматься.

А на следующий день ко мне заявилась целая депутация. На это раз с работы Евдохина — он руководил небольшим предприятием по пошиву мужских костюмов и салоном-магазином при нем. Так едва ли не все сотрудники, за исключением наемных, прибыли в контору. Немного, пятеро, но все они попросили ровно того же, чего день назад Аглая Звонарева. У меня почему-то сложилось ощущение, что на адвокате они решили сэкономить, прибыв разом, возможно и так, но по истечении пары часов, я убедился, что не это послужило побудительным мотивом. Удивишься, но все они подозревали, что хозяин пошивочной начнет полномасштабные репрессии против сотрудников за, не поверишь, свою аллергию.

Дело в том, за четыре дня до появления Аглаи в моем кабинете Евдохин получил анафилактический шок, отдыхая после тяжелого трудового дня в своей голубятне. Собственно, этим хобби из детства повелел заняться его психолог, когда в очередной раз хозяин компании пережил паническую атаку. Последнее время, несмотря на то, что его дела шли в гору, Евдохин находил время и желание изводить себя и сотрудников, придираясь ко всем по любому значимому, а порой и просто выдуманному поводу. Это способствовало как увольнению половины состава компании, так и основой для работы врача. Евдохин слыл не только трудоголиком, но и деспотом. «Надо» для него значило, что работник обязывался разбиться в лепешку, но выполнить распоряжение — сколь бы сложным оно ни оказалось. Впрочем, Антон и себя не щадил, особенно, в первые годы существования пошивочной, работая чуть не круглосуточно. Он жил с матерью, и та его порой не видела неделями — спал на работе, ел кое-как, все время пытался поднять предприятие, а затем, утвердив его, расширить и довести до тех кондиций, которые считал оптимальными. Не то, чтоб на костюмы компании находился особый спрос, но Евдохину нравилось заниматься этим делом. Он и прежде работал на мануфактуре, а затем ушел оттуда по сокращению и в начале нулевых открыл собственную компанию, где поначалу работали всего трое — он и его приятели. После приятели отпали, не выдержав условий работы и взаимодействия с основателем, Евдохин нанял других, затем еще одних…. Нынешний состав полностью сформировался за предыдущие четыре года. Удивительно, что при такой текучке кадров фирме удавалось выпускать весьма и весьма хорошие вещи. Раз я заказывал себе костюм у них; да ты помнишь его — пиджак без разрезов, чтоб не совать постоянно руки в рукава. Надо ж как-то избавляться от дурацкой привычки.

Со временем, Евдохин поднял предприятие, стал получать хорошие деньги, выбрался из долгов, переехал в новую квартиру. Тут-то его и сразил первый кризис, за которым через год последовал еще один, а после и еще. Трудоголик никак не мог сбавить темп и понять, почему подобное с ним происходит, хорошо, помог психолог, посоветовавший ему хотя бы по воскресеньям бывать дома и вообще, придти в себя, вспомнить приятные моменты в жизни, общаться, не задумываясь. А то сразу после окончания института, на который его мать едва наскребла последние деньги, он решил оборвать все прежние контакты, за ненадобностью — кроме тех двух приятелей, что составили ему костяк будущей компании. Шутка сказать, но на Аглае он женился, руководствуясь мыслью больше о необходимости иметь семью, чем по какой-то еще причине. Удивительно, что при этом они умудрились целый год прожить вместе. Видимо, потому, что редко виделись.

Тут-то Евдохин и вспомнил о своем детском увлечении. Лет в семь-восемь, он любил голубей до самозабвения. Вот и сейчас, приходя в себя после тяжелого стресса, решил вспомнить былое, рассчитывая, что птицы быстро помогут ему придти в норму.

Наверное, так и вышло. Впрочем, голубятником он оказался не ахти каким, все же, детское увлечение одно, а содержание — совсем другое. За полгода большая часть голубей попросту сдохла, Евдохину пришлось купить новые, и тут он выяснил, что старая стая не хочет принимать новичков. Да и корма — в них он тоже не разбирался, давал, что посоветуют первые попавшиеся птичники из интернета. Неудача следовала за неудачей, но хозяин пошивочной каждый вечер шел в голубятню, кормил птиц, выпускал в небо.

Пока однажды в очередной раз не поранил руку о бесчисленные металлические кромки клеток. Царапался он часто, но только в тот злополучный день кормом голубей оказалась булочка с кунжутом. Одно из семян попало ему в рот, когда он обеззараживал поцарапанную ладонь сосанием. Евдохину стало тяжело дышать, он не понял даже, что произошло, когда его накрыл анафилактический шок. Из которого он выплыл в сознание уже в больнице, на третий день после происшествия, находясь в окружении мамы, спешно прибывшей ей на помощь тети Розы, бывшей супружницы и бухгалтера, заскочившего проведать хозяина.

Едва начальник утвердился в сознании, как сообщил, что его пытались отравить. Ситуация вышла нехорошая, ибо все, кто находился у его постели в тот день, да вообще всё окружение, прекрасно знало об аллергии. Евдохин говорил об особенностях своего организма, предупреждая на каждом углу, что и от чего с ним может случиться. Понятно, подразумевая праздники, на которые его иной раз приглашали, довольно редко, и еще реже он приходил. Но ставить в известность всех и каждого все равно считал обязанным.

Поняв, на что у него реакция, Евдохин сообщил во всеуслышанье, что это не просто так, и кем-то явно подстроено. После чего и супруга и большая часть сотрудников оказалась у меня в клиентах, опасаясь возбуждения дела. Об Аглае я говорил, но повторюсь, что та рассказала: супруг явно считал, что Звонарева женилась на его состоянии, а потому держал Аглаю в черном теле, часто ссорился и под конец стал требовать чеки со всех ее покупок.

А ведь начинались отношения за здравие, даже какая-то романтика со стороны Антона проскальзывала, пока Аглая не «повесилась ему на шею», по выражению Звонаревой, слышавшей это из уст мужа постоянно. Словом, супруга даже не стала обжаловать брачный контракт, который заблаговременно подписала — примерно за месяц до дня бракосочетания, в тот самый счастливый для девушки день, когда ей предложили не только руку и сердце, но и ручку для визирования документа.

Остальные сотрудники тоже не остались в долгу, наговорили на начальника пошивочной столько всего, что я головой качал, не слишком веря в их слова. И решил сходить к Евдохину, благо, тот уже выписывался.

— Все они одним миром мазаны, только и норовят где-то обдурить, что-то урвать. Работают мало и через силу, а мне за клиентами бегай, — пришло подтверждение из уст самого работодателя. — Салон-магазин на ладан дышит, прибыль от силы семь процентов, а эти прохиндеи языками чешут. И ладно бы с клиентами, нет. Бухгалтер хорош, придумал карты лояльности, будто мы супермаркет какой. Чуть было не внедрил, да я его штрафом успокоил. И ведь все через мою голову норовят устроить.

— Так у вас все должно быть под контролем?

Антон неохотно кивнул.

— Увы, в людях я разочаровался. В отличие от голубей, они старательно пытаются оттяпать лишний кусок из общего пирога и не думают о завтра ни секунды — ин своем, ни предприятия. Обидно, знаете ли. Да и поставщики хороши, сколько я с ними воевал за приличный материал, за пуговицы элементарные, а без толку. Норовят подешевле подсунуть, да задорого продать. Ну и клиенты тоже хороши. По наивности я думал, что на свете существует, если не нравственный кодекс, так элементарная порядочность, но увы. Вот и приходится у всех за спиной стоять. А я не железный.

— Вы кого-то подозреваете в отравлении?

Он немного помялся.

— Даже не знаю. Наверное, подозревал бы Аглаю, но столько времени прошло. Хотя она человек злопамятный, и прежде меня этим изводила. Может, еще бухгалтера, он как раз от меня взбучку получил за пару дней, припарки потом прикладывал. А может…

Он начал перечислять, я его попытался остановить, однако, помогло мало. Сперва потерпевший выдохся.

— Но ведь кто-то особенно мог желать вам зла.

— Может и так. Я думаю, дело тут не в мести, а в желании отправить меня на койку, чтоб самому на некоторое время расслабиться. Значит, речь о сотрудниках нашей фирмы. А если с далеко идущими последствиями? Нет, тут все возможно. Ведь, не будь рядом со мной в тот час гаражников, еще неизвестно, когда меня бы нашли и в каком состоянии. Боюсь, преступник хотел именно этого — чтоб нашли как можно позже. Счастье, что я вывалился из голубятни, — и кашлянув зло, продолжил: — А эти тоже хороши. Сперва наснимали меня, беспомощно валявшегося, а только потом вызвали «скорую». Нормальные люди, хоту вас спросить, нормальные?

Я молча покачал головой.

— Вот-вот. Каждый норовит подгадить. Хотя я всего раз попросил, чтоб не газовали возле голубятни, да кто бы послушал… Кстати, а вы по какому делу ко мне?

Я не стал скрывать, зачем пришел, но видно, зря, ибо Евдохин на следующий же день настрочил заявление в полицию. Те, видя, что работать особо не придется, врагов у обвинителя масса, можно сказать, все знакомые и не очень, только проверяй версии, тут же пошли ва-банк: отправились по всем известным им адресам. Видимо, переписали себе содержимое записной книжки потерпевшего.

И ведь буквально каждый, с кем хоть сколько-то общался хозяин фирмы, оказывался потенциальным вредителем. Да и, где находится голубятня, найти очень просто — она одна на задворках дома осталась, за гаражами. А войти туда мог каждый, запиралась та на задвижку и только. Евдохину в голову не могло придти, что кто-то захочет наведаться к голубям, вот и не предпринимал мер безопасности. Антон искренне считал эту территорию не просто своей вотчиной, но местом, где его точно никто не побеспокоит. Как оказалось, совершенно напрасно.

Полиция, видимо, посчитала ровно так же, проверила место происшествия, но не найдя следов посторонних, — видимо, работали в перчатках или сам Евдохин все случайно затер, — решила переговорить со всеми.

Начала, понятно, с супруги, которая немедля вызвала меня. Разговор получился тягомотный, следователь толком не знал, с чего начать, посему ограничивался общими вопросами, на которые Аглая отвечала, как-то не особо задумываясь о последствиях, мне приходилось постоянно на нее шикать, так что под конец беседы возмущались оба — и она, и следователь. Доказать свою невиновность в попытке нанесения тяжкого вреда здоровью она пыталась, рассказывая всю правду об их отношениях, видимо, чтоб сотрудник проникся ее непростым положением. Но, по сути, отчаянно себе вредила. После беседы я попросил ее больше рта не раскрывать, а общаться с полицией и прокуратурой через меня. После чего меня вызвал уже бухгалтер, к которому заявился другой следователь, но по тому же вопросу.

Следующие два дня я бегал от одного полицейского к другому, договариваясь и упрашивая, а потом, измаявшись, сообщил, что беседовать с подзащитными следователи будут только у меня. Что сразу отбило желание со мной видеться. Аглаю они телефонными звонками еще доставали, но и только.

За эти три дня я так и не смог как следует пообщаться со своими клиентами, чтоб разобраться, кто из них что-то скрывает, а кто говорит правду. Многие хотели бы видеть Евдохина именно в больнице и как можно дольше, о чем признавались мне вполне искренне. Да и возможность подкинуть булку с кунжутом у каждого имелась. Ни камер, ни людей — заходи когда хочешь, подкидывай в лотки, что вздумается. Пустой задворок. Я еще подумал, лучше всего подобное провернуть днем, но вот незадача: все сотрудники фирмы оказались заняты срочно свалившимся заказом, то есть, проверить алиби каждого, если в фирме не случился всеобщий заговор против начальника, не представлялось возможным. А такого, при общей нелюбви к Евдохину отнюдь не исключалось. Да и у Звонаревой алиби оказывалось весьма сомнительным.

Третий день общения с полицией выдался весьма странным. Евдохин неожиданно забрал заявление. Не знаю, как ему удалось остановить разошедшуюся машину правосудия, но от моих клиентов разом отстали.

Подозревая в этом действии потерпевшего игру следствия, я отправился к хозяину пошивочной. Но Антон головой покачал — выдвигать обвинения он не будет. Сам виноват. И объяснил:

— Это мать все. Она придумала. Что я теперь, против нее судиться буду?

Я попросил рассказать поподробнее. Евдохин коротко произнес:

— Ваша работа закончена. Да, мы оба трудоголики, оба хотели всего и побольше, побыстрее выбраться из того унижения и страха, что нас полжизни преследовал. Мать дольше, она вплоть до самого последнего времени жила совсем худо, перебивалась с зарплаты до зарплаты, я ведь безотцовщиной рос. Раздышались мы, лишь когда моя фирма встала на ноги. А вот как только врачи посоветовали мне заняться каким-то хобби, больше отдыхать… не знаю, что на нее нашло. Да, она тот еще скопидом, впрочем, я наверное, не лучше. Аглае вон букеты роз дарил, покупая их на складе — гораздо дешевле, чем в магазине-то. Даже в отпуск пошел к знакомым на дачу — пробыл четыре дня и вернулся. Не получалось. А тут… знаете, я не то, чтоб отдыхал, но хотя бы мысленно ни о чем не думал. Просто смотрел, улыбался. В себя, наверное, приходил. Да, я неумелый птичник, но хоть отдушина.

— А мать? — несколько недоуменно спросил я. — Почему она хотела забрать ее у вас? Ведь деньги…

— Именно, что деньги. Ей почему-то стукнуло в голову, что я начинаю терять в заработке. Нет, что я вдруг могу потерять, наверное, так. Что я расслабился и теперь ослаблю хватку и…. а она не сможет ничем мне помочь. Семьдесят лет ей, да и все равно до последнего работала в библиотеке. Поперли только потому, что в компьютерах не разбиралась. Вот и сидела днями дома, размышляла. И придумала.

— Как вы узнали?

— Сама рассказала. Вечером пришел от следователя, а она… словом, объяснилась. Хотела, чтоб я забросил голубятню, вернулся к нормальной работе, к тому, в чем я преуспел. Она решила, мол, раз я столько голубей погробил, так это на меня плохо подействует, думала, птиц я развожу. А у меня одни самцы в клетках… — он улыбнулся одними уголками рта и тут же погасил улыбку.

— И что теперь планируете делать?

— Я же сказал, на мать доносить не буду. Потому и забрал завещание. А вашим клиентам, моим сотрудникам скажите… нет, я сам извинюсь.

— Лучше не говорите, кто на самом деле вас отравил.

Он только кивнул.

— Она мне добра хотела. Да, таким странным образом, но боялась, что мы снова окажемся у разбитого корыта.

Я не выдержал:

— Послушайте, но неужели же она просто не могла поговорить?

— О булке? Так она только попугать хотела, а не так, как получилось… — не понял он. Потом, сообразив, произнес: — А, вы вообще. Нет, у нас разговоры как-то не очень. Обычно, когда оба дома, то сидим и молчим. Вот с тетей Розой было куда проще. Можно сказать, она меня воспитывала, заботилась, приезжала проведать по поводу и без. А мать…. Она сто раз говорила, что на двух работах вкалывает ради меня. Что тут ответишь?

— И ни разу не поговорили о работе?

— Как-то не случилось, — признался он. — Да и не хотелось грузить, — он помолчал, потом продолжил: — Это задним умом все крепки, а вот когда страшно, что все может рухнуть, а потом еще неизвестно, вернется ли хоть часть былого — при моем-то здоровье, — тогда да, будешь молчать. Я даже ее понимаю. Такой вот намек получился, — он кашлянул и замолчал. Мы распрощались.

— И что же с ним дальше стало? — спросил я. Феликс, уже успевший переодеться в парадный костюм, пожал плечами.

— Мы опаздываем, — напомнил он. — Но это событие его сильно из колеи выбило. На кого угодно мог валить вину, но чтоб такое…

— Прекрасно его понимаю, любой почву под ногами потеряет.

— Вот именно. Год назад я стакнулся по случаю с его бухгалтером, тот еще раз поблагодарил за мое не слишком толковое участие в деле, заодно рассказал про Евдохина. Мать он в тот же год сплавил на съемную квартиру, там она до сих пор и живет. А фирма, да она пережила не лучшие времена, но по-прежнему на плаву. Не то, чтоб он стал больше доверять сотрудникам, просто стал беречь себя. Шутка ли, еще нет и сорока, а сердце ни к черту. Спортом занимается, йогой, кажется, старается меньше тревожиться, и по этой причине много чего переложил на главбуха. Теперь он такую должность занимает. Возможно, оно и к лучшему.

— А голуби?

— Я не спрашивал. Но думаю, они по-прежнему есть. Может, сейчас научился о них заботиться, кто знает. О голубятне бухгалтер старался не вспоминать, сам понимаешь, — он помолчал немного и прибавил: — А ведь мы уже опаздываем. Я что-то заговорился, ты меня мог бы предупредить, который час. Придется раскошеливаться на такси.

Я улыбнулся.

— Что-то не припомню, чтоб ты иначе ездил.

Феликс развел руками.

— Положение обязывает. Водить я не умею, да и не хочу, а перед клиентами надо выглядеть солидно, чтоб ни случилось. Но пора, иначе твой друг будет опоздание это поминать до самой премьеры, если не дольше.

— Откуда ты…

— У всех есть свои секреты, — усмехнулся он и повел меня к лифту.

Палач и его судья

Давнего приятеля Феликса Вицу я застал за занятием, совершенно ему не свойственным — он сидел на лавочке возле своего подъезда и, вздыхая, читал какую-то желтую газету. Заприметив меня, отложил листок и пригласил присесть.

— Что это с тобой? — не преминул полюбопытствовать я. — В роль по новому делу вживаешься?

Он вздохнул и пожал плечами.

— Можно сказать и так. Из коллегии меня на этой неделе выперли.

Мои брови невольно взлетели до самой макушки.

— Тебя? Не может быть. Ты что, за последние дни умудрился провалить десяток дел?

— Да нет, выиграл одно. Вот за него и выперли.

— Я что-то совсем тебя не понимаю.

Феликс глянул на меня, усмехнулся краешком рта и кашлянув, заметил:

— Я сам стал сомневаться в последнее время. Хотя дело это как раз тебе хорошо знакомое. Началось оно еще четыре года назад, когда у нас в городе убили ветерана-фронтовика, орденоносца, бравшего Варшаву и Берлин.

— Отлично помню. Девяносто лет недавно отметил, тоже событие было. Помню даже, что убийца и не думал скрываться, напротив, нашли его очень быстро, вот только потом….

— Да, потом об этом деле газеты как-то резко перестали писать, а телевизор снимать. Хотя начало его вышло весьма и весьма шумным.

Еще бы, у всех на слуху в то время только и было, что «расстрел ветерана войны», как писали газеты в первые же дни после убийства. Неудивительно, ведь, случай действительно неординарный: в гости к заслуженному фронтовику, о котором много и часто писали и местные и федеральные газеты и который не раз и не два попадал в объектив телекамер, четыре года назад пришел журналист. Вернее, человек представившийся таковым. Немногим за шестьдесят, в костюме-тройке, он производил впечатление человека серьезного, обстоятельного. Неудивительно, что ветеран, привыкший к подобным визитам, тотчас открыл ему дверь, пригласил в комнату, где можно спокойно повспоминать за чашкой чая или чего покрепче о делах давно минувших, но все еще будораживших память.

И вдруг такое. Стоило «журналисту» войти в комнату, как он достал пистолет Макарова, говорят, произнес несколько слов, свидетели не могли расслышать их за толстыми стенами. А следом произошли три выстрела, один в голову и два в сердце. Стрелявший ни разу не промахнулся. После чего спокойно убрал пистолет и, закрыв за собой дверь, покинул дом, вежливо попрощавшись с консьержем. Даже объяснил тому, что старик недужит, вот интервью и не вышло.

Поймали его на следующий день, да он особо и не скрывался. Вот только на допросах молчал, следователь старался хоть что-то из него выжать, пугал, улещивал, обещал всякое, да только без толку. Его даже на экспертизу водили, не поехал ли крышей после своего преступления, но нет, психиатр нашел арестованного здоровым, уравновешенным человеком.

А потом объявилась его двоюродная сестра, пришла ко мне. Попросила, почти потребовала, чтоб я взялся за его дело. Она достаточно состоятельна, свой бизнес, сеть недорогих кафешек в городе, может себе позволить хорошего защитника. И не просто абы кого, а именно меня. Приятно, конечно, когда о тебе такого мнения, но я наотрез отказался. Спросил только, почему не подошел государственный защитник, которого, как выяснилось, к тому времени ее брату так и не назначили. Она убежденно прибавила — мол, не верит в его виновность, несмотря ни на какие улики, добытые к этому моменту следствием, не верит и стоять на этом будет. Да, они давно уже не общаются, лет десять точно не общаются. Он, поди, думает, что и Натахи и на свете-то нет. А вот она помнит. И верит ему.

На все мои слова о ветеране, фронтовике и тому подобном, Наталья отвечала коротко и сухо — вышеприведенными фразами. Я выставил ее, но сестра не сдалась, на следующий день снова пришла в контору. И через день. Честно говоря, настойчивость подобного рода другого человека взбесила бы, вот только эта женщина не из подобных.

Словом, я взялся, приехал в прокуратуру, отрекомендовался, получил на руки материалы — всего-то тоненький томик — и отправился к Петренко Степану Патрикеевичу, так звали арестованного.

Собственно, говорить с ним мне тоже пока было не о чем, как и ему со мной. Да он и молчал все время, лишь спросил, с чего это я взялся за его дело. Когда я рассказал о Наталье, он покачал головой.

— Натаха. Вот память дурная, в самом деле, думал, нет уже. Или уехала куда подальше, из города, из страны. Столько лет прошло…

Я думал, после этого он хоть что-то еще скажет, но нет. Да и о чем рассказывать, улики говорили сами за себя. Пятна крови Криницына Олега Евгеньевича, того самого фронтовика, остались на рубашке Петренко, на костюме эксперты нашли осколки черепа и мозговой жидкости убитого, ботинки так же испачканы в крови. Улики он уничтожать и не думал. А версию аффекта легко отверг бы и консьерж, с которым Петренко разговаривал по выходу из квартиры ветерана, да и эксперт, уже осматривавший арестованного на предмет вменяемости. Словом, дело выглядело совершенно проигрышным. А уж после того, как на меня насели многочисленные родичи убитого — и подавно. В их понимании я оказывался не иначе как пособником дьявола. Или нацистским преступником.

Словом, они меня так задели, что я начал собственное расследование. Нет, не очевидного убийства — его предыстории.

Понятно, сразу предположил месть за кого-то из родных Петренко. Сам не раз слушал такие дела еще в институте или на практике. Сразу скажу, мне показалось, что речь пойдет о военном времени, и лопатить предысторию я начал с него.

Но ничего не нашел. Сам Криницын — а я принялся искать зацепки с ветерана — оказался не подарком, во всяком случае, на фронтах. Учился в школе милиции, оттуда в сорок втором, накинув себе год, призвался в действующую армию, а в сорок четвертом, после операции «Багратион», ему уже присвоили звание младшего лейтенанта. Больше того, поставили командовать штрафной ротой. Вот это обстоятельство меня заинтересовало сразу. Криницын добросердечием не отличался, напротив, да и сам не скрывал, что за войну ему немало приходилось работать с подрывными элементами, дезертирами, а то и откровенными уголовниками, впрочем, ни разу не поминая, где именно. А ведь стоило копнуть в архивах, чтоб узнать — но только этого не хотели делать журналисты. Возможно, им самим была не слишком приятна подобная история. Тем паче, штрафрота Криницына расформировывалась по убытию состава шесть раз, до марта сорок пятого, почти каждые полтора месяца. Служили под его командованием действительно недолго, а он постоянно рапортовал в штаб о недостаче солдат «одной атаки». И в итоге поплатился. При взятии Зееловских высот, его тяжело ранили выстрелом в спину — явно, кто-то из своих, кого так и не нашли. После чего армейская карьера лейтенанта Криницына и заканчивается.

Но связи с родными Петренко я не нашел. Тем более, что сам Степан Патрикеевич родился сразу после войны, в семье, о которой мне на тот момент мало что было известно. Помогла Наталья. Оказалось, Петренко не настоящая его фамилия, прежняя, Кустов, доставшаяся от отца, сменилась после трагедии в семье. Об этом мне рассказала сестра Степана Патрикеевича, когда в очередной раз пришла спрашивать о построении защиты, будто речь шла о линии Мажино или Маннергейма. Слов она нахваталась, видимо, из детективных сериалов, но порадовать ее я ничем не мог. Сам еще не представлял, что предъявлять на суде, каких свидетелей допрашивать. Разве что саму Наталью, которая ни сном, ни духом о делах своего брата не ведала. Но хоть рассказавшая о семье двоюродного брата.

Отца, войну проведшего на заводе, обвинили в саботаже и подстрекательстве против Советской власти, отправили на пятнадцать лет, а через год и мать взяли по «делу врачей» — она работала зубным техником у известного на весь город стоматолога Шифмана, которого первым и заподозрили во вредительстве, а следом за ним и весь персонал клиники. Степана Патрикеевича усыновила двоюродная тетка, дала свою фамилию… да вот только от клейма «сын врага народа» мальчик так и не избавился. Ни отец, ни мать из лагерей не вернулись, где и когда они погибли — в управлении не сообщили ни тогда, ни позже. Да и сохранились ли дела — тот еще вопрос. Впрочем, мать реабилитировали уже в пятьдесят третьем, при Берии, а вот отца частично в шестьдесят втором, а полностью только в восемьдесят девятом. Это странное обстоятельство неспешной реабилитации заставило меня посмотреть на убийцу несколько иначе. Я стал разыскивать дела семьи Кустовых.

И вот тут как раз натолкнулся на знакомую уже фамилию. Оказывается, Криницын в сорок шестом стал следователем, а через год уже занимался политическими. Немудрено, учитывая его военный опыт, что руководство поставило лейтенанта на самый важный и ответственный участок работы. Он разбирался с дезертирами, уклонистами, социально опасными элементами, пропагандистами, пораженцами… список правонарушителей потрясал. Работал лейтенант, как и воевал, с размахом — аресты по наводкам Криницына проводились чуть не ежедневно. В рапортах указывались постоянно одни и те же фамилии «анонимов», коих прокуратуре и горкому партии следовало поощрить, как я понимаю, за доносы на бесчисленных вредителей и прихлебателей.

Разбираясь с делами, заведенными по указанию Криницына, я заметил, что следователь применяет часто проверенный принцип — брать семьями. Конечно, в документах не указывалось, применялась ли к арестованным физическое насилие, но психологическое и довольно коварное, да: Криницын любил допрашивать, намекая, что показания подследственного могут облегчить срок или и вовсе спасти кого-то из близких, так же арестованного чуть раньше. Или скостить срок уже попавшему в лагерь. Неудивительно, что очень многие себя оговаривали, на суде получая максимум, и рассчитывая, что тем самым спасают жену, брата, сестру, родителей…

Протоколы допросов гражданина и гражданки Кустовой я нашел с большим трудом — поначалу мне отказывали в их получении под разными смехотворными предлогами. Наконец, органам воевать со мной надоело, в архивы меня допустили.

Да, та же самая история повторилась. Криницын уговаривал отца взять все на себя, говоря, что пощадит жену, позднее, жене пел те же песни про супруга.

Из органов Криницын ушел в семьдесят шестом чине майора. Получил пенсию со служебными надбавками, а через десять лет и вовсе стал пенсионером союзного значения. Надо бы посмотреть, что это значит, но копаться в сети не хотелось. После, в нулевые уже, получил от государства «трешку» в старом доме. Куда часто наведывались журналисты разных изданий.

Дойдя до этого момента, я отправился к Петренко, взяв с собой копии дел его родителей.

Он глянул и невесело улыбнулся.

— Все же Натаха вас в это дело втянула.

— Считайте, сам влез. Вы все время молчите, надо же адвокату знать, отчего так.

— И много вам удалось выискать? — я вкратце пересказал суть моих архивных розысков. Петренко покачал головой. — Да, немало. О некоторых моментах даже мне не удалось узнать, а ведь тогда к архивам доступ был проще, не как сейчас. Но вы ведь юридическое лицо. Жаль, все же, вляпались в мое дело. Теперь шишек не оберетесь.

— Не думаю, что вляпался. Надеюсь, вы и на суде заговорите, и объясните присяжным, почему решились на убийство.

Он посмотрел на меня недоуменно.

— Простите, а разве вы не поняли?

Я пожал плечами.

— Не сильно, признаюсь. Ваших родителей, пусть и не сразу, но реабилитировали, а сам Криницын, хоть и работал методами довольно подоночными, но стоял на страже государственных…

— Ничего не поняли, — коротко резюмировал он. — Ничего. Думаю, и говорить мне вслух не стоит. Меня в принципе не понимали, ни тогда, ни сейчас. Я ведь не просто упыря приговорил, я… я еще раньше хотел эту систему заклеймить. Нюрнберга хотел. Над всей этой сворой из ВЧК, ОГПУ, НКВД, КГБ. В перестроечные годы многие требовали суда над КПСС, но что это… просто партия власти. Над ней трибунала без доказательства преступности репрессивного аппарата не построишь. Вы меня должны понимать, — он говорил коротко, отрывистыми фразами, будто воздуха не хватало. — Вы же адвокат.

Я кивнул. Петренко вскочил с места, затем сел.

— Я ведь еще когда обращался в Верховный суд, когда тетя Тоня отошла в мир иной. При ней не хотел. Да, моего отца реабилитировали, маму тоже, но это же смешно. Вы что, не понимаете, насколько смешно и подло? Палачи говорят простым людям: да, мы ошиблись, брали много и может даже, не тех, но наш курс все равно верен, наши действия направлены на укрепление и подавление… и так далее. Я палачей хотел судить. Тех, кто придумывал обвинения, доказывал недоказуемое. Кто издевался и бил или пытал или все вместе. Кто выносил приговоры — безумные и бездушные. Всех их хотел прижать. В девяносто третьем хотел, потом в девяносто пятом. Да плевать на меня хотели! Никто не слушал, ни при СССР, ни без него. «Не дело, надо другим заниматься, мы не можем всех осудить, — милостиво объясняли мне опытные юристы — если вы этот муравейник разворошите, придется полстраны пересажать только за то, что кто-то на кого-то когда-то настучал». А разве не надо? Скажите?

Я молчал. Воздуха стало не хватать нам обоим. Потом произнес.

— Вы сильно задумали. Но ведь….

— Именно. Суда не случилось. Да и не могло выйти — место одних партийцев, официальных, заняли их вторые секретари. А в других республиках и вовсе те, кого назначили перед развалом. Что же они — сами себя отхлестают? Или преемники их? Эта система, она… да она у нас не в семнадцатом возникла. Опричнина и «слово и дело государево» — это ж веками, веками происходит. А народ все безмолвствует.

Он налил себе воды в пластиковый стаканчик, но пить не смог, задыхался. Наконец, выговорился и немного успокоился. Только тогда объяснил, зачем убил Криницына.

— Я ведь не ради родителей, хотя да, и из-за них тоже. За их страдания. Это как акт возмездия. Не суд, конечно, нет, но возмездие палачу. А ведь он палач, вы узнали, да что вы, все знают, кто еще жив остался, кого он сиротами сделал. Я за всех них возмездие свершил. И пусть теперь делают, что хотят. Пусть хоть немного подумают. Пусть…

Он закашлялся. А я, когда ему чуть полегчало, стал рассказывать о новой линии защиты. Сотрудничать он согласился и обещал рассказать все, что я попрошу у него как свидетеля, на суде. Что и сделал.

— Я помню первые заседания суда. Ходил на них, часто в ущерб работе. Ты сумел поставить на уши всех. Но ведь Петренко…

— Да, мы выиграли дело. Хотя он сам, сколько я ни просил, о себе ничего не рассказал. Хотя Петренко, сколько я ни просил, о себе ничего не рассказал. Ни о судьбе «сына врага народа», ни о безмолвном попирании его прав практически во всем. Говорили те свидетели, которых находил я. Или те, которых приглашал прокурор. Правда, обвинитель совершил тактическую ошибку, решив добить нас военными заслугами Криницына. Будто не знал, чем это обернется. А ведь их и в самом деле, было много, родных и близких тех, кто или погиб по приказу младшего лейтенанта или, позже, проходил по делам, состряпанным старлеем Криницыным.

— Сколько всего?

— У него дел оказалось? Около трех сотен, я сейчас уже точно не вспомню. Я же говорил, что работал он с размахом. Вот и тут себя не щадил, — Феликс помолчал. — А выжить удалось от силы половине. Очень многим не повезло, как родителям Петренко, — и задумчиво произнес: — Удивительно, как их сын сумел не скатиться по наклонной, оступиться лишь раз, когда купил вот этот пистолет, еще во время войны с Грузией, у каких-то бандюков. Впрочем, это ему простили, как простили и все остальное. Наверное, вынесли бы на руках из зала суда, сразу после вердикта присяжных.

— Невиновен.

— Именно. Мы выиграли то дело, но суд отправил его на доследование, сменив состав на, как ему казалось, более лояльный. Выиграли и второе. И третье, уже у областной прокуратуры. С долгими перерывами дело длилось три с половиной года. Потом пришло решение из Москвы — присяжных не собирать, рассматривать узким составом. Меня вежливо попросили больше не лезть в качестве защитника, — Феликс усмехнулся горько. — Я рад был полезть снова, в четвертый раз доказывать, но именно тогда на меня накатали телегу, а посему суд постановил о моем отводе.

С Петренко я встретился последний раз незадолго до нового слушания. Он все знал и без моих слов. А потому вид имел мрачный, от прежних, пусть и наивных иллюзий, не осталось и следа. Спросил меня: «Выгнали?», на что я кивнул головой. «Это даже хорошо, ведь вас теперь оставят в покое. А со мной… теперь понятно. Изначально понимал, что одному гору не сдвинуть, да даже с вами как оказалось, тоже. Сам начал, самому и расхлебывать. Но больше позора в свой адрес я терпеть не стану». Я его спросил, будет ли он молчать, говорил ли с новым защитником, на это он уже ничего не ответил. Время нашего общения подошло к концу, мне пришлось уйти. Петренко не смотрел в мою сторону, мне показалось, вздрогнул чуть раньше, чем хлопнула за мной дверь.

— Дело как-то странно замяли, — вспомнил я. — Что дальше было?

— Ничего, — пожал плечами мой друг. — В первый год районные, областные и даже федеральные СМИ взахлеб писали о случившемся, но потом и радость сошла на нет, и кажется, всем надоело слушать одно и тоже — просто, как и сам Петренко, журналисты разуверились в благополучном исходе. Наверное, не стоило сдаваться, но сам знаешь, как у нас обычно происходит. Всегда проще махнуть рукой и переключиться на что-то иное. Последнее заседание суда можно было проводить и в открытом режиме, все равно никто бы ни пришел. Только его не состоялось. Петренко наутро нашли повешенным в камере.

— Вот как? — произнес я. — Не знал.

— Дело закрыли. Газеты поминать о таком завершении даже не стали, ограничились кратким сообщением на последних страницах и все. А через восемь месяцев кто-то в коллегии адвокатов вспомнил про «телегу». Как же, я ведь принуждал свидетелей обвинения к даче ложных показаний и пытался заставить силой. Учитывая мою комплекцию, именно такие формулировки и правильны.

Он вздохнул, откинувшись на спинку скамейки. Передернул плечами.

— И что теперь думаешь делать? — после недолгой паузы спросил я.

— Даже не знаю, — после недолгой паузы произнес он. — Пока немного похандрю. А потом… наверное, стану консультировать граждан в вопросах права, уголовного или административного; впрочем, последнее мне не мешало бы подтянуть. Столько поправок повыходило….

— А как же твоя практика?

— Не знаю, не решил еще, — он посмотрел на газету, которую до моего появления держал в руках, пытаясь читать, и бросил ее в урну. — Не уверен, что смогу достойно продолжить. Наверное, закончу дела так же, как и начинал — в юридической конторе большого административного здания.

— Феликс, прекрати. У тебя имя.

— Что значит имя? — он хмыкнул. — Ладно, я пока еще хандрю, дай немного побыть в нужной тарелке, хоть месячишко. Лучше пошли пить чай, октябрь на дворе, а я продрог, читая объявления потенциальных конкурентов. «Бесплатный вопрос юристу — платный ответ психолога», — он все же улыбнулся. — Подумаю обо всем этом, когда откупорю шампанского бутылку иль перечту «Женитьбу Фигаро». А пока чай.

После чего поднялся и повел меня к подъезду.

Укол совести

Вечером позвонил Тихон. Голос хриплый, будто простуженный.

— Галка пропала, ушла к подруге, до сих пор нет, — и понимая, что я отвечу, тут же прибавил. — Звонил я, узнавал. Подруги тоже нет, собрались на речку с парнями, те уже вернулись, а…

И замолчал.

— Когда ушла? — наконец, спросил я, пытаясь прервать липкую тишину.

— Позавчера. Галка там целыми днями пропадает, у нас ей скучно, а там… — и добавил вертевшееся в мыслях: — Как бы не случилось, как у тебя тогда…

— Будто ничего иного не может произойти.

— Я всегда вспоминаю именно тот случай.

Мы еще поговорили, я пообещал поднять все связи, сам попытаться отыскать. Пока искал записную книжку, подошла жена, пересказал ей звонок приятеля. Кивнула, согласившись со мной.

— Ничего не меняется, — сказала коротко. — Вряд ли что дурное случилось, но постарайся найти побыстрей. Ради общего успокоения.

Сколько лет прошло, а все помнят, будто вчера случилось. Двадцать с гаком лет минуло, два кризиса пережили, развал страны, а прочих неприятностей, помельче масштабом — и вовсе не перечесть. А в городе, как девушка пропадает, сразу вспоминают ту историю поздней весны восемьдесят девятого.

Я тогда работал следователем городской прокуратуры. Имел большое желание в ближайшие годы уйти на вольные хлеба: либо практикующим юристом, либо адвокатом. И не потому, что платили мало — работа захлестывала. Город затопил девятый вал преступности, и все больше происшествий случалось по тяжелым статьям. А мы еще радовались, что не Москва, Ульяновск или Казань — там криминал бесчинствовал, группировки с кровью делили город, воры в законе избирались в горсоветы на волне общего недовольства прежними избранниками.

Когда в городском парке обнаружили обезображенное тело Игоря Суходола, отец которого работал замначальником угро города, шум вышел первостатейный. Понятно, папаша рвал и метал, требуя от своих подчиненных немедля найти маньяка, загубившего его сына. Не церемонясь, публично обещал лютую кару отморозкам или своим, если не начнут шевелиться. Естественно, все силы оказались брошены на поиск убийц или убийцы. Нашему следственному отделу при городской прокуратуре не давали продыху, больше того, все прочие дела пошли побоку, а центральным, если не единственным, стало именно это. Из секретариата ГУВД звонили дважды в день, нажимали, требовали, приказывали. Версия о маньяке, убившем молодого человека, высказанная по неосторожности кем-то из угро в первые дни, прочно закрепилась у Суходола-старшего и всего аппарата. Требовали найти и обезвредить любыми средствами, даже не арестовывать, а именно обезвредить.

У меня самого поначалу роилась такая идейка. И немудрено — тело было изуродовано от сих, до сих: разрезаны горло и грудь, да еще и оскоплено. Не стоит забывать, что в те годы во всяком зверском убийстве видели след маньяка, ведь сколько их разом всплыло тогда, наследников Чикатило, едва не в каждой области. Потом уже, когда горячка первой недели схлынула, в отделе стали задумываться — а не было ли иной причины смерти? Месть за поруганную честь, криминальные разборки, что-то еще, нам неведомое. Ведь что мы знали тогда об Игоре Суходоле, кроме того, что он заканчивал экономический факультет университета? Почти ничего. А потому искали наугад, руководствуясь окриками с Казематной улицы, где в те годы располагалось угро. Надо думать, ничего не находили. Потому я попросил начальника отдела пройтись по знакомым Игоря. Может, зацепка какая найдется. Он кивнул, я двинулся в университет.

Ничего особенного не накопал. Здесь он являлся нечасто, друзей не имел, все знакомства почти шапочные. Да он сам по себе, как выяснилось позже, вовсе не имел близких контактов, только те, что необходимы сейчас. После же рвал все ниточки, переходя от одного знакомца к другому. Но несмотря на редкость появлений, каждую сессию сдавал в срок, был хорошистом. Что неудивительно, в мае или декабре Игорь приходил к декану и платил что-то около пятисот долларов — да-да, настоящих долларов — и ему тут же, не сходя с места, прописывали все необходимые зачеты и экзамены. Вот и сокурсники его видели мало, когда Игорь сам желал с кем встретиться, да и знали о нем столько же, сколько и мы тогда.

Я получил разрешение на повторный осмотр его квартиры. Милиция уже покопалась в вещах, ничего подозрительного не нашла, впрочем, она и сама не знала, что именно следует искать, когда ловишь маньяка. Ограничились поверхностным осмотром. Я тоже не стал углубляться, другое поразило. Сама обстановка. Да, знал, что квартира куплена в квартале молодежного кооператива, знал и что сумма выплачена сразу. Но вот представить обстановку… это надо было видеть.

Сейчас конечно, подобное не новость, но в те годы… Я еще не успел насмотреться на такие жилища. Раньше это были хаты барыг, спекулянтов, воров и черных антикваров. А тут, обычный парень, только с влиятельным родителем, мать несколько лет назад утонула на курорте где-то на Солнечном берегу. Чувствовалось, что батя души в отроке не чаял. Было все: дорогая заграничная мебель, полки которой ломились от аппаратуры, кухня не вмещала технику, смысла которой подчас я еще и понять не мог. Понятно, все куплено за инвалютные рубли в «Березке», а видеокассеты к «Панасонику», — с рук, у торгашей с рынка. Те сбагривали хорошие копии заморских фильмов по двести пятьдесят рублей, а то и за триста, как раз на мою зарплату. Наверное, милиция при осмотре тоже дивилась, перебирая невиданные сокровища, ровно Бен Ганн, ухвативший богатства Флинта. Вот только вынести и перепрятать не могла.

Я тоже поразился коллекцией, затем пошарил в шкафах. Внезапно внимание привлек простецкий джинсовый костюм, я посмотрел на подкладку, работы местного кооператива. Зачем он сдался Игорю?

Удивительно, что ярлык нашелся, обычно кооператоры притворяются иностранными компаниями, вроде «Джордаша», «Ли», «Лакосты» и прочих. И клиентам приятно, и себе больше навара. Эти же били себя в грудь. Как-то странно. Пошел разведать.

Шарашка оказалась тоже непростой. Не работой — работниками. Руководил ей бухгалтер, которого взяло за жабры ОБХСС лет десять назад, но видимо, несильно, раз освободился уже через пять лет, а теперь нацарапал деньги на собственную фирмочку. В ней трудились ему подобные — люди, которых общество, осудив, обратно уже не возьмет ни за какие коврижки — мошенники, мздоимцы, казнокрады и хулиганы. Один из портных, работавших как раз над «варенкой» Игоря, Павел Трофимов, отсидел трешку за «превышение пределов самообороны» и теперь иной работы, кроме как в такой вот пошивочной, ему стало не сыскать. На работе мастера не оказалось, я спросил адрес. Конечно, выдали, только не сразу, все пытались вызнать, не по новому ли делу Павлик собирается загреметь. Пришлось успокаивать. Странная контора, не то богадельня, не то малина. С наскоку и не разобраться.

Адрес оказался верным, Павел сидел дома, строчил и клеил лейблы. Увидев корочку, сразу дернулся, но тут же взял себя в руки. Вообще, парень был тертым, даром, что от звонка до звонка сидел. На вопросы отвечал, избегая лишнего, на фотку Игоря покивал, мол, приходил такой упакованный фраер, представлялся журналистом, хотя явно будущий барыга. Я усмехнулся, Павел будто с лица читал. Очень не исключено, что окончи Игорь свой «платный факультет», пошел бы воровать по специальности. Когда услышал, что Суходола убили, куснул губы, но и только. Принялся рассказывать про заказ. А чуть после, когда я стал расспрашивать о работе и вовсе успокоился. Я понимал, Павел явно не договаривает, но что именно, никак в толк не брал. Где-то еще с Суходолом пересекался, в таких вопросах, о которых лучше не заговаривать. Может, что-то по прошлой судимости? Или по будущей?

Уже прощаясь, задал вопрос о журналисте — Игорь показывал корочку или просто представился? Оказалось, охотно демонстрировал, именуя себя Алексеем Алешиным, интересно бы на нее глянуть.

Когда уходил, дверь открылась сама. На пороге стояла старшая сестра Павла, Тамара приятная на вид девушка лет двадцати пяти. Молодой человек спешно проводил сестру в комнату, закрыв, молча покрутил пальцем у виска. Не в себе с рождения, но вот устроилась на пошивочную фабрику, а с нее и я стал портным. Не бросать же, если что. Я зачем-то спросил о пенсии, Павел тут же закивал: с этим порядок, получает и льготы и пенсию по инвалидности, работает хорошо, проблем нет. Даже сдружилась там, на фабрике с одной. Ну и что, что головой по-прежнему семилетка, Тамара, она, она хорошая, добрая, простая. С ней легко.

От него отправился в редакцию областного телевидения — корочку собственного корреспондента программы «Прожектор перестройки», Игорь демонстрировал и Павлу, и его начальнику. Меня огорчили дважды: программа никогда не имела собкоров в нашей области, и понятно, ни о каком Алексее Алешине на канале понятия не имели.

Пришлось возвращаться к нему домой, ковыряться в ящиках и выискивать причины странного представления. Пока это единственная зацепка, которая хоть куда-то могла привести. Может, знакомый работал когда на телевидении, может, кто из родичей? Ведь, для чего-то Суходол завел себе этот пропуск, не просто купил на рынке, где продаются забавные корочки, вроде «Везде пропускать» или «Агент ЦРУ». Еще три года назад за такую самодеятельность сели бы эти работнички на пять лет, как минимум. Но времена больно переменились, а потому власти не успевали реагировать на все то, что сами на свою голову разрешили. Народ неожиданно для себя раздышался и пользовался этим на всю катушку. Это много позже он будет ругать восьмидесятые и грезить о новом застое, а пока сметал перепечатки запрещенных совсем недавно книг, и свежие выпуски недавно открывшихся газет, смотрел с утра до ночи телевизор и стоял в бесконечных очередях — к лету восемьдесят девятого дефицитом стало все, кроме пустых прилавков. Ну и талонов на соль, сахар, мясо, водку, табак, крупу и так далее.

Снова сорвал пломбу, открыл квартиру, не обращая внимания на высунувшуюся соседку. Потом спохватился, подошел. Поинтересовался Игорем, вернее, не столько им, все, что она рассказывала, давно запротоколировали в милиции, а его костюмом.

— У меня сын на этой чертовой «варенке» помешался, — тут же заметила женщина. — Вроде солидным человеком растет, аспирант, готовится к защите, а туда же. Денег у нас не как у этого, вот и решил сам сделать. Взял старые вьетнамские джинсы, налил отбеливателя, ну и… дурак, что сказать. Зато все в дырьях, как у бродяги. Говорят, на Западе это даже модно. Чего, может, накопит денег, будет, в чем туда поехать.

— Вы часто видели Игоря в костюме из «варенки»? — перебил я словоохотливую женщину. Та плечами пожала.

— Я его вообще редко видела, у него ж свободный график. Студент, что там, да и родителями бог не обидел. Вот дурью и мается. Вроде сессия в разгаре, а его ни слуху, ни духу. Только по выходным встречались, да и то мельком. В «варенке» я его сроду не видела, да и зачем, он же весь из себя фирма́. — договорила и, извинившись, захлопнула дверь.

Квартиру я перерыл, искал и в столе и в ящиках комода, секретера, платяного шкафа, нет, напрасно. Ни записок, ни посланий самому себе, ни безымянных телефонов в записной книжке. Даже в тайнике в румынской стенке — интересно, а почему он там вообще предусмотрен? — нашлась только забытая инструкция. Остальные лежали в обычном ящике.

Я долго сидел перед ним, потом спохватился. Черт дернул, достал видеокассеты, стал перебирать, ведь ни разу не пользовался такой штуковиной. Достал первую попавшуюся кассету с названием «Предатор», написанным корявыми буквами, попытался сунуть в отверстие, прикрытое шторкой. Что-то не давало, приоткрыл. Внутри уже находилась кассета. Хотел поменять, но для чего? Минут через пять сообразил, как включить магнитофон, затем вспомнил о телевизоре, затем сообразил нажать на пульте двадцатидюймового «Сони» кнопку «Видео». Только тогда и увидел.

Нет, сперва я подумал, это какой-то эротический фильм, вроде «Эммануэль» или «Греческой смоковницы». Вот только камера не меняла положения своего очень уж долго, а герои больно откровенно занимались сексом. Парень, кажется, не притворялся, а вот девчонка…

И только тут я понял, что знаю этого парня. А может быть, — еще через несколько попыток остановить запись — и эту девушку тоже когда-то видел в прокуратуре. Запись не очень четкая, лицо смазывается в движении.

Остановился, резко поднявшись. Вытащил кассету, руки тряслись, заправил другую. Та же картина, тот же парень, та же обстановка. Только девушка другая. Вернее, женщина. Вернее…

Я вырвал кассету, выскочил из квартиры. Забыв шлепнуть пломбу, не дожидаясь лифта, скатился по лестнице на первый этаж, тут только сообразил, что делаю, и немного отдышавшись, вернулся.

Он не мог это продавать. Не мог показывать. Смотрел только сам, пересматривал старые записи, пока не находило и не появлялась новая. И девушка и кассета. Обе девушки вели себя странно, возможно, были под кайфом во время соития. А потом что он с ними делал? Я попытался вспомнить, точно ли видел первую девушку, совсем молоденькую, в прокуратуре. Как бы распечатать изображение с пленки? Хотя, черт, что я несу, надо просто поднять архивы за последние полгода-год. Должен найтись какой-то след.

Я заскочил в прокуратуру, попросил видеомагнитофон, на меня посмотрели не слишком приязненно, — единственная такая машина стояла в кабинете у начальника, а он находился на заседании, так что пришлось объясняться и ждать. Не теряя времени, заглянул в отдел по тяжким и особо тяжким. Даты, проставленные видеокамерой при записи, указывали на начало года, с разницей всего в две недели. Я поискал свежие вердикты об изнасиловании, нет, сколько ни копался, напрасно, ни фото, ни время подачи заявления не подходили. Пусть наш город достаточно велик, а область и подавно, но такие случаи все еще большая редкость, даже в те трудные времена. Одно-два за неделю, самый урожай, а обычно раз в декаду. Чаще всего совершались приезжими или знакомыми и распутывались быстро, даже если преступник ударялся в бега. Но заявлений на Алешина или Суходола найти не мог.

Вдруг остановился, хлопнул себя по лбу. Конечно, что же это я. Ничего подобного ни до суда, ни до прокурора дойти не могло в принципе. У него же отец фактически руководит угро, так о чем Игорьку беспокоиться? Значит, надо ехать на Казематную, или трясти участковых.

Тем временем, начальник следственного отдела прибыл. Получив пленки, посмотрел их всего пять минут и пулей выскочил из кабинета. Вырвал меня, оттащив от телефона, пока я названивал участковым, схватил за грудки и хрипло спросил:

— Где достал? Только не говори, что просто нашлись.

— Почти просто. На адресе Игоря Суходола. У него этих записей…

— Живо в квартиру. И возьми кого-то с собой. Все перетряхнуть, узнать, где он снимал все это. И не звони мусорам, они ж там все за папашку встанут. Нам самим надо. Я к прокурору области. Ну, чего встал, быстро.

Брякнув трубку на рычаги, хватанул двух сотоварищей, поехали на адрес кооперативной квартиры. Ехали уже на служебной машине, мне показалось, добрались за мгновения. Наверное, так и было, вроде недалеко и автобусом. Стали перекапывать заново. Один искал адреса, другой любопытствовал лекарствами, я же пересматривал кассеты.

Нашлось сорок шесть штук. И всего три чистые, вернее, занятые означенными на них фильмами. Тимофей нашел адрес, вроде бы тот, что нужен, Посадский проезд, тридцать, корпус два, в двух остановках от дома Суходола. Позвонив в ЖЭК, он узнал: подвал сдан под монтажную областного канала. Мой приятель и корочку в комоде соответствующую нашел, просроченную как полгода. Значит, вот как оно. Упаковав все, что нужно, я отправил Тимофея в прокуратуру области, Илья же остался потрошить шкафы в поисках таблеток, благо, шарил в них отменно.

В ЖЭКе дубликата ключа не нашли, странно, но не удивительно. Потому взял с собой слесаря, тот осторожно работая топором, высадил не шибко надежную дверь. Пошарив по пустым закоулкам, складам первомайских манифестаций и ленинским уголкам, нашли нужное помещение с надписью «Прожектор перестройки. Студия записи». Слесарь слегка ошалел, увидев подобное. Выламывал хлипкую дверь уже я.

Внутри маленький предбанник: столик на двоих и шкаф с литературой, кажется, взятой со склада — тома классиков марксизма, вперемешку с методичками по разным областям знаний. Вот тут-то и находились лекарства, в ящике небольшого серванта, где хранились чай, кофе и крекеры. Жаль, телефона не было, сразу дал бы Илье отбой. Ну а за следующей дверью, располагалась именно та комната. Спальня, гардеробчик для хозяина и видеокамера. Неяркий свет придавал некое подобие интимности обстановки, да и затенял саму камеру, ведшую скрытую запись. Хотя как скрытую, даже имей возможность пришедшая возражать, Игорь быстро бы ее уговорил. Он любил придушивать жертвы перед соитием.

Я записал контакты слесаря, он согласился быть свидетелем обвинения. Единственное, о чем я попросил — ни слова милиции, если что, обращаться только в прокуратуру, ко мне или моему начальнику. Его это даже насмешило, показалось, будто мы друг с дружкой соперничаем. Хотя да, и такое случалось.

Через полчаса прибыл прокурор, красный как рак, взмыленный и беспрерывно отирающий лоб. Показали место преступления, эксперты тут же принялись за дело: щелкали затворы, сыпалась угольная пыль. Дегтярь без задержки поспешил на выход, немного отдышавшись, позвал меня к себе.

— Ты даже не представляешь, что раскопал, — без всяких экивоков начал прокурор, снова утирая испарину. — Я как увидел, кто там резвится и как, чуть сердце не остановилось. А папашка-то его, он ведь у меня на груди плакался, просил все силы бросить, а я… он же друг мой старый, два десятка лет вместе…. И такое.

— Суходол не мог не знать, Василий Федорович. В сыне он души…

— Да я понимаю, понимаю. Боюсь, как бы мы чего хуже не нашли.

— Куда уж хуже.

Прокурор оказался прав. К несчастью. Двух дней не прошло, как осторожно опрошенные нами участковые начали показывать листы заявлений об изнасиловании, отвергнутые под тем или иным благовидным или не шибко предлогом. Утверждали, что в каждом таком случае препровождали потерпевшую к Суходолу лично, а после беседы, обычно обстоятельной и долгой, те уходили в слезах. Помощь родителей не спасала положение. Суходол оказывался везде и всюду, угрозами, шантажом, деньгами, наконец, предотвращая возбуждение дела против сына. Та девчонка, пришедшая просить помощи у прокуратуры, оказалась одна, настойчивая, но ведь и ее спровадили, кто-то из наших, посчитав, что прежде этим должна заняться милиция. Или получив взятку от товарища полковника. Прокурор велел не доискиваться среди своих, а все силы бросить на доказательства вины замначальника угро. И вот тут вылез тот самый случай, которого так боялся Василий Федорович. Одной из девушек стало настолько плохо после лекарства, что буквально через несколько минут она скончалась. Игорь старался уже над мертвым телом, даже не сознавая этого. Слишком большая доза клофелина, которую он подмешал ей в чай, верно, привела к остановке сердца. Тело нашли почти случайно, на заброшенной стройке, в котловане. Нам сильно повезло, что дом престарелых, который по плану должен быть законен в прошлом году, так и остался на уровне фундамента.

— Теперь надо колоть полковника, — приказал Дегтярь. — Я сам пойду с ним поговорю. А вы со мной, на всякий случай.

Материала собралось на двадцать девять жертв, включая погибшую. Клофелин делал свое дело — оставляя не слишком приятное, но тягостное послевкусие дурного сна, он у многих пострадавших отбивал память. Если и вспоминали что-то, то будто не всерьез, не взаправду. Потому и дать показания уверенно согласилась лишь двадцать одна пострадавшая, с остальными прибыли родители. Тем паче, четверо девушек не достигли восемнадцати, а это уже совершенно другая статья — для отца и для сына.

В угро мы прибыли группой из семи человек, во главе с Дегтярем. Около одиннадцати вошли в здание розыска, как раз в тот момент, когда планерка закончилась. Трое следователей, в том числе и я, зачем-то взяли с собой оружие. Будто на захват отправились. Честно признаюсь, до этого времени стрелять, тем паче, на поражение, мне не приходилось, но в тот момент, когда мы поднялись на этаж к Суходолу, я не сомневался, что именно сейчас придется. А потому поминутно касался подплечной кобуры, где удобно прятался ПМ. Милиция молча расступалась, давая дорогу. Тимофей шел последним, он нес коробки с кассетами и показаниями свидетелей.

Суходол открыл, молча разглядывал нас, но пропустил в кабинет. Не дожидаясь слов Василия Федоровича, полковник произнес:

— Игоря вспомнили? Я как чуял, что именно сегодня придете. Даже со своими ругаться раньше закончил, — он попытался улыбнуться. Но затем посерьезнел, поинтересовался: — Что накопали?

— Интересное кино накопали, — в тон ему ответил прокурор. — Не против глянуть?

Суходол глянул. Выдержал минут семь, потом лицо его перекосилось, он нажал кнопку на пульте, еще раз, затем, не в силах остановить проигрывание, с силой швырнул в телевизор.

— Сволочи, — едва слышно прошептал полковник. — Сволочи.

Мы молчали.

— Ты этого не видел, Сергей? — спросил, наконец, прокурор. Суходол покачал головой, вздрогнув всем телом. — Но знал?

— Да, — прохрипел тот в ответ. — Что ты еще ожидал? Знал. Молчал. Помогал. Выгораживал. А еще я каждое лето на лечение его отвозил, в Западную Германию. Без толку. Что мне прикажешь, молчать и ждать? Или самому порешить? Не лечилось ведь, ни хрена не лечилось. Ничего не сделали. Никто.

Он еще говорил что-то, все тише и тише, наконец, замолчал. Прокурор так же не говорил ни слова. Кто-то постучал в кабинет, дверь приоткрылась на миг и тут же закрылась осторожно.

Дегтярь покачал головой.

— Что же ты наделал, Сергей.

— Что? — беззвучно спросил полковник.

— Сколько это продолжалось?

— Года три, нет, больше, наверное, с половиной. Первый раз вроде помогло, потом он опять. Я у него один, к кому ему идти?

Ему не ответили.

— Про смерть девушки знал?

Суходол вздрогнул.

— Да, знал… я сам место нашел.

— Я так и понял. Лекарства тоже доставал сам? — тот в ответ кивнул. — А подвал кто нашел?

— Игорь. Да теперь-то что, — он выглядел еще хуже, чем в день известия о найденном теле сына. Будто короткая эта беседа вымотала из него лет двадцать жизни. Прокурор вздохнул.

— Сергей, ты сам должен понимать, что натворил.

— Я понимаю, Василий. Прекрасно. Не думай, что держусь, мне другое надо. Я знать хочу, видеть того маньяка, который сына распотрошил.

— Сергей, маньяк мертв. Его и распотрошили.

— Мне нужен убийца, — резко повысив голос, буквально каркнул он. — Я не сдвинусь с места, ни черта не скажу, хоть режь, но убийца мне нужен. Я понимать хочу, что и его кара постигла.

— Ты стольких покарал, ты сам, чего тебе его жизнь?! — не выдержав, в ответ вскрикнул и Дегтярь. И тут же мягче: — Найдем, не сомневайся. Он же не просто так, он… найдем.

— Спасибо, — глухо произнес замначальника угро. — Ну, постановление на арест у тебя наверняка есть, руки протягивать?

Прокурор покачал головой.

— Завтра придешь. Сам. И все расскажешь.

— А вы…

— Я помню.

На следующий день Суходол прибыл в прокуратуру. Рассказал, что знал, это отняло часов шесть, если не больше. Постарался припомнить все, памятные ему случаи, уточнял по записной книжке (ее потом приобщили к делу) те или иные подробности общения с сыном. Жили они после смерти матери по-прежнему раздельно, что было для меня довольно странным: если уж так пекся о сыне, возил на обследования, пытался лечить, старался помочь, что же не присматривал за ним денно и нощно, а лишь откупался деньгами или услугами? Впрочем, этого вопроса никто полковнику не задавал. Хватило и других. По окончании допроса его заковали в наручники и отправили в СИЗО.

Картина вырисовывалась однообразно простой. Когда припекало, Игорь ездил по городу, останавливал нравившуюся ему девушку, показывал корочку собкора популярнейшей передачи и предлагал ответить на вопросы. Если дело клеилось, говорил, что неплохо бы записать ее историю на видео. Скорее всего, тогда он был без машины, общественным транспортом отвозя ее к подвалу. Там он «снимал напряжение», как это обычно бывает перед записью — но только не просто успокоительно беседовал, а добавив клофелина в чай, дожидался, когда жертва сомлеет. И лишь потом… ну а после отвозил подальше, уже на машине, в какой-нибудь глухой уголок, чтоб не увидели тачку и жертва не сразу сообразила, что с ней случилось. И всегда использовал презервативы, не то боялся заразиться, ну да СПИД не спит, не то из предосторожности, высказанной отцом. Он и раздевал и одевал их как кукол. Бережно. Верно, так же и отпускал обратно в мир.

Тем же утром, когда Суходол прибыл к прокурору, я спустился в архив, нашел старое дело Павла Трофимова, взял картонку с отпечатками пальцев и двинулся к криминалисту. Сравнение их и тех, что обнаружили на теле Игоря Суходола, заняло полминуты от силы. Странно, что до той поры никто этого не сделал, впрочем, искали сидевших по другим статьям.

После отправился к Павлу.

Его сестру следователи не трогали, хотя бы эту мою просьбу удовлетворили. Да и что она, семилетняя по разуму девочка, могла рассказать на суде? Дегтярь согласился со мной, не раздумывая. А я теперь отбирал у нее брата. Кто знает, насколько.

Павел, услышав мой рассказ, не стал спорить. Просто кивнул.

— Как и когда вы знаете. Позвонил ему, попросил подъехать, у него еще был один заказ, не у меня, но неважно. После того, как узнал, что он с Томой сделал, я… я иначе не мог, — я кивнул, он хотел что-то добавить в оправдание, но вместо этого принялся рассказывать дальше: — Встретил на дороге через парк, там один путь от машины, под «кирпич» этот пижон и первый раз не поехал. Взял под белы руки, потащил через речку, тот даже не пискнул, когда понял, о чем пойдет речь. Ну и там уже разделал, как свинью. А вы нашли. — Я зачем-то спросил, что он при этом чувствовал, Павел только пожал плечами: — А ничего. Вы представьте, что Тома почувствовала, когда утром домой вернулась. Что я пережил. Сколько других… сколько он всего? Сколько? А смерти были? — Он потряс головой, стиснул зубы. — Даже представить не мог. А еще папашка его все орал, мол, ищите маньяка, ищите. Я ведь нарочно так сделал, чтоб искали маньяка, только о них и пишут. Хотя понимал: раз отсидишь, проверять будут, как ни крутись, найдут.

Очень хотелось сказать ему, чтоб уезжал, вот сейчас же, немедленно вызвонил сестру и вместе с ней убрался в такую глухомань, откуда возврата нет, и сидел там, не высовываясь… а сколько? Пять, семь лет? Тогда даже самый догадливый, самый прозорливый и представить себе не мог, как быстро затрещит по швам, разойдется границами бывший союз, как легко можно будет исчезнуть на его территории. Знай я все это, велел бы уезжать? Или повторил, что и произнес в те минуты?

В тот день я напомнил о сотрудничестве со следствием и велел собираться. Павел пожал плечами, нарочито усмехнувшись. Хотя сам понимал, что может произойти и с ним и с сестрой. Ответил только, мол, народ на моей стороне, много не дадут, даже по второму разу.

Он был прав. Дали пять лет, хотя прокурор, не Дегтярь, конечно, районный, просил вдвое больше. Огромная толпа, требовавшая под окнами помилования, озверела, услышав приговор. Трифонова чудом отбили у разъяренной массы людей, желавшей освободить героя.

А днями позже та же самая толпа сумела-таки прорвать куда более мощные кордоны милиции и добраться до Суходола. Ему здорово досталось, но в колонию он отправился более-менее целым. Уезжал далеко, скрытно, чтоб не дай бог, никто не проведал. Все равно узнали. Потому этапировали еще раз. Он получил пятнадцать лет, из которых отсидел двенадцать. Вышел уже в новом времени, в новом тысячелетии. Прожил на свободе всего две недели. А затем соседи нашли его повешенным.

Никто не стал разбираться, что случилось на самом деле. Сам ли он свел с собой счеты или помог кто. Казалось, никому это уже не интересно. Суходол, казалось, остался героем вчерашних дней, хотя это и не так, раз Тихон, стоило только запропаститься его дочери, первым же делом стал названивать мне, поминая именно этот случай из жизни города. Слава богу и по сей день самый страшный в его истории.

Ну а Павел… я и сейчас не знаю, верно ли поступил тогда. Наверное, нет. Ведь я за него был в ответе, а так ничего и не сделал.

Трифонов вышел через три с половиной года по УДО, память о нем еще не успела стушеваться, а потому его возвращение встретили газетчики, телевидение. Он тоже попал в другую страну, к которой надо привыкать, приспосабливаться. Вот только ни он, ни Тамара, тем паче, сделать этого не смогли. Сестру Павла выдворили с работы в девяносто втором, стоило рассыпаться стране. Первое время она чуть не голодала, перебиваясь помощью редких и невнимательных дальних родичей. Потом, когда вышел брат, снова попыталась держаться за него. Но Павел, вдруг ощутивший и пропавший к нему интерес общества и пытавшийся не раз и не два напомнить оглохшим согражданам о своих простых вроде бы нуждах, постоянно получая пинки и отвороты, озлился. Не нашел ничего лучше, как найти другой способ отмщения. С какой-то бандой влез в поместье одного барыги, по тогдашним понятиям «нового русского», расправился с ним и его охранником и вынес несколько сотен тысяч долларов наличными и украшениями. Кажется, даже хвастался этим, будто не понимая, что делает. Или сознательно провоцировал? — мне трудно сказать. Я даже не смотрел за ним, а ведь должен был, должен. Вместо этого лишь делал вид, что полностью погружен в работу, что она высасывает из меня все соки, ну да, так оно и происходило, но много ли Павлу надо было тогда? Пять минут внимания, один-единственый звонок.

Его нигде и никто не принял по возвращении. Только та же самая тюрьма, куда я направил его, откуда его пыталась спасти разъяренная вначале, а потом оглохшая и ослепшая толпа, у которой он тщетно просил самой малости — не для себя, для сестры. В третий раз ему влепили по полной, двенадцать лет, как главарю. Все прочие подельники старались держаться тише воды, ниже травы, и только Павел еще зачем-то хорохорился. Будто в последний раз пытался напомнить о себе.

О сроке и месте рассказала жена. Сказала, кажется, твой клиент. Я, поразмыслив для вида, кивнул. Только тогда почувствовав укол совести. Первый из бесконечной их череды. И сейчас, когда Тихон напомнил мне о том далеком времени, ощутил знакомую иголочку. Едва ощутимую. Не прислушайся к себе — не почувствуешь.

Обычное дело

Женщина перестала плакать. Рука ее дрогнула, когда выбрасывала последний бумажный платок в мусорную корзину. Какое-то время она молчала, потом взглянула на меня: еще молодая, чью былую привлекательность стерли начисто последние две недели, превратив едва ли не в старуху. Чуть помедлив, спросила:

— И это все, что вы можете сделать?

Я кивнул. Так же, немного помедлив.

— Я вам объяснил, что следует делать.

— Да-да, — спешно подхватила женщина. — Я все записала. Только… вы поймите меня правильно…

— Я понимаю.

— Странно ведь это как-то. Ненормально, наверное. Но если вам виднее, и так теперь правильнее.

— Это верно, так правильнее. Идите. И… — я кивнул в сторону стола. — Не забудьте забрать заявление. Лучше порвите прямо тут.

Она вздрогнула. Но тотчас кивнула и порвала недрогнувшей рукой. Засобиралась. Лишь в дверях обернулась, мгновение еще смотрела на меня, не зная, что сказать, наконец, решилась поблагодарить. Сама же смутившись при этом.

Родители потерпевших они всегда ведут себя одинаково. Сперва просьбы, потом, изредка, угрозы, потом попытка взятки или обращения через голову к начальству, в главк. И только потом, когда поймут безвыходность положения — становятся вот такими. Беспомощными, бессильными. Готовыми слушать и повиноваться всякому произнесенному мной слову. Не понимая, порой, как вот эта разом состарившаяся женщина, как такое вообще возможно. Все шиворот навыворот.

Молодежь бы сказала — «разрыв шаблона». Очень даже возможно.

— Вы позвоните… ему? — робко спросила она. Кивнул.

— Разумеется.

— Простите, я просто не представляю, ни как себя вести, ни что говорить…

— Как со мной ведите, ничего особенного. Впрочем, там, на входе вам все расскажут. Деньги у вас есть?

Она куснула губы.

— Ваша… то есть, взятка для вас.

— Вот с ней и идите. Всего доброго.

— Я вам тогда… может, позвонить вам после?

— Не стоит. Я все узнаю от него.

Дверь едва слышно закрылась. Я наклонился над телефоном, щелкнув селектором.

— Кондратюк, выпусти гражданку. Еще кто-то на сегодня есть?

— Нет, Антон Саввич. Вы сейчас домой?

— Я еще немного подожду. Поработаю.

Аким позвонил, когда я собирался уходить. Заработался, время почти восемь. Хорошо, дома никто не ждет: жена сейчас у мамы, сын… вот кто давно дома не появлялся. Работает. И ничего не сообщает: ни где, ни как. Незнание — сила.

— Ты меня подставить решил? — с ходу затарабанил он. — Сынок прокурора города, десятку сразу впаяют, пошевели я пальцем. Думаешь, я буду это делать? Или сдать решил? Совсем стух?

Чувствовалось, как ему хотелось выматериться, высвободить накопившуюся дрянь. Но только канон не позволял. Потому пытался сдержаться. Потом только сорвался.

Я долго выслушивал, наконец, перебил:

— Левон, уймись. Подставлять не собираюсь, но у меня руки связаны. Это уже девятый случай, четвертый с начала года. А сейчас только июнь. Надо хоть что-то сделать.

— Кому, мне надо? Мне и так хорошо.

— Я тебя попросил.

— Через эту бабу. Думаешь, я клюну? Она мне деньги даже сунула. Вы что решили и меня, и его закопать?

— Аким…

— Послушай, то, что мы с тобой в одной песочнице играли, еще ничего не значит. Я порядочный человек, я в законе и закон чту. В отличие от некоторых. Ты у нас крысятничал, сразу как ПМ получил. Всю жизнь тырил, таскал, увиливал, копал, топил. И кто после этого вор и подонок — ты или я?

Я помолчал. Наконец, спросил:

— Все, угомонился? — голос все же выдал. Не всегда приятно слышать, как Левон режет матку. Да, пусть и однокашник, с которым вместе столько лет, до школы милиции, да и после, когда вроде бы пути-дорожки разошлись диаметрально. Он получил первую ходку за ворованные мобильники, я одномоментно первые погоны за окончание школы милиции. А все едино — общались, делились, строили общие планы. Сейчас странно обо всем этом вспоминать. Мне точно, а вот ему… — Давай, говори по сути.

— Давай, раз так, — хрипотца в моем голосе его немного успокоила, Левон уколол и перевел дыхание. — Ты зачем мне бабу прислал, начнем с этого? Думаешь, я не понял, что сам постеснялся придти и сказать.

Прав, конечно. Я вздохнул.

— Надо дело обсудить. А лучше всего тебе было переговорить с матерью изнасилованной девушки. На этот раз он зашел уже слишком, ей еще семнадцати нет.

Карапетов хмыкнул, откашлялся.

— Можно подумать, другие, те, кому двадцать или чуть больше исполнилось, они чем-то хуже. Ты все равно ни посадить его не можешь, ни даже… вообще ничего. Только перед папашей пресмыкаться горазд. Ладно, — оборвал себя. — Что подумал, я ему смогу что-то сделать, да?

— Не знаю, возможно.

— Так не знаю, или возможно.

— У меня в голове кое-что есть, но нам с тобой надо поговорить втихую.

— Как обычно, — усмехнулся Левон.

— Ну да, мы иначе не встречаемся. Сможешь подъехать ко мне…

— В отделение что ли? Уж лучше ты ко мне. В ресторане и обсудим.

Я имел в виду свою квартиру, но ладно, так лучше. Несмотря на положенные ему блатным законом статус голяка, Карапетов владел гостиницей о четырех звездах и неплохим ресторанчиком с живой музыкой и закрытыми кабинками для вкушения яств, как это принято на востоке. Левон родился и немного пожил в Баку, откуда его молодые родители перебрались в наш город после распределения, в самом конце семидесятых. Так Карапетов в нашу школу и попал, так мы сдружились. Странно, но тогда никто внимания на национальность не обращал, даже не задумывался, а ведь среди моих однокашников представителей каких только народов ни было. Фамилии иногда попадались такие… взять хотя бы Павла Чеченко: он вообще, кто? До сих пор понятия не имею.

— Харитонова тебе все обсказала в подробностях?

— Обсказала, — согласился он, верно, поморщившись. Больше всего Левон не любил подобные дела. — Я с нее обычную таксу взял, хотя, признаться, мало представляю, чем могу помочь.

— Вот мы с тобой и обсудим.

Снова вздох.

— Попробуем.

Мстислав Новицкий, сын прокурора области, и прежде не раз обращал на себя пристальное внимание правоохранителей, но обычно по мелочи. Правила движения нарушал, выпивал за рулем, курил дурь. Словом, ничего особо предосудительного, тем паче, в рамках занятой его папашей позиции: перебесится дитя, возраст такой, а дальше за ум возьмется. Вот только все никак: в политех его взяли по причине особо мохнатой лапы за спиной, но там он не продержался и курса, несмотря на все старания ректора. От армии, понятно, откосил так, что военком даже не посмел тревожить его повесткой. Последующие пару лет просто маялся, как мог и умел, в компании себе подобных. А потом…

Нет, это началось как раз в вузе: познакомился с сокурсницей с соседнего потока, повез кататься, начал приставать. Обычное дело. После чего девушка обратилась сперва в больницу, а уже туда, всполошенные доктора вызвали полицию. Перелом ключицы, нескольких ребер, сотрясение мозга, выбитые зубы. Дело против опоенного папашкиной властью мажора завели немедля. Мстислава даже успели вызвать на допрос и отправить в изолятор, покуда, вместо адвоката, не прибыл хозяин города. Странно, что в первый раз он попытался отмыть сына деньгами. Оплатил лечение, положил что-то на счет жертвы, в евро, кажется, а после даже попытался извиниться за отпрыска. Но после второго случая кардинально поменял тактику. Следующая жертва любителя жестокой клубнички, тоже институтская, но уже бывшая, после подачи заявления в полицию, сама оказалась за решеткой. Изнасилованная студентка получила срок за «унижение достоинства человека по принадлежности к какой-либо социальной группе, совершенные публично и с применением насилия или с угрозой его применения». Прокуратура, понятно, отвергла все экспертизы и всех экспертов, указавших на переломы и изнасилование, больше того, судебными знатоками медицины было убедительно доказано кивающему как китайский болванчик судье, что студентка намеренно совершила сей акт самоистязания, дабы еще больше унизить и оскорбить в лучших чувствах ни в чем не повинного великовозрастного дитятю. Арбитр закрытого слушания охотно поверил, но все же не решился полностью подчиниться прокурору, требовавшего максимум, а сославшись на первый случай в целомудренной истории изнасилованной, смягчил наказание до четырех с половиной лет колонии общего режима с выплатой трехсот тысяч рублей компенсации за испорченный салон «Мазератти» отрока.

Ее выпустили через три года — условно-досрочно. Но в семье Новицких дальше пошло по накатанной, сын грешил против природы, отец против закона. Так за два с небольшим года за решетку попали еще восемь девушек. Эта, девятая, мало чем отличалась от прочих, разве что возраст несовершеннолетний — но когда и кого это могло остановить. Уж точно не правоведа-папашу. Если бы я не уговорил мать порвать заявление… странно, она будто не слышала о прежних делах, поначалу довольно громких, а после несколько притухших из-за штампованных дел, сходивших, будто с конвейера, раз в полгода, а то и чаще. Одна статья, один срок, один судья. А эта Харитонова, она думала, что с ее доченькой выйдет как-то иначе. Даже взятку предлагала — после того, как просила, умоляла, требовала и стращала законом, если не человеческим, так божьим. Кто ж и когда их боялся? Вот этого она никак не могла взять в толк. Будто в параллельной реальности находилась все это время.

Удивительно, что вообще удалось довести ее до ума и направить туда, где я полагал, ей действительно хоть чем-то и в чем-то могут помочь. Сам не был уверен в Акиме, но, наверное, зря. Он, в отличие от нас, людей кодекса, человек слова. Если взял деньги, значит, будет защищать. Даже если это ему ой как не нравится и не хочется.

Наверное, поэтому и направил Харитонову к Карапетову. Больше не к кому. Не в генпрокуратуру ж ее посылать. Не раз пробовали и без меня. Но уж больно верный и нужный человек попался, никак его не своротишь. Да и нет желания давать слабину на самом видном месте. Может, когда потом уберут, найдя очередные дворцы и миллионы, добытые взяточничеством, закрытием дел, угрозами и просто воровством с места преступлений. Потом, но не сейчас и не завтра. Когда шум уляжется. Когда парень возьмется за ум, если такое вообще возможно. Тем более, прокурор город держит в нужном тонусе. Шутка сказать, несмотря на все то, что его сынок устраивал и устраивает — никто еще не вышел на улицы.

Аким все это знал, но условия принял. Явно не клюнул на то, что я ему наплел про возможность, видимо, какой-то план сам имел в виду, благо, преданных людей у него куда больше, чем у меня или кого-то еще в погонах. Встреча, как мне казалось, должна была стать формальной: я скажу свое, Левон сделает по-своему, так и разойдемся, каждый собой довольный. А дело разрешится, рано или поздно. По крайней мере, я на это рассчитывал, когда парковался на противоположной от ресторана стороне улицы, возле магазина цветов, а затем перебегал улицу под холодным северным ветром — ночь вызвездила Млечный путь так ясно, будто город погрузился в непроницаемую мглу. Даже странно смотреть в небо, как в деревне, давным-давно, когда меня, маленького, после купания, выносили во двор, чтоб я любовался созвездиями. Отец любил рассказывать о них, не помню, что именно. Я его, к сожалению, очень плохо помню, только вот этими краткими, обрывочными мгновениями. Ни лица, ни голоса. Только звезды. А ведь он был обычным поселковым агрономом, и как говорила мама, мечтал сделать из меня человека ищущего, жаждущего знаний. Как он сам, отчасти.

Не в коня корм. В политех я не поступил, а чтоб не попасться в армию, отправился в школу милиции, получил ствол. Это и засосало. И мысли о созвездиях сменились другими и о других звездах — на погонах. О доходе, о знаниях тонкостей работы с обществом и его представителями, о денежных возможностях…. Жена вот тоже не понимает, как можно жить на мою зарплату, не имея дополнительных заработков. Раньше же мог воровать, брать, изыскивать и получать со всех. Да, она моложе меня на пятнадцать лет, но мы ведь и не год женаты. Не привыкла к такой жизни. Или отвыкла от нее, ведь начинала тоже студенткой, приехавшей из глухого поселка. И тоже начинала с грошей, изыскивая, берясь и дерясь за каждую возможность пополнить расползавшийся бюджет.

Сейчас уже ничего не помнит. Кажется, не ее это жизнь была и не наша — чужая. Да и я ей тоже чужой. А все равно пытаюсь время от времени найти в ней ту, что была так дорога моему сердцу, сам понимаю, что не найду, но хочется, хоть ты что.

Левон Акимович Карапетов принимал граждан с шести до девяти вечера в среду и субботу в нижнем зале своей гостиницы. Иногда ходоков оказывалось много, но он редко кому отказывал. Разве что последнее время, когда законы, направленные против криминальных авторитетов, уж очень сильно стали влиять на его возможности. Но освященную воровскими законами традицию Аким все равно бросать не спешил. Не то нравилось быть властителем судеб, не то идти наперекор системе — а может, и все вместе. Кажется, и меня он встречал ровно по той же сдвоенной причине.

Я прошел двором, направился к загаженной щитовой, открыл дверь черного хода. Пахнуло теплом. Неяркий свет в конце коридора — светильник находился у лестницы, поднимавшейся на бельэтаж, в небольшую залу ресторана, где меня, как мы всегда и уславливались, ждал Аким. Охранник только скосил глаза и тут же вышел, его место тотчас занял хозяин гостиницы. Стремительно взяв за пуговицу пиджака, Левон повел меня к столику, на котором стояли графины с водой и коньяком и скромная закусь, явно не соответствующая статусу ресторана. Сели друг против друга. Больше нас трогать не будут.

— Так, что у тебя? — скороговоркой спросил он, Акиму, сколько себя помню, было свойственно это нетерпение, когда речь шла о любых делах, неважно, пустячных или серьезнейших. — Давай по порядку.

— Я хочу подбросить Мстиславу наркоту.

Он даже отстранился в недоумении.

— Серьезно думаешь, его на этом подставить?

— Я не договорил. Он и так принимает, обычно анашу, но под настроение и героин. Случается, раз в неделю или чаще. Пока еще не подсел…. Погоди, не перебивай. Новицкий все время покупает герач у одного дилера, некоего Фигляра, работающего на Дрочилу.

— Серьезно? — у Левона взметнулись брови. — Дрочила же отморозок, каких поискать.

— Зато у него своя лаборатория. И ее не трогает даже Новицкий-старший. Не смеет, как я понимаю, у Дрочилы лапа помохнатее. Ни разу не смог проверить. А тут шанс.

— Кажется, начинаю въезжать. Но продолжай.

— Фигляр мой человек, вернее так, выполняет мелкие поручения, все равно крупные не смеет, ибо Дрочила мочит неугодных сам и так изуверски, что потом трижды подумаешь, прежде, чем поперек его слова свое вставить.

— Я слышал, — Левон скривился. — Давай без подробностей.

— Я хочу подкинуть Новицкому бодяжный пакет наркоты. Через Фигляра, но так, чтоб тот, ни сном, ни духом. Иначе в обратку сыграет, а мне с Дрочилой связываться…. Короче, Мстислав отправляется в больницу месяца на три, плюс реабилитация от наркозависимости, плюс… короче, год мы про его выходки не слышим точно. А папаша, тем временем, вызнает, откуда паленая наркота и начинает войну с Дрочилой, поднимает свою армию, тот свою. Мне последняя и интересна.

Некоторое время Аким молчал. Потом произнес просто:

— Фигляра тебе не жалко. Его все равно ведь спишут, — и тут же, не давая мне слова вставить. — А почему ты вообще решил взяться за Новицкого? Эта последняя девчонка, она тебе кто?

— Никто, — хмуро произнес я. — И предпоследняя тоже и предпредпоследняя.

— Тогда почему Новицкий? Только по причине ведомства? Или есть что-то еще — объясни уже.

Объяснить этого я не мог даже себе. Может потому, что этого мажора никто не мог прищучить ни за какие дела, спуская с рук все, что угодно, может, из-за его отца, захватившего, как средневековый бай, власть в городе. А может просто стал старше, отчасти даже умнее. Или напротив, поглупел, раз полез на рожон.

Левон долго смотрел на меня, потом мотнул головой.

— В городе есть и другие. Взять ту шлендру, которая по пьяни народ на остановках сбивает. Или приятеля Новицкого по загулам, того, что из травмата двух кассирш в магазине едва не порешил, когда ему…

— Это все не то. Обычные детки обычных богачей. Их легко прибрать, собственно, даже за нанесения тяжкого вреда, Ерофей, поверь мне, за травмат вот-вот срок получит.

— Условный. Сейчас же он на свободе и по-прежнему живет на полную. Не думаю, что после вынесения вердикта что-то переменится. Так зачем же тебе Новицкий?

Я покачал головой.

— Просто так не объяснишь.

— Что ведомственная совесть проснулась? — язвительно спросил Аким. Я пожал плечами. Новицкий не мой непосредственный начальник, но его волю приходится исполнять постоянно — запугивать свидетелей, шантажировать истцов, уничтожать улики, вымогать доказательства — и требовать, выискивать, подличать. Постоянно подличать. Левон, наверное, прав, не насчет совести, конечно. Просто я устал от этой мерзостной круговерти. Хочется если не выбраться, то отомстить за унижения.

Жене этого точно не понять. Как и моему приятелю. Он ищет очевидные ответы — а тут всего набросано столько, что до истины и не доберешься.

— Я их обоих сковырнуть хочу. Слишком много на себя берут, слишком жадные, наглые, подлые. Ни с чем не считаются.

— Стал считать, что это нехорошо? — он продолжал искрить, косо поглядывая на меня. — С себя бы и начал.

— Потом займусь. Я тебя о помощи хотел просить. Мне нужен человечек, который поменяет товар Фигляра настолько незаметно, чтоб хозяина, даже испытав паяльником по полной…

— Ты лучше в другом помоги. Сейчас новый закон вышел о ворах в законе. А я человек старой формации, мне западло молчать, западло у полиции крышу просить, ну и так далее. Я не смогу отнекиваться, когда спросят. Это наш король может слиться, — зло произнес Аким, — Слышал, как запел, стоило только намекнуть, что бизнес отожмут? Чего пристали к бедному олигарху — в тюрьме я и дня не просидел. Смешно слушать.

— Левон, я тебя от закона этого давно прикрыл. Докапываться не будут.

Он долго молчал, приходя в себя после тирады. Потом глянул вскользь. Куснул губу.

— Зря ты так.

— Извини. Ты тоже не святой. У тебя и жена, и дети, и бизнес. Ну какой ты вор в законе — по старым-то понятиям, сам посуди.

— Только поэтому и прикрыл? Или потому, что услуга потребовалась? — зло спросил он.

— Потому что знаю тебя с песочницы. И может потому, что ты… — хотел сказать «лучше меня», но не стал, Левон и так догадался.

— Выходит, вор в законе лучше, чем вор-законник? — он невесело усмехнулся. — Дожили. А что потом делать будешь, когда и если, Новицкого ухайдакаешь? Думаешь, на его место кто-то получше придет?

— Может и так, не знаю. Я не систему ломать взялся, а одного конкретного человека надолго упаковать. Систему все одно не переменишь, она уж нас уже тысячу лет все та же, что при каком-нибудь Рюрике, что сейчас. Всегда самовосстанавливается.

— Пока народу нравится, ничего и не поменяешь, — ответил Левон. — Только поштучно. Как народники, — но попытался усмехнуться, но вместо улыбки вышла неприятная гримаса. — Значит, вот ты у нас кем заделался. А я и в мыслях не держал.

Я махнул рукой, мы приняли по сто коньяку и долго молчали. Наконец, я не выдержал.

— Что скажешь?

— План идиотский, говорю напрямик. Но, поучаствую, человек у меня найдется, — а помолчав, прибавил. — И почему тебе просто не подсыпать яд вместо героина, это для Дрочилы будет водородной бомбой. Заодно и от мажора навсегда избавишься. Ты ведь не веришь, будто его что-то, кроме могилы, изменит.

— А ты подсыплешь?

Левон посопел, вздохнул. Развел руками.

— Мокрушники у меня кончились, сам знаешь.

Наверное, нам повезло, что задуманный план не реализовался. Вышло бы из него что-то или нет, трудно сказать, но только Аким был прав, назвав его «идиотским» — это самое мягкое из его определений. А ведь ввязался, долго двигал своими людьми и устраивал встречу с нужными персоналиями. Результат же оказался самый, что ни на есть, странный. Мстислава неожиданно для всех задержали на белорусской границе, нашли, будто по наводке, в кармане несколько «косяков», после чего препроводили для дачи показаний. В «Мазератти» при обыске нашли еще и несколько доз — не думаю, что белорусская таможня так стремилась выполнить свой план по ловле мажоров. Поначалу они и вовсе не представляли, с кем связались. А потом, когда папаша поднял свои связи, и посыпались сперва звонки, телеграммы, письма, а после депутации — уперлись. Предъявили обвинения, отправили в СИЗО. Через пару месяцев наши вдруг стихли разом: видимо, кто-то из влиятельных особ успел договориться, не стал выносить вот такой мерзостный сор из избы. И только папаша Новицкий еще не год и не два упирался. До тех пор, пока его не выперли на досрочную пенсию. Уже оттуда он узнал, что Мстислав приговорен к десяти годам и все их проведет непосредственно в колонии близ Бобруйска. Видимо, чтоб решить наше «обычное дело», потребовалось вмешательство соседей. Как в Камбодже, честное слово.

А благодарили меня. Харитонова несколько раз прорывалась в мой кабинет, последний удачно — пыталась дать денег, подарить коньяк, еще что-то в празднично перевязанной коробке, я упорно отказывался. Наконец, смог ее выставить. Сразу после этого позвонил Аким.

— У меня кой-какие связи в Бобруйске нарисовались, — сообщил Левон. — В курсе, наверное, что ваши областные теребят нити и предпринимают шаги, чтоб через годик-другой, когда все забудут окончательно, вытащить Новицкого и перевести его к нам, на радость папаше.

— Думаешь, возьмется за старое? Папаша-то от дел отошел, даже не знаю, урезонить, ведь, могут.

— Думаю, за старое можешь взяться ты. У меня знакомый человечек в той колонии сидит, так, по глупости залетел. Но он пару слов сокамерникам Мстислава рассказать может. Они пока не в курсе насчет девушек, как я понимаю, — и помолчав чуть, добавил: — Что думаешь, разрешить?

Я помолчал. После этого насиловать будут уже мажора, долго и самозабвенно. И при полном попустительстве, ибо такое на зоне не прощают ни сидельцы, ни вертухаи.

— Горбатого, сам знаешь, — напомнил Левон. Я вздохнул.

— Тогда порадуй сидельцев петушком.

Положил трубку. Нездорово усмехнулся и скрипнул зубами.

Позор

Аркадию и Георгию Вайнерам

Дело было раскрыто, не начавшись. Когда приехал на место, меня поджидал участковый: молодой парень, лет двадцати пяти, белобрысый и веснушчатый. Кивнув в сторону входной двери, обитой драным дерматином, провел внутрь. Лаборатория еще не приехала, застряв в пробке, в квартире я оказался один. Парень, почувствовав тошноту от находящегося у двери, снова поспешил на воздух.

Формально задержанная по подозрению в убийстве стояла посреди единственной комнаты, прижимая руки к животу. Зинаида Антоновна Раскина сама вызвала младшего лейтенанта, рассказала ему обо всем, повинившись в содеянном. Ее супруг находился тут же: лежал на полу перед женой с расколотым черепом; топор валялся подле. Понимаю участкового, подобный вид кого угодно ужаснет: бело-красное в прожилках содержимое головы вылилось наружу, испятнав затертый паркет — ковра на полу не было. Да и обстановка в большой, метров двадцать пять, комнате спартанская — полуторная кровать в углу у окна, рядом небольшой платяной шкаф, зеркало у входа, два стула, кресло, комод и колонка. Все старое, с потершимся от времени лаком. И женщина в центре под пыльной трехрожковой люстрой, по паспорту сорок, а на вид все шестьдесят. Волосы собраны в жидкий пучок на затылке, кисти тяжелых загрубевших рук нервно сжимают друг друга. Блеклый застиранный халат некогда синего цвета и бежевые колготы, неспособные скрыть рельефную сетку вен.

Я долго смотрел на них, перевел взгляд на жившие своей жизнью руки, потом пригласил сесть.

— Невелика часть, насижусь еще, — она говорила без выражения, точно читала заранее заготовленный текст.

— Садитесь. Разговор у нас долгий. — Она покорилась, легко подняла и пододвинула стул, тут я осознал, какая в этих руках остается силища. Лежавший на полу с проломленным черепом так не убедил, как один их вид. — Кто вы по профессии?

— При железной дороге работаю. До позапрошлого года шпалоукладчицей, потом в вагоноремонтный перешла. Силы уже не те.

— А муж?

— Слесарь он там же.

Раскина замерла, напрягшись. Она ждала очевидного вопроса, но его не последовало. Я задал другой:

— Пьет?

Зинаида Антоновна кивнула, вздрогнула. Кисти снова завозились, пальцы сплетались, расплетались.

— Сильно?

— Последнее время, да. Он… я его в прошлом году в больницу определила, последние деньги заплатила, так сбежал. Понимаете, он… — и совсем другим голосом: — Он из всех нас последние соки выпил, сволочь! Вы же видите, что у нас в квартире делается. Ни на что денег не хватает, все пропивает. А дочка, ей каково…

Она сглотнула ком в горле и тотчас замолчала.

— Руку поднимал?

Зинаида Антоновна вздрогнула.

— Было такое. Муж как напьется, себя не помнит. И ведь не на один день в запой, сутки, двое, трое без продыху.

— Врачей вызывали?

Она опустила взгляд.

— Пока деньги были. Потом самое скверное началось. Дочка деньги собирала на подарок учительнице, это еще в пятом классе было…

— Простите, сейчас ей сколько?

— Тринадцать. Так вот, ей доверили, я их спрятала, а он, гад, как почуял, ночью все перерыл, но нашел. Отправился в наш алкомаркет и разом просадил. До утра не возвращался, потом еле пришел, начал орать. Я его никак урезонить не могла. Соседи нашего лейтенантика вызвали.

Она, наверное, рассказывала бы еще долго, трудно подбирая слова и подавляя глухие, сдавленные рыдания, подступавшие к горлу. Да вдруг опять на полуслове остановилас, как на камень наскочив.

— И вас он бил? — зачем-то спросил я. По лицу и шее очевидно, свидетельств на них хоть отбавляй. Даже странно, как такая сильная женщина позволяла этому хлюпику собой помыкать, супруг на полголовы ее ниже и в плечах вдвое тоньше. Неужто любила хоть когда-нибудь?

Зинаида Антоновна неохотно кивнула. Зачем-то прибавила.

— Было дело.

— Вижу, что не раз. Почему не возражали?

Она даже чему-то усмехнулась, ровно шутку услышала.

— Да разве можно. Я…

— Любили?

Снова пауза, долгая, томительная.

— Не знаю. Наверное. Не в этом дело.

Я понял, что потихоньку стал добираться до сути.

— Это не первый ваш брак? — бросил вопрос-догадку. Зинаида Антоновна кивнула неохотно. — И давно вместе?

— Семь лет. Он и тогда на заводе слесарем работал, золотые руки, свой парень, компанейский, веселый. В карманах ветер гулял, но это ерунда. Я неплохо получала, а еще, — снова пауза, — нравился он мне. Перевоспитать думала. Да и Поля к нему потянулась. Она после смерти Григория… моего первого, она очень долго ни с кем не хотела сходиться, ни в детсаду, ни так. Я… понимаете, я вдруг ожила, как увидела, что дочка стала общаться. Я ради этого… да вы же отец, должны понять.

Я кивнул, невольно сжав губы. У самого ребенок, считающийся другими трудным подростком: вспыльчивый, замкнутый, непростой. И прежде находить общий язык было непросто, а сейчас,… но стараемся.

— А когда он ее начал… — и не договорил. Лицо Зинаиды Антоновны разом побелело, превратившись в маску. Она сама замерла, точно изваяние скорби. Пальцы сошлись в кулаки, тяжелые, литые.

— Два года назад. Раньше пальцем не трогал. А сейчас ей хоть беги. Поля и так почти не бывает дома, то к подружкам, то в кружках. Еще недавно взяла шефство над первоклашкой, у него все время проводит. Его родители… они тоже все понимают. — И без перехода: — Пашу на работе всегда ценили… у него золотые руки, такой везде надобен. Потом чего-то серьезное учудил. Говорили знакомые, ему даже уголовка светила, но дело замяли, а его… Он сам не рассказывал, вообще никогда в дела свои не посвящал. Короче, не как прежде к нему отношение стало. Вот после этого он и начал напропалую пить. Да и Поля, она как выросла, тоже дичиться дядю Пашу стала. Так она его называла. Но вы сами поймите, возраст. А он обижался.

— Прежде дочку не обижал?

— Души не чаял. Потом уже, как дела под гору пошли. А ведь он Поле столько игрушек сделал, свистулек разных, да вы гляньте…

— Не надо, потом посмотрю. Вы ему пытались отпор дать?

Она замерла, поднявшись было, но тут же опустилась обратно на стул. Покачала головой.

— Пыталась, он и меня бил. Но это ладно, стерпится, все-таки муж.

— И ни разу? Он же такой…

— Хлипкий, хотите сказать. Нет, не хлипкий. Рука набитая. Слесарь же. Да и к делу умеючи подходил, норовил больнее вдарить. А я… не знаю, стеснялась, что ли, уговаривала, думала, образумится. Да и прибить же могу, я прежде, как шпалы тягала, столько посуды перебила, сожму с отвычки стакан в руке, он на куски. Так на и кружки перешли.

— Участкового вызывали?

— Соседи, когда особенно расходится. А наш лейтенантик, он робкий, уговорами действовал. Паша это чуял. Так разойдется, себя жалеючи, сама верила. Теперь оба отмучались, — неожиданно сухо оборвала она себя.

— На работе знали о побоях?

— Догадывались. Но ему с рук сходило, душа компании, да и руки золотые. Мужская солидарность, уж простите.

Зинаида Антоновна попыталась улыбнуться, не вышло. И руки не разжались, напротив. Я молчал, не отрывая от них взгляда, загрубелых, узловатых, покрытых жгутами распухших от переноски тяжестей вен. В мозгу что-то щелкнуло, произнес, начиная догадываться:

— Ваш муж, он что, не только бил дочку?

Вопрос ее подкосил. Зинаида Антоновна попыталась подскочить со стула, но точно раненая птица пала назад. Дернулась еще, стихла.

— Я не поэтому его. Не только поэтому, — хрипло произнесла хозяйка. — Вы не подумайте, мне давно надо было счеты с ним свести, столько крови из попил. А я все верила в лучшее, думала… нет, ничего не думала. Даже развестись не пыталась. Себя потопила, дочку за собой потянула. Но ведь квартира-то его, а когда еще нам выделят… Простите.

— Давно начал домогаться?

— Заглядывался, давно, верно. Как у нее… Поля, она рано оформляться как женщина стала. Мальчишки за ней из старших классов тоже пытались ухаживать, пока он им от ворот поворот не дал. Я догадаться не смела, потом поняла, когда он все чаще к Поле, а она вся чаще из дому. Дорогие подарки дарил, духи вот. Своровал у меня, принес ей.

— А где сейчас Полина? — спросил я.

— У подруги, Даши. Я ей уже позвонила, если вы об этом, сказала переночевать. Завтра все узнает так или иначе. — Помолчала и прибавила: — Хорошо, он первый пришел. Сами посудите, разве я могла это оставить?

— А полиция?

Зинаида Антоновна посмотрела на меня как на помешанного.

— Шутите? Это какой стыд: допросы, свидетели, врачи, наконец, надо ж доказательства всякие через них получить. Как ей после всего этого жить-то? Кто ее возьмет после такого позора? Пятно несмываемое. Лучше я сама суд свершу, так надежней, так ей понятней будет. От беды отведу… А сколько ни дадут, все мое. Переживу.

Замолчала, а после короткой паузы продолжила с новой строки:

— Прошу вас, гражданин следователь, вы только это, что я выговорила сейчас, не фиксируйте. Я под протокол от всего отрекусь. Не надо, чтоб ей снова переживать. Я по женской глупости сказала.

Я молча кивнул. Потом тихо заметил:

— Не стану. Вас любой адвокат вытащит на минимум, на убийство в состоянии аффекта.

— Да разве это важно?

— Для Полины важно. Хоть сейчас о ней вспомните.

— Я только о ней думаю, о ком еще?

Мы снова замолчали, не глядя друг на друга. Прибыла криминалистическая лаборатория, достав из сумки ноутбук, я принялся писать протокол.

Наверное, это важно, потому скажу два слова о последующих событиях. Зинаиде Антоновне повезло с адвокатом, защищал ее назначенный палатой Симонович, человек хваткий и сноровистый. Да и судья была понимающей. Раскина получила три года условно и была освобождена в зале суда. Немногочисленные зрители, собравшиеся в дождливый ноябрьский день в зале, устроили жидкую овацию, после чего зал опустел. Осталась только осужденная и ее дочь, обе женщины долго молча сидели друг подле друга. Наконец, Полина обняла мать. Поплакали, успокаиваясь. Подошел долго переминавшийся с ноги на ногу пристав, проводил их к выходу.

Я после освобождения позвонил ей зачем-то, она не взяла трубку. Как сейчас думаю, правильно сделала. Ни к чему ворошить былое.

Запах клубники

— Документики готовим. Пожалуйста, прошу… вижу, спасибо. Пожалуйста, прошу… ваши… да, вижу…

Веснушчатый патрульный заканчивал обход вагона электрички. Малоземов подал водительские права, тот, мельком сравнив с фото, отдал обратно, двинулся дальше. Последним проверял у того самого незнакомца, запах клубники, шедший от него, усилился, когда тот махнул корочкой. Краем глаза, а Малоземов обладал поистине орлиным зрением, успел заметить надпись на красной корочке: «Служебное удостоверение сотрудника МВД». Вот как, а вроде обычный горожанин, вернувшийся в родную глухомань. Патрульный тоже взметнул брови, но виду не подал, кивнул товарищам, сопровождавшим его с автоматами наперевес. Коллеги вышли в тамбур. Когда дверь закрывалась, поднявшийся с места Малоземов успел заметить, как сержант что-то буркнул в рацию, прежде, чем двери открылись. А следом на конечную повалили прибывшие.

Тот щуплый, но жилистый милиционер, с которого Малоземов теперь не сводил взгляда, выбрался одним из первых, сразу же замедлил шаг, влившись в толпу, выбирая преследуемых. Уже наметил свою цель, теперь старался не спешить, выискивая глазами — пока путь к выходу с платформы один, через подземный переход к автобусной остановке. Две девушки, озорно шушукаясь, свернули с проторенной дороги, направляясь в сторону новых кварталов. Молодой милицейский офицер, Малоземов для себя определил его как младшего лейтенанта, вряд ли возраст позволил заиметь больше одной звездочки, а небрежное достоинство, с каким тот протягивал патрульному корочку, явно указывало на ее наличие, приостановившись и похлопав по карманам, двинулся за девушками через заросли боярышника и далее, мимо трамвайного кольца.

Парочка отправилась в запущенный парк, чтобы или пройти насквозь к новостройкам или остановиться где-то в его чаще. Милиционеру последнее только на руку, значит, дольше терпеть свою муку он не будет, разрядится сегодня. Ненадолго успокоится. Запах усилился, дурманя голову, Малоземов с трудом взял себя в руки. Мысли поплыли, еще не хватало сейчас сбрендить. Нет, такого не может быть. Даже сбрендив, он доведет дело до конца, как всегда аккуратно. Но так долго находиться не в себе не хотелось. Противно. После наплывших в разум ароматов он несколько дней чувствовал себя точно после тяжкой болезни — сперва тупо отсыпался, а потом пил витамины и вечерами подолгу гулял, возвращая мыслям былую ясность. Пока снова не ощущал знакомый запах.

Так продолжалось почти с самого рождения — все люди, как бы далеко они ни находились, стоило им попасть в поле зрения Малоземова, немедля вызывали в его сознании ассоциации с цветами или фруктами. Кто-то пах апельсином, иные гиацинтом, а какие-то ничего, кроме омерзительной гнили не источали. И этот запах, рождаемый разумом, не имел ничего общего с подлинным амбре, источаемым всяким человеком. Тем более, чудовищами в людском обличье. Их Малоземов ощущал странно притягательным запахом клубники, при том, что обычные эти ягоды для него не пахли никак. Потому, верно, он и не любил их, сладкого ел мало. Главным лакомством находил жареную хрусткую картошку с квашеной капустой, всегда баловал себя после подобных вылазок.

Последнее время они случались почти каждый месяц. Можно сказать, повезло с работой, он устроился коммивояжером, путешествовал из края в край по всей стране — и почти всегда ощущал запах клубники. Последние года два или три особенно. Верно, из-за завершившейся недавно войны с Чечней. Столько оружия, столько безумцев, столько дурманящих ароматов.

Прежде он млел от дынного запаха молоденьких девушек, вот как этот молодой лейтенант. Но как-то сумел взять себя в руки, да аромат дурманил, но даже становясь невыносимо притягательным, голову не пробивал, не шибал в сознание клубничным безумием. Не заволакивал зрение пеленой и не переключал его в режим охотника.

Новый порыв дурмана, голова закружилась. Девушки миновали тропку, ведущую к новостройкам, направилась в сторону заброшенного луна-парка, чьи карусели ржавели, зарастая молодыми деревцами. Но многие все равно ходили сюда отдыхать в выходные или на каникулы, миловаться или просто побыть в одиночестве. Эти, судя по полиэтиленовым сумкам, решили устроить пикник среди ржавевших развалин, наверное, пофотографироваться на фоне былого, это сейчас у молодежи в моде.

Малоземов начал слышать прерывистое дыхание милиционера, постарался взять себя в руки и чуть подотстать. Хотя уже можно, тут тихо, спокойно, почти никого. Нет, навстречу им прошествовал седовласый пенсионер с внучкой, девочка что-то энергично доказывала деду, указывая то в одну, то в другую сторону. Голоса быстро стихли, заглушаемые пышной листвой.

Внутри себя он лучше чувствовал, когда настанет время. И потерять не боялся, тот же внутренний компас всегда выводил его к жертве. Малоземов сейчас мог уйти и все равно вернуться в нужный час, отыскать, подкрасться и сполна насладиться невыносимо пьянящим ароматом.

При одной этой мысли заломило виски. Он снова встряхнулся. Запах все сильнее, дыхание все яростней. Его или лейтенанта? Малоземов начал путаться ощущениями и мыслями. А значит, совсем скоро придет время. Лейтенант скользнул в кусты, верно, предвосхищая действия жертв, которые, шутя и смеясь, выглядывали себе лужайку попросторнее возле навек остановившейся карусели с лошадками. Малоземов не раз размышлял, придя в себя, что же ощущают они, выслеживавшие невинных? Тоже ощущают запахи или у них иные болезненные приметы?

Одна девица влезла на пластмассовое седло, но едва не сверзилась — больно ненадежным оказался пластиковый конь. Подружки с громким хохотом вернулись к брошенному пакету, достали скатерку, принялись расстилать. Одна вынула телефон-раскладушку, активировала камеру, стала снимать руины.

Запах ударил в голову, разодрал желанным ароматом ноздри. Проник в голову, шибанул пудовым молотом по мыслям, разбежавшимся в стороны, подобно стайке перепуганных птиц. Неутоляемое желание затопило разум, Малоземов на какое-то время перестал существовать.

Когда он вернулся, то застал себя, убирающим останки лейтенанта в неглубокую, но надежно спрятанную от посторонних глаз могилку. Чтоб и люди не увидели, и псы не разворошили. Голову он захоронил отдельно, трясущимися руками забросал землей последние следы, заровнял прелью и мхом. За это время девицы, занятые болтовней и телефоном, на который то и дело фотографировались, даже не повернулись к нему, не услышали. Не заметили ничего, хотя лейтенант умер всего-то в десяти шагах от них, за кустами жимолости.

Малоземов едва сумел утишить разошедшееся сердце. Вот так всегда, стоило манящему запаху уйти, как он едва мог передвигать ноги, а руки наливались свинцом, неспособные тащить хоть какой-то груз.

Немного подышав и чуть придя в себя, Малоземов так же тихо, как подошел, скрылся с тропки, завернул в заросли жасмина и вышел на тропку, ведущую к новостройкам. Где-то тут, он заметил это еще накануне вечером, должна находиться колонка с водой. Он умоется и удалит последние следы. И назад, приходить в себя, отсыпаться, возвращаться. А после закончится и его командировка, одна из многих. Бесконечная череда, прошедшая перед замутившимся сознанием.

Передвигая ноги как столетний старик, он выбрался из запущенного парка, перешел улицу и двинулся в сторону гостиницы.

Майор Деев проводил его взглядом. Обернулся к покусывавшему губы коллеге.

— Занятно ты его назвал — «альфа-маньяк». Надо запомнить.

Капитан Хайруллаев недобро зыркнул на старшего по званию и должности, но ничего не сказал. Оба какое-то время молчали, разглядывая удаляющегося Малоземова.

— Большую работу делает… санитар леса, — тем же тоном продолжал Деев, будто не замечая пятен краски на щеках капитана. — Скольких уже спровадил.

— Я не верю, что Ринат Ахмеров такой упырь. Даже не потому, что знаю с института, что коллега, просто…

— Альфа их будто чует. Может, и чует, у них, верно, мозги одинаково работают. Малоземов и прежде не ошибался, а сколько дел мы ему подкинули, спровадив в командировки в самые маньячные места. Только за последний год избавились от семерых чудовищ — всех их своим нутром вычислил. А сколько народу спас. Как два года назад в Тольятти, кто бы мог подумать…

— Дикий метод.

— Согласен, дикий. Но рабочий. Твой альфа всех находит.

— Он не мой, — уже зло процедил Хайруллаев. Повернулся на каблуках и двинулся в парк к месту упокоения младшего лейтенанта милиции Ахмерова. Деев некоторое время смотрел ему вслед, затем закурил, прикрывая сигарету и глядя себе под ноги, будто выискивая что. Хайруллаев несколько раз обернулся, но поняв, что майор остался, прибавил шаг. Спугнул девушек, так и не ставших жертвами, только тогда поняв, насколько поглощен мыслями и не следит за дорогой.

Неважно, сколько для их отдела делает Малоземов, неважно как ищет своих чудовищ. Не суть даже, прав он или нет. Ему все равно отмстится — как за Ламеха, семьдесят раз семеро. Капитан читал Ветхий завет, но из всего его тягостного массива запомнил лишь одну эту фразу, которая, всплывая, тревожила его сознание немыслимым, но необходимым для успокоения желанием. Пусть поздно, но отмстится. Обязательно. Образ Малоземова липкий, тошный, разлагающийся, но отчего-то именно этим манящий, всколыхнулся снова и пропал на какое-то время. Еще не пришло ему время затопить разум. Еще не пришло время.

Бабочки

Тропка закончилась, припорошенная недавно выпавшим снегом. Солнце осветило парк, засыпанный снегом, заваленный сугробами. Редко кто ходил этими дорожками, разве, ребятня — но сейчас каникулы давно кончились, а до воскресенья еще далеко. Хрусткие шаги разносились далеко по окрестностям.

Девушка лет двадцати двух в красных сапожках, черных брюках и серой шубке, по вороту которой разметались каштановые волосы, небыстрым шагом, часто приостанавливаясь, шла вдоль ряда кустов, между которыми притулились засыпанные скамейки. Остановилась возле одной, но тут же отшатнулась — на ней подремывал мужчина, вцепившийся в допитую бутылку.

Отойдя шагов десять от неприятного незнакомца, она достала мобильный.

— Как и просил, я возле нашей скамейки, той самой, да. На ней правда, какой-то хороший уже сидит. Да неважно, ты меня просил звякнуть, когда буду проходить…. Уже прошла, ну его. Не хочу портить настроение. У меня внутри как будто… да, именно. Я счастлива. Снова и снова хочу тебя видеть, чувствовать твои объятия, поцелуи. Да я сегодня ненасытная. И завтра вечером тоже буду. Ты же знаешь, теперь мне надо за двоих. Конечно, милый, обязательно. И тебе…

Договорить она не успела. Мужчина, незаметно следовавший за ней, тот самый, что изображал пьяненького, размахнулся и с силой ударил кулаком в основание черепа. Девушка беззвучно осела на заметенную тропку. А мужчина, торопливо убрав железку, что сжимал в кулаке, в карман, оттащил тело с дорожки. Быстрый взгляд на небо, тучи снова сходились, обещая новую порцию снега. Они рассчитали правильно, следов не останется, найдут не скоро. Да и подумают…

Он бросил тело на крохотный клочок земли в зарослях акации. Стал раздевать, быстро, уверенно, пряча одежду в пакет. А когда стащил брюки, вынул из кармана ланцет в узкой пластиковой коробочке. Два взмаха и живот оказался разрезан андреевским крестом от ребер до бедер. Мужчина улыбнулся похожести его работы на почерк серийного убийцы, пойманного прошедшей весной, выдохнул. Затем наклонился ближе и внезапно вздрогнул.

Бабочки.

Бабочки… Сперва одна, две, потом множество. Они выбирались через кровоточащую рану, отряхивали нежные, хрупкие крылышки от крови и посидев чуть, взлетали. Взмывали к небу, к солнцу, начавшему клониться к земле. Одна за другой, самые разные, маленькие и большие, черные, белые, красные, оранжевые в крапинку, желтые с фиолетовыми прожилками, устремлялись к лучам исчезавшего за тучами светила. Десятки прекрасных созданий воспаряли, купаясь в последних лучах, поднимаясь и растворяясь с них. Сливаясь со светом.

И только когда свет погас, мужчина, до этого отползший в сторону и сжимавший голову обеими руками, смог подняться. Глухо взвыв, бросился наискось, через кусты, мимо заметенных беседок, вдоль велосипедной дорожки, куда-то вдаль, к одному ему видевшейся цели. И тоже исчез.

Все стихло.

Авантюра

Перед тем, как началась эта история, мне стукнуло двадцать — молодой парень, рост метр семьдесят, немного тщедушной комплекции, долгорукий, с вечно взъерошенными волосами мышиного цвета. К этому времени из института меня выперли: второпях сессии дал взятку не тому лицу — и деньги пропали, и места лишился. С работой обстояло не шибко: на продаже липовых проездных билетов не разбогатеешь, а к распространению почти настоящих дипломов еще не подпускали — для этого нужен был либо блат, либо испытательный срок — хотя бы на тех же проездных.

Словом, я болтался без денег при типографии, что штамповала без разбору и проездные, и дипломы, и, жаждая продвижения, рисовал визитки и рекламные проспекты разных шарашкиных контор, все больше магические услуги да установка стальных дверей. Пока не попался мне на глаза один прелюбопытный заказ. Клиент, просивший сделать визитку, сразу приглянулся: Окунев Валерий Гаврилович, оценка антиквариата, выезд бесплатно. Как водится, оставил он свой мобильный для связи и адрес электронной почты — видимо, решил сэкономить на звонках.

Пробить его по базе абонентов сотовой компании, где Окунев получил номер, оказалось делом нескольких минут — благо, подобные диски в больших количествах лежат в приемной шефа. Так я выяснил, что означенный клиент живет на улице Зорге, дом пять, квартира двадцать семь. Правда, за этим занятием меня застукал Вовка Щербицкий, и стал напрашиваться в компаньоны. Но единоличный приоритет на Окунева я отстоял в «камень, ножницы, бумагу» до трех побед. Тогда он вспомнил двухлетней давности мои приготовления к походу на склад и принялся доказывать, что без него выйдет то же самое. Я возражал, в конце концов, не мог же я знать, что перед самым моим приходом весь склад будет конфискован, а мне, явившемуся к шапочному разбору и долго бродившему по пустым залам, достанется лишь «тетрис» сторожа в качестве утешительного приза.

Наконец, Вовка отстал, и я принялся методично собирать данные на клиента. Но перед этим объяснился с шефом, тот затребовал у меня отпуск за свой счет недели на две-три, на случай чего непредвиденного и нехорошего — и получив бумагу, предоставил полную свободу творчества. В том числе и к базе данных, хранящихся у секретарши под замком.

Из полученных дисков я выяснил, что счастье быть антикваром Окуневу обломилось шесть лет назад, именно тогда он получил соответствующую лицензию, верно, заплатив за нее, судя по скорости прохождения бумаг по инстанциям. А вступив в содружество антикваров при салоне «Медея», два года назад, резко пошел в гору. Успех сопутствовал ему: Окунев купил новый «Ниссан-Альмера» вместо «Опеля-Астры» пятнадцатилетней выдержки, установил у себя выделенную линию доступа к интернету, а сотовая компания просто баловала его, как постоянного клиента безлимитного тарифа «Олигарх», разными приятными мелочами вроде беспроводной гарнитуры или пятидесятипроцентной скидки на новый телефон «Сони», который он не замедлил купить.

Судя по паспорту, его жилплощадь недавно пережила ремонт. Изучая произведенные изменения, согласованные с властями, я пришел к выводу, что Окунев готовит квартиру на продажу или обмен — тем более, при день ото дня растущих доходах нашего клиента, поменять его «двушку» на трехкомнатную квартиру в новостройке не составило бы труда. Напрашивался вывод: мне не следовало рассиживаться, пока он не занялся подготовкой к переезду.

И я поспешил на улицу Зорге. Планировка дома оказалась довольно странной, шутка архитектора, создавшего высотку из двух блоков, соединенных лифтовой секцией и имеющих черные выходы, не соединенные с парадным, внизу лестницы, проходящей сквозь строение с другой стороны коридора межквартирного коридора. Застекленную лоджию антиквара я отыскал быстро. Новый кондиционер, равно как и спутниковая тарелка смотрелись яркими заплатами на посеревшем доме постройки восемьдесят второго года. Побродив еще чуть под окнами, я поднялся на этаж. Консьержки в доме не оказалось, внутрь я просочился вместе с жильцом, открывшим кодовый замок подъезда. А на нужном этаже стал разглядывать железную дверь, наглухо отгородившую коридор с квартирами от лифтового холла. Замок оказался довольно хитрый, потому я некоторое время чесал перед ним затылок, а затем снова спустился на первый и поднялся уже с другой стороны, через черный ход. Дверь на этаж оказалась попросту забита, а на лоджии, что я увидел в щелку, валялся всякий хлам. Бдительностью с этой стороны и не пахло. Удовлетворенный этим, я поднялся повыше, интересуясь заодно делами на шестом этаже, но пройдя пролет, был остановлен грудой битых бутылок, собранного в кучи тряпья, кусков жести и горбылей. Видимо, здесь не убирали с самого заселения. Но вспомнив про могучую дверь, я укоренился в мысли, что так просто мне ее не открыть. Придется пробираться через загаженный черный ход с молотком и фомкой, рискуя встретиться с обосновавшимися этажом выше наркошами, да еще и в самый неурочный час. Впрочем, главное войти, а обратно я, упаковав все добро в коробку, выйду через лифт. За запоздалого дачника вполне могу сойти, благо, сезон. Да и жители подобного многоквартирного дома, как и большинства крупных домов, едва ли знакомы друг с другом, разве что с соседями по этажу, — и это несмотря на проведенные вместе два с лишним десятка лет.

Впрочем, хорошо бы посмотреть на следующее препятствие — дверь в саму квартиру Окуневых. Ничтоже сумняшеся, я вернулся к парадному входу и позвонил во все три квартиры. Долго никто не открывал, но через пару минут донесся шорох ног по плитке, и к дверному глазку приник любопытный глаз.

— Горэнерго, — сообщил я в ответ, показывая красную книжицу с молнией, из одну из бесчисленного ассортимента нашей типографии. — Сверка счетчиков.

Открыли без промедления. Ветхая старушонка из соседней однокомнатной квартиры, немедленно сообщила мне, что у нее-то все в порядке, как бы мы, нехристи, не поднимали оплату.

Я достал портмоне, вынул записную книжку, и сверившись с чистой страницей, аккуратно занес показания счетчиков, старушка проинспектировала мою книжицу, и заметила наметанным глазом, что у двадцать седьмой пятьсот киловатт лишних нагорело. Я, только что сочинивший эту разницу, вынужден был согласиться.

— У вас в последние два месяца гас свет?

— У нас в последние две недели он гас раза четыре, — возмущенно заявила она. — Я звонила вам, но у вас там объяснили просто — подстанция-де дурная, не обращайте внимания, пока не исправят. А как не обращайте, когда стоит включить телевизор, а он гаснет. А холодильник, сейчас ведь самое пекло. А ведь у меня «Бирюса» он в два раза старше вас, молодой человек, ну как совсем…, — она трижды сплюнула через плечо.

Я вежливо помолчал, тогда старушка перешла на соседей. То бишь, на Окуневых.

— Этим-то хуже, в прошлый раз, у них стиральная машина окочурилась. Ходили, помню, ругаться с магазином, а толку? Форс-мажор и все тут. Хотя, что им стиралка, у Валерия Гавриловича деньжищ видимо-невидимо. А все равно жмотом остался. Антиквар он, да ему две машинки в день можно покупать, и то незаметно будет. А все равно, когда его квартиру страховали, так он уличил в какой-то ерунде компанию, и чуть в суд не подал, в последний момент миром разошлись. Да и это ерунда, когда он машину свою покупал, весь город объездил, чтобы только старую подороже сдать. А потом мне хвастался в лифте, что сорок долларов выгадал. Сорок! — фыркнула она. Я молчал, не зная как остановить поток информации.

— Скажите, а где сейчас ваши соседи?

— Да понятно где, — тут же переключилась старушка. — Он деньжищи гребет, она в салоне сидит. Не то работает, не то марафет наводит. Загорела так, что на мулатку похожа, а все мало. И на процедуры ходит каждый день, то ей массаж подавай, то как его… эпиляцию; а мне все это выслушивай день ото дня. Хоть бы постыдились, я пожилой человек, живу на одну пенсию, а они как начнут, будто издеваются. Хорошо в выходные на дачу уматывают, а то встречают меня на лавочке у подъезда и хвалятся. Он-то еще ничего, а у Галины Павловны язык без костей.

Тем временем, я подробно изучил дверь Окуневых, и на выставленном в коридор кинескопном телевизоре, заполнял взятый с собой универсальный бланк, где говорилось, что в такая-то компания, к такому-то получателю таких-то услуг претензий не имеет, равно и такой-то получатель к такой-то компании. Заставил под этим подписаться говорливую собеседницу, внимательно ознакомившуюся с каждым пунктом соглашения. А на случай нового отключения дал ей телефон компании, взятый перед походом из справочника. Но собеседница не успокоилась, а, взявши за рукав, продолжила монолог по поводу Окунева уже более конкретный.

— Вы их-то, соседей моих, потрясите. А то такой недобор, я ж сама видела. А знаете почему? А все потому, что жадные очень, вот даже у вас воруют. Вы его за руку схватите, — я попытался высвободиться сам из железной хватки, но неудачно. Пришлось пообещать позвонить Окуневу, когда тот будет на месте и предупредить об ответственности. — Уж как следует, предупредите. Вот я, молодой человек, узнала, когда у Галины Павловны день рождения, подарочек кой-какой прикупила, скромный, а что на мою пенсию им можно эдакое дать? И обмолвилась раза два или три насчет своего дня рождения, оно аккурат через месяц. Вспомнить-то вспомнили, а чтобы отдарочек был — так шишок под носок. И на новый год тоже.… Словом, предупредите их как следует, но только до пятницы, а то уфитиляют в свое Куроедово — до понедельника не дозвонитесь.

— Значит, в пятницу, — уточнил я. — Ну, хорошо. Во сколько они отправляются обычно?

— Да часов в пять, не раньше. Пока все уложат, да еды наберут. Будто на месяц в голодный край едут. И ведь порожними возвращаются. Влияние природы, дескать. Да тут никаких диет не хватит, чтобы такое влияние….

Я удалился по-английски.

Конечно, опытный домушник удовлетворился бы одним визитом, перетряхнув двадцать седьмую квартиру за четверть часа, открыв все потаенные уголки, которые хозяева считают уникальными. Но я решил состорожничать, в конце концов, все это для меня оставалось в новинку. До сего дня самостоятельно удалось стащить лишь «тетрис» сторожа с обчищенного налоговой склада электроники. Не хотелось прокалываться и на этот раз. Тем более, квартира будет свободна два дня, работай, не хочу, а дверь ее не составляло труда открыть даже мне. Обычный английский замок, отмычек к такому у одного Щербицкого штук десять: он коллекционирует подобные вещи.

Вечером в пятницу я вышел на дело. Щербицкий, еще с утра узнав о моем решении, некоторое время давал к месту и не к месту советы по поиску тайников, потом смылся, а я на иголках досидел до нужного часа и поехал, чувствуя себя абитуриентом перед первым экзаменом.

Я прибыл на место, когда смеркалось, убедился, что место машины Окунева пусто и поднялся по черному ходу, на ходу доставая инструменты. Гвозди, забившие дверь черного хода, все располагались шляпками с моей стороны — ведь в мою же сторону и открывалась дверь, — так что поддеть и вытащить ржавое железо не составило труда. Пришлось пошуметь: без скрипа некоторые никак не хотели выходить. Впрочем, куда больший шум внизу производили двое мужиков, пытавшихся завести какую-то ветхую колымагу, неудивительно, что мой шум в их лязге, ругани и тарахтении терялся совершенно.

— Все, Сергеич, поездом поедешь, — послышалось снизу, и грохот стих. Я открыл дверь на лоджию, через которую предстояло пройти в коридор, и, раздвинув стоявшие повсюду доски, посмотрел вниз. Оставив черную «Волгу» в покое, мужики подошли к ларьку и теперь утешались пивом — их работа была закончена окончательно и бесповоротно. А вот мне еще только предстояло пройти через завалы рам, коробок, косяков, щитов ДСП, дабы добраться до следующей вожделенной двери. Два метра пути и двадцать минут чистого времени, потраченного на их прохождение. Извозился я страшно, джинсовый костюм, чудом не порвавшийся о понатыканные всюду гвозди, превратился в подобие строительной робы, мне пришлось снять его и долго трясти, возвращая какое-то подобие утраченного цвета и свежести.

Наконец, я вышел в коридор. Время было непозднее, из-под двери говорливой соседки соловьем разливался Лещенко, та же, что располагалась напротив Окуневской, говорила на два голоса разом: мне слышались иноязычное сопение, перемежаемое стрельбой и бранью. Потом за дверью что-то упало, зазвенело, стрельбу перекрыла недублированная ругань. Заревел отшлепанный ребенок, затем ссора стала утихать, а выстрелы, напротив, усилились.

За пять минут я открыл дверь и скользнул внутрь. Правда, в течении этого времени я дважды ронял связку отмычек о кафельный пол и едва не своротил картофельный ящик, стоявший у двери, выковыривая из замка застрявший инструмент. Но никто не полюбопытствовал моими деяниями, за глаза хватало своих.

Зрелище, представшее моим глазам на входе в квартиру, превосходило самые смелые ожидания. Даже дыхание перехватило пока я, включив фонарик, разглядывал комнату, больше похожую на музейную залу. Позариться было на что: бронзовые купидоны с часами и без оных, канделябры в виде букетов, изящные шкатулки из дорогих пород дерева, а так же мраморные, янтарные, серебряные, палехские, — за стеклом стенки их оказалась целая коллекция. Хрусталь и саксонский фарфор в соседней колонке. И еще глубже в ящиках — золотые брегеты, цепочки и запонки, в коробке из-под томика Ленина хранились дорожные чеки и петровские серебряные рубли, под платками обнаружилась женская заначка в три десятка тысяч рублей на мелкие расходы, в коробке с галстуками и сорочками — мужская, немногим большая. В антикварном секретере, за так называемой потайной полочкой, где хранились паспорта жильцов и их вещей, я обнаружил еще более тайное углубление в коем пребывали ордена Андрея Первозванного и Владимира, а так же изумрудная брошь.

Большая часть всего вышеперечисленного, включая видеокамеру и фотоаппарат, отправились пока на диван, оставалось только подыскать для них пристанище для выноса. Я заглянул в соседнюю комнату: увы, ничего такого там не сыскалось. Только домашний кинотеатр, плазменный телевизор с метровой диагональю, компьютер и неплохая подборка видеодисков, откуда я позаимствовал коробочки с Марлен Дитрих и Грегори Пеком. Да еще маленький бюст Наполеона с рабочего стола. Затем, я прошел в темную комнату, заваленную пустыми коробками из-под свежекупленной техники; выбрав одну, из-под микроволновки, я вытряхнул ее содержимое на пол. Что-то зазвенело, я опустил фонарик.

К моему удивлению из коробки выпала, поблескивая золотом, небольшая менора. Я немедленно принялся потрошить остальные. И точно — в другой от плазменного телевизора, лежало несколько берестяных грамот с отборными древнерусскими ругательствами в адрес проклятых купцов-кредиторов, там, где раньше хранился монитор, теперь располагался маленький складень эдак пятисотлетней давности.

Добытое не помещалось в коробку, да и она трещала по швам от набитых в нее богатств. Поневоле пришлось задуматься, как же я в одиночку дотащу все это до дома. Выражение «своя ноша не тянет» как-то не очень подходило для данного случая.

Положив паспорт от микроволновки в карман, я еще раз оглядел гостеприимную квартиру, пожалев, что отказался от услуг Щербицкого, хотя нет, с ним бы мы перессорились уже здесь. Вздохнув от невозможности объять необъятное, я поставил коробку у двери и присел на дорожку.

Не знаю. То ли я долго сидел, то ли мне вообще не следовало этого делать, а может, лучше придти не сегодня, а в выходной… впрочем, гадать вдруг стало бесполезно. Едва я взялся за удобную дырку в коробке, проделанную специально для переноски в ней тяжелых предметов, как в замок зашуршал ключом, а через мгновение, показавшееся мне едва ли не часом (впрочем, все, что я успел сделать за него — охнуть, опустить коробку обратно на пол и отступить на шаг), дверь распахнулась, впуская в темную прихожую резкий свет лампы дневного света из коридора. Следующие два мгновения протянулись куда быстрее, я отошел еще на шаг от коробки и стал оглядывать стены, видимо, в поисках запасного выхода.

После прихожую залил свет, дверь холодно щелкнула замком, и я, хозяин и хозяйка квартиры взяли на время гоголевскую паузу, пристально разглядывая друг друга.

Вот тут мгновений прошло преизрядно, до слуха донеслось, как под окнами проехало несколько припозднившихся машин, а едва стих мотор последней, хозяйка уронила на пол сумки и пронзительно взвизгнула. Хозяин повторил ее движение и тут же освободившейся рукой прикрыл ей рот, время-то позднее, а другой хватанул с книжной полки купидона поувесистей. Окунев предстал предо мной в самом выгодном для него ракурсе. Он оказался мужчиной плотной комплекции, высокий, и при этом раза в два шире меня в плечах, но без грамма лишнего жира, мускулистый, уверенный в себе. Купидон в руке стал явным излишеством, вполне хватило и солидных кулаков, дабы понять: милицию Окунев вызовет в последнюю очередь.

Я скользнул в комнату, второпях ухватил первое, попавшееся под руку, менору, не влезшую в коробку, немного поцарапанную и потускневшую от времени. Взяв ее как вилы, я отошел к самому окну. Шальная мысль о бегстве через него промелькнула в голове и тут же в панике скрылась.

— Хорош дурить, парень. Клади семисвечник и без фокусов.

Я поколебался немного. Ни с того, ни с чего внимание привлекла надпись, выбитая на ее подставке, поверх еврейских письмен: «Capitur ad imp. Vespasianum ex templo regis Solomonis 824 A.U.C.»[1].

Пока я разглядывал менору, Окунев стремительно подошел, вырвал из рук семисвечник, а меня самого отбросил на диван. В правом Окуневском кулаке по-прежнему оставался зажатым купидон, похлопываемый по раскрытой левой ладони в такт хозяйским мыслям.

— Ну и что мы делать будем? — язвительно спросил Окунев.

— Валера, немедленно звони в милицию.

— Успеется, — он передал менору жене, что-то шепнул ей, и та молча ушла на кухню. — Ну-ка вставай и докладывай, как ты про квартиру выяснил, — он встряхнул меня, заслышав, что в куртке что-то позванивает, обыскал, изъяв деньги, драгоценности и документы на печку. Лицо его помрачнело еще больше. — Так, я жду.

— Вы же антиквар, — пискнул я, силясь хотя бы вырваться из стальных рук. В голову влезла непрошенная мысль: интересно, а что чувствует его супруга, когда ее любовно сжимают эти тиски.

— Ну и что?

— Объявление…

— Там только мобильный телефон.

— Этого вполне хватило, — Окунев чертыхнулся, отпустил меня и с досады хлопнул себя по бедру купидоном. Скривившись от боли, поставил на полку.

— Ничему нельзя верить. Стоит только высунуться, сразу налетают….

— А я с самого начала говорила тебе, надо через знакомых такие дела проворачивать. Моей клиентуры и так хватало, так нет же, надо еще взять, — тут же высунулась из кухни супруга, неожданно принявшая мою сторону.

— Помолчи, — он даже не обернулся. — А ведь нам повезло. Что налили левый бензин на заправке.

— Я всегда тебе говорила, заправляйся только на проверенных.

— А она и была проверенная. До сегодняшнего дня. Радоваться надо, что домой вернулись вовремя, а то этот голубчик покрутился бы у нас за выходные-то, — Окунев снова повернулся ко мне. — Ну, выкладывай, что ты через номер мобильника нарыл?

Дело было швах. Пришлось рассказывать.

— Ваши паспортные данные, род деятельности, место проживания, счета, доходы с расходами. Потом, когда я прибыл на место, осмотреться….

— Так ты еще и в разведку ходил. Замечательно. И долго ошивался?

— Нет, я как узнал, что вы уезжаете….

— Электрик, — немедленно взвизгнула жена. — Соседка вчера говорила, он к нам заходил, счетчики сверял, и у нас крупную недостачу нашел, а у нее наоборот….

Окунев не успел меня тряхнуть — я кивнул прежде.

— Ловко, — ответил он, опуская руки. — А как сюда проник, взлома я не заметил. Да и, поди подкопайся, замок у лифта дисковый, миллионы комбинаций. Или ты соседку полоумную развел на ключи от наружной двери?

— Через черный ход, — разочаровал я его.

— Он же намертво забит.

— Я снял гвозди.

Окунев хлопнул себя по бокам.

— Ну, ты смотри-ка. Небось попотеть пришлось. А эту как, — он обернулся к входной двери, — хотя, что я, эту как раз можно и гвоздем открыть. Понятно. И порезвиться от души успел.

— Не успел, помешали, — хмуро ответил я.

— Вот именно, что помешали. А подельник твой, что профукал, когда мы поднимались?

— Я один.

— Один решил все вынести? Не много ли на себя берешь?

— Я не знал, что столько будет, — извиняющимся тоном произнес я. — Взял, сколько смог, да и….

Неожиданно Окунев расхохотался. От души хлопнул меня по плечу, так что я снова плюхнулся на диван, поглядел на меня, сидящего, и это привело его в еще больший восторг. Жена испуганно прибежала из кухни, но замерла в дверях.

— Взял, сколько смог, — повторил он. — Хорош, гусь. Ну и какая это у тебя ходка?

— Ходки на зону. А это дело. Второе, — честно признался я.

— А ведь врешь.

— Зачем? Первое все равно не докажут. А больше нет.

— Значит, на суде на жалость давить будешь. На условный рассчитываешь, ведь не взял ничего. И верно, прямо в зале суда отпустят, особенно коли я тебя при задержании отрихтую, — я вздрогнул при этих словах всем телом. Окунев снова расхохотался, со стальными нотками взамен искреннего веселья. Чувствовал, что я полностью в его власти. — При хорошем адвокате это проще простого. Работаешь? — я кивнул. — Родители? — снова кивок. — Из хорошей семьи?

— Да что ты его все выспрашиваешь, — вспылила жена. — Я звоню Феликсу Эдуардовичу и в милицию.

Однако, с места не сдвинулась. Окунев повернулся к супруге.

— Ты ему хочешь прямо сейчас адвоката нанять?

— Как же ему, нам, — затараторила она. — А как на нас подумают, ведь страховой случай только вчера в силу вступил. Твои разлюбезные страховщики будут трясти нас как котят. И потом, что ты скажешь насчет этого, — она ткнула через всю комнату пальцем в менору. — Ее тоже хотели украсть, да?

— Ее вообще в природе нет, — неожиданно севшим голосом ответил он.

— А найдут, тогда появится. Ведь точно найдут, а потом не отвертишься, по полной прессовать будут. Что же, нам теперь проверять, что он взял из застрахованного, а что из того, чего в нашем доме и быть не может. И потом отпускать на все четыре стороны.

— Да чего это ради? — взревел он.

— А того, что прятать надо на даче. А ты со своими «недостачами» и так уже влип, а как начнут копаться, с головой уйдешь.

Я отчаянно почувствовал себя не на своем месте. Мне бы сейчас оказаться где-то далеко и не слышать и не видеть всего происходящего. Впрочем, примерно того же самого мнения был и хозяин квартиры. Он нервно мял пальцы и, в ответ на женины попреки, что-то бурчал себе под нос. Наконец, не выдержал и рванулся к ней.

— Я не понимаю, чего это ты перед ним разошлась. Мы сейчас кражу обсуждаем или наши семейные дела?

— Мы сейчас твое будущее обсуждаем. К сожалению, этот парень при всем этом присутствует изначально.

— А ты, значит, насчет милиции передумала, пускай он в следующий раз приходит, когда у нас со страховкой все в порядке будет, и все «несуществующие» вещи мы вывезем в безопасное место….

И резко замолчав, вернулся ко мне. Поднял с дивана. При этом посмотрел он на меня совсем иначе. Почти как на товарища по несчастью. Помолчав некоторое время, Окунев произнес сквозь зубы:

— Значит так, парень, бить я тебя не буду. Считай, повезло, — можно представить, с каким облегчением я вздохнул после этих слов. — Но просто так ты отсюда не уйдешь.

— Это что это ты задумал? — немедленно вмешалась жена. Окунев даже не обернулся на свою половину, лишь пристально в меня вглядывался. В его взоре я прочел решение, созревавшее буквально на глазах и уже обретшее некоторые ясные формы. Когда же эти формы оформились, как следует, Окунев произнес четко и ясно:

— Так вот, парень, хочешь выбраться отсюда, выполнишь одну задачу. А нет — пеняй на себя, — я трепыхнулся, но он перебил все возражения в зародыше. — Будет одно небольшое дельце на четверть часа. Тогда и разбежимся.

— Это что еще за дельце? — тут же всполошилась жена.

— Довольно простое. Обдумываю я, как двух зайцев убить. А ты, — он так ткнул пальцем в грудь, что я снова оказался на диване. — Ты мне в этом поможешь.

— Минуточку, это что же еще ты за авантюру задумал, — всполошились из прихожей.

— Не шуми, Галина, и выключи свет. Вот что я подумал: вернулись мы поздно, никто по дороге нас не видел, возможно, мы до сих пор с этой чертовой заправки добираемся. Я ясно выразился?

Жена побледнела, но тут же щелкнула выключателем. Окунев зажег ночник и в его свете стал рассматривать содержимое тщательно упакованной коробки из-под СВЧ. Запахло завистью.

— Да, — медленно произнес он, — ничего не забыл. Даже ордена нашел. Нет, ну… а говорит, второй раз на дело идет…. Короче, слушай внимательно, — в коробке остались ордена, монеты, складень и несколько шкатулок, подороже. К ним Окунев добавил менору, берестяные грамоты и одного из купидонов с часами. Затем, запаковав все, поднял голову. — Слышишь шум на лестнице?

Я навострил уши. Да, где-то за стеной послышалось топанье, шлепанье, затем кто-то включил музыку.

— Это просто банда какая-то, — немедленно вмешалась жена. — Каждые выходные здесь. Житья никакого не стало. Сколько раз звонили в милицию, жаловались, а те разгонят раз, другой и все. Опять приходят. Не представляю, кто этих мерзавцев сюда запускает. Ведь кодовый замок стоит — а все равно проходят. Клей нюхают, а милиция все равно не забирает. Участковый так тот вообще к нам черный ход заходить боится. Дескать, он один, а домов навалом, ну-ка что случится.

— Больно несерьезно все это для ментов, — зло добавил Окунев. — Дело должно быть серьезным, мне их лейтенантик однажды так и сказал.

— Валера, не надо! — вскрикнула жена, немедленно обо всем догадавшись.

— Надо. Дай вторую коробку, нам с молодым человеком по-мужски поговорить надо. И подожди на кухне, — жена повиновалась. Когда она ушла, Окунев стал объяснять суть затеи. Не скажу, что она мне показалась особенно дурацкой, но выбирать не приходилось: — Это наш резерв на случай, если банда тупая окажется. Ты, я погляжу, пальчиков своих нигде не оставил, — он внимательно посмотрел на мои резиновые перчатки, — молодец, предусмотрел. У тебя, я смотрю, большое будущее. А мы дураков накажем, когда они тут все своими папиллярными узорами заляпают.

— Валера! — донеслось уже из кухни.

— Помолчи, нет нас тут еще. Не приехали, — он принялся набивать коробку безделушками с комода. Потом вытащил одну из шкатулок из стенки, подешевле, — Лучше положи туда еще вот того купидона, с которым мы с тобой махались. И вон тот эстамп. Пускай думают, что у банды хороший вкус, все же Сарьян.

Когда вторая коробка оказалась заполнена, охи и вздохи супруги, сопровождавшие наши действия, резко оборвались. Все понимали — настала пора действовать.

— Дверь черного хода действительно так легко открыть? — недоверчиво спросил Окунев.

— Гвозди проржавели, так что нетрудно. Но я фомкой работал, да, где же она? Куда труднее пробраться сквозь ваш хлам на лоджии.

— Забери фомку. Ничего не забыл из своего? — посмотри, — и тут же добавил, — только попутно чужое не прихватывай.

— Ничего, только молоток.

— Сильно шумел, пока открывал и продирался?

— Не очень. Внизу мужики шумели сильнее.

— Понятно, хитро́ все это у тебя вышло. Коробку не забудь. Я спускаюсь по черному ходу, жду развития ситуации, и если все путем, иду к машине. А ты, — он обернулся к жене, — жди нас внизу, у лифтов, на всякий случай. Мало ли что. Перцовый аэрозоль не забудь. Для профилактики.

Баллончик немедленно оказался в ее проворных руках. Окунев подтолкнул меня к выходу, зыркнул недобро, но промолчал.

На то, чтобы разобрать доски на лоджии ушло примерно полчаса. За это время шебуршание на лестнице закончилось, осталась только музыка. Окунев велел мне поторапливаться, во-первых, банда, нанюхавшись клею, или окончательно перестанет соображать или станет неуправляемой, — на это он акцентировал внимание особо, снова заставив покрыться мурашками от предстоящей встречи, — а во-вторых, кто-то, не дожидаясь нашего вмешательства, может вызвать милицию.

— Хотя эти из РОВД вообще не приехали в последний раз, ограничившись устным предупреждением, — мрачно добавил он. И, закончив напутствия, выпихнул меня на черный ход. А сам пошел вниз. Шаги его затихли через два пролета: значит, решил послушать оттуда, что да как.

Я ощупал коробку с тайно приобретенными Окуневым ценностями, вторая стояла возле ног, и, выдохнув свежий воздух в зловоние черного хода, стал подниматься наверх. С каждым шагом все медленнее. А уже через пролет буквально столкнулся с первым из чумной компании. Видимо, кто-то таки услышал шум отпираемой двери с лоджии и решил проверить, действительно так быстро действует новый клей или же это все взаправду. Паренек лет пятнадцати, нескладный, чуть выше меня в смешной вязаной шапочке, джинсовой куртке и брюках размера на два шире подходящего — свет фонарей не давал разглядеть как следует, тем более, стоял он против освещения. Да и через модные прямоугольные очки с затемнением, которые для большей маскировки, выдала супруга Окунева, сделать это было тяжеловато. А пуще мешал черный парик, лезший на глаза, опять же для маскарада нелюбезно взятый Окуневым у супруги. По идее вдохновителя, такое пугало, каким стал я, должно запутать банду и привести к противоречивым показаниям в отделении касательно человека, предложившего им одно небольшое дельце, — если вообще можно было говорить о присутствии посторонних в это время на черном ходу, ну разве что чертей или зеленых человечков.

Паренек уставился на меня, пошатнулся, но на ногах устоял. Мое появление, если и удивило его, то несильно.

— Тебе чего? — медленно выговаривая слова, спросил он.

— Слышь, друг, поможешь коробки вниз снести, — на последнем слове я слегка осип, но прокашляться не дал ком, застрявший в горле.

— Какие еще коробки? — подозрительно спросил он, спускаясь на ступень. Сверху притопали еще трое, среди них, одна вроде бы девица, по крайней мере, с длинными волосами и в розовой кофточке. Хотя эту молодежь не разберешь, разве что в ду́ше.

— С барахлом из двадцать седьмой, — произнеся эти слова, я невольно сжался, заметив в руке одного из спустившийся нож-бабочку, мгновенно извлеченный прямо из темноты. Надо было дать им еще время понюхать.

— Так ты что, хозяйский сын?

— А я так на него похож?

— У них нет никого, я помню, — задумчиво произнес парень с «бабочкой», уставившись на меня. Наступило молчание. Какое-то уж очень длительное.

— Парни, — донесся из глубины вроде бы девичий голос, — а ведь чувак дело базарит. Это не из той ли квартиры барахло, откуда на нас все время мусоров напускали? Их потом пришлось долго водярой с пивом кормить, чтоб отвязались.

— Из той, точно из той, — немедленно ответили ей. После чего где-то минут пять была слышна только однообразная матерная ругань. Только после этого, слегка успокоившись, пацаны обратили внимание на меня. Подошли и обступили со всех сторон, так что от перегара и вовсе не продохнуть стало.

— Дело делаешь, — заметил тот самый парень, что одномоментно извлек из кармана «бабочку». По всему видать, в компании он почитался за старшего. — Хорошее дело. А нам что с того перепрыгнет?

Я пожал плечами, хотя сделать это с тяжеленной коробкой в руках оказалось занятием непростым.

— Есть маза одна, — медленно выговорил я. — Квартиру я вам оставляю. Хозяева на выходные на дачу смылись до воскресенья, что хотите в ней, то и делайте.

Восторженный ор немедленно оглушил меня. Небось все на этаже разом повскакивали и бросились к телефонам, трезвонить в «ноль-два».

— Ну, как порешим?

— Заметано, — взвизгнула девица и бросилась — но только на шею старшему, лобзая его в губы и одновременно командуя. — Давайте пацаны, тащите коробки, а я на шухере. Макс, ты согласен?

— Не тарахти, — оборвал ее главарь, отрывая от себя. — Сколько коробок? — Я кивнул вниз. — Это все? Невелика добыча. Ну так нам больше достанется. Ник, вали сюда, будешь помогать доброму парню. А потом к нам. Бухло не забудь. Гулять будем.

Снова сильнейший гул восторга вырвался наружу из глоток гулящих, немедленно сменившийся нецензурными выражениями в адрес Окунева. А уж если хозяин припрется раньше времени он будет иметь дело с холодным оружием Макса — злость в голосе главаря слышалась невероятная, я невольно взглянул вниз, ожидая немедленного появления хозяина, решившего разобраться с компанией до воплощения в жизнь их грандиозных планов.

Однако, ничего не произошло. Ник послушно схватил коробку, и мы потащились вниз. Остальные же рванули в квартиру, запертую лишь на «собачку» — через секунду послышался хруст выламываемой двери. С содроганием я представил, что сейчас в ней творилось.

Тем временем, мы добрались до припаркованной внизу «девятки».

— Твоя тачка? — завистливо спросил Ник, отдуваясь, ставя коробку и теребя вязаную шапочку.

— Сейчас будет, — заметил я, протягивая руку на прощание. Улыбка сползла с лица наркоши, едва тот ответил на пожатие.

— Но ты же… в перчатках,… а как же… ах ты, зараза…. — он еще и соображал до сих пор, подумалось мне. Врезать Ник в одиночку постеснялся и со злобными воплями бросился в подъезд. Через мгновение после его отбытия появился Окунев.

— Хорошо бы соседи очнулись, — зло произнес он, вырывая у меня коробку с сокровищами, и потащил ее к гаражу, который открыл, как свой. Видимо, с владельцем у него были какие-то договоренности. — Ах, ты, пропасть, вот не думал, не гадал, что такую кодлу к себе сам загнал, — неожиданно в рифму произнес он, уходя с коробкой в гараж. И уже оттуда крикнул мне: — Давай вторую сюда.

Я послушно нагнулся. В этот миг из-за угла дома послышалось нарастающее тарахтение мотоцикла. Знакомая черная «Хонда» с долговязой фигурой Щербицкого в седле. Я застыл как вкопанный, менее всего ожидая подобной встречи.

— Здорово, коллега. Ты, я смотрю, здорово потрудился, — он кивнул да коробку. — Не тяжеловато ли? Или ты дензнаками вытащил?

— Ну, — смешался я, не зная, что ответить, — типа того.

— Тогда спасибо за подарок, — с этими словами он вырвал коробку из рук и дал газу. Едва передвигая ноги, враз обессилев, я бросился за ним.

— Сволочь, стой немедленно! или я тебя на работе убью!

— Поздно, — донесся до меня торжествующий возглас Щербицкого. — Я уволился.

И «Хонда» скрылась в конце улицы.

А через мгновение ворот куртки затрещал в руках Окунева.

— Ты что, гад, делаешь?! — заорал он, не обращая внимания на поздний час. — Брехал, один на дело пошел, а тут вон что выскочило.

— Так ведь… вы же видели, он же украл.

— Украл! Скотина. Ты знаешь, что я с тобой сейчас сделаю.

Догадаться об этом было нетрудно.

Впрочем, уронив меня на землю всего два раза, Окунев немного отрезвел, и, закрыв гараж, потащил к подъезду. Там в двух словах объяснил жене, что «этот подонок учудил», и что намеревается сделать в ответ. Жена молча сорвала парик и прижала к груди, одним безапелляционным кивком во всем согласившись с мужем. А затем они выволокли меня уже объединенными усилиями из подъезда, весьма поспешив: вдали послышался вой милицейской сирены.

Велев сесть на заднее сиденье, Окунев заблокировал замки и отправился ко мне домой: ничего не поделаешь, после второго падения на землю, пришлось дать домашний адрес. Кое-как доковыляв на фыркающей машине до моего дома, он поднялся на этаж и позвонил в указанную квартиру. Моим родителям сообщил, что нашел их сыночка прямо здесь, на улице Молодцова, где тот, возвращаясь домой, подвергся нападению хулиганов. При виде такого здоровяка они, естественно, разбежались. Этим он немедленно завоевал безоговорочное расположение моей мамы и уважение отца, а так же посеял зерна лютой ненависти во мне. А затем, сообщив конфиденциально, что напомнит о себе, прознать, как там его спасенный, удалился. Оставив меня заботам родителей.

Через три дня, почти полностью оправившись, но еще в солнцезащитных очках, я вышел на работу, где, сразу по прибытии убедился: Щербицкий, зараза такая, и впрямь уволился, никого не предупредив. А, судя по тому, что в субботу утром кто-то на черной «Хонде» ограбил инкассатора переносившего из банка в банк, через улицу Абеля, полтора миллиона рублей, в точности так же, как и у меня, вырвав из рук бедолаги туго набитый мешок с банкнотами, искать Щербицкого в городе оказалось бессмысленно.

— А тебя он грабанул для разминки, — подытожил шеф, протягивая лист, в коем мне следовало расписаться в сдаче отмычек. Порядок в этом отношении у нас поддерживался строгий. — Ничего не скажешь, хорош гусь. А я думал, он еще поработает. Неплохой дизайнер, да и дипломы хорошо продавал, всюду нашей типографии от него доход был. И тут такой фортель.

Я согласился и вышел из кабинета в ужасном настроении. В обед шеф снова вызвал, напомнив, что у меня остались недогуляные дни, которые я могу истратить по своему разумению. Но я вернулся к работе, так было спокойнее и позволяло отвлечься от преследовавших мыслей.

Окунев объявился через три недели. Позвонив домой, решил начать с хороших новостей: во-первых, банда злоумышленников, подвергших его квартиру тяжкому испытанию на сумму в семьсот сорок пять тысяч рублей ущерба, перебралась в СИЗО. Следствие, как он уже проведал, долгим не будет, ведь, всю эту обкурившуюся и упившуюся ораву застали на месте преступления, а сам старший следователь прокуратуры, коему он продавал в свое время Ренуара, был убежден в невозможности покинуть стены исправительного заведения лет пять, как минимум. А к этому времени Окунев выгодно переменит жилплощадь — главного препятствия для ее продажи не стало, хоть завтра новым хозяевам показывай. Во-вторых, продолжал вещать Окунев, косметический ремонт, произведенный после нашествия одной шарашкиной конторой, и включенный, ну как же иначе, в счет страховщикам, оказался весьма быстрым и качественным. Так что на мою долю остается сравнительно немного….

— Сколько? — не выдержал я.

— Я буду учитывать только похищенное твоим приятелем по работе. И то по каталожной стоимости, что, согласись, немаловажно. Да сделаю скидку на сотрудничество. Небольшую, поскольку нам пришлось тащиться до твоего дома, а это дорого обошлось моему «Ниссану». Я только позавчера забрал его из автосервиса, техникам пришлось перебирать мотор. Но и эта сумма….

— Сколько? — взревел я.

— С учетом всего вышеизложенного, я возьмусь потребовать с тебя двести сорок тысяч рублей. И желательно до того, как я уеду в отпуск. Живые деньги мне нужны на Ибице. До июля, стало быть.

Потрясенный, я молчал. Только челюсти клацнули.

— Значит, договорились. Очень раз, что все так удачно сложилось. Если у тебя есть эти деньги, или ты планируешь раздобыть их в самое ближайшее время, звони в любое время, номер тебе прекрасно известен.

Только тут я, наконец, вышел из ступора и завопил:

— Двести сорок штук — да что там может столько стоить?

— Я же сказал, украденные твоим приятелем вещи оценены мной по каталогу. Если бы я был негодяем, я запросил бы аукционную стоимость, то есть на десять-пятнадцать процентов больше, аукционеры, знаешь ли, всегда завышают цену товара именно на такой процент, чтобы не прогореть, если какие-то лоты не будут выкуплены, — разъяснил он мне правила проведения торгов. Уж в чем, в чем, а в этом я менее всего нуждался. — Но я, напротив, сделал скидку даже от каталожной цены…. Впрочем, выкладки я распишу при встрече, если захочешь. Когда мне тебя ждать?

— Минуточку, мы так не договоримся. Я же… для меня это просто неподъемная сумма. Если вы думаете, что я то и дело граблю антикваров…

— Ну, если с теми же последствиями, удивляюсь, что ты все еще живешь в квартире, а не на свалке, — отрезал Окунев.

— Тогда объясните, каким макаром вы собираетесь вытребовать с меня эту безумную сумму?

— Милый ребенок, — Окунев поменял тон, и веселости в голосе поубавилось. — Мне вполне достаточно побывать у тебя дома, чтобы запастись всем необходимым. И потопить тебя теперь не сложней, чем тех прокуривших мозги юнцов. Видишь ли, у меня тоже неприятности: контора возбудилась утечкой поддельного Айвазовского времен Айвазовского и еще нескольких раритетов. Для меня подобный поворот дела очень нежелателен, хотя я и не числюсь в штате, но слишком вхож в фонды, чтобы не предположить обо мне дурное. Но пускай в данном случае подумают дурное о тебе. Ведь, пальчики твои у меня есть.

— Что же вы взяли? — я стремительно обернулся, в поисках пропавшей вещи, можно подумать, найди я пропажу до того, как о ней сообщит Окунев, это мне поможет.

— Нож для разрезания бумаги, знаешь, при той неразберихе, что стояла у тебя в доме, это оказалось совсем несложно. Именно его ты забудешь в нашей конторе, когда вломишься туда и вынесешь некоторые ценные вещи, впрочем, ты их уже видел.

— Это со мной не пройдет. Да и что отпечатки….

— Ты забыл одну подробность. Я знаю тебя в лицо. Знаю, где ты живешь. А при таком деле подстава, уж извини, — дело техники. Печально, конечно, но иногда приходится идти на жертвы.

— Вряд ли я получу много за первое свое дело, — ответствовал я, потемнев лицом.

— Это уж прокурору решать, — в тон мне заметил он. — Но ведь всегда можно избежать крайностей. Особенно когда имеется выбор. Есть и другой вариант: я помогу тебе собрать для меня деньги. Исключительно потому, что страховщики, как всегда перестраховываясь, выплатят мне сумму после возвращения из отпуска.

— А выплатят? — зло спросил я.

— Не сомневайся, остались формальности, растянутые во времени. Так что тебе придется снова поработать. Пойти на дело, я правильно говорю?

— Очень остроумно, — заметил я не без внутренней дрожи. — Вы меня еще больше хотите подставить.

— А вот ничего подобного, — голос его немедленно изменился, многословная велеречивость враз пропала. — Я хочу помочь обществу.

— Даже так, — у меня вдруг появилась наглость дерзить. Видимо, дошел до ручки — Подождите, когда примут президентскую программу по улучшению демографической ситуации в стране, и я немедленно отдам вам двести сорок тысяч, или сколько там положено за ребенка, — которого не замедлю родить.

— Не смешно. Я хочу предложить тебе действительно стоящее дело, причем настолько безопасное, что я до сих пор поражаюсь, как это моей догадкой никто до сих пор не воспользовался. Ведь этот человек ни в какую не обратится в милицию. Более того, он начнет открещиваться даже, если найдут деньги и положат перед ним.

— И что же это за удивительный человек?

— Начальник паспортного стола.

Я замер. Потом истерически расхохотался.

— Это уже перебор. Вы предлагаете мне грабить отделение милиции? Да он первый же и отправит меня в КПЗ….

— Он больше занят оптовой выдачей регистраций гастарбайтерам. Вернее, их владельцам, строительным, ремонтным, и прочим компаниям, нуждающимся в почти бесплатной рабсиле. Все шуршащие идут ему одному, а знаешь, сколько это в месяц?

— И знать не хочу.

— Напрасно. Хватит и на то, чтобы отдать мне долг, и чтобы обустроить всю дальнейшую жизнь.

— Что это вы так за меня волнуетесь?

— Не за тебя, — вздохнул тяжело Окунев. — За него. Этого человека я десять лет знаю, нет, даже больше, и за истекшее время изучил достаточно.

— И с чего это у вас на него десятилетний зуб?

— Не твоего ума дело! — рявкнув, Окунев неожиданно замолчал. Видно, что-то действительно серьезное. Может попытаться копнуть в этом направлении, вдруг, что интересное сумею нарыть?

— Так что решил? — прервав ход мыслей, зло спросил Окунев.

— Такие вещи с кондачка не решаются.

— Знаю. Даю две недели сроку. Вернее, двенадцать дней. До начала моего отпуска. Думай. А потом позвонишь на мобильный. Уж этот номер, ты до конца жизни помнить будешь.

И отключился. А я, положив трубку, капитально задумался. Не на один день. Так что даже прибавил в весе за время размышлений: есть у меня нехорошая привычка — жевать во дни тягостных раздумий. К слову, исходя из прежних скромных габаритов, можно сделать вывод, что тогда моя жизнь выдалась достаточно безоблачной. В сравнении с тем, какие неприятности на меня навалились, этот вывод вполне соответствовал действительности.

Мои поиски в картотеке типографии особым успехом не увенчались. На Окунева решительно ничего серьезного не находилось, ни за прошлые десять лет, ни за предыдущие. Да и какие делишки могли водиться за ним: покупка гражданства? Опять же аферы с регистрациями? А может, бегство из сопредельной страны под чужими документами, где Окунев объявлен в розыск?

Чтобы я ни надумывал, все это перечеркивалось либо сроком давности, либо ничтожностью проступка. Покупка техосмотра, каждые два года, мзда на дорогах, а кто ее не дает, спрашивается? Услуги за посредничество в покупке по каталожной стоимости антиквариата должностными лицами — так последним Окунев сам передо мной хвалился. А если я начну копаться в этом, скорее, сам окажусь далеко. Не могу же я в одиночку бороться с системой!

Размышляя так, я все больше убеждался в прискорбном обстоятельстве — за грехи Окунева мне придется очистить карманы столоначальника. Я посмотрел по дискам, что представляет собой эта персона. К моему удивлению, жил он не так далеко от дома Окунева — на улице Конона Молодого, в пятнадцати минутах ходьбы. В убогой однокомнатной квартирке с потертой дверью, — я зашел посмотреть на почти неизбежный театр действий, чтобы подготовиться заранее. Выхода иного не находилось, а посему я решил более не мучить одну только свою голову, а подключить к ней ноги.

Я позвонил своему давнему знакомому, человеку обстоятельному, давно и серьезно работавшему на рынке серой, и прямо скажем, черной электроники, прежде всего, мобильных телефонов. На этой ниве Стас здорово набил руку, завел множество связей, ушел от множества проверок, исхитрился остаться ни при чем, даже когда все его партнеры оказались махом в КПЗ, причем не один раз, а дважды. Словом, стал человеком матерым, и любой совет его дорогого стоил, а в подобных я особо нуждался. Назначив встречу, мы сошлись на заброшенном складе обанкротившейся мебельной фабрики «Закат», что в тупике Грэма Грина, прибежище всех парочек района, не имевших иного места встреч. Стас ждал меня в заброшенном кабинете директора. Он сидел за столом в строгом костюме-тройке, и быстро набрасывал что-то на листе бумаги, а заодно поглядывал на часы, показывавшие абсолютно точное время два раза в сутки. Я быстро вошел, плотно закрыл за собой дверь, чтоб не отвлекали, и сев на продавленный диван, сжато изложил суть дела. Некоторое время он молчал.

— Двести сорок штук, ничего еще, терпимо, — измерил он своей мерой. — Баксов? Ты погоди чуток, курс еще больше упадет, до конца года и вовсе предполагают, процентов на пять, вот тогда и….

— Рублей, — перебил его я, ерзая на диване.

— Да, с рублями хуже, куда хуже. Хотя сумма куда меньше, но ведь рубль что ни день, крепчает, правительство, оно так вообще не знает, что с ним делать, говорят, министерство финансов специально из Тувы шамана пригласило, чтобы хоть он попытался укрепление это остановить, а как не поможет шаман…. — Стас посмотрел на меня и улыбнулся. — Да шучу я так.

Мое вытянувшееся было лицо, втянулось постепенно обратно.

— Не надо так шутить, — сказал я, — дело серьезное. У меня и на Окунева ничего нет и денег таких тоже нет. Только девяносто тысяч накопать сумел.

— Нет, — отрезал Стас. — Платить последнее дело. Потому как потом прекратить эти подачки могут только две причины: либо арест, либо летальный исход одного из участников.

— Я все это понимаю, но другого выхода не нахожу. Просто не успеваю. Может, в другой раз, когда будет достаточно времени.

— Достаточно времени у тебя не будет никогда, — покачал головой Стас. — Окунев хитрый мужик, уж чего-чего, а глотнуть свежего воздуха, он не даст. С другой стороны, надо понять, чего он еще хочет, помимо прибрания тебя к рукам. Нельзя исключать два варианта: либо он желает убить двух зайцев сразу, от тебя избавиться, минимум лет на пять, да плюс тебе еще могут припаять что-то серьезное, чего ты у самого Окунева не видел, но что он успел прибрать к рукам.

— Не трави душу, — взмолился я. Стас задумчиво кивнул, почти не слыша моих слов.

— Либо Окунев действительно хочет твоими руками очень сильно досадить столоначальнику. Этого человека я хорошо знаю, Щукин его фамилия, сам на него зуб имею, и тоже за дела давние, да пока все без толку. Но похоже Окунев один додумался до чего-то такого, о чем все прочие и помыслить не смели. Сам посуди, мужик ждал десять лет, чтобы отомстить, значит, у него все ходы противника записаны, заучены и проверены на все сто. А то, что ты под его руку попал, так это просто удачное стечение обстоятельств.

— Для кого удачное?

— И неудачное для тебя, — милостиво согласился Стас.

— Уж кто бы спорил, — кивнул я неохотно. — С Окуневым мне вообще не повезло. Просто как назло… впрочем, я рассказывал.

— Ну, знаешь, — немедленно парировал Стас, — из любой ситуации, как в том анекдоте, есть два выхода, — он улыбнулся старой шутке. Я поневоле последовал его примеру. — Ну вот, так лучше. У нас тоже два выхода. Платить без писка, молча согласившись на все его условия, или так, чтобы самому Окуневу мало не показалось. Такой человек явно имеет множество недоброжелателей — к одному такому, и его и нас сама судьба привела.

— Я не совсем понял, что ты задумал.

— Тогда слушай внимательно. Я думаю, следует столкнуть Окунева и Щукина, двух старых врагов, пускай оба хищника будут в курсе дел. Столоначальник должен узнать, кто придумал набег и отправил незаметного человека в его квартиру — и какая причина им двигала. Насколько я знаю Щукина — а мне приходилось поставлять в РОВД партию серых мобильников, и очень кстати. Едва он вышел за чаем, я успел вытащить из его стола солидное досье на самого себя. Вот хочу предупредить сразу, он все бумажки собирает. Нужные, не нужные — все сгодятся. Думаю, на Окунева у него должно быть такое же досье. Так что дай повод столкнуть наших рыбок — и шум будет на весь аквариум. Надо только успеть уйти в сторону — им будет уже не до тебя, — и Стас что-то решительно перечеркнул на бумажном листе, поставив восклицательный знак.

Я кивнул, обещая постараться. Поднялся, посмотреть, что он там пишет — оказалось, весь лист занимает наспех набросанная схема нашего района, испещренная красными карандашными стрелами направлений основных ударов, отходов, перегруппировок, и снабженная не совсем ясными датами и подписями к ним. Дом Щукина был взят в кольцо блокады, оттуда протянулись две тонкие пунктирные стрелки к дому Окунева, и там уже красный карандаш жирно перечеркивал их. Я смотрел на план как зачарованный.

Стас поднял на меня глаза. Усмехнулся.

— Пока это предварительный набросок. Не удивляйся, я привык мыслить такими категориями, как-никак на военной кафедре из меня готовили тактика. Вот и вошло в привычку. Нам надо еще все обмозговать, и только затем утвердить поминутное расписание движения по целям. Значит, так, — он поднялся, как-то разом обретя командирские черты. — Завтра ты звонишь Окуневу, получаешь инструкции, а я к тому времени подготавливаю основной материал на Щукина. Затем мы сравниваем полученные сведения.

У меня отлегло от сердца. Машина заработала. Увидев это, Стас только усмехнулся.

— Рано еще. Главное впереди. Окунев наверняка заговорит о встрече, скорее всего, в людном месте, не соглашайся. Если припрет — вот тебе, как вариант, безлюдный уголок парка или задворки дома, или что-то в таком духе. Сам посуди, твое слово против его при встрече тет-а-тет, или твое слово против десятка свидетелей — а при свидетелях он много чего может наговорить. И пускай он подробнейшим образом обрисует план — чем точнее, тем лучше. Тогда мы поймем, что же Окунев задумал: отомстить Щукину, затопив тебя заодно, или же использовать тебя как инструмент мести. В разговоре попробуй потрясти его насчет причин нелюбви к столоначальнику, вдруг что-то проскользнет. У тебя диктофон или магнитофон есть? — я кивнул. — Воспользуйся, запиши разговор, пригодится.

Стас помолчал, посмотрел за окно, прислушался к шумам на складе. И произнес, чуть успокоенный:

— Вроде все пока. Как получишь инструкции, звони мне по этому номеру, — он протянул визитку. — Три звонка, перерыв, потом снова три. И подожди, пока я не уйду. Расходиться будем по одному. Ну, до встречи.

Стас вышел из кабинета, быстрым шагом пройдя через склад. Запищала сигнализация чьей-то машины — через минуту, когда она умолкла, я услышал строгий голос своего знакомого.

— Торговая инспекция. Так, молодые люди, я смотрю, у нас здесь проникновение на опечатанный склад, да еще… гм, порча имущества.

Влюбленные занервничали. Молодой человек, вступаясь за себя и даму, возразил:

— Но ведь двери-то открыты.

— Надо смотреть внимательнее, — укорил молодого влюбленного Стас. — Кто-то ошибся второпях и опечатал со стороны петлей. Так что это еще не повод забираться на склад и заниматься бог знает чем…

— Но мы… мы же не раз уже тут… в смысле…

Разговор заметно стих, если я и разбирал слова, то лишь по одному на фразу. Наконец, Стас, величаво возвысив голос, произнес:

— Хорошо, тогда подвезите до Агаянца, — после чего захлопали двери, завелся мотор и машина с влюбленными в сопровождении Стаса, отправилась в путь. После этого я, как и обещал, выбрался со склада и отправился домой.

Вечером я позвонил Окуневу, предварительно подключив диктофон к старенькому кнопочному «Панасонику» и сразу после его приветствия, пожелал разузнать подробности предстоящей операции. Но и мой собеседник взял с места в карьер, похвалив за разумно быстрое согласие на полное ему подчинение, он стал настаивать на встрече.

— Не хочу откладывать отпуск, даже на день, а деталей обговорить надо множество. Подъезжай ко мне, — предложил он точно в издевку. Я отказался, последующие десять минут мы спорили о месте встречи. Наконец, сошлись на луна-парке.

— Забавно, что ты это предложил, — произнес Окунев, взаправду хмыкая, — но твое дело. Захвати ручку, будешь конспектировать, все равно с ходу всего не запомнишь.

— Ничего, постараюсь запомнить как-нибудь, — диктофон я собирался взять с собой. Окунев буркнул что-то неразборчивое, прощаясь. Я стал собираться.

Диктофон у меня был старый, советского еще производства, и двухкилограммовым весом своим оттягивал куртку спереди, придавая моим тщедушным габаритам какую-то странную форму, точно все силы ушли на поддержание в форме пивного живота. Но ничего другого при таких габаритах отечественных микросхем (как известно, самых больших в мире), запрятанных в пластмассовую упаковку, я поделать не мог, как ни старался. Оставалось надеяться на близорукость Окунева.

Посему, сразу по приходе в луна-парк, я сел на первую попавшуюся лавочку и стал ждать. Вечер клонился к закату, народу оставалось немного, и все больше у колеса обозрения, где вертелись неугомонные малыши, не желавшие уходить из парка, не посмотрев с вышины на город, и усердно клянчившие на путешествие к небу у затюканных затянувшимся летним днем родителей. Просто как я сам в молодые годы.

Пока я ностальгировал, разглядывая ребятню, неожиданно заметил Окунева. Он пришел много раньше меня, и сидел, удобно расположившись, на другой лавочке; заметив мой взгляд, несколько обескураженный, усмехнулся и поманил пальцем.

Вставать с диктофоном на пузе было тяжеловато, я засунул руки в карман куртки и пошел к нему. Окунев пристально разглядывал меня по мере приближения, а по достижении его скамейки, заявил:

— Очень хорошо, что ты так пунктуален. Теперь сделай милость, вынь свою шкатулку из-за пазухи или я сделаю это за тебя. А теперь садись и смотри на счастливых детей светлым взором, роль папаши для тебя еще старовата, посему считай себя дядей одного из этих пацанов. Да, в их возрасте я столь же восхищался колесом обозрения, и так же охотно, с папиным биноклем ехал на самую высь, чтобы осмотреть город, правда, не этот. Вытаскивай шарманку и положи на колени, чтобы я видел. И кассету дай мне. А теперь пойдем, покатаемся. Всего пару кругов — сегодня чудный день, грех такой упускать. Да и дядя Валера платит.

Кабинка колеса обозрения вмещала четверых, но Окунев сделал все от него зависящее, чтобы нам никто не помешал, а заодно, привлек к этому занятию максимальное количество народа, попутно рассуждая о достоинствах видов на полотнах Левитана и Куинджи, подобные коим мы и будем сейчас наблюдать. У сторожа он выкупил кабинку сразу на два круга, что весьма раздосадовало стоящих за нами, и желающих сделать тоже самое. После чего мы прошли к колесу, дождались подъехавшей кабинки. Нам предстояло подняться на высоту двадцать пять метров и опуститься дважды — за это время он собирался изложить мне свой план в подробностях.

Кабинка дернулась, поползла вдоль настила дальше, Окунев проворно захлопнул дверцу, договорив для окружающих конец фразы: «а теперь я расскажу вам, молодой человек, о творчестве Поленова».

Едва толпа осталась внизу, Окунев мгновенно преобразился, резко повернувшись ко мне, он понизил голос почти до шепота и продолжил:

— Все, на самом деле очень просто. Практически, что тебе предстоит сделать, это придти и уйти. Я буду говорить быстро и не повторяться, поэтому жаль, что ты не взял писчебумажные принадлежности: забудешь чего — и опять повторится, как в случае со мной.

— Не забуду, — упрямо буркнул я, — память у меня хорошая.

Кабинка медленно поднималась над городом. Стали видны голубевшие массивы недалекого парка, стены хрущевок по обе стороны от него, в них уже загорались первые окна.

— Значит, так. Столоначальника зовут Щукин Игнат Борисович, взятки он получает не каждый день, а строго во вторник и четверг. В четверг берет больше, до двадцати тысяч долларов или евро. Те, кто приходят с рабочими — таджиками или узбеками — платят в долларах, с молдаванами или украинцами — в евро. Строить все рвутся.

— Вы обещали не отвлекаться.

— Да. Сбережения за неделю отправляет в банк «Империя», кладет деньги на имя своего племянника, он работает в ДПС, или его жены, она никак не может уволиться с мебельной фабрики.

— Племянник, судя по должности, и так много гребет.

— У него же дети есть, двое, младшего школьного возраста. С такими все мало. А фабрика жены обанкротилась, ну ты в курсе. Щукин деньги получает в четверг, а кладет на счет в пятницу, и так регулярно каждую неделю, я проверял неоднократно. И те взятки, что приносят ему во вторник, тоже отправляются в банк вместе с четверговыми. Я знаю, он арендует ячейку в хранилище, но не представляю, что там может находиться. Возможно, покупает золото.

Кабинка доползла до самого верха. Полгорода простерлось под нашими ногами. Стали видны и высотки на улице Зорге. Окунев бросил взгляд на меня, затем в сторону своего дома, и продолжил:

— Щукин в своих привычках удивительно постоянен, все его действия расписаны буквально по часам, не понимаю, почему это… — он оборвал себя и после паузы заговорил снова: — Вечером он ходит выгуливаться, в парк по соседству, это на пересечении Конона Молодого и Кима Филби. Гуляет в течение часа, а затем возвращается. За это время его и надо обчистить.

— Каким образом?

— Сейчас дам подробный план. После смерти жены, семь лет назад, Щукин и стал таким автоматом. И все держит на прежних местах, как было при покойной супруге. Последний раз я был у него полгода назад, неприятный вышел разговор, но главное, я убедился, — в обстановке ничего не изменилось. Щукин доживает, — добавил он жестко. — Он весь в работе, ничего для себя не хочет делать, даже не лег в клинику на обследование, когда предлагали. Вот только оружие при нем всегда, и днем и ночью, он с ним не расстается. Более того, он им пользуется: раз убил бродячую собаку на прогулке и дважды угрожал клиентам, мало денег принесли, не как обычно. И несмотря на это его почитают хорошим начальником. Говорят, дела ведет хорошо.

— А деньги? — спросил я.

— Сейфа у него дома нет, полагаю, что он хранит их так же как и все мужчины — либо в носках, либо в рубашках — ты должен знать, где точно.

— Да я…. Разберусь на месте.

— Ты там был? — я кивнул. — Значит, замок видел. Простой, для тебя проблем не составит. Знакомых в доме у Щукина, только соседка, которой он отдал ключи, на всякий случай. Не копайся у двери, бабки народ любопытный. На месте надо оставить следы спешного поиска, пускай думает, о чем угодно. И еще: урони и потопчи безделушки с секретера — это его жены.

Меня передернуло. Окунев, меж тем, продолжал:

— Щукин выгуливаться начинает в пять, через полчаса, как приходит с работы, и до шести. Каждый день. К этому времени надо подъехать к дому, и дождаться, пока он выйдет. Назад Щукин не возвращается, плохая примета. Да, ты видел его хоть раз в лицо? — я покачал головой. — Тогда зайди в паспортный стол, он там висит на доске почета. Полюбопытствуешь. Фото старое, но он почти не изменился. Только поседел весь. Увидишь, что Щукин вышел, немедленно заходи и начинай. И быстро и аккуратно, а не как у меня, — снова уязвил он. И резко замолчал.

Кабина вернулась к выходу, Окунев кивнул сторожу, продававшему последним посетителям луна-парка билеты — народу уже совсем поубавилось, и подождал, пока кабинка снова наберет высоту.

— Вот еще что важно. Дом старый, звукоизоляция никакая, так что старайся все делать очень тихо, — продолжал поучать меня мой наниматель. — Соседка из дому не выходит, это тоже минус. Но я надеюсь, ты справишься достаточно быстро, мест, где Щукин хранил бы свои сбережения, в его «однушке» не так много.

— Полагаю, — вздохнул я, беспомощно глядя, как Окунев вертит в руках кассету. На ней уже был записан наш разговор по телефону, ничего особенного, но мне все равно будет очень плохо, если Окунев завладеет ей насовсем и послушает.

— Да, чуть не забыл главное. Дом проходной, ты, наверное, видел, когда поднимался на этаж. У парадного все время торчат бабки, поэтому не следует тебе, чужаку, шататься взад-вперед, тем более, сначала с пустым, затем, с награбленным, — он хмыкнул. — На черном ходу расположена прачечная, возьми с собой тряпку и бечевку, во что можно было бы обмотать добытое и уходи — непременно черным ходом, как если бы забрал что-то из чистки.

Я кивнул, снова отвлекаясь на город, в лучах заходящего солнца. Окунев не дал мне этой возможности, ткнув в бок.

— Так, вышел, прошел через переулок Морриса Коэна и автобусом доехал до улицы Джорджа Блейка. Я буду ждать тебя на крыльце магазина «Ткани».

— Слишком близко к моему дому, — тут же возразил я. — Может, лучше, на пересечении проспекта Кузнецова и бульвара Медведева, возле магазина «Шторы»?

— Это не обговаривается, — отрезал Окунев.

— Хорошо, начальник, как скажешь, — хмыкнул я. Мой собеседник не удостоил меня взглядом, на сей раз, он сам увлекся видом закатного города. Поистине, зрелище отсюда представлялось величественным, багровеющее солнце заливало дома и скверы золотом уходящего дня. Кабинка остановилась на самой верхотуре какие-то секунды, а затем нехотя начала нисхождение.

— Главное для тебя — успеть, — повторил Окунев, неохотно отрываясь от удивительной панорамы. — уложиться в полчаса, чтобы никто ничего не заподозрил. Возможно, Щукин прячет свои сокровища с умением опытного милиционера, поднаторевшего в подстатейных делах, а может, просто бросает их в ящик стола; как известно, самое безопасное место находится у всех на виду. Но главное, не только найти деньги, но и устроить бардак, нарушить установившийся порядок, поломать фото, все подарки его жены, главное, чтобы был разор, чтобы ему неприятно стало входить в квартиру, чтобы он ни к чему не мог прикоснуться, чтобы….

Окунев резко замолчал, переводя дыхание. Я осторожно спросил:

— Насколько это важно?

— Для меня — очень. Видишь ли… — он помолчал, но не мог не добавить, видимо, после произнесенной речи, его распирала необходимость признаться. — Видишь ли, двенадцать лет назад он увел у меня жену. Мы любили друг друга. А он пришел и… все взял. Да еще и фактически мою любовь приговорил. Такое не прощается, — резко прибавил он. — Да, я тогда был гол, как сокол, а у этого мерзавца водились деньжата, знакомства… но как же быстро она попала в дом этого самодовольного тщеславного, тупого ублюдка!

Произнеся эти слова, Окунев отвернулся. Часто дыша, вцепился в поручень, приходя в себя. Я все же решился спросить:

— И она не вернулась к вам?

— Нет. У женщин своя гордость.

— А может быть, потому что….

— Нет! — почти крикнул он. И после паузы добавил: — Не зли меня, хуже будет. Сделай, как я велю, и катись на все четыре стороны. Ты мне больше не нужен. Мне нужна была только она.

Кабинка вернулась на землю. Окунев молча вернул кассету, и, не прощаясь ушел. Проводив его долгим взглядом, я положил ее в карман и поплелся к выходу. Наутро позвонил Стасу.

— Значит, вот оно как! — воскликнул мой знакомый, внимательно выслушав рассказ. — Никогда бы не подумал. Все просто и все так сложно. Похоже, он действительно отпустит тебя после операции. Хотя… по мне так лучше перестраховаться лишний раз и не лезть на предложенный рожон.

— Послушай, мы с Окуневым договорились на этот четверг, сейчас вторник, сам посуди, когда можно успеть?

— Обмозгуем. Тем более, у меня уже кое-что есть. Надо встретиться. Ты сегодня можешь? — я отвечал согласием. — Тогда на площади Красной капеллы, у кафе, через два часа. Просьба: оденься попроще и принеси с собой бутылку пива.

В обеденный перерыв я удалился из типографии и отправился к указанному месту. Гадая, с чего бы это Стас вдруг стал так рисковать и появляться в людных местах, патрулируемых органами правопорядка.

Я не сразу его нашел. Вернее, не сразу понял, что Стас прямо передо мной: он облачился в какие-то отрепья, скорее, власяницу, уселся на деревянный ящик у черного входа в кафе и терпеливо ждал, пока я замечу его присутствие. И только когда снял видавшуе виды тирольку с каштановых волос я с немалым удивлением понял, кто сидит в двух метрах от меня, и сосредоточенным покашливанием, коим обычно маскируется плохо скрываемый смех, пытается привлечь мое внимание.

— Пиво давай уже, — заявил он, хлопая по соседнему ящику и для наглядности его чистоты проводя грязнущим рукавом по доскам. — И садись, чего столбом стоять.

Отпив глоток, он возвернул бутылку мне, видимо, для полного вживания в роль. Достал маленький планшет, совершенно потонувший в заплатах его рубища и световым пером стал открывать нужные ему файлы — все, что было найдено им за вчера и утро сегодня. С моей стороны при этом Стас смотрелся особенно колоритно. Особенно когда из недр одеяния извлек жестяную коробочку сигар «Кафе крем» и закурил, пренебрежительно посматривая на прохожих.

— Вот что я выяснил, — начал Стас, попыхивая сигарой и поглядывая на экран портативного компьютера. — В четверг ожидается прелюбопытный день. Во-первых, Щукин где-то около полудня получит взятку, самую большую на моей памяти — шестьдесят тысяч долларов за крупную поставку таджиков на дорожные работы. Шутки шутками, но и взяткодатели, и сам взяточник выполняет постановление мэра о привлечении дополнительной рабочей силы для благоустройства города. Это раз. Второе же куда интересней. Сегодня после обеда приедет проверяющая комиссия из областного центра, как говорят в таких случаях, с незапланированной инспекцией. Вряд ли Щукин по этому поводу откажется от взятки, и вряд ли он станет держать столь крупную сумму у себя в кабинете. Очевидно, смоется в обед к себе домой, дабы замести следы. Пиво еще осталось?

Я отдал ему бутылку. Благодарственно кивнув, Стас допил глоток и упрятал ее в свой устрашающий наряд.

— Исходя из вышеизложенных фактов, а так же вполне очевидной реакции Щукина на давно запланированную инспекцию, мы осмелимся набросать кое-какой план по проникновению в квартиру и выхода из нее в пику предложенному Окуневу.

На этом месте мы дружно сплюнули через плечо.

— Я полагаю, ты все же не очень-то жаждешь выполнять все его условия, — въедливо заметил Стас.

— Разумеется. Вот только встретиться с ним придется в указанном месте. Если….

— Обо всех «если» поговорим чуть позже. Пока я излагаю свои соображения. Итак, мы предположили: Щукин с деньгами сразу по получении взятки направится домой. Я поставлю своего человека у машины столоначальника, он будет ждать, и если что, позвонит. Ты будь начеку и помни, у тебя на все про все будет часа два. Минус любопытная соседка из соседней квартиры.

— О ней я знаю только со слов Окунева. Возможности проверить….

— Это было бы забавно, — усмехнулся Стас. — Если Щукин не пойдет домой, значит, либо он рехнулся, либо решил добровольно сдаться властям. В обоих случаях ничего не попишешь, будем тебе деньги для Окунева собирать — а я сейчас, как видишь, даже до банка добраться не могу.

Я покачал головой. Выход конечно, неприятный, но и его нельзя исключать.

— Вряд ли за Щукина серьезно возьмутся, — заметил я, пытаясь разрядить несколько сгустившуюся атмосферу. — Во-первых, он авторитет, а во-вторых, получил достаточно много…

— Да, для прозрения ослепшей фемиды и возвращения привычного статус-кво шестидесяти штук вполне хватит. Вот только Окунев ничего не получит. Что существенно.

— Вот знаешь, твои напоминания о том, что Окунев может остаться без всего, меня беспокоят. Это на мне скажется.

— Но ведь не сможет же он потребовать от тебя того, чего нет.

— Слушай, — мне только сейчас эта мысль пришла в голову, — а не может Щукин сразу деньги в банк потащить?

Стас покачал головой.

— У «Империи» обеденный перерыв тогда же, когда и у РОВД — с часу до двух. Кстати, Окунев говорил о предполагаемой сумме взятки? — я кивнул, назвав число. — Ну что же, об операции с таджикскими рабочими он не знает, значит, половину можешь оставить себе с чистой совестью. Я разрешаю. — Стас похлопал меня по колену и прибавил: — Чтобы не светиться лишний раз в отделении, сейчас я скину портрет Щукина на твою электронную почту. Посмотришь, может, даже распечатаешь и возьмешь с собой.

Неплохая мысль, подумал я, мало ли кто может выйти даже из машины столоначальника. Или войти в нее. Кстати….

— А ты подумал, что он уведомил своего племяша о размерах взятки и вполне реально, просто передаст ему в обеденный перерыв.

— Исключено, племяш в четверг дежурит на шоссе Судоплатова, там проедет правительственная делегация, а сразу после нее повесят новый знак ограничения скорости, это я узнавал из достоверных источников. Что до племяшиной жены, мало того, что они не общаются, так у оной ответственный момент — вчера началась голодовка на мебельной фабрике, где она руководит, с требованием выплатить зарплату за полгода. Та и включилась, говорят, ни вегетарианство, ни диеты ей особо не помогали — требуются радикальные средства.

— Стас, ну ты и циник же.

— Стараюсь. Ладно, слушай дальше. Повторюсь, прямо у отделения в переулке Ольги Чеховой постоянно будет дежурить мой человек в виде дворника, впрочем, он всегда там работает, за Щукиным есть кому присмотреть. А ты к этому времени должен находиться на улице Молодого и быть готов.

— Всегда готов.

— Вот и умница. Как только тебе сообщат об уходе Щукина с работы, немедленно срывайся и подъезжай к его дому. Дождешься, пока столоначальник уедет, подожди для верности еще с четверть часа и начинай действовать. Замок ты знаешь. И будет тебе счастье, — с улыбкой добавил Стас, закуривая еще сигару и постукивая пальцами по жестяной коробочке. А затем лицо его изменилось. Он заговорил как бы с красной строки: — Теперь про Окунева. Бардака не устраивай, ничего не кроши, не роняй, вот разве только, что он сам тебе сказал, насчет безделушек на секретере. И если найдешь фото жены — оскверни.

— Это жестоко, — мрачнея, ответил я.

— Да. Зато действенно. И хватит за них переживать, оба того не стоят, — я кивнул не очень охотно. — Особенно столоначальник. Признаюсь, я и заварил всю эту кашу не только ради тебя… нет, ради тебя тоже, но и по собственным соображениям. За своих товарищей, — он не договорил, нахмурившись. Примерно такое выражение лица было у пленного коммуниста на допросе на картине Иогансона. — Окунев вряд ли тебе доверяет, так что принеси ему пару безделушек напоказ, кстати, проследишь за его реакцией. Полагаю, ими он будет доволен, — я хотел высказаться, но Стас не дал мне слова молвить. — Главное, все время будь в перчатках, даже если Окунев станет настаивать.

— Это вряд ли.

— И если все пройдет удачно, с тебя бутылочка «Дом Периньон».

— А только говорил, за идею и за своих товарищей работаешь.

— Ну, на подобное идея не распространяется, — Стас хохотнул и снова хлопнул меня по колену. — Я завтра с тобой еще свяжусь. Особенно, если что еще узнаю. Но в любом случае — в указанное Окуневым время к Щукину ни под каким предлогом не заявляйся.

— Но мы…

— Я не уверен насчет его прогулок, тут может быть какой-то подвох. Завтра мне принесут новую информацию — тогда и скажу с уверенностью. А напоследок замечу — больше одного дня Окунева не бойся. И то только в том случае, если придешь к нему пустым. Все, плеваться не будем, у меня в горле пересохло. Будь друг, принеси бутылочку пива, и можешь быть свободен. А то в моем балахоне что-то жарковато.

Я купил ему пива в ларьке, на прощанье мы помахали друг дружке — народ только шарахался в стороны от наших жестов, — и расстались. Я уже совсем уходил, когда заметил, как к этому человеку без определенного места жительства (довольно точное определение, Стас с жительством никак не мог определиться, скрываясь от заинтересованных в его поимке лиц) подошла сердобольная тетушка и отвалила червонец, настоятельно порекомендовав последний раз поправлять здоровье и завязывать уже с этим.

В среду он сам позвонил мне в обеденный перерыв и довольно весело сообщил, что дело на мази. Сведения о каждодневных прогулках Щукина подтвердились, вот только прогулка эта оказалась на полчаса короче, иными словами, Окунев действительно мог меня подставить.

— И кстати, не зря я вчера бомжевал с тобой. Очень интересный разговор поимел с приятелем, он в соседнем с Щукиным доме живет, сообщил занятную подробность. Оказывается, столоначальник сдавал свою парадную форму в прачечную, с настоятельным требованием почистить ее к четвергу. Видимо, готовится не на шутку и все свои форменные безобразия форменным образом прикрыть хочет.

— У тебя просто везде свои люди, — несколько ошарашенный новостью, пролепетал я.

— Не совсем. Просто приятель стакнулся с Щукиным, когда ходил получать рубашки. Видимо, тот не только деньги, но и мундир хочет отмыть, — съязвил Стас. И тут же добавил: — Да, что-то я строг к нему, определенно сегодня строг. Стал ядовитый, прям как Ленин в Разливе. Скоро «Записки постороннего» от меня дождетесь.

Мы побеседовали еще немного, покуда Стас не спохватился, заметив предупреждение телефона о сильной усадке его аккумуляторов, и на этой не сильно мажорной ноте поспешил распрощаться.

Все оставшееся время я ждал, позвонит ли Окунев с радостным сообщением о крупной взятке, получаемой назавтра Щукиным, а между делом, просто волновался, предвкушая особенности предстоящей операции. На мое счастье, Окунев не позвонил, видимо, слухи до него не докатились, мне оставалось для успокоения собственного организма выпить валерьянки на ночь и спокойно спать мертвецким сном, пропустившим будильник и позволившим впервые опоздать на работу.

На работе, однако, мандраж навалился с новой силой. Я допустил несколько глупейших ошибок при составлении одной программы, и покуда выяснял, откуда взялись эти неправдоподобно глупые ляпы, проникся веселым настроением язвивших надо мной коллег. А затем позвонил дежурный дворник — и все накатилось с новой силой. «Объект сел в машину вместе с коричневой папкой и в настоящий момент отъезжает», — получив эту информацию, я бросился к шефу, сшибая всех на своем пути и внося разруху в интерьер, дабы отпроситься до конца дня.

Все необходимое для работы было давно заготовлено и лежало в ящике стола; оставалось, получив долгожданное добро, собрать инструменты и отправиться на улицу Молодого. Где до поры, до времени и затаиться. Машина Щукина, непрезентабельная «десятка» вишневого цвета, стояла у входа, ее приметы, в особенности поцарапанный левый бок, выдал Стас, послав снимок по электронной почте. Теперь я мог лицезреть последствия неудачной парковки авто столоначальника, сидя на лавочке, специально поставленной возле пивного ларька и отчасти скрытой со стороны подъезда разросшейся волчьей ягодой.

Я проторчал на ней около получаса, и в ожидании ухода Щукина таки вынужден был выпить пива. А то школьники, то и дело утыкающиеся в окошко за новой порцией, и старушки, собирающие за ними бутылки, стали странно коситься на молодого человека, сидящего подле источника, но к нему не припадающего.

Когда бутылка подошла к концу, я услышал хлопанье железной двери, зубовный скрежет автомобиля, снимаемого с ручного тормоза. С моего места было прекрасно видно, как человек, похожий на фото, присланное Стасом, и совершенно без папки, сперва упихивается со скрипами сиденья в машину, а затем, значительным усилием мускулов, снимает ее с нейтрали и выводит со двора. Все эти действия Щукин проделал с таким трудом, что я поначалу предположил о совершенной непригодности к перемещениям его «ласточки», но затем понял — он нервничает столь же сильно, как и я. На некоторое время он задержался, у самого выезда со двора, но переборол себя и отправился навстречу судьбе и комиссии.

Я отправил СМС дворнику «Выехал, встречайте», а затем посидел еще некоторое время, удивляясь про себя, как человек, только что получивший шестьдесят тысяч «зеленых», и получавший ранее суммы столь же значительные, способен вести столь убогую жизнь. К этому времени истекло четверть часа, положенные на теоретическое возвращение Щукина, машина не появилась, я поднялся со скамейки и на ватных ногах потопал к подъезду.

Обычно дежуривших у подъезда бабулек не наблюдалось, скорее всего, в это время они кормили обедом еле загнанных по домам внуков, тот поглощался с неимоверной быстротой и недовольной миной при слове «добавка». Время летних каникул кажется таким дорогим, каждая минута на счету, и ее, последней, всегда не хватает, это я знаю по своему опыту.

Я быстро добрался до квартиры Щукина, на ходу извлек отмычки и оглянулся в сторону вечно сидящей взаперти, как девица в тереме, соседки. Той слышно не было, я принялся за работу.

И замер. Меня ждало приятное изумление. Дверь оказалась открыта, несмотря даже на наличие «собачки» на замке — ее язычок совсем чуть-чуть высовывался из-за потертого дерматина в узкой, почти неприметной щели между косяком и самой дверью. Поразмыслив недолго, я пришел к выводу, что хозяин столь глубоко погрузился в невеселые мысли о визите комиссии, что выскочил из дому, не проверив, хлопнула ли за ним дверь. За него это сделал я, проникнув в квартиру, и тихо защелкнув замок — а то мало ли что.

Квартира предстала мне в чрезвычайно запущенном виде: в прихожей вешалка не вмещала одежду, кое-какая сложена на журнальном столике, ботинки летние и зимние вперемешку, стояли на давно потерявшим лак паркете. Рядом со столиком стоял неработающий холодильник, на нем лежала какая-то дребедень: разноцветные рекламные проспекты, конверты, тряпки от или для пыли. Обои в потеках, кое-где прорваны, но так и не заменены; в комнате, куда я приоткрыл дверь, хоть и почище, но старая мебель, в трещинах и царапинах, вытертый до основания палас на полу, стол, покрытый застиранной до невозможности скатертью, и засиженная мухами люстра, создавали такой убогий фон, что всякий, кто догадался бы войти сюда с намерениями, подобным моим, спешно бы ретировался.

Впрочем, об убожестве жилища, равно как и обо всем прочем, я перестал думать, едва только увидел ту самую коричневую папку на середине стола. Подошел, открыл, заглянул внутрь. Сердце забарабанило подобно пулемету «Максим» — в папке лежали, небрежно засунутые, шесть пачек стодолларовых купюр, перевязанные в несколько слоев обычной резинкой.

Я проверил, уж не куклы ли это, нет, не куклы. Сунул папку под мышку, рядом с ней лежал позабытый мобильный телефон, тоже не бог весть что, у меня посвежее модель будет. Подарю Стасу, решил я, стягивая со стола мобильник, пусть немного утешится.

Затем я вспомнил про фотографии, стал искать их, но при беглом взгляде не увидел, тогда решил начать с сувениров на серванте. Одним из них была диорама: пластмассовая гондола на фоне венецианских каналов. Интересно, сам Щукин был там или это чей-то презент. Я упихал гондолу в карман куртки, побросал семь слоников на пол, но вот причинить им вреда не смог, они оказались весьма крепкими. Бросил следом шкатулку, она раскрылась, обнажая недешевую бижутерию, мельком я взглянул на нее, и в этот момент меня отвлекла одна странность, до сей поры удачно пропускаемая мимо сознания. А именно полковничий пиджак на спинке стула, с начищенными до блеска звездочками и щитами, и небрежно положенный на плечо синий форменный галстук.

Подойдя ближе, я отогнул пиджак — под ним оказалась белоснежная, пахнущая синтетическим морозцем, сорочка, на сиденьи стула лежали брюки, составлявшие полную форму. На них — часы «Касио» с календарем.

Я замер. Увиденное совершенно не укладывалось в голову. Я никак не мог понять, в чем же тогда уехал на работу Щукин. Ведь я же прекрасно видел этот самый наряд на нем, когда он упаковывался в «десятку» и тарахтел со двора. Или у него две формы? Но тогда зачем же вторая, столь же прилежно вычищенная и отглаженная, если только не….

Плеск воды, принятый мной поначалу за мытье соседки за стеной, равно как и голос радио, внезапно оборвались, перебив разом и одну из моих самых отчаянных мыслей, пришедших в голову за все время пребывания в квартире столоначальника. Прижав папку к груди, я механически сунул часы в карман и с сердцем, упрятавшимся в одну из пяток, выглянул в прихожую.

Дверь ванной оказалась приотворена. Будто завороженный я наблюдал за тем, как полоса света, все более расширяясь, захватывает пространство маленького коридорчика меж прихожей и кухней, освещая все новые доски паркета, пока не открылась полностью. Совершено бесшумно. А в проеме ее появился невысокий плотный мужчина в черных трусах, возрастом немногим за сорок, начинающий обретать брюшко, с вьющимися волосами, чуть тронутыми ранней сединой, и мокрыми от воды, — при этом лицом удивительно похожим на портрет, что прислал мне Стас.

Увидав меня в прихожей, мужчина замер, замер и я. Но лишь на миг, по прошествии которого я, уже как-то притерпевшийся за последнее время к самому невероятному развитию самых заурядных событий, потянулся к входной двери, а полковник Щукин стал нашаривать тапочки, все так же не отрывая от меня взгляда — не мог оторвать от столоначальника свой взор и я, выискивая «собачку» свободной рукой.

В этот миг, в кармане куртки заиграл мобильник, запев «Письма, письма лично на почту ношу…», возвещавший о приходе сообщения. Невольно мы оба вздрогнули. Рукой, сжимающей папку, я с трудом достал из кармана телефон, на экране коего прочел следующие строки: «Щукин куда-то делся. В РОВД его до сих пор нет».

В этот миг пальцы нащупали «собачку» я распахнул дверь, а столоначальник, окончательно придя в себя, нашарил тапочки, облачился в них, и грозно поинтересовавшись: «Ты куда?», метнулся за мной.

Пальцы Щукина хватанули воздух в сантиметре от филенки — я успел вырваться в предбанник и, оглянувшись, посыпался по лестнице сломя голову, понимая, что со столоначальником случилось действительно что-то из ряда вон выходящее, раз он вместо того, чтобы предстать перед комиссией в форме, торчал дома и в душе. Но самое главное, это неладное все усиливалось, по мере того, как я бежал по ступеням, в несколько шагов одолевая пролеты и все крепче прижимая папку к груди. Неладное это, происходившее с Щукиным, именовалось давно позабытым и только ныне проснувшимся милицейским долгом, причем силы преизрядной — повинуясь ему, Щукин в одних трусах и тапках рванул вслед за мной, позабыв обо всем, вплоть до того, какое воздействие он окажет на любого встречного. Эхо шлепков его ног по бетонным ступеням отдавалось с удесятеренной силой, заставляя меня ускоряться из последних сил.

Когда я достиг холла, в мозгу сверкнула спасительная мысль о черном ходе — и я бросился к второму выходу из здания. Спрыгнув с четырех ступенек входной лестницы, я увидел «десятку» Щукина, которую в данных обстоятельствах уж ни с чем не мог перепутать — она, будто нарочно, загородила мне проход. Пока, путаясь в кустах волчьей ягоды, я огибал злосчастный автомобиль, несуразная мысль, одна из тех, что всегда невовремя посещают мой разум, подсказала: столоначальник решил перед встречей с высокой комиссией последние грехи с себя смыть, вот и вернулся словно вор с черного хода.

А в это время владелец припаркованного на дорожке автомобиля, влекомый крепнущим чувством долга, уже выскакивал из дому, торопливо спускаясь по лесенке. И обогнув свою машину, бросился следом через пустовавшую на время обеденного перерыва детскую площадку.

Я прибавил скорость, пролетел вихрем мимо качелей-каруселей, нырнул в арку соседнего дома и устремился к переулку Морриса Коэна, рассчитывая, что Щукин выдохнется и отстанет. В том, что он не попрется в одних трусах и тапках в погоне за мной средь людских масс, как-то уже не верилось.

Однако, он так же, как и я, только прибавлял, метр за метром сокращая разделявшее нас расстояние. Чувство долга, подхлестывающее его ежеминутно, гнало вперед, мы проскочили переулок, и снова запетляли между домов, пробираясь дальше. Я пытался сбросить Щукина с хвоста, но он упорно не желал этого делать, словно чуя, куда сверну я в следующий раз, неуступчиво выбирал то же самое направление.

Так мы оказались в переулке Леонтины Коэн. Я бежал исключительно на морально-волевых качествах, не дававших позориться перед беспорточным милиционером. Выдыхаясь, я устремился сквозь плотный людской поток, неожиданно оказавшийся перед нами. Люди оглядывались на Щукина, но не более того, помешать ему и дальше совершать погоню никто не решился. Обнаглев от этой безнаказанности, столоначальник крикнул мне вслед: «Стоять! Милиция!», — чем преизрядно смутил всех, услышавших его. Более того, после этого вопля люди стали шарахаться от голоштанного Щукина, уступая ему дорогу.

Мы пробежали вдоль коротенького переулка Михаила и Елизаветы Мукасей и выскочили на улицу Зорге, примерно в ее середине. Выкрикнув свой призыв второй раз, и уже обратив на себя внимание правоохранительных органов, задумчиво покрутивших пальцем у виска, Щукин сбил-таки дыхание, поотстал, застряв за домом. А я бросился из последних сил по направлению к до боли знакомому зданию. Тому самому, где жил Окунев. Ни секунды не медля, пока Щукин еще не показался из-за поворота, я обогнул высотку, и влетел в подъезд — дверь оказалась распахнутой настежь и припертой к стене кирпичом, — рабочие выносили строительный хлам и искореженный их стараниями, обесчещенный унитаз. Я забежал в лифт, нажал кнопку пятого этажа, не обращая внимания на призывную ругань работяг, просящих погодить малость, и наконец, добравшись до пятого этажа и привалившись к стене, смог немного отдышаться.

Некоторое время я так и стоял у лифтов, восстанавливая дыхание и нервно вздрагивая едва ли не при каждом прохождении мимо меня одной из кабин. Потом, раз уж все так сложилось, решил позвонить Окуневу, — если он дома, можно избавиться от груза немедленно.

Я позвонил ему на мобильный — а то, если сразу в дверь, он может и не открыть. Мощный гул, словно от взлетающего самолета, проникший в уши сразу при соединении, заставил усомниться в целесообразности звонка.

— Да, я слушаю, — недовольно сказал Окунев. И тут же отвлекаясь: — Галь, заткни ты пылесос, ни в одной комнате не поговорить спокойно.

Я облегченно вздохнул и сообщил:

— Задание выполнено. Товар у меня, где встречаемся?

Он опешил. И пока мямлил: «то есть как это, мы же договорились на вечер, а тут…», я решил взять инициативу в свои руки и бодро доложил своему мучителю:

— Дверь была открыта. Проходил мимо и взял. Может, я сразу к вам?

— Нет! — испуганно рявкнул он. И тут же добавил. — Встретимся, где договорились. Можно через полчаса, я постараюсь успеть, — и совсем неубедительно проговорил: — Работа все же, так просто не уйдешь.

Я выключил телефон, стал подле железной двери и приготовился встречать. Ожидание оказалось недолгим, буквально через пару минут я услышал шебуршание шагов, голос жены: «возьми хоть это на дорожку», ответный рык самого Окунева. После чего дверь открылась, представляя моему взору антиквара, надевавшего на ходу пиджак. Увидев меня, он замер, некоторое время разглядывая мою персону, а вместе с ней и коричневую папку. Я стоял так, чтобы Окунев, даже придя в себя, не догадался шмыгнуть обратно за дверь, и сразу постарался оттереть его на лифтовую площадку.

— Держите, — щедрым жестом я протянул ему папку. — Можете не пересчитывать, здесь все и даже с процентами на десять лет вперед. Держите же, незачем на меня так смотреть. Папка щукинская, натурально, а в ней ваша полугодовая зарплата.

Окунев осторожно взял из рук папку за краешки, перевернул, открыл, буквально затаив дыхание. Вытащил пачку стодолларовых банкнот, резко выдохнул, так же как и я недавно, проверяя, не кукла ли. Папка при этом упала на пол, он даже не заметил этого.

В этот момент кабина грузового лифта четко щелкнула, останавливаясь на нашем этаже, двери распахнулись, и оттуда буквально выпал плечистый мужик в трусах и тапках. Завидев знакомую папку, лежавшую прямо у ног своего очень хорошего знакомого, он ни секунды не медля, с воем обрушился на соперника. Я едва успел отскочить в сторону. Щукин мертво вцепился в ворот рубашки Окунева и заорал на весь этаж:

— Так это твоя работа, сволочь! Нет, я как чуял, я просто ждал, что рано или поздно ты…. А ну отдай немедленно, пока я тебя по стенке не размазал!

Договорить он не успел, поскольку Окунев, извернувшись, старательно влепил правой в челюсть. Щукина отшатнуло, он взревел снова, и словно медведь, пошел на своего противника. Окунев ударил еще раз, левой, но промахнулся, попав в плечо. Щукин вцепился в противника и с маху шарахнул того об стену, на что Окунев только крякнул, выдыхая излишки воздуха. И снова врезал по печени, раз, другой, войдя в клинч. Щукин будто не заметил этого, он развернулся и махнул Окунева об железную дверь, которая немедленно выдавила меня из холла в коридор. И захлопнулась, так что все эти зловещие рычания, сопения, хрипы, и удары, доносившиеся из обоих глоток, оказались вне поля моего зрения. Спохватившись, я немедленно приник к глазку, с большим интересом наблюдая за поединком.

В этот момент дверь лифта снова распахнулась. Раздался знакомый клич «стоять, милиция!», но на сей раз куда громче и убедительней. Из кабины высыпалось человек пять омоновцев в черном камуфляже, с масками на лицах и автоматами наперевес. Мгновение еще продолжалась какая-то неясная в глазок борьба, а по его прошествии, обоих дерущихся уложили на пол, обыскали, хотя что можно найти у Щукина, непонятно. Старший группы поднес ультрафиолетовый светильник к пальцам лежащих, убедившись в их новоприобретенной от банкнот — даже мне было видно — светоотражательной способности. Довольно хмыкнув, он распорядился поднять обоих; Окунева и Щукина немедленно заковали в наручники и затащили в лифт. Правда, вышел конфуз, лифт не захотел везти столько народу, указывая на перегруз, двоим омоновцам пришлось ехать отдельным рейсом.

Когда шум лифтов стих, я снял перчатки, на которых без сомнения, тоже были бы видны следы краски от купюр, и сунул их поглубже в карман. И тут за спиной почувствовал чье-то присутствие. Быстро обернулся.

— А, это вы, молодой человек, — передо мной стояла Окуневская соседка. — Что это за шум тут был?

— Окунева забрали, — честно ответил я, сам еще не пришедший в себя после случившегося. — ОМОН прибыл.

Старушка обомлела.

— Так это что… вы за ним с эскортом прибыли? — пролепетала она, пошатнувшись и прислонившись к двери. — Это из-за того, сколько он задолжал горэнерго… так что ли?

— По совокупности, — пробормотал я, не зная, что сказать. Старушка посмотрела на меня, совершенно обомлев от услышанного, а затем поспешила удалиться, немедленно и на оба замка заперев за собой дверь.

Я выбрался из дома, и некоторое время просто стоял у подъезда, не зная, куда податься и что делать. Ситуация вышла странная, как ей воспользоваться, я не мог сообразить с ходу, а потому отправился домой, предположив, что следующее утро будет мудренее утра этого.

Так оно и вышло. Сама ситуация, как водится в случаях со мной, пошла своим порядком, не обращая на главного героя малейшего внимания.

Начать с того, что за Щукиным было установлено, уже месяц как, негласное наблюдение, и эти шестьсот Франклинов, что ему подсунули в качестве взятки, специально подготовила комиссией, буквально по крохам собравшая сумму в нужных купюрах с друзей, родственников и знакомых, поскольку резервы фонда областной прокуратуры содержали лишь десять тысяч обычных рублей. Собрав нужную сумму, комиссия пометила их несмываемой краской, — на каждой купюре оказалась надпись «взятка», хорошо видимая в ультрафиолете, — и вручила столоначальнику через подставное лицо. Далее, после прибытия комиссии, предполагалось проверить пальчики Щукина и задержать его, а затем устроить обыск дома с целью раскрытия всего механизма махинаций. В резинку одной из пачек, как выяснилось, был вмонтирован радиопередатчик, позволяющий точно определить местонахождение взятки.

Ну а то, что я по случаю влез в хорошо спланированную операцию, явилось неожиданностью для всех сторон. Особенно, когда взятка стала стремительно перемещаться по карте города в неизвестном направлении; ожидавшим в засаде омоновцам пришлось все бросать, и по требованию взволнованной комиссии мчаться из кафе, где они подкреплялись перед операцией по задержанию, на поиски проворно уходивших денег — все-таки, напомню, не государственных, а собранных по сусекам.

В итоге, это привело милицию к той самой схватке у лифта, за которой наблюдал через глазок и я. Вот только вместо того, чтобы выдать меня как участника отъема у него взяточных денег, Щукин все свалил на своего ненавистного оппонента. Как Окунев ни отпирался, вместе с двумя нанятыми адвокатами, но в силу отсутствия прямых улик, по данной статье он пошел как соучастник, не поделивший барыш со столоначальником, главой всего предприятия. Но и самому антиквару оказалось не резон выставлять меня в качестве подельника, в этом случае Окуневу грозил куда больший срок, за организацию. А так он вместе посидел со Щукиным за одной скамьей, а затем, не вставая, перешел в ведение другого судьи, рассматривавшего непосредственно его дело, тут уж комиссия стала лишь детонатором скорейшего раскрытия Окуневских махинаций.

Впрочем, перед этим заседанием, по делу Щукина пострадало еще несколько человек, из состава паспортного стола. И даже директор нашей типографии. Выяснилось, что именно у нас печатались липовые регистрации, поставляемые столоначальнику. А еще, что через заместителя директора, полгода как уехавшего на покой в Ниццу, и теперь оттуда усердно извлекаемого, Окунев нашел несколько клиентов для своего «конфиската» из запасников антикварного салона. Клиенты показались Окуневу мелки, он решил расширить свое дело, попросил в нашей типографии сделать визитку посолиднее — и, таким образом, познакомился со мной.

На этом месте я снова мог бы фигурировать в деле, однако оно снова повернулось странным образом — в Питере тамошние служители фемиды задержали Щербицкого, у которого обнаружили вещи из антикварного салона. Как Вовка ни изворачивался, но был вынужден вспомнить, когда и где взял их. Окунев же, не видя в злоумышленнике знакомых черт — он все рассчитывал встретиться со мной, не раз поминал меня к месту и не к месту нехорошими словами, впрочем, не только меня, но и родичей всего следственного отдела прокуратуры, ведущего его дело, — решительно покачал головой, не признавая в Щербицком своего человека. Вот именно в этот момент кто-то из следственного отдела вспомнил об отправленной за решетку банде подростков, которая тоже утверждала, будто начала свой преступный путь с того, что некто кудрявый и в очках намекнул им на квартиру Окунева. Когда старшему из компании предъявили фото Щербицкого, тот возликовал, возликовал и каждый из компании. И даже на очной ставке с Вовкой, как утверждалось, они продолжали упорно тыкать в Щербицкого пальцем.

И жена Окунева, Галина, тоже оказалась на черной скамье: салон красоты, в котором она работала, оказывается, во-первых, страшно экономил на электроэнергии, вернее, вообще не потреблял ее из положенных источников, а только от многочисленных велотренажеров и тому подобных устройств, установленных в физкультурном зале и подсоединенных через динамо-машины к энергосистеме дома. А во-вторых, владелица оного сама нашла для Окунева несколько перспективных клиентов, собственно, так он с ней и познакомился два года назад и сразу пошел в гору.

Одним словом, сели все. За единственным исключением в моем лице, и то, исключительно потому, что фемида повернулась ко мне тыльной стороной, занявшись другими людьми, давно требовавшими ее пристального внимания. Мне оставалось только дать себе зарок не встревать более в подобные истории, тем паче, что Стас, незадолго до конца судебного процесса, предложил неплохую работу в качестве ученика, поскольку он на сей раз укрывался от правоохранительных органов под видом художника-передвижника, очень быстро передвижника из города в город, к слову сказать. А рисует он действительно неплохо, особенно пейзажи и натурщиц — и на то и на другое, у него заказы на два месяца вперед. И зарок этот я себе дал. Вернее дам, вот только наступят холода, доберусь я до дачи Окунева и заберу не изъятое милицией в ходе следствия, особенно ту самую менору, коей я в свое время пытался от антиквара защищаться.

А уж после этого, сами понимаете, никаких авантюр. Слово.

Мое преступление

Когда я выбирал в вино на ужин, за спиной смущенно закашляли. Магазинчик в который я пришел, маленький, ассортимент небольшой, оттого в обычное время продавцов больше покупателей. Бабульки оставляют сумки прямо у входа: и воровать некому, и охранник присмотрит. Кашлянул как раз он: молодой парень с бейджиком «Ровшан» на темно-синей униформе.

— Простите, я вижу, вы в вине разбираетесь. Может, поможете?

Меня иногда спрашивают подобное, не знаю, вид у меня такой, что ли. То вкус того или иного вина, то зрелость, то цену. А вроде много не пью.

— Объясните, пожалуйста, — попросил Ровшан, почему-то оглядываясь по сторонам, — чем вина друг от друга отличаются. Я когда раскладчицам помогаю бутылки наверх ставить, читаю на одном «сухое», на другом «полусухое», а то и вовсе «полусладкое». У нас в семье не пьют, традиция. Я в горах, в селе родился, — на всякий случай пояснил он. — Там с вином строго.

— А вы откуда? — для порядка спросил я.

— Из-под Намангана.

Мои брови вскарабкались к прическе.

— В долинах у вас отличное вино делают.

— Знаю. Но у нас горы… так расскажете?

И рассказал. Объяснил, как высушивают вино, отделяя фруктозу, какие методики сохранения сего благородного напитка существуют, как его употребляли раньше и почему водой разводили. Пушкина помянул и любимое им шампанское, конечно, тоже. Ровшан слушал, разве что не записывал. Хотя нет, под конец нарисовал в смартфоне табличку с градациями сухости, а то не на всякой бутылке указано. Потом, зардевшись, пояснил главную побудительную причину любопытства: у него сегодня первое свидание, надо впечатление произвести. Какое вино девушкам обычно нравится?

Рассказал про игристые вина, откуда и когда произошли, какие существуют виды. Последнее время мне не везло с собеседниками, вот и обрушил всю мощь познаний на ни в чем не повинного охранника.

— По моему опыту девушки предпочитают полусладкое на ужин и сухое или брют с десертами. Важно помнить, что алкоголь в игристом быстрее в кровь всасывается, потому в Европе его делают немного слабее, чем у нас, градусов девять против двенадцати. И сахар тоже влияет, чем его больше, тем опьянение происходит незаметней.

Ровшан улыбнулся, поняв намек, и снова застучал по виртуальным кнопкам мобильного. Потом сопроводил меня к кассе; расплатившись, я сердечно с ним распрощался.

На следующее утро встретил в магазине полицию. Двое сотрудников в форме лейтенанта и сержанта соответственно бродили между прилавков и беседовали с продавщицами и укладчицами. Я подошел к знакомой кассирше, всегда делавшей мне скидку по пенсионному, который в силу возраста мне не положен еще четверть века.

— Ровшан разгром учудил, — начала она, тоже почему-то по сторонам зыркнув. — Явился сегодня под утро пьяный в хламину, начал дебоширить. Заявил директору, что ему недоплачивают, что он всех выведет на чистую воду, а свое получит.

— А ему недоплачивают?

— Да всем мигрантам платят гроши, он и так это знал, но гонор-то откуда взялся? Явно не без чьего-то влияния.

Я невольно опустил очи долу, а кассирша продолжала:

— Когда директор его на место поставил, Ровшан взял в заложники бутылку коньяка «Реми Мартен» вон из того стеклянного сейфа и стал требовать полного расчета. Случись с ней чего, представляете, сколько нам расплачиваться? Хорошо Исмаил догадался полицию вызвать. И Ровшана повязали и бутыль спасли.

— А где он сейчас? — спросил я, бледнея.

— В отделение увезли, самое ему там место, дебоширу. Ума только не приложу, с чего он таким бешеным стал. Молчал все время, соглашался, подписывал. Девушка у него такая же — тихая и смирная, Зузана, может, знаете, в соседней аптеке работает. Они два месяца встречаются, а вчера первый раз на настоящее свидание пошли. И как прорвало.

Я вздохнул и тихонько удалился. Очень хотелось сознаться в злодеянии, в том, что простого деревенского парня споил, и тем заставил добиваться своего по праву. А то и не его одного. Вдруг на обоих так алкоголь подействовал?

Вредно пить игристое вино рабочему люду, ох, вредно!

Хорошие люди

Вы когда-нибудь слышали о банке мафии? Нет? Странно. Вот в нашем городе недавно открылся его филиал. И это не какая-то прачечная для отмывки грязных денег крупных организаций, а вполне народное коммерческое учреждение. Попасть туда со стороны, правда, трудновато, но мне удалось. Благо, знакомый только вышел из мест заключения, он-то и присоветовал.

Сразу надо предупредить, банк принимает только нажитые незаконным путем деньги, но это и понятно. Простой человек, он куда добро несет? — в Сбербанк или ему подобную контору. А вору или жулику какому в такие учреждения вход заказан. Но ведь не может же его добро под матрацем пылиться, полиции дожидаясь. Наша хорошо организованная преступность тоже это смекнула и подсуетилась.

Я не сразу отыскал вход, но как нашел, постучал условленное число раз, мне открыли. С порога спросили о цели визита и напомнили про ответственность за дачу ложных показаний — все как в отделении любого другого банка. Честно соврал, что свои полмиллиона рублей своровал, получив кредит на имя приятеля, вроде поверили и пропустили. Внутри все как полагается: кулер на входе, несколько окошек и мордоворот. Очереди недолго ждал, видно, не все о банке узнали. Проценты тут просто астрономические выдают, и немудрено. Мафия на чем наживается: продажа оружия, наркотиков и мошенничества всякие. Нет, этим она как раз мало чем от какого другого государства отличается, просто честнее расплачивается. Чем проходимцы и пользуются. Я тоже решил на них походить, надежно спрятал деньги в трусы и в банк двинул.

Операционисточка меня тоже о преступлении спросила, мол, на что рассчитывать будете. Я сперва не понял, снова ей про кредит рассказал, тогда она сразу юрисконсульта пригласила, лысоватого дядю в костюме-тройке и пенсне. Он мое дело принялся разбирать, для того, оказывается, в банке и поставлен, чтоб понять, как скоро клиент за деньгами обратно прибудет. Сами знаете, как нынче сажать стали, вот консультация и нужна.

Оглядел он меня, прикинул на счетах мысленных и сообщил девице, чтоб депозит на год или полтора открывала. Максимум двушку новичку влепят, а этому явно условно-досрочное освобождение светит, простодушен уж больно и покладист. Это постоянным клиентам от пяти и выше автоматом вклад делают, они сами знают, за что. Потому и не задерживаются надолго, ограбят или своруют чего и сюда, пока не поймали. А как из банка выйдут, могут честно к следователю с повинной идти, знают ведь, деньги их в самом надежном месте хранятся. Срок отмотают и снова сюда. Просвищут деньги, опять кого ограбят и обратно в банк. Так капиталы и работают.

А как они крутятся, я прямо тут и увидал. Почти следом за мной в отделение какой-то жулик забежал. Да не один, с полицией на хвосте. Я даже удивился, чего это правоохранители тут делают, оказалось, по делу заскочили. Жулик-то решил от срока откосить и взятку органам выдать, да наличных не хватило. Вот и сообразил кредит перехватить, а где еще можно взять для такого дела? Правильно. Они втроем и пришли: преступник, следователь и их приятель. Кредит под залог внутренних органов ему сразу выдали (это не тех, которые с ним прибыли, а тех, что у него внутрях наличествуют). Он с правоохранителями расплатился, а те, не будь дураками, немедля на свой счет деньги перевели. И довольные, разошлись по другим делам.

Вот и меня по схожему сценарию оформлять начали. Юрисконсульт сразу предложил помочь с написанием повинной, так у них принято. Дело выглядело соблазнительно: мне и следователя подмазанного предоставят и адвоката-специалиста. Правда, от процентов тогда придется отречься, а если очень выйти хочу, то и от самого вклада. Изрядно подумав, я все же решил отказаться. Конечно, на меня посмотрели косо, даже переглянулись меж собой, но ничего не сказали. Девушка заметила только, что мне, как новичку, пониженный процент полагается, всего-то полуторный от ставки Центрального банка. Вот постоянным клиентам лафа — кому двойной, а награбившим очень много и тройной дают. Я еще спросил, а много таких? — оказалось, прилично. Но ни одного чиновника в этом банке не видели. Еще бы, у них свои прачечные имеются и своя крыша над головой. Да и что это за мафия такая, если она с государством сотрудничать будет? Это наоборот — всегда пожалуйста. На том я успокоился и из трусов деньги вынул, в отделении для этого специальная шторка имелась.

Так с меня даже паспорта не спросили! Вот доверие, так доверие, я аж прослезился. Отпечатки пальцев только оставил и скан радужки. Система-то у них самая передовая: никаких документов не нужно, да и зачем, при нынешней-то технике? Награбил, вложил, потом пришел, показал отпечатки, сверил глаз с подлинником, получил, промотал. Просто и ясно. Даже сберкнижки не требуется. Все на ноу-хау и понимании.

На прощание операционистка меня даже в щеку чмокнула, сказала, на счастье. А юрисконсульт по плечу отечески похлопал и предложил, мол, как еще преступление совершу, сразу к ним. Или в любое другое отделение банка — мне всегда будут рады как родному. Еще бы, свой человек, почти брат, а сродственники должны друг другу помогать.

Вот и думаю, раз такое дело, может, мне и взаправду преступление какое совершить. А то не по-людски это, хорошим людям нагородил про себя с три короба, а сам-то, сам? Неужто в кусты?

Фотография Дениса Кассиля

Пойду еще раз с тем дядечкой поговорю. Может, есть у них специалист и по этому вопросу.

Примечания

1

Взято для императора Веспасиана из храма царя Соломона. 824 г. от основания города (лат.). Под городом имеется в виду Рим, очевидно, надпись сделана в 79 г. н. э., когда войска Тита, захватив Иерусалим, вернулись с похода.

Content

Насильник и убийца
Кирилл Берендеев

Предисловие автора

Насильник и убийца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Адвокат Феликс Вица

Бес безысходности

Продолжение руки

Тени далекого прошлого

Взаимность

Авторский стиль

Трудоголик и голуби

Палач и его судья

Укол совести

Обычное дело

Позор

Запах клубники

Бабочки

Авантюра

Мое преступление

Хорошие люди

Примечания