Флориан Дениссон

Я жила в плену

Мужчинам и женщинам, которые каждый день сражаются за наше здоровье и безопасность, за то, чтобы обеспечить нам достойную жизнь, и продолжают делать это с улыбкой, несмотря на отсутствие благодарности

Florian Dennisson

L’OUBLIÉE

Copyrigth © Chambre Noire, 2021

First published in France by L’Oiseau Noir éditions, Sevrier

This edition published by arrangement with LEOR LITERARY AGENCY and Synopsis Literary Agency

All rights reserved

© Е. В. Клокова, перевод, 2025 © Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

1

Приближался день рождения единственной дочери, и, как всегда, ей в эту пору было трудно дышать, внутри все болело.

Каждый день, приближавший получение письма, над которым она выплачет все слезы, был пропитан тревогой.

Текст письма один и тот же, все слова она давно выучила наизусть, но все еще надеялась, поэтому принуждала себя вскрыть конверт и прочесть.

Вот и сейчас она шла к почтовому ящику неверным шагом, как будто робкая, десятикратно обманутая надежда тянула ее назад.

Ледяной ветер пробрался под накинутую на плечи шаль, и она поправила ее медленным машинальным жестом, хотя давно перестала ощущать холод.

Ее сердце, вечность назад утратившее способность чувствовать, вновь болезненно екнуло, перед тем как она достала конверт, надписанный знакомым почерком. Дрожащие узловатые пальцы вытащили листок…

За одиннадцать лет не изменилось ни одно слово.

Мадам, с Вашей дочерью все в порядке. В этом году она снова отпразднует день рождения в моем обществе. Вспомните о ней – вы никогда больше не увидитесь.

2

Максим Монсо отбросил влажные от пота простыни, приподнялся на локтях, повернул голову влево и увидел смуглый профиль Ассии. Укрывшись одеялом, она крепко прижималась щекой к подушке, как будто пыталась уцепиться за реальный мир и не раствориться окончательно в царстве сновидений. Ассия дышала совсем легко и редко, не нарушая царившей в спальне тишины. Последние мгновения покоя, предваряющие очередной суматошный день.

Аджюдан Монсо принял обжигающий душ и торопливо оделся. Он может опоздать на сеанс к своему психиатру, что недопустимо: Монсо ненавидел опаздывать. Вообще-то, сейчас он вряд ли мог решить, что ему ненавистнее – расхлябанность или регулярные визиты к доктору Катарини. Наверняка и то и другое. Раз в две недели Монсо являлся в кабинет, поскольку встречи с врачом гарантировали, что он будет по-прежнему служить в следственной бригаде Анси. Это не было закреплено на бумаге, официально никто ничего не заявлял, но Максим прекрасно понимал: раз ему рекомендовали ходить на консультации, значит так решил кто-то из вышестоящих, желая быть уверенным, что Монсо при исполнении будет держаться в рамках.

Он поцеловал в лоб свою спящую красавицу и вышел из квартиры. Зеркало в лифте ничем его не порадовало: лицо усталое, карие глаза будто потускнели, да и в парикмахерскую давно пора. Темные круги под глазами – замазать тональным кремом Ассии не удалось – придавали Максиму вид актера, увязшего в изматывающей роли, а появившиеся морщины подчеркивали сходство с Кристианом Бейлом[1], о чем иногда говорили окружающие. Сам он не считал артиста красавчиком, но сходство признавал. Может, все дело в резком свете потолочной неоновой лампы, подчеркивавшем впадины и ложбинки его угловатого лица? Первой насчет Бейла высказалась его напарница и лучшая подруга Эмма, потом подхватила вся бригада.

Перед тем как толкнуть тяжелую застекленную дверь жандармерии и выйти, Максим надел куртку и мгновение спустя заметил высокого, с волосами цвета спелой пшеницы Бориса, вылезающего из машины напротив здания. Борис Павловски, коллега, другой член их принудительного тандема. Время на секунду замерло, и Максим притормозил. Как объяснить столь ранний приход в казарму?

Борис стремительно свернул в коридор, ведущий к кабинетам бригады, но, заметив в холле Максима, остановился и уперся в него взглядом. У него точно есть шестое чувство, подумал Монсо. Или глаза на затылке!

– Рано встал? – вместо приветствия бросил Павловски.

– Заходил к Эмме, – невозмутимо ответил Максим.

Борис нахмурил светлые, в тон шевелюре, брови. Иногда, если солнечный свет падал под определенным углом, его даже можно было принять за альбиноса. Квадратная челюсть дернулась – Павловски прекрасно знал, что Эмма живет не в этом, а в соседнем здании. Интересно, что он скажет?

– Эмма на дежурстве. Не забыл, что мы встречаемся на месте в десять ноль-ноль? Никаких опозданий – все устали как собаки и хотят отдохнуть.

Максим молча кивнул. Борис двинулся дальше, так и не высказавшись по поводу причины появления напарника в жандармерии.

* * *

– Если вы не против, я хотела бы вернуться к тому, что вы говорили на прошлом сеансе.

Лиза Катарини кивком предложила Максиму сесть в большое кресло с широкими прямоугольными подлокотниками, рядом с ее креслом.

В кабинете было очень тихо. Максим уловил запах благовоний: похоже, жгли совсем недавно. Рассеянный свет двух ламп, стоящих на темном, в скандинавском стиле, комоде, делал комнату уютной и создавал доверительную атмосферу. В углу красовался любовно обихоженный фикус, чьи мясистые листья касались грязно-белых стен.

Максим удобно устроился на мягком сиденье и внимательно вгляделся в лицо психиатра. Сегодня была их последняя встреча, и ему хотелось мысленно отпраздновать эту маленькую победу, запечатлев в памяти портрет доктора.

Хищный нос нарушал гармонию ледяного лица, являя собой полную противоположность располагающей обстановке кабинета. Зато голос Катарини звучал мягко, неназойливо, почти успокоительно. Работала бы она на радио – слушал бы ее вечерами, на сон грядущий, подумал Максим. Вела бы программу о классической музыке или литературе… Крупная оправа обрамляла глаза, серые, как паковый лед в непогоду; тонкие металлические заколки фиксировали безупречную прическу. Максим заметил спустившуюся петлю на толстом свитере оверсайз и почувствовал облегчение: даже в самой безупречной картине скрываются детали, в которых гнездится хаос.

Он сделал глубокий вдох, опустил веки и не открывал глаз чуть дольше обычного; наконец заговорил:

– Я часто вижу эти образы. Мне лет восемь или девять, вокруг темно. Родители привели меня на опушку леса. Сестра тоже с нами. Она дала мне на удачу что-то вроде амулета. Браслетик, совсем простой, из двух шнурков, но я его ношу, чтобы ее порадовать. Родители стоят передо мной и ждут, когда я разденусь. Совсем. Догола. Сестра отворачивается, прежде чем я прикрываюсь ладонями. Мне холодно, я дрожу, у меня зуб на зуб не попадает.

Максим откашлялся. Доктор Катарини молчала, и он продолжил:

– Я спрашиваю: «Можно мне оставить хотя бы ботинки?» Мать качает головой. Отец выглядит смущенным, как будто ему меня жалко, но чувство таится так глубоко – почти на дне глаз, – что я думаю: уж не почудилось ли мне? И тогда я снимаю обувь, носки и тащусь в лес. Захожу довольно далеко, оборачиваюсь и различаю их между деревьями. Они хотят убедиться, что я выполняю приказ.

Внезапно в кармане Максима ожил телефон, и доктор едва заметно нахмурилась, нарушив умиротворенное равновесие своего лица.

– Прошу прощения… – Монсо перевел смартфон в беззвучный режим, успев тем не менее заметить, что звонила Эмма. Ничего страшного, подождет, он скоро к ней присоединится.

Доктор Катарини спросила мягким голосом с легкой хрипотцой:

– Говорите, вам велят что-то сделать. Чего от вас ждут, Максим?

– Чтобы я оказался как можно ближе к Богу. Причастился Его. Они сказали, что я проведу всю ночь в лесу голым, а на рассвете за мной придут, что я должен доверять Господу, положиться на Него, не сопротивляться. Если приму Его любовь, со мной не случится ничего плохого. Это было испытание, крещение.

– И вам удалось выдержать это испытание? Как прошла ночь?

– Я, наверное, целый час брел по лесу. Ноги болели, я порезал ступни об острые камешки и ветки. Было холодно, но ходьба разогревала мышцы, кровь быстрее бежала по венам. В конце концов я оказался на поляне и услышал, что внизу шумит река.

Максим напрягся и замолчал. Он всеми силами пытался не выдать глубинные переживания, но опытный врач заметила легкую перемену в его состоянии.

– Я отдаляюсь от шума воды и углубляюсь в лес, чтобы найти убежище на ночь.

Катарини воспользовалась секундной паузой и постаралась максимально деликатно протиснуться сквозь брешь в мысленной обороне пациента:

– О чем вам напоминают голоса реки? Почему вы уходите?

Максим непроизвольно сжал в кулак правую руку.

– Не люблю находиться у воды. Такая вот у меня фобия.

– Что же вы чувствуете, живя в городе, где озеро – место притяжения, главная достопримечательность?

– У меня другая фобия: меня страшат водные потоки и горные реки. Спящая, спокойная вода меня не пугает, даже успокаивает. Я обожаю озеро.

Лиза Катарини что-то записала в блокнот в черной кожаной обложке, потом ободряюще взглянула на Максима, ожидая продолжения рассказа.

– Вскоре я натыкаюсь на участок земли, заросший мхом, вижу толстое дерево, прижимающееся к высокому утесу, и это место кажется мне идеальным убежищем. Ночь наступает как-то вдруг, я лежу на сухих листьях в своем случайном укрытии и дрожу от холода.

– Что вы чувствуете в этот момент?

– Ненависть. К родителям, к Богу. Потом ее вытесняет страх.

– Чего вы боитесь?

– Умереть в лесу. Я ребенок, родители должны защищать меня, а не подвергать опасности… дав благословение. В какой-то момент приходит желание умереть: я надеюсь, что им будет ужасно больно, что они с ума сойдут от горя.

Доктор снова пишет на разлинованных страницах.

– Среди ночи я внезапно слышу крики. Так вопят в агонии. Сначала мне кажется, что это голос ребенка, тоже ставшего жертвой родителей-святош. У меня появляется надежда: может, вдвоем будет легче дожить до утра? Я иду, ориентируясь на звуки, и вижу на поляне среди деревьев лиса. Луна освещает несчастного раненого зверька, чья лапа угодила в металлический капкан. Лис издает жалобный стон, рвущий мне душу, я чувствую эту боль как свою собственную. Мы с лисом – две горюющие души, жертвы чужого безумия. Я осторожно приближаюсь и сажусь на корточки в метре от него. Дрожь унялась, мне больше не холодно. Вид маленького, невинного, страдающего существа так печален, что я чувствую жизненную потребность помочь ему. Я сосредоточен на лисе, мои страдания больше не имеют значения. Животное вновь стонет, но я не понимаю, просит он помощи или умирает. Я протягиваю руки, чтобы погладить лиса, успокоить его, попытаться получше разглядеть рану, но он поводит ушами, свирепо скалится, показывая острые клыки, злобно рычит, а потом резко поворачивает голову и, клацнув зубами, задевает мое запястье. Хорошо, что в последний момент я успеваю отдернуть руку. Глаза лиса горят, он то и дело скалится и очень напоминает волка. Я возвращаюсь в свое укрытие в надежде, что эта бесконечная ночь когда-нибудь да завершится, и плачу до самого рассвета.

Максим умолкает.

– Можете объяснить причину этих слез?

– Сначала все дело было в обиде. Я хотел спасти бедного лиса, а он отверг мою помощь. Теперь я понимаю, что это была нормальная реакция, но тогда мою душу затопила печаль. Два беззащитных существа могли бы поддержать друг друга: я вытащил бы его из капкана и промыл рану, а он бы меня согрел – я уже представлял, как мы спим в обнимку в его норе. В этот момент я получил доказательство того, что никакого Бога на самом деле нет. Вообще-то, я и раньше так думал, но теперь сомнений не осталось. Для меня нет ничего хуже. Бога нет. Он оставил невинную душу кричать от боли в стальных челюстях капкана и позволил моим рехнувшимся на религиозной почве родителям мучить своего ребенка Его именем.

– Значит, вы совсем лишились веры?

Максим вдруг осознал, что все его тело мучительно затекло, несмотря на мягкое удобное кресло; он сделал глубокий вдох и расслабился.

– На рассвете родители ждали меня на том самом месте, где мы расстались. Они выполнили обещание. Сестра тихонько плакала.

Доктор незаметно взглянула на часы, стоявшие на столе у дальней стены кабинета, закрыла блокнот и улыбнулась – впервые за встречу.

– Это был наш последний сеанс, Максим. Я нахожу, что мы серьезно продвинулись и вы в моей помощи больше не нуждаетесь. Но если захандрите, сразу обращайтесь. У вас есть мой номер для неотложных звонков, можете писать на почту. Если захотите продолжить общение, я к вашим услугам…

Максим дослушивал стоя, читая сообщения, полученные во время сеанса. Он ответил доктору Катарини широкой улыбкой, пожал ей руку и устремился к двери.

Она сняла очки и спросила, нарушив ватную тишину кабинета:

– Последний вопрос, Максим, если позволите. Вам часто снится этот сон?

Он обернулся с порога и ответил:

– Это не сон – воспоминание.

3

Она выдохлась, пока бежала через лес к шоссе, и вынуждена была остановиться, чтобы перевести дух. Как ни странно, шум дороги успокаивал: осталось недолго.

Она растерла ладонями голые ободранные ноги, похожие на две былинки под джинсовой юбкой. Десятки мелких царапин от ежевичных колючек успели подсохнуть.

В нескольких метрах от пункта уплаты дорожного сбора нашлось место, показавшееся ей максимально безопасным; собираясь проголосовать, она вытянула руку и подняла большой палец, подав универсальный знак автостопщиков. Она пригладила длинную густую челку и одернула черную футболку. Лучше бы вырез был еще скромнее, но у нее не было возможности рыться в чемодане в поисках подходящей одежки.

Уже через несколько минут рядом с ней притормозила первая машина. Водителю оказалось не по пути, и он быстро скрылся из виду, забрав с собой частицу надежд, растворенных в воздухе этого странного утра.

Вдалеке, над острым гребнем гор, стояло холодное солнце, и молодая женщина на несколько мгновений закрыла глаза, подставила лицо бледному свету дня и сделала глубокий вдох, чтобы насладиться запахом выхлопных газов и горелой резины, приправленным ароматами леса ее родного края.

* * *

– Здравствуйте, куда направляетесь? – спросил мужчина, сидевший за рулем белой машины, перегнувшись через пассажирское сиденье.

Глубоко посаженные глазки, рот куриной гузкой – он смахивал на ночного грызуна; черные волосы с проседью на висках и круги под глазами, напоминающие выцветшие на желтой бумаге кляксы, свидетельствовали о жизни, полной забот, и хроническом недосыпе.

– Мне нужно в Тон, так что, если вам по пути и вы меня хоть немного подбросите, будет здорово, – ответила она не слишком уверенно.

– Мы поступим лучше – довезем вас до места! Мне придется сделать небольшой крюк, но я переживу. Не оставлять же вас одну на обочине.

Он улыбнулся, показав мелкие, тесно прижатые друг к другу зубы.

В кабине воняло табаком; порядок здесь явно наводили спустя рукава. Водитель торопливо убрал с сиденья стопку скрепленных листков и пластиковую коробку, – скорее всего, он брал с собой бутерброды, чтобы быстро перекусить в пути.

Она почувствовала, что добрый самаритянин рассматривает ее пустым, ледяным взглядом тускло-зеленых глаз, и внутренне поежилась. Она не стала отвечать на его улыбки, ограничилась коротким «спасибо», пристегнулась и уставилась на летящую навстречу асфальтовую ленту.

Повисшее молчание нарушали только гул мотора и выпуски новостей из включенного радио.

На дорогу смотри, придурок, подумала она.

– Если хочешь пить или есть, скажи, не стесняйся. Я с пяти утра за рулем, так что скоро сделаю остановку. Нужно передохнуть.

Она отметила неожиданный переход на «ты», и внутри у нее все сжалось, а в горле пересохло.

– Я Жеральд, а тебя как зовут?

– Жюли, – соврала она, не отводя взгляда от пейзажа за окном.

– Ладно, Жюли, скажи, если что понадобится.

Она кивнула и застенчиво одернула юбку.

* * *

Усталость победила, и она задремала, прижавшись щекой к холодному стеклу, не замечая, что ремень больно врезается в шею. Она открыла глаза, когда машина неожиданно остановилась рядом с выросшей как из-под земли заправкой – металлическим вонючим чудищем, к которому стекаются на водопой люди-рабы.

Дверца мягко захлопнулась, она посмотрела вслед водителю, входящему в магазинчик, и подумала, что он ничем не отличается от окружающих: дешевая белая рубашка, самые обычные джинсы, черные тупоносые ботинки. Безликие зомби курсировали между колонками и туалетом, не обращая внимания друг на друга. Она протяжно вздохнула, и стекло запотело.

Через несколько минут вернулся Жеральд с двумя стаканчиками из серого картона с логотипом АЗС. Висевший на правом запястье синий пластиковый пакет мерно покачивался в такт шагам.

– Кофе? – спросил он, садясь в машину.

– Спасибо, не стоило беспокоиться, – тихо ответила она.

– Берешь один – второй за полцены, так что я не сильно потратился.

– Спасибо, – повторила она, беря у него стаканчик.

– Ты чем по жизни занимаешься? – поинтересовался он.

Ее пустой желудок завязался в болезненный узел. Мысленно она готовилась к подобным вопросам и понимала, что, если промолчит, это покажется странным, но не успела продумать, что отвечать, – все силы уходили на то, чтобы справиться со страхом, терзавшим душу, и усталостью от бесконечной поездки.

– Я студентка.

– Вот оно что… Понятно. А я с учебой развязался в третьем классе[2].

Он переключил скорость, но руку с широкого центрального подлокотника не убрал, уселся поглубже и опустил плечи. Девушка напряглась, а он, кажется, чувствовал себя все свободнее.

– К родителям возвращаешься? От приятеля?

Вопрос подействовал, как удар током, и ей стоило неимоверных усилий это скрыть. Как лучше ответить? Сказать, что у нее есть мужчина? Даже дурак поймет, что она врет, потому и выглядит такой беззащитной. А если скажет, что едет домой, этот тип посчитает ее маменькиной дочкой. Ладно, сейчас главное – не показать, что она одиночка, пусть думает, что кто-то ее ждет. Не имеет значения, что по старому адресу, возможно, давно никто не живет…

– Собралась навестить родителей, – наконец сообщила она, наплевав на то, что теперь он решит, будто она в свободном полете, и продолжит приставать с нескромными вопросами.

Машина ехала мимо поросших лесом холмов и зеленеющих полей. Время как будто замедлилось, минуты уподобились песчинкам часов, оказавшихся в невесомости.

– Ты, похоже, редко голосуешь на дороге?

Какого черта он лезет к ней с разговорами? Всякий раз после очередного вопроса она закрывала глаза и прижималась щекой к окну, давая понять, что не расположена к общению.

Футболка на груди слегка сползла – ничего такого, но придурок все чаще косился на вполне скромный вырез. Она поправила футболку и сказала:

– Угадал.

– Ты красотка и одета… вызывающе… Нужно быть осторожней.

Что он там лепечет?! Неужели кого-то могут соблазнить джинсовая юбка чуть выше колена, несвежая бесформенная футболка и грязные кеды на исцарапанных ногах? Она никогда не поверит, что подобный, с позволения сказать, стиль одежды возбуждает мужиков и они расценивают его как приглашение к действию!

Она молча поднесла к губам картонный стаканчик в попытке спрятать лицо.

– Хорошо, что тебе попался я, а не какой-нибудь урод.

Он повернул к ней крысиную мордочку, забыв о правилах безопасности, и положил руку ей на бедро. Прикосновение влажной ладони обожгло кожу, точно кислотой, и от ярости у нее перехватило дыхание. Водила все не убирал руку, секунды превращались в столетия, сердце девушки, назвавшейся Жюли, рвалось из груди, и, когда он гнусно ухмыльнулся и подмигнул, она выплеснула кофе ему в лицо.

Он заорал, его рот перекосила гримаса боли, растопыренные пальцы пытались стряхнуть обжигающую жидкость.

Машина вильнула влево.

Шедший на обгон грузовичок зацепил их бампер, автомобиль резко развернуло, и он пробил ограждение центральной разделительной полосы.

Безоблачное небо стремительно опрокинулось им под колеса, асфальтовая лента оказалась над головой. Они перевернулись несколько раз; все, что лежало на полу, приклеивалось к потолку, как ржавые железяки, притянутые магнитом. Волосы молодой женщины то вставали дыбом, то падали на лицо. Ремень безопасности то душил ее, то отпускал. Сейчас все будет кончено, это точно.

Скрежет металла, панические вопли, брызги стекла разлетаются в стороны, жизненно важные органы сжимаются и расправляются. Потом становится очень тихо – на этот раз смерть прошла мимо, даже струйка крови на лбу вроде бы не предвещает тяжелых увечий.

Сначала звон в ушах не давал понять, что происходит вокруг, но вскоре она уловила голоса мужчин и женщин – одни ужасно возбужденные, другие очень спокойные, почти механические, как у роботов.

Она повернулась к водителю и вскрикнула от боли. Грудь Жеральда несколько раз содрогнулась, голова была опущена, как у тряпичной куклы, но он дышал.

Смятая крыша машины касалась ее макушки, разбитое окно напоминало ощерившуюся пасть адского пса. Капля крови упала с правого уха на ручку двери. Она наконец поняла, что машина – вернее, то, что от нее осталось, – лежит на боку.

Завывание сирен ударило по ушам, сине-красные вспышки проблесковых маячков замерцали в осколках, засыпавших кабину.

Прибыла кавалерия.

Вместо облегчения она почувствовала так хорошо знакомый ей страх.

4

Образы, разбуженные на сеансе у доктора Катарини, по-прежнему цеплялись за мозговые извилины, подобно ядовитым водорослям, опутавшим погибающий коралл.

Подъезжая к дому, Максим окинул взглядом травянистый участок соседа, престарелого и одинокого любителя копаться в земле.

И тут же резко затормозил посреди узкой дороги, тянувшейся между зданиями, вышел из машины, перелез через изгородь и, встревоженно хмурясь, медленно зашагал по идеально подстриженной траве к железяке, покрытой ржавчиной, красной, как марсианская почва. Вытащил из-под ближайшего деревца массивную подпорку и воткнул ее в центр железяки. Две острые челюсти с леденящим душу щелчком захлопнулись, и деревяшка переломилась.

– Эй, какого черта вы делаете на моей земле?! – крикнул появившийся из дома старик. Он шел прихрамывая и возмущенно жестикулировал.

Максим медленно повернулся, дожидаясь, когда тот приблизится, чтобы можно было разговаривать, не повышая голоса.

– Кто вы такой? – недовольно буркнул сосед.

– Можете объяснить, что это? – Максим указал на ржавую хищницу.

– Не ваше дело! Да еще подпорку сбили и…

– Я задал вам вопрос, – перебил Максим. – Что это?

– Капкан на лис. Мерзкие твари таскают у меня птиц из курятника! – Старик нелепо изогнулся и указал рукой на загон с клетками.

– Я вижу за вашей спиной еще один. Сколько их всего?

– Что вы ко мне прицепились, а? Давайте уходите, не устраивайте скандала.

Максим прищурился и посмотрел в глаза куриному защитнику?

– У вас есть разрешение на установку капканов?

– Я на своей земле – что хочу, то и делаю. А вы что, из полиции?

Максим достал из внутреннего кармана удостоверение и помахал им перед носом собеседника. Тот разинул рот, и на оплывшем от удивления лице обозначились мелкие трещинки и морщины.

– Эти проклятые рыжие твари душат кур! У меня нет права защищать свое имущество?

– Так вы получили разрешение префектуры? – поинтересовался Максим и убрал удостоверение.

– Ну…

– Даже если бумажка имеется, – продолжил Максим и присел на корточки, – ловушки должны быть разрешенных моделей, а эти…

– Ладно, ладно, я все понял, – проворчал старик. – Уберу.

Максим поднялся, сунул руки в карманы и посмотрел по сторонам, чувствуя на себе опасливый взгляд соседа, явно прикидывающего, какое еще нарушение может отыскать въедливый инспектор.

– Очень хорошо, спасибо, – наконец произнес Максим, прошел по траве к деревянным воротам, отпер их и бросил через плечо: – Я живу совсем рядом, в доме на опушке.

Старик что-то проворчал в бороду. Он все понял без лишних объяснений.

Шины скрипнули по гравию стоянки, и тут Монсо увидел хозяйку своего дома, женщину с подсиненными седыми волосами и задиристым характером. Она за словом в карман не лезла и вечно появлялась в самые неудачные моменты, а ее лексикон мог шокировать добродетельных обывателей.

– Надо же, вот и вы наконец! – сказала она и пошла к нему, тяжело опираясь на трость.

Максим подозревал, что этот аксессуар ловко дополнял арсенал якобы беззащитной бабульки, позволяя ей казаться еще уязвимее, хотя летними вечерами, орудуя лопатой, она могла бы дать фору мужику-огороднику.

– Вы не на службе? – поинтересовалась она.

Тон недовольный – она сочла, что он ответил недостаточно быстро.

– Покормлю кошек и поеду.

– Вот что я вам скажу, мой милый: если бы о людях вы заботились так же хорошо, как о бродячих котах, стали бы матерью Терезой, ей-богу!

– Вы не слишком любите моих коллег-жандармов и меня в том числе, а ведь мы всего лишь делаем свою работу.

– Легавые… Мне больше по душе «Врачи без границ» и волонтеры, помогающие бездомным, ясно?

Максим усмехнулся: она обожала отпускать шпильки, зато, получая месячную плату за его двушку, бывала вполне довольна и полицейское жалованье не критиковала.

Хрустальный звон колокольчика сообщил о появлении рыжего кота. Пройдя между ногами Максима, он вопросительно поднял хвост, оставив на черных форменных брюках шерстяной след.

– Это Гарфилд, зверюга Денуайе. Вы его подкармливаете?

– Я всем рад, – ответил Максим.

Он тряхнул связкой ключей, дав понять, что разговор окончен, и не торопясь пошел к двери. Гарфилд нырнул в дом через кошачий лаз, который Максим соорудил, преодолев упорное сопротивление старухи.

– Господин Монсо! – Она взмахнула палкой, чтобы привлечь его внимание, словно не надеялась, что он услышит ее хрипловатый голос. – Хотела предупредить, что сегодня рано утром к вам приходила женщина.

Он вставил ключ в скважину и обернулся:

– Ну и?..

– Кажется, ей было… не по себе. Я бы сказала, что она была в панике. Что у нее не все ладно. Впрочем, я не врач, диагнозов не ставлю.

Максим попробовал повернуть ключ и обнаружил, что замок открыт.

– И вот еще что. Я ее пожалела и впустила к вам.

Он озадаченно нахмурился и чуть склонил голову к плечу:

– Но…

– Она вас искала! – Старуха не дала ему договорить. – Назвалась вашей сестрой, а поскольку вы похожи как две капли воды, сомнений у меня не осталось.

Слово сестра подействовало, как удар хлыста. У Максима помутилось в глазах, сердце загрохотало в висках, точно военный барабан, кровь отлила от рук и ног, и тело стало омерзительно ледяным. Домовладелица еще что-то говорила, но в ушах у Максима шумело так, словно вокруг головы метался рой обезумевших пчел.

Он неверной рукой толкнул дверь – медленно, как делает человек в испуге. Если старуха сказала правду, следующий шаг перенесет его на край бездны прошлого и отбросит на двадцать лет назад. Его сестра. Элоди. Теперь незнакомка. Иначе и быть не может, ведь их последняя встреча закончилась трагично. Готов ли он к такому испытанию сейчас, после сеанса у психиатра? Все приложенные усилия пойдут прахом, если он позволит чувствам захлестнуть душу, и демоны детства будут рвать его в клочья изнутри.

Максим попытался сделать дыхательное упражнение; он так крепко цеплялся за ручку двери, что побелели костяшки.

Голос домовладелицы возвращался постепенно, как волна, предвестница прилива:

– Вам плохо, господин Монсо?

По его щеке скатилась капля пота.

– Все в порядке, мадам Фаржас, со мной все в порядке, – солгал он.

– Ну и хорошо, оставляю вас с сестрой, не стану больше докучать.

Еще один удар кинжала в живот.

Он шагнул в свое жилище, как в зал суда, где ему вынесут смертный приговор. В гостиной притягивали взгляд французские окна, из которых открывался величественный вид на горы вокруг озера. Два кота вспрыгнули на столешницу вдоль левой стены, и принялись расхаживать, как львы в клетке, задрав хвосты наподобие антенн.

Справа, в неглубокой нише, на обтянутом тканью диване, заваленном подушками, – это была кошачья вотчина, – лежала женщина. Ее волосы уже начали седеть. Как только Максим показался в дверях, она проснулась и резко села.

Глаза гостьи наполнились слезами, рот искривила судорога печали.

С первого взгляда он не узнал Элоди; медленно, как канатоходец по проволоке, он зашагал к ней, и лицо ее пробуждало тысячи воспоминаний детства. То, что Максим описывал доктору Катарини, снова всплыло на поверхность. Ночь крещения, насильственное сближение с Богом, раненый лис, холод… И река. Из бурлящей воды то и дело выныривали тысячи голодных ртов – они накидывались на него, как апокалиптические стаи летучих мышей-кровососов, жаждущих напитаться его жизненной силы.

Колени дрожали, но, судорожно стиснув кулаки, Максим шагал вперед, к сестре, как по зыбучим пескам. Элоди встала, и подол цыганского платья коснулся пола; она раскинула руки в надежде обнять человека, которого не видела два слишком долгих десятилетия.

Максим остановился в шаге от нее. Взгляд его карих глаз, ставших почти черными, доставал до дна ее души.

– Максим… – выдохнула она. – Как же долго я молилась о том, чтобы увидеть тебя…

5

Максим слушал сестру, как дающих показания свидетелей. Время летело. Рассудочность и беспристрастность профессии подмораживали любое проявление чувств, не давали поверить, что он человек из плоти и крови и у него есть сердце. Элоди рассказывала, уронив руки вдоль тела и уже не надеясь на сердечные объятия, и ей казалось, что она обращается к незнакомцу. Встречи после разлуки никогда не оправдывают ожиданий. Тем более если люди не общались целых двадцать лет.

А потом плотину прорвало. Максим разрыдался, рухнул на колени посреди гостиной и спрятал лицо в ладонях, не обращая внимания на рыжего соседского кота, который терся об него, пытаясь утешить. Элоди кинулась к брату и крепко обняла, точно хотела защитить от всего зла мира, а он тонул и впервые с детских лет не боялся утонуть в сладкой печали пополам с… радостью.

Они заполнили пролетевшие часы тысячами ответов на тысячи вопросов о жизни в разлуке.

Максим и Элоди сидели за столом: чай был давно выпит, коты изгнаны, а прошлое осталось за закрытыми дверями. Возможно, на потом. Тем более что настоящее явило себя, не спрашивая разрешения, и напомнило Максиму о суровой реальности: позвонила Эмма.

– Слушаю.

– Возвращайся, мы эвакуируем заложников! Этого психопата прикончили.

На него нахлынули воспоминания о событиях последних нескольких дней. Захват заложников в начальной школе. Явившаяся на выручку опергруппа Национальной жандармерии взяла здание в кольцо. Эмма с коллегами расположились в одном из корпусов школьного городка, куда отводили освобожденных заложников.

Максим выслушал Эмму и посмотрел на сестру:

– Ты… Я… Мне придется уйти, дело срочное.

Она моргнула. Молча кивнула.

– Оставайся, Элоди, отдохни как следует, поспи. Спальня наверху. Я оставлю тебе ключи.

Так много нужно было сказать сестре, что он не мог позволить ей снова исчезнуть и даже подумал, не запереть ли ее в доме до своего возвращения. Надо же им наверстать потерянное время!

Максим копался в металлической коробке на столике у входной двери. Невозможно даже представить, как Элоди удалось сбежать из того мрачного места, где она жила. Он не спросил, что она намерена делать. Неужели заглянула повидаться, а теперь вернется туда?

У него участилось дыхание, руки задрожали. Он наконец нашел связку, с трудом снял с кольца ключ с треугольной головкой, обернулся и положил его на столик, боясь взглянуть на Элоди и прочесть в ее глазах подтверждение своих страхов.

Она прикрыла руку Максима ладонями и пообещала:

– Я буду ждать тебя здесь.

* * *

Асфальтовая лента выскальзывала из-под колес, дорожные указатели и светофоры мелькали за стеклом в такт биению сердца. Быстро, слишком быстро, стремительно. Мысли о работе, о сестре, вернувшейся в его жизнь, как солдат после долгой войны, воспоминания детства, от которых он с таким трудом начал избавляться с помощью доктора Катарини, – все смешалось у него в голове. Хищный поток вновь вознамерился утянуть его на глубину и утопить. Остановившись на красный свет, Максим поправил плетеный браслет, сбившийся, когда он снимал рычаг переключения передач с нейтрали.

Он то и дело обгонял фургоны телевизионщиков, разноцветные, но однотипные – со спутниковыми антеннами на крышах и логотипами информационных каналов на борту. Дурной знак – стервятники снялись с гнезд и кинулись на свежатинку.

У школьных ворот он предъявил удостоверение двум жандармам, охранявшим въезд на узкую дорожку к парковке. Один из них узнал Максима.

– Ты опоздал! – рявкнул Борис.

– Эмма только что мне позвонила, и… – начал было тот.

– Это не оправдание, людей следовало сменить час назад.

– Но ведь необходимость отпала?

Риторический вопрос: Эмма сообщила, что опергруппа Национальной жандармерии прикончила преступника. Борис со вздохом пожал плечами и скрылся в бетонном здании. Максим последовал за напарником на третий этаж. Из класса вышла молодая женщина: ее рыжие волосы были заплетены в идеально аккуратную косу. Бесконечно длинный коридор с голыми стенами заполнился успокоительным гулом голосов. Эмма Леруа встретилась взглядом с Максимом и радостно улыбнулась:

– Вот и ты наконец!

Счастливая развязка событий, начавшихся как трагедия и продлившихся целые сутки, по идее должна была бы толкнуть их в объятия друг друга. Эмма обожала бурные проявления чувств, но сейчас они не одни, лучше воздержаться, и она только звучно чмокнула его в щеку.

– Как прошло? – поинтересовался Монсо.

– Он подошел к окну, чуть-чуть отдернул занавеску, и бум! – ответила она, изобразив пальцами выстрел из пистолета.

– Странно, – насупился Максим. – Он же вел себя осторожно, настоящий параноик.

– Все допускают ошибки. Переговорщики пошли на риск – не общались с ним почти два часа, он запаниковал и поплыл. Знаешь ведь, как говорят: любопытство кошку сгубило.

– Максим! – крикнул Борис из дальнего конца комнаты по левую сторону коридора.

– Ну?

Две заплаканные учительницы пытались собрать вокруг себя с десяток бледных от ужаса учеников, чтобы вести их к родителям.

– Нужно заняться этими дамами и детишками, транспорт подан, – по-военному скомандовал Борис.

Жандармы с помощниками, направленными местными муниципалитетами, эскортировали освобожденных заложников. За широкими воротами собралась толпа, и это не предвещало ничего хорошего: чтобы вывести людей, придется сначала разобраться с журналистами.

Младший лейтенант Павловски, Максим и Эмма шли впереди, толстяк Алмейда предпочел стать замыкающим.

Борис энергично махал руками, то и дело рявкая «Посторонитесь!» журналистам, которые потрясали микрофонами, как обозленные селяне, грозящие вилами дикому зверю.

В центре разнородной орды двигалась к фургонам и автобусам высоченная женщина, гипнотизируя окружающих взглядом голубых глаз. Больше всего она сейчас напоминала старателя, шагающего против течения по дну золотоносной речки. Жгуче-черные волосы развевались на ветру. Мало кто остался бы равнодушным, увидев эту изящную красавицу с угловатым лицом и сказочной белозубой улыбкой, от которой исходило ощущение силы. Головы поворачивались сами собой, глаза от восхищения лезли на лоб, и даже тени словно бы укорачивались, чтобы уступить дорогу волшебному созданию.

Инес Зиглер.

Для широкой публики она была олицетворением крутой, властной женщины, которая пойдет на любой риск, но докопается до истины, а для полицейских и жандармов – занозой в заднице.

Разочарованные представители прессы провожали кортеж вспышками фотоаппаратов, что было абсолютно бессмысленно с учетом тонированных стекол. Машины ускорились, выехав на центральную улицу. Максим с Эммой не без труда закрыли ворота, а вошедший в раж Борис отогнал «четвертую власть» подальше.

Два капрала взялись огораживать периметр красно-белой лентой. Павловски крикнул коллегам:

– По машинам, встретимся в конторе!

Эмма отвела зачарованный взгляд от Инес Зиглер и повернулась к Максиму:

– Захватишь меня, красавчик?

Он кивнул, сделал несколько шагов в направлении парковки, остановился и спросил у Алмейды:

– Ты на колесах, Тома?

– Он приехал со мной! – ответил Борис, опередив коллегу.

Эмма с Максимом, оставив их разбираться с журналистами, тронулись с места, но она успела заметить, что Борис стоит рядом с Инес – они были почти одного роста – и они что-то обсуждают.

– Ты знаком с этой дамочкой? – с широкой ухмылкой спросила Эмма.

– Из Smartmedia? Само собой. Телевизора у меня нет, но живу я не в пещере.

– Я бы с ней приятно провела время! – хихикнула Эмма, прикусив губу.

– Не ты одна.

Эмма вздернула брови, и ее маленькие глаза заискрились смехом.

– Правда? Ты тоже?

– Да нет, она не в моем вкусе, если честно… – Он покачал головой.

– Прекрати! – Эмма шлепнула коллегу по плечу.

– Эй, я, между прочим, машину веду.

– Она великолепна, Максим! И спрячь в карман свою любимую ледяную маску.

Он усмехнулся, и у него вдруг перехватило горло. Близость, чувство локтя и понимание, объединявшие их с Эммой все эти годы, должны были бы присутствовать в отношениях с сестрой. Осталось ли в его сердце место для Элоди после пережитых в детстве ужасов? После того, как их судьбы были сбиты на взлете безумием, мракобесной верой, архаическими ритуалами и ханжеским образом жизни?

– Она безупречна по канонам современной красоты, – сказал Максим, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. – Но что скрывает этот холодный взгляд? Такое ощущение, что за сенсацию она и мать родную продаст.

– На сей счет можешь не волноваться: у нее вроде бы не осталось родственников, которых можно выставить на торги!

* * *

Застенчивое солнце ласкало горные кряжи, дул теплый ветер, когда Максим въехал на территорию казармы жандармерии Анси. Обширная асфальтированная зона была застроена разновысотными зданиями, похожими на вырвавшиеся из-под земной коры гранитные утесы.

Эмма вышла из машины, потянулась и с подвывом зевнула: ночь была тяжелая, она совсем выдохлась, но косу переплела моментально – ей приходилось делать это раз по десять в день. Максим вдруг подумал, что это бессознательное движение чем-то сродни тику. Они поднялись по ступенькам, прошли через тяжелую металлическую дверь в полутемный, аскетичный холл и повернули направо, к главному нервному узлу бригады – просторной зоне открытой планировки со множеством столов и металлических шкафов, где хранились папки с делами из прошлого века. Каждый сел на свое рабочее место, как хорошо вымуштрованный солдат или собака Павлова.

Максим вытащил из-под стопки бумаг любимый кубик Рубика и успел дважды собрать его, пока компьютер неспешно разгонялся под какофонию вентиляторов и потрескивание. Максим заканчивал третий подход, когда Эмма спросила:

– Может, кофе?

– Я угощаю! – ответил он, подмигнув.

– Благодарю за грошовый подарок! – съязвила она и снова зевнула.

– Не хами дяде, а то я возьму овощной суп.

Молодая женщина положила ладонь на живот и вывалила язык изо рта, изобразив омерзение.

Они направлялись в дальний конец зала, когда в двери как чертик из табакерки возникла Ассия. Весьма сексуальный чертик, подумал Максим.

Ассия притормозила в нескольких метрах от коллег и оглядела зал. Максим не спускал с нее глаз: микрореакции чуть изменили черты лица, на мгновение сделав его мягче и уязвимее.

– Вам уже приходилось слышать о деле Савиньи? – звучным голосом спросила она, и всем показалось, что свет померк, а время на несколько мгновений застыло.

Максим с Эммой переглянулись: в кровь выбросился адреналин, зрачки расширились от дурного предчувствия. Они, конечно же, слышали об этом деле, и Максима удивил вопрос Ассии.

Он быстро прикинул, когда началось это громкое загадочное дело, и решил, что в ту пору она уже перебралась в столицу, хотя наверняка видела сообщения в новостях. Однако, пока шло расследование, в Анси все жили затаив дыхание. В конце концов, подумал Максим, каждый регион имеет право на собственную чудовищную историю, и остальная Франция вовсе не обязана автоматически сопереживать страданиям жертв.

Жандармы ловили каждое слово руководительницы.

– Есть новости. Мы задействованы, напарники будут работать как обычно, соберут первые данные.

Новости? Волоски на шее Максима встали дыбом, как от статического электричества. Почему? Как дело десятилетней давности – закрытое дело – всплыло на поверхность?

В голову пришла мысль о сестре, и в животе у него похолодело.

Да, прошлое и впрямь решило напомнить о себе.

6

Она перешла из медицинского кабинета в такую же холодно-строгую допросную, чьи стены видели жизнь в ее худших проявлениях.

– Это маленькое чудо, – сказали ей. – Настоящее чудо, что вы не просто остались живы, но не получили ни царапины!

Ремни безопасности выполнили свою работу, железо погнулось в правильных местах, она и водитель остались сидеть в креслах как пришитые. Машина несколько раз перевернулась и в конце концов уткнулась в отбойник. Случилось маленькое чудо.

Ее вытащили из покореженной кабины, сделали кучу анализов и тестов и вкололи легкое успокоительное. Никто не спросил ни кто она, ни откуда взялась. Непредвзятая, справедливая Франция сначала врачевала раны, а уж потом задавала вопросы.

Действие успокоительных постепенно подходило к концу, приглушенная ватная атмосфера пусть медленно, но рассасывалась, отступая, как отлив, обнажающий влажный песок.

Возвращение к реальности.

– Скажите мне, если захотите чего-нибудь попить, договорились? – предложил сидевший напротив жандарм.

Длинное, гладко выбритое лицо придавало ему приветливый вид, а проглядывавшая сквозь редкие волосы лысина не позволяла точно определить возраст, как будто молодого мужчину заперли в старом теле. Она помотала головой, и он продолжил таким тоном, как будто ему неловко:

– Будьте добры, назовите вашу фамилию, имя, возраст и скажите, чем занимаетесь.

Фамилия. Как только она это произнесет – если осмелится, – мир рухнет и на нее накинется ураган небывалой силы. А может, и нет. Может, миру плевать на нее с высокой колокольни, нашлись другие занятия, все забыто и тема закрыта.

Рано или поздно каждый должен идти вперед, подумала она. Люди проявляют поразительную сопротивляемость, особенно когда речь идет о выживании. Она всегда считала, что человек способен справиться с худшим. Даже если миру больше нет до нее дела, она точно знает: стоит озвучить фамилию – и ее мир разобьется вдребезги.

– Зачем вам знать мою фамилию? – спросила она, нарушив наконец повисшую в комнате тишину.

Ей пришлось откашляться – после часов молчания от нескольких произнесенных слов заболело горло. Во время аварии она, видимо, орала как резаная и теперь жалела, что не попросила у любезного следователя стакан воды.

Мужчине в форме было так неловко, что он машинально ерзал на стуле.

– Дело в том, – начал он, – что водитель, который вас подвозил, подал жалобу.

Молодая женщина откинулась на спинку стула, изумленно уставившись на офицера, но ничего не сказала, и он продолжил:

– Вы хоть объясните, что произошло.

Капрал не повторил просьбу назвать фамилию, и она подумала, что выиграет немного времени, если расскажет свою версию. Это как отступить на несколько шагов перед прыжком. Так делают для верности, чтобы добиться лучшего результата. Она слегка помассировала шею, сделала глубокий вдох и сказала:

– Я голосовала на дороге. Он остановился, я села, и мы поехали. Он сказал, что может подвезти меня, что ему почти по пути. Сначала он в основном молчал, потом я уснула, а проснулась на заправке. Там мы пробыли недолго, поехали дальше и почти сразу попали в аварию.

Капрал что-то записал на листочке. Ее пока не попросили дать показания под протокол. Она знала, что потом придется подписать распечатанный экземпляр. Жандарм просто хотел услышать ее вариант истории, оценить его, но – чисто теоретически – не станет делать выводов, пока не наберется больше деталей. И все-таки странно.

– Он говорит, вы плеснули ему в лицо горячим кофе, что и стало причиной аварии. Это так?

– Он начал спрашивать, одна я живу или с парнем, а потом положил руку мне на бедро.

– Ясно. – Капрал снова откашлялся.

Жеральд Дюплесси, подвозивший девушку, получил ожоги второй степени некоторых участков лица, в том числе одного века. Болезненно, но не опасно. А вот авария могла бы закончиться куда как драматичнее.

– Описанное вами подпадает под определение сексуализированного нападения. Так гласит Уголовный кодекс. Вы можете выдвинуть встречное обвинение.

Она напряглась и потупилась. Прочесть то, что записал капрал, не удалось – слишком мелко. Ее молчание само по себе стало ответом на вопрос.

– Если он действительно трогал вас за бедро, нельзя это спускать. Вам обоим повезло выжить и не пострадать, ваш поступок можно легко объяснить, но придется пойти официальным путем и написать заявление.

Она скрестила руки на груди, подняла голову, встретилась взглядом с молодым сыщиком и успела почувствовать его дискомфорт, прежде чем он спрятал лицо за бумагами.

– Я… я не знаю… – пролепетала она, захлебываясь от волнения.

Что ты забыла в жандармерии? Она ни на миг не допускала, что все может закончиться вот так, даже при ее способности попадать в самые невероятные истории. Ирония момента едва не заставила ее улыбнуться, но она справилась с порывом: сидящий напротив офицер выглядит искренним, он пытается завоевать ее доверие. Может, этот человек – исключение из общего правила? Первый мужчина, которого она встретила после всего пережитого, потянулся своей мерзкой лапой к ее ноге. Она проклята, других объяснений нет.

– Боитесь, что этот тип найдет вас, когда узнает, что вы подали на него жалобу? Вы назвали адрес, когда сели в машину?

Меня может найти он… – повторила она про себя, и у нее заледенела кровь. Что, если так?

По ее щеке скатилась слеза.

– Дать вам воды?

На этот раз она кивнула.

* * *

– Повторяю – это она на меня напала! – проворчал Дюплесси, дотронувшись до повязки на правом глазу. – Из-за этой шлюхи пострадала моя тачка…

– Итак, – перебил его приземистый коренастый жандарм лет пятидесяти, – я еще раз зачитаю вам весь документ, и вы скажете, согласны с ним или нет.

Жеральд несколько секунд тер висок, потом кивнул. На лицо жандарма упал голубоватый отблеск компьютерного монитора.

– Вы заявили следующее: «Молодая женщина голосовала, сказала, что ей нужно в Тон, мне было по пути, и я ее посадил. Все время, пока мы ехали, она делала разные намеки, сказала, что живет совсем одна, что рассталась с парнем. Я заметил, как она одета, ну и сделал выводы. Сначала подумал, что она проститутка, но меня это не волновало – мне никогда не требовались услуги подобных… дамочек. В какой-то момент она…»

– Обязательно повторять все слово в слово? – насупился Жеральд.

– Я зачитываю только то, что вы сами заявили. Если хотите, можем начать заново, но…

– Ладно, ладно, давайте уж…

Жандарм откашлялся и продолжил:

– «В какой-то момент она протянула руку к моему… Моей ширинке, ну я и положил ей ладонь на ляжку. У нее снесло резьбу, или что там еще у баб в голове, и она выплеснула мне кофе в лицо. Я схватился за глаза, а дальше не помню».

– Моя машина, моя машина… – повторил Дюплесси, потупившись. – Как я домой-то доеду, на чем буду работать?

* * *

Вернувшийся в комнату капрал неожиданно показался ей выше, стройнее и моложе. Теперь ей не было видно, как поредели волосы у него на макушке. Она подумала, что при его росте люди вряд ли это замечают.

Он протянул ей прозрачный стаканчик с водой, она поблагодарила, выпила, дождалась, чтобы он сел за стол, и робко улыбнулась.

– Я поступлю, как вы сказали, и подам жалобу, – чуть увереннее объявила она.

– Мадам, я всего лишь хотел напомнить вам о ваших правах и ни в коем случае не настаивал. Вы описали поступок этого человека, я именно это характеризую как правонарушение.

– Вы правы. Хотя все не так уж и страшно – он же меня не изнасиловал.

– Уголовный кодекс определяет его поведение как сексуализированное нападение. Мадам, поймите, я смогу действовать, только опираясь на вашу жалобу. Я…

– Да-да… – едва слышно пробормотала она.

– Назовите вашу фамилию, имя, возраст и род занятий.

Ну вот. Приехали.

Она всегда знала, что этот момент настанет и она окажется там, где находится сейчас. А ты что думала? Что явишься из ниоткуда, как цветочек, и никто ничего не заметит? Не задаст ни одного вопроса? Ты собралась жить в стороне от людей?

– Савиньи. Виктория. Двадцать шесть лет. Безработная.

Фраза получилась рубленой, как будто ее произнес бездушный робот, набитый электроникой. Паузы между короткими словами призваны были замедлить неумолимый бег времени, оттянуть начало катаклизма, готового обрушиться на ее голову.

Зрачки капрала превратились в два ониксовых шарика, позвоночник, от копчика до затылка, пробил электрический заряд.

Виктория Савиньи.

Перед глазами на мгновение встал пожелтевший плакат, спрятанный за сейфом в кабинете шефа.

Виктория Савиньи здесь, перед ним? Нет, невозможно. Исключено.

7

Младший лейтенант Робье, некогда заставший начало дела Савиньи, как его окрестили журналисты, первым позвонил Мари и Жаку Савиньи и сообщил им новость. Он услышал на другом конце провода вой и стенания, какие издает умирающее животное, сердце его болезненно дернулось, но радостно-изумленное возбуждение возобладало.

Минут через тридцать супруги явились в жандармерию, Мари увидела Викторию в дальнем углу просторного помещения, и стены словно бы раздвинулись, давая ей дорогу. Зрение несчастной матери помутилось, слезы хлынули ручьем, и на усталом лице отразилась глубокая печаль пополам с неистовым восторгом.

Виктория стояла неподвижно, сунув руки в карманы джинсовой юбки, и как будто терпеливо ждала соприкосновения с двумя людьми, которых не видела больше десяти лет. Жак Савиньи держался сдержаннее жены: он шел, отстав от нее на несколько шагов, и кивал жандармам, а когда встретился взглядом с Викторией, едва заметно прищурился и на его лице мелькнула тень сомнения.

Она ведь так изменилась… Белокурые волосы потемнели, густая челка доходила до резко очерченных бровей. Пухленькая малышка из его воспоминаний исчезла, спряталась за стройной взрослой женщиной, которую с неистовой радостью обцеловывала его жена.

В свете исключительных обстоятельств Виктории позволили вернуться домой. Жандармы приняли две жалобы, которые позже рассмотрит судья. Младший лейтенант Робье предупредил родителей Виктории, что в скором времени ей, возможно, придется снова побывать в отделе расследований.

* * *

Молодая женщина устроилась на заднем сиденье подержанного «пежо», через несколько минут ее сморила усталость, и она уснула, прижавшись щекой к холодному стеклу. Всю дорогу до маленькой живописной деревни в горах, где на опушке леса стоял их дом, Мари наблюдала за дочерью в зеркале заднего вида. Она изучала складочки и выпуклости, как океанограф, пребывающий в экстазе от потрясающего открытия в морских глубинах.

Жак вел машину, не отвлекаясь от дороги. Этот молчун, человек темперамента скорее угрюмого – как большинство савойских крестьян, – просто не понимал, как реагировать на возникшую ситуацию.

Древний автомобиль сильно затрясло на ухабистой гравийной дороге, которая вела к дому Савиньи, и Виктория, проснувшись, заметила, что на стекло из уголка ее рта натекла тонкая струйка слюны. Жак поставил машину перед крыльцом на газоне, поделенном пополам дорожкой из плитняка.

Контуры старого каменного дома резко выделялись на фоне ярко-синего неба. Деревянные панели выцветшего коричневого цвета и поросшая мхом черепица придавали ему печальный и одинокий вид; на заднем плане высились прямые ели – как любопытные жирафы, наблюдающие за прибытием нового соседа. Терраса с парапетом из того же тусклого дерева, что ставни и двери, нависала над открытым гаражом, похожим на пасть голодного людоеда. Справа к дому лепилось что-то вроде амбара: чуть осевшая крыша и массивная каменная кладка выдавали его преклонный возраст – явно старше остальных построек.

Мари и Виктория прошли по дорожке к крыльцу, а Жак тем временем запер металлическую калитку. Мать погладила дочь по волосам, взлохматила челку, и Виктория тут же поправила ее, избегая сияющего взгляда Мари Савиньи. Жак прошел между женщинами, прервав краткий момент болезненной неловкости, и отпер входную дверь.

Внутри пахло медом, вчерашней едой и пылью. Взгляду Виктории открылась гостиная с массивным деревянным столом в центре. В глубине комнаты, слева, на полке над камином стояло несколько безделушек, а у стены справа, на темном комоде, плотно столпились статуэтки святых и иконки. Над комодом висело большое овальное зеркало, отражавшее бледный свет из застекленной двери и заполнявшее тишину комнаты унылыми тенями.

Жак бесшумно исчез на маленькой кухне, а Мари начала подниматься по лестнице, жестом позвав Викторию за собой на второй этаж, где находились спальни. Ступени откликались угрюмым скрипом.

На желтой, выцветшей от времени двери из разноцветных букв было составлено «Виктори»: последняя буква давно исчезла, от нее остался только старый клеевой след. Медленно и плавно молодая женщина нажала на ручку, как будто открывала доступ в святилище. Она обвела взглядом комнату и оказалась в прошлом. Оно словно бы застыло в этих украшенных фотографиями и постерами стенах – совсем как в «капсулах времени», которые закапывают в землю, чтобы достать годы спустя.

Кровать под кремовым покрывалом выглядела по-детски из-за множества плюшевых зверушек и кучи коробок и коробочек, перевязанных лентами.

– На каждое Рождество и все дни рождения мы что-нибудь тебе дарили, – сдавленным от волнения голосом объяснила Мари. – Люди до сих пор приносят для тебя игрушки, диски, книги и всякую всячину, а я все сохраняю. А еще есть куча писем – они в ящике.

Виктория посмотрела на белый письменный стол, над которым висела афиша поп-звезды Леди Гага, томно позирующей у бассейна в сексуальном латексном комбинезоне рядом с изумительным бело-черным немецким догом. В памяти молодой женщины тут же всплыл мотив «Poker Face»[3]. Музыка – как, кстати, и запахи – наделена невероятной способностью точно датировать этапы человеческой жизни. Голос Мари Савиньи заглушил первые ноты рефрена, зазвучавшие в голове ее дочери.

– Ты, наверное, проголодалась? Сделать кофе?

Виктория покачала головой:

– Больше всего мне сейчас хочется принять горячий душ.

– Ну конечно, дорогая, душ… Сейчас принесу чистое полотенце. Загляни в шкаф, там твоя одежда, я так и не решилась ничего отдать. Вещи наверняка вышли из моды, да и слишком маленькие, но как только захочешь, пройдемся по магазинам и все тебе купим.

Виктория молча кивнула и пошла к двери ванной.

Тусклая лампочка в пыльном плафоне освещала небольшой кухонный стол, за которым сидел Жак. Он налил себе вторую рюмку самогона и спросил у Мари, примостившейся на краешке стула и не спускавшей с него глаз:

– Дала ей полотенца?

– Да.

– Успела увидеть…

– Нет! – отрезала она, энергично покачав головой. – Я разложила одежду на кровати. Может, когда она будет…

– Мы должны знать! – рявкнул Жак, хлопнув ладонью по столу.

Мари вздрогнула и на мгновение опустила веки, как будто надеялась прогнать сомнения мужа.

У Виктории была родинка в форме вытянутого сердечка прямо над левой ягодицей. В детстве форма была почти идеальной – казалось, что это ангелы сделали татуировку. Сначала родинка очень всех забавляла, потом, как это всегда бывает в жизни, восторг первых месяцев сменился обыденным восприятием повседневности.

Мари не испытывала ни малейшего желания проверять. Ее драгоценная девочка вернулась после долгой разлуки, и сомнению больше нет места в их доме. Женщина пролила слишком много слез, ждала ночи напролет, уставясь в потолок, вздрагивала от малейшего скрипа половиц и дуновения ветра в лиственницах на опушке, каждый телефонный звонок разрывал ей сердце, каждое письмо было как удар ножом в живот. Каждое утро, стоило солнцу взойти над горизонтом, она упрекала Бога и весь мир за то, что не вернули ей дочку. Наплевать на родинку! Да и существовала ли она когда-нибудь? Господь смилостивился над Мари, все остальное не имеет значения.

Трубы загудели по всему дому, когда девушка выключила душ. Жак по-волчьи резко вздернул голову и молча повел подбородком. Жена в ответ неодобрительно поджала губы, но подчинилась.

На втором этаже Виктория открыла дверь ванной, выпустив облако пара, и вернулась в свою комнату, завернутая в полотенце, с еще влажными волосами. Мари улыбнулась и спросила:

– Дать тебе фен?

Виктория покачала головой – нет, не стоит.

– Я приготовила тебе трусики и лифчики, – добавила Мари.

– Спасибо… – застенчиво сказала девушка, сбросила полотенце, скользнувшее вдоль спины, повернулась и посмотрела в лицо матери, стоявшей в дверном проеме. Яркий свет подчеркивал жесткость черт ее лица. Виктория протянула руку и резко толкнула дверь. Мари осталась в темном коридоре и не успела увидеть, есть на пояснице пресловутая родинка или нет.

8

В их тандеме за рулем служебной машины всегда сидел младший лейтенант Борис Павловски. Максим с удовольствием уступал ему эту скучную обязанность: сам он, глядя на мелькавшие мимо пейзажи, впадал в гипнотический транс.

Следственная группа, принявшая Викторию Савиньи, немедленно связалась с прокурором республики, и уже через час назначили судью, который будет курировать дело. Вслед за этим задействовали бригаду Анси, и Ассия Ларше отправила следователей домой к молодой женщине. Вторая группа – группа Б, состоящая из Ахмеда и Эммы, – присоединилась к коллегам младшего лейтенанта Робье, чтобы выяснить, что они накопали в связи с утренней аварией.

Борис и глазом не моргнул, когда руководительница бригады заговорила о деле Савиньи. Причину такой реакции Максим понял, когда коллега наконец нарушил молчание:

– Никогда не слышал об этой Виктории Салиньи. Это что, местная знаменитость?

– Савиньи, – поправил Максим, не отводя взгляда от дороги.

Борис понял, что продолжения не будет, и добавил:

– Тебе это дело знакомо? Может, просветишь?

– Это было то ли в две тысячи восьмом, то ли в девятом, – выдержав паузу, сказал Максим. – В то лето Виктории исполнилось четырнадцать или пятнадцать лет. Как-то раз в первой половине дня она пошла на озеро, но домой не вернулась. В первые месяцы все единодушно считали, что девчонка сбежала, но расследователей насторожили некоторые странные факты и противоречивые свидетельские показания. Если не ошибаюсь, на пляже нашли сумку со всеми ее вещами – это во-первых; во-вторых, родители Виктории входили в одно мутное религиозное сообщество. На озеро отправили аквалангистов, чтобы проверить дно, поисковая группа обследовала окрестные горы, по всей округе провели повальные обыски, но жандармерия потерпела фиаско.

– Хочешь сказать, не появилось ни одной мало-мальски вменяемой гипотезы исчезновения девушки?

– Не то что гипотезы – даже намека на след. Мне казалось, материалы об исчезновении Виктории печатали на первых полосах центральных газет, но я ошибался. Ларше эта история тоже неизвестна…

При упоминании начальницы у Бориса едва заметно дернулся уголок губ. Максим натренированным глазом уловил этот тик, который другой человек мог бы и не заметить. И подумал, что на будущее ему следует быть еще сдержаннее при общении с Ассией.

Голос Бориса вывел его из задумчивости:

– Подобные исчезновения, будь они прокляты, происходят по всей Франции. Я вернулся сюда всего три года назад. У меня такое впечатление, что этим делом интересовались только местные следаки и некоторые самые упертые журналисты.

Максим ответил не сразу.

– Ты прав, но над ним витала тень истории Наташи Кампуш[4]. Ее восемь лет держал в заточении один псих, а после освобождения дотошные журналисты докопались до правды: австрийская полиция совершила массу грубейших ошибок в ходе расследования. У них был шанс задержать преступника на начальном этапе, так что все наши боялись повторения.

– А вот это я как раз помню, – кивнул Борис.

Они миновали пересечение дорог, откуда начался подъем в горы, и вскоре внизу справа мелькнула синеватая гладь озера Анси.

– Представляю, как странно себя чувствуют родители после всех этих лет, – задумчиво произнес Борис и взглянул на напарника. – Ты только подумай, дочери не было десять лет – и нате вам!

Максим вспомнил, как этим утром смотрел на сестру, спавшую на диване в его гостиной, и у него сжалось сердце.

За лесом открылся вид на замок, стоящий на холме над озером.

Будет ли Элоди дома, когда он вернется?

– Пообещай мне одну вещь, – сказал Борис. – Нам пока неизвестно, что пришлось вынести этой молодой женщине, поэтому во время допроса не включай менталиста, уж будь так любезен.

Кто такой менталист? Человек, который с помощью дедукции, а иногда и внушения создает у окружающих впечатление, будто он наделен паранормальными способностями, совсем как талантливый фокусник на представлении, если публика отвечает ему взаимностью. Нет, Максим ни в коем случае не был шарлатаном – он учился синергологии и стал дипломированным специалистом в науке, изучающей невербальное общение. Ничто не высечено на мраморе, ничто не определено на сто процентов, но эта дисциплина обострила наблюдательность Максима и очень помогала во время тяжелых допросов. Борису было, что называется, не дано, и он терпеть не мог, когда напарник пользовался подобными методиками.

Неуместное замечание разозлило Максима. Борис хотел самоутвердиться, но оба знали, что синергологический инструментарий можно использовать и без ведома окружающих.

Сейчас Максим не кивнул – изменив собственным правилам, он дал отпор старшему по званию:

– Не знаю, пугают тебя мои методы или дело в чем-то другом, но явно раздражают. Я и представить не мог, до какой степени.

Пальцы Бориса, сжимавшие руль, побелели.

– Пугают! Ха-ха. – Он разразился саркастическим смехом и одарил напарника взглядом, в котором было все, кроме веселого задора. – Пока ты не двигаешь предметы силой мысли и не воспламеняешь распятия, я могу спать спокойно. Я всего лишь прошу не демонстрировать твои так называемые методы ни родителям, ни девушке. Повторюсь: мы не знаем, как сильно она травмирована, нельзя вламываться в ее жизнь на манер стада бешеных слонов.

И это заявляет почти двухметровый блондин с квадратным подбородком, стрижкой полубокс и в грубых ботинках. Какая ирония.

– Если Викторию действительно похитили и держали взаперти, мы должны как можно скорее узнать максимум деталей, и я пущу в ход все методы, которыми владею! – категоричным тоном объявил Максим.

– Я вроде бы не просил у тебя луну с неба. Ты прекрасно понял, о чем речь! – Борис смотрел недобро.

– Это приказ? – с долей изумления поинтересовался Максим.

Павловски разъярился до такой степени, что его грудь под черной ливайсовской тенниской заходила ходуном.

– Ты сидишь рядом только потому, что я согласился на твое возвращение в бригаду, вот и делай, что говорят, и не выдрючивайся!

После того, что нынешняя охрана труда называет burn-out[5], аджюдан Монсо некоторое время отдыхал, нет – отсиживался в запасе. Они с Борисом чуть не подрались, и Максим полагал, что сейчас администрация вернула его в строй, получив согласие младшего лейтенанта. Теперь же он подумал, что стоит поговорить об этом с Ассией, но сразу отмел эту идею и сосредоточился на созерцании елей, зеленеющих по обе стороны извилистой дороги. Его молчание Павловски посчитал согласием, с чем себя и поздравил.

* * *

Стоявший в конце ухабистой дороги дом Савиньи напоминал заштиленный в песках корабль, выброшенный волнами на берег. Росшие вокруг высокие деревья словно бы защищали его и не давали навечно затеряться во влажной тени леса. Машина жандармов проехала мимо черного внедорожника «пежо», который Максим сразу опознал как автомобиль своего дяди, капитана в отставке Анри Саже, бывшего руководителя бригады, где Максим с Борисом теперь служили.

– Какого черта он тут делает? – сквозь зубы процедил Борис.

Максим удивленно вздернул брови. Неужто Борис с Анри так близко знакомы, что напарник тоже опознал его машину с первого взгляда?

– Кто? – спросил он.

Борис выключил двигатель, вылез из машины, дождался, когда подойдет напарник, и ответил:

– Сам прекрасно знаешь кто.

На несколько долгих секунд Максим затаил дыхание: до него дошло, что Павловски много чего от него скрывает.

Они медленно пошли по дорожке к крыльцу и вскоре увидели Жака Савиньи – тот пытался наладить газонокосилку, не желавшую включаться. Травы перед домом не было, остался только захваченный сорняками участочек между деревянными ульями. Отец Виктории махнул им рукой, не удостоив даже коротким приветствием, и вернулся к строптивой косилке.

Максим изумлялся: что творится в голове у этого отца, если он предпочитает стричь лужайку, вместо того чтобы наверстывать десятилетнюю разлуку с дочерью? Впрочем, такие вот простые занятия, каждодневные дела по дому иногда помогают совершенно растерявшимся людям справиться с душевной травмой или избытком эмоций. Возврат к тривиальным обязанностям – единственный способ добиться подобия контроля над ситуацией.

Мари Савиньи встретила жандармов гораздо радушнее, но улыбка не могла замаскировать заплаканное лицо женщины. Максим и Борис согласились выпить кофе, и тут из кухни неожиданно вышел Анри Саже, который пожал им руки, как совершенно незнакомым людям. Осунувшееся лицо отставного капитана было непроницаемым. Он либо блестящий лжец, либо умело скрывает свои эмоции – спасибо профессии и многолетней практике.

По спинке дивана, стоявшего перед камином, рассыпались пряди каштановых волос – Виктория даже не обернулась, услышав, что кто-то вошел. Возможно, ее пугало, что придется снова и снова говорить о мучениях, выпавших на ее долю за последние десять лет?

Мотор косилки устало чихнул и снова затарахтел, стайка воробьев вспорхнула в воздух. В комнате голос Анри нарушил тишину:

– Господа, мы с Мари уйдем в кухню, чтобы не мешать вам общаться с Викторией.

Максим с Борисом неслышными шагами, как коты по гребню крыши, приблизились к молодой женщине.

– Виктория? – Борис обошел диван и встал перед ней.

Она встряхнула головой, как человек, вырванный из сна наяву, встала, скрестив руки под грудью.

– Простите, я… Добрый день.

Максим заметил ее позу, не стал протягивать руку для приветствия и просто улыбнулся. Синергологическая подготовка заставила его провести короткий визуальный осмотр, прежде чем приступить к беседе. Начал он, конечно же, с общего – хотел понять, как она держится, как слушает. Выдвинутые чуть вперед плечи свидетельствовали о робости и подчиненности. Не пропустил он и складку, обозначившуюся под подбородком и характерную для людей, которые часто плакали. В обычное время Максим после этого начал бы изучать внешний облик Виктории – цвет и марку одежды, прическу, макияж или украшения, – однако, учитывая обстоятельства возвращения к родителям, без этого пришлось обойтись.

– Разрешишь присесть рядом? – спросил он, интуитивно перейдя на «ты».

Она еще раз кивнула, и расследователи взяли два бежевых пуфа и устроились напротив. Когда предстоит разговор с потерпевшим, следует находиться с ним на одном уровне – считается, что это создает климат доверия. Борис тихонько вздохнул и начал:

– Не возражаешь, если перейдем на «ты»?

Девушка снова кивнула, и он продолжил:

– Я понимаю, как много тебе нужно нам рассказать, и мы не станем торопиться, а сейчас, если можно, опиши в деталях последние часы перед тем, как ты оказалась здесь.

Виктория тяжело сглотнула и опустила взгляд на свои руки, сцепленные в замок на коленях.

– Я сегодня утром уже все рассказала вашим коллегам, – произнесла она тихо, почти робко.

Борис плавно повернул голову к напарнику, уголок его рта слегка дернулся.

Перед тем как отправить напарников к Савиньи, Ассия Ларше в общих чертах описала обстоятельства дорожной аварии, в которую попали Виктория и подвозивший ее водитель. Она сообщила и о поданных жалобах, добавив, что это не их забота. Максим мысленно отметил для себя, что нужно будет изучить все рапорты коллег, принявших Викторию.

– Нас интересует, что было до того, как ты начала голосовать на дороге, – сказал Борис.

Максим молча наблюдал за Викторией, подмечал малейший жест, чтобы собрать базу жестикуляционных ориентиров. Если жесты повторялись слишком часто, он их отметал как поведенческие привычки, своего рода рефлексы, не поддающиеся интерпретации. Для получения хороших результатов наблюдения за невербальным языком требовалось фиксировать все, что выходило за рамки обыденности и отличалось от этих рефлекторных движений.

Она подняла голову, размышляя.

– Я… Столько всего было… – Ее глаза увлажнились.

Воспоминания переполняли душу – воспоминания о десяти годах крестной муки.

– Будем двигаться назад во времени поэтапно, – очень спокойно произнес Максим, – и тебе не придется выкладывать все одним махом. Сделай глубокий вдох и подумай о том, что происходило прямо перед тем, как ты села в машину. Как ты оказалась у пункта уплаты дорожного сбора?

Виктория пригладила челку и сказала:

– Я шла по лесу.

– Как долго? – спросил Максим.

– Не знаю… Полчаса, может, час…

– А что было до леса?

Максим совершал обратный путь по памяти молодой женщины, подобно Тесею, ведомому нитью Ариадны. Борис принял расслабленную позу, как бы подавая напарнику сигнал: «Ладно, приятель, солируй…»

– Я была в машине, – дрожащим голосом сообщила Виктория.

– Кто-то тебя подсадил? Помнишь где?

Переплетенные пальцы девушки побелели от напряжения.

– Я была в багажнике. Связанная.

Максим и Борис прилагали неимоверные усилия, чтобы не спугнуть ее: они двигались в тумане к краю утеса, до пропасти оставалось несколько шагов.

– Почему? Кто это с тобой сделал? Зачем?

Он сразу пожалел, что задал три вопроса подряд, поняв, что это может спровоцировать у собеседницы страшные воспоминания и настроить против него. Нужно сдерживаться, взвешивать каждое слово, обращаться с Викторией как с раненым животным. Он сразу вспомнил лиса из своего детства – тот угодил в волчий капкан, но не понял, что человек хочет ему помочь. Сейчас Максим разделял с жертвой похищения боль мучительного прошлого, шрамы на ее душе.

– Ну…

Хлопнула входная дверь: вернулся Жак. Виктория вздрогнула, по щеке скатилась одинокая слеза.

– Не торопись, мы подождем… – сказал Максим.

Виктория часто задышала, хлюпнула носом и продолжила:

– Я не знаю, кто запихнул меня в багажник. Наверное, он был с тем… с тем, кто меня… похитил.

Им показалось, что время замерло. Слово прозвучало. Оно содержало в себе чудовищные коннотации, несло с собой такой вал жестокостей и отчаяния, что у Максима оборвалось сердце.

Виктория долго молчала, и воцарившуюся в комнате тишину нарушало лишь дыхание их троих.

Максим осторожно подался вперед, как будто хотел подуть на бесценный кристалл, и прошептал:

– Значит, тебя похитили? И все эти годы ты находилась в плену?

Губы Виктории дергались, из глаз неостановимым потоком текли слезы. Она судорожно вздохнула и часто затрясла головой:

– Да.

9

В одном из частных салонов отеля «Империал Палас», где обосновалась группа журналистов-расследователей Smartmedia, три женщины и один мужчина молча сидели перед своими ноутбуками. Айя дорабатывала статью, покусывая ручку, Камилла грызла ногти на левой руке, а правой листала интернет-страницы, Илена беззвучно повторяла слова песни, звучавшей в наушниках, а Тома, то и дело поддергивая рукава любимой джинсовой рубашки, просматривал заметки о захвате заложников, случившемся несколько часов назад.

Инес Зиглер, в расстегнутом бежевом плаще, ворвалась в комнату как яростный смерч. Под мышкой она держала картонную папку и планшет, в руке – стаканчик кофе. Айя вздрогнула – только что не подскочила, Илена сдернула наушники и захлопнула ноутбук, а Камилла и Тома замерли на стульях, выпрямившись, как примерные первоклашки при виде главной наставницы.

– Итак, – нарушила тишину Зиглер, – не стану скрывать, что хочу побыстрее закрыть историю с захватом заложников.

– Значит, забудем о статье, которую собрались печатать в нескольких номерах? – с досадливым недоумением спросила Айя.

– Именно так. Даем ее в сегодняшний вечерний выпуск и переходим к другим делам! – ответила высокая брюнетка, присев на краешек стола. – Я по горло сыта этими террористическими заморочками. Чтобы не сказать грубее.

– Но на этот раз у нас совсем другой сюжет. Беспрецедентный, – вмешался Тома.

Идеально очерченные брови Инес взлетели, подчеркнув красоту фиалковых глаз.

– Ну давай расскажи, что в нем такого необычного?

Тома откашлялся и заговорил:

– Преступник сделал все, чтобы выставить себя исламистом, которым ни в коем случае не являлся. Мой информатор в службе общей безопасности подтвердил, что у них ничего на него нет. Жалкий тип, давно без работы, вот и слетел с катушек.

– Теперь она называется не так, Тома.

Он пожал плечами.

– Зачем он тогда заявил о «верности делу ИГИЛ»? – спросила Айя, упредив следующий наскок шефини.

– Камилла записала обрывки его разговора с одной из заложниц, какой-то преподавательницей, – ответил Тома, повернулся к коллеге и продолжил: – Поправь меня, если ошибусь, Кам, но в общих чертах так: мужик просто хотел как можно быстрее привлечь к себе внимание, вот и пустил в ход пресловутый «Аллах акбар!», понимая, что журналисты сбегутся со всей Франции.

– Ну и болван! – воскликнула Илена, взмахнув золотистыми косами. – Чтобы привлечь внимание, вполне хватило бы заложников в школе.

Тома воздел руки к потолку:

– Ко мне не апеллируй, я спорить не стану. У того, кто берет в заложники детей, точно мозгов маловато.

– Если вообще имеются! – вмешалась Зиглер.

Раздались смешки, потом заговорила Камилла:

– Преступник безработный, жена от него ушла, забрав ребенка, он много месяцев не платит за жилье. Этой учительнице он признался, что завидует тюремной жизни «всех этих террористов, воров и насильников», а еще сказал, что хочет, чтобы весь мир запомнил его лицо, хоть бы и по такому поводу.

Наступила тишина. День был хмурый, но в высокие окна проникал ослепительный свет, зеленый газон тянулся до берега озера, с поверхности которого только что тяжело взмыли вверх два лебедя.

– Лишняя причина разделаться со статьей сегодня. В свете сказанного, Тома… У нас будет эксклюзив, это пойдет в плюс Smartmedia. Айя, Камилла, будет просто отлично, если вы пришлете мне первый вариант текста до семнадцати ноль-ноль.

– Первый вариант в…

– Первый вариант в понимании Зиглер, – отрезала Инес. – Чтобы осталось поправить лишь пару запятых.

Тома резко закрыл ноутбук и сухо хлопнул в ладоши.

– Освобождаем номера и по домам? – спросил он с широкой улыбкой.

– Черта с два! – рявкнула Инес, подняв вверх палец с идеальным маникюром (предмет зависти Камиллы). – Здесь нас ждет другое дело, гораздо интереснее.

Журналисты обменялись удивленными взглядами. Илена и Айя выглядели озадаченными, а вот Тома был явно обеспокоен, прикидывая, под каким соусом их сожрет эта хищница. Ему нравился комфортабельный отель и сногсшибательный вид с балкона номера, но он слишком хорошо знал Зиглер, понимал, что от этой акулы может достаться и чужим и своим, и жалел, что пообещал новой подружке, что они поужинают вечером в Париже.

– Виктория Савиньи, – объявила Инес. – В две тысячи девятом бесследно исчезла, расследование много лет топталось на месте, жизнь шла своим чередом, фактов много, а толку ноль. Рассматривались все гипотезы, но никто не мог сказать, почему и каким образом пятнадцатилетняя девочка бесследно испарилась средь бела дня. И вот, не далее как сегодня утром, после одиннадцати лет неизвестности, она появилась из ниоткуда.

Инес расхаживала вокруг стола, стуча шпильками, и слушателям казалось, что она рассчитала количество слов, чтобы конец фразы точно совпал с возвращением в исходную точку, к стулу. Она не торопясь села и оглядела свою команду, уделив каждому несколько секунд.

– Остаемся, все отсматриваем, переворачиваем каждый камень, вытаскиваем все бумажки из всех мусорных баков. Я хочу знать все! Мы на пороге крупного дела а-ля Наташа Кампуш. По счастливой случайности мы оказались здесь в нужный момент, хотя я, как вам известно, в случайности не верю. Камилла, с тебя все, чем можно соблазнить эту Викторию Савиньи, чтобы она пошла на контакт. Мне нужен договор со Smartmedia на публикацию, я хочу права на эксклюзивные интервью, а если понадобится – и права на фильм!

– Ее держали взаперти одиннадцать лет? Она сбежала? – спросил Тома тоном, в котором восторг смешивался с недоумением.

– Именно так, – подтвердила Инес.

– Это сильно! Если похититель на свободе, значит открыто дело? Откуда ты все узнаёшь?

Инес протянула руку к его чашке и сделала глоток кофе. Тот успел остыть, но она не разозлилась, выпятила роскошный бюст и сказала, одарив Тома ослепительной улыбкой:

– У меня свои источники.

10

Старший сержант Ахмед Буабид и аджюдан Эмма Леруа сели в служебную машину и отправились в бригаду, куда попала Виктория после автомобильной аварии. Здесь она дала первые показания младшему лейтенанту Робье, и в результате Жеральд Дюплесси, согласившийся ее подвезти и подавший на девушку жалобу, был задержан.

Эмма предложила Ахмеду сесть за руль (он счел это приказом), а сама уткнулась в экран смартфона.

– Все еще торчишь в «Тиндере»? – дружески поинтересовался сержант, и его голос перекрыл звук радио.

Она улыбнулась, не отводя взгляда от экрана:

– Не угадал! Я разгадываю кроссворд.

– Не надоело? Занимаешься этим, как только выдаются пять свободных минут. Мы вот действительно отдыхаем, выходим проветриться. А ты остаешься в офисе, сидишь на стуле как приклеенная.

– Ладно, извини, ты прав, – сказала она, убрала телефон в бардачок, как будто он вдруг обжег ей ладонь, повернула голову к напарнику, взмахнула густыми ресницами и жеманно попросила:

– Расскажи мне о себе, Ахмед.

От его веселого хохота вся машина содрогнулась. Они пока не достигли такого взаимопонимания, как с Максимом, однако после прихода Бориса и смены напарников, проведенной Ларше, Эмма постаралась лучше узнать Ахмеда и начала его ценить. Этот добросердечный, сдержанный, даже робкий любитель английского бокса рос с четырьмя сестрами, что частично объясняло, почему ему комфортнее с Эммой, чем с дуэтом Тома де Алмейдой и Патриком Гора. Последние вдвоем составляли больше двухсот кило мускулистой плоти.

Внезапно Ахмед насторожился, как охотничий пес, прислушался, выключил радио и понял, что́ его встревожило. В бардачке тихо вибрировал телефон Эммы.

– Кажется, тебе звонят.

Она поспешила ответить.

– Попрошу без секс-намеков, Максим, ты на громкой связи, Ахмед рядом, – сказала она, кладя гаджет на приборную панель.

Раздавшийся в ответ звук напоминал то ли вздох, то ли смех.

– Вы едете к Робье?

– Так точно.

– Окажите мне услугу.

Эмма нахмурилась. Подобные просьбы от Максима часто подразумевали нарушение процедуры.

– Слушаем тебя, – ответила она.

– Мы беседуем с Викторией, она не идет на контакт, все время касается пальцами шеи. Попросишь ее вспомнить что-нибудь неприятное, сложное – и жест повторяется. Что-то вроде тика. Я подумал, может, она носила цепочку или медальон.

Он сделал паузу, и Ахмед вопросительно вздернул брови.

– Поинтересуйтесь у тамошних жандармов, не находили ли они чего-нибудь такого. Лучше всего было бы обыскать машину, но…

– Не беспокойся, все сделаем, – пообещала Эмма.

– Было бы здорово, спасибо, держите меня в курсе.

Ахмед убедился, что Максим дал отбой, и спросил с некоторой опаской:

– Что еще придумал наш менталист?

– Буабид, перестань! – осадила его Эмма.

– Да ладно, я знаю, он твой протеже, но, между прочим, он уже совершеннолетний. Пусть хотя бы нос сам утирает.

Она похлопала его по плечу, а он недовольно отпихнул ее руку и глянул то ли с иронией, то ли с хитрецой. Напарница улыбнулась в ответ, села поудобнее и, глядя в окно, задумалась о чем-то своем.

Через несколько секунд она вдруг схватила телефон, нашла что-то в контактах и заговорила:

– Добрый день, это аджюдан Леруа, жандармерия Анси. Я направляюсь к вам, чтобы задать вопрос одному из ваших задержанных. А как вы поступили с машиной, попавшей в аварию?

Выслушав короткий ответ, она поблагодарила, вывела на экран навигатор и скомандовала:

– Первый поворот налево, да, здесь!

– Ты рехнулась? – возмутился Ахмед, обругал водителя, который вознамерился обогнать их, не включив поворотника, а когда с недовольным ворчаньем выполнил указание Эммы, сам заслужил бурное неодобрение других водителей.

– Заедем на спецстоянку, взглянем на эту тачку.

– Это не наше дело, Эмма! Сама знаешь, нельзя…

– Делай, что говорю, – отрезала она тоном, не подразумевающим дальнейшего обсуждения, и ее лицо омрачилось.

Эмма смотрела не на Ахмеда, а в окно, и ему показалось, что температура в салоне внезапно резко упала, но он все-таки рискнул спросить:

– Ты расстроилась?

Она ответила не сразу. Ахмед не знал, что делать дальше, сбросил скорость и решил было остановиться на обочине, но напарница встрепенулась и велела ехать прямо.

– Прости… Тяжелые воспоминания… – Ее голос готов был сорваться.

Она пальцем подхватила крошечную слезинку, не позволив ей выкатиться из уголка глаза.

– Мой брат… – Она откашлялась. – Он погиб в автомобильной аварии… Был в любимой бейсболке, которую я ему подарила, когда… Мне хотелось во что бы то ни стало ее забрать, но мне сказали: «Невозможно, то, что осталось от машины, находится в опечатанном ангаре, должен прийти эксперт…» А на следующий день один из жандармов не побоялся нарушить протокол и вернул мне бейсболку.

Ахмед вздохнул, поджал губы и сказал:

– Командуйте, штурман.

Эмма коротко улыбнулась и опустила голову.

* * *

Сбоку от национального шоссе, за густыми зарослями и ржавой вывеской, на сколько хватало глаз, громоздились каркасы самых разных автомобилей – эдакое кладбище металла и пластика под открытым небом. Ахмед припарковался у высоких белых ворот, тоже проеденных ржавчиной, и они стали пробираться между грузовиками и прицепами эвакуаторов, занимавших площадку у входа. Их встретил высокий парень с короткой стрижкой и трехдневной щетиной, тщетно пытавшийся оттереть грязной тряпкой почерневшие от смазки руки.

– Добрый день! Жандармерия, – уронила Эмма.

Произнесенное слово как по волшебству заглушило все раздававшиеся внутри звуки.

– Вы сегодня утром забрали машину с места аварии, так? – спросила она.

– Да… и не одну… – робко произнес молодой человек.

Ахмед стоял позади Эммы, уперев руки в бока, и озирался, как робот, сканирующий гигантский гараж.

– Белый «фольксваген», – уточнила Эмма.

– А, эта… Там, сзади, – сказал парень и ткнул грязным указательным пальцем в это самое «там».

Эмма крутанулась на каблуках и зашагала.

– Эй, подождите, я не знаю…

– Ты здесь главный? – обернулась Эмма.

– Вообще-то, нет, главный – Серджо, но он на вызове. Может, стоит…

– Как тебя зовут? – перебила его Эмма.

– А… Алексис, почему вы…

– Отлично, Алексис. Я – аджюдан Леруа, он – капрал Буабид. – Она достала из внутреннего кармана куртки удостоверение и показала собеседнику. – Мы только взглянем на колымагу в интересах расследования, твой патрон в курсе, так что не нервничай.

Алексис закатил глаза и пожал плечами:

– Ладно, ладно, без проблем.

Он исчез за капотом машины, и какофония в помещении зазвучала с новой силой.

* * *

– Ух ты! Чудо, что они не погибли, – заметил Ахмед, раскрыв от изумления рот.

В искореженной груде металла с трудом можно было признать автомобиль. Крыша опасно прогнулась сантиметров на тридцать, передок так съежился, что мотор вдвинулся в кабину и оказался между двумя сиденьями, а правое переднее колесо задралось перпендикулярно.

Жандармы молча созерцали этот обломок кораблекрушения.

– По-моему, техосмотр она не пройдет, – с привычной иронией бросила Эмма.

Каждый заклинает судьбу на свой манер, подумал Ахмед, в качестве амулета носивший в бумажнике сложенную пополам фотографию сестер.

– Так, начнем с визуального осмотра, – сказала Эмма. – Ты проверяешь корму, я – нос.

– Ну, если тебе удастся хоть что-нибудь разглядеть, – откликнулся Ахмед.

Он наклонился, обводя взглядом кабину, Эмма вытянула шею, через окно с пассажирской стороны обозрела сиденье и после долгой паузы спросила напарника:

– Результат?

– Внутри все вверх тормашками, на полу бумажки, на заднем сиденье пластиковый пакет. Ветровое стекло разбито, видно плохо. Что у тебя?

Эмма не ответила, заметив среди осколков стекла на коврике под бардачком какой-то желтый блик, наклонилась через раздавленную дверь, едва не порезав живот об острые, как зубы бешеного волка, остатки стекла.

Кончиками пальцев она подцепила тонкую золотую цепочку, напоминающую уснувшую змейку. На ней висел овальный медальон с изображением Пресвятой Девы с надписью «SANCTA INFANTIA»[6] печатными буквами по ободку. Максим был прав: украшение наверняка принадлежит Виктории. Эмма торжествующим жестом вскинула руку с добычей. Ахмед отреагировал спокойнее, бросив:

– О’кей.

– Поехали допросим нашего задержанного, – скомандовала Эмма, обходя машину, чтобы присоединиться к напарнику.

В этот момент она заметила сквозь заднее окно легко узнаваемую картонную коробочку и вгляделась повнимательнее, чувствуя, как от волнения стянуло затылок. Эмма нахмурилась, отпихнула Ахмеда, засунула руку в пластиковый пакет с цветным логотипом АЗС и между пачкой печенья, продырявленной бутылкой газировки и столбиком жвачки нашла жирный липкий чек. Она просмотрела его сверху вниз, и у нее свело челюсть, а кишки завязались узлом. Задержанный соврал, и у Эммы Леруа будет с ним серьезный разговор.

11

Сыщики решили сделать перерыв, чтобы дать Виктории отдохнуть, – если верить ее рассказу о пережитом, она точно это заслужила. Вряд ли кто-то хоть на мгновение сумеет представить этот ужас. Полжизни какой-то псих держал девушку под замком, она пребывала в отчаянии. Однако сейчас нельзя допускать проволочек, надо действовать стремительно: каждая потерянная секунда дает фору палачу. Время не на стороне жандармов, а шансы похитителя растут: он летит вперед со скоростью ста километров в час, а они все еще распутывают узлы и не знают, в какую сторону обратить взгляд. Сутки спустя преступник может оказаться в двух тысячах километров от последнего места, где был замечен. В данном случае прошло от восьми до десяти часов с того момента, как Виктория выбралась из багажника. Максим сделал быстрый подсчет в уме, достал смартфон и открыл «Гугл. Карты». Теоретически получалось, что похититель мог из Франции добраться до Испании, Италии, Польши, Словакии, Сербии, Боснии, Дании или до любой промежуточной страны. Поле вероятностей кружило голову, и Максим сунул смартфон в карман, чтобы заглушить зловредный голос, нашептывавший насмешливые слова.

Жак Савиньи вышел к Максиму и Борису с джезвой в руке. Кухня выглядела старомодной, среди мебели темного дерева сумрак только сгущался. На одной из стен, среди изображений Христа и Пресвятой Девы, висела пробковая доска с фотографиями белокурой, застенчиво улыбающейся девушки.

– Это Виктория? – спросил Максим, ни к кому конкретно не обращаясь.

Хозяин дома подошел к нему, кивнул и спросил бесцветным голосом:

– Еще кофе?

– Спасибо, с удовольствием.

Максим сделал глоток, не сводя взгляда с фотографий, запечатлевших симпатичную девочку-подростка с почти кукольным лицом, довольно пышными формами и золотистыми волосами. За стенкой, в гостиной, на старом неудобном диване сидела другая Виктория – стройная, худенькая шатенка с длинной челкой.

Максим насторожился и незаметно подал знак Борису, привлекая его внимание к этой странности. Они молча переглянулись.

Неожиданно в дверях появился Анри Саже, бросил недобрый взгляд на Бориса и заговорил веско и торжественно, обращаясь к жандармам:

– Не стану вам мешать, господа, делайте свою работу. – Он повернулся к Савиньи. – Мужайся, Жак.

Максим не помнил, как он при встрече обратился к дяде – на «ты» или на «вы», – да это и не имело значения: рано или поздно Борис узнает, что они родственники. А может, уже знает… Незачем хранить секрет теперь, когда Анри вышел в отставку. Ладно, пусть будет «ты».

– Я тебя провожу.

– Пожалуй, присоединюсь к вам, хочу продышаться. – Борис двинулся следом.

Они пересекли прихожую, где висели другие портреты Виктории в детстве, спустились с крыльца и ступили на покрытую росой свежескошенную траву. Борис достал телефон и отошел, Анри и Максим не торопясь шагали к машине, и как только они оказались вне зоны доступа Павловски, Саже вполголоса спросил у племянника:

– Блондин не слишком тебя достает?

Максим кинул на коллегу быстрый взгляд через плечо и ответил:

– Он до ужаса прямолинейный, этакий крючкотвор, но сыскарь хороший.

– Не позволяй ему совать нос в твои дела, Максим.

– Он выше по званию, Ассия сделала нас напарниками, придется привыкать.

Дойдя до своей машины, Анри повернулся к племяннику:

– Тебе известно, что…

– Что ты здесь забыл, Анри? – резко перебил его Максим.

Седовласый бывший сыщик закатил глаза, потом обхватил Максима за плечи сильными руками.

– В две тысячи девятом, в год исчезновения Виктории, я руководил бригадой, много дней общался с ее родителями и все время боялся момента, когда придется сказать, что их дочь так и не нашли, а следствие приостановлено. Меня это раздавило, мой мальчик, ты даже представить не можешь насколько.

Саже помолчал, посмотрел зелеными глазами в черные глаза Максима.

– Когда выяснилось, что девушку зовут Виктория Савиньи, Робье позвонил мне, и я сразу поехал к ее родителям.

Максим пытался осмыслить дядины слова; в голове царил хаос. Он вспомнил о сестре, и ему до ужаса хотелось рассказать Саже об Элоди, но сначала нужно выяснить, почему она вернулась. Еще неизвестно, застанет ли он сестру дома. Расследование важнее всего.

– Ты ведь сегодня видел Викторию? – спросил он. – У тебя наверняка сохранились фотографии тех лет? В доме Савиньи их полно. Теперь девушка выглядит совсем иначе, это невозможно не заметить. А что, если Виктория, которая находится сейчас в доме, – не та, которая пропала много лет назад?

Анри тяжело вздохнул, открыл дверцу, сел в машину и опустил стекло.

– Не знаю, Максим, ничего я не знаю. Похоже, сегодня возможно все.

* * *

Жеральд Дюплесси вернулся в кабинет для допроса. Часы, проведенные в камере, истощили его терпение. Повязка, прикрывающая глаз, запачкалась, придав ему облик солдата, раненного на поле боя. Снежно-белые стены, освещенные больничным светом неоновых ламп, отчетливо намекали на палату военного госпиталя. Сидевшая напротив Эмма перечитывала показания Дюплесси, Ахмед стоял, скрестив руки на груди, и сверлил задержанного мрачным взглядом.

Внезапно Эмма хлопнула папкой по столу и резко отъехала назад на стуле.

– Ладно, будем разбираться поэтапно и во всех подробностях.

Дюплесси нервно дернул головой, раздраженно выдохнув. Он не понимал, почему снова должен оправдываться. В конце концов, в этой истории он – пострадавшая сторона. Да еще и бабу-сыскаря прислали, тут уж точно добра не жди. Он считал, что, после того как возникло гребаное движение #MeToo[7], слово мужчины в делах о сексуализированном нападении ничего не стоит – мужчину слушают в последнюю очередь. Действительность между тем свидетельствует об обратном: во Франции ежегодно совершается сто тысяч изнасилований (вместе с попытками), а обвинительных приговоров выносится чуть больше тысячи. Движение, зародившееся в соцсетях, дало свободу высказывания, но обеим сторонам непросто было принять инерцию реальности.

– Я вас слушаю, – объявила Эмма.

– Все уже зафиксировано на бумаге, – не скрывая досады, ответил Жеральд.

– Я хочу это «все» услышать в вашем изложении. Сами знаете, жандармы глуповаты, иногда приходится повторять нам по два раза.

Мужчина не купился, но убрал с лица недовольное выражение.

– Эта девушка голосовала, нам оказалось по пути, мы ехали почти час, она делала мне авансы, а потом слетела с катушек, плеснув мне в рожу горячим кофе… – сказал он и указал пальцем на повязку. – Вот я и потерял управление.

– У нее в руке был стаканчик с кофе? Появился как по волшебству или у нее с собой был термос? – тоном наивной простушки поинтересовалась Эмма.

– Я сам ее угостил – купил на заправке.

– Надо же, какая галантность! Ладно, продолжим. Значит, она голосовала и вы ее подобрали, а что потом?

– В каком смысле?

– Вы поехали за кофе?

– Да нет же! – выдохнул Дюплесси, сгорая от желания закончить неприятный разговор. – Она сказала, что ей нужно в Тон, я ответил, что могу немного подвезти, и она села. Минут десять или пятнадцать мы болтали, потом она вроде бы заснула. Во всяком случае, умолкла. А через полчаса, не больше, я остановился на заправке, чтобы…

– Зачем вам надо было в Тон? – неожиданно вмешался Ахмед.

Ну вот, теперь за меня возьмется араб, подумал Жеральд. Он ясно видел, что легавые с ним играют, хотят вывести из равновесия, но сдаваться не собирался.

– Я не говорил, что еду в Тон. Сказал: «Нам по дороге…»

– Теперь понятно. Так куда же вы направлялись? – Ахмед был вполне приветлив.

Жеральд почесал макушку:

– В Анси. Я распространяю пищевые добавки, у меня были назначены встречи.

– Не очень-то по дороге, – встряла Эмма.

– Оттуда, где я ее подхватил, можно проехать и через Тон…

– Ничего себе крюк! Непрактично ехать в город по горным дорогам, вам так не кажется?

Мужчина опустил плечи и мешком осел на стуле.

– Ладно, ладно, я хотел проявить участие. Девчонка выглядела потерянной, а ближним надо помогать. Да если бы я ее не посадил, она бы до сих пор маялась на обочине!

– Зато вы вовремя попали бы на деловую встречу.

Одна из неоновых трубок мигнула, погасла и снова зажглась. В комнате повисла тишина.

– Перерыв на кофе случился до или после «авансов»? – сменила тему Эмма, вытянув шею, как готовая напасть хищница.

– Что… О чем вы?

На лице задержанного появилось странное выражение. Будь в допросной Максим, он бы его разгадал.

– Вы сказали, что девушка делала вам авансы. До или после заезда на заправку?

– Да какое это имеет значение? Не помню! Может, до, может, после, а может, и до, и после…

– Вы показали, что после того, как девушка села в машину, вы проговорили с четверть часа, а потом она уснула. Так когда же были эти самые «авансы»?

– Ну… Думаю, после.

– Думаете или уверены? – грозно спросил Ахмед.

– После! В тот же момент она передумала и плеснула в меня горячим кофе.

Эмма снова откинулась на спинку неудобного стула. Пристально глядя на задержанного, она привычно ловкими движениями поправила косу.

– Вы планировали трах? – продолжила она.

– Что-о-о?

На этот раз изумление Дюплесси было совершенно искренним.

– На назначенной в Анси встрече вы планировали иметь сексуальный контакт?

– Да что вы себе…

– Отвечайте на вопрос – он простой, как трусы!

– Я действительно не понимаю…

Эмма повернулась к Ахмеду:

– Ты вот намерен с кем-нибудь перепихнуться ближе к вечеру?

– Как тебе сказать… Нет, – невозмутимо ответил Буабид, совершенно не понимая, чего добивается напарница.

Эмма снова посмотрела на задержанного:

– Сами видите, вопрос простой. Повторяю: на встрече в Анси вы планировали сексуальный контакт?

– Нет, – едва слышно ответил Жеральд.

Эмма вытащила из кармана смятую бумажку – кассовый чек, который днем нашла в машине Дюплесси, положила его на столешницу и припечатала ладонью. Стол жалобно скрипнул. Всем троим показалось, что звук отражается эхом от стен целую вечность.

– Не хотите объяснить, для чего человек, подсадив попутчицу, покупает презервативы?

Эмма почти выкрикнула эти слова, обвиняющим жестом ткнула пальцем в строчку чека, и ее глаза гневно сверкнули: кассирша пробила Дюплесси упаковку из двадцати презервативов. Застигнутый врасплох Жеральд застыл, изумленно разинув рот, но тут же понял, что влип, попытался взять себя в руки и начал оправдываться:

– Я ведь сказал, она сама первая начала, я решил, что…

– Все, довольно! Хватит с нас твоей брехни! – взревела Эмма.

Ахмед молча поднял брови. Напарница перешла с задержанным на «ты» – сейчас она сожрет его с потрохами.

– Ты рассказал, что она уснула, что ты остановился на заправке, где купил ей кофе. Не виляй и не морочь мне голову. Резинки просто так, на всякий случай, не покупают. Ты что, ясновидящий? Предугадал, что она захочет перепихнуться в твоей жалкой тачке на обочине?

Жеральд в энный раз дотронулся до повязки, как будто допрос оживил воспоминания и его лицо снова ожгло огнем. Эмма заметила на его левом безымянном пальце белую полоску – след от обручального кольца, которое он наверняка снимал, когда отправлялся колесить по дорогам Франции, далеко от семейного очага.

Она решила рискнуть:

– Что об этом скажет твоя жена? Решит, что ты затариваешься презиками и балуешься с автостопщицами?

Жеральд поплыл, закрывая лицо трясущимися ладонями. Эмма встала и кивком позвала за собой напарника.

– Сейчас сюда придет кто-нибудь из местных жандармов, – холодно бросила она Дюплесси. – Советую забрать жалобу. Как бы то ни было, мы с тебя не слезем: ты под подозрением в рамках расследования похищения и насильственного удержания человека.

12

Максим вернулся в пустую гостиную. С крыльца доносились голоса Бориса и супругов Савиньи. Виктория ушла в ванную, чтобы привести себя в порядок перед следующим раундом. Монсо был один, и его вдруг осенило: нужно аккуратно пристроить смартфон между фигурками святых и рамкой с фотографией на тяжелом комоде справа, чтобы в кадр попала та часть комнаты, где состоится беседа с девушкой. Выполнив задуманное, он отступил на несколько шагов, убедился, что телефон не видно, и перевел взгляд на фотографии. Жак Савиньи с ружьем в руке позировал с друзьями-охотниками у туши убитого оленя, перед деревянной хижиной в лесной чаще. В горле у Монсо появился комок. Прекрасное, величественное и гордое животное, полное жизненной силы, никому не сделавшее зла, стало жертвой кучки кровожадных мужчин, почему-то считающих охоту благородным видом спорта. Максим был убежден, что индивидуум, равнодушный к мысли о том, что его поступки могут кого-то заставить страдать или даже стать причиной чьей-то смерти, легче переходит к агрессии и способен совершить кровавое преступление. Подобные мысли очень мешали сохранять беспристрастность, предписанную тем, кто охраняет закон, и отрицали презумпцию невиновности. Увы, реальность часто их подтверждала.

Дверь скрипнула и закрылась, голосов стало не различить. По кафельному полу холла кто-то прошел; Максим, включив режим полета, нажал на экран, чтобы запустить запись, и быстро убрал руку.

– К нам гости! – сообщил Борис с другого конца комнаты.

Максим нахмурился, и напарник счел нужным пояснить:

– Я только что заметил в конце дороги белый фургон с логотипом Smartmedia. Нужно оградить периметр лентой.

Максим гадал, как журналисты узнали о возвращении девушки. Эти проныры все время нас обгоняют. Мы напоминаем неповоротливых коров, которые пасутся на лугу и равнодушно наблюдают за металлическим чудищем, стремительно проносящимся мимо.

В дверях появилась Виктория, Мари приобняла дочь за плечо. Максим заметил, что девушка чуть отстранилась, и похвалил себя: хорошо, что додумался скрытно сделать запись. Позже, пересматривая видео, он сумеет выделить знаки невербального языка и детали, которые мог пропустить.

Борис, договорив по телефону, жестом пригласил молодую женщину присесть.

– Можем начать, если ты готова, – мягко сказал Максим.

Она моргнула в знак согласия.

– Мы не просим выдать всю историю целиком, это можно сделать позже. Сейчас нас интересуют последние часы, приведшие тебя сюда. Времени мало; если мы хотим поймать твоего похитителя, важна каждая деталь.

В ответ безмолвный кивок. Борис включил цифровой диктофончик и положил его на журнальный столик перед Викторией.

– Итак, – начал Максим. – Ты сказала, что тебя засунули в багажник. Знаешь кто?

Виктория сжала кулаки, шумно сглотнула и покачала головой.

– Тебе неизвестно его имя или есть другая причина?

Виктория ответила не сразу, потом шепнула голосом, легким как перышко, планирующее в напряженной тишине:

– Я не знаю, кто он.

– Мужчина?

Вновь кивок.

– Опишешь его? – вступил в разговор Борис, решив перехватить инициативу.

Виктория зажмурилась, с длинных ресниц сорвались две слезы, она судорожно стиснула кулаки и не издала ни звука.

– Помнишь, какого цвета у него волосы? Глаза? Он высокий или низкий?

Виктория не открывала глаз, по ее щекам пролегли две соленые дорожки, коленки стукнулись одна о другую, и Максим понял: она замыкается, формирует прочный панцирь, чтобы отгородиться от мучительных воспоминаний. Он незаметно покачал головой, и Борис выключил запись.

– Давай ненадолго прервемся. Дать тебе воды?

Виктория молча кивнула, жандармы встали, и в этот момент завибрировал телефон Павловски. Он ответил, а Максим пошел на кухню за водой.

– Эмма не смогла до тебя дозвониться… Она велела передать: у нее есть то, что ты ищешь, они с Ахмедом сейчас подъедут.

Он хотел спросить, что за очередную хитрость устроил напарник, но не стал, чтобы не услышали Мари и Жак Савиньи, сидевшие рядом за столом. Нечего создавать у гражданских впечатление, что жандармерия не координирует свои действия.

Максим вернулся к Виктории, Борис последовал за ним, и они молча подождали, пока девушка пила воду.

Минуту спустя в дверь позвонили. Виктория вздрогнула, несколько капель попали на поношенную голубую футболку с названием американского университета. Мари открыла, и жандармы услышали голос Эммы. Борис призывно махнул рукой.

– Дом осадили журналисты! – бросила она, не замечая Викторию. – Держи, Максим, я нашла… – Она протянула ему цепочку с образком.

Он взял украшение и на ладони протянул Виктории, заслужив улыбку.

– Это ведь твое, да? – спросил он.

– Мое! – Девушка все еще улыбалась. – Спасибо.

– Я подумал, ты будешь рада его вернуть.

Она наградила жандарма нежным взглядом, ее глаза блестели от волнения.

Эмма прервала паузу:

– Ладно, работайте, а мне надо выручать Ахмеда – его уже зацапала Зиглер. Придется обломать им кайф.

– Скоро прибудет полицейское подкрепление, – сообщил Борис. – Постарайтесь сдержать любопытных и отвадить журналюг, вам ясно?

– Слушаюсь! – Эмма подмигнула Максиму и удалилась.

* * *

Жандармы вернулись на свои места. Лицо Виктории прояснилось. Она погладила цепочку большим пальцем, улыбнулась, глубоко вздохнула и посмотрела им в глаза.

– Думаю, я готова, – объявила она.

Борис нажал на кнопку записи, и маленькая синяя лампочка осветила его ладонь.

– Можешь рассказать, что случилось перед тем, как ты оказалась в багажнике? – спросил Максим.

Виктория откашлялась и начала:

– Тот, кто меня… Кто меня запер… Он избил меня, в энный раз. Так лупил по ребрам и животу, что я несколько раз теряла сознание и даже не сопротивлялась, думала, что умру. Надеялась умереть. Потом я будто провалилась в черную дыру, а когда очнулась и открыла глаза, вокруг было совсем темно. Я едва смогла вытянуть ноги и подумала, что меня вернули в подвал. Я ошибалась – мы двигались, меня раскачивало слева направо. Шумел двигатель, и я сообразила, что лежу в багажнике.

У Виктории пересохло в горле, она взяла стакан и сделала несколько глотков.

– Когда машина замедляла ход или останавливалась, я начинала орать и изо всех сил колотила по крышке багажника. В какой-то момент багажник открыли.

– По-твоему, сколько времени прошло с момента, когда ты очнулась? – спросил Максим.

– Ну… не знаю. Четверть часа, двадцать минут… А может, час. Это важно?

– Поможет определить, откуда тебя увезли. Ладно, оставим пока эту тему. На время. Ты узнала человека, открывшего багажник? Видела его лицо?

– Кажется, это был подручный… того, кто меня похитил.

– Подручный? – переспросил Борис, склонив голову набок.

– Да. Я так его называла. Никогда не видела, но часто слышала второй голос, когда была…

Она вздохнула, безвольно опустив плечи, и надолго закрыла глаза.

– Все хорошо, Виктория, – шепнул Максим, удержавшись от желания положить ей руку на плечо. К Элоди ему было так же трудно прикоснуться. Он прогнал посторонние мысли и не без усилия вернулся к реальности. – Будем двигаться последовательно, – сказал он. – Ты разглядела лицо подручного?

Девушка нервно дернула головой:

– Он натянул на лицо какой-то чулок, а на голове у него была бейсболка.

– Что случилось потом? – спросил Борис, прервав затянувшуюся паузу.

– Я умоляла не убивать меня, отпустить, клялась, что никому не скажу. – Она посмотрела на Максима и продолжила: – Он молча слушал, как я плачу, потом снова запихнул в багажник. Я кричала и барабанила по крышке без остановки, потом обессилела, лишилась голоса и прекратила. Наверное, заснула, а потом крышка вдруг открылась, и он меня вытащил. Мы были в лесу, он велел закрыть лицо руками и ушел. Оставил меня там. Но живую.

Из уголка глаза Виктории выкатилась слеза, и она уронила лицо в ладони.

– Сколько времени прошло до освобождения?

– Понятия не имею, – пожала плечами она.

– Прикинь. Попытайся навскидку, – попросил Максим.

Виктория вытерла мокрую от слез руку и продолжила:

– Я же объяснила, что заснула… выдохлась… Часа два… Или три.

Максим покивал, пытаясь прикинуть в уме расстояние.

– Человек, перевозивший тебя в багажнике, может быть похитителем? – спросил Борис.

– Нет! – отрезала Виктория, нахмурив густые брови.

– Откуда такая категоричность? Ты же никогда не видела его лица?

– Просто знаю, и все! Голос, запах, походка, рост – все другое.

– Выше? Ниже?

– Ниже.

– И ты за все эти годы ни разу не видела его лица? Ни глаз, ни волос?

Она покачала головой:

– Кажется, он брюнет. А руки заросли черными волосками. Их я изучала много лет. Запомнила каждый волосок.

– Есть ли у него какая-то особая примета? – вмешался Павловски.

Виктория помотала головой. Максим почувствовал, как она напряглась. Борис слишком давит. Сейчас не время, девушка десять лет жила в изоляции, терпела всяческие ужасы: никому пока не известно, что именно изувер заставил ее вынести. Если они хотят его поймать, нужно сосредоточиться на последних мгновениях сразу после освобождения Виктории.

– Ты не против вернуться чуть назад? – спросил Максим, облизнув пересохшие губы. – Ты брела по лесу и дошла до дороги, так?

– Да… – Голос Виктории сделался слабее.

– Прости, что надоедаю, и все-таки: сколько времени это заняло?

– Как минимум час.

– Ты знаешь, почему подручный отпустил тебя именно в этом месте?

Виктория медленно скрестила ноги, потом руки. Цепочка свисала из тонких белых пальцев, как золотой ручеек, который оставляет на песке сверкающий след, прежде чем испариться. Максим снова почувствовал, что девушка насторожилась. Пора сворачивать беседу, дальше дело все равно не пойдет.

– Ладно… – начал было он, но Борис, понимая, что они остаются ни с чем, сделал последнюю попытку:

– Скажи, Виктория, там, где тебя держали, ты была одна?

Молодая женщина замерла на несколько долгих секунд, потом открыла рот, как будто собираясь ответить, но в последний момент передумала.

13

Бригада напоминала муравейник перед грозой: жандармы, задействованные в расследовании дела Виктории Савиньи, переносили часть своих вещей из отделов в совещательную комнату.

Лейтенант Ассия Ларше закончила разговор с заместителем прокурора, назначившего судью, который должен курировать следствие, и провела рукой по волосам, поправляя и без того строгую, будто залитую лаком прическу. Максим часто просил ее не распускать пучок в постели, на что она обычно отвечала мимолетной улыбкой: властная повадка должна была напоминать, что она выше по званию, – очевидно, это доставляло ей удовольствие.

Члены бригады попарно расселись вокруг длинного стола, составленного из четырех обычных. В центре – вроде островка суши в пересыхающем море – были выложены ручки, бумага, стояли термос с кофе и стаканчики, что напоминало миниатюрный макет Мон-Сен-Мишель в отлив, только из пластика и металла.

Ахмед Буабид и Эмма Леруа вполне мирно решали, кто будет первым излагать свои выкладки. Тома де Алмейда молча грыз шоколадку, а его напарник Патрик Гора пил протеиновый коктейль, следя в телефоне за турниром по смешанным единоборствам. Максим и Борис терпеливо ждали, когда начальница начнет совещание.

– Всем добрый день, – коротко поздоровалась Ассия. – Я только что говорила с зампрокурора, дело официально открыто. Я не местная, – она коротким жестом указала на карамельный цвет своей кожи, чем вызвала несколько улыбок, – и до сегодняшнего утра ничего не слышала об исчезновении Виктории Савиньи. – Она повернулась к Алмейде. – Тома, ты, кажется, тогда работал в розыске? Расскажи нам в двух словах о расследовании. Мне нужна полная картина.

Она сверкнула белозубой улыбкой и села во главе стола.

Алмейда вытаращился на нее, как пойманный на горячем воришка, шумно сглотнул, большим и указательным пальцем вытер уголки губ и остался сидеть, решив не утруждать вставанием свои сто двадцать кило плоти и мускулов. Максим не понимал, как массивный коллега умудрился ни разу не провалить тесты на физподготовку. Он ел за четверых, но его фигура оставалась вполне приличной. Никто из коллег даже предположить бы не рискнул, куда деваются лишние калории, поглощенные за день.

– Я тогда только-только пришел в бригаду, – начал Тома. – Был самым молодым, почти мальчишкой, но помню все в деталях. Одиннадцатого августа две тысячи девятого года Виктория Савиньи не вернулась домой, и ее строгие родители сразу очень встревожились. На следующее утро, на берегу озера, на пляже, нашли пакет, где было длинное платье, кожаные туфли и Библия, принадлежащие девушке. Это восприняли как дурной знак. В течение следующих суток Виктория не дала о себе знать, поэтому назавтра ее официально объявили пропавшей и открыли дело.

Алмейда откашлялся, глотнул кока-колы и продолжил:

– В первые недели опросили всех друзей, неоднократно беседовали с родителями и ничего не добились. Аквалангисты протралили дно озера, силами высокогорного взвода была организована вылазка в окрестные горы, и, если мне не изменяет память, добрались до Лиона и Клермон-Феррана – все тщетно. В год исчезновения было накоплено много ярких свидетельств, девушку видели повсюду: в поезде, на террасе кафе, в супермаркете, на углу улицы… Пришлось съездить даже в одно агрохозяйство, потому что живший по соседству тип поклялся, что на какой-то там ферме Викторию Савиньи заставляли трудиться как рабыню! Ни один след никуда не привел, шло время, и с каждым месяцем расследованию посвящали все меньше человеко-часов. Мы ничего не накопали.

Закончив, Алмейда почесал темную бороду.

– Телефонный биллинг тоже ничего не дал? – спросила Эмма и потянулась за термосом с кофе.

– У нее не было сотового.

На лицах присутствующих отразилось удивление пополам с недоверием.

– Говоришь, ей исполнилось пятнадцать? В две тысячи девятом? Почти взрослая – и без телефона? – Эмма задала вопрос, который волновал всех.

– Видели бы вы эту семейку! Родители – прихожане… были прихожанами Церкви пятидесятников, детство малышки Виктории ничем не напоминало жизнь ровесников. Ни мобильного телефона, ни развлечений, ни приятелей. Одна-единственная подруга, чьи родители тоже были пятидесятниками.

У Максима перехватило горло, и ему вдруг померещилось, что все на него смотрят. На висках выступила испарина, он залпом выпил стакан воды. Как ни странно, подобный рефлекс выработался у него во время обучения синергологии: человек, желающий скрыть от окружающих неуместное или компрометирующее его волнение, прячется за подобным жестом. Он просмотрел уйму записей телешоу, на которых политики, мужчины и женщины, внезапно чувствовали непреодолимое желание утолить жажду, прежде чем ответить на неудобный вопрос. Он сосредоточился на прохладной жидкости, стекающей в горло, пытаясь абстрагироваться от смутных образов Анри, родителей и воспоминаний об отрочестве, проведенном в секте Дети Гайи[8].

– Мы знаем имя этой подруги? – спросил Борис, сидевший над блокнотом с ручкой на изготовку.

– Ну… Оно должно быть в деле.

– Орели Шаппаз, – вмешалась Ассия, не отрываясь от толстой папки.

– Именно так, – подтвердил Алмейда. – Но она ничем нам не помогла. Мы узнали одно: обе девочки вели себя отнюдь не так образцово, как считали их родители… или единоверцы.

Жандармы внимали каждому слову Тома, и он упивался моментом славы и всеобщего внимания, никак не связанным с его внушительным видом. Он улыбнулся и продолжил:

– Викторию с подружкой дважды ловили на воровстве: за год до исчезновения девчонки украли духи в «Сефоре», а летом пошалили в табачной лавке в старом городе. Мы также выяснили, что Виктория и Орели часто обеспечивали друг другу алиби – именно так все и случилось одиннадцатого августа две тысячи девятого. Виктория сказала, что будет заниматься у Орели, а сама отправилась на пляж.

– Теперь понятно, почему в сумке была ее одежда, – подала реплику Эмма, скривив губы.

Все взгляды обратились к ней; жандармы хмурились, ожидая объяснений.

– Я поступала так же, – сказала она. – Мои предки были суперстрогими. В коллеж я наряжалась как маленькая примерная девочка, а потом переодевалась в общественном туалете в парке. Готова спорить, шмотки из сумки на пляже были из разряда «для родителей».

– Мы пришли к тому же выводу, – кивнул Алмейда, – но это нас никуда не продвинуло.

В наступившей тишине слово взяла Ассия:

– Борис, Максим, что вы сегодня накопали?

Павловски встал – в отличие от Алмейды, – пригладил волосы и откашлялся.

– Мы провели первый допрос Виктории Савиньи. Девушке сейчас двадцать шесть лет, последние одиннадцать похититель, предположительно, держал ее в заточении. Приоритетным направлением расследования должен стать поиск похитителя или похитителей и возможных сообщников. На сегодняшний день нам мало что известно. Виктория показала, что изверг избил ее и счел мертвой. Судя по всему, сообщнику – помощнику или дружку – было поручено избавиться от тела. Этот человек сунул девушку в багажник, где она вскоре очнулась и стала кричать. По непонятной причине подручный передумал и оставил ее в лесу, недалеко от места, где она сегодня утром вышла на дорогу. Мы с Максимом установили периметр поисков вокруг последнего места, которое помнит Виктория, но, если верить ее показаниям, оно может находиться и в ста километрах. Она не смогла назвать ни марку, ни цвет машины, поэтому записи дорожной полиции нам пока недоступны. Каждый проходящий час уменьшает наши шансы задержать человека, который может привести нас к похитителю. Мы убеждены, что необходимо разговорить Викторию, чтобы она во всех деталях описала годы заточения. Это наверняка поможет вычленить относящиеся к делу следы преступления. Важны и тесты, которые Виктория пройдет в Институте судебно-медицинской экспертизы Анси-Женвуа.

Писавшая что-то в блокноте Эмма по привычке обратилась с вопросом к Максиму:

– Она смогла дать приметы того, кто ее оставил в лесу, и своего похитителя?

Могло показаться, что ответ на свой вопрос Эмма уже знает.

Максим посмотрел на Бориса – тот тут же сел, раздраженно усмехнувшись, – и сказал:

– Она ни разу не видела их лиц.

– За одиннадцать лет? – изумилась Эмма. – Даже похитителя?

– По ее словам, он вел себя очень осторожно, почти как параноик, и не снимал маску. А его подручный в тот день натянул на голову чулок и надел бейсболку.

– Поразительно, – пробормотал себе под нос Ахмед. – Когда держишь девочку в подвале…

Максим не стал комментировать слова коллеги и продолжил:

– Я тоже не понимаю: во всех подобных делах никто из похитителей не давал себе труда прятать лицо. Психологические профили этих людей ясно выявляют манию обладания другим человеком – они верят, что жертва останется с ними навечно, значит в маске нет нужды.

Максим вспомнил историю Наташи Кампуш. Ее похититель не прятал лица, а когда молодая женщина сбежала и стало ясно, что полиция будет его искать, он кинулся под поезд.

– Твой вывод? – бросила Ассия с другого конца стола.

– Возможно, похититель Виктории собирался когда-нибудь ее отпустить? А может, он знаменитость – артист, политик и Виктория могла бы легко узнать его? Пока это беспочвенные предположения, хотя все действительно выглядит очень странно. Предлагаю привлечь эксперта-психолога, имеющего опыт в подобных делах.

– Почему бы и нет? Нужно обсудить со следственным судьей, – сказала Ассия, сделав пометку в блокноте.

– Но это не все, – добавил Максим. – Не исключено, что мы имеем дело с преступной сетью. Виктория пока ничего не утверждает, однако возможно, что рядом с ней содержали еще пленниц.

– Других девушек? – Глаза Эммы округлились.

– Большего нам пока узнать не удалось, психика жертвы очень хрупкая, ее речь бывает бессвязной, она как будто торопится вывернуть себя наизнанку, сообщает множество деталей. Сами подумайте, легко ли пересказать свою жизнь за одиннадцать лет? По моему мнению, необходимо поднять все схожие случаи исчезновения в департаменте – может, даже расширить поиск по всему региону.

Ассия разочарованно покачала головой:

– Это отнимет у нас чертову прорву времени! Попробую добиться, чтобы нам выделили дополнительные силы. – Она помолчала, рассеянно потерла подбородок, и продолжила: – Если я правильно поняла, кроме неполного свидетельства Виктории и старых рапортов за две тысячи девятый год у нас нет ничего конкретного?

В ответ она услышала приглушенные вздохи и шелест бумаг.

– Эмма, Ахмед, докладывайте.

– Мужчина, подсадивший Викторию, забрал жалобу и заново даст показания. С уточнениями, – начала Эмма. – Если исключить его обвинения в адрес Виктории Савиньи, его рассказ совпадает с тем, что мы услышали от девушки.

Вынырнувший из летаргического сна Патрик Гора спросил трубным басом:

– А что, если он связан с похитителем?

На лице Эммы отразилось удивление.

– А ну-ка, повтори…

– Может ли мужик, решивший подвезти девушку, быть замешан в этой истории?

– Патрик, я не улавливаю логики. – Она энергично встряхнула головой.

– Ну как объяснить… Девчонка в потрясении. Психологически. Она может считать, что голосовала на дороге и Дюплесси согласился ее подвезти, а на самом деле он-то и запер бедняжку в багажнике несколькими часами раньше. И кстати, мог пригрозить Виктории, вот она и сочинила историю для отмазки.

Казалось, что время остановилось.

Каким бы наивным ни выглядело замечание этого человека-горы – в ширину он казался больше, чем в высоту, – версия просочилась в мозги присутствующих, и все задумались. Дело больше десяти лет оставалось нераскрытым и, безусловно, обросло сложными версиями, вроде идеи Гора. Расследование провалилось по всем фронтам, родные Виктории одиннадцать лет жили в неведении, и теперь, когда девушка вернулась, живая и здоровая, сыщики не имели права взять и отвергнуть любую, пусть даже самую немыслимую версию.

Ассия объявила свое решение:

– Я предложу следователю взять пробы в багажнике перевернувшейся машины, – возможно, эксперты установят, была ли Виктория заперта внутри. Я договорюсь о переводе Дюплесси сюда и о максимально возможном продлении срока его содержания под стражей. Алмейда и Гора, покопайтесь в его прошлом, поднимите связи, узнайте все о его работе и поездках. – Окинув взглядом аудиторию, она закрыла папку, встала и подвела итог: – Итак. Эмма, Максим, Борис и Ахмед, ищите в досье по делу все, что может нас заинтересовать с учетом сегодняшних событий. Все документы хранятся здесь, вы их легко получите. Как только эксперты из Института судебной медицины отпустят Викторию, Максим и Борис попытаются восстановить последние одиннадцать лет ее жизни. Мы во что бы то ни стало должны поймать мерзавца и, если есть другие жертвы, спасти их как можно скорее!

14

Ночь проглотила горы, деревья, озеро и дома вокруг. Свет фонарей и лучи фар высвечивали небольшие участки, даря надежду на победу над тьмой.

В помещении бригады царила тишина, шла напряженная работа, некоторые все чаще поглядывали на часы, висевшие на дальней стене. Время неслось с бешеной скоростью, не позволяя вернуться к обычной гражданской жизни. В который уже раз дети не услышат сказку на ночь, а с женой не удастся посмотреть, пусть и в записи, финальный эпизод сериала. Да мало ли что еще придется пропустить… Позднее возвращение домой со службы лишает каждого из них нежной ласки и поцелуя на ночь, но не отменяет необходимости встать спозаранку и отправиться на службу, будь она трижды неладна. Можно подумать, они женаты на жандармерии. Неудивительно, что легавые крутят романы друг с другом: никто другой подобной жизни не вынесет.

Максим перечитывал показания, данные в 2009 году, и машинально вертел в руках кубик Рубика, который сложил уже раз сто. Борис бросил взгляд на свои хромированные часы и решил, что на сегодня хватит. Он был старшим по званию, и жандармы уже час ждали только его знака.

– День был тяжелый, – почти торжественно начал он. – Пожалуй, мы заслужили ночь нормального сна.

Все с облегчением вздохнули, зашуршала одежда, скрипнули стулья. Первыми и очень быстро смылись Патрик Гора и Тома де Алмейда, за ними потянулись остальные. Борис выключил свет, и потемки накинулись на рабочие места, как стая стервятников на еще не протухшую падаль.

По пути к выходу Максим миновал кабинет Ассии, и у него екнуло сердце. По установившемуся ритуалу ему следовало сидеть в машине и терпеливо ждать от нее знака. Эта игра длилась месяцами, и пока ни у кого не возникло подозрений на их счет. Само собой, оставался Борис, который, по мнению Максима, сверлил их с Ассией взглядом, стоило им оказаться в одном помещении, то есть много раз на дню. Эмму они, конечно же, поставили в известность, когда все только начиналось, но она бы не выдала их тайну даже под пыткой.

Коллеги Максима ныряли в ночь и удалялись по гравийным дорожкам, змеившимся между строениями казармы. Белобрысый верзила задержался на парковке и сейчас смотрел на автомобиль Максима – тот встретился с ним взглядом в зеркале заднего вида. Окутанный темнотой, неподвижный, как ледяная статуя, Борис казался опасным.

Телефон Максима завибрировал, он посмотрел на экран и поднял глаза к зеркалу. Борис исчез.

– Слушаю.

– Я приеду к тебе, – сказала в трубку Ассия. – Сейчас кое-что закончу и через четверть часа стартую.

Максим вдруг осознал масштаб бедствия: он привык ежевечерне встречаться с ней у себя дома и совершенно забыл, что сейчас у него там сестра. Отправиться в квартиру Ассии не получится: нельзя бросить Элоди одну, ничего ей не объяснив.

Он привычным движением коснулся плетеного браслета на запястье, собрался с силами и пробормотал:

– Нет, это… невозможно. Я думаю…

– Если хочешь, поедем ко мне, но тогда тебе придется еще какое-то время подремать в машине.

– Знаешь, Ассия, я совершенно вымотался. Устал как собака. Надо выспаться, так что увидимся завтра.

Ассия долго молчала, только дышала в трубку.

– Как скажешь, – в конце концов произнесла она.

– Тем радостнее будет новая встреча. – Максим попытался сгладить неловкость.

Они помолчали, потом она спросила прокурорским тоном:

– Снова туда пойдешь?

Ассия имела в виду «Гравити Зеро», ночной клуб с сомнительной репутацией, где посетители могли реализовать свои самые тайные фантазии. Впервые Максим попал туда четыре года назад – жандармы обыскивали заведение – и почти сразу стал завсегдатаем. Никакого сексуального подтекста – в «Гравити» бывали люди, готовые причинять ему боль, на что сам он не решался. В клубе никто никого не осуждал, и Максим смог наконец свободно выражать желания, странные для большинства смертных.

Ошибаешься, дорогая, я променял гнездо разврата на кушетку психоаналитика! – мысленно усмехнулся он.

– Ты ведь знаешь, что с этим покончено. Просто завтра будет напряженный день и…

– Ладно, ладно, отдохни как следует. До завтра.

* * *

Фары его машины вспарывали ночную темень, освещая отлогую дорогу к дому. Он заметил, что из гостиной на улицу льется бледный свет. Значит, Элоди никуда не ушла. Сердце забилось сильнее, глаза увлажнились.

Он выключил двигатель и несколько долгих минут сидел, вглядываясь в бескрайний мрак за лобовым стеклом, потом вышел, неверными шагами побрел к дому и вдруг остановился как вкопанный. Вдалеке под тусклым фонарем застыло в неподвижности животное со сверкающими глазами-бусинами. Лиса. Свет ласкал дивный рыжий мех зверя, превращая его в сказочное существо. Максим затаил дыхание, замер, точно окаменел, – ему даже показалось, что вот-вот остановится сердце. Встреча продлилась несколько мгновений. Вдалеке, где-то в глубине леса за дорогой, хрустнула ветка, и лисица бесшумно и стремительно исчезла в кустах.

* * *

Максим постучал, объявляя о своем возвращении, и приоткрыл дверь.

– Это я, – сказал он мягким, успокаивающим тоном.

Элоди стояла, закутавшись в его старый халат поверх своей одежды, и Максим вгляделся в нее, желая убедиться, что перед ним живая, реальная женщина, его сестра. Гостиная купалась в теплом рассеянном свете. Элоди села на диван и знаком подозвала брата. Вся эта сцена внезапно показалась ему такой же нереальной, как недавняя встреча с лисой.

Гнетущая тишина затянулась, и он решился заговорить первым:

– Прости, что так поздно вернулся, но я на службе. Сама понимаешь, какая у нас работа, а…

– Понимаю, конечно понимаю! – перебила его Элоди. – Мой брат пошел по стопам Анри, и я рада. Ты всегда жаждал бороться с несправедливостью…

Она улыбнулась, и ее лучистый взгляд согрел Максиму душу.

– Чем занималась весь день?

– Долго спала. И думала.

– О чем?

Она тяжело вздохнула, прежде чем ответить:

– О том, что́ смогу сказать тебе после всех этих лет.

– Я тоже об этом думал, – признался Максим, не глядя на сестру.

И снова тишина накрыла обоих, как заклятие.

– Ты злишься, Максим? – наконец спросила Элоди. – Не можешь простить, что я не пошла с тобой? С тобой и Анри?

Он смотрел на нее, пытаясь справиться с сумбуром в мыслях.

– Я каждый день спрашивал себя, почему ты осталась. Я злился, еще как злился. Иногда пытался поставить себя на твое место, хотел понять, но ничего рационального в голову не приходило. Ненавидеть было проще. Но сегодня ты рядом, и я уже не понимаю, что думаю.

Элоди ладонью накрыла его руку, холодную, как у мраморной статуи:

– Я осталась ради мамы.

Максиму показалось, что его ткнули шокером.

– Я хотела защитить ее и надеялась однажды перевербовать.

У Максима перехватило дыхание. Беспощадное чувство вины, как хищный зверь, раздирало внутренности. Получается, он поступил как трус, бросив все и вся, предоставив матери и сестре самостоятельно справляться с судьбой? Сестра была старше, что еще ему оставалось? Он больше не мог терпеть жизнь, которая поджаривала их на медленном огне.

Максим вспомнил слова доктора Катарини. Отец вверг семью в ад, когда Максиму едва исполнилось четыре года; Максим был жертвой, как мать и Элоди.

Он с трудом сглотнул, посмотрел сестре прямо в глаза и спросил:

– У тебя получилось?

Она расслышала недоверие в его тоне и убрала руку.

– Переубедить маму? Я двадцать лет твердила одно и то же. Вглядись, Максим, мне сорок, а выгляжу я на шестьдесят!

Ее нервный смех вывел его из равновесия.

– И все эти годы я пыталась представить, что с тобой сталось, – дрожащим голосом продолжила Элоди. – Повторяла себе, что мне следовало бросить этих психов и отыскать тебя.

Скатившаяся по щеке слеза упала на обивку дивана.

– Теперь ты здесь, – мягко, успокоительно произнес Максим.

Она пожала плечами – ее лицо было невозможно печальным – и прижалась щекой к груди брата. Его сердце бухало в груди, как литавры симфонического оркестра. Он решился погладить сестру по волосам и нашел ощущение приятным. Элоди закрыла глаза и отдалась волшебству момента, о котором мечтала все годы разлуки.

– Я сегодня видел Анри, – сказал он.

Она чуть напряглась и отстранилась.

– Я пока ничего ему не сказал. Боялся, что ты можешь снова исчезнуть…

Элоди крепче обняла брата и через тонкую ткань футболки почувствовала рукой глубокие шрамы, располосовавшие его спину. Сувениры от «Гравити Зеро». Она не сумела сдержать рыдание.

В комнате было тихо, как в монастырской келье. Они почти час не размыкали объятий, как родные люди, которыми движет настоящая любовь.

Идиллию нарушил телефон Максима, вибрировавший с такой силой, что откликнулся даже диван.

Максим изогнулся, достал смартфон и ответил.

– Не отрываю от дела? – раздался голос Эммы.

– Слушаю тебя.

– Ассия призвала меня в офис.

Имя любовницы подействовало, как едкая кислота.

– Есть новости, – продолжила Эмма. – Мать Виктории Савиньи явилась и принесла в клюве кое-что, способное двинуть расследование вперед. Поверь моему слову, аж спина холодеет.

15

Инес Зиглер отправилась по адресу, который ей указали.

Золотистая латунная табличка на ограде подтвердила, что она пришла куда надо. Место напоминало холл любого провинциального здания, построенного в конце семидесятых. Угасающий свет дня создавал мрачную атмосферу. Через матовое стекло входной двери она различила силуэт, который уже видела в этот день, несколькими часами раньше. Каблучки ее ботильонов звонко цокали по коричневым плитам пола, пока она шла к темному углу, украшенному унылой пластмассовой имитацией кактуса.

– Не назначь я вам свидание сама, это место нагнало бы на меня страху. Кажется, поздновато для встречи?

– Рабочий день затянулся.

Журналистка прищурилась, вглядываясь в силуэт человека:

– Что будем делать? Поднимемся к тебе, пропустим стаканчик?

Где-то залаяла собака, по соседней улице проехала машина, и снова наступила мертвая тишина.

– Нет, это не мой дом, я не могу.

Инес пожала плечами и с трудом сдержала раздраженный вздох: новый контакт был крайне важен, следовало вести себя осмотрительно. Она постарается держать себя в руках, хоть это и нелегко.

– Ладно, как скажешь. – Инес достала из кармана плаща толстый крафтовый конверт. – Держи.

Тень схватила и мгновенно спрятала его за спиной, как мальчишка – пакетик конфет, которые мать запрещает грызть.

– А наш уговор?

Высокая брюнетка сунула руки в карманы и слегка выпятила грудь.

– Ни один работавший со мной легавый об этом не пожалел.

Инес крутанулась на каблуках и зашагала к выходу. В дверях она оглянулась и последний раз обратилась к осведомителю:

– В конверте телефон с оплаченным тарифом, включи его поскорее и жди звонка.

Она исчезла в ночи, оставив за спиной шлейф цветочного аромата.

16

Ночь плотной мантией накрыла деревню, нефтяной пленкой стекая с гор в долину. Старые ставни хлопали на ветру. Виктория лежала без сна, широко открытыми глазами глядя в потолок.

Они с родителями рано поужинали, за столом почти не разговаривали, потом молились – снова и снова. Не Виктория, нет, – она наблюдала за ритуалом, чувствуя, как завязываются в узел внутренности. Что она тут делает? Безумие какое-то. Да еще и журналисты стали лагерем вокруг дома и, судя по всему, не собираются снимать осаду. Бред, да и только.

Внезапно шум у входа прервал ее размышления. Кто-то надевал пальто, зашуршала ткань, звякнула связка ключей. Язычок замка медленно повернулся, и человек вышел из дома. Мгновение спустя затарахтел двигатель автомобиля, эхо отдалилось. В дом вернулся тревожный покой, напоминающий неверное затишье перед бурей. В этом мертвом беззвучии даже собственное дыхание показалось Виктории слишком громким.

Она выждала несколько минут и наконец решилась выйти на воздух. Хотелось продышаться, не чувствуя на себе чужих взглядов, которые не отпускали ее в последние часы. Она оделась бесшумно, обулась и вышла из комнаты. Ступени старой лестницы заскрипели, и Виктория застыла на месте, прислушиваясь, различила громкий храп, доносившийся из комнаты в конце коридора, и поспешила вниз.

На улице ей показалось, что жизнь замерла, и только ветер, игравший еловыми лапами, напоминал, что время не зависло окончательно. Пушистые облака на черном бархатном небе ласкались к месяцу, цеплялись за него, как за утес в ватном потоке, и плыли дальше.

Виктория повернула голову, взглянула на широко распахнутую металлическую дверь гаража, вошла внутрь, дала глазам привыкнуть к темноте и принялась рассматривать всякую всячину, собранную отцом. Куча щепы для растопки огня, слева несколько запылившихся стульев, на дальней стене – полки из бросового дерева, стеклянные банки с медом, металлические – с краской и лаком, ящик с инструментами из прошлого века и десятки картонных коробок, затянутых паутиной. Вдоль правой стены, между самодельным приспособлением для барбекю из нижней половины бидона и газонокосилкой, стояли два велосипеда, словно бы ждавшие лучших деньков. У одного было проколото заднее колесо, но другой – тот, что поновее, – вполне сгодится. Виктория вывела его из гаража, прошла несколько метров, но в седло села, только миновав окна дома.

Сердце заходилось от волнения; по узкой дороге она вырулила с хутора, и прохладный ветерок просушил ее мокрые от слез ресницы. Спуск при лунном свете пугал и возбуждал одновременно, но продлился недолго. Очень скоро она оказалась на главной дороге, которую освещали тусклые фонари.

Виктория добралась до маленькой, мощенной булыжником площади, украшенной фонтаном со статуей рыцаря. Стоявшие по кругу старые здания с каменными аркадами наблюдали за жизнью деревни, как из первого ряда театральной ложи. В этот час почти все магазины были закрыты, работал только ресторан, где сидели припозднившиеся посетители, и бар – из-за запотевших стекол невозможно было понять, что внутри. Виктория оставила велосипед рядом с «доджем-генерал» и толкнула дверь заведения.

Внутри по ушам ударил рок, и она даже брезгливо поморщилась, на секунду прикрыв глаза: рассчитанный эффект – AC/DC вкупе с шумом и гомоном должна была создать обманчивое впечатление наполненного зала, хотя за столиком сидели несколько ровесников Виктории и еще два клиента устроились у стойки бара.

Виктория прошла между деревянными столиками по залу, оформленному в стиле современного американского салуна, с неоновым освещением и огромным конфедератским флагом над бутылками позади стойки, задумалась, не угодила ли она по ошибке в неонацистское гнездо, но люди у стойки явно были североафриканцами, а один из членов молодой компашки и вовсе темнокожим. Глупости, в этой горной деревеньке вряд ли кто понимает значение символики войны Севера и Юга. Скорее всего, для местных знамя южан – просто очередной символ, представляющий Дядю Сэма.

Она села на табурет у стойки и заметила рядом с флагом плакат с портретом Обамы, созданный знаменитым уличным художником Шепардом Фейри в красно-сине-белых тонах. Слава богу, в оформлении бара нет никакого политического подтекста.

– Привет! – Светловолосый бармен улыбнулся Виктории. – Что налить?

Она прочла названия коктейлей, написанные желтым мелом на доске над кассой, и решила быть проще.

– «Бадвайзер», пожалуйста.

Блондинчик весело изумился:

– «Бад» не держим, есть «Ла блонд дю Монблан» – светлый эль из солодового ячменя, местное пиво и лучшее из всех.

Виктория с трудом удержалась от смеха. Здесь все лишено смысла, но беспечная атмосфера – это то, что ей сейчас требуется.

– Пусть будет местное.

Бармен нырнул в один из холодильников, и в этот момент парень из группы, сидевшей за спиной у Виктории, подошел к стойке.

– Джуниор, захвати и мне еще двух «блондинок»! – крикнул он, поставил перед барменом две пустые бутылки, повернулся к молодой женщине и дружелюбно сказал: – Привет!

Он был в бейсболке, дырявой светло-серой футболке, белой ветровке и черных коротковатых обтрепанных джинсах. Виктория на глазок решила, что они ровесники, с разницей в год-другой, но гладкое – или свежевыбритое – лицо не позволяло определить безошибочно.

– Привет, – сдержанно ответила она.

Бармен вдруг вынырнул на свет божий с напитками, поставил два пива перед молодым человеком, третье подвинул на подставке к Виктории и быстро переместился в другой конец стойки, чтобы обслужить клиента.

– Ты нездешняя?

Удивленная вопросом, она отхлебнула пива, чтобы взять себя в руки, и сказала:

– Почему ты так решил?

– Будь ты местной, я бы тебя помнил! – Он весело оскалился, она улыбнулась в ответ. – Проездом здесь? Туристка? – Он с прищуром посмотрел в глаза Виктории и продолжил: – Нет! Дай угадаю. Ты жила в Париже или Нью-Йорке, потом решила, что популярность столиц раздута до невозможности, и предпочла лечить депрессию здесь, так?

Виктория готова была расхохотаться в ответ и чуть не поперхнулась, но подумала, что правильно сделала, придя сюда, вместо того чтобы сидеть взаперти в своей бывшей комнате с детской кроватью.

Она не успела ответить – от столика раздался недовольный окрик:

– Хватит любезничать, тащи нам пиво! В горле пересохло!

Молодой человек неохотно обернулся, шагнул к своей компании, внезапно остановился, оглянулся и бросил:

– Если никого не ждешь, присоединяйся к нам. Если хочешь.

Виктория несколько долгих секунд смотрела ему в глаза, улыбнулась, взяла свой стакан и пошла следом.

– Ну наконец-то! – воскликнул темнобородый парень.

– Представляю вам… – Ее первый собеседник обратил на Викторию вопрошающий взгляд.

И тут девушку постарше осенило.

– Стоп-стоп-стоп! – Она нацелила палец на незнакомку. – Ну точно, это ты! Виктория Савиньи! Обалдеть, поверить не могу!

Десять лет назад эта фамилия некоторое время была на устах у всех: в деревне тяжело переживали исчезновение девочки. Одно время считалось, что в округе свирепствует похититель, причем уже давно, и родители долго держали дочерей – ровесниц пропавшей – на коротком поводке. Забыть фамилию Савиньи, отбросившую темную тень и на весь 2009 год, и на маленькую альпийскую деревню, было невозможно.

Голоса смолкли, тишину нарушали только грохотавшие колонки. Время словно бы зависло на губах Виктории, мир перестал вращаться в ожидании ее реакции. Она кивнула, и в помещение вернулся гомон, какой раздается на стадионе, когда арбитр назначает пенальти одной из команд и ее болельщики возмущаются, не жалея легких.

– Ух ты! Невероятно! Ладно, садись.

Парень подвинул стул, и Виктория робко примостилась на краешке. Все на нее пялились; вдруг показалось, что стены вот-вот раздавят ее. Она глотнула пива и ощутила, как обостряются чувства.

– Ты повсюду, подруга, в телике и в интернете! – сообщила другая девица. – Какой у тебя инстаграм?[9]

– Прекрати, Сонья! Не наседай, она явно не хочет об этом говорить. Меня, кстати, зовут Альбан.

Виктория снова кивнула и поспешила успокоить его:

– Все в порядке, Альбан, не беспокойтесь.

– Ну а я, значит, Сонья. Вот Дебора, но мы зовем ее Рири – из-за сходства с Рианной. Это Себастьян, а придурочный коротышка в конце стола – Пабло.

Молчаливый юнец с пробивающимися усиками – ни дать ни взять несовершеннолетний подросток – бросил в девушку зажигалкой, которая упала в стакан, и разозлившаяся Сонья потребовала еще пива.

– Вот так все время! – прокомментировал Альбан, пожав плечами.

Виктория чувствовала на себе взгляды ребят – любопытствующие, озадаченные, потрясенные: все жаждали ответов. История, связанная с молодой женщиной, так прочно засела в их головах, что они не могли говорить ни о чем другом. Виктории было приятно оказаться в центре внимания, тем более что все вели себя доброжелательно, а бесцеремонность была приметой возраста.

Она глотнула еще пива, насладилась его вкусом и спросила:

– Что обо мне говорят?

– Тебе вроде как удалось сбежать после десяти лет заточения… Дурдом! – Альбан схватился за голову, изобразив растерянность.

– После одиннадцати, – едва слышно поправила Виктория.

Дебора – общими со знаменитой певицей, уроженкой Барбадоса, у нее были несколько букв в имени – нависла грудью над столиком, как будто хотела оказаться ближе к знаменитости.

– Получается, у тебя нет ни инстаграма, ни снэпчата, ни тиктока? И ты даже не знаешь, что все это такое?

Альбан нахмурился и легонько толкнул девушку в лоб:

– Кончай, Рири! Прости эту дурочку, Виктория.

– Нет проблем, Альбан, забудь! И да, Рири, ты права – ничего этого у меня нет.

– Ты везучая! – вмешался Себастьян и поднял стакан, как будто предлагал чокнуться за этот шокирующий факт. – Послушай меня, подруга, заведи блог в инете или снэпчате – ты даже вообразить не можешь, сколько у тебя будет подписчиков.

– Завязывай, кому сказано! Взять тебе еще пива, Виктория? – спросил Альбан, поднимаясь с места.

Он потянул ее за руку, чтобы отвести в сторону, они сделали несколько шагов к опустевшей стойке, и Альбан продолжил, понизив голос:

– Надеюсь, ты извинишь моих приятелей. Понимаешь, мы тут со скуки дохнем, а ты – вроде как заезжая звезда. В кои веки раз о нашей деревне пишут во всех газетах, но все равно это не повод так себя вести. Еще раз извини.

– Не морочь себе голову, я не обижаюсь. Чувствую себя слегка потерянной, и мне легко с теми, кто общается без церемоний. Почти все вокруг ходят на цыпочках, задают миллион вопросов, а на мои не отвечают.

– Лишний повод прекратить совать нос не в свое дело!

Виктория на секунду зажмурилась, усмехнулась и дружеским жестом похлопала Альбана по плечу. Время словно бы остановило свой бег, а мир вокруг размылся. Молодая женщина утонула в глубине глаз собеседника и как будто коснулась его души. По ее позвоночнику пробежала дрожь, и она тряхнула головой, гоня прочь рождающееся чувство. В этот момент дверь открылась и в бар вошла женщина с осунувшимся, бледным от тревоги лицом. Мари Савиньи оглядела зал, увидела Викторию и вздохнула с облегчением.

– Дорогая! – воскликнула она, перекрывая музыку. – Я везде тебя искала!

Лицо молодой женщины замкнулось.

– Похоже, мой вечер окончен, – с сожалением сказала она Альбану.

– Понятно. Ладно, захочешь увидеться – знаешь, где нас найти, – буркнул он.

Виктория сухо улыбнулась и подошла к Мари; та крепко обняла дочь, и девушка не стала сопротивляться, но через несколько мгновений отстранилась и сказала:

– Удачно, что ты здесь, мне нечем расплатиться.

17

Его ритуал не менялся.

Сначала я ничего не понимала, но принимала участие в игре, думая, что так меня быстрее освободят. Я очень быстро поняла – увы! – что бунтовать бессмысленно.

Он приходил насиловать меня по средам и субботам.

За десять с лишним лет он ни разу не отступил от этого правила. Мне следовало быть готовой для него, то есть вымыться и сбрить все волосы на лобке. В камере – так я называла комнатушку в несколько квадратных метров – имелась небольшая мойка, и каждую неделю он приносил мыло, гель для интимной гигиены, чистое полотенце, а иногда и махровые салфетки.

Каждую среду и субботу он выдавал мне вещи, которые я надевала при нем, но вовсе не потому, что ему нравился процесс. Он меня контролировал, хотел убедиться, что я подчиняюсь точно и беспрекословно. Как только я была полностью готова, он превращался в животное.

Вначале я задумывалась, откуда вся эта одежда, но очень быстро пришла к выводу, что он берет ее у своей жены или любовницы. Однажды я даже заподозрила, что вещи носила его мать. Я много чего воображала. Насчет всего – и того, что он со мной делает, и причин, по которым я там оказалась. За 3908 дней можно все обдумать, поверьте на слово.

Чаще всего он приносил мне платья, от них пахло духами «Angel» Тьери Мюглера. Я сразу узнала запах – я их воровала в «Сефоре», продавала и покупала себе сигареты, шмотки и косметику. В те годы эти духи были бешено популярны.

А еще он притаскивал сексуальное белье, ужасно старомодное. Красные или розовые чулки в сеточку, дешевый кружевной пояс и корсет – тоже дешевка из дешевок. В первые месяцы мои груди с трудом влезали в чашки бюстгальтера, было больно, но потом я сильно похудела, и проблема разрешилась. Понимаете, насколько я была беспомощна, в каком отчаянии находилась? Радовалась, что лифчик не врезается в тело, и не думала, что терплю изнасилования два раза в неделю!

Кстати, я была не до конца честна, сказав, что он никогда не нарушал правила «среда и суббота». Дважды он не трогал меня две недели, потому что был болен, но и еды не давал, и я чуть не умерла с голоду. Хорошо хоть вода из крана текла, иначе я бы точно сдохла. Только представьте: в меня впечатался стереотип поведения и я брилась и мылась, хотя знала, что он не придет! А желудок подводило от голода.

Он всегда брал меня сзади – должно быть, боялся, что в запале страсти маска слетит или я попробую ее сорвать. По средам и субботам я становилась на четвереньки на грязном, брошенном на пол матрасе (спала я на нем же) в одежде чужой женщины и белье, купленном специально для меня.

Он был очень груб.

К счастью, моего палача хватало всего на несколько минут – он просто удовлетворял животный позыв и не стремился продлить удовольствие. В моменты, когда этот фанат контроля был наиболее уязвим, он предпочитал минимизировать риск.

Как только он входил в меня, я поднимала глаза к отдушине в стене напротив, единственному источнику света в крошечной комнате. Она была закрыта кованой решеткой в виде двух переплетенных сердечек. Какая ирония! Каждую среду и каждую субботу он насиловал меня, а я устремляла взгляд на маленький световой прямоугольник и мысленно сбегала. Тело, оскверненное мерзким животным, освобождало мысли, и они улетали прочь, в воображаемый внешний мир.

Каждую среду и субботу я забиралась чуть дальше, и через 3908 дней мой внешний мир расширился до размеров земного шара.

Каждую среду и субботу к реальности меня возвращала золотая цепочка с медальоном, которая раскачивалась слева направо и справа налево в такт движениям его бедер.

После шестого сеанса он догадался, что я спасаюсь через отдушину, и заделал ее плотной тканью. Наверное, хотел помешать моему духу освобождаться от боли и унижения – я требовалась ему вся, без остатка. А может, просто боялся, что мои крики услышат соседи, всполошатся и вызовут полицию, положив конец его развлечениям.

Он ничего не мог со мной поделать: мой дух просачивался даже через микроскопические отверстия, и каждую среду и субботу я летела навстречу огромному свободному миру.

18

Он сидел, удобно расположившись на заоблачно дорогом дизайнерском диване, и наблюдал за информацией, мелькавшей на четырех огромных плазмах, образующих гигантский пиксельный прямоугольник. До предела упрощенная анимация биржевых котировок со всего мира и нескольких криптовалют могла бы запросто обойтись без 8К[10] активных матриц. Вдобавок мужчина мало что понимал в «бычьих» и «медвежьих» рынках[11] – для него имели значение только астрономические суммы, напитывавшие счета в райских офшорах планеты.

За стеклянными стенами роскошного шале вставало солнце, и его первые робкие лучи освещали панораму бескрайних горных вершин. Географическое положение на перекрестке дорог между тремя альпийскими странами открывало взору идеальный вид на Швейцарию, Италию и Францию. В хорошую погоду хозяин дома ясно видел потертую вершину Монблана, вечной крыши Европы.

Он удовлетворенно вздохнул и поднес к губам чашку с дымящимся эспрессо. Аромат зерен особой обжарки дарил ему легкое блаженство, медленно растекавшееся по всему телу. Он поставил чашку на стеклянную столешницу низкого столика от Ногути[12] и потянулся за пультом, чтобы переключиться на другой канал. На экранах шли новости на всех языках, и его внимание привлекла одна деталь.

В репортаже французского телеканала показывали фасад дома, окруженного деревьями и кустами и осажденного ордами журналистов. На врезке в левом верхнем углу экрана висела фотография девушки.

Зрачки мужчины расширились, подскочил адреналин в крови, и вниз по позвоночнику пробежала долгая дрожь.

Мужчина встряхнул головой, встал и шагнул к экранам, будто хотел убедиться, что ему не привиделось.

Оператор снимал молодую стройную брюнетку с ледяным взглядом и микрофоном в руке. Она объясняла зрителям, зачем съемочная группа приехала в окрестности Анси. Упомянутая фамилия подействовала как триггер, и он едва не захлебнулся эмоциями. Следующий кадр погнал сердце вскачь, хотя обычно ему удавалось контролировать свои чувства. Молодая женщина, опустив лицо, медленно шла к дому в сопровождении родителей и французских полицейских. Прежде чем они вошли в дом, камера показала семейство крупным планом, и он узнал Викторию.

Сомнений быть не могло – это и правда была она.

Кровь прилила к рукам, ногам и голове; он отшвырнул пульт, тот вдребезги разлетелся на полу, и короткое металлическое эхо срезонировало от стены десятимиллионного особняка из дерева и стекла.

Все вокруг мгновенно утратило значение. Будь у него сейчас такая возможность, он прыгнул бы за руль бульдозера и снес это строение с лица земли к чертям собачьим!

Он безостановочно наматывал круги вокруг журнального столика и огромного дивана, то и дело наступая на обломки пульта. Никогда еще за все годы прожитой на острие ножа жизни он не чувствовал себя в такой опасности. Ему вспомнились присказки предшественников, тех, с кем он регулярно вел переговоры, – их смиренные речи, в которых скрывался страх. Настал его черед бояться все потерять – в один момент, из-за досадной ошибки. Ему представлялся то колосс на глиняных ногах с бумажной короной на голове, то лев, которого жалкая крыса может лишить трона одним фактом своего существования.

С перекошенным лицом, мрачнее черной тучи, он покинул гостиную и проследовал по длинному коридору в свой кабинет. Здесь царил полумрак – цвет придет сюда во второй половине дня. Обойдя бюро из канадской березы в стиле Директории, мужчина открыл нижний ящик, выхватил кнопочный мобильник, словно бы явившийся из начала эры сотовых телефонов, и набрал номер.

Мужской голос ответил после третьего гудка:

– Слушаю.

– У нас очень большая проблема.

Из трубки доносилось только дыхание собеседника. Тот лучше всех на свете понимал, что отвечать на подобные заявления нет нужды.

– Виктория жива, – продолжил хозяин шале.

19

Максиму удалось проспать всего несколько часов, и от сильной боли в правом плече несколько минут чувствовал себя развалиной. Помог, как всегда, обжигающий душ – он снял напряжение и контрактуру мышц. Да уж, на этом диване целительный сон человеку не грозит.

На центральной столешнице кухонного островка Максим накрыл роскошный завтрак, который вполне мог бы поспорить с утренней трапезой в неплохом отеле. Он не знал, что́ сестра обычно ест по утрам, и потому импровизировал, задействовав все содержимое шкафчиков. Кофе, чай, тосты и конфитюр, мюсли, соевое молоко со вкусом шоколада и овсяное молоко, горячая фасоль, белая и красная, – если захочется соленого. Он забраковал и вылил в раковину только мультивитаминный сок, который накануне забыл поставить в холодильник. Собирая на стол, Максим беззлобно отражал натиск нескольких котов и кошек, которые крутились рядом, терлись о его ноги и периодически атаковали столешницу в надежде украсть вкусненькое.

В дверях возникла Элоди в футболке брата, прикрывавшей бедра. Черные с проседью волосы она заплела в небрежную косу. Женщина улыбнулась, и у Максима перехватило дыхание. Ангельское лицо не изменилось, хотя время потрудилось на славу, добавив массу мелких морщинок.

– Надеюсь, ты проголодалась, – сказал он, стремительным движением подхватив толстого рыжего кота, похожего на знаменитого Гарфилда, – и у тебя нет аллергии на кошачью шерсть.

Элоди сделала еще несколько шагов и села на один из высоких табуретов.

– Не думала, что у тебя их столько! – воскликнула она. – Где они прятались вчера? Я ни одного не заметила.

– Они не мои, – ответил брат и осторожно опустил толстяка на кафельный пол. – Я квартальный распределитель корма, слух об этом разлетелся очень быстро, вот хвостатые и являются.

Молодая женщина издала хрустальный смешок.

– Мне пора на работу, – продолжил Максим и почесал затылок, чтобы скрыть смущение. – Вот здесь записан мой личный номер телефона, рабочий забит в контакты, если вдруг захочешь позвонить. В корзинке для фруктов я оставил две банкноты по пятьдесят евро. Что бы тебе ни понадобилось, сможешь это купить в маленьком торговом центре по соседству. До него десять минут хода, спустишься по дороге и пойдешь прямо – не заблудишься.

Элоди ничего не ответила, только сжала пальцы брата. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, потом он нарушил молчание:

– Забыл предупредить. Не закрывай балконную дверь. Пусть будет приоткрыта, как сейчас. Время от времени сюда является ворон. Я починил ему сломанное крыло, и теперь он удостаивает меня визитом. На балконе, в кормушке, лежит кусок сала с семечками, но ему почему-то нравится заходить в комнату. Топчется несколько минут в центре гостиной, а потом удаляется тем же путем.

– Ты жандарм или ветеринар?

Максим рассмеялся и тут же подумал, что вряд ли вспомнит, когда в последний раз смеялся так искренне, открыто, без всякого расчета или задней мысли.

– Я очень люблю животных…

– Знаю, милый. Я всегда считала, что ты предпочитаешь их людям.

Он отвел взгляд, никак не прокомментировав слова сестры, и продолжил наставления:

– Соседка, она же квартирная хозяйка, надолго тебя одну не оставит. Она до ужаса любопытна, во все вникает, сначала может показаться грубоватой, но сердце у нее доброе. Она без конца ворчит из-за котов и ворона, но, если мне не до них, первой начинает о них заботиться.

Перечисление бытовых деталей отвлекало Максима от тем, которые он не решался затрагивать. Останется ли сестра? Почему она вернулась? Почему сейчас, а не двадцать лет назад?

Он пошел к выходу и надел куртку, не рискнув спросить, чем Элоди намерена заняться, – он лишь надеялся, что застанет ее, когда вернется. Стоило ему приоткрыть дверь, в щель проскользнула кошка черепахового окраса, а позади раздался нежный голос сестры:

– Макс, я туда не вернусь. Никогда. Я больше не хочу с тобой расставаться.

* * *

Максим, стоя на парковке, видел в окне, что в бригаде уже кипит бурная деятельность. Ассия что-то обсуждала с Борисом перед входом в полутемный коридор, ведущий к камерам. Она заметила Максима, но ее лицо осталось невозмутимым. Максим умел угадывать чужие мысли, но ничего не смог понять по глазам любовницы. Наверное, он слишком эмоционально вовлечен в эту связь, и его оценка невольно искажается. Толкнув двери, он нос к носу столкнулся с Эммой.

– Мари Савиньи уже в допросной, – без предисловий сообщила она. – Борис ждет, не хочет начинать без тебя.

Павловски впервые продемонстрировал хоть какое-то доверие – за этим точно что-то кроется.

– Надеюсь, ее не продержали тут всю ночь? – спросил Максим, вспомнив вдруг, что коллега звонила ему накануне вечером.

– Нет, конечно, она пришла вчера сама, заявила, что принесла новые улики, но ее отослали домой – вежливо – и попросили: «Возвращайтесь завтра, мадам, как можно раньше». В семь ноль-ноль она стояла у дверей.

– Что за новые улики?

Глаза Эммы хитро блеснули, по губам скользнула улыбка, в которой, впрочем, не было ни грана насмешки. Максим слишком хорошо знал Эмму и понимал, что дело совсем в другом.

– Письма от похитителя.

– Что?! – От удивления брови Максима поползли на лоб.

– Мы с Ахмедом разбираемся с ними, но мать Виктории наверняка расскажет вам больше. Особенно если пустить в ход твои менталистские трюки.

Максим терпеть не мог, когда его науку сводили к вульгарному манипулированию, но он знал, что Эмма не из тех, кто хулит синергологию, – совсем наоборот. Она подкалывала его, чтобы расшевелить. Он тряхнул головой, гоня прочь ненужные мысли.

* * *

У двери кабинета номер один, самого большого и наименее мрачного из всех, он увидел напарника, коротко кивнул и вошел.

Сидевшая у стола Мари Савиньи выглядела погасшей. Она смотрела в пол пустым взглядом, сложив руки на коленях, как будто беззвучно молилась. На ней был унылый серый жакет и наглухо застегнутая блузка, на шее тяжким грузом висело большое распятие. Когда жандармы вошли, она молча подняла на них заплаканные глаза. Сейчас женщина напоминала не свидетельницу, а подсудимую в ожидании приговора за совершенное преступление.

Борис лучезарно улыбнулся и протянул руку, чтобы поздороваться и вывести Мари из ступора. Она с трудом привстала и ответила на рукопожатие. Максиму пришлось повторить жест напарника, прекрасно знавшего, что ему это не по душе. Не имело значения, допрашивал он свидетелей или подозреваемых, Максим всегда старался держать дистанцию.

Они сели одновременно, как по команде. Борис открыл картонную папку с копиями писем, Максим из-под ресниц наблюдал за матерью Виктории.

– Спасибо, что пришли так рано, мадам Савиньи, – начал Павловски. Она молча кивнула, и Борис продолжил: – Расскажите нам что-нибудь об этих письмах, прошу вас.

Женщина шумно сглотнула, порывисто вздохнула и начала:

– Я получала их каждый год, в одно и то же время плюс-минус несколько дней. Чуть раньше или позже девятнадцатого декабря, дня рождения Виктории. Во всех написано одно и то же, я выучила слова наизусть.

– Вам каждый год бросали письмо в почтовый ящик?

– Да, кто-то слал их по почте.

Максим взглянул на коллегу, взял копию одного из писем и прочел вслух:

Мадам, с Вашей дочерью все в порядке. В этом году она снова отпразднует день рождения в моем обществе. Вспомните о ней – вы никогда больше не увидитесь.

У Максима кровь застыла в жилах, а Мари Савиньи криво улыбнулась. Кто бы ни писал ей, он ошибся. Она молилась каждый день, и зло отступило. У преступника не получилось. Мари всегда знала: однажды она увидит дочь, это только вопрос времени.

– Говорите, что каждый год получали такое вот письмо? – мягко спросил Борис.

– Одиннадцать писем. Одно в год. Каждый год, прожитый в разлуке с моей девочкой. Теперь этому пришел конец.

В усталых глазах Мари появилась тень обретенной надежды.

– Почему вы показываете нам эти письма только теперь?

Холодный тон Максима стер радость с ее лица.

– Я… Когда я получила первое, – очень тихо произнесла она, – решила сначала, что это злая шутка или проделки анонимщика, как в деле малыша Грегори[13]. Я сказала себе: «Бог ему судья» – и постаралась забыть. Я была сражена исчезновением дочери и письмо восприняла как еще один удар, но никому не сказала – подумала: все равно ведь ничего не поправишь.

Она замолчала, коснулась креста и продолжила:

– Второе письмо было как удар ножом в сердце. Виктория исчезла год назад, близилось девятнадцатое декабря, ее день рождения. Я вспоминала, как она родилась, какой красивой была, никогда не плакала. Моя спокойная, хрупкая крошка.

Глаза женщины увлажнились, она взглянула на Максима, потом на Бориса, откашлялась.

– Когда я сказала мужу, что хочу отнести письма в полицию, он стал меня отговаривать. Утверждал, что это какой-то злопыхатель, а не настоящий похититель, что у следователей и без того полно работы по делу, что незачем навязывать им охоту на автора анонимных писем.

Борис черкнул несколько слов в блокнотике, казавшемся совсем крохотным в его ручищах. Максим не сводил глаз с Мари.

– Я ждала много недель, все ждала и ждала и однажды пошла в жандармерию, взяв с собой письма.

– Почему вы передумали? – спросил Максим.

– Сейчас расскажу, – холодно ответила она. – Когда я набралась смелости их перечитать, заметила деталь, на которую сначала не обратила внимания. Два письма были написаны от руки, я пошла в комнату Виктории, нашла ее школьные тетради и сравнила почерки. Они совпали. Я обратилась к вашим коллегам, тем, кто тогда служил, и они пообещали учесть новые элементы.

– Что это дало?

– Ничего. Совсем ничего. Понимаете, я была уверена, что дочь жива, раз пишет мне, а они отвечали, что графология – неточная наука, что надо мной может издеваться злой шутник, например одноклассник Виктории, – короче, намекнули, что, если за два года ее не нашли, пора жить дальше. Мне – горевать, им – работать над другими делами.

Борис стиснул пальцы, слегка помяв картонную папку.

– Но письма продолжали приходить? – спросил Максим.

– Да… – Мари достала носовой платок и высморкалась.

В допросной установилась такая тишина, что стали слышны голоса и шаги жандармов за стеной. Борис перелистал страницы и недовольно поморщился.

– Вы сказали, что получили всего одиннадцать писем? – спросил он.

– По одному в год, – кивнула женщина.

Павловски молча пересчитал страницы.

– Здесь их только восемь…

– Первых трех у меня больше нет, – ответила Мари, комкая платок.

– И куда же они делись? – пожалуй, слишком сухо, на взгляд напарника, произнес Максим.

Борис испепелил его взглядом.

– Я отдала их частному детективу, которого наняла для поисков дочки.

Максим выразительно поднял брови:

– Интересно. Он что-нибудь нашел?

По лицу Мари скользнула тень, и оно застыло в ледяной неподвижности.

– Ничего.

Максим несколько минут ждал продолжения, но женщина ограничилась словом «ничего» – печальным итогом одиннадцати лет, прожитых в разлуке с единственной дочерью. Максим смягчился:

– Он долго работал над делом?

– Нет. Его услуги стоили слишком дорого, – покраснев от смущения, призналась женщина. – Несколько месяцев, но ничего не добился.

Максим медленно придвинул к себе блокнот, взял ручку и сказал:

– Назовите имя и фамилию детектива, мадам.

– Его звали Роман Ланглуа.

Жандармы прищурились как по команде.

– Звали? – переспросил Максим.

– Да, он умер.

20

Сюзанна, вдова Романа Ланглуа, никуда не переехала, и Максим с Борисом решили отправиться к ней домой сразу после беседы с Мари Савиньи. Павловски взял внедорожник «дакия-дастер», прикинув, что ехать придется по лесным дорогам. Максим даже не стал предлагать свои услуги в качестве водителя: Борис сделает вид, что думает, а потом обязательно откажется.

Извилистая дорога петляла по густым зарослям, с каждым поворотом уклон становился все круче. Иногда Максиму удавалось разглядеть сквозь листву часть панорамы Анси. Стоявшие в центре крошечные жилые дома напоминали хрупкие игрушечные макеты.

Борис вел машину молча – он не промолвил ни слова с того самого момента, как они покинули отдел. Максим привык к таким минутам тишины, его это вполне устраивало. Два напарника-молчуна. Один экономит слова и бережет энергию, чтобы служить справедливости. Другой с трудом терпит коллегу. После стычки, едва не перешедшей в рукопашную, прошло несколько месяцев, и жандармы испытывали друг к другу не только профессиональную неприязнь, но и чисто человеческую ненависть.

На подъезде к усыпанной сухими ветками тропинке, окруженной сочными, высокими папоротниками, машина замедлила ход. Борис повернул голову, дав понять Максиму, что они прибыли на место. Приехали они к дому с островерхой, поросшей мхом крышей и оранжево-красной деревянной обшивкой. С тыла высокие ели и сосны, дремлющие мудрецы, прикрывали домик пышными лапами. Зелень простиралась, на сколько хватало глаз, птичий щебет создавал иллюзию мирного убежища, и Борис остановился, чтобы полной грудью вдохнуть влажный воздух.

Максим внутренне вздрагивал каждый раз, когда под ногой напарника с хрустом ломалась ветка: в этом месте, которое наверняка показалось бы идиллическим большинству смертных, сам Максим болезненно ежился. Страшные детские воспоминания о том, как он мальчиком пытался выбраться из леса, надеясь, что его мучения закончатся, при всяком удобном случае норовили всплыть из омута на поверхность.

Борис оказался у двери первым. Он трижды коротко и резко постучал, не дожидаясь Максима, который ускорил шаг и взбежал по ступенькам на крыльцо. Им открыла приветливо улыбающаяся женщина лет пятидесяти, с глазами цвета еловой хвои и седыми волосами, заколотыми в небрежный пучок.

– Добрый день, мадам, – поздоровался Павловски. – Можно мы…

– Прошу, входите – вот-вот пойдет дождь, нам будет удобнее под крышей.

Борис покосился на Максима, в кои-то веки спрашивая согласия, и шагнул в дом.

Рассеянный красноватый свет торшера над креслом придавал комнате уюта. В углу расположилась печь с черной матовой трубой – ждала холодов, чтобы проявить себя в лучшем виде, – а справа, в широком оконном проеме, открывался вид на лес, словно неизвестный художник написал огромное полотно и выставил его напротив дома. Чугунный чайник на низком столике дышал ароматом пряного чая матча.

– Вы часто пускаете к себе незнакомцев? – задумчиво спросил Максим, не сводя глаз с пышных зарослей папоротника.

– А чего мне бояться? Вы ведь полицейские? – вопросом на вопрос ответила женщина, усаживаясь на софу.

– Жандармы, – нейтральным тоном уточнил Борис.

– Мой муж был детективом, и я научилась узнавать вас даже в гражданском. Простите меня за неучтивость, господа, но я вынуждена сесть – ужасно болит спина.

– Вам не за что извиняться, мадам, это мы причиняем вам неудобства, – сказал Борис и шагнул к женщине, заслонив свет из окна.

Его длинная тень легла к ногам Сюзанны Ланглуа. Максим тоже подошел и постарался полюбезнее улыбнуться хозяйке дома.

– Чем я могу быть вам полезна, господа?

– У нас есть несколько вопросов, – начал Борис. – Не волнуйтесь, ничего серьезного, мы покинем ваш дом прежде, чем вы допьете чай.

Рот Сюзанны округлился от смущения.

– О боже, извините, я совсем забыла о хороших манерах! Присоединитесь ко мне?

Максим поднял взгляд, заметил на кухонном столе черный пакет и узнал любимый сорт дяди Анри. Ему хотелось согласиться, но он знал, что подобная простота неприемлема для напарника, и покачал головой.

– Спасибо, мы ненадолго, – ответил Павловски. – Мы хотим прояснить некоторые детали дела, которое вел ваш муж. Он рассказывал вам или…

– Роман делился со мной всеми своими размышлениями, догадками и сомнениями, – перебила Сюзанна. – Не знаю, нарушал ли он правила, – полагаю, ваши дела защищены какой-нибудь профессиональной тайной, – но вы вряд ли пришли, чтобы меня за это арестовать.

Борис изобразил улыбку, больше похожую на хищный оскал, уголки губ Максима слегка дрогнули.

– Что вы знаете об исчезновении Виктории Савиньи? – спросил Борис.

Профессиональный рефлекс заставил Максима прищуриться: он сделал стойку и теперь отслеживал малейшие реакции женщины, положение ног и рук, непроизвольные движения лицевых мышц, но Сюзанна казалась совершенно спокойной и вроде бы ничего не скрывала. Она определенно обрадовалась их приходу: они нарушили ее одиночество, чуть-чуть разогнали тоску по ушедшему из жизни мужу.

– Ну еще бы, – ответила она, сделав глоток. – Это дело глубоко взволновало Романа.

Максим подметил, что женщина дважды оглянулась на низкую подставку рядом с печкой, где лежала шляпа. Черный стетсон с фазаньим пером наверняка принадлежал покойному Ланглуа.

Сюзанна продолжила, и Максим сосредоточил внимание на ее лице.

– У нас не было детей, и все вокруг знали, что муж принимает близко к сердцу преступления в отношении несовершеннолетних. Возможно, даже слишком близко.

Да, Сюзанна Ланглуа и правда была в курсе дел мужа.

– Можете просветить нас насчет этого дела? – попросил Борис.

– К Роману обратилась мать малышки Виктории: она получала анонимные письма, полиция забуксовала, и несчастная женщина решила прибегнуть к помощи частного детектива.

– И чего он добился?

– Он работал над делом много месяцев, но потом заболел и вынужден был отказаться.

– Мадам Савиньи не скрыла от нас, что они с мужем не смогли и дальше оплачивать услуги детектива.

– Все не так! Роман сражался бы за расследование до последнего вздоха, деньги ни при чем. Особенно в деле об исчезновении Виктории! Если я правильно помню, Роман едва покрывал расходы из того, что ему платили родители девочки, да к тому же в половине случаев забывал брать счета.

Жандармы обменялись взглядами, и Борис задал следующий вопрос:

– Если дело не в состоянии здоровья вашего мужа и не в деньгах, почему он бросил работу?

Сюзанна пересела в кресло, глотнула чая и поставила чашку на столик.

– Он собрал толстое досье – я знаю, потому что вычитывала все тексты сама и исправляла ошибки. По правде говоря, я не очень хорошо помню почему… все остановилось внезапно, и он больше никогда не заговаривал об этом исчезновении. Рак лютовал, отнимая у него все силы. Мы оба были заняты больничными делами. Днем и ночью.

Они помолчали. Сюзанна переводила взгляд с одного посетителя на другого и терпеливо ждала, когда один из них заговорит.

– Вы, случайно, не сохранили бумаги мужа? – поинтересовался Максим.

Женщина нахмурилась и на мгновение наклонила голову, потом оперлась обеими руками на подлокотники, чтобы встать, и сморщилась от боли.

– Папки в подвале. Я все сохранила, не решаюсь с ними расстаться – всегда думала, что однажды они пригодятся. И оказалась права. – Сюзанна улыбнулась.

Она вышла в коридор, который вел вглубь дома, сделала несколько шагов и остановилась, обернулась, коснулась указательным пальцем подбородка и огорченно вздохнула:

– Я сейчас вспомнила, что дела Виктории здесь нет. Роман отдал его полицейским, то есть в жандармерию.

Напарники синхронно нахмурились. Почему они не нашли никаких следов в старых папках, если Роман Ланглуа отнес документы в отдел расследований? А не лжет ли вдова? – подумал Максим. Что заставило ее так стремительно передумать? Он не заметил ничего противоречивого в жестикуляции женщины, но ему, как никому другому, было известно, что все человековедческие науки неточны. Тренированный человек легко обманет детектор лжи, а тот, кто знаком с азами синергологии и невербальной речи, умеет контролировать свои реакции, например на допросе. Что, если Сюзанна и этому научилась у мужа-детектива?

– В таком случае придется снова все проверить, – сказал Максим. – Мы могли что-то пропустить, но не нашли следов частного расследования.

– Странно, – живо отреагировала Сюзанна. – Повторяю – досье получилось толстое, и Роман отдал его тогдашнему руководителю расследования Анри Ларже… нет, Сарже.

– Капитану Саже, – поправил ее Борис, стараясь не смотреть на Максима.

21

Гостиная в крошечной квартире Орели Шаппаз напоминала поле битвы. Декораторские усилия матери-одиночки проиграли войну валявшимся повсюду игрушкам троих детей. Висевшая на дальней стене плазма работала с выключенным звуком, безостановочно передавая выпуски новостей. Ахмед чуть не вывихнул лодыжку, споткнувшись о деревянный паровозик прямо у двери. Молодая мать пригласила жандармов войти и увела от детских воплей и смеха на узкий балкон, выходящий на парк.

На Орели был белый комбинезон, перехваченный широким черным нейлоновым поясом, в ушах болтались большие серьги-кольца, которые Эмма охотно бы у нее одолжила. Длинные темные волосы были влажны после душа и благоухали кокосовым шампунем. Орели облокотилась на перила и закурила сигарету. Пламя зажигалки высветило ясные зеленые глаза, изящно обведенные черным карандашом. Эмма, загипнотизированная ее взглядом, не без труда вернулась к реальности и приступила:

– Мы пришли поговорить с вами о Виктории Савиньи, сможете уделить нам несколько минут?

– Если это позволит мне хоть ненадолго заключить перемирие с детьми, уделю хоть сто часов! – ответила Орели хрипловатым голосом, затянулась сигаретой и привычно выдохнула дым в сторону. – Я смотрела новости, – продолжила она. – Ну и странное же дело!

– Вы были ее лучшей подругой, верно? – спросил Ахмед.

– Я была ее единственной подругой, улавливаете разницу?

– Вы виделись после ее возвращения? Говорили по телефону?

– Нет, как бы я могла? Номера телефона у меня нет, и я не полезу через забор, чтобы попасть в дом ее родителей. Видели там журналистскую орду?

– Но вы ведь были очень близки? – не отставала Эмма.

– Нам было по пятнадцать, у обеих чокнутые родители, – конечно, мы держались друг друга. Ее предки – это был особо тяжелый случай, настоящие амиши![14] Мои были куда симпатичнее, их бредовое увлечение Евангелистской церковью продлилось недолго. Теперь они в Ардеше, в уединенном месте, стали сыроедами и целыми днями занимаются йогой. Я считаю, их поиск истины – только предлог, они просто не хотят, чтобы им мешали заниматься любовью, но это больше не моя проблема.

Эмма хихикнула, Ахмед остался невозмутимым.

– Мы пытаемся восстановить последние мгновения жизни Виктории перед исчезновением. Вы в те времена ее прикрывали, так? – очень серьезно спросил он.

– Прошло десять лет! – Орели стряхнула пепел. – Я уже все рассказала полицейским. Виктория вела двойную жизнь, как и я. Нам все запрещали, вот мы и врали напропалую. То я говорила отцу, что иду к ней, то Виктория сообщала предкам, что будет ночевать у меня. Я знала, как буду отвечать по телефону, заранее придумывала всякие небылицы.

– Чем она занималась, если была не у вас?

– Понятия не имею. У нас имелся негласный договор: не задавать вопросов. Я не лезла в ее жизнь, она – в мою. Сами видите, на лучших подруг мы не тянули.

– Ну тогда выскажите предположение, – попросила Эмма, заправив за ухо непослушную рыжую прядь.

– Мы, конечно, иногда болтали, но не откровенничали. У меня была идея насчет Виктории: думаю, она до закрытия сидела в кафе или в баре, потом гуляла до рассвета, прежде чем вернуться домой.

– У нее был парень? Или девушка? – после короткой паузы спросила Эмма.

Орели сильно затянулась, кончик сигареты вспыхнул. Эмма восхитилась ее неспешной пластикой и подумала, что никто не курит чувственнее этой женщины.

– Трудно сказать. На эту тему она никогда не распространялась, но в то лето я заметила в ней перемену, и не требовалось ясновидение, чтобы понять: это сердечко бьется учащенно из-за любви.

Эмма записала несколько слов, а Ахмед воспользовался паузой, чтобы задать очередной вопрос:

– Что вы почувствовали, узнав о возвращении Виктории?

– Честно говоря, меня оно потрясло. Когда узнала, что ее все эти годы держали в заточении, почувствовала себя почти виноватой.

– Но почему? Вы ни при чем.

Орели отвернулась и устремила взгляд на серое небо.

– Не знаю… – тихо произнесла она. – Я говорю себе, что, если бы тогда постаралась узнать Викторию получше, смогла бы помочь полиции. Трудно вообразить, какие адские муки она пережила. Она и ее несчастные родители, которых похититель терзал все эти годы.

Лица Эммы и Ахмеда омрачились, и они несколько бесконечно долгих секунд молча смотрели друг на друга.

– О чем вы, Орели?

Молодая женщина затушила сигарету в глиняной пепельнице – ее форма явно указывала, что этот подарок слепили для мамочки ее дети. Она выпустила дым и ответила:

– Об ужасных письмах, адресованных матери.

Сердце Эммы пропустило удар, и ей показалось, что она летит в пропасть.

– Что за письма? – Ее голос прозвучал почти угрожающе.

Орели в явном недоумении покачала головой:

– Только не говорите, что полиция не в курсе.

Она указала пальцем на дальнюю стену комнаты, и жандармы одновременно повернули голову.

На экране телевизора Инес Зиглер с микрофоном, на котором был чехол с логотипом канала, рассуждала о письмах, адресованных родителям Виктории. Сыщики застыли в молчании. Оба задавали себе один и тот же вопрос: откуда журналистка узнала?

* * *

Глаза Ассии метали молнии; она застыла в дверях общей зоны, как разъяренный цербер, будто решила никого не выпускать.

– Придется быть осторожнее! – гаркнула она. – Я не могу допустить, чтобы жандармерия и уж тем более отдел расследований оказались вовлечены в новый скандал а-ля Леландэ[15].

Это дело оставалось на слуху у всех. После исчезновения малышки Майлиз и задержания некоего Нордаля Леландэ пресса безостановочно писала об этом грязном деле и регулярно распространяла конфиденциальные детали расследования. Новостные каналы ликовали: чем больше обнародовалось эксклюзивных откровений, тем больше становилось зрителей и тем больше денег владельцы каналов требовали с рекламодателей. Все это мешало следователям делать свою работу. Судья, назначенный курировать дело, отстранил жандармерию, отдав предпочтение полиции, и сразу инициировал внутреннее расследование, чтобы найти и наказать «кротов», сливавших информацию журналистам.

Дело Виктории Савиньи притягивало медийщиков во главе с Инес Зиглер, как окровавленная туша козы – голодных гиен. Журналистка удивительным образом каждый раз первой выдавала сенсацию.

Максим успел несколько раз собрать кубик Рубика, прежде чем Ассия, прервавшись на полуслове, испепелила его взглядом и продолжила:

– С этого момента никто не уносит материалы дела домой, все остается в этих стенах. Мне нужны ежедневные доклады о продвижении расследования, а если я замечу, что кто-то отирается возле фургончиков журналюг, к нему будут применены жесткие дисциплинарные меры!

Всем показалось, что температура в помещении опустилась на десяток градусов; жандармы почувствовали себя под тяжелым свинцовым колпаком.

Максим обвел коллег взглядом голодного хищника. Эмма, сидевшая на краешке стула, внимательно слушала начальство, не выказывая ни малейшего испуга или замешательства. Патрик Гора стоял, скрестив руки на груди и высоко подняв голову, как бравый военный, подчиняющийся иерархии. Алмейда терпеливо ждал окончания воспитательного момента, чтобы прикончить очередной шоколадный батончик, лежавший перед ним на столе. Буабид украдкой почесывал подбородок, демонстрируя нарочитую беспечность. Борис, истинный стоик, был холоден, как мраморная статуя, и пристально смотрел на Ассию, положив ладони на стол. Он даже моргал через раз. Загадочный робот, да и только, подумал Максим. Но за полным отсутствием реакции что-то точно скрывается, надо будет за ним присмотреть.

Речь руководительницы бригады вдруг сделалась тише, а потом и вовсе смолкла – разум Максима блуждал в потемках. Он думал о последних минутах разговора с вдовой детектива, назвавшей имя Анри. Почему предшественник Ассии не внес новые данные, представленные Романом Ланглуа, в папку с делом? Борис, Эмма и Ахмед все прошерстили и не нашли ни одного упоминания о работе частного сыщика и о письмах похитителя. Дурное предчувствие холодной змеей закралось в душу. Нужно как можно скорее встретиться с дядей.

Мысли Максима переключились на Элоди. Он помнил сестру юной – круглолицей, с невинным взглядом. Он поправил тонкий браслет на запястье, пропустил его между пальцами. Из задумчивости его вывел зычный голос Бориса:

– Ты с нами, Монсо?

Он тряхнул головой, убрал браслет под манжету и ответил:

– В чем дело?

– Я получил сообщение: Виктория покидала дом, сейчас возвращается туда на такси.

– Еще новости есть?

– На почту прислали медкарту, я ее проглядел – вроде все совпадает. Невозможно определить, были некоторые следы ударов получены в результате аварии или это свидетельства жестокого обращения, но на теле имеются более давние повреждения.

– Подобные тем, которые мог нанести напавший на нее человек, перед тем как убить и выбросить тело?

– В том числе, – ответил Борис и поднялся со стула.

Ассия удалилась, оставив наэлектризованную атмосферу и пустоту под ложечкой. Максим проигнорировал напарника и присоединился к Эмме с Ахмедом, склонившимся над одним из столов.

– Что у вас? Что рассказала Орели Шаппаз?

Ответила Эмма:

– Ни черта. Изложила старую версию, правда добавила, что у Виктории, возможно, был парень.

Борис подошел к коллегам, и лицо Максима замкнулось.

– И она ничего не сказала одиннадцать лет назад? – удивился он.

– Сказала, но другими словами. Тогда жандармы услышали от свидетельницы, что ее подруге случалось не ночевать дома, но это было лишь предположение. Впрочем, как и сегодня.

– Виктория наверняка ей доверилась, – бросил Максим, сжав кулак.

Он хотел бы самостоятельно допросить молодую женщину и посмотреть по реакциям, скрывает она что-то или нет.

– Мы узнали от Шаппаз, что они с Савиньи были не так уж и близки, – добавил Ахмед. – У каждой имелся свой тайный сад, о котором другая ничего не знала.

Борис подбоченился, и висевшие на ремне наручники звякнули.

– Мы продвинулись не дальше, чем одиннадцать лет назад наши предшественники, – с тяжелым вздохом подвел он итог.

– За одним исключением, – возразил Максим. – Сегодня Виктория вернулась домой. Мы должны допросить ее еще раз, расширив круг вопросов. Мы с каждым часом все дальше от похитителя и его сообщника.

Раздавшиеся вдалеке возгласы прервали разговор. Все лица обернулись к дверям: через стеклянные панели различалась суматоха в холле. Два жандарма в форме выскочили из-за стойки и пытались урезонить красномордого мужчину, который отчаянно размахивал руками. Жак Савиньи вопил и отбивался, как медведь, попавший в браконьерские сети.

Услышав шум, Ассия выбежала из кабинета и попыталась успокоить отца Виктории. Максим и Борис наблюдали со стороны, как два волка, караулящие добычу. Внезапно Ассия толкнула одну из створок и махнула рукой подчиненным, призывая их подойти. Вопли Савиньи разнеслись по отделу, как набат в деревне, погруженной в траур:

– Это не моя дочь! Говорю вам, это не Виктория!

22

Тысячи вопросов терзали измученный мозг Максима. Он так крепко стиснул зубы, что заболели челюсти. Перед ним медленно вырастал деревянный дом. Края крыши вровень с землей – это жилище походило на животное, вылезающее из норы после зимней спячки. Максим трижды коротко постучал в дверь, и его сердце на миг учащенно забилось. Послышались шаги, и дверь открылась. На пороге стоял улыбающийся Анри.

– Рад тебя видеть, Максим! Давай заходи.

Лицо гостя осталось бесстрастным – он даже не поздоровался. Анри уже исчез в полумраке коридора, оставив за собой легкий аромат алкоголя. Виски, подумал Максим.

Шагнув в гостиную, он успел заметить, что дядя убирает квадратную бутылку в низкий деревянный бар, стоящий рядом с огромным встроенным шкафом во всю левую стену. Максим решил, что для аперитива рановато – тем более в одиночку. Неужто дядя снова начал пить?

– Ну и рожа у тебя! – ухмыльнулся Анри.

Он жестом пригласил племянника сесть, но тот предпочел вести разговор стоя, лицом к лицу.

– Я пришел обсудить дело Савиньи.

Лицо Анри мгновенно омрачилось, и он бросил взгляд на пустой стакан. Максим понял, что капитану в отставке хочется утопить смущение в крепком спиртном.

– Что ты хочешь узнать? – тусклым голосом спросил Анри.

– Много чего. Но для начала поговорим о нашей встрече у Савиньи.

– Только не надо снова! Кажется, я уже сказал, что вел дело о похищении Виктории, я…

– Вернемся к этому позже, – перебил дядю Максим. – Жак Савиньи вломился в отдел расследований, вопя как резаный, что Виктория – не его дочь. Когда я упомянул о такой возможности, ты ответил, что сегодня все возможно. Не хочешь объяснить, на что намекал?

Анри потер лицо ладонью, несколько раз прерывисто вздохнул и ответил:

– Максим, не ищи знаки там, где ничего нет. Знаешь, я иногда думаю, что синергологическое образование не принесло тебе пользы, скорее навредило. – Он помолчал, снова искоса глянул на стакан и продолжил: – Октябрь девяносто седьмого. Фредерику Бурдену удался неслыханный обман: он выдал себя за техасского мальчишку, исчезнувшего тремя годами раньше, и его отправили в США к родственникам. Сестра и мать уверенно опознали его как Николаса Баркли…

– Мне известна эта история, – перебил дядю Монсо. – Ближе к делу.

– Исчезнувший ребенок был американцем, блондином с голубыми глазами. В девяносто седьмом ему исполнилось бы семнадцать лет. У самозванца были темные волосы, черные глаза. Он был старше, его предки, скорее всего, прибыли с севера Африки, он говорил по-английски с сильным французским акцентом. Но даже мать заявила агентам ФБР, что это ее сын. Иногда отрицание очевидного предпочтительнее страдания.

Максим помрачнел:

– Твое суждение не должно быть искаженным, ты ведь не мать Виктории. Выскажи свое мнение.

– О том, что говорит Жак Савиньи? Что вернувшаяся в их жизнь девушка – не Виктория? Не знаю, Максим, я больше не занимаюсь этим делом. Уверенность даст только тест ДНК.

– Мы запросили ордер.

– Ну и?..

– Если девушка согласится дать биологический материал, мы получим ответ самое большее через двое суток.

Собеседники замолчали, глядя друг на друга в упор.

– Тебе известен Роман Ланглуа? – наконец спросил Максим.

Анри с коротким вздохом устроился поудобнее в кресле.

– Уверен, что не хочешь присесть?

– Зачем? Твои объяснения будут такими долгими? – удивился Максим. Подобным тоном он беседовал с задержанными.

– У меня складывается впечатление, не скрою – неприятное, что ты общаешься со мной свысока. – Анри пригладил седой ежик и надолго замолчал. – Что тебе известно? – внезапно спросил он у племянника.

– Супруги Савиньи наняли Ланглуа, чтобы тот расследовал исчезновение их дочери. Он занимался делом несколько месяцев, отдал им досье, и… все. Что было в его бумагах?

– Ничего, – слишком быстро, по мнению Максима, ответил отставной капитан.

– Почему в твоих записях Ланглуа не упоминается?

Анри вцепился пальцами в кожаные подлокотники кресла, его лицо сморщилось, он не отрываясь смотрел на бескрайний сельский пейзаж за окном.

– Может, порция виски освежит твою память? – Максим вдруг поддался поднимавшемуся в душе гневу.

Анри шумно сглотнул и наконец решился:

– Передай мне бутылку – она там, в баре. Раз уж от тебя ничего не скроешь…

Максим нехотя выполнил просьбу; впрочем, он пришел за ответами по текущему расследованию и вовсе не собирался читать дяде мораль.

Экс-жандарм покрутил золотистую жидкость в стакане, понюхал и закрыл глаза, наслаждаясь торфяным ароматом, потом сделал глоток и с удовольствием причмокнул.

– Ланглуа явился в отдел расследований с результатами своих поисков, – снова заговорил Анри. – Признаю, он хорошо поработал, но все же это были одни только гипотезы и догадки, мы не могли позволить себе проверить все направления, на которые он нас наводил.

– Что за гипотезы?

– Максим, это было в две тысячи двенадцатом, через три года после исчезновения Виктории. Все считали, что она давно умерла, а Ланглуа явился в самый неподходящий момент… С сентября мы занимались бойней в Шевалине[16], все силы были брошены на поиски кровожадного преступника.

– Что ты сделал с досье Ланглуа?

– Передал следственному судье, и тот ясно дал понять, что я должен заняться делом несчастной иракской семьи и велосипедиста.

– То есть ты сознательно отверг новые направления расследования? Вот так просто? Почему? Волновался за свою безупречную карьеру?

Анри смотрел прямо перед собой, упорно не желая встречаться взглядом с обвиняющими черными глазами племянника. В конце концов Максим сдался и рухнул в кресло, стоявшее напротив.

– Я спрашиваю себя, сколько раз ты нарушал правила и не попадался, – процедил он сквозь зубы.

Анри сделал большой медленный глоток, зажмурился от удовольствия, дал обжигающей жидкости стечь в горло, открыл глаза и снова взглянул на Максима.

– Где бы ты сейчас был, не нарушь я устав двадцать лет назад, а?

Жгучее чувство вины пронзило сердце Максима. В памяти яркими вспышками всплывали пугающие картины. Секта; толпа жандармов обыскивает владения Детей Гайи; Элоди; расставание с родителями. Максиму исполнилось четырнадцать, его сестра была уже совершеннолетней. Анри спас их, вырвал из смертоносных когтей секты, в которую родители вовлекли детей против их воли. В качестве шефа отдела расследований он использовал все бывшие в его распоряжении средства, чтобы помочь племянникам. Но Элоди отказалась бросить мать.

Элоди. Следовало рассказать о ней дяде, но Максимом владели гнев и душевная боль, и он никак не мог себя заставить. Не сейчас.

Неожиданно Анри нарушил молчание:

– Я выполнил указания судебного следователя. Все СМИ писали и говорили о Шевалине, интерес к делу Савиньи постепенно угасал, нужно было выбирать.

Максим распрямился, словно решил что-то сказать, но его дядя продолжил:

– Я вовсе не говорю, что дело пустили на самотек, но теперь ты не хуже меня знаешь, как загружены работой жандармы! Открываются все новые расследования, а силы наши не бесконечны. Перед выходом в отставку я составил новый акт и вложил его в дело, чтобы отодвинуть срок давности.

– А куда девались материалы Ланглуа?

– Не помню, – покачал головой Анри.

Максим, неотрывно следивший за его жестами, решил, что он не врет.

– Но ты хоть помнишь, что там было?

– Трудно сказать точно, целая вечность прошла, но это имело отношение к Италии, так что потребовались бы просто нереальные административные запросы. У нас в любом случае не хватило бы людей, чтобы действовать за границей, а тут как по волшебству подвалило четверное убийство, достойное стать сюжетом крутейшего триллера.

– Как Ланглуа свернул на Италию? – спросил Максим.

– Его навел на эту мысль почтовый штемпель на конвертах.

Максим вскочил и кинулся к выходу. Изумленный Анри побежал следом, остановился на крыльце и увидел, как племянник мчится по гравию к своей машине, поворачивается и кричит, срывая голос на ветру:

– Элоди вернулась! Она у меня дома. Если хочешь ее увидеть…

Максим нырнул на сиденье и стартовал, оставив за спиной плачущего Анри.

* * *

Оказавшись в конце переулка, идущего от дома дяди, Максим посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что на выезде на главный проспект к нему приклеился автомобиль, пропустив вперед несколько машин.

Он прекрасно знал, кто установил за ним слежку.

23

Максим торопливо взбежал на крыльцо перед входом в отдел расследований, но внезапно его остановили мощным захватом и окриком:

– Где ты был?

Монсо медленно обернулся:

– Тебе это прекрасно известно, Борис. В следующий раз, если надумаешь следить, выбери тачку, которую я никогда не видел.

Глаза Павловски гневно сверкнули, ноздри раздулись, как у дракона, вознамерившегося полыхнуть огнем. На Максима это впечатления не произвело.

– Не будем устраивать бесплатный цирк для коллег, – спокойно предложил он. – Отцепись и иди за мной, есть новости.

Довольная улыбка Максима бесила Бориса, но его напарник был прав: им следовало держать себя в руках. Войдя в бригаду, Монсо встретился взглядом с улыбнувшейся ему Эммой. Ахмед, сидевший за соседним столом с телефоном возле уха, грыз колпачок ручки и терпеливо ждал, когда собеседник соизволит продолжить поставленный на паузу разговор; потом он откинулся на спинку стула и включил громкую связь. Звучала какая-то классика.

– Привет, Максим, – поздоровался Буабид.

– Вы с Эммой занимались анонимными письмами, которые присылали матери Савиньи? – с ходу спросил тот.

Услышав свое имя, Эмма подошла; Ахмед как раз открыл рот, чтобы ответить, но тут из трубки раздалось хриплое «алло», призывая его продолжить разговор. Максиму ответила Эмма:

– Да, мы сделали копии, они на моем столе. Хочешь взглянуть?

– Вообще-то, меня интересуют оригиналы, но не писем, а конвертов.

Вернувшийся за свой стол Борис вытянул шею над монитором, следя за разговором.

– Их мы тоже скопировали, – сказала Эмма. – Конверты в лаборатории, вряд ли там найдут что-нибудь интересное. – Она пожала плечами.

Максим втиснулся в закуток Эммы, и она открыла светлую картонную папку, лежавшую поверх кипы бумаг.

– Ты ищешь что-то конкретное? – спросила она.

– Почтовые штемпели, – ответил он, склоняясь над копиями.

Эмма подавила смешок:

– Лавашей.

– Что? – Максим резко выпрямился.

– Ты опоздал к раздаче, дружок!

Она повернулась чуть вправо, сложила ладони рупором и окликнула Гора:

– Патрик, можешь объяснить Максиму топографию?

Великан поднялся со скрипнувшего от облегчения стула и подошел, а Максим махнул рукой Борису.

– Письма отправлены из крошечной деревушки Лавашей, – начал Гора. – Это в Италии, в долине, примыкающей к Монблану, недалеко от Курмайора[17]. Вы спросите: «Ну и что особенного?» – и я отвечу: «Ничего», хотя один факт привлек внимание к этой деревне. Совместная операция итальянских коллег из Управления по борьбе с наркотиками и французских таможенников позволила вычислить главную базу гигантской сети распространения героина.

Волосы на затылке Максима зашевелились – у него появилось волнующее предчувствие, что расследование наконец-то стронулось с мертвой точки.

– Когда это случилось?

– Меньше месяца назад.

– Были аресты?

– Да, – ответил Гора. – Но фигуранты мне неизвестны. Я нашел статьи в итальянских газетах о десятке личностей. Все дела ведут разные полицейские службы страны.

– Это далеко отсюда?

– Меньше ста километров, – вмешалась Эмма. – Я посмотрела – на машине доберемся часа за два.

Максим резко наклонился к компьютеру Эммы, разбудил его, подвигав мышкой, уселся и начал прокладывать оптимальный маршрут.

– Дорога проходит через то место, где Дюплесси посадил Викторию в машину.

– Думаешь, есть связь? – вскинулся Павловски.

– Возможно, это совпадение, но мы не можем отклоняться от цели.

– Что предлагаешь?

– Едем в Лавашей.

– Сейчас? – изумился напарник.

Монсо кивнул.

– Итальянцы ни за что не дадут разрешения. Если пойти формальным путем, это займет десять дней!

– Мы отправимся на разведку, – уверенным тоном произнес Максим. – Никакого обыска, никаких задержаний. Будем наблюдателями. Группы Эммы и Патрика берут на себя бумажную работу, составляют список лиц, арестованных в результате операции, и встречаются с судьей, который может выдать разрешение на допрос. Кто знает – если мы покажем этим типам фото Виктории, кто-нибудь может разговориться.

– Даже если удастся убедить судью, все равно потеряем недели!

– Никто не мешает нам провести разведку на местности. След еще не остыл, и хочу напомнить, что прямо сейчас псих, возможно, удерживает в заточении других девушек. Все еще хочешь подождать, Борис?

Павловски нахмурился, почесал гладко выбритый подбородок. Он увидел в глазах Максима ту самую упертость легавого, которую всегда уважал, хотя по большей части не соглашался с методами напарника. Павловски понимал, что долго противиться не сможет, и больше всего боялся, что Ларше отправит его на выезд и ему не удастся проследить за Максимом.

– Говоришь, два часа езды? – спросил он у Эммы.

– Максимум.

Павловски взглянул на свои массивные наручные часы:

– Мы вернемся к вечеру, в худшем случае – ближе к ночи…

Максим, не дожидаясь одобрения старшего по званию, взял со стола кубик Рубика, надел куртку, бросив:

– Ты поведешь?

24

На почтовом ящике, точной копии стоящего перед ними шале, белыми буквами по темному дереву было написано: Bar Ristorante: Tronchey da Giuletta. Заведение расположилось на фоне величественных декораций: острый горный кряж разрывал нависшие серые тучи, хвойный лес доходил до середины подъема, где уступал место коричневатым скалам, дополнявшим рельеф до вершины.

Жандармы проехали по аллее, окаймленной белыми валунами, и припарковались рядом со стареньким «фиатом» тусклого небесно-голубого цвета.

В большом зале пахло фритюрным маслом, а от старого красного ковра – застарелым табачным дымом: ворс впитал его в те благословенные времена, когда здесь еще разрешалось курить. Одна из официанток, окинув напарников взглядом, заговорила с ними по-французски. Она посадила их за стол у большого окна, откуда открывался фантастический вид на долину.

Максим вытер жирное пятно со столика, взял меню, быстро просмотрел его и со вздохом отложил.

– Ничего не нравится? – спросил Борис и тут же спохватился: – Ах да, конечно…

– Меня вполне устроит тарелка жареной картошки, – успокоил его напарник.

– Мы в Италии, в маленьком живописном ресторане, так что увы… Может, возьмешь пасту с соусом песто? – спросил Борис.

– В соусе есть пармезан. Брось, я веганствую двадцать лет и все знаю насчет соусов. Буду есть картошку.

Желая закончить бессмысленную дискуссию, Максим встал и поднял палец, как школьник на уроке или клиент, отчаявшийся добиться ответа на вопрос: «Где тут у вас сортир?» Он и рта не успел открыть, как одна из официанток, нагруженная тарелками и графинами с водой, бросила: «Вглубь и налево» – на безупречном французском и кивком указала направление.

Пока Монсо отсутствовал, Борис пересмотрел перечисленные в меню блюда, одно выбрал и поглядел в окно: вдалеке, на зеленых лугах, паслись белые коровы. Внезапно столешница завибрировала, выведя Павловски из буколической мечтательности. На экране сотового Монсо появилось имя Ассии. Павловски прищурился и спросил себя, с чего это шеф звонит Максиму, а не ему, старшему по званию. Для очистки совести он достал свой смартфон и проверил, есть ли связь. Три полоски подтвердили, что в звонке лейтенанта Ларше и впрямь есть что-то странное.

Вернулся Максим, телефон снова зазвонил, он бросил взгляд на экран и прикрыл его ладонью. Борис по-прежнему любовался видами природы, и Монсо успел убрать мобильник в карман.

– Не хочешь отвечать? – спокойно спросил Павловски.

По спине Максима пробежала ледяная дрожь.

– Обед – святое дело, – сказал он и натянуто улыбнулся.

– А если что-то важное?

– Будьте добры… – Максим поднял руку, чтобы привлечь внимание официантки. – Принесите нам графин воды.

Сообщение получено, подумал Павловски.

* * *

После еды они одним глотком выпили ристретто и последними покинули зал. По дороге в Лавашей они не встретили ни одной машины – им попались только усталый велосипедист и несколько пеших туристов, бредущих по обочине, опираясь на палку.

Через несколько минут справа появилась речка – она текла вдоль извилистой узкой дороги, окаймленной валунами и зеленеющими деревьями. При виде бурных вод внутри у Максима все сжалось, хотя эта река была глубже той, из детства. Он рефлекторно вытянул из-под манжеты рубашки узкий браслет – подарок сестры.

Машина пересекла реку по мосту, и старый заржавевший указатель сообщил, что они въехали в деревню. Справа показался еще один альпийский ресторан, где явно было куда оживленнее, чем там, где они только что пообедали. Должно быть, популярное место, подумал Максим, заметив, сколько автомобилей припарковано на стоянке.

– Покажи, куда мы теперь, – прервал молчание Борис.

Максим вытащил телефон. Борис тотчас покосился на экран и увидел четыре пропущенных звонка от Ассии. Максим смахнул уведомления, запустил приложение GPS и ввел координаты места, которое им предстояло осмотреть.

* * *

В начале посыпанной гравием аллеи путь им преградили коричневые ворота с двумя поросшими мхом большими валунами по бокам. Дверная ручка и замочная скважина опечатаны желтым сургучом, створки плотно затворены. Вид перекрывал небольшой, поросший сосняком взгорок, но за ним жандармы сумели разглядеть полуразвалившуюся крышу амбара.

Борис наклонился, чтобы прочесть предупреждения, оставленные итальянской полицией.

– Никаких сомнений – рейд провели здесь, – пробормотал он себе под нос.

– Иди сюда! – позвал Максим, успевший взобраться на один из валунов.

Борис нахмурился.

– Если кого-нибудь встретим, покажем удостоверения, – сказал Максим, надеясь убедить напарника. – Мы в горах, здесь безлюдно, до первого полицейского поста в долине идти сорок пять минут. Думаешь, местные стражи порядка захотят весь день нареза́ть круги?

Борис издал вздох, превратившийся в глухой рык, и присоединился к Максиму. Они поднялись по каменистой дороге, обогнули взгорок и увидели огромную площадку с двумя зданиями вроде ангара для скота с гигантской металлической дверью-гармошкой. Вдалеке стоял домик, обложенный темным пластинником. Фосфоресцирующая желтая лента полицейского ограждения резко контрастировала с темными тонами окружающей обстановки.

Они обогнули первый зерносклад, и Максим ткнул пальцем в выступ, уходивший в топкую землю.

– Взгляни-ка, здесь есть цокольный этаж, – продолжил он, замедляя шаг, как тигр, преследующий добычу. – Виктория говорила, что ее держали в подвале.

– Ты же не думаешь, что мы прямо сейчас найдем место ее заточения? – Борис покачал головой. – Коллеги из Управления по борьбе с наркотиками наверняка все здесь прошерстили.

– Помнишь, как выглядел тайник Марка Дютру?[18] Во время первого обыска бельгийские полицейские так его и не нашли.

Борис картинно всплеснул руками:

– Даже если мы по невероятной случайности найдем место, где этот тип прятал других девушек, живыми их не застанем.

Максим больше не слушал – он стоял перед узкой деревянной дверью, с которой уже сорвал печать. Никакого уважения к протоколу! – недовольно подумал Борис.

Монсо повернул круглую ручку и толкнул дверь. Скрип почти сразу затих в плотном воздухе комнаты, темнота поглощала весь свет из открытой двери. Максим включил фонарик на телефоне и вытянул руку вперед. Потемки отступали, гонимые лучом, в котором танцевали пылинки. Максим попытался понять, чем пахнет прогорклый воздух, – запах был ему знаком, но откуда?

Максим сделал несколько шагов по узкому коридору в прямоугольное помещение, забетонированное от пола до потолка. Борис молча следовал за ним. Единственным предметом обстановки был старый растрескавшийся эмалированный бидон у дальней стены; к крышке прилипли три белые восковые лужицы от прогоревших толстых свечей. Максима осенило – он вспомнил этот запах: так пахнут свечки, которые зажигают прихожане в церкви, молясь об исполнении просьб.

Он направил свет фонарика на левую стену. Луч робкими бликами скользнул по тусклому металлу стальной двери. Сердце забилось чаще, и в царившей вокруг мертвой тишине Максим услышал стук в висках. Если за этой дверью комната, полиция наверняка уже перевернула там все вверх дном, но Монсо почему-то хотелось войти и проверить самому. Он осмотрел металлическую поверхность, но факт оставался фактом – ручки не было. Борис вытянул шею и только что не приклеился носом к притолоке.

– Все заварено, – сказал он и провел пальцем по стальному шву, крепившему дверь к раме.

От адреналина зрачки Максима расширились, и он несколько раз ударил кулаком в дверь. Борис вздрогнул.

– Здесь есть кто-нибудь? – завопил Максим, не переставая колотить в дверь. Эхо рвалось прочь и разлеталось по долине.

– Что ты творишь? Прекрати! – гаркнул Борис, схватил напарника за руку и попытался оттащить.

Максим был бледен, как жертва вампира, его взгляд стал безумным, а перекосившееся лицо, подсвеченное фонариком, напоминало маску одержимого.

– Перестань тарабанить, переполошишь всю деревню! Здесь много недель никого нет, сам видишь.

Максим издал тяжкий вздох и вышел, оставив напарника в полной темноте.

Издалека, со стороны гор, донесся собачий лай. Павловски догнал коллегу и спросил ровным тоном:

– Зачем мы здесь, Максим?

– Только эта деревня связывает Викторию с ее палачом.

– Что мы на самом деле тут забыли?

Максим чуть запрокинул голову и устремил взгляд на величественную панораму гор. Солнце нырнуло за скалистый утес, оставив после себя бледный ореол света.

– Ты ведешь себя как человек, пытающийся исправить какую-то ошибку.

Максим резко повернул голову и встретился взглядом с Павловски:

– Откуда такие мысли?

– Ниоткуда, просто показалось… – Борис пожал плечами. – Что мы здесь делаем? Потратили два часа на дорогу, чтобы обозреть заброшенный перевалочный пункт торговцев героином. Как он связан с нашим делом, можешь объяснить?

– Зачем ты в таком случае поехал со мной?

Собачий лай прозвучал ближе.

– Я выше тебя по званию, Максим, это во-первых, а во-вторых, ты находишься под моим надзором.

Монсо непроизвольно сжал кулаки:

– Мог бы приказать мне остаться в отделе и работать над чем-нибудь другим.

– Одного у тебя не отнимешь – твоего нюха. Сам знаешь, я не поклонник твоих методов, но с малышкой Викторией ты оказался на высоте… Шестое чувство у тебя точно есть.

Продолжая говорить, Борис сделал несколько шагов к дому, последнему строению огромной усадьбы. Максим не сдвинулся с места, и Борису пришлось остановиться.

– Не хочешь еще раз нарушить итальянский закон и сорвать печати с дверей этого дома? Раз уж мы приехали, давай рассеем все твои подозрения, а? – предложил он.

Максим с тяжелым вздохом последовал за напарником. По большому счету коллега был прав.

В нескольких метрах от дома они переглянулись, одинаково озабоченные опасной близостью рычащего пса.

– Здесь кто-то есть, – шепнул Павловски.

Прогремевший выстрел оглушил жандармов.

Не медля ни секунды, Максим опрокинул Бориса на землю и прикрыл собой. Собака лаяла надсадно и зло, как будто надеялась, что вот-вот прольется кровь. Максим узнал механический звук перезаряжаемого помпового ружья. Раздался второй залп, и он вскрикнул от боли – свинцовая дробь попала ему в ногу, но Борис остался невредим и, шевельнув бедрами, не без труда вытащил оружие, вытянул руку как можно дальше и выстрелил в воздух, вслепую.

– Полиция! Polizia! – взревел он, выбираясь из-под Максима.

Слева снова залаял пес, а метрах в десяти зашелестели кусты.

– Я могу тебя оставить, все будет в порядке? – спросил он, наклоняясь к Монсо.

– Давай, за меня не бойся, – прошипел тот сквозь зубы, стараясь не касаться раненой ноги.

Борис рванул с места, как спринтер, и его длинные ноги преодолели расстояние до стрелка в мгновение ока. Человек с длинными седыми волосами рвался к лесу, естественной границе этих мест. Борис ускорился, напрягая все силы, и через несколько секунд расстояние между ними сократилось в разы. Павловски то и дело вертел головой, ища взглядом собаку. Он не был знатоком кинологии, но рискнул предположить, что это пес средних, но вполне достаточных размеров, способный вывести его из строя.

Через несколько метров он снова крикнул:

– Стоять! Полиция! Стоп!

«Стоп» – универсальное слово, беглец не сможет сослаться на языковой барьер.

Борис выстрелил в воздух, человек рухнул на землю и прокатился вперед по ковру прошлогодних листьев. Собака, похожая на австралийскую овчарку, подбежав к хозяину, повернула голову к жандарму и ощерилась; с клыков капала пена. Псина готовилась напасть, ее хозяин пытался нащупать оружие, так что Борису следовало поторопиться. Тяжело переводя дух, он наставил «зиг-зауэр» на собаку. Пуля попала в корень дерева, пес взвизгнул от страха и убежал.

– Non si muova![19]

Это был голос Максима. Он выстрелил в воздух, не дав напарнику убить животное, и теперь держал на прицеле беглеца, стоя на здоровой ноге. Его шатало.

Мгновенно оценив ситуацию, Борис отшвырнул ружье носком ботинка и наступил на руку стрелка. Тот хрипло вскрикнул, корчась от боли.

– Не стреляйте, не стреляйте! – произнес он на безупречном французском.

25

Высокие скулы Инес Зиглер поднялись на добрый сантиметр, придав тонкому лицу плотоядное выражение. Журналистка хищно улыбнулась и попросила:

– Айя, прочти-ка мне еще раз выжимку.

В деловых апартаментах отеля, где разместился журналистский пул, установилась тишина. Инес встала и подошла к балконной двери. Зрелище тихих вод озера успокоило ее.

– «Те же, там же, и все сначала?» – прочла вслух молодая журналистка.

Можно ли было спасти Викторию? Тень Шевалинской бойни.

В свое время дело взбудоражило весь регион. 11 августа 2009 года Виктория Савиньи провела день на пляже, но домой не вернулась. Родители девушки снова увидели ее спустя десять с лишним лет. Анри Саже, тогдашний шеф разыскной бригады жандармерии Анси, которому было поручено дело, заявлял следующее:

«Вокруг не осталось ни одного камня, под который я не заглянул, ни одной двери, в которую мы не постучали, ни одной улики, которую мы не изучили во всех деталях».

Но кое-что осталось за кадром, и это кое-что мы обнародуем сегодня благодаря добытому Smartmedia документу. Капитану Саже было отдано недвусмысленное распоряжение сконцентрировать усилия на другом деле – впрочем, не менее загадочном: четверном убийстве в Шевалине. В письме следственному судье от сентября 2012 года упоминаются новые направления расследования, предложенные Мартеном Д.[20], частным детективом, нанятым семьей, о которых он сообщил Саже. Эти сведения были сознательно отставлены в сторону в пользу совсем свежего дела, о котором трубили все СМИ. Источник, близкий к следствию, сообщил нам на условиях анонимности, что три года спустя после исчезновения девушки жандармы практически не надеялись найти ее живой.

Сегодня, когда она вернулась к семье, мы вправе задать вопрос: не была ли безопасность и сама жизнь девочки-подростка принесена в жертву на алтарь общественного мнения ради дела, которое с помощью газет и телевидения обрело общенациональную значимость?

Какие объяснения сегодня представит Виктории Анри Саже?

Инес помолчала, вздохнула и вынесла вердикт:

– Неплохо, теперь можно отослать материал. Мне не слишком нравится название, но…

Журналистка опять сделала паузу, повернулась и сделала несколько шагов к Айе.

– «Можно ли было спасти Викторию?» – что-то вроде этого… Нет, подожди, вот так: «Можно ли было спасти Викторию из когтей ее палача?»

Она довольно улыбнулась, а сидевшая напротив молодая женщина внесла исправления в статью.

– Тома, отошли скан письма судебного следователя и поговори с юристами – нужно понять, что можно предъявлять, что нет. В общем, обычная процедура, чтобы к нам было не подкопаться.

Камилла и Илена уткнулись в экраны своих ноутбуков, сделав вид, что страшно заняты делом. Обе прекрасно знали, что Зиглер очень скоро доберется и до них. Она приближалась к журналисткам – каблучки цокали по паркету.

– На каком мы свете, девочки? Удалось связаться с семьей?

Молодые женщины переглянулись, и Илена незаметно кивнула, предоставляя отчитываться коллеге.

– Не получилось, – робко произнесла Камилла. – Эти люди терпеть не могут журналистов. Клянусь, мы исчерпали все аргументы.

– Каждый мечтает о пятнадцати минутах славы и точно представляет, как это должно случиться. Нужно проникнуть в их мечты, узнать, о чем они фантазируют. И двери распахнутся.

Илена пришла на помощь Камилле:

– Родители очень религиозны – как амиши. Не уверена, что они вообще о чем-нибудь мечтают и фантазируют… Не хочу даже воображать.

Инес прошлась до стола, где сложила свои вещи, взяла мобильный, покопалась в контактах, и ее глаза хитро сверкнули.

– Я точно знаю, как мы сможем подобраться к Виктории, – объявила она и поднесла трубку к yxy.

* * *

Стрелок был человеком среднего роста, с выразительным лицом и длинными седыми волосами, придававшими ему вид авантюриста былых времен или хиппаря семидесятых. Рабочие штаны, мятая рубаха и грубые ботинки на ребристой подошве были одного цвета – хаки, как армейская форма. Борис приковал безумца к дереву – достаточно тонкому, чтобы застегнулись наручники, но вполне прочному, чтобы тот не смог сломать его и смыться. Максим присел на пень, чтобы дать покой раненой ноге.

На опушке появился внушительный силуэт Бориса: он нес аптечку из служебного автомобиля. Жухлые листья скрипели под его тяжелыми шагами.

Седой едва заметно кивнул псу, и тот мгновенно улегся на землю, положив голову на лапы.

– Ну что, в больницу? – спросил Павловски, приближаясь к напарнику с флаконом «Бетадина».

– Кажется, дробь просто задела щиколотку. Прочищу рану, а там посмотрим. Ужас до чего больно, – ответил Монсо, посмотрев на напарника.

Борис положил аптечку на землю и подошел к пленнику:

– Теперь поговорим с тобой.

Мужчина потер лицо свободной рукой, и на щеках остались следы грязи.

– Простите, я не знал, что вы из полиции, – произнес он с искренне удрученным видом.

– И что с того? Нельзя вот так запросто стрелять по людям! – проворчал Борис. – Вы француз?

– Нет. Я живу в доме там, сзади…

Павловски бросил на него недоверчивый взгляд, хотя этот тип говорил на безукоризненном французском. Сам Борис не знал ни одного итальянского слова. Валле-д’Аоста – один из пограничных районов, где бытует смешение культур и языков, в точности как в Эльзасе или Стране Басков. В таких краях довольно много людей свободно говорят на двух языках.

– Какого дьявола вы вздумали в нас стрелять?

– Я просто хотел пугнуть, а не ранить или, не дай бог, убить, – ответил злоумышленник, соскребая с щеки засохшую землю.

– Не хотел, но ранил, – заметил Максим, бинтуя ногу.

– Вы были слишком далеко, а я слеп как крот. Простите, мне правда жаль, но после полицейского рейда меня каждую неделю навещают наркоши. Прочли, наверное, газеты и надеются, что смогут найти хоть одну дозу. То ночные оргии, то какие-то придурки забираются на мою территорию, чтобы стырить хоть что-нибудь! Беда, да и только!

– В таких случаях вызывайте полицию.

– Сначала я так и поступал, потом они перестали реагировать, вот и пришлось перейти к силовым методам. Обычно хватает одного выстрела, чтобы все разбежались, как кролики. – Он помолчал, глядя на Максима, и спросил: – Не сильно я вас?

Тот покачал головой:

– Переживу. – После чего закрепил повязку пластырем и посмотрел на Павловски. – Пожалуй, мы можем отвязать нашего нового знакомого.

Борис упер руки в бока, обдумывая слова напарника.

– Будете хорошо себя вести, если я вас освобожу? А собака?

Итальянец судорожно покивал, протянул руку и погладил зверюгу.

– Берлу – славный пес, – сказал он, пока Павловски отстегивал наручник.

– Как его зовут? – спросил Максим, медленно, с трудом поднимаясь с пня.

– Берлу… Берлускони.

Сыщики улыбнулись.

– Однажды, десять лет назад, он появился в моем саду. Я так его назвал, потому что он уже тогда выглядел старым, хотя я по сей день не понял, сколько ему лет. Он то вдруг исчезает, то снова появляется как по волшебству, будто и не уходил никуда. Как Берлускони.

Когда со старика сняли наручник и он стал растирать запястье, Берлускони вскочил, виляя хвостом, готовый в любой момент сорваться с места и бежать за хозяином куда угодно.

– Ну так… что со мной будет?

Борис повернулся к Максиму, и тот незаметно покачал головой.

– Как вас зовут?

– Джанни.

– Ладно, Джанни, ничего с вами не будет. У нас тут нет полномочий, но я дам вам совет: удостоверьтесь, что ваше ружье зарегистрировано, и, главное, больше не палите в кого попало.

Максим прежде не был знаком с великодушной ипостасью напарника. Неужели тот чувствует себя обязанным, потому что коллега защитил его от выстрела? Борис поэтому на мгновение перестал скрывать глубоко запрятанное милосердие? Или просто хочет доказать, что тоже способен на время освободиться от диктата законов и процедурных правил?

– Джанни, вы ответите на несколько вопросов? – спросил Максим.

– Конечно отвечу, как не ответить…

Итальянец отвел взгляд, судорожно скребя затылок.

– До полицейского рейда вы даже не подозревали, что здесь творится?

Джанни не поднял глаз – так и стоял, кусая губы, постукивая носком ботинка по круглому камню.

– Вы наверняка видели людей, которые сюда приезжали и чем-то тут занимались? – надавил Максим. – Вы видели девушек? Молоденьких девушек?

По лицу Джанни пробежала тень, и он тяжело сглотнул. Что-то скрывает, насторожился Максим. Он искоса взглянул на собаку, потом на ружье, прикидывая расстояние от оружия до его хозяина. Джанни, благодарение богу, стоял далеко – вряд ли он решится на отчаянный шаг. Сыщик вздохнул свободнее, но боль в ноге усилилась.

– Тут вот какое дело… – наконец произнес старик. – Я лишь недавно вернулся в дом. Эти типы снимали его у меня за хорошие деньги целых восемь лет. Но я же не знал, что они дилеры…

– То есть вы ничего не замечали? – строго поинтересовался Павловски.

– Ноги моей тут не было все восемь лет!

Максим вздохнул и сжал кулаки, когда все трое зашагали прочь из леса.

* * *

Сумерки смыли синеву с неба, вернулись ночные птицы, и пространство заполнили их странные, тревожащие душу голоса. В машине Максим сразился с пассажирским креслом, чтобы дать больше места раненой ноге.

– Предупреждаю сразу: вернемся – поедем в отделение скорой помощи! – отчеканил Павловски. – Врач должен осмотреть ногу. Нужно обязательно извлечь все дробины, чтобы не случилось заражения.

Максим кивнул, и они наконец тронулись.

Несколько минут оба молчали, потом Борис сделал глубокий вдох и обратился к Монсо, не отводя взгляда от дороги:

– Спасибо, что прикрыл.

Ответить Максим не успел – подал голос телефон, который Павловски закрепил над коробкой передач, чтобы использовать как навигатор.

– Слушаю тебя, Эмма, – откликнулся Борис, включая громкую связь.

– Где вы?

– Возвращаемся. Будем меньше чем через два часа.

– И что дал ваш… визит?

Борис взял паузу, посмотрел на напарника, на его рану. Если сейчас признаться, что Максима подстрелили, у них будут такие проблемы, что лучше не представлять какие. Производственная травма при исполнении, да еще и под его контролем. Придется объяснять каждый шаг, писать подробные рапорты, а Борис, несмотря на уважение к руководству и протоколу, не был уверен, что хочет всем этим заниматься. Особенно сейчас, в разгар такого важного расследования, как дело Виктории Савиньи.

– Пустышка. Там все опечатано, никто ничего не видел. Прогулялись впустую, но хоть развеялись.

Он подмигнул напарнику, но тут же решил, что дольше фамильярничать незачем. Гул мотора заполнил паузу в разговоре.

– Ты ведь позвонила не только затем, чтобы поинтересоваться нашими успехами?

– Мы получили результаты генетической экспертизы, и я решила сообщить вам.

Дрожь пробежала по позвоночнику Монсо от копчика до затылка, и он распрямился.

– Жак Савиньи прав, – продолжила Эмма. – Виктория – не его дочь.

26

Действие болеутоляющих закончилось, и рана разбудила Максима прежде, чем прозвонил будильник. Накануне Борис сдержал слово, дождался, когда врачи осмотрят напарника, и доставил его домой. Максиму снова пришлось оправдываться перед Ассией. У нее уже появились серьезные опасения, так что придется рассказать про Элоди. Он до сих пор не сделал этого из-за парализующего страха, что сестра исчезнет бесследно; Максим жил, впитывая и архивируя проведенные с ней мгновения в тайнике памяти, как будто заговаривал страх: «Пусть все продлится подольше!» Иногда он чувствовал себя как приговоренный к смертной казни, которого изредка навещают в преддверии большого прыжка. В его жизни не было ничего более зыбкого, чем встречи с Элоди после разлуки. Странным образом этот навязчивый страх возбуждал – подобно беглецу, Максим наслаждался каждой секундой, проведенной в обществе сестры: то были бесценные мгновения, украденные у жизни в ожидании, когда их настигнет рок. По этой причине он был пока не готов разделить свою радость с другими людьми. Не сейчас, не раньше, чем он насладится сладостью момента. Максима удивляло, что дядя до сих пор не связался с племянницей. Возможно, боится открыть ящик Пандоры, из воспоминаний о прошлом выпустить демонов, которые его сожрут? Или хочет прикончить бутылку виски, прежде чем примет решение?

Максим приковылял на кухню и увидел, что сестра готовит завтрак. Элоди не сразу обернулась, и он успел восхититься очертаниями ее фигуры, контуром плеч, цветом волос.

– Спасибо, что уступила кровать на эту ночь, – сказал он.

– Не хватало, чтобы ты в собственном доме спал на диване, тем более после ранения!

Полосатый кот потерся о ногу Максима, и тот зашипел от боли.

– Я не нашла сухой корм для твоих мохнатых друзей, – тихо сообщила Элоди.

– Проклятье, забыл купить!

Она поставила перед братом стакан апельсинового сока и погладила по плечу. Максим вздрогнул и на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь лаской.

– Ничего страшного, я схожу в магазинчик.

Максим почувствовал облегчение: значит, она останется еще как минимум на день. Он выдвинул высокий стул и сел. За двадцать лет он второй раз завтракал с сестрой. И оба раза надеялся, что не в последний.

– Твой телефон все время подавал голос, – сообщила Элоди.

Накануне он так устал, что не нашел в себе сил объясняться с Ассией и оставил телефон на подносе в прихожей, рядом с ключами.

В подтверждение слов сестры мобильный снова завибрировал, связка ключей ответно звякнула. На экране высветилось сообщение от Эммы крупными буквами:

СМОТРИ НОВОСТИ!!!

Максим представил, как коллега пьет кофе, не отрываясь от выпусков новостного канала. У него-то телевизора не было. Вернее, был – пылился в подвале, – но Максим так его и не подключил, к великому изумлению квартирной хозяйки.

Впрочем, чтобы быть в курсе новостей, ящик ему не требовался – он прекрасно знал, как получить информацию о деле Савиньи. Инес Зиглер с командой не просто так задержалась в этих краях – у журналистки сверхъестественное чутье на сенсацию.

Едва справляясь с рвущимся из груди сердцем, Монсо вошел на мобильный сайт Smartmedia и сразу увидел спойлер – ударный материал, который наверняка имела в виду Эмма.

«Результаты анализа ДНК: есть вероятность, что личность Виктории Савиньи была присвоена».

* * *

В конце мощеной аллеи, спрятанной за пышными кронами деревьев, стояло прямоугольное здание, где раньше занимались спортом жившие в казарме жандармы, которым требовалась дополнительная физическая нагрузка. У одного вышедшего в отставку капрала был черный пояс по дзюдо, и он дважды в неделю проводил занятия со всеми желающими. Лет десять назад построили новенький «гимнасий» с оборудованием для различных видов спорта, а зал для восточных единоборств забросили, превратив в архив. С некоторых пор Ассия и Максим назначали здесь тайные свидания. Они часто занимались любовью на старых пыльных татами, не замечая неудобств. Максим встретился с Ассией перед началом рабочего дня; она была ужасно встревожена.

Он оставил машину за забором казармы, незаметно пробрался к бывшему спортзалу сквозь заросли, несколько раз оглянулся, проверяя, нет ли слежки, и вставил ключ в замочную скважину. Когда дверь распахнулась, ноздри защекотал знакомый неповторимый аромат Ассии. Она стояла неподалеку от двери; лицо строгое, что не умаляло ее привлекательности. Блестящие гладкие волосы Ассия зачесала назад, как Максиму нравилось. Пухлые губы, чуть тронутые блеском, манили и возбуждали.

Он заметил огонек в глазах любовницы и бросился в ее объятия. Они ласкали друг друга, летели минуты. Ассия в конце концов отодвинулась, пристально посмотрела на него и сказала:

– Ну слава богу! Я уж испугалась, что ты больше не хочешь меня видеть!

Максим шагнул назад, отер нижнюю губу и застенчиво улыбнулся.

– Мы потом продолжим, обязательно, еще как продолжим, но позвала я тебя не для того.

– Я догадался, – спокойно ответил он.

– В отделе расследований «крот», – с мрачным видом продолжила Ассия. – Кто-то сливает все детали дела Савиньи журналистам.

Такого Максим не ожидал. Он предполагал, что она поделится с ним сомнениями по поводу расследования и поинтересуется его мнением касательно возможной подмены личности, но Ассию больше всего тревожило нарушение тайны следствия.

Максим молчал, и она потребовала, грозно сдвинув брови:

– Поклянись, что ты ни при чем!

Он энергично потряс головой. Ему не пришло на ум задать ей тот же вопрос – он был уверен, что эта женщина не могла сливать конфиденциальные сведения. Ассия возглавила бригаду всего год назад, и подозрение в коррупции загубило бы не только ее профессиональную карьеру, но и человеческую репутацию. Темными делишками с журналистами занимались в основном те, кто находился в самом низу иерархической пирамиды, – люди, жаждущие признания или сильно нуждающиеся в деньгах.

– Есть догадки? – спросил он.

– После первых утечек я подумала, что это может быть любой в отделе – выбирать было из кого, – но сейчас все иначе.

– То есть?

– Только группы, занимающиеся делом Виктории, знали о результатах анализа ДНК.

– Кто остается? Павловски, Буабид, Алмейда, Гора и…

– Эмма Леруа. Да, я знаю, что вы друзья, но должна проверить всех.

Максим поморщился и почесал висок.

– Во всем виновата Зиглер и ее банда из Smartmedia.

– Конечно, – кивнула Ассия. – Но у них есть источник – они получают свеженькие сенсации прямиком из наших протоколов. Каждая статья о деле Савиньи рождает эхо, все медийные ресурсы дублируют информацию. Боюсь, в свете последней утечки следственный судья заберет у нас дело.

– Думаешь, подключат Генеральную инспекцию Национальной жандармерии?

– Да, если мы не успеем вычислить «крота».

В огромном зале стало тихо. С улицы, от казармы, донеслись голоса. Рассеянный свет, проникавший сквозь грязные стекла, мягко очерчивал силуэт Ассии. Максиму снова захотелось прижать ее к себе, он так много готов был сказать этой женщине, но острота ситуации требовала собраться, сосредоточиться на расследовании. Второстепенные дела подождут.

Максим сделал несколько шагов к центру зала, и Ассия заметила, какая странная у него походка.

– Ты поранился? – спросила она.

– Да нет, ерунда – подвернул ногу в Итальянских Альпах.

Ассия кивнула и вернулась к обсуждению причины их тайной встречи:

– Итак, «крот». Я тебе доверяю и прошу смотреть в оба. Твои способности наблюдателя нам пригодятся, только будь осторожен, не выдай себя.

Он поднял глаза и несколько секунд смотрел на восьмиметровый потолок, о чем-то напряженно размышляя, потом подошел к Ассии, погладил ее по щеке и сказал:

– Я знаю, как вычислить предателя.

27

В помещении бригады пахло свежесваренным кофе, в воздухе повисло напряжение. Лейтенанта Ларше вызвали к следственному судье – на его зов следует откликаться мгновенно, и подобное приглашение, как правило, не предвещает ничего хорошего. В отсутствие Ларше Борис, как старший по званию, приступил к разбору полетов.

Он налил в стакан воды, поставил перед собой. Дождался, когда все усядутся вокруг столов, сдвинутых в центр комнаты, и угомонятся.

– Для начала проясним ситуацию с результатом анализа ДНК, – выдержав паузу, сказал Борис. – Эмма, докладывай…

Разговоры смолкли, и Эмма заняла место Павловски.

– В нашем деле произошел неожиданный поворот! – Она улыбнулась. – Виктория Савиньи – не дочь Жака Савиньи.

Последние слова эхом отразились от стен, по комнате пробежал шепоток. Эмма с удовольствием длила торжественную, почти театральную паузу.

– Не биологическая дочь, – пояснила она. – Зато с Мари Савиньи почти полное генетическое совпадение – девяносто девять и девяносто девять сотых процента.

– Я не врубаюсь, – подал голос Гора с другого конца комнаты. – Она Виктория Савиньи или нет? – Патрик простыми словами сформулировал то, что интересовало всех.

Эмма усмехнулась и объяснила еще раз:

– Виктория – дочь Мари Савиньи, а Жак Савиньи – не ее отец.

– Но как? – изумился Алмейда. – Они женаты целую вечность!

– Ну, надо думать, случилось нарушение священных уз брака, – добавила Эмма. Раздались смешки, и она продолжила: – Жак Савиньи заявился сюда в истерике, орал не переставая, что Виктория не его дочь. Похоже, он всегда подозревал жену в неверности, а после возвращения девушки, которая сильно изменилась, окончательно слетел с катушек и утверждает, что она – ненастоящая Виктория. И теперь его и наши сомнения рассеяны.

– Это что-нибудь меняет в деле? – поинтересовался Гора.

– Нет, мы по-прежнему ищем похитителя Виктории, биологическое отцовство Жака Савиньи или отсутствие такового не важно. Несложно влезть в его шкуру – он переживает тяжелый момент, но к делу это отношения не имеет.

– Спасибо, Эмма, – поблагодарил Борис, собираясь встать.

– Это еще не все, – продолжила она. – Я запускаю широкую отработку дел об исчезновении девочек-подростков в регионе за последние десять лет. Их невероятно много: я проверила последние пять лет и уже наткнулась на пятьсот подозрительных исчезновений.

На лицах Буабида и Гора читалось удивление. Максим подумал о пятидесяти тысячах случаев, которые французские журналисты спешат объявлять исчезновениями каждые десять минут. Реальность не так ужасна, некоторые описания исчезнувших людей часто относятся к одному и тому же делу, хотя цифра в любом случае пугающая.

Борис не отступился от роли руководителя: он назначил две пары следователей, поручил им собрать и проанализировать все данные по делу. Вчетвером они, конечно же, обработают куда больший массив информации, но все прекрасно понимали, что шанс отыскать надежный след ничтожен, как джекпот в лото. Максим предложил сузить рамки поиска: брать случаи исчезновения несовершеннолетних девушек с физическими характеристиками, близкими к данным Виктории. Похититель предположительно страдает социопатологией, которая вынуждает его придерживаться строго определенного modus operandi, то есть этот человек может охотиться на совершенно определенный тип девочек-подростков.

Эмма Леруа вернулась на свое место, и Борис продолжил совещание.

– Прежде чем закончить, хочу коротко доложить, что мы с Максимом видели в Лавашей. Ничего особенного. Территория огромная, но достаточно изолированная, чтобы годами не привлекать внимания любопытных и представителей власти. Нетрудно представить, как эта база расфасовки героина функционировала, не вызывая ни малейших подозрений. Связь с Викторией Савиньи еще предстоит установить, но лично я не уверен, что таковая имеется.

Он глотнул воды, и Патрик Гора успел вклиниться:

– Но ведь все анонимные письма были отосланы из этой деревни? И как это объяснить?

– Возможно, простым совпадением, – ответил Борис.

Жандармы отреагировали недовольным гулом, и Павловски почувствовал, что должен сию минуту вернуть себе контроль над ситуацией.

– Отправитель мог быть членом преступной организации, а зачем он посылал письма, придется выяснять. Не исключено, что, помимо торговли героином, дилеры занимались вымогательством, шантажом и черт знает чем еще.

Объяснение удовлетворило не всех, но возбуждение подутихло. Максим, ерзавший на стуле от нетерпения, решил вступить в разговор:

– У меня есть наметки теории, но белых пятен все еще слишком много.

Борис незаметно сжал кулак, глотнул воды. Напарник снова не пожелал предварительно поделиться соображениями с ним. Павловски постарался скрыть недовольство за улыбкой.

– Слушаем тебя, Максим, – процедил он сквозь зубы.

Павловски сел, уступая первенство новому докладчику, но Монсо предпочел говорить со своего места:

– Полицейский рейд состоялся примерно за месяц до возвращения Виктории, и, хотя в первый момент интуиция твердила, что девушку могли держать в Лавашей, сроки не совпадают. А вот хронология интригует: тот факт, что события так близки по времени, не оставляет места случаю. Похититель вполне мог быть одним из банды наркодилеров и скрылся от полицейских до рейда, то есть знал заранее о визите наркоконтроля и успел тем или иным способом переместить Викторию в другое место.

Борис нахмурился, заметив нестыковку в рассуждениях коллеги, и не преминул поделиться с остальными:

– Виктория ни разу не упомянула, что ее перевозили.

Максим как будто ждал этого замечания:

– Несчастная молодая женщина должна пересказать нам события одиннадцати лет в аду. Мы пока скользим по поверхности. Понадобятся недели, а может, месяцы, чтобы у нее в голове все разложилось по полочкам и она сумела дать связные показания. Не исключено, что каких-то событий она не помнит; ее могли накачивать наркотой. Я не исключаю, что мы услышим от Виктории ложные воспоминания о том, чего никогда не было, – то, что ей внушали все время. Палач одиннадцать лет оказывал на жертву психологическое давление. Жертвы, которым нанесли подобные травмы, часто замещают реальность воображаемым, чтобы смягчить ужас ситуации. Как бы то ни было, мы должны идти по реальным следам, основываясь на логически допустимых фактах. Необходимо поговорить со всеми, кто присутствовал при ликвидации сети в Лавашей.

Буабид помахал красной картонной папкой:

– Все здесь! Международные требования были запрошены вчера в конце дня, но сам знаешь, как неповоротлива система…

– Давайте все-таки взглянем на все имена – авось да заметим что-нибудь.

Ахмед хлопнул папкой по столу и кивнул.

Борис стиснул зубы, чтобы скрыть недовольство: его как будто отодвинули. Максим никогда ничем с ним не делился, и Павловски узнавал о гипотезах напарника в последний момент. Он не забывал о героическом поступке Максима, защитившего его, но проблему все равно требовалось решать.

Он слегка покачал головой, гоня эти мысли прочь, и встал, но тут дверь с треском распахнулась, и вошла Ассия. Застывшее лицо выражало досаду и разочарование – она словно заранее просила прощения за то, что сейчас сообщит.

– Я только что от судьи. Присутствовал прокурор. Дело забирают расследователи из Шамбери.

Раздались возмущенные возгласы, Максим так крепко сжал кулаки, что побелели костяшки. Жандармы только-только начали плотнее внедряться в хитросплетения дела, и тут ковбои из Шамбери грубо вторгаются на их территорию, вытаптывая следы, чтобы в случае успеха присвоить себе все лавры.

Этого следовало ожидать, рассудил Максим. В глубине души он удивлялся, что их не обобрали раньше. Результат, однако, тот же: едва чужаки войдут на их территорию, с делом Виктории Савиньи можно будет попрощаться.

28

Глухой шум. Придушенные крики – возможно, рыдания.

Суета на первом этаже усиливалась, карабкалась по старой лестнице к двери комнаты Виктории.

Много часов она лежала на старомодной кровати, окутанная запахом детских воспоминаний. Брюзжание и вопли этажом ниже тоже напоминали о прошлом. О тех минутах, когда она, совсем как сейчас, предпочитала воткнуть наушники старенького айпода в уши и гонять по кругу альбом «The Fame» Леди Гага.

Сегодня никакой музыки. Виктория смотрела в потолок и спрашивала себя, какая сверхъестественная сила принуждает ее оставаться в доме родителей. Она вспомнила, как на уроке по греческой мифологии преподаватель объяснял классу, откуда пошло выражение оказаться между Сциллой и Харибдой. Виктории пришло в голову, что это выражение придумали специально для нее.

Внезапно она услышала грохот разбившегося стекла, испуганный крик матери. Сердце Виктории заколотилось, она стиснула зубы и, твердо решив вмешаться, кинулась вниз по лестнице на подгибающихся ногах.

Кухня была перевернута вверх дном, словно по ней пронесся ураган. Маленький белый сервировочный столик, стоявший у стены, разлетелся на куски, и осколки валялись на терракотовых плитах пола. Взгляд Виктории привлек крупный заголовок на первой полосе региональной газеты, и ей показалось, что она получила удар электрошокером в спину.

ДНК ЗАГОВОРИЛА

ВИКТОРИЯ – НЕ ДОЧЬ ЖАКА САВИНЬИ

Мир вокруг пустился в пляс, и пришлось опереться ладонью о косяк, чтобы удержаться на ногах и не рухнуть на осколки стекла и керамики.

Вопли Жака и Мари, доносившиеся из гостиной, вернули девушку к реальности, прервав поток черных мыслей.

Родители Виктории ругались. Девушка направилась к ним. Сцена, представшая перед ее заплаканными глазами, леденила кровь.

– Ты шлюха! – надрывался багровый от ярости Жак Савиньи.

Он бурно жестикулировал, как будто отмахивался от незримых врагов, слезы на щеках уже высохли. Видимо, сначала он плакал, а потом печаль сменилась гневом, слепой ненавистью.

Выпучив глаза и вытянув руки, он кинулся на жену и прижал ее к массивному буфету. Тот качнулся, и на пол, громко звякая, полетели металлические фигурки. Мари так изумилась, что разинула рот в немом крике, безуспешно пытаясь сделать хоть глоток воздуха. Она отбивалась, обломанными ногтями царапала запястья мужа, пытаясь оторвать его от себя.

Виктория заметила, что на губах отца выступила белая пена, и почувствовала дурноту. Во взгляде мужчины не осталось ничего человеческого – отец превратился в кровожадного зверя.

– Отпусти ее! – рявкнула Виктория.

Жак медленно повернул к ней голову, не ослабив захвата. Адские сполохи плясали в глубине его глаз, и он скалился, как хищное чудовище.

– Не лезь, приблудная мерзавка! – брызжа слюной, выхаркнул он, отвел взгляд и переступил с ноги на ногу, чтобы сжать пальцы еще сильнее.

Кровь отхлынула от лица Мари, глаза закатились. Он сейчас ее убьет.

На несколько секунд ужас парализовал Викторию, потом она кинулась прочь из дома.

Холодный ветер остудил лицо, и на него вернулись краски. Она заметила фургон, стоявший у калитки перед газоном. Четверо жандармов, сменявшихся каждые двадцать четыре часа, не подпускали к дому журналистов и зевак. Виктория с громким криком ринулась к ним, и два жандарма выскочили из машины, готовые действовать.

– Что случилось, мадам? – спросил один, потянувшись к кобуре.

Виктория сделала несколько судорожных вдохов и ответила сиплым от ужаса голосом:

– Моя мать… Он ее убьет!

Отодвинув девушку, жандармы помчались к дому с оружием наготове.

– Руки вверх! – крикнул тот, что влетел в дом первым.

Жак Савиньи оглядел направленный на него «зиг-зауэр», секундой позже заметил, что второй страж порядка тоже держит его на мушке, и поднял руки, разжав смертельный захват. Мари тяжело рухнула на пол. Капрал убрал пистолет в кобуру и бросился к Мари. Его коллега, не опуская пистолета, шагнул к Жаку, жестом приказывая отступить. Тот подчинился.

На пороге появилась Виктория; отец взглянул на нее и кисло рыгнул.

Сидевший на корточках капрал поднял голову и произнес успокоительным тоном:

– Все в порядке, ей лучше.

Его коллега схватил Жака за запястье, дернул руку вниз и быстро защелкнул наручники. Потом он прижал Жака к стене, заставил раздвинуть ноги, чтобы провести надлежащий обыск, после чего успокоился.

Виктория подошла к матери, которая медленно поднималась на ноги.

– Дать вам воды, мадам? – спросил капрал.

Мари кивнула, встретилась взглядом с дочерью и улыбнулась так, будто наконец-то по-настоящему ее увидела. Виктория поправила ей волосы, заложила за ухо выбившуюся прядь и погладила по щеке. Мать накрыла ее ладонь своей и закрыла глаза. Слеза соленой жемчужиной выкатилась из-под ресниц.

– Держите, мадам, сейчас я вызову вам врача, – сказал жандарм, протягивая ей стакан.

Мари с трудом сделала глоток и сказала хриплым, сдавленным голосом:

– У входной двери… табличка… телефоны скорой помощи. Пригласите доктора Жирарди, он мой…

– Сядьте на диван, – перебил ее капрал. – Я свяжусь с вашим терапевтом.

Жака Савиньи, на удивление спокойного, вывели из дому. Невозможно было понять, чем вызвана такая покорность: то ли уважением и опаской перед жандармами, то ли внезапным осознанием, что он вышел за рамки дозволенного и вряд ли сумеет объяснить свое поведение.

Капрал с помощью Виктории усадил Мари на диван в гостиной, после чего удалился.

* * *

Приехавший врач не нашел у бедной женщины никаких серьезных повреждений, кроме опухшего горла и синяков на шее. Она смогла ответить на звонок из жандармерии и отказалась подавать жалобу на мужа. Ей сообщили, что у него возьмут показания и через несколько часов отпустят, но даже без ее заявления судья может открыть дело после изучения протокола. Выслушав с пустым взглядом, Мари пожала плечами и, в который раз поблагодарив дрожащим голосом, повесила трубку. Мгновение спустя она вышла подышать и недолго постояла на верхней ступеньке крыльца. Виктория тоже вышла. Вместе они стояли и смотрели на машины телевизионщиков с антеннами на крышах и толпу любопытствующих бездельников. У ограды лежали сложенные кучками букеты цветов, плюшевые игрушки и открытки.

– Откуда это? Зачем? – шепнула Виктория, обращаясь скорее к себе, чем к матери.

– Люди приносят тебе цветы и подарки, – откашлявшись, ответила Мари. – Некоторым удается преодолеть полицейский заслон. Твое возвращение вернуло всем тень надежды. Среди написавших есть те, кто помнит тебя девочкой. Пойди взгляни.

Виктория задумалась, потом медленно подошла к самой большой груде недалеко от калитки. Она заметила, что некоторые цветы затоптаны – наверняка жандармами, спешившими помочь ее матери.

Она наклонилась и подняла с земли розу с поврежденным стеблем, понюхала ее, не смогла сдержать слезы и начала собирать букеты, чтобы поставить их в своей комнате в большую вазу. Нужно будет отдать все игрушки в ассоциацию, опекающую детей из неблагополучных семей, рассеянно подумала она.

Ее внимание привлек красивый букет ромашек, ее любимых цветов, лежащих в нескольких метрах от того места, где она стояла. К упаковке из целлофана был прикреплен белый конверт. Она наклонилась, протянула руку и открыла его. Внутри лежала прямоугольная карточка, на которой чья-то рука написала всего два слова: SANCTA INFANTIA.

Виктория задохнулась, уронила цветы и рухнула на влажную траву, успев понять, что она больше не в безопасности. Сомнений не осталось – он нашел ее.

29

Ковбои явились.

Пятерку следователей из Шамбери встретила старший лейтенант Ассия Ларше; им отвели отдельное помещение, чтобы они устроились и приняли дела. После утечек в прессу и подтверждения, что молодая женщина, вернувшаяся домой из одиннадцатилетнего плена, действительно та самая Виктория Савиньи, следственный судья – не без давления прокурора Республики – вбил последний гвоздь в крышку гроба и позвал сторонних расследователей. Ковбои задержатся на сутки и вернутся домой так же стремительно, как прибыли. Все местные жандармы считали захват расследования в лучшем случае вмешательством в свою работу, а в худшем – предательством. Они трудились в поте лица, а лавры достаются другим. И тем не менее Ассия недвусмысленно дала подчиненным понять, что ждет от них полного сотрудничества. Правосудие должно оказаться на высоте во вновь открытом деле, а виновный – или виновные – сесть в тюрьму.

Максима почти сразу вызвал во временную резиденцию шамберийцев лейтенант Дюпраз.

Он был выше Монсо на целых полторы головы, но Максим мигом разглядел, что, отрасти почти двухметровый великан волосы хоть на сантиметр длиннее, он выглядел бы намного старше своего возраста. Вытянутое приветливое лицо оживляла радостная улыбка. Жандармы поздоровались за руку, как того требовали правила вежливости.

– Садитесь, – сказал Дюпраз, кивнув на стул.

– Будем на «ты»? – спросил Максим, смягчив невозмутимое выражение лица дружеским тоном.

– Как скажешь.

Лейтенант снова улыбнулся и откинулся на спинку стула. Его глаза смеялись – он как будто радовался предстоящему разговору.

– Я много о тебе слышал. – Он усмехнулся. – По твоей милости я через три месяца еду в Париж учиться на синерголога.

Брови Максима изумленно взлетели. Он чуть расслабился, заметив, что собеседник хочет что-то добавить, и жестом предложил ему продолжать.

– Я знаю, что между нами возникает напряжение каждый раз, когда мы забираем у вас самые интересные дела. Я тоже через это прошел, поэтому хочу кое-что предложить. – Дюпраз сделал паузу, пытаясь разглядеть первую реакцию собеседника, и продолжил: – Будет правильно, если ты выступишь консультантом на всех допросах, которые мы проведем по этому делу. Я уже обговорил это со следственным судьей. Прямо на место мы тебя вызывать не сможем, но будем присылать видеозаписи, чтобы ты анализировал невербальный язык. Конечно, если согласишься.

Максим усмехнулся. Лейтенант не мог знать, что подобное проявление дружелюбия для него большая редкость, – этот день, как выражались древние римляне, можно отметить белым камнем. Эмма с удовольствием выдаст какую-нибудь колкость и не забудет этого.

– Буду счастлив помочь, – ответил он ровно и дружелюбно.

– Ларше уже в курсе и согласна высвободить твое время, даже оторвав тебя от основной работы. Перерабатывать часами по вечерам не придется. Предупреждаю сразу: мне понадобятся рапорты, составленные по форме и подписанные. Это может быть скучновато, согласен, но ты волен отказаться, – закончил лейтенант и весело подмигнул.

Максим снова вспомнил о видеозаписи второй беседы с Викторией и спросил себя, стоит ли о ней умалчивать. Он знал, что, скрытно снимая человека, получаешь оптимальную возможность подробнее его изучить, но это видео выходило за все рамки.

Голос верзилы прервал течение мыслей Монсо:

– Итак, ты все время будешь держать руку на пульсе.

– Можешь на меня рассчитывать, – пообещал Максим.

* * *

Он вернулся на рабочее место, и взгляды всех коллег обратились к нему. По их недоуменным гримасам было ясно, что всех волнует один-единственный вопрос: чем можно было заниматься целый час с чужаком, одним из тех, кого они зачислили в разряд врагов?

Максим пообещал Ассии найти «крота» и собирался воспользоваться небольшим преимуществом, которое ему обеспечила растерянность коллег. Он уже разработал план, и пора было переходить к действиям. Он решил использовать простейший прием: сообщить каждому одну и ту же информацию, меняя всего одну деталь, которая и выдаст виновного, если появится в газетах и выпуске теленовостей.

У кофемашины он за несколько минут обработал Тома де Алмейду. Затем Патрика Гора – попросил помощи, чтобы перевести задержанного из одной камеры в другую. Ахмеда Буабида он просто сопроводил на перекур, притворившись, будто должен кое-что забрать из машины.

Мысль о том, что «кротом» может оказаться Эмма, терзала Максиму душу, но он обещал Ассии не делать исключений и оставаться совершенно беспристрастным. Только на таких железных условиях она позволила ему довести проверку до конца. Лейтенант Ларше ненавидела блуждать в потемках и, что еще хуже, выпускать из рук бразды правления, но уже привыкала доверять Максиму. Она понимала, что именно такой проницательный человек способен разрулить ситуацию.

– Проголодалась, Леруа? – спросил Максим, подойдя к столу Эммы.

– Предупреждаю заранее: если пойдем в веганское заведение, платишь ты!

– Заметано.

* * *

Жандармы разъехались на обед в разные места соответственно гастрономическим пристрастиям. Гора и Алмейда, евшие за четверых, были любимыми клиентами рестораторов. Эти двое выбрали китайское заведение недалеко от казармы. Борис удалился в неизвестном направлении.

Эмма и Максим сидели за квадратным столиком в тесном закутке, где с трудом умещались два десятка привилегированных клиентов. Молодая женщина распустила косу, и длинные рыжие волосы водопадом легли на хрупкие плечи. Потом она привычным движением забрала их в высокий безупречный конский хвост.

– Что у тебя за интриги с ковбоями? – тихо и доверительно спросила она и хитро улыбнулась, показав маленькие белоснежные зубы.

– Лейтенант Дюпраз хочет, чтобы я стал консультантом-синергологом на допросах по делу Савиньи.

Максим откинулся на спинку стула и поднял руку, подзывая официанта.

– Ты ведешь переговоры с врагом, Монсо. Берегись, коллеги могут не понять! – Эмма бросила на него многозначительный взгляд.

– Никто ничего не узнает. Ну или почти ничего. Они будут присылать видеозаписи, меня не увидят в их обществе, и мне не придется ездить к ним.

– Вот что я тебе скажу, Макс: мы сделали работу, добились результатов, у нас все отобрали, и мне нравится, что один из нас сможет продолжить расследование.

Подошедший официант объявил блюдо дня. Эмма чуть поморщилась, и Максим толкнул ее ногой под столом. Она терпеть не могла пробовать новую еду, но знала, что в результате придет в восторг и забросает официанта просьбами выдать рецепт.

– Дюпраз сообщил мне кое-что о деле Савиньи, – шепнул Максим, с заговорщицким видом вытянув шею.

Ложь выглядела правдоподобно. В животе у Монсо образовался болезненный узел: он предавал доверие друга, но не мог нарушить обещание, данное Ассии.

– Что-то новое? – спросила молодая женщина, подавшись к нему.

– Ты больше никому не скажешь, договорились?

Эмма рукой изобразила молнию, плотно застегивающую губы, и улыбнулась.

– Отделу расследований уже известно имя настоящего биологического отца Виктории. Уголовная история у него длиной с руку, он бывший налетчик.

Эмма отодвинулась так резко, что стол качнулся и звякнули стаканы и бокалы. Ее рот округлился, а глаза стали размером с плошку.

– Они думают, он может быть замешан?

– Пока слишком рано говорить, но я буду прислушиваться. Если что-то узнаю, тебя предупрежу первой.

Она накрыла руку Монсо ладонью:

– Ты умеешь общаться с женщинами.

Они дружно расхохотались, Максим – как всегда, чуть нарочито, почти театрально. Узел в животе стал еще туже, и он мысленно взмолился, чтобы план не обернулся против него.

* * *

Возвращаясь в бригаду, Максим заметил у дальнего края парковки сидевшего в машине Бориса: тот говорил по телефону и энергично жестикулировал.

Монсо пропустил Эмму вперед: у него созрела идея. Он укрылся за стоявшим поблизости автомобилем и продолжил наблюдение, потом достал мобильный и набрал номер напарника. После первого гудка Павловски наклонился вбок и посмотрел на пассажирское сиденье.

Второй гудок.

Борис перестал размахивать руками и взял второй телефон. Несколько секунд он смотрел на экран, потом недовольно скривился, сбросил звонок и продолжил разговор на повышенных тонах.

Весь этот спектакль позволил установить, что у Бориса два мобильных телефона.

Ничего из ряда вон выходящего – у Максима, как и у большинства жандармов, тоже было два номера, и Борис знал оба, чтобы можно было связаться с напарником при первой необходимости. Однако странное дело: сам Борис вторым номером не поделился и скрыл факт наличия еще одного смартфона.

Наверняка этому есть какое-то объяснение.

30

Виктория с матерью сидели на диване в гостиной и молча наблюдали за птицами, порхавшими в саду за домом. Молодая женщина взяла руку матери в ладони и вздрогнула от какого-то тягостного чувства, но во взгляде Мари читалась такая тревога, что защитный панцирь Виктории треснул и она впустила в сердце сострадание.

Мари объяснила дочери, как забеременела двадцать семь лет назад. Виктория выслушала, но не захотела узнать имя своего родителя. Этот человек не собирался ни становиться отцом, ни бросать свое дитя – он просто был не в курсе.

Как ни странно, Виктория почувствовала толику гордости, узнав, что Жак Савиньи не ее отец. Это означало, что хоть раз в жизни мать действовала по зову сердца. Она переспала с незнакомцем, потому что представилась возможность; она наплевала на годы, прожитые в браке, на религию и мнение общества. На короткое мгновение, застывшее в потоке времени, Мари Савиньи снова стала Мари Денуайе, свободной женщиной, и дочь гордилась матерью.

Звонок в прихожей взорвал тишину, и Мари вздрогнула.

Жак? Уже? Почему он звонит в дверь?

Она отпустила руку Виктории и медленно потащилась к двери, а девушка пошла следом. Мать открыла, и они увидели лохматого здоровяка с заискивающей улыбкой.

– Мадам Савиньи? – спросил он, глядя через плечо женщины. – Виктория?

Женщины молча ждали, когда жизнерадостный и приветливый незнакомец представится и, главное, объяснит, как преодолел полицейский кордон.

– Дорогие дамы, вы в опасности! – произнес он легкомысленно и шутливо, что контрастировало с серьезностью его заявления.

– Что значит «в опасности»? – спросила Мари.

Мужчина протянул руку хозяйке дома и представился:

– Я – мэтр Родольф Шварцман, адвокат парижского суда.

Он достал из кармана твидового пиджака карточку и протянул женщине.

– Вот моя визитка, – пояснил он. – Она помогла мне просочиться сквозь строй. Только представьте, что я журналист или злоумышленник, – любой может проделать тот же трюк, какая уж тут безопасность?

Страх когтистой лапой схватил Викторию за горло. Она вспомнила букет ромашек и слова на листке в конверте. Sancta infantia.

– Нам не нужен адвокат. Уходите, прошу вас.

– Адвокат нужен всем, сами знаете. Я только что доказал, что полиция плохо делает свое дело и кому-то пора обеспечить вашу безопасность и защитить ваши интересы. Я адресую мои слова Мари, – кажется, вы сами стали жертвой небольшого инцидента? Домашнее насилие?

Эвфемизм отдавал дурным вкусом, Родольф сразу пожалел о своих словах, но вида не подал, предоставив Мари переварить информацию. Убедить он хотел дочь, но для этого следовало завоевать доверие матери.

– Убирайтесь! – срывающимся голосом приказала Мари.

– Если вы меня впустите, я отниму у вас всего несколько минут. Обещаю: если то, что я собираюсь сказать…

Мари оттолкнула адвоката и махнула рукой жандармам, стоявшим возле фургона. Они смотрели в другую сторону, и она уже хотела их окликнуть, но Виктория внезапно остановила мать.

– Разреши ему, мама, – мягко произнесла она. – Он прав: я не чувствую себя здесь в безопасности. Хочу его выслушать.

Родольф Шварцман нерешительно улыбнулся, и морщинки собрались вокруг его миндалевидных глаз. Брови у него почти полностью отсутствовали, и взгляд получался гипнотическим.

* * *

В гостиной Мари и Виктория устроились на диване. Родольф, с кружкой дымящегося кофе, безостановочно ходил от камина к буфету и обратно, как защитник перед судом присяжных. Его черные как смоль крашеные волосы, в которых, однако, проглядывало несколько серебряных нитей, маскировали возраст. Челюсть квадратная, почти карикатурная, подбородок двойной, тонкогубый рот казался совсем крошечным. Шварцман поскреб ногтями лицо с трехдневной щетиной и остановился перед женщинами:

– Вы читали газеты? Смотрели новости по телевизору? Следствие допустило утечку информации, и за одно это им можно вчинить иск. Вы должны потребовать компенсацию. Добавьте к этому работу доблестных жандармов по вашей защите, больше всего напоминающую дырявое сито, и вот вам яркая картина юридического провала.

Шварцман поймал взгляд Виктории и продолжил:

– Вам, девушка, необходим человек, который станет опорой в этом испытании. Вы нуждаетесь в совете, дело слишком серьезное, вы не можете… Вы не должны, – поправил он себя, – идти на поводу полиции с ее методами.

– Адвокат нам не по деньгам, – буркнула мать.

Родольф хмыкнул:

– Буду с вами честен. Вам не придется заплатить мне ни сантима. Знаете почему? – спросил он, но ответа ждать не стал. – О вашем деле трубят все средства массовой информации, так что мои усилия окупятся сторицей. Только не думайте, что я присвою весь пирог, – нет и еще раз нет! Ваша история – золотое дно, Виктория, а в наше время, уж поверьте, монетизировать можно все.

Молодая женщина в ответ пожала плечами и спросила:

– Что конкретно изменится, если я соглашусь, чтобы вы меня представляли?

Глаза Шварцмана загорелись.

– Для начала вы перестанете говорить что бы то ни было кому бы то ни было! Ни легавым, ни журналистам, ни вашим друзьям: ни-ко-му. Я буду сопровождать вас повсюду, а перед этим мы подготовимся к пресс-конференции, обдумаем, что вы скажете. Вы выучите это наизусть. Сможете читать по бумажке, если захотите, или доверите мне выступать от вашего лица, если будете не в настроении. Никаких проблем.

Он залпом допил кофе и поставил чашку на журнальный столик. Мари и Виктория молча ждали продолжения.

– Вот, держите, – сказал адвокат, доставая из внутреннего кармана пиджака навороченный телефон. – В нем уже есть симка, мой номер там забит. Никому не давайте свой, а мы с вами будем обмениваться зашифрованными сообщениями. Никаких пустых разговоров по телефону, только при личной встрече. И вот еще что. Я нашел вам новое жилье – временное, конечно, но сейчас главное – покинуть этот дом.

Мари резко выпрямилась – она была не согласна. Виктория положила руку матери на плечо, посмотрела ей в глаза:

– Он прав, мама. Мне кажется, здесь я в опасности.

– Да что ты такое говоришь? – изумилась Мари.

Молодая женщина не знала, стоит ли говорить им о письме и букете. Возможно, позже она доверится мэтру Шварцману, посмотрит, как пойдет дело, но матери ничего знать не нужно.

– Мэтр прав, мама, – сказала Виктория. – Подумай сама, как легко он попал в дом! A если бы это был кто-нибудь другой – тот, кто желает нам зла? Меня достали журналисты… Хочу переселиться туда, где меня не найдут.

Родольф кивнул и поправил воротник водолазки.

– Сами увидите – квартирка классная, дом на берегу озера, вид из окон исключительный, полная безопасность гарантирована.

– И кто за все это заплатит? – тоненьким голоском спросила Мари.

– Это не ваша забота. Там у них новая программа по недвижимости, еще не все распродано, я пристрою фотографии в журналы, ничего такого… Потом разберемся. A сейчас побыстрее собирайте вещи, Виктория, и мы вас надежно спрячем.

Мысль о том, что мать останется одна с Жаком, который может вернуться в любой момент, ужаснула девушку, но должна же она после одиннадцатилетнего отсутствия подумать о себе! Если объяснить все Шварцману, он проследит, чтобы с Мари ничего не случилось. Казалось чистым безумием довериться этому небрежно одетому адвокату с нестандартными методами работы, но в глубине души Виктория понимала: это наилучшее решение. Она должна сама управлять своей жизнью и сбежать из этого дома беды.

Текст записки только доказывал, что над ней нависла угроза.

31

В окно кабинета Максим едва различал заднее стекло внедорожника Бориса: бампер выступал из череды припаркованных рядом машин. Максим насупился, стиснул зубы и поглядел на свое отражение в темном экране мобильного. В голову пришла неожиданная идея. Он напечатал сообщение и отослал коллеге.

Где ты? У нас тут полно дел!

Через несколько секунд напарник начал печатать ответ, и сердце Монсо учащенно забилось.

Еще завтракаю. Скоро буду.

Он врет. Зачем?

Ладно. Без проблем.

Максим уронил гаджет на стол, закусил щеку и любопытства ради снова посмотрел в окно. Среди неподвижных машин одна, цвета металлик, сдвинулась с места. Джип Бориса медленно двигался ко второму выезду с парковки на улочку, перпендикулярную главной магистрали. Им пользовались реже (первый был удобнее), но он бывал полезен, если требовалось остаться незамеченным.

Максим, недолго думая, ринулся на улицу, как кролик, которого вспугнул выстрел охотника. Он прыгнул в свою машину и начал преследование.

За воротами он, оглядевшись, заметил машину Бориса на светофоре. Их разделяли три автомобиля – идеальная позиция для тайной слежки.

* * *

Через несколько минут Павловски повернул направо и въехал на парковку резиденции – два здания типичного для семидесятых архитектурного стиля. Максим притормозил, проезжая мимо, и через растрепанную кустарниковую изгородь увидел, что напарник быстрым шагом направляется в холл первого здания из стекла и бетона. Дальше Максим не мог за ним проследить.

Он развернулся на перекрестке и припарковался вторым рядом метрах в десяти от резиденции, включив аварийные огни. Несколько секунд спустя он уже стоял у ворот и, пока решетка медленно закрывалась, успел заметить золотистую латунную табличку, каких много в центре города на домах, где располагаются кабинеты врачей или адвокатов. «Резиденция Пульман».

Максим вернулся к своей машине.

* * *

Он нашел маленькое кафе, терраса которого смотрела на резиденцию и находилась достаточно близко, чтобы наблюдать за передвижениями, и достаточно далеко, чтобы его самого не засекли. Одним словом, идеальная позиция. Он заказал перье и потягивал воду, поджидая Бориса. Через полчаса напарник сел в машину и уехал, послав Максиму лаконичное сообщение: «Скоро буду».

Монсо успел проскользнуть между бетонным столбом и металлическими воротами и поспешил к входу. В темном холле в нос ударил запах вареных овощей, типичный для общепита. Он обвел взглядом почтовые ящики и заметил на одной дверце табличку с названием здания: «Резиденция Пульман».

Недоумевая, но твердо решив узнать, что это за заведение, Максим вошел в лифт и нажал на единственную доступную кнопку – рядом со всеми остальными находились замочные скважины.

Когда двери открылись, он оказался в приемной, где основное пространство занимала стойка, отделанная пластиком. Сидевшая за ней молодая женщина приветливо улыбнулась:

– Добрый день.

– Добрый день, – ответил Максим, профессиональным цепким взглядом оценивая мельчайшие детали обстановки. Широкие двери по разные стороны холла, а также запах тушеной капусты сразу наводили на мысль о больнице.

– Чем могу быть полезна?

– Я ищу… Месье или мадам Павловски? – ответил он отчасти вопросительно.

Администратор нахмурилась.

– Месье или мадам? Вы что, не знаете, к кому пришли? – неприятно удивилась она.

Максим подумал было соврать, но профессиональная честь не позволила, и он решил не ломать комедию, достал удостоверение, и это сработало.

– У вас есть кто-нибудь по фамилии Павловски?

– Да, мадам Павловски. Сильвия.

Максим воздел ладони к потолку, выразив нетерпение.

– Элен проводит вас в палату.

Похоже, она нажала на кнопку вызова, потому что секунду спустя в дверях справа появилась женщина в форме медсестры. Теория насчет больницы подтверждалась.

Максим поблагодарил за помощь и шагнул к Элен, которая приветствовала его вежливой полуулыбкой, потускневшей за годы непростой работы.

– Будь добра, проведи посетителя к мадам Павловски, если тебе не трудно, – произнесла администратор приторным тоном.

Медсестра кивнула. Они молча проследовали по длинному коридору со стенами в белой плитке и оказались у палаты с приоткрытой дверью. Элен резко повернулась и жестом пригласила Максима войти.

У окна в удобном на вид кресле, приспустив очки на кончик носа, женщина лет семидесяти читала толстую книгу. Названия на коричневой обложке не было. Белоснежная блузка с закругленным отложным воротничком, тонкий голубой жакет, свободные черные брюки и изящные лаковые туфельки придавали ей элегантный вид; седые волосы она убрала в аккуратный пучок, который поддерживали серебристые заколки. Максим быстро прикинул в уме и решил, что она вполне может быть матерью Бориса. Или молодой бабушкой.

Старая дама подняла глаза, прищурилась и сказала, рассеяв его сомнения:

– Я думала, мой сын что-то забыл, но вы намного ниже. И волосы у вас темные.

От неожиданности Максим застыл и спросил себя: Зачем я сюда пришел? История с проклятым «кротом» в коллективе заронила в его душу гадкое сомнение, заставила подозревать коллег. И первым делом Бориса. Следя за напарником, Максим рассчитывал обнаружить предателя, взяточника, а теперь, в этой палате, чувствовал, что нарушил границы чужого личного пространства.

Голос женщины вывел его из задумчивости:

– Вы работаете с моим сыном?

– Да, мадам, в бригаде, – немедленно ответил он.

Лицо мадам Павловски расплылось в широкой улыбке и пошло мелкими морщинками.

– Вы его ищете? Вы опоздали, он ушел десять минут назад. Не хотите присесть?

Она наклонилась и придвинула к себе табурет, стоявший у комода, – такой же комод был в квартире Максима. Интересно, что эта крепкая на вид женщина делает в заведении для пожилых людей? «Резиденция Пульман» – это дом престарелых или, может, больница, замаскированная под богадельню. Максим сел.

– Как он с вами обращается? Авторитарно? Не злоупотребляет властью?

– В каком смысле? – изумился Максим.

– Какой он начальник? Иногда мой сын бывает излишне строг, но ведь иначе ему не удалось бы так быстро продвинуться по службе, согласны?

Мадам Павловски лучезарно улыбнулась, Максим посмотрел ей в глаза и на несколько мгновений утонул в их голубизне. Начальник? О чем она? Быстро продвинуться по службе? Павловски в отделе розыска меньше года и ни разу не получал повышения. Максим решил включиться в игру:

– Борис очень уважительно относится к подчиненным.

– Ну и прекрасно! Мне бы не хотелось, чтобы о нем плохо думали, ведь он всегда готов прийти на помощь.

Взгляд Максима упал на рамку с фотографией на ночном столике. На снимке был запечатлен мужчина с квадратными плечами и суровым лицом, держащий на руках белокурого младенца. Максим легко узнал маленького Бориса. Куртка с меховым воротником поверх небесно-голубой рубашки с синим галстуком очень шла гордому папе Павловски. Монсо легко опознал парадную форму русской полиции.

– Это мой муж, – сказала женщина, проследив за его взглядом. – Болезнь унесла его слишком рано. – Она указательным пальцем вернула очки на переносицу и продолжила с неизбывной печалью: – Борис успел вовремя осуществить отцовскую мечту – возглавил вашу службу. За несколько дней до смерти отца. Он не смог присутствовать на церемонии, но унес в лучший мир гордость за сына.

В этот момент Максим почти все понял, но на всякий случай спросил:

– А вы там были?

Она достала из кармана вышитый носовой платочек и промокнула нос.

– Увы, нет, мне трудно долго стоять. Хотите чая? – Максим незаметно огляделся, чайника нигде не заметил и собрался было ответить, но мать Бориса продолжила: – Сын часто приходит выпить со мной чая.

Женщина устремила взгляд в окно, и свет дня смягчил черты ее лица. В маленькой комнате стало тихо, и Максим не решался издать ни звука. Мать Павловски виделась ему хрупким созданием, готовым вспорхнуть и исчезнуть при малейшем шуме. Ее морщинистое лицо казалось прекрасным, ресницы трепетали, как крылья усталой бабочки, бескровные губы пели хвалы сыну. Он вспомнил свою мать, мысленно наложил ее образ на лицо Сильвии Павловски и вдруг ощутил связь с коллегой, странное чувство, противоречащее всему, что он когда-либо думал о суровом великане. Они находились в очень разном и тем не менее схожем положении, их роднил вечный эдипов комплекс, столь дорогой сердцу Фрейда.

Мадам Павловски молчала несколько долгих минут, потом вдруг встряхнула головой, прогоняя сон, ее взгляд остановился на Максиме, и улыбка осветила увядшее лицо.

– Добрый день! Вы пришли выпить чая с моим Борисом?

Максим посмотрел на снимок в рамке, чтоб сохранить в памяти эти лица. У него защемило сердце, и он поднялся.

– Нет, мадам. Я его коллега и просто заглянул поздороваться.

– Очень мило с вашей стороны!

Глаза матери Бориса радостно загорелись – глаза Максима увлажнились.

– Я должен вернуться на работу, мадам, желаю вам всего наилучшего.

– Вы ведь служите в бригаде Бориса, верно?

– Да, мадам, он мой шеф.

Она горделиво выпятила подбородок и в прощальном жесте подняла руку, когда Максим был уже на пороге.

* * *

Виктория опустилась на гигантский угловой диван в гостиной квартиры, куда ее привел мэтр Шварцман. Глядя на чуть вздрагивавшую дизайнерскую люстру, молодая женщина сделала глубокий вдох, как будто хотела ощутить и присвоить реальность этого места. Здесь слишком хорошо – так не бывает. Свой страх она высказала вслух:

– Я как будто сплю и вижу сон.

– Ты это заслужила, нет? – сказал Родольф, не отводя взгляда от экрана телефона.

Они быстро перешли на «ты», и по пути до роскошного жилища Виктория окончательно решила, независимо от того, движим адвокат корыстными мотивами или нет, довериться ему и считать, что он действует в ее интересах.

– Советую выйти на террасу, – продолжил он. – Вид оттуда просто потрясающий.

Виктория легко поднялась, поправила волосы, взлохмаченные статическим электричеством, и подошла к застекленной двери. Воды озера бликовали, отражаясь в плитках террасы, девушка сделала первый шаг и подумала: А он прав. Фантастический вид пробуждал жажду свободы и тягу к приключениям.

Воздух был сух и свеж. Виктория закрыла глаза и замерла на несколько секунд, расслабляясь.

Шварцман окликнул ее из комнаты.

– Вот ключи, – сказал он, кладя связку на круглую стеклянную столешницу. – Этот от входной двери, а магнитный бейдж – от ворот резиденции. С консьержем есть связь круглые сутки, безопасность тут на высшем уровне.

Безопасность. Слово прозвучало, и Викторию затошнило. Она тотчас представила, как останется одна с наступлением темноты в этих ста квадратных метрах, в час, когда лунные тени и голоса озера вызовут к жизни ее худшие кошмары. Она замерла, не смея взять ключи. Перед мысленным взором кружились ромашки; она почему-то вспомнила нескончаемое путешествие в багажнике треклятой тачки и едва не задохнулась.

Шварцман помрачнел.

– Тебе нехорошо? – спросил он, выпустив из пальцев ключи, и они упали на столик с визгливым звоном.

Шварцман подошел ближе и дружеским жестом положил руку ей на плечо. Она покачала головой и попыталась улыбнуться:

– Не беспокойся, все будет хорошо, просто эмоции зашкаливают.

Выдержав паузу, адвокат спросил:

– Хочешь позвать к себе мать или друзей? Обещай, что будешь очень осторожна: если кто-нибудь узнает, что ты поселилась здесь, мне будет непросто найти для тебя другое место.

– Я тебя не подведу.

Она протянула руку и взяла ключи – бородки больно врезались в ладонь. Виктория обвела взглядом горизонт и содрогнулась.

Он нашел ее у родителей, так в безопасности ли она здесь?

32

Ночь наступала на долину, гонясь по пятам за тандемом Эмма—Ахмед (Эмахмед, как она про себя называла их по образцу звездных пар). Они ехали в горы на служебном автомобиле. Рядом с домом Савиньи асфальт уступил место гравию, за узким поворотом стоял белый фургон с надписью «BFM TV» на боку, вокруг него о чем-то спорила группа людей.

Стоило полицейской машине сбросить скорость в начале узкой дороги, ведущей к ферме, к ним кинулись журналисты. Один держал камеру с прикрепленной к корпусу мощной лампой, у другого был микрофон. К стеклу прилепилось чье-то лицо, и Эмма от испуга подпрыгнула на сиденье.

– Щас задавлю какого-нибудь придурка! – рявкнула она, и Ахмед ужасно развеселился.

Группа жандармов выставила по левой стороне металлические барьеры и прикрепила к фургону ленту ограждения. Старший группы узнал их и пропустил.

– Ну и джунгли тут! – бросила Эмма, вылезая из машины.

Командир отделения поприветствовал коллегу, отдав честь по-военному.

Эмма и Ахмед подошли к открытой боковой двери, где отдыхали сменившиеся жандармы: одни были в наушниках – видимо, слушали музыку, – другие прилипли к экранам смартфонов.

– Дела идут гладко? – громко спросил Ахмед, чтобы услышали все.

– Без изменений, – ответил встречавший их офицер. – Вы нас сменяете? – Он улыбнулся и подмигнул.

– Не совсем, но почти, – ответила Эмма. – Дело Савиньи у нас забрали, приказали вернуться к текущим расследованиям. – Она взглянула на часы. – Можете отпустить коллег, которые дежурили дольше всех. Оставьте троих в фургоне и установите расписание. С завтрашнего дня ночные смены отменяются.

Окружавшие Леруа жандармы отреагировали довольными возгласами.

– Папаша Савиньи вернулся? – спросила Эмма.

– Да, недавно.

– Ничего необычного?

– Ну, в доме мы не были, но на внешнем периметре все спокойно. Пришлось разнимать их с журналисткой, но все обошлось, хотя старик был зол и разбил камеру.

– Я понимаю бедолагу: мало того что вся Франция узнала, что он рогат, так еще и дома достают.

Раздались смешки. Ахмед нетерпеливо вмешался в разговор:

– Может, зайдем и полюбопытствуем, пока не стало слишком поздно?

Эмма снова посмотрела на часы и сделала несколько шагов к калитке. Ахмед поспешил следом.

– Сделаем по-быстрому. Не входим. Звоним в дверь, здороваемся, расшаркиваемся, интересуемся, как дела, и убеждаемся, что матушке Савиньи действительно ничего не грозит. Лады?

– Думаешь, мне охота здесь отираться? В кои веки выпала возможность провести спокойный вечерок дома, и я ее не упущу.

Они шли по аллее, окутанной ночной мглой, и тут взгляд Ахмеда зацепил в глубине леса танцующий огонек. На его лице отразилось изумление, он остановился, протянул руку и нацелил палец на опушку:

– Эй, что это там?

Эмма взглянула, и ее рот округлился.

– Проклятье!

Они рванули через сад, перескочили изгородь, взбежали по пологому склону к лесу и оттуда наконец разглядели.

Жаркое пламя лизало ствол ели и пожирало ковер из сухих листьев, как изголодавшийся демон. Эмма достала телефон, чтобы вызвать пожарных, и скомандовала Ахмеду:

– Зови коллег! Огонь быстро распространяется, он не должен добраться до дома!

* * *

Всего за несколько минут пожар так разросся, что пришлось отойти метров на десять. В отсутствие других сенсаций журналисты решили обессмертить этот момент и снимали все на камеру, пока их не выгнали приехавшие пожарные.

Огни вращающихся мигалок смешивались с оранжевыми сполохами огня и отбрасывали на стены здания и стволы деревьев грозные тени – точно длинные тонкие руки тянулись в этот мир к душам живых.

В мертвой тишине перекрикивались пожарные, громко пыхтел насос, заливая огонь водой.

Эмма перевела взгляд на дом Савиньи, и он показался ей на удивление спокойным. Она ожидала увидеть супругов на крыльце, но шум их почему-то не напугал. Эмма нахмурилась и подошла к стоявшим группой жандармам: в их глазах плескались хищные языки огня.

– Кто-нибудь вывел из дома мужа с женой? – спросила она.

– Командир пожарных заявил, что ветер переменился и опасности для здания нет, – ответил старший группы.

Она хотела сделать ему выговор, но передумала: события разворачивались стремительно, что частично извиняло нерасторопность коллег.

Для очистки совести Эмма решила убедиться, что с родителями Виктории ничего не случилось, и спросила у Ахмеда, собиравшегося закурить:

– Составишь мне компанию? Пожелаем Савиньи спокойной ночи, посмотрим, что да как в доме.

Ахмед кивнул и сунул сигарету в нагрудный карман ветровки. Они зашагали вдоль ограды, и тут из дома выскочил человек и на приличной скорости преодолел несколько метров до калитки. Эмма тотчас среагировала и побежала следом:

– Эй, вы, стоять! Жандармерия!

Ахмед успел вытащить из кобуры свой «зиг-зауэр» и догнал Эмму, но беглец уже исчез за лесистым холмом.

Жандарм расстегнул пуговицы, чтобы одежда не стесняла движения, и прибавил ходу.

Стук сердца отдавался в висках, воздух клокотал в легких и обжигал гортань, будто кто-то водил по слизистой наждачной бумагой. Эмма сморщила лицо, сплюнула мокроту, но не сдалась, как хищник, догоняющий жертву. Увы, зеленый массив и темнота сделали свое дело. Ахмеда рядом не было, но она сконцентрировалась на преследовании. Тень текла между пальцами, как сухой песок, собственный топот по перегною отдавался в ушах.

Внезапно справа донесся рев, и лучи мощных фар прорезали заросли. Ахмед дважды посигналил, Эмма свернула и вновь оказалась на дороге. Машина притормозила рядом, Ахмед наклонился, чтобы открыть дверь, и Эмма запрыгнула в кабину в лучших традициях героев вестернов.

– Мы его загоним! – крикнул Ахмед, чтобы перекрыть шум двигателя.

Эмма выдохлась и лишь молча кивнула, захлопнув дверцу. Ее напарник увел машину в дрифт на крутом вираже.

Силуэт стрелой промелькнул в свете фар, преодолел травянистый холм справа и выскочил на дорогу десятью метрами ниже. Ахмед в бешенстве ударил кулаком по рулю – беглец их обогнал. Эмма рывком пристегнулась. Охота только начиналась. B зеркале заднего вида отразился завывающий сиреной фургон – он выехал на главную дорогу и тоже включился в преследование.

Через несколько виражей затрещала рация, и Эмма прибавила звук:

– Аджюдан Леруа, в трех минутах от вас, на посту у перевала, ждут указаний два дежурных мотоциклиста.

– Прикажите останавливать все машины и всех пешеходов! – крикнула она в микрофон.

– Есть! Принято!

* * *

Мотоциклисты ждали их с уловом – они остановили две машины и старый грузовик, у которого не работал один аварийный фонарь. Эмма быстро обвела взглядом горизонт, ни одного человека поблизости не заметила, в легком разочаровании вышла из машины и представилась:

– Офицеры Леруа и Буабид.

После обмена приветствиями она выслушала короткий рапорт:

– Мы выполнили приказ и задержали эти три машины.

Квадратное лицо, приплюснутый нос, уши в форме капустных листьев – этот жандарм смахивал на регбиста. Едва поняв, что старшая в паре Эмма, он стал сдержаннее, а может, ей просто показалось? В любом случае время работало против них – беглец ускользнул, растворился в пейзаже, так что сейчас им всем не до философствования на тему равенства мужчин и женщин.

– Благодарю, – ответила Эмма, глядя на Ахмеда, который подошел к первой машине, светя себе под ноги фонариком.

Машина была светлая, иностранной марки, за рулем сидела женщина лет пятидесяти, серый чихуахуа терпеливо ждал на пассажирском сиденье, когда его выпустят наружу и он заживет своей собачьей жизнью.

– Добрый вечер, – сказала Эмма, приблизившись.

– Добрый вечер. Какие-то проблемы, офицер?

Эмма посмотрела на Ахмеда, который обыскивал багажник. Кроме большого джутового мешка и упаковки воды, там ничего не было. Ахмед покачал головой:

– Никаких, мадам, можете ехать дальше.

Она махнула рукой мотоциклисту, чтобы тот пропустил даму.

Второй автомобиль – черный немецкий седан, какие очень любят инструкторы по вождению. Эмма подошла, вгляделась в лицо водителя – стекло было опущено. Темноволосый мужчина лет тридцати был в черных эластичных шортах, футболке из спандекса и нейлоновой ветровке «Найки». Взгляд его голубых глаз Эмма назвала бы пронизывающим – играй она в той же лиге, что и большинство женщин, наверняка поддалась бы загадочному обаянию этого человека.

– Добрый вечер, могу я взглянуть на ваши документы? И на машину, будьте добры.

Он наклонился, открыл бардачок, достал серую карту, страховой полис и протянул Эмме, потом залез в карман лежавшей на заднем сиденье куртки и вынул оттуда паспорт.

– Откуда вы едете?

– Совершал моцион. Чуть выше есть терренкур[21].

Эмма вернула мужчине документы, выдержала паузу и продолжила:

– В такой поздний час?

– Мне больше нравится заниматься, когда спадает жара.

Эмма выпрямилась и посмотрела на коллегу-мотоциклиста, тряхнула головой и, опустив на секунду веки, пошла к старому грузовику, не отпустив этого спортсмена.

Через грязное ветровое стекло она увидела на переднем сиденье трех человек, и у всех в глазах был страх. За рулем сидел мужчина лет тридцати, но резкие черты лица и неровно подстриженная борода старили его. Молодая женщина в старомодном платке, закрывавшем длинные темные волосы, сидела слева, крепко сжимая руку розовощекой девчушки. На коленях у малышки лежал старый плюшевый медведь. Номерной знак свидетельствовал, что семья приехала из Румынии. Эмма подала знак Ахмеду, тот открыл задние дверцы, проверил поклажу, не нашел ничего предосудительного, покачал головой в сторону напарницы и вернулся к «мерседесу». Эмма повернулась к мотоциклисту:

– Они могут ехать.

Он удивился, шагнул к ней.

– Вы даже не проверите их документы? – спросил он.

– Не тот профиль. – Ответ прозвучал излишне сухо даже на ее собственный вкус.

Она посторонилась, давая дорогу румынам, и тут подошел явно встревоженный Ахмед:

– Эмма, тебе стоит на это взглянуть.

Молодая женщина почувствовала, как по шее прокатился холодок. Она очень хорошо знала такое выражение лица напарника: он что-то нашел.

Они вернулись к седану; мигающие «аварийки» высвечивали высокую траву на обочине.

Буабид направил луч фонарика в заднюю часть салона, Эмма сделала шаг вперед и наклонилась. Между диваном и пассажирским сиденьем стоял красный пластиковый куб. Канистра с горючим.

33

Мне стал сниться один и тот же сон.

Я находилась в заточении три года – три года была жертвой сексуального маньяка, и мой мозг, по-видимому, создал новый защитный механизм.

Мне снилось, что я сбегаю. Снилось, что однажды в среду или в субботу он совершил ошибку, придя ко мне. Снилось, что он забыл запереть дверь, я отталкивала его и хватала ключи, а потом запирала замок на два оборота и спасалась бегством.

Каждый новый сон позволял отточить детали этого бегства. Я воображала сотни способов взять верх над моим палачом и постепенно отобрала лучшие, то есть самые действенные.

Потом я угоняла его машину, мчалась много часов, пока не выдыхалась от усталости, и съезжала на обочину, чтобы немного поспать.

Я никогда в жизни не сидела за рулем, у меня не вышло сдать на права, но во сне мои руки и ноги действовали слаженно и машина неслась вперед на полной скорости.

Казалось бы, странно, что я не планировала первым делом пойти в полицию или вернуться домой, но меня снедало одно-единственное желание.

Я хотела убить моего похитителя. Не быстро и эффективно – это было бы слишком легко для него, так он выиграл бы сражение. Я хотела, чтобы он страдал – хотя бы так же, как мучилась я.

Мне снилось, что я возвращаюсь туда, где он столько лет держал меня в плену. В моем воображении он сидел взаперти и не снимал маску. Я бросалась на него, пыталась ее сорвать, но за маской не оказывалось лица.

Я раздевала его догола, и он не сопротивлялся: украв ключи и скрывшись, я обрела сверхчеловеческую силу. Он словно бы знал, что проиграл, и подчинялся моей воле, выполнял все мои приказы. Мы как будто поменялись местами.

Потом мы поднимались на верхний этаж дома, и я видела его семью, жену и двоих детей с разинутыми от изумления ртами. Ребятишки прятали лица в юбках матери, чтобы не видеть наготы отца, не смотреть в лицо правде.

Дальше я вела его в сад, привязывала к цветущей вишне, и вокруг нас быстро собиралась толпа. Его жена и дети, которые молча последовали за нами, его коллеги, члены его спортивного клуба, соседи, родственники, бывшие преподаватели. Все знали, что будет дальше, и все соглашались с участью, которую я назначила своему палачу.

Я отступала назад, чтобы последний раз обозреть тело моего насильника. У него так и не появилось лица, но в тот момент это значения не имело. Все мы собрались, чтобы присутствовать при казни, вот что было важно. Я бросала последний взгляд на его руки, волосатый торс, медальон на шее, жирный живот и жалкий сморщенный член.

От толпы отделялся человек и вручал мне большой нож вроде того, которым моя мать разделывала цыпленка. У человека тоже не было лица, но помощнику палача иметь лицо не обязательно.

Я бралась за рукоятку ножа и поднимала орудие смерти над головой. Толпа волновалась, я подходила к насильнику, оттягивала его крайнюю плоть и без усилий отсекала ее ножом. Об этом жесте я тоже мечтала сотни раз, представляла разные способы, но результат всегда получался один и тот же: мой палач вопил, из его паха текла кровь, брызги летели на толпу, а люди по понятной причине не могли закрыть глаза. Даже дети моего мучителя не могли отвести взгляда от агонии родителя.

Всякий раз я чувствовала удовлетворение, давно забытую радость и улыбалась во сне. Меня делала счастливой не смерть насильника, но его унижение в присутствии близких и знакомых.

Я хотела увидеть, как тает его чувство безнаказанности.

34

– Запри за собой дверь, – бросила Ассия Максиму, направляясь к своему столу.

Она была в рубашке цвета хаки на голое тело и темных джинсах, подчеркивавших ее тренированные ноги. Максим представил, как медленно раздевает ее, чтобы заняться любовью прямо здесь.

Она села, улыбнулась, дала понять взглядом, что угадала его мысли. Он покраснел и раздраженно дернул головой, чтобы вернуться в подобающее профессионалу состояние.

Ассия что-то настучала на клавиатуре и развернула экран монитора, где была открыта первая страница сайта Smartmedia. Краткая врезка была настолько откровенной, что у Максима зашевелились волосы на затылке.

Он подошел ближе, чтобы перечитать строки экстренного сообщения и не упустить ни одной детали, посмотрел на Ассию и сказал:

– Я знаю, кто сливает информацию.

Лицо руководительницы бригады окаменело, и она откинулась на спинку кресла, будто готовясь к удару:

– Говори.

Максим медленно опустился на стул.

– Поручишь мне все уладить? – попросил он.

– Назови фамилию.

Он издал долгий вздох:

– Послушай, дело Савиньи у нас забрали, значит все это теперь не очень и важно, так?

– Я возглавляю бригаду всего год и не могу себе позволить разбирательство с инспекторами отдела внутренних расследований!

– Дай мне несколько дней. Я все сделаю тихо, никто ничего не заподозрит. Если накажешь «крота», привлечешь к нам ненужное внимание.

Ассия покачала головой, схватила ручку и прикусила колпачок.

– Несколько дней, Ассия. И все войдет в норму, обещаю.

Взгляд черных глаз уперся в Максима, затем Ассия придвинулась к нему:

– Что ты делаешь вечером, красавчик-брюнет?

Максим изумился неожиданной смене темы, потом его губы растянулись в улыбке.

– У тебя?

– Нет, – ответила она. – Много дел, освобожусь поздно. Приходи сюда.

Улыбка Максима стала еще шире – жаркое видение, посетившее его несколько минут назад, вернулось.

* * *

Ассия сказала неправду. Да, работы у нее было выше головы, но она не собиралась оставаться в кабинете после окончания рабочего дня, а Максима отослала, чтобы позже сделать ему сюрприз.

Огни города внизу расцветали мелкими цветами с огненными венчиками, Ассия сидела в машине на парковке перед домом любовника. Она поправляла макияж, глядя в зеркальце на противосолнечном козырьке. Она подвела губы блеском и почмокала, протянула руку и взяла лежавший на пассажирском сиденье хлыст. Впервые пустив его в ход с Максимом, она слегка устыдилась, но по глазам любовника поняла, что его наслаждение стало вдесятеро сильнее, и впала в невероятную эйфорию. Ассия радовалась, что ему это нравится.

Она вышла из машины и поправила пояс плаща, под которым не было ничего, кроме кружевного белья и чулок с поясом. Собственное отражение в боковом зеркале напомнило ей стереотипный облик жрицы любви. В первые годы службы она неоднократно оказывалась в подозрительных кварталах, и в голову ей в числе других приходила мысль, что тамошние девушки ничем не напоминают Джулию Робертс в «Красотке». Та бороздила улицы Лос-Анджелеса, одетая почти так же, как Ассия этим вечером.

Лакированные босоножки на высокой шпильке совершенно не годились для ходьбы по каменистой парковке у дома Максима. Еще одна хрень, придуманная мужиками! – подумала Ассия, надеясь, что никто не увидит, как она ковыляет на этих проклятых каблуках, и не решит: «Надо же, до чего нагрузилась!»

Падения удалось избежать, поскольку брусчатка сменилась асфальтированной дорожкой. На крыльце перед дверью Ассия пригладила забранные в конский хвост волосы, потом развязала пояс тренча и развела полы, открыв соблазнительное белье и плоский золотисто-коричневый живот. Прежде чем позвонить, она сделала глубокий вдох.

Сердце молодой женщины забилось быстрее при звуке приближающихся к двери шагов, она почувствовала смесь страха с возбуждением и дважды вздрогнула.

Замок щелкнул, и Ассия увидела молодую женщину в белом махровом халате, с тюрбаном из полотенца на голове.

Ассия изумленно вскрикнула. Сработал инстинкт стыдливости: она судорожно запахнула плащ. На глаза навернулись слезы, в горле встал комок, под ложечкой возник другой. Как она могла быть такой доверчивой? Чувствовала ведь, что Максим в последние дни что-то от нее скрывает, а за бесконечными отговорками и извинениями таится правда, в которой он не решается признаться!

Печаль быстро сменилась гневом, Ассия резко развернулась и побежала к машине, забыв о коварных каблуках. Только оказавшись в салоне, она издала звериный рык; в зеркальце отразилось лицо с двумя черными дорожками от слез. Ассия била кулаком по рулю, пока физическая боль не пересилила душевную. Несколько долгих минут она беззвучно плакала, потом повернула ключ в зажигании, мотор взревел, и машина, взвизгнув шинами по асфальту, выехала со стоянки. В зеркале заднего вида она увидела Максима и от злости нажала на газ.

– Ассия, подожди! – кричал он, размахивая руками, но она не остановилась, и машина скрылась в ночи.

* * *

Максим бросился догонять Ассию. В дороге он набирал ее номер, но раз за разом попадал на автоответчик; после трех попыток решил наговорить объяснение, но голосовая почта у нее оказалась переполненной. Он выругался и увеличил скорость.

В конце проспекта, тянувшегося вдоль озера, на светофоре зажегся красный свет, и трем машинам пришлось остановиться. Максим попытался подъехать вплотную к автомобилю Ассии, но ему помешал грузовик.

Светофор переключился на зеленый, и Максим потерял несколько драгоценных секунд, меняя ряд, а когда перестроился, вдавил педаль газа и разогнался до скорости, намного превышающей разрешенные пятьдесят километров в час.

Максим не маскировался, и Ассия его заметила. Он знал, как люто она ненавидит предательство, и жаждал одного – объясниться. Элоди даже не успела представиться, Максим боялся, что мелкое недоразумение приведет к аварии на дороге, и снова попытался дозвониться, теряя драгоценное время. Ассия оторвалась от него, а он услышал в трубке бездушный голос робота. Нужно во что бы то ни стало вразумить любовницу, иначе случится непоправимое, она не простит!

Обе машины выехали на многополосный бульвар, Максим перестроился, оказался рядом с Ассией, убедился, что путь впереди свободен, и повернул голову вправо. Она заметила его, но не отвела взгляда от дороги, еще крепче вцепилась в руль и неожиданно дала по газам.

На светофоре зажегся желтый, Максим заметил грузовик на дороге, пересекающей бульвар, у него на лбу выступила испарина. Ассия или не заметила эту машину, или не отреагировала на опасность, ослепленная гневом.

Маленькие энергосберегающие лампочки, составлявшие красный глаз светофора, зажглись и отпечатались на сетчатке Максима пятнами цвета крови. Огромный грузовик продолжал движение, машина Ассии перегораживала ему дорогу, возмущенные водители яростно сигналили. Максиму оставалось только свернуть на перекрестке, что он и сделал, оставив след четырех колес на коротком отрезке асфальта. Шофер грузовика сделал универсальный жест, имея в виду, что Максим псих.

Тот вдруг осознал, что так крепко вцепился в руль, будто хотел раздавить его на манер кокосового ореха.

Ночной мрак втянул в себя автомобиль Ассии, и он исчез, мигнув задними фарами.

За спиной Максима рявкнул клаксон, напугав его до дрожи. Загорелся зеленый, Максим стартовал, как спринтер, и снова кинулся в погоню.

Прошла минута, показавшаяся ему бесконечной, и пришлось признать поражение: след Ассии потерян. Всю эту погоню Максим как будто вообще не дышал. Он сделал несколько глубоких вдохов, одновременно сбрасывая скорость. Теперь он ехал по единственной дороге вокруг озера, и сказочно красивый пейзаж постепенно успокаивал его.

На повороте он заметил мигающий свет аварийных огней, а когда приблизился, понял, что машина Ассии съехала на обочину, вторгнувшись на велосипедную дорожку.

Ничего страшного, по ночам владельцы двухколесного транспорта сидят дома. У Максима перехватило дыхание, но тут он понял, что она цела. Слава богу, аварии не случилось. Он остановился рядом и посмотрел на любовницу. Она ответила сердитым взглядом.

– Ассия, мне…

– Звонила Эмма, – холодным, профессиональным тоном сообщила она. – Они задержали человека, вроде бы связанного с делом Савиньи.

Разрываясь между желанием объясниться с любимой женщиной и профессиональным любопытством, Максим ответил после паузы:

– Она считает, это один из тех, кого мы разыскиваем?

– Мне ничего не известно, – сухо процедила она. – Эмме нужны твои таланты синерголога. Если можешь, подскочи в бригаду.

Лейтенант отвернулась, не договорив, подняла стекло, выключила фары и развернулась на первой скорости.

35

Ассия повела себя с Максимом совершенно непримиримо, не оставила шанса объясниться, и с тяжелым сердцем он вернулся в отдел, к Эмме и коллегам. Борис был уже на месте и сидел за столом, скрестив руки на груди. На напарника он посмотрел недобро, с трудом мирясь с тем, что присутствие Максима считается необходимым на допросах трудных подозреваемых.

– Доложите обстоятельства, – с порога бросил Максим Эмме и Ахмеду.

Молодая женщина сразу перешла к делу:

– Его зовут Энцо Клеман. Гражданин Франции. Последний известный адрес зафиксирован пятнадцать лет назад в этом районе. Это все, что известно.

– Как он держится?

– Мы сразу сунули мужика в «холодильник», но его это не выбило из колеи. Он очень спокоен, даже слишком, если хочешь знать мое мнение. Он твой… ваш, – поправилась она, покосившись на Бориса. – Допросим во втором кабинете.

Светловолосый верзила медленно встал и пошел к выходу. Максим понял, что должен идти следом, но перед встречей с задержанным ему требовалась дополнительная информация. Пока что он никак не мог связать его с делом Савиньи.

– За что вы его взяли? – спросил он, почесав висок.

– Мы с Ахмедом поехали к Савиньи повидаться с коллегами, сообщить новости, а за домом в лесу начался пожар. Через несколько минут из дома выскочил человек и бросился бежать, мы за ним погнались. Задержали его наши мотоциклисты, в машине нашли канистру из-под горючего.

– Номера прокачали?

– Тачка швейцарская, – зычным голосом сообщила она плохую новость.

С другого конца комнаты раздался голос Бориса:

– Идешь, Монсо? Ты же выяснил, что хотел?

Максим вопросительно посмотрел на Эмму, и та в ответ молча подмигнула. На подозреваемого у них больше ничего не было. Под недоуменным взглядом Бориса Максим направился к своему столу, взял папку, вложил в нее несколько листов с напечатанным на них текстом и одну из фотографий Виктории Савиньи, лежавших в ящике среди кучи других бумаг.

* * *

Павловски убедился, что протокол соблюден и камера, направленная на Энцо Клемана, работает, и начал с обычных формальностей. Максим наблюдал за задержанным: черные, средней длины волосы зачесаны назад, темные глаза смотрят проницательно, темная жесткая бородка аккуратно подстрижена. Да, Энцо следит за собой. Черты лица заурядные, но не грубые, и только в глазах есть нечто завораживающее и загадочное.

– Что вы делали за несколько минут до того, как вас остановили? – резким тоном спросил Максим.

Задержанный сел поудобнее, расцепив руки и слегка раздвинув ноги. Ему явно уже приходилось бывать в подобной ситуации.

– Вел машину, – спокойно ответил он.

– А до того, как сели в машину?

– Тренировался недалеко от места, где меня тормознули.

– В такой час! – удивился Максим.

Он намеренно навязывал ритм допроса и менял его по собственному разумению, чтобы дать понять задержанному, кто заказывает музыку. Мозг человека крайне неохотно меняет свои привычки, пусть даже только что приобретенные. Техника, позаимствованная у наук о нервной деятельности, очень часто приносит свои плоды.

– Лучшее время суток. Не слишком жарко и не слишком холодно.

Энцо Клеман отвечал быстро и без запинки, сохраняя абсолютное спокойствие, уже раздражавшее сыщиков.

– Вы часто ездите на тренировки с канистрой горючего в багажнике?

– Два дня назад, по дороге сюда, у меня кончился бензин, – мгновенно отреагировал Клеман.

– Откуда вы ехали?

– Из дома.

– Куда?

– Навестить мать.

– Где вы живете?

Максим задавал вопросы вразброс, чтобы вывести задержанного из равновесия, но почти не преуспел.

– В Швейцарии. Назвать адрес?

– Продиктуете его нашим коллегам, когда будете подписывать показания, и мы все проверим, – вмешался Борис, пока что не принимавший участия в словесном пинг-понге.

Максим выдержал долгую паузу, сделав вид, что выискивает сведения в лежащих в папке материалах, затем продолжил допрос:

– Чем вы занимались после пробежки?

– Вернулся к машине.

– Сразу? Прямо к машине?

– Сразу и прямо, – подтвердил Клеман очень вежливо и совершенно невозмутимо.

Даже ни в чем не виноватые люди не ведут себя так спокойно, когда их задерживает полиция! – подумал Монсо.

– Вас видели, когда вы покидали дом после того, как в лесу начался пожар.

– Исключено. Повторяю: я ехал к матери, был в форме, хотел остановиться и немного размяться, потом ехать дальше. Я бегаю каждый день не меньше сорока пяти минут и уже не могу без этого обойтись ни в снег, ни в дождь.

Он произнес свой короткий монолог, глядя Максиму в глаза, и его лицо ни разу не исказили ни судорога, ни тик. Монсо снова взял паузу. Поудобнее устроившись на стуле, он открыл папку, достал фотографию Виктории и положил на стол перед Энцо.

Тот взглянул – и никак не отреагировал.

Еще одна пауза.

– Знаете эту молодую женщину?

– Нет.

– Фамилия Савиньи что-нибудь вам говорит?

– Ничего.

Ответы были короткими – пожалуй, даже слишком короткими. Распространенная техника, позволяющая не выдать истинные чувства. Чтобы скрыть правду, лжец добавляет лишние слова, использует превосходные степени – все, что может закамуфлировать дискомфорт и сойти за беспечность.

– Улица Монфалькон, четыреста пятнадцать, – вдруг произнес Борис. – Что это за адрес?

– Моей матери.

– Где-то в наших краях?

Энцо Клеман нахмурился. Первая искренняя реакция.

– Да, в пятнадцати минутах отсюда, а почему вы спрашиваете?

– Значит, фамилия Савиньи вам ни о чем не напоминает? – спросил Павловски.

Максим мысленно усмехнулся: напарник вступил в идеальный момент и сумел пусть слегка, но вывести допрашиваемого из равновесия.

– Нет, а должна?

– Откуда мне знать? В свое время это дело гремело на всю округу. Не понимаю, как вы, местный уроженец, могли о нем не слышать.

– В какое именно «свое» время? – поинтересовался Энцо, к которому, судя по всему, вернулось спокойствие.

До победы жандармам было далеко.

– Виктория Савиньи пропала летом две тысячи девятого года, – сказал Максим, постучав пальцем по фотографии.

Энцо выдержал взгляд сыщика, но прочесть по глазам, о чем думает этот человек, никто бы не сумел.

– Я уехал несколькими годами раньше, поэтому был не в курсе здешних событий.

– Где вы жили?

– То тут, то там, много ездил. Бывал в Италии, Швейцарии, Чешской Республике, Румынии.

Максим вздернул брови. Связь, конечно, притянута за уши, но почему бы не попробовать, не проверить его реакцию.

– А как насчет Лавашей?

На сей раз Энцо Клеман ответил не сразу, шумно сглотнув.

– Ничего. Это тоже пропавшая девушка?

Вот они, лишние слова! Короткий вопрос, призванный продемонстрировать, что он понятия ни о чем не имеет. Сделав вид, что принял географическое название за фамилию человека, Энцо, по мнению Монсо, доказал обратное: ему известно, что это название итальянской деревни.

Максим резко сменил тему:

– Вы собирались навестить мать?

– Да.

– Когда точно вы выехали из дому?

– Два дня назад, после обеда.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Думаю, да. Моя помощница.

– А чем вы занимаетесь, господин Клеман?

– Работаю в финансовой области.

– Day trading?[22] Облигации? Ставки на биржевые котировки? – вмешался Борис.

Максим не стал ломать динамику допроса, показав, что удивлен, и позволил напарнику продолжать.

– Всего понемногу. Краткосрочка, долгосрочка, кое-какие вложения в недвижимость, – ответил задержанный.

– Никто не забеспокоится, если вы не появитесь сегодня вечером?

Клеман наморщил лоб:

– То есть?

– Вы говорите, что направлялись к матери. Она в курсе? Не станет бить тревогу? С ней кто-нибудь есть? Ваш отец?

– Я не знал своего отца. И нет, она не станет беспокоиться.

– Если мы позвоним вашей матери, она подтвердит, что вы собирались приехать?

– Никто не снимет трубку.

– А почему? – удивился Борис, склонив голову к плечу.

– Она живет в специализированном доме престарелых. У нее Альцгеймер.

Лицо Бориса застыло, из него словно бы откачали всю кровь. Максим вспомнил его неожиданное посещение «Резиденции Пульман». Гигант рывком поднялся со стула и обратился к Клеману:

– Ладно, давайте прервемся. Наши коллеги зачитают ваши показания, вы сможете все проверить, подпишете и вернетесь в камеру.

Энцо Клеман ничем не выдал своих чувств и не посмотрел вслед жандармам.

Борис был уже в конце коридора, когда Максим окликнул его:

– Эй, что будем с ним делать?

Борис резко остановился и обернулся:

– До звонка прокурору у нас есть несколько часов. Будем тянуть до последнего. А пока пусть посидит в «холодильнике» – посмотрим, что он скажет.

Максим впервые слышал подобный тон у напарника и никогда, если не считать странного человека из дела о списке из четырех убитых, не встречал такого загадочного подозреваемого. Даже если этот тип никак не связан с делом Савиньи, ведет он себя все равно необычно и что-то скрывает. Но что?

* * *

Ассия вошла в отдел, и мгновенно установившаяся тишина выключила шум голосов. Ассия переоделась и смыла косметику, оставив только черную подводку вокруг глаз, подчеркивающую цепкий взгляд. Эмма смотрела на ее лицо и находила его еще соблазнительнее прежнего, а когда лейтенант заговорила с жандармами, Эмма подумала, как приятно было бы коснуться пальцем пухлых губ.

– Введешь меня в курс дела, Павловски? – спросила Ассия, не глядя на Максима.

У Бориса была принципиальная привычка разговаривать с начальством стоя, поэтому он поднялся и заложил руки за спину.

– Энцо Клеман, тридцать два года, живет в Швейцарии. Задержан несколько часов назад на дороге, после того как вблизи дома Савиньи начался лесной пожар. В его машине мы нашли пустую канистру. Он показал, что ехал к болеющей матери и остановился побегать неподалеку от этого дома.

– В такой час? – удивилась Ассия.

– По его словам, это лучшее время дня для занятий бегом.

– Что говорит прокурор?

– Мы пока не звонили, хотим по максимуму использовать оставшиеся четыре законных часа, – не моргнув глазом ответил Борис.

– Ладно, я сама займусь, – сказала Ассия.

– Не уверен, что он продлит задержание еще на сутки, – заметил Максим.

– И почему, скажи на милость? – резким тоном спросила Ассия. – Пожар имел место, канистру в машине нашли – временное задержание оправданно.

– Объяснение Клемана мы принимаем до тех пор, пока оно не будет опровергнуто фактами. Эмма видела, что кто-то выскочил из дома среди ночи, и это мог быть кто угодно.

– А наш клиент как раз бегал поблизости. Миленькое совпадение, не находите?

Тон Ассии оставался сухим, и Максим отчетливо чувствовал, что она всеми силами старается не смотреть ему в глаза; обращаясь к нему, она инстинктивно так сильно сжимала кулаки, что белели костяшки.

– Его задержали на дороге, и он мог бы отрицать, что находился поблизости, но не стал. Либо мы выясним, как он связан с делом Виктории, и передадим его коллегам, либо придется признать его версию, и он выйдет максимум через сутки. У нас недостаточно…

– Значит, у вас есть двадцать четыре часа! – перебила его Ассия, развернулась и вышла.

Эмма немедленно бросила вопросительный взгляд на Максима. Его лицо выражало крайнюю степень удивления, он даже рот разинул, а потом пожал плечами. Борис прищурился, заметив этот их безмолвный разговор.

* * *

В помещении осталась дежурная смена, лица у всех были усталые. Максим дождался, когда коллеги покинут здание, и час спустя решился наконец зайти в кабинет Ассии.

Дверь была приоткрыта, и он несколько мгновений смотрел на любовницу, склонившуюся над папкой с делом. Ее длинные ресницы трепетали, как крылья бабочки, всякий раз, когда она моргала. Рядом с женщиной, которой он полностью доверился, у Максима всегда покалывало затылок тысячами слабых электрических разрядов.

Он тихо постучал и толкнул створку. Она подняла глаза, и ее лицо осталось равнодушным. Максиму пришло в голову сравнение со скульптурой из черного дерева, холодной и печальной.

– Насколько мне известно, ты сегодня не дежуришь, – ледяным тоном бросила она.

Максим закрыл дверь.

– Ассия… – выдохнул он. – Это не то, что ты подумала…

– Я вообще ничего не подумала, Максим.

– Дай мне хотя бы объяснить…

– Нет, это ты дай мне объяснить! – произнесла она, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди. – Мы много дней не встречались, ты меня избегаешь. Да, мы должны быть осторожны, но таким я тебя еще не видела. Подумала, что ты до смерти устал, и решила тебя порадовать… Оделась, как шлюха из тех, что посещают твой клуб, чтобы показать: они не нужны, если есть я. Я думала, меня достаточно, Максим. Я была унижена и не плачу только потому, что я в ярости, но пусть сухие глаза тебя не обманывают: мне еще ни разу в жизни не было так грустно.

В комнате повисла мертвая тишина.

– Ассия, ты ведь даже не знаешь, что за женщина открыла тебе дверь.

– Мне плевать, Максим! Не знаю и знать не хочу.

Он замолчал, собираясь с духом, глубоко вздохнул и произнес:

– Это моя сестра Элоди. Мы не виделись двадцать лет.

36

Следы бессонной ночи ясно читались на лице Максима. Синяки под глазами придавали его облику еще бо́льшую хрупкость, хотя избранный им режим питания и без того заставлял многих тревожиться за его здоровье.

Он въехал на служебную стоянку, когда первые солнечные лучи коснулись вершин деревьев, окружавших горное озеро. Над просыпавшимся лесом в потоках небесного света клубился туман.

У кофемашины он встретился с Тома де Алмейдой, мгновение спустя в дальнем конце коридора появилась Ассия и подмигнула ему как сообщнику по головокружительному приключению. Максим удивился отсутствию Бориса, но, войдя в отдел с чашкой дымящегося кофе в руке, понял по сосредоточенному лицу напарника, что тот давно на рабочем месте.

– Не спалось? – пошутил Максим.

– Мы, кажется, условились на шесть ноль-ноль, – ответил Павловски, не отводя взгляда от экрана.

– Сейчас без десяти семь. Все выдохлись, понимаешь?

– Понимаю. – Борис отъехал на кресле от стола, заскрипев колесиками. – Кто-то должен был разобрать барахло, которое мы нашли в машине нашего ночного бегуна.

Он поднял подбородок и поскреб ногтями кадык. Максим знал, что напарник испытывает болезненную потребность все время подтверждать свою власть над ним и ни одной возможности не упускает. После осмотра личных вещей Энцо Клемана у Бориса было больше информации, чем у Максима, и это скоротечное преимущество заставляло Павловски ликовать.

– Есть что-нибудь интересное? – спросил Максим.

– Почти ничего, кроме тряпки, пропитанной бензином, которую мы нашли в багажнике.

И только-то…

– Он заявил, что бензин кончился у него накануне, и это укладывается в его версию событий.

Борис шумно вздохнул и плавно подъехал на кресле обратно к компьютеру. Максим увидел на столе лист бумаги.

– Это список его вещей?

– Да, – коротко ответил Борис, уже занявшись чем-то другим.

Максим забрал список и пошел к своему столу, читая на ходу. Один предмет привлек его внимание, и он решил обратиться прямо к лейтенанту.

В кабинете Ассии, за ее компьютером, сидел один из жандармов, а она стояла рядом, положив руку на спинку кресла и слегка склонившись к экрану. Максим постучал по дверному косяку, и Ассия улыбнулась, встретившись с ним взглядом.

– У меня возникла проблемка, и Лоик ее решает, – объяснила она.

– Ты поговорила с прокурором об Энцо Клемане? – спросил Максим, и собственный тон показался ему чересчур холодным: он часто забывал о вежливости, когда какая-нибудь идея занимала все его мысли.

– Заместитель прокурора будет здесь через час.

– Наш подозреваемый живет в «Империал Палас» – мы нашли карту-ключ, нужно послать группу на обыск.

– Следствие еще не открыто, – досадливо ответила она, – и я сильно сомневаюсь, что будет.

– По закону у нас есть еще часа три, давай не будем терять времени.

Ассия нахмурилась:

– И какие мотивы мы укажем в ордере?

– Клеман заявил, что приехал навестить мать, назвал адрес – в нескольких километрах отсюда, – но уточнил, что она живет в доме престарелых. На кой черт ему понадобилось снимать номер?

– Ну, не знаю… Может, просто не хочет жить в ее доме или боится тяжелых воспоминаний. Я после смерти бабушки ни разу не смогла зайти в ее комнату.

– Время работает против нас, – покачал головой Максим. Он мало что знал о прошлом Ассии.

– Если зампрокурора решит начать следствие, значит сочтет, что Энцо Клеман связан с делом Савиньи. В этом случае работать будет отдел Шамбери.

Максим смял в кулаке листок и вышел, не сказав больше ни слова. В голову ему пришла новая идея.

* * *

Он позвал Тома де Алмейду в бывший спортзал, где тайно встречался с Ассией. Спустя полчаса нетерпеливого ожидания он решил, что коллега не явится, но тут за металлической дверью раздались тяжелые шаги и скрип сухих веток на дорожке.

Алмейда осторожно постучал, и Максим мгновенно открыл.

– Что за фокусы? – с ходу спросил Алмейда.

– Входи, – веско промолвил Максим, смерил Тома взглядом и продолжил: – Мне нужна твоя помощь.

Глубокая морщина прорезала насупленный лоб, на губах появилась недобрая усмешка.

– Выкладывай.

– Сходи в хранилище вещдоков и принеси магнитную карту из машины Энцо Клемана.

Алмейда покрутил пальцем у виска:

– Сдурел? Хочешь, чтобы меня поймали за руку, когда я буду тырить улику? Нет уж, спасибо.

– Она нужна мне всего на час, потом вернешь на место.

Алмейда фыркнул и всплеснул руками:

– Монсо, раз все так просто, сделай это сам!

Жандарм двинулся к двери, явно не собираясь слушать, что еще скажет коллега.

Максим кинулся на него и прижал к стене. От удара задрожало перекрытие, столбом поднялась пыль. Массивный Алмейда замер от удивления, выпучил глаза с расширившимися зрачками и разинул рот в попытке немого протеста.

Монсо обеими руками сжимал бычью шею жандарма. Тома уже опомнился и мог бы дать отпор, но даже пытаться не стал, услышав следующую фразу:

– Я знаю, что «крот» – ты!

Тома, помолчав, ответил:

– Что ты несешь, Монсо?

Удивление уступило место гневу, и он с силой оттолкнул Максима, который не смог противостоять стокилограммовой туше и отступил на метр.

– Хочешь, чтобы я доложил Ларше о попытке подкупа? – надменно поинтересовался Тома.

Максим коснулся «зиг-зауэра», и лицо Алмейды вытянулось.

– Не дури, Макс.

Попытка разрядить ситуацию, назвав коллегу уменьшительным именем, не удалась.

– Я знаю, что ты – информатор Зиглер, Тома!

– Хрень собачья! У тебя нет доказательств, ни одного, – покачал головой Алмейда.

– Заткнись, Тома. Я ведь сказал, что знаю. Все получили от меня ложную информацию о биологическом отце Виктории Савиньи. Одинаковую – за исключением одной детали у каждого. Так вот, в прессу и на сайт Smartmedia утекла твоя версия.

– Ты рехнулся, Монсо!

Алмейда сменил линию защиты, перейдя к тактике полного отрицания. Максим снова взялся за кобуру и шагнул вперед. Алмейда не сумел скрыть ужаса.

– Никто не знает, кто биологический отец Виктории. Только тебе я сказал, что он был сутенером, – добавил Максим.

Тома несколько раз судорожно сглотнул, его лицо омрачилось.

– Опусти оружие, Максим, – произнес он холодно, но с укором в голосе.

Монсо выполнил просьбу и целую минуту, показавшуюся обоим бесконечной, молча смотрел на Алмейду.

– Моя дочь в этом году поступает, а с нашим жалованьем…

– Оставь объяснения при себе, – перебил сослуживца Максим. – У каждого из нас есть причины действовать так или иначе. Принеси мне карту-ключ, и все останется между нами.

– Кому ты рассказал? Борису? Ларше?

Максим почувствовал, что коллега тревожится все сильнее, и решил его успокоить: ему сейчас требовался уверенный в себе и доверяющий ему Алмейда, а не легавый, впавший в истерику.

– Пока в курсе я один. Обещаю никого не посвящать в твою тайну, если выполнишь просьбу.

– Да черт бы тебя взял, почему ты не можешь достать ключ сам?

– Мне необходимо алиби на случай проверки.

На лице Тома отразились страх и тревога, на лбу выступила испарина.

– Будь ты неладен, Максим, загоняешь меня в ловушку! Узнают, что я взял улику, – мало не покажется.

Алмейда готов был запаниковать по-настоящему, и Максим дружеским жестом положил руку ему на плечо, другой многозначительно поглаживая «зиг-зауэр».

– Никто ничего не узнает, Тома, – успокоил он, – я просто хочу прикрыть тылы. Если что, прилетит нам обоим. Выполни мою просьбу, немедленно прекрати якшаться с Зиглер и уничтожь все, что может тебя скомпрометировать. И все будет хорошо. – Максим сделал паузу и взглянул в лицо Алмейды, ловя ответную реакцию, потом продолжил: – Один час – слышишь, Тома, мне нужен всего час, потом ты вернешь карту на место. Никто ни о чем не догадается.

Алмейда тяжело вздохнул, пытаясь усмирить бешеный стук сердца, потер висок и произнес на выдохе:

– Час, и ни минутой больше.

* * *

Максим припарковался на гостевой стоянке роскошного отеля-казино. Он успел заметить в тени под платанами и фургон Smartmedia, вовремя сообразил, что было бы недурно как-нибудь спрятать лицо, нашел в машине старую бейсболку «Найки» и напялил ее, опустив козырек на брови. Более чем вероятно, что Зиглер и ее банда окопались в этом отеле; кто-нибудь из них может узнать жандарма и испортить все дело.

Стены здания, выстроенного в стиле «прекрасной эпохи», были белоснежными, огромный французский флаг на мачте бился на ветру над оцинкованной крышей со слуховыми окошками, а окна на северном фасаде были забраны узкими балкончиками. Все вместе напоминало большой кукольный домик начала прошлого века или декорацию из фильма Уэса Андерсона.

Время летело угрожающе быстро, Максим спешно направился к отелю. В лифте он достал карту-ключ и еще раз проверил номер комнаты. 422. Он нажал кнопку четвертого этажа, и металлическая кабина мгновенно доставила его на место.

Толстая ковровая дорожка в коридоре заглушала шум шагов, и этот ничего не значащий факт почему-то успокоил его. У двери с цифрами «422» Монсо сделал глубокий вдох, последний раз бросил взгляд в глубину коридора и заметил горничную с тележкой.

Он вставил магнитную карту в щель; зажегся зеленый огонек, и раздался механический щелчок. Замок открылся.

Из чистой предосторожности, предполагая чье-нибудь гипотетическое присутствие внутри, Максим надвинул бейсболку еще ниже и прикрыл лицо ладонью, сделал несколько шагов по узкому коридорчику и заметил слева широкую кровать. Комнату только что убрали, и она выглядела так, словно в ней никто никогда не жил.

«Комплимент» от отеля остался нетронутым: со стаканов не сняли целлофан, бутылочку шампанского не открыли. Единственным свидетельством заселения постояльца была спортивная сумка под приставленной к стене подставкой для чемоданов, у двери в ванную. Максим подошел, присел на корточки, достал из кармана и надел голубые латексные перчатки, а затем расстегнул молнию. Внутри, на опрятной стопке одежды, лежал прямоугольный предмет размером с небольшую книгу. Планшет «Эппл» в антрацитово-сером чехле из искусственной кожи. С внутренней стороны в обложку были вставлены разнородные бумажки. Несколько визиток – все с итальянскими фамилиями; счета из отелей; старая поляроидная фотография. Максим аккуратно, двумя пальцами вытащил снимок за уголок: женщина лет тридцати в летнем платье, радостно улыбающаяся фотографу, и подросток, обнимающий ее за шею и тоже сияющий улыбкой. В поднятой руке он держал серебряный кубок, но разглядеть его было невозможно – снимали слишком близко. Внимание Максима привлекла другая деталь, и он покрылся мурашками, поняв, что́ увидел.

Внезапно в дверь постучали – несколько раз, громко, требовательно, – и Максиму на мгновение показалось, что сердце сейчас выскочит из груди. Он стремительно запихал все назад в сумку и задвинул ее ногой туда, где нашел.

В дверь снова забарабанили. Монсо спрятал фотографию в карман и протянул руку, чтобы отпереть, но тут знакомый голос заорал из-за двери:

– Максим! Я знаю, что ты там!

Павловски.

37

Он заметался по номеру в поисках укрытия. Узкий балкон не спасет – там проще упасть, чем спрятаться. Выбора нет, придется впустить Бориса.

Максим открыл дверь, Павловски его оттолкнул, и он резко отшатнулся, чтобы не получить удар створкой по носу.

– Следил за мной? – рыкнул Борис.

Глаза напарника злобно горели; вытянув руки, он надвинулся на Монсо, схватил его за горло, и оба рухнули на пол. Ковер смягчил падение. Павловски надавил сильнее, Максим высунул язык в тщетной попытке сделать прощальный глоток воздуха. Безумец хищно оскалился, в уголках губ выступила пена.

Он меня убьет.

– Ты «крот», чертов проклятый «крот»! – прорычал верзила в новом приступе ярости.

Борис использовал преимущество неожиданности, и вдобавок он был гораздо массивнее коллеги, так что у того не было ни малейшего шанса. Обычно Максим мог противостоять напарнику – последняя драка это доказала, – но сейчас оказался бессилен. Зрение слабело, Максим терял сознание.

– Я… не могу… дышать…

Павловски вдруг осознал, что зашел слишком далеко, ослабил нажим и вскочил на ноги. Кислород снова начал поступать в мозг, Максим сел, отодвинулся как можно дальше, расправил грудь, прислонился к стене и принялся растирать шею. Сиплый звук, вырывавшийся из горла, успокоил его. Еще поживем.

– Что тут такое, Максим? Здесь ты встречаешься с Зиглер и ее бандой? – рыкнул Борис, выглядевший очень грозно.

Максим покачал головой, а напарник беззвучно выругался, повернулся, чтобы захлопнуть дверь, и медленно, неслышными шагами вернулся в комнату.

Он сел на кровать, поставил локти на колени, подпер голову ладонями и долго молча смотрел на Максима.

– Я не «крот», Борис.

– Именно так сказал бы гнилой предатель, – сквозь зубы бросил тот.

– Но я знаю, кто «крот». Скажу тебе – и забудем обо всем, что здесь произошло.

Борис нахмурился, обдумывая предложение.

– Тебе конец. Признайся и давай с этим покончим.

Максим с трудом сглотнул и ответил:

– Я преподнесу тебе «крота» на блюдечке, и мы как ни в чем не бывало вернемся в отдел. Возможно, с этим ты и впрямь сумеешь сойти за шефа бригады, и отец будет наконец по праву тобой гордиться.

Услышав эти слова, Борис напрягся. Его глаза метали молнии, но в глубине плескался страх, а воротник рубашки вздрагивал в такт биению сердца. Максим попал точно в цель.

– Слушай, Борис, у каждого из нас есть свои секреты и свои причины, и я понимаю, зачем ты сказал родителям о повышении. Хотел, чтобы отец ушел с мыслью…

– Как ты узнал? – Борис вскочил; глаза у него увлажнились.

– «Крот» – это Алмейда. – Макс сознательно проигнорировал вопрос напарника.

– Откуда мне знать, что ты не врешь?

– Я специально распространил дезинформацию о расследовании – якобы конфиденциальные сведения. Для каждого из вас была своя версия истории, в каждой я менял одну деталь – так называемое прошлое биологического отца Виктории Савиньи. На следующее утро из заголовков на первой полосе газет я узнал имя «крота».

Борис вроде бы взял себя в руки и задал следующий вопрос:

– A что ты забыл здесь, Максим? – И он посмотрел в глаза напарнику.

– Это номер нашего задержанного.

– Чтоб ты провалился! – Павловски стукнул кулаком по ладони.

– У меня есть все основания считать, что Энцо Клеман связан с Викторией, но, если дожидаться, когда эксперты подтвердят мою правоту и передадут дело коллегам, истечет срок задержания и Клеман выйдет на свободу.

– Что это меняет?

– Если этот человек окажется на свободе, Виктория будет в большой опасности.

Борис наморщил нос и прищурился. Максим достал из внутреннего кармана поляроидный снимок и помахал им перед лицом напарника:

– Объясню тебе мою теорию, Борис, но пообещай, что дашь мне довести дело до конца. Если ничего не выйдет, сдашь нас обоих – и Алмейду, и меня.

– Знаешь, что бывает с легавыми, сдающими коллег?

– Ты не хочешь навести порядок в хозяйстве?

Борис отвернулся, скрипнув зубами, выдержал долгую паузу и наконец произнес:

– Предупреждаю: если твоя гипотеза окажется фуфлом, для тебя начнется долгий путь в ад.

Максим поднес фотографию к лицу Павловски и указал пальцем на предмет, который тот мгновенно узнал.

38

Борис внимательно выслушал объяснения Максима, и напряжение отпустило его. Ни тот ни другой больше не заговаривали ни о «Резиденции Пульман», ни о том, как Монсо узнал секрет напарника. В обычных обстоятельствах Павловски не терпел, если кто-то брал над ним верх и припасал против него козырь в рукаве. Он считал себя хозяином собственной судьбы, и ему было трудно смириться с мыслью, что напарник – этот «свободный электрон», не соблюдающий протокола, – раскусил его. Воспоминания о перестрелке в Лавашей были еще свежи. Максим не задумываясь прикрыл его своим телом. Монсо оказался совсем не таким, каким представлялся; Борис проникся к нему глубоким уважением и понимал, чем ему обязан. Младший лейтенант никогда не одобрял методов работы напарника, его раздражало, что интуицию ставят выше железобетонных доказательств, однако, выслушав рассказ в номере отеля, где их присутствие нарушало не одно предписание протокола, Павловски поверил в изложенную теорию. Монсо – угрюмый тип, у него странные взгляды на жизнь, но он хороший сыщик. Возможно, даже лучше Бориса.

Павловски принял к сведению информацию о «кроте» и вернулся в отдел, предоставив напарнику действовать.

* * *

Максим отправился к Савиньи, надеясь на встречу с Викторией, но мать девушки рассказала о визите адвоката, который устроил в доме переполох, и о том, что муж становится все агрессивнее и очень много пьет, так что, может, оно и к лучшему, пусть девочка будет подальше от безумия, в котором погрязла семья. Мари сообщила, что дочь, уехав с адвокатом, потом долго не давала о себе знать. Мать уже забеспокоилась, но Виктория в конце концов позвонила. Мари настаивала на встрече, умоляла сказать, где девушка поселилась, и та назвала адрес, взяв с матери слово никому его не выдавать. Но ведь Максим – жандарм и хочет найти похитителя Виктории, который столько лет держал ее в заточении, значит слово можно нарушить. Женщина успокаивала себя мыслью, что необходимо пролить свет на эту историю, правда должна восторжествовать, а виновные – предстать перед судом.

* * *

Вернувшись на службу, Борис всячески оттягивал момент освобождения Энцо Клемана, чтобы Максим успел проверить свою теорию. Не исключено, что на сей раз тот оказался прав, – может, интуиция и не подвела: что-то здесь нечисто. Павловски вспомнил найденную в сумке задержанного поляроидную карточку, на которой Энцо с матерью позируют неизвестному фотографу в день спортивной победы юноши, а за их улыбками скрывается грязная правда, которая может взорваться десятилетия спустя. При мысли об этом у Павловски кружилась голова, он почти хотел, чтобы Максим ошибся. В противном случае скоро взорвется бомба.

* * *

Квартал, где поселилась Виктория, располагался ближе к озеру. Максим сбросил скорость и поставил машину на тротуаре у ограды. Он выключил двигатель, прислонился затылком к подголовнику, сделал дыхательные упражнения и достал телефон. Листая видеогалерею, он нашел запись, сделанную в день первой беседы с Викторией. Максим тогда воспользовался долгой паузой в разговоре и спрятал смартфон среди безделушек на комоде в гостиной. Так у них оказалась запись, сделанная втайне от всех. Он собирался просмотреть ее глазами синерголога в надежде заметить в ответах Виктории детали, могущие насторожить следователей, но, поскольку дело передали расследователям из Шамбери, отложил это до лучших времен.

Через несколько минут начался интересовавший его фрагмент. Слева появилась Эмма и объявила, что дом взяли в осаду журналисты, потом протянула руку к Максиму, чтобы передать ему цепочку с медальоном, найденную в покореженной машине. Он показал цепочку Виктории, и на ее лицо сразу вернулась улыбка. Максим прекрасно помнил этот момент, он заметил, что молодая женщина, не проявлявшая желания общаться, все время трогала шею, как будто нащупывала потерянное украшение, и попросил Эмму поискать. Он предположил, что цепочка могла расстегнуться при аварии, и не ошибся. Виктория, получив свою цепочку, успокоилась, и Максиму с Борисом удалось наладить разговор. Теперь, просматривая запись, он понял, что ошибся. Все дело в точной, очень точной хронологии.

Он вернул запись на нужный момент, снова появилась Эмма и произнесла свою реплику о журналистах.

Он нажал на паузу, раздвинул экран и максимально увеличил лицо Виктории.

Вот он, ответ. Простой вопрос хронологии. Еще доля секунды – и улыбку можно было бы интерпретировать совсем иначе, но тогда этот факт ускользнул от его внимания.

Сейчас он понимал, что улыбка скрывала совершенно иное объяснение, которое вполне укладывалось в его теорию. Хорошо, что Борис пошел ему навстречу. Виктория улыбалась не потому, что ей вернули любимую цацку. Она радовалась, что ее возвращение после одиннадцати долгих лет отсутствия возбудило средства массовой информации и сюда съехались журналисты со всей страны. На остановленном кадре высветилась лицевая асимметрия. С правой стороны – ее используют при общении с другими людьми – веко полузакрыто, правая бровь и губы чуть поджаты в знак смирения и благодарности. С левой – глаз широко открыт и блестит почти лукаво, бровь красиво изогнута, а уголок губ приподнят и напоминает запятую, знак полного удовлетворения. Как интерпретировать эту реакцию, присущую кому угодно, только не жертве? Максим не верил, что Виктория – опытная манипуляторша, но, чтобы все прояснить, необходимо было столкнуть девушку с ее собственными противоречиями.

* * *

Въезд на территорию преграждали высокие металлические ворота. На домофоне имелись только цифры, что гарантировало обитателям жилого комплекса полную анонимность. Максим, получивший наводку от Мари, набрал номер 104. Женский электронный голос сообщил, что вызов выполняется.

– Слушаю.

Он легко узнал застенчивый голос Виктории.

– Это аджюдан Монсо из жандармерии Анси, помнишь меня?

Ответ прозвучал не сразу.

– Как вы узнали, что я здесь? – спросила она почти раздраженно.

– Нам нужно поговорить, это важно.

– Обратитесь к моему адвокату, я ни с кем напрямую не общаюсь.

Она повесила трубку.

Максим огляделся, желая убедиться, что никто за ним не следит. В подобном гетто для богатых обычно есть хотя бы один охранник или возможность мгновенно связаться с охранной фирмой. Нужно встретиться с Викторией во что бы то ни стало, а значит, Максим так или иначе рискует нарваться на неприятности.

Он снова нажал кнопку. Девушка ответила сразу.

– Отстаньте от меня! – крикнула она, и репродуктор присвистнул.

– Я должен поговорить с тобой об Энцо Клемане.

Максим почувствовал, что она колеблется.

– Обсудите это с господином Шварцманом, – наконец произнесла она, и в этот момент Максим заметил на панели с кнопками микрокамеру.

Он достал из кармана снимок, поднес его к электронному глазу и показал пальцем на шею матери Энцо Клемана.

– Это та самая цепочка, которую тебе принесла моя коллега. – (Пауза.) – Почему ты носишь украшение, принадлежащее матери этого человека? Кто такой Энцо Клеман?

Он услышал ее дыхание, над стеной зажегся оранжевый огонек, и створки ворот поехали в разные стороны.

39

Дверь квартиры медленно распахнулась, и Максим увидел Викторию, совсем не похожую на ту молодую женщину, которую он несколько дней назад оставил в родительском доме. Идеально подстриженная челка, в меру накрашенное лицо, умело подведенные глаза, строгое элегантное платье и лакированные туфли с закругленными носами составляли законченный образ. Она знаком пригласила Монсо внутрь, он вошел, и его сразу потянуло к широким окнам, откуда открывался фантастический вид на озеро.

Комната, где, кроме углового дивана и стола на шесть персон, не было другой мебели, казалась огромной. Максим заметил, что с кухонных шкафчиков, стоявших вдоль левой стены, не везде снята пленка. Он повернулся, смерил хозяйку взглядом и спросил:

– Что можешь рассказать об Энцо Клемане?

Глаза Виктории наполнились слезами, она прикусила нижнюю губу.

– Не хотите присесть?

– Если пообещаешь все объяснить, обязательно присяду, – доброжелательным тоном ответил он.

– Так будет удобнее, – сказала она, сокрушенно кивнув, и указала рукой на диван.

Все в ее манере говорить, двигаться, в лицевых тиках подтверждало, что девушка собирается сделать тяжелые признания. Она долго молчала, но теперь ощутила физическую потребность снять груз с души. Максим сел, утонув в мягких подушках, Виктория взяла стул и устроилась напротив.

Она сидела посреди гостиной, спрятав сплетенные пальцы в коленях, чуть склонив голову, и глядела печально; сейчас она походила на приговоренную к казни преступницу, решившую облегчить душу.

Максим дал ей время собраться с силами.

– Цепочка, которую вы нашли, – начала она наконец голосом почти хрустальным, – принадлежала матери Энцо, он подарил ее мне.

Максим недоверчиво прищурился. Ему трудно было поверить, что молодая женщина, которая одиннадцать лет провела в плену, могла каким-то неведомым способом общаться с парнем. Или любым другим человеком. Впрочем, вполне вероятно, что они познакомились до похищения: Клеман показал на допросе в жандармерии, что до 2005 года жил в этих местах.

– Кто он для тебя, Виктория? – нетерпеливо спросил Максим.

Лицо девушки исказилось, печаль пересилила страх, и она зарыдала. Слезы текли по пальцам, по хрупким запястьям, падали на серые плитки пола. Максим и хотел бы подойти, погладить ее по плечу, но счел контрпродуктивным вторжение в личное пространство Виктории, а потому просто ждал, когда она успокоится.

Через несколько минут она откашлялась и продолжила:

– Не знаю, что со мной будет, если я все расскажу.

– Не попробуешь – не узнаешь. Виктория, я не буду ничего обещать, пока тебя не выслушаю, – скажу лишь, что осуждать не стану. Я полицейский, мне нужна только истина.

Измученное лицо осветила робкая улыбка.

– Энцо был моим парнем, но вы уже в курсе, раз пришли.

Максим промолчал.

– Я боюсь, что он найдет меня.

Виктория снова заплакала, прикрыв лицо ладонью.

– Ты поэтому спряталась здесь? – спросил Максим.

Она кивнула, и Монсо продолжил:

– Вчера вечером кто-то поджег лес за домом твоих родителей, и мы почти уверены, что это его рук дело.

Виктория напряглась, печаль исчезла из глаз, остался только ужас; густые брови взлетели вверх, как два домика.

– Где он? – сдавленно спросила она.

– Задержан, но скоро выйдет, – нехотя ответил Максим.

Виктория вскочила и кинулась к двери, Максим успел остановить ее, схватив за запястье.

– Куда ты собралась?

– Мне нельзя здесь оставаться, это слишком опасно!

Она вырвалась и кинулась в комнату по правой стороне короткого коридора, открыла дверцу большого шкафа, достала дорожную сумку, швырнула ее на кровать и потрясла головой, что-то беззвучно шепча. B порыве панического безумия девушка заталкивала в сумку блузки прямо с плечиками.

– Виктория, я здесь, ты в безопасности! – попытался вразумить ее Монсо.

Она как будто не услышала и продолжила судорожно собираться, часто и тяжело дыша. Максим медленно подошел, положил руки ей на плечи; она зарыдала, но бросила лихорадочные сборы, и он сумел довести ее до кровати и усадить.

– Если расскажешь мне все, я сумею тебя защитить, – веско произнес Максим.

В этот момент он и впрямь надеялся, что сумеет сдержать слово. И все же, хоть он и готов отступить от протокола, есть рамки, за которые ему не выйти ни при каких обстоятельствах.

Виктория задышала спокойнее, вытерла мокрое лицо и сказала:

– Энцо меня бил. Так было не всегда, но в последние годы все пошло наперекосяк. Он становился все непредсказуемее… могло случиться непоправимое.

Максим слушал внимательно, пытаясь не выдать своего замешательства. Рассказ Виктории категорически не совпадал с официальной версией. Неужели одиннадцать лет, проведенных в плену у маньяка, бесповоротно лишили ее рассудка?

– Ты скрывала Энцо от родителей? Из-за встреч с ним ты врала, что проводишь время с подругой, с Орели Шаппаз?

Виктория нахмурилась, медленно повернула голову и хрипло выдавила:

– Вы не поняли. Меня не похищали. Все одиннадцать лет я жила с Энцо.

40

Легкий ветерок играл с волосами Виктории, шевеля пряди. Открывавшийся с балкона вид успокаивал, но тяжелые серые тучи далеко за горами сулили дождливый вечер. Молодая женщина предложила Максиму белого вина, он отказался, и она налила себе полный бокал, как будто хотела компенсировать его нежелание составить ей компанию. Лицо утратило выражение беззащитности, Виктория посерьезнела и продолжила рассказ:

– Я была до безумия в него влюблена. Энцо с братом несколько раз проводили лето в Анси, и в две тысячи девятом я наконец осмелилась признаться ему в своих чувствах. Я считала его мужчиной своей жизни, и в некотором смысле так и было много лет, но в пятнадцать мы склонны приукрашивать реальность… В семье у нас все было плохо. Ну вы же видели моих родителей? Мне казалось, что у меня крадут лучшие годы, и, когда Энцо объявил, что ему пора возвращаться, ведь каникулы подошли к концу, я сломалась. Не могла даже подумать о расставании с ним хоть на секунду, не хотела ждать еще год, чтобы снова увидеться. При мысли о его отъезде я начинала задыхаться, как при панической атаке. Энцо был для меня всем, я могла бы прозакладывать душу ради него, в нем заключались мой мир и мое спасение. Только Энцо мог вырвать меня из холодной семьи святош, где любви удостаивался один Всевышний.

Виктория подняла глаза к потолку, глотнула вина и вернулась к печальному повествованию:

– И я сбежала. Спряталась в багажнике его маленького автомобиля и объявилась на первой остановке. Сначала Энцо растерялся, но он тоже был страстно в меня влюблен, поэтому улыбнулся, обнял и пообещал, что мы никогда не расстанемся. И мы и правда больше не расставались. В первые годы жили в Швейцарии, потом, когда припекло, переехали в Италию.

Максим воспользовался короткой паузой в разговоре, чтобы высказать накипевшее:

– Все вокруг думали, что тебя похитили или что похуже! Твои родители, друзья, жандармерия искали тебя, из кожи вон лезли…

– Вы пообещали не судить, – перебила его Виктория.

Он вздохнул и зажмурился:

– И правда, обещал… Я просто пытаюсь понять. Ты знала, как отчаянно тебя ищут?

– Если честно, я об этом не думала. – Она пожала плечами. – Мой мир заключался в Энцо, мы были счастливы – это все, что мне было нужно, и я не углублялась. С родителями особой близости никогда не было, я не скучала ни по матери, ни по отцу, затолкала прошлое в самый дальний уголок сознания и думать о нем забыла. Я даже не смотрела французские новости по телевизору. Мы с Энцо все время переезжали, я беспокоилась о нем и его… деятельности, а не за близких.

Монсо нахмурился:

– О чем ты?

Виктория откашлялась, глядя в пол, и Максиму вдруг показалось, что ее рассказ сейчас примет другой оборот.

– Энцо оказался крупным наркоторговцем. Нет, когда мы познакомились, он был мелким дилером, но очень быстро поднялся и в итоге стал контролировать бо́льшую часть европейского рынка наркотиков. Видимо, я тогда умела отделять личное от остального. Сейчас я бы назвала это «смотреть в другую сторону». Зато я видела, что Энцо много зарабатывает, мы живем в роскоши, удовлетворяем любые желания, а значит, живя с ним, я не буду знать забот до конца своих дней. Я бы соврала, сказав, что мне не нравилась моя жизнь. Мой мужчина без памяти любил меня, был всемогущ и готов исполнить мои самые безумные мечты. Счастье длилось три года, может, четыре, а после переезда все покатилось в ад.

Виктория помолчала, глядя на озеро и щурясь под ветерком, Максим молчал и терпеливо ждал продолжения.

– Энцо, с его размахом торговли, стал слишком заметен. Он купил огромное имение в Итальянских Альпах и выстроил там роскошную, почти неприступную резиденцию. Это была моя золоченая клетка. Тюрьма. Примерно пять лет назад он захотел внедриться на другие рынки, ему пришлось много разъезжать. Энцо отсутствовал по полгода, а когда возвращался домой, все чаще впадал в паранойю. Стал жесток с братом, своими людьми, со мной. Куда же без этого… Потом я узнала, что он занимается сутенерством, торгует женщинами, хотела возмутиться, протестовать, но он быстро объяснил, кто из нас главный, кто контролирует нашу жизнь. Я была заперта в роскошной крепости, родители много лет считали меня мертвой, весь мир сузился до Энцо… Оставалось молчать, и это я умела лучше всего. Отворачиваться и забывать.

Виктория залпом допила вино, потянулась за бутылкой, наполнила бокал до краев и посмотрела в глаза Монсо. Смотрела долго, прежде чем продолжить:

– Как-то раз у него случился грандиозный облом – полиция разгромила один из важнейших дилерских пунктов, – и после этого он стал вести себя невероятно агрессивно и жестоко.

Максим подумал о рейде таможенников в Лавашей, но оставил вопросы на потом.

– Я хотела все это прекратить, бросить его, уехать, но европейского наркобарона просто так не бросишь, это невозможно. Я жила в аду до того дня, когда он перешел черту – избил меня. Последний удар был слишком сильным. Я упала, он решил, что убил меня, запаниковал и приказал брату избавиться от тела. Я оказалась в багажнике автомобиля. Через какое-то время, придя в себя, я начала колотить ногами в крышку. Брат Энцо остановился, открыл багажник и убедился, что я жива. Эмманюэль все это время жил с нами, и я относилась к нему как к родному брату. Думаю, он был в меня влюблен, менял подружек, но при мне никогда о них не говорил. В последние годы мы флиртовали и едва не пошли дальше, но оба слишком боялись Энцо. Когда он помог мне вылезти из багажника, я начала плакать, умоляла о пощаде, просила его сказать брату, что он выполнил приказ, а я все забуду и буду молчать.

Виктория отпила вина, Максим пытался переварить полученную информацию. Он понимал, что она не обманывала их с Борисом во время первой беседы, и вспомнил, что невербальный язык тоже был правдивым. Виктория просто опустила кое-какие детали, но, строго говоря, не врала.

Она заправила за ухо прядь волос и улыбнулась. Максим воспользовался моментом, чтобы задать вопрос:

– Почему ты нам не объяснила? Зачем подтвердила версию похищения, зачем подыгрывала?

Виктория с трудом сглотнула, снова готовая разрыдаться.

– А у меня был выбор? – задушенным голосом спросила она. – До меня наконец дошло все, что я оставила позади, все, что случилось во время моего отсутствия, все страдания, которые я причинила другим. Я вернулась в исходную точку, к родителям, – мне больше некуда было идти. Ну и выдала историю, которую все хотели услышать. Журналисты окружили дом, телеведущие в выпусках новостей рассказывали обо мне; я вновь угодила в ловушку. Все жаждали отвратительных подробностей, и я поняла, что мир, откуда я бежала в юности, изменился.

Она поставила бокал на перила и через стеклянную дверь ушла с террасы в квартиру. Максим проводил ее взглядом. Виктория вернулась с телефоном.

– Вот, у меня теперь есть инстаграм. Ни фотографии, ни моей фамилии, а подписчиков уже больше двухсот тысяч! Не понимаю, как люди узнаю́т, что это я, но факт есть факт: они хотят, чтобы их посвятили в эту историю.

Максим вспомнил об улыбке Виктории на подсмотренной видеозаписи. Девушка обрадовалась не возвращенной цепочке с медальоном, а словам Эммы об орде журналистов с Инес Зиглер во главе, осаждающих родительский дом. Виктория предвидела нездоровый ажиотаж, источник которого контролировала, – ей вполне естественно было улыбаться. Потом он подумал о размахе дела, о задействованных сотрудниках отдела расследований и напряженной работе коллег из Шамбери, пытающихся найти истину. Все они, как и он сам, считали, что Виктория стала жертвой маньяка, извращенца, больше десяти лет державшего ее в заточении. Жандармы и полицейские ставили себя на место несчастных родителей девушки, смотрели на собственных детей и страшились потери, убедившись лишний раз, что мир полон негодяев, подобных тому, который похитил Викторию. Вечно защищать сыновей и дочерей от этих исчадий ада не получится, остается одно – делать свою работу, чтобы вершилось правосудие и добро хоть изредка побеждало зло. Но выходит, все это – обман, подделка. Чья? Виктории или тех, кто крутится вокруг нее? Дело в прессе, которая жаждет сенсаций, кликов, просмотров, лайков, сочиняет броские заголовки передовиц и творит завтрашние басни, истории успеха и падения в бездну?

Виктория, словно бы прочитав мысли Максима, посмотрела на него пристально и решительно. Он вспомнил лицо белокурой девчушки с фотографии и подумал: соприкоснулись два диаметрально противоположных мира.

– Что еще я могла? Да, меня не держали в подвале одиннадцать лет, но ощущения были те же. Моя жизнь расколота, связь с реальностью порвалась одиннадцатого августа две тысячи девятого года. Теперь я вернулась, и что мне остается? Чем заняться в двадцать шесть лет? У меня нет ни образования, ни биографии, я не могу получить работу. Вернуться к учебе после всех этих лет, когда листовки с моей фотографией висели во всех комиссариатах округи? Переехать в другую страну? Что я там буду делать? Оглядываться всю жизнь через плечо, вздрагивать при каждом звонке в дверь? – Она энергично встряхнула головой. – Я увидела шанс и ухватилась за него. Весь этот цирк продлится несколько недель, максимум месяцев, но я успею вернуть себе толику украденной у меня жизни. А потом мою историю вытеснит новый скандал.

Максим пообещал не судить Викторию, да у него и не было ни одного веского аргумента, только вопросы, и он чувствовал настоятельную потребность захлопнуть открытые двери. Задать свои вопросы Монсо не успел: разговор прервала пронзительная трель звонка, отозвавшаяся эхом от стен пустой гостиной.

Виктория сорвала трубку домофона. Максим медленно подошел и увидел на маленьком черно-белом экране полного мужчину в темном костюме. За ним стояла та, с кем он меньше всего хотел бы встретиться, – Инес Зиглер.

41

Максим стиснул зубы, попытался справиться с приступом ярости и рявкнул:

– Какого хрена тут забыла Зиглер, а, Виктория?!

– Она оплачивает адвоката, эту квартиру и все, что тут есть, – ответила девушка, обведя рукой обстановку.

Монсо чертыхнулся и поспешил было к выходу, грохоча ботинками по полу, как по плацу.

– Куда вы? – крикнула Виктория, схватив его за плечи тонкими руками.

– Иду выполнять свой долг, – процедил он, чувствуя, как закипает кровь.

– Что вы собираетесь сделать? Сдать меня?

Он повернулся, их лица оказались совсем близко, и она ощутила жар, исходящий от Максима.

– Зачем ты мне все рассказала? О чем ты думала? Решила, что я выслушаю твою историю и тоже отвернусь и забуду?

– Вы обещали! – взвизгнула Виктория, оглушив Максима. Страдальческая гримаса исказила ангельские черты ее лица.

– Я обещал выслушать, не осуждая, и ничего больше, – холодно ответил Максим.

Виктория рухнула на колени, спрятала лицо в ладонях и всхлипнула. Сердце Максима на мгновение сжалось, потом он присел рядом на корточки.

– Я служу закону, истине, – едва слышно произнес он. – Я давал присягу.

Молодая женщина подняла голову и вытерла слезы.

– Я все рассказала, потому что поняла: вы ищете истину. Хотела, чтобы вы знали.

Входная дверь распахнулась, впустив Родольфа Шварцмана и Инес Зиглер. Максим с Викторией вскочили, как дети, которых застигли на месте преступления.

– Добрый день, Виктория! – громко поздоровалась Зиглер. – А вы кто такой?

Журналистка нарочито дружеским жестом протянула Монсо руку.

– Это аджюдан Максим Монсо, – вмешалась Виктория.

– Ах да, конечно, мы виделись несколько раз за последние дни.

Инес натянуто улыбнулась.

Адвокат тоже представился, но не сумел или не захотел скрыть написанного на лице недоверия. Максим взялся за ручку приоткрытой двери и вытянул шею, чтобы посмотреть в глаза журналистке.

– Что вы ей наобещали? Как заставили поверить в ваши бредни? – прошипел он, как кобра, готовящаяся плюнуть ядом во врага.

– О чем вы? – спросила Зиглер, качая головой.

– У меня пустые карманы, я нищая! – воскликнула Виктория, не желая, чтобы ее числили жертвой. – Я ничего не создала за одиннадцать лет, только разрушала! Инес и Родольф слушают и слышат меня, заботятся о моем благополучии, моем будущем. Полагаете, я смогу платить за эту квартиру? Нанять этого адвоката? Где я возьму деньги? Продам плюшевых зверушек и цветы, которыми забита моя комната в доме родителей? Я подписала договор с издательством на книгу, глянцевые журналы дерутся за мои фотографии, сулят золотые горы за эксклюзивное интервью…

– А сколько берут себе эти двое? – поинтересовался Максим и, не рассчитывая на ответ, распахнул дверь, впустив свежий ветерок.

– Подождите! – крикнула Виктория, вцепившись в рукав его куртки. – Куда вы?

Максим последний раз взглянул ей в лицо. Глаза его налились кровью.

– Я услышал все, что хотел, – ледяным тоном ответил он.

– Нет! – завопила Виктория, пытаясь его задержать. – Вы не можете вот так уйти! Куда вы собрались?

– В бригаду.

– Где Энцо? – еще громче закричала она.

– Срок задержания еще не истек, я…

– Не-е-ет!

Виктория рухнула на пол, Родольф с Инес кинулись ее поднимать.

– Он убьет меня, Максим! Найдет и убьет! Закончит то, что начал.

После секундного колебания Максим покачал головой и шагнул за дверь. Крики и рыдания Виктории звучали все глуше, пока он шел к машине.

Он сел за руль и сдал назад, положил правую руку на спинку пассажирского сиденья, повернул голову и увидел сквозь грязное стекло Шварцмана. Тот бежал, пыхтя и отдуваясь, и через несколько секунд постучал в окно.

Максим поставил машину на ручник, положил руки на руль и раздраженно выдохнул. Родольф жестом попросил опустить стекло, Максим сделал это, прикрыв на мгновение глаза и приготовившись слушать.

– Энцо Клеман все еще у вас в предвариловке?

– Что это меняет?

– Вы ведь слышали историю Виктории?

Монсо кивнул, и Шварцман продолжил:

– Нельзя бросить малышку на произвол судьбы! Я работаю pro bono[23], Инес тоже. Я, конечно, не филантроп и прекрасно понимаю, что благодаря журналистам заработаю раз в сто больше обычного гонорара. То же и Инес. Все деньги идут прямо на счет Виктории. Мадам уверена, что Smartmedia снова всех обойдет по части новостей, а этому сегодня цены нет. Вы производите впечатление разумного человека и можете понять, что мир не чисто черный или белый.

Максим крепче сжал руль и глубоко вздохнул. Противно, когда тебя учит жить неряшливый адвокат, но последняя фраза Шварцмана задела его. Вернулись обрывочные картинки из детства, он вспомнил, на какие нарушения закона пришлось пойти Анри Саже, чтобы вырвать его, Максима, из когтей секты, где они с сестрой по воле родителей провели около десяти лет. Чисто черный или белый. Сегодня это выражение опошлено, звучит высокомерно, почти слащаво – так говорит каждый, кто не хочет отвечать за свои действия, – но адвокат прав. Все не так просто, не по-манихейски. Максим – жандарм, он знает, как тонка грань. Его цель благороднее: он борется с несправедливостью. Разве не справедливо, что молодая женщина, которой еще нет тридцати, хочет использовать алчность окружающего мира, чтобы изменить свою жизнь после многих лет мучений? От обмана пострадает только ее совесть. Больше никто.

Максим встряхнулся и спросил:

– Вы ведь догнали меня не ради того, чтобы просветить насчет своей бесплатной работы?

– Энцо Клеман у вас, да или нет? – с ухмылкой переспросил адвокат.

– Ненадолго.

– Устройте мне встречу с высшими чинами. Думаю, мне есть что предложить прокурору Республики. У вас в камере сидит один из крупнейших наркоторговцев Европы – я уверен, можно повести дело так, чтобы Виктории не пришлось менять свою версию событий.

Максим почему-то подумал о Павловски и его попытках продвинуться по службе ради того, чтобы сделать правдой ложь, рассказанную покойному отцу. И об Элоди, вернувшейся в его жизнь. И о том, что Ассия Ларше способна, несмотря ни на что, понять историю Виктории Савиньи.

– Садитесь! – бросил он адвокату.

42

Три месяца спустя

Лейтенант Ассия Ларше вызвала Бориса и Максима в свой кабинет. Из комнаты отдыха доносился запах кофе, и Монсо вспомнил, что Ассия встала очень рано и ушла, не позавтракав. Он уже знал, зачем она их собрала, но виду не показывал.

Три месяца назад он привез в бригаду адвоката Виктории, и дело Савиньи приняло совсем другой оборот. Собственно расследованием они больше не занимались, и связывало это дело с бригадой только присутствие в одной из камер предварительного заключения Энцо Клемана. Шварцман провел переговоры с Ассией, приехала прокурор, и больше никого в тайну не посвятили. Задержанного очень быстро передали команде, которая напоминала скорее банду наемников, чем полицейских. О деле Савиньи и об Энцо Клемане никто больше не заговаривал, если не считать перешептываний в коридоре и сплетен за закрытыми дверями.

Кое-что Максим узнал, так сказать, на подушке, но Ассия пообещала рассказать все, как только получит формальное разрешение, и он не настаивал.

Лейтенант пригласила напарников сесть и выдержала паузу, зажмурившись и отхлебывая кофе.

– Я позвала вас, чтобы объясниться и изложить официальную версию дела Савиньи, прежде чем газеты напечатают свою.

Борис и глазом не моргнул. Ассия откашлялась и продолжила:

– Как вам наверняка уже известно, первая версия показаний Виктории Савиньи неточно отражала реальное положение дел. Однако суд не стал обвинять ее в лжесвидетельстве и заключил с ней сделку, освободив от ответственности в обмен на полную информацию об Энцо Клемане и его сети наркотрафика и торговле людьми. Судьи решили, что взять под стражу наркобарона важнее, чем наказать молодую женщину за вранье, тем более что ее вымысел никому не навредил.

Ассия поднесла к губам чашку. На лице Павловски отразилось изумление пополам с яростью.

– А как быть с годами, которые жандармерия потратила впустую, разыскивая пропавшую? Кто вернет деньги налогоплательщикам? – спросил он, всплеснув руками.

Ассия сделала еще несколько глотков и ответила:

– Мне кажется, статьи Smartmedia нанесли достаточно вреда жандармерии, нет? Кем мы будем выглядеть в глазах этих самых налогоплательщиков? Шутами гороховыми, которые повелись на рассказ девчонки? Той самой, на чей след мы не могли выйти одиннадцать лет! Хотите знать мое мнение? Давайте забудем об этом деле, жандармерия и весь юридический корпус потратили на него достаточно времени. Даже более чем достаточно. Нам есть чем заняться, согласитесь?

Ассия имела в виду новое дело, занимавшее бригаду со вчерашнего вечера. Двух маленьких девочек нашли рядом с горящей машиной посреди пшеничного поля. Их связали проволокой, но старшая, к счастью, сумела освободиться и увела подальше вторую малышку до того, как огонь перекинулся на них.

Максим вспомнил фразу, сказанную на прощание Викторией: «Мою историю вытеснит новый скандал». В данном случае одна гнусная история вытеснила другую.

– А что с Энцо Клеманом?

Максим задал этот вопрос ради Бориса – ему самому любовница кое-что уже объяснила.

– Экстрадировали в Италию, через несколько дней состоится суд, а потом его вернут во Францию – здесь с ним еще не закончили. Ему с приспешниками грозит ну очень большой тюремный срок. Всего были арестованы двадцать семь человек, конфисковали больше двухсот миллионов евро. Улов века и замечательный пример сплоченности европейских полицейских. На этом фоне выдумки мадемуазель Савиньи – невеликий грех.

Борис выразил согласие долгим вздохом, Максим кивнул.

Ассия склонилась к экрану компьютера, подняла взгляд на жандармов.

– Труба зовет, господа. Нужно заполнить чертову прорву ордеров, – боюсь, за ночь не справимся. Ра-зой-дись! – бодро скомандовала она.

* * *

Ассия оказалась права: дело, которым занималась бригада, сулило бессонную ночь. Перед энергичным обыском в маленьком периферийном городке всех, кого назначили на операцию, в том числе Максима, отпустили по домам, чтобы они поспали несколько часов, переоделись и на ходу перекусили. В бригаде хотели использовать послабления, данные по случаю чрезвычайного положения, и провести рейд не рано утром, а в полночь.

В конце дня Максим подъехал к своему дому и радостно удивился, заметив на стоянке внедорожник Анри. Он предположил, что дядя приехал вместе с Элоди, и радость встречи с сестрой прогнала усталость.

– Не сердись, что мы вошли, – сказала она, как только Монсо открыл дверь.

– Ну что ты, все в порядке! – ответил он, раскрывая объятия.

В кои веки раз он улыбался искренне. Дружески хлопнув дядю по плечу, он оглядел комнату, проверяя, какие местные коты пожаловали в гости, но не увидел ни одного. Так часто случалось, если в доме были посторонние: у хвостатых выработалось шестое чувство, подсказывавшее им, что Максим их главный и единственный кормилец. Он снял куртку, взял стул с высокой спинкой и подсел к Анри и Элоди, устроившимся за кухонным островком. Рядом стоял только что закипевший чайник, а дядя расставлял фигуры на деревянной шахматной доске. Максим несколько секунд молча наслаждался этим мгновением, замершим в потоке времени.

– Нам хотелось встретиться, но ты не отвечал на сообщения, и мы не были уверены, что тебя застанем, – сказала Элоди.

Максим провел ладонью по лицу, потер лоб.

– Извини, но у нас очень трудное дело, у меня минуты свободной не было, чтобы проверить телефон.

– Насчет трудного дела… Я знаю, что через несколько дней начнется суд над похитителем Виктории, – сказал Анри, расставляя фигуры.

Слово «похититель» странным образом отозвалось в мозгу Максима. Энцо будут судить за незаконную деятельность, но в умах широкой публики он останется человеком, который одиннадцать лет незаконно удерживал в плену девочку-подростка. Интересно, удивит кого-нибудь, что об этом преступлении даже не упомянут? А впрочем, после многодневных судебных заседаний правильные вопросы возникнут лишь у нескольких особо любопытных граждан, но эти волну не поднимут. Каждый день переизбирают политиков всех мастей, по уши замазанных в коррупции и хищениях средств, выделенных на общественные нужды, что свидетельствует о короткой либо избирательной памяти обывателей. Вряд ли в деле Виктории люди поведут себя иначе: Энцо Клеман заплатит за свои преступления, значит все в порядке.

– Да, в Италии, – ответил он дяде, посмотрел ему в глаза и заметил слегка расширившиеся зрачки.

Неужели Анри боится, что его фамилия прозвучит, если судьи решат упомянуть о неудачах, постигших бригаду много лет назад? Анри может быть спокоен – его секрет не будет раскрыт. Неудачи в расследовании одиннадцатилетней давности останутся коротким сюжетом в выпуске новостей, никто не проведет параллель между «говорят, что…» и истиной. Анри Саже может спать спокойно. Для Максима важно было одно: решив поселить племянницу в своем шале на горе, дядя бросил пить.

– Ужасно жалко, что придется вас тут покинуть, но я должен вернуться в бригаду уже через несколько часов и хочу успеть помыться. Оставайтесь, я вас не гоню.

Он улыбнулся Элоди, она подмигнула – мол, не бери в голову, – и Монсо устремился в душ.

Через дверь ванной до него донесся голос сестры:

– Макс, тебе доставили пакет, он на журнальном столике.

– Ладно, спасибо!

* * *

Максим, который успел переодеться, побриться и успокоиться, вернулся к Элоди и Анри. Проводив их, он не спеша вошел в гостиную. Свет дня затухал, оранжевые отсветы проникали сквозь французское окно. Он зажег маленький ночник на полу слева от дивана, и комната мгновенно погрузилась в уютную теплую атмосферу. Максим переложил все подушки к одному из подлокотников и с довольным вздохом улегся, решив, что поспит часок, если ни один кот не явится на ужин. Его взгляд зацепился за пакет на столике, обернутый в крафтовую бумагу, и он протянул руку. Шуршание нарушило тишину в комнате.

Внутри оказалась книга Виктории Савиньи «Забытая: как я выжила в одиннадцатилетнем плену». На Максима будто повеяло ледяным ветром. На форзаце черной ручкой были написаны несколько строк:

Эта книга выйдет в свет завтра, но я решила устроить для тебя предпремьеру. Хотела сердечно поблагодарить за то, что выслушал и не судил. Надеюсь, ты все-таки попытаешься меня понять, пусть и не одобряешь мою затею. Если прочтешь до конца, все станет ясно.

«Все станет ясно»? Что еще может проясниться в лживом рассказе женщины, выдающей себя за жертву, в рассказе, обернувшемся коммерческим успехом?

43

Что я только не воображала эти одиннадцать лет! Все на свете воображала. Что меня заперли в трюме огромного теплохода, в заброшенной шахте в Южной Америке, даже в бункере рядом с нашим домом. За одиннадцать лет мне хватило времени все прочувствовать, все услышать. Видела я только четыре бетонные стены, да и те через маску, которую он на меня надевал, когда приходил насиловать. У меня была масса времени для сравнения двух дней: среды и субботы. Он всегда являлся утром, и после я думала о том, что делала в эти часы в прошлой жизни.

По утрам в среду и субботу моя мать уходила в церковь, где учила катехизису самых младших детей. Отец в эти дни работал дома – возился с бумагами или делал уборку в гараже, расчищая место для нового поступления товаров, которыми торговал. Иногда он стриг лужайку вокруг дома, ворча, что «никто и не почешется помочь», что «слава богу, есть я, а то жили бы в сорняковых джунглях!».

К запахам пыли и чистящих средств примешивался запах воска, из чего я заключила, что меня держат в помещении, примыкающем к гаражу.

Я пыталась представить, как живет мой палач. Женат ли он? Есть ли у него дети? Может, он всегда жил с матерью? Где я – в его доме или в заброшенном здании где-нибудь на природе?

За одиннадцать лет я все успела вообразить, все.

А потом открыла для себя некоторые вещи – во всяком случае, ясно их себе представила. Каждый раз, когда он являлся, я слышала тяжелый металлический шум, как будто по полу тащат мебель. Несколько минут он отвинчивал что-то вроде панели, загораживающей проход. Шесть винтов. Я считала. А однажды поняла, что́ именно он перетаскивает каждую среду и субботу. Стиральную машину. Она загораживала металлическую панель, которая перекрывала вход в короткий коридор до массивной стальной двери моей темницы. Я точно знала, что это стиральная машина, потому что раз в неделю, после изнасилования, он забирал мусорный мешок, куда я складывала грязную одежду, а через несколько минут слышала приглушенные звуки и чувствовала запахи: запускался режим стирки и отжима. Держал он ее только для меня или закладывал мое вместе с вещами своей семьи? Я иногда воображала, что вся семейка замешана в его ужасные дела и в субботу вечером они все вместе смотрят в записи сцены насилия.

За одиннадцать лет я все успела вообразить, все.

Мысли о безумных вещах странным образом отстраняли меня от безумия. Я говорила себе, что псих не знает, что он псих, – это и отличает его от здоровых людей. Раз я могла покидать свое тело и путешествовать, воображать внешний мир, представлять самые абсурдные и гнусные оправдания моему пленению, а потом возвращаться, молча страдать и плакать, значит сохранила рассудок. Еще не сошла с ума.

Единственное, чего я никогда себе не позволяла, – это дать негодяю имя.

44

Мари Савиньи сидела в гостиной на диване, то и дело содрогаясь всем телом, и в буквальном смысле обгладывала указательный палец, чтобы отвлечься от ужасной сердечной горести. Ее лицо опухло от слез, сосуды в глазах полопались.

По комнате словно бы пронесся жестокий ураган, сметая все на своем пути. Пол усеян осколками стеклянных ангелов, штора повисла на конце карниза – одно из креплений вырвано из стены. На столе за спиной у хозяйки дома валялись пустые бутылки. Воздух пропитался запахами спиртного и пота. У этого тропического урагана, как и полагается, было имя – Жак Савиньи.

Накануне почтальон принес в дом посылку с книгой Виктории. Жак немедленно схватил ее и на много часов закрылся в своей комнате. Мари, впрочем, так и так не собиралась читать это сочинение. Пережить одиннадцатилетние страдания дочери, вспомнить, как мучилась сама, – нет, это последнее, что ей сейчас нужно! С того дня, как Жак узнал об измене супруги, а Виктория ушла из дома и лишь изредка подвала о себе известия, Мари впала в глубочайшую депрессию. Бо́льшую часть времени она лежала в кровати и безостановочно плакала.

За последние сутки появление книги вновь выдвинуло Викторию и ее историю на авансцену: все телеканалы и газеты занимались только этой темой. Мари не знала, радоваться ей или огорчаться, но всем сердцем надеялась, что деньги от продажи книги, сразу занявшей первое место в рейтинге продаж, побив прежних лидеров – гонкуровских лауреатов, позволят дочери начать жизнь сначала и избавят от нужды.

Гнев Жака вышел из берегов во время восьмичасового выпуска теленовостей, в котором интервью с Викторией стало одним из главных сюжетов. Жак швырнул пульт через гостиную, тот ударился об экран, упал на пол и разбился. Торнадо «Савиньи» набирало силу, полупустая бутылка виски еще больше завела буяна, и он фактически изничтожил всю мебель на первом этаже. В энном по счету припадке ярости ему удалось сорвать дверцу холодильника, и в кухне растеклась зловонная лужа.

* * *

На втором этаже раздался жуткий грохот; сердце у перепуганной Мари забилось сильнее. Услышав тяжелые шаги мужа на лестнице, она запаниковала. Дверь распахнулась, шарахнув ручкой о стену так, что посыпалась штукатурка. Жак тяжело и хрипло дышал, сжимая кулаки; она поняла, что теперь он примется за нее, и встала, глядя в его лицо с красными глазами и раздувающимися, как у разъяренного зверя, ноздрями. Выражение лица у него было странное – печальное и одновременно яростное.

На долю секунды время замерло, как будто мир решил понаблюдать за своим творением, совершенно потерянным человеком, которым управляли гнев и злость. Потом Жак, топая короткими могучими ногами, ринулся к жене. Оба рухнули на пол и покатились прямо по осколкам. Мари полузадушенно вскрикнула, когда Жак навис над ней, схватил за шею и сдавил что было сил. Женщина мысленно произнесла предсмертную молитву, зрение ее помутилось, перед глазами повисла черная, как нефть, пелена. Свободной рукой – другая была прижата коленом мужа – она шарила по полу в поисках спасения.

Указательный палец коснулся заостренного осколка от одной из рамок с фотографиями, которые Жак швырял в стену. Сжав спасительное оружие, Мари порезала ладонь и даже не заметила боли. Она высунула язык в надежде глотнуть воздуха и последним усилием вонзила осколок в спину мужа. Он издал дикий вопль, резко распрямился, и смертельный захват все же ослаб. Мари сделала глубокий вдох, легкие заполнились кислородом, голова закружилась, и женщина успела ногой оттолкнуть Жака. Он упал на плиточный пол, глаза у него лезли из орбит, рот искривила чудовищная гримаса.

Мари побежала к двери, сорвала с вешалки куртку, нашарила в кармане допотопный мобильник и на бегу набрала номер полиции. Выскочив из дому, она свернула налево и срезала путь через лес в поисках укрытия.

Она ждала ответа, гудки звучали в ушах, как вой диких зверей.

Забившись в колючие кусты, Мари думала об одном: убит муж или нет.

Она дала отбой.

* * *

Ассия и Максим занимались любовью с пылом и страстью первых дней, хотя были измотаны физически и морально.

Утомительное расследование продлилось семьдесят два часа, и теперь, когда худшее осталось позади, можно было провести вместе целую ночь. Ассия предпочла, чтобы Максим пришел к ней, и он сразу согласился, хотя любовникам приходилось вести себя вдвойне осторожно, встречаясь в квартире, расположенной в казарме Анси.

Ассия вышла из ванной, нырнула под одеяло и прижалась к Максиму влажной шелковистой кожей. Она закрыла глаза и втянула ноздрями его запах с таким сосредоточенным выражением лица, как будто на свете для нее не было ничего важнее.

– Что читаешь? – спросила она, подняв веки.

– Книгу Виктории Савиньи.

– Сколько уже дней только о ней и говорят! – недовольно прокомментировала она. – Не уверена, что мне это нравится.

– Почему вдруг? – спросил Максим, не отводя глаз от текста.

– Не знаю… Я думаю обо всех настоящих жертвах подобных преступлений и говорю себе: неприлично, что напечатали этот вымысел.

– Не все книги основаны на реальных фактах, никому не возбраняется писать что вздумается.

Ассия взвилась:

– Значит, теперь ты ее защищаешь? Ты, всей душой алчущий истины?!

– Я всего лишь хочу сказать, что, если бы Виктория написала все то же самое и назвала текст романом, никто бы и не подумал ее критиковать.

– Так и я об этом говорю! Она внушает читателям, что ее книга основана на пережитом опыте. Ее опыте. Мне это тем отвратительнее, что никому не известна подоплека.

– Я не одобряю и не поддерживаю, просто читаю, чтобы понять, – выдержав паузу, сказал Монсо.

Ассия чмокнула его в висок и повернулась на бок:

– Спокойной ночи, Максим.

45

На следующее утро, прежде чем птицы завели приветственную песнь солнцу, Максим осторожно вылез из постели и быстро собрался на работу.

В бригаде было тихо. Он рассеянно поздоровался с коллегой и сразу сел к компьютеру, открыл книгу Виктории – уголки многих страниц были загнуты – и желтым маркером подчеркнул несколько фраз.

Он пятый раз перечитал начало одного из разделов и включил поисковик. Перед его глазами мелькали десятки фотографий, имеющих отношение к Виктории. Некоторые были из газет, другие из интернета, по части сюжетов пальма первенства принадлежала Smartmedia. Присутствовали снимки, сделанные частными лицами. Такой туризм по чужой жизни всегда казался Максиму нездоровым увлечением.

Кое-что зацепило его внимание – несколько слов, запрятанных между строк рассказа Виктории, из-за которых он не спал всю ночь. Одна фраза безостановочно крутилась в голове: «Если прочтешь до конца, все станет ясно».

Все станет ясно…

Монсо смотрел на экран, и во рту сгущалась горечь. Чтобы разобраться, требовалось отправиться на место событий и увидеть все собственными глазами, другого выхода нет. Если поторопиться, он съездит, вернется и успеет к утреннему разбору полетов, назначенному Ассией по делу, в котором были задействованы все ресурсы бригады.

* * *

Могло показаться, что прямые солнечные лучи срезали вершины гор вокруг озера, чтобы проложить себе дорогу в небесах. Они отражались в забрызганном ветровом стекле машины; Максим с трудом держал глаза открытыми и смотрел на дорогу сквозь ресницы.

Чем ближе он подъезжал, тем быстрее билось сердце; он спрашивал себя, какой будет реакция, если интуиция его не обманула. Внутренности завязались в узел при мысли о том, что содержание книги Виктории может открыть ящик Пандоры. Не исключено, что он обнаружит одну из недостающих деталей пазла, а если она подтвердит его гипотезу, это станет началом долгого, извилистого пути к немыслимому.

Он подошел к дому по гравийной дорожке, открыл скрипучую калитку, неторопливо прошагал по плиткам аллеи к крыльцу, помедлил, посмотрел на три стоящих справа улья и подумал о спящих внутри пчелах. Трава вокруг была достаточно высокой, значит косили как минимум неделю назад. Максим смотрел на фасад в поисках ключевого элемента, спрятанного в тексте молодой женщины. Эта деталь упоминалась всего раз, но была бесспорно уникальной. Наконец взгляд ее нашел.

Ящик Пандоры сейчас откроется.

46

– Откройте, жандармерия!

Вот уже пять минут Максим выкрикивал эту фразу.

Он несколько раз звонил, потом нетерпеливо и нервно стучал в дверь до мурашек в руках. Он снова посмотрел на часы – 6:40. Может, и рановато для визита к мирным гражданам, но нельзя терять ни минуты. Он ощущал жгучую необходимость попасть внутрь и визуально проверить ключевые элементы. Он нажал на ручку в надежде, что дверь открыта, но его постигло разочарование.

Внезапно сквозь щели в ставнях на окне второго этажа пробился слабый свет. Кто-то в доме к нему спускался. Аджюдан удвоил усилия, не жалея костяшек.

В приоткрывшейся двери показалось знакомое лицо, состаренное ранней побудкой.

– Простите, что пришлось вас побеспокоить так рано, мадам Савиньи, но…

– Вы нашли моего мужа? – слабым голосом произнесла она.

Максим напрягся, пытаясь привести мысли в порядок.

– Что… Ваш муж исчез? – спросил он, нахмурив густые брови.

– Я подумала, вы пришли из-за него, – разочарованно ответила Мари, не глядя ему в глаза.

– Вы позволите войти, мадам?

– Я… я в халате… Не успела…

– Вообще-то, это важно, – властным тоном заявил Максим. – Если угодно, я подожду в гостиной.

– Ну… Ладно, входите.

Мари Савиньи отодвинулась, и Максим вошел. Он обвел взглядом обстановку и сразу заметил перемены в кухне и гостиной. На стенах не хватало рамок, в тазу перед холодильником лежали мокрые тряпки, в салатник, стоявший на массивном буфете, кто-то собрал осколки стекла и керамики – все, что осталось от безделушек, когда-то его украшавших.

Хозяйка медленно поднималась по лестнице. Максим окликнул женщину:

– Скажите, в этом доме есть подвал?

– Да, – безучастно ответила она. – Дверь под лестницей.

Не теряя ни секунды, Максим ринулся к двери из темного дерева, такого же цвета, как перила и ступеньки. Дверь открывалась на лестницу, которая вела в подвал дома.

Спустившись, он оказался в прямоугольной комнате, освещенной старой лампой накаливания. На металлических стеллажах выстроились сотни банок с медом. Из левой стены сероватой бородавкой выступала бетонная раковина, напротив входа стояла старая стиральная машина, а у стены – сложенная сушилка для белья.

Долгая волна прокатилась по позвоночнику от поясницы до затылка, оставив ощущение дискомфорта.

Все станет ясно, пробормотал Максим себе под нос, взялся за стиральную машину, ухватился поудобнее за металлические бока и потянул изо всех сил, едва не опрокинувшись на спину. Тяжелый агрегат сдвинулся с жутким скрипом, похожим на последний всхлип умирающего. Пот заливал лоб, кровь билась в висках; Максим вновь потянул, освободил часть стены за древним чудищем, включил фонарик на мобильном телефоне. Темнота рассеялась.

На грязном бетоне стены вырисовывался прямоугольник того же размера, что и задняя стенка машины. Брикеты кроваво-красного цвета, скрепленные цементом, как будто запечатывали проход.

Максим так резко распрямился, что едва не потерял равновесие; сердце готово было взорваться, на лице появилось выражение панического ужаса. Он обвел взглядом стеллаж справа. Два больших металлических ящика, несколько мотков колючей проволоки, разводной ключ, а за двумя небольшими банками лака с помятыми боками – рукоять молотка. Максим протянул руку между двумя полками и схватился за нее.

Он оттащил стиральную машину подальше, чтобы можно было сделать замах и ударить по стене. Адреналин удвоил его силы. Ярость делала каждый следующий удар мощнее предыдущего – казалось, что дрожит весь дом. Прибежавшая на шум Мари Савиньи крикнула:

– Господи помилуй, что вы делаете?!

Глаза несчастной женщины вылезали из орбит, она морщилась от боли, врезавшейся в мозг при каждом ударе по стене.

Максим не стал отвечать и доломал оставшуюся часть стенки, ужасаясь мысли о том, что придется лезть в темную дыру. Пыль танцевала в луче фонарика. Он решился и присел на корточки.

Внутри оказалось именно то, что он хотел найти меньше всего.

– Все станет ясно, – беззвучно выдохнул он, а Мари Савиньи умолкла, застыв от изумления, как соляной столп.

47

На крыльце появился Борис, и по его резким движениям Максим сразу понял, что напарник в ярости и с трудом сдерживается. Он выполнил просьбу Максима и приехал к Савиньи один: напарник никогда прежде не умолял его дрожащим голосом.

Монсо услышал тяжелые шаги Павловски и выбежал навстречу.

– Спасибо, что так быстро приехал, – выдохнул он.

– Отдаю должок, – ответил Борис, имея в виду героический жест Монсо, который заслонил его от выстрела из охотничьего карабина. – Предупреждаю: если это одна из твоих нелепых догадок, я немедленно возвращаюсь в бригаду, – добавил он, наставив на него указательный палец.

Тот, не отвечая, схватил Бориса за плечо и подтолкнул к двери в подвал:

– Пошли!

Они сбежали вниз по ступеням. Максим подключил к удлинителю найденную в гараже шахтерскую лампу, чтобы осветить каморку, спрятанную за стиральной машиной.

– Что…

Максим опустился на колени и пролез через пробитое отверстие, жестом поманив коллегу.

В каморке они поднялись на ноги, и Борис огляделся. При виде пожелтевшего матраса и лежащих рядом порножурналов, вздувшихся от влажности, он инстинктивно сжал кулаки.

– Как ты узнал? – спросил он, кривя от изумления рот.

– Все описано в книге Виктории.

Борис непонимающе нахмурился, и Максим продолжил:

– Рассказывая об изнасилованиях, она упоминает комнату, в которой это происходило. Вспоминает вентиляционное отверстие с чугунной решеткой в виде двух переплетенных сердец. Смотри. – Он ткнул пальцем в воздух. – И еще там сильно пахло воском. Папаша Савиньи держит пчел – слева от дома стоят несколько ульев. А обнаружить это место мне помог абзац в одной из глав, где она рассказывает, что палач каждый раз двигал стиральную машину.

Ошеломленный Борис провел ладонью по взмокшему лбу.

– Где отец семейства? – хрипло спросил он.

– О нем ничего не известно с ночи. Мари сказала, что после выхода книги Виктории он был сам не свой.

Борис развернулся, мысленно как будто сфотографировал комнату, и его взгляд остановился на предмете в углу.

– Что это там? – спросил он, уже зная ответ.

– Штатив, – холодно ответил Максим.

Павловски качнулся вперед и рухнул на колени. Максим поморщился при мысли о том, как ему, наверное, больно, но великан словно ничего не почувствовал. Он машинальным движением провел ладонями по шероховатой бетонной стене за металлическим предметом.

– Как ты сюда попал? – спросил он.

– С помощью молотка.

– Дай сюда! – потребовал Борис.

Максим протянул ему инструмент, и напарник нанес первый удар.

По телу Монсо забегали мурашки. Не в силах стоять на месте, он рванул на второй этаж, в спальню четы Савиньи.

Он и думать забыл о Мари, которая по-прежнему рыдала в гостиной. Его вел инстинкт. Максим обыскал прикроватные тумбочки, свалив на пол несколько безделушек и большое деревянное распятие, но ничего не нашел. Сорвал с кровати покрывало и швырнул его через всю комнату, потом присел на корточки, вытянул шею и заглянул под кровать. У ножки изголовья лежала книга Виктории: смятая суперобложка и помятые уголки страниц свидетельствовали о том, в какой ярости был читатель этих глав. Максим схватил томик и открыл. В том же месте, где в его экземпляре автор оставила рукописное послание, красовалась фраза, адресованная Жаку Савиньи. Прочитанные слова подтвердили его догадку.

Всю эту историю ты знаешь наизусть, но я все-таки желаю тебе приятного чтения.

Максиму показалось, что его сердце рухнуло в пустоту. Он резко потряс головой, чтобы не поддаться эмоциям, и побежал к Мари Савиньи, смотревшей в пустоту красными от слез глазами.

– Давно ушел ваш муж? – спокойно спросил он, сев перед ней на пол, и лишь тогда заметил повязку у нее на правой руке. Неужели они подрались?

– После выпуска новостей TF1 мы… Он меня… – Мари всхлипнула. – Он ушел из дома, весь вечер его не было, а среди ночи вернулся и сразу снова ушел.

– Жаку известно, где живет Виктория? Вы ведь знаете адрес?

Она молча кивнула.

– А он? – спросил Максим, кинув на женщину гневный взгляд.

– Да… – выдохнула она. – Он все-таки мой муж.

Мари покачала головой и высморкалась в вышитый платочек.

– Что он тут делал среди ночи? – продолжил расспросы Максим.

– Его… ружье… Он вернулся за ружьем, и я подумала, что он меня…

Она не смогла закончить фразу и прикрыла лицо дрожащими руками.

Монсо вскочил и шагнул к широкому буфету в поисках безделушек, переживших бурю. Взгляд зацепился за рамку с фотографией. Максим вынул карточку и сунул ее под нос Мари:

– Он там?

Она пожала плечами и вытерла со щеки одинокую слезу. Максим сунул снимок в карман, быстрым шагом направился к машине, а сев за руль, позвонил Борису. Времени между двумя гудками хватило, чтобы завести двигатель и тронуться с места.

– Зачем ты?..

– Отправь патруль к Виктории! – перебил он напарника. – Сейчас пришлю сообщение с адресом. Если ее не окажется дома, попробуй вытрясти сведения из Зиглер и Шварцмана, адвоката девушки.

– A ты сам что намерен делать?

Ответа Павловски не дождался.

48

Максим, рискуя жизнью, мчался по извилистым дорогам, карабкавшимся к дому дяди. Только такой опытный альпинист, как Анри, мог безошибочно идентифицировать место на фотографии, которая лежала сейчас у его племянника в кармане.

Машина въехала на гравийную парковку, подняв облако белого дыма, которое тут же унес порыв ледяного ветра. Пухлые черные слоисто-кучевые облака занимали почти все пространство неба: зарождалась буря.

Анри открыл Максиму дверь и, увидев, какое у племянника лицо, отшатнулся.

– Все в порядке, Максим? – спросил он.

– Ты знаешь это место? – рявкнул тот, потрясая снимком.

– Ты правда нормально себя чувствуешь? Может, зайдешь на пять минут? Мы с твоей сестрой играем в шахматы, ты…

– Все будет в порядке, если ты опознаешь место на снимке, – перебил старика Монсо, раздраженный снисходительным тоном дяди.

Анри помрачнел, утратил приветливость и как будто на миг снова стал старым жандармом. Он взял карточку, поднес к глазам и сказал, выдержав паузу:

– Да, конечно, это охотничья хижина по дороге к Медвежьему приюту.

Максим достал мобильник и ввел название в приложение GPS. Проложенный маршрут состоял из двадцати минут на машине, a потом двух часов пешком.

– В самом конце главной дороги есть стоянка, – продолжил Анри. – Дальше ориентируйся по указателям. До Приюта около двух часов хода, а хижина находится на полпути.

Максим подсчитал время – получилось около полутора часов. Нельзя терять ни минуты.

– Хорошо, спасибо!

– Уверен, что не хочешь чая или чего покрепче? Хоть с сестрой поздоровайся.

– Поцелуй ее, а мне пора.

* * *

Минут через двадцать он добрался до стоянки, выбрал место между двумя деревьями, выключил мотор и вдруг осознал, что задыхается, как будто бежал всю дорогу. Он взялся за руль и по-быстрому сделал несколько дыхательных упражнений, чтобы расслабиться, а открыв глаза, увидел на запястье браслет, подарок сестры. Окружавший его лес перенес Монсо в детство. Он сделал глубокий вдох, вышел из машины, спугнув стайку скворцов, привычным движением проверил, на месте ли «зиг-зауэр», перелез через невысокий парапет из кругляка и по высокой траве устремился в лес.

На высоте температура упала на несколько градусов, и Максим застегнул куртку. Густой верхний ярус леса застил бо́льшую часть затухавшего дневного света, и атмосфера вокруг царила зловещая.

B лесу сильно пахло перегноем, и это пробуждало другие воспоминания. Максим на мгновение остановился и различил вдалеке невнятный шум реки, до сих пор заглушавшийся шелестом листьев и хрустом сухих веток под подошвами.

Наконец он добрался до вершины небольшого холма, влез на поросший лишайником валун, и у него мгновенно заледенела кровь. Внизу с диким грохотом и на дикой скорости неслись воды широкого потока. В нескольких метрах справа через реку протянулся старый мост.

Максим подошел и остолбенел при виде пешеходных мостков из сухих ломких веток и трухлявых дощечек. Мостки частично разрушились и были явно опасны для жизни.

Выше по течению дорогу бурлящей воде преграждали крупные валуны, сужавшие русло. Перейти реку в другом месте не было никакой возможности. Похолодало, но у Максима вспотел лоб и волнами накатывал жар; при взгляде на воду кружилась голова. Он поскользнулся и рухнул в грязь. Дыхание сбилось, он закрыл глаза, схватился за браслет и медленно покрутил его между пальцами.

Воспоминание об ужасных сценах из книги Виктории разбудили в душе глухую ярость. Он скрипнул зубами, встряхнул головой и испустил долгий вздох, после чего вскочил и стал раздеваться. Скатав одежду, он перетянул сверток ремнем, отступил на несколько шагов и что было сил швырнул вещи на другой берег. Они упали на землю прямо у воды.

Почти голый, Максим стоял в лесу, разрезанном бешеным водным потоком: один из главных страхов его жизни материализовался. Загипнотизированный, он дрожал всем телом.

Он шагнул вперед, зачерпнул воды, смочил затылок, охнул, выпрямился и, собрав все свое мужество, окунулся. От холода тотчас перехватило дыхание, он почти сразу перестал чувствовать руки и ноги и все-таки двинулся против течения. Уровень воды поднимался, стискивал тело, как ледяной удав.

Вскоре напор воды стал так силен, что пришлось передохнуть, уцепившись за валун. Дышал Максим часто, в голову пришла мысль, что жизнь может сейчас оборваться, подтвердив зловещие аргументы, питающие его фобию. Нужно заставить себя идти вперед. Максим издал дикий рык, но голоса природы быстро заглушили эхо.

Внезапно правая нога подкосилась, и Максима понесло течением, как легкую ореховую скорлупку. Голова погрузилась в воду, и холод тисками сдавил виски. Максим изо всех сил пытался не лишиться чувств и вынырнуть на поверхность; открыв глаза, он понял, что каменный шток остался далеко – за несколько секунд его отнесло метров на десять. Максим справился с паникой и попытался оглядеться, но ландшафт менялся слишком стремительно – не уследишь. Чуть ниже река расширялась, образуя своего рода естественный бассейн, где вода была поспокойнее. Максим поплыл туда, боясь не справиться и упустить шанс на спасение. Собрав последние силы, он бил по воде руками и ногами, чтобы приблизиться к заветному месту, но тщетно.

Рокот реки заглушил крик. Боль в затылке – и все заволокла тьма.

49

Небольшая армия жандармов обыскивала дом Савиньи и рыскала вокруг. Борис запросил подкрепление, и коллеги уже огораживали периметр бело-красной лентой. Павловски отошел в сторонку, чтобы еще раз попытаться вызвонить Максима, но тот не ответил.

Три эксперта из отдела идентификации, проходя мимо, поздоровались; Борис обернулся и проводил их взглядом до старого дома, который теперь воспринимал как прибежище зла. В подвальном тайнике – вход в который он в ярости пробил по кирпичику – обнаружились жуткие тайны, хранившиеся под спудом больше десяти лет. Кинокамера устаревшего образца и десятки видеокассет были замурованы преступником, чтобы никто не узнал, что на них запечатлено.

«Скорая» увезла Мари Савиньи, чье психологическое состояние ухудшалось с каждым часом. Больше всего Бориса тревожило бесследное исчезновение напарника.

Павловски выполнил указания Максима и для начала связался с мэтром Шварцманом, чей телефон нашел без труда. Разговор с адвокатом лишь усилил опасения: оказалось, что от Виктории уже два дня нет никаких известий. Адвокат отнес это на счет медийного безумства, разбушевавшегося после выхода книги в свет. После того, что пришлось пережить молодой женщине, было совершенно естественно, что она захотела спрятаться от мира и переварить эту шумиху в одиночестве. Борис не был уверен, в курсе ли Шварцман, что половине бригады известна правда о деле Савиньи, но в любом случае этот тип доказал, что адвокаты – особая каста в правовой системе, обретающаяся между бессовестным враньем и долгом правосудия.

В дверях появилась Эмма: рыжие волосы подчеркивали ее смертельную бледность.

– Борис! – позвала она. – Эксперты установили монитор и подключили камеру.

Она судорожно сглотнула и добавила убитым тоном:

– От записей кровь стынет в жилах.

* * *

Максим открыл глаза; все тело сотрясала неконтролируемая дрожь. Одна нога застряла в переплетении корней деревьев, росших вдоль берега. Похоже, эта ловушка и задержала его, не дав отправиться в плавание по смертоносным водам. Перед глазами танцевали звезды, двигательный контроль восстанавливался плохо. Брызги воды мешали видеть ясно, и Максим не сразу понял, в каком нелепом положении оказался и куда его занесло течением. До вожделенной заводи оставалось несколько метров.

Неожиданно среди зелени мелькнуло рыжее пятно, напомнившее Максиму шевелюру Эммы, но белые и черные пятна на ярком фоне склоняли к мысли о лисе. Он разглядел на удлиненной морде черные шарики глаз, смотревших пристально, но с полным равнодушием к судьбе человека.

Максим использовал силуэт животного как ориентир, выбросил руку, чтобы ухватиться за ветку, повисшую над водой, как спасательный канат, подтянулся из последних сил и через несколько бесконечных секунд, ценой боли в отяжелевшем теле, выбрался на прибрежную гальку.

Забыв обо всем, он вскочил и огляделся. Лиса исчезла. Да была ли она? Зубы стучали от холода, пальцы ног уже синели. Максим встрепенулся и начал энергично растирать тело, чтобы разогнать кровь.

Потом обхватил себя руками и короткими перебежками, так быстро, как позволяло одеревеневшее тело, добрался до тючка со своей одеждой.

Он пожертвовал футболкой, использовав ее как полотенце и бросив под дерево, надел куртку на голое тело и застегнул все пуговицы, подышал на пальцы рук и долго топал, пока не ожили ступни.

Поблизости на кряжистом ореховом дереве висела табличка – стрелка указывала дорогу к Медвежьему приюту. Максим двинулся в лес. Тень зеленого массива поглотила его.

* * *

Примерно через час на повороте тропы, огибавшей невысокий скалистый утес, он заметил оцинкованную крышу крошечного дома. Хижина уместилась в своеобразной природной чаше, в стороне от тропинки, и заросли папоротника защищали ее от глаз любопытных чужаков.

Из короткой трубы на крыше поднимались прозрачные завитки дыма. В доме точно кто-то был. Максим ощутил выброс адреналина. Он подобрался ближе к невысокому строению, чтобы понаблюдать из густых зарослей.

Он отметил узкую дверь, кресло-качалку вблизи крыльца, но ни одного окна. Возможно, окна были с другой стороны, обращенной к лесу, но, чтобы в этом убедиться, пришлось бы рискнуть.

Максим решил остаться и наблюдать. Его терпение было вознаграждено: из хижины вышел человек и направился к поленнице, расположенной довольно далеко от дома, – есть шанс незаметно попасть внутрь.

Приземистый мужчина в охотничьем камуфляже покосился на дорогу. Максим узнал багровое лицо Жака Савиньи, дождался, чтобы тот отошел подальше, и осторожно подобрался к двери.

Обстановка в хижине была спартанская. В единственной прямоугольной комнате стояли металлический стол, два стула и маленький буфет, заменявший кладовку. К нему была приставлена охотничья двустволка. Чугунная цилиндрическая печка согревала помещение, языки огня плясали, отбрасывая на стены дерганые тени. В дальнем углу, недалеко от печки, на пыльном полу лежала связанная молодая женщина.

Виктория почувствовала чужое присутствие и медленно подняла веки. Она узнала Максима и резко откинула голову. Во рту у нее был кляп из грязной тряпки, закрепленный поверх широким скотчем.

В этот момент Монсо услышал, как за дверью хрустнула ветка. Он приложил палец к губам, призывая Викторию к осторожности, отступил на два шага и застыл в тени открывающейся двери.

50

Сапоги Жака Савиньи стучали по деревянному полу, и молодая женщина содрогалась от ужаса. Он свалил охапку поленьев на пол и открыл выгнутую дверцу печки.

– Ты заплатишь за свои идиотские выходки, уж поверь, моя милая, – буркнул он, схватил висевшую сбоку чугунную кочергу, сунул в печь по самую рукоять, поднялся и смерил взглядом тело Виктории. – Ты – маленькая шлюха, такая же, как твоя мать, – процедил он сквозь зубы.

Жак вытащил из кожаного чехла на поясе большой охотничий нож и наклонился, чтобы разрезать сухую веревку, обмотанную вокруг тела Виктории.

– Будешь умницей и выслушаешь меня. Станешь сопротивляться – прирежу. Сейчас ты спокойно сядешь на стул, я повторю те же вопросы, которые уже задавал. За отказ отвечать я буду метить твое личико раскаленным железом. Увидим, надолго ли тебе хватит терпения сопротивляться.

Он кивнул на раскаленную кочергу.

Максим потянулся к табельному оружию, бесшумно снял его с предохранителя и стал ждать, когда нож окажется как можно дальше от Виктории.

Охотник распутал веревку, отступил, не сводя глаз с жертвы, и острием ножа указал на один из стульев в центре комнаты.

Максим взялся за рукоять пистолета и плавно вытащил его из кобуры, потом вытянул перед собой руку, сохраняя удобную стойку.

– Савиньи, бросьте нож!

Жак вздрогнул и резко обернулся на голос. Ярость на лице в секунду сменилась изумлением, но не страхом. Его рот искривила злобная гримаса.

– Положите нож на стол перед собой. Медленно! – приказал Максим.

Виктория попыталась отодвинуться как можно дальше от Жака и вытащить кляп.

Савиньи подчинился, и Максим подошел ближе, держа его на мушке. У стола он чуть согнул колени и левой рукой потянулся за ножом. Когда его пальцы коснулись рукоятки, Савиньи сильно пнул стол ногой, рассчитывая перевернуть его на Максима.

Монсо отскочил и загородился руками. Жак воспользовался моментом, подцепил кочергу и ударил по руке с пистолетом. Раскаленный добела чугунный прут пометил кожу, как растопленный воск. Максим дико вскрикнул и выронил «зиг-зауэр», потом стремительно выбросил вперед ногу и ударил подошвой ботинка по запястью Жака, так что тому пришлось бросить кочергу. Она покатилась по полу и остановилась рядом с кучей щепы.

Жак прыгнул и швырнул в Максима стул – жандарм пригнулся, но снаряд больно задел плечо. Максим огляделся, ища свое оружие, однако пистолет залетел под буфет и поблескивал в темноте.

Савиньи ринулся прочь, и Максим слишком поздно сообразил почему: тот нагнулся и схватил нож.

В этот момент Виктория помчалась через комнату в надежде выскочить в единственную дверь. Жак сделал два шага и перехватил ее, цапнув за воротник рубашки, а потом ударил так сильно, что у женщины перехватило дыхание. Он притянул ее к себе, приставил нож к шее под подбородком и слегка нажал. Судорога исказила лицо Виктории.

Максим упал на живот и пошарил под буфетом, но достать «зиг-зауэр» не сумел.

– Не трогай пушку, или я перережу ей горло! – хрипло приказал Жак.

Монсо привычным жестом поднял руки над головой в знак покорности и перевел взгляд с Виктории на Жака. Глаза Савиньи налились кровью, в углах губ выступила пена. Максим старался сохранять спокойствие. Нужно, чтобы Виктория верила в него, считала, что он способен справиться с ситуацией. Главное – чтобы она собралась с силами, когда наступит момент дать отпор. Он заговорил хорошо поставленным голосом, чтобы не вгонять Викторию в еще больший стресс:

– Чего вы хотите, Жак?

– А ты что, возьмешь да и исполнишь все мои желания? – проворчал Савиньи, даже не подумав ослабить захват.

– Не все, но, если дадите нам уйти, кое о чем сможем договориться.

Максим выдержал паузу. Он заметил, что над кучей щепы завивается легкий белесый дымок. Кочерга подожгла одну из деревяшек, и крошечные языки огня уже лизали лишайник на коре. Пожар неминуем, но это не самое страшное – а вот Виктория в большой опасности.

– Поздно, маленькая гадина слишком далеко зашла, – бросил Жак.

Он развернул молодую женщину и начал медленно отступать к выходу, не выпуская Максима из поля зрения.

На пороге Жак остановился и передвинул нож на яремную вену заложницы. По щекам Виктории стекли две слезы и синхронно упали на пол. Максим не знал, способен ли Савиньи совершить убийство, однако помнил о разоблачениях из книги Виктории и о тайной комнате в подвале.

Жандарм судорожно перебирал в голове варианты решения. Можно попробовать достать оружие, а если Жак перережет Виктории горло – попробовать забинтовать. Интересно, сколько времени сюда будет добираться помощь? Максим решил пока что не делать резких движений.

– И что теперь, Жак? – спросил он почти безучастно.

Ответить тот не успел.

Грохнул выстрел, сотрясший стены домика.

51

Лицо Максима застыло от ужаса, Виктория рухнула на пол, зажав ладонями уши.

В глубине комнаты разгорался огонь, над поленьями поднимался столб густого серого дыма, запах пороха пропитал воздух. В комнату медленно вдвигалось дуло пистолета. Его сжимали две мощные ручищи. Борис.

Они встретились взглядами, и Максим понял, что напарник недавно плакал. В покрасневших глазах плескалась печаль.

– Все в порядке? – спросил Павловски.

Максим молча кивнул.

– Виктория, подай знак! Ты жива? – спросил он дрогнувшим голосом.

Она кивнула, приподнявшись на локте. На шее у нее подсыхала узкая полоска крови.

Борис убрал оружие и вошел, перешагнув через труп Жака Савиньи. Протянул левую руку девушке, правую – Максиму.

– Валим отсюда, сейчас полыхнет.

Оглушенные разыгравшейся сценой, Максим и Виктория на время забыли о другой опасности. Она ухватилась за руку Павловски, укрылась в его объятиях, спрятав лицо, и неслышно шепнула спасибо. Максим поднялся на ноги сам и поспешил за ними.

Борис и Виктория побежали к дороге, Максим же резко остановился, повернулся и бросился в дом.

– Ты что творишь? – крикнул издалека Павловски.

Через открытую дверь они видели, как Монсо огибает пламя, прикрывая лицо рукой, хватает ружье, подходит к трупу, устанавливает указательный палец мертвого Савиньи на спусковой крючок и стреляет. Свинцовая дробь ударила в стену – через несколько минут следы будут скрыты пожаром. Если огонь все уничтожит, уловка окажется бесполезной, но в противном случае Максим не мог рисковать. Эксперты-криминалисты умеют извлекать данные даже в немыслимо сложных ситуациях, научные достижения помогают им опознать преступника почти в ста процентах случаев.

Дышать было нечем; Максим сощурился, вглядываясь в сгущавшийся дым, потом уронил ружье на живот мертвеца и метнулся наружу, надсадно кашляя. Добежав до Павловски с Викторией, он упал на колени, проехав по влажной траве. Отдышался, медленно встал, посмотрел на Бориса и сказал:

– Он угрожал тебе оружием и выстрелил первым.

Младший лейтенант выдержал взгляд напарника, помолчал и медленно кивнул. Максим повернулся к Виктории, так и не отпустившей руку Павловски:

– Ты ранена?

– Это просто порез.

– Слушай внимательно: через несколько секунд мы вызовем наших коллег, и, когда они приедут, мы – все трое – должны будем выдать им общую версию событий.

Девушка молча кивнула и подняла глаза на Бориса.

– Он заслуживал смерти, – сказала она, как будто хотела успокоить.

– Никто не заслуживает смерти, – возразил тот, на секунду прикрыв глаза.

Ладонь Виктории казалась совсем крохотной в лапище Павловски. Он с долгим вздохом сжал ее пальцы.

Они смотрели, как пламя пожирает дом, и видели зверя, явившегося из бездны. Максим с горечью думал, что они победили зло злом.

На горизонте молния прочертила черное небо, а через мгновение начался ливень.

* * *

На стоянке в начале размеченного туристического маршрута жандармы усадили Викторию в машину Бориса, вызвали подкрепление и «скорую». Максим, в мокрой куртке, прилипшей к голому телу, укрылся в своем автомобиле. Борис убедился, что Виктория действительно в порядке, и присоединился к нему. Сев на пассажирское место, он взъерошил мокрые волосы, забрызгав салон.

– Как ты меня нашел? – спокойно спросил Максим.

Борис вытер нос рукавом и ответил:

– Поставил «жучок» в GPS твоей машины… Считал тебя «кротом», который сливает информацию журналистам.

У Максима глаза полезли на лоб. Это же было уйму месяцев назад!

– Сначала никак не подворачивался удобный момент, чтобы снять… А потом просто забыл. И слава богу, что забыл!

– А я сначала считал «кротом» тебя, – хмыкнул Максим.

– То есть как?

– Второй телефон, который ты от меня прятал… Мне это показалось подозрительным.

– Что ты несешь? Вступив в должность, я раздал коллегам визитки со всеми телефонными номерами и почтой.

Они помолчали и одновременно кивнули, как будто телепатически разделили одну и ту же мысль. Когда Павловски перевелся в Анси, Максима не было, и информация до него не дошла. Максим вернулся в бригаду только через два месяца, после принудительного отдыха.

Великан улыбнулся уголками губ, сощурился и издал сдержанный смешок. Максим ответил тем же. Этот нервный смех позволил жандармам сбросить накопившееся напряжение. Они не понимали, почему смеются, но сейчас смех действовал на них как антидепрессант.

B кабине воцарился покой, только дождевые капли бомбардировали ветровое стекло. Максим включил отопление и продолжил расспросы:

– «Жучок» довел тебя до Приюта, но до хижины Савиньи карабкаться еще почти час. Ты что, шел по запаху, как ищейка?

Борис приложил ладони к радиатору, чтобы согреть пальцы, пригладил волосы и сказал:

– Я увидел, что ты заезжал к Анри Саже, и тоже отправился к нему в надежде, что он знает, куда тебя понесло.

Максим нахмурился и, хотя знал ответ, все-таки спросил:

– Где ты взял адрес старика?

Издалека донесся переливчатый вой сирены, и Павловски махнул рукой:

– Кавалерия близко, давай проверим Викторию.

Он открыл дверцу, но Максим удержал его за плечо.

– Подожди… Как ты себя чувствуешь? – беспокойно спросил он.

Борис замер, глядя прямо перед собой, несколько раз сжал челюсти, и его глаза наполнились слезами, а губы задрожали.

– Максим, этот тип был чудовищем, – наконец выдавил он. – Когда эксперты запустили в подвале запись, я сломался через несколько минут. – Он замолчал, повернулся к напарнику. – На первых кассетах ей лет пять… Ребенок. – Он всхлипнул и пальцем смахнул слезу с левого глаза. – Судя по датам, это происходило дважды в неделю, может, чаще… И длилось как минимум десять лет. Узнаем подробности, когда вернемся в бригаду… Клянусь, Максим, такое невозможно вынести.

Максим вспомнил книгу Виктории и подумал, что вымышленная часть повествования все сильнее истончается по мере того, как они делают свои мрачные открытия. За исключением нескольких незначительных деталей – с учетом тяжести фактов, – все, положенное на бумагу, правда. Молодая женщина хотела выговориться, не выдав секрета, хранимого с детства. А еще она хотела, чтобы насильник, Жак Савиньи, настоящий палач, прочел описание своих преступлений. Выход чувств, месть, как в очистительном сне, пересказанном в одной из глав. Она предъявила всем преступление, спрятанное между строк письменного свидетельства. Ключ тайнописи знали только она и Жак.

Каждый год после исчезновения Виктории подтверждал то, чего никто не решался признать: она мертва. Низость преступления Жака Савиньи стиралась под воздействием безжалостного и неумолимого времени. Возвращение Виктории все изменило, а книга, снова высветившая мерзости человека, двадцать шесть лет считавшегося ее отцом, усугубила тяжесть вины. Или страх перед разоблачением. И он решил избавиться от Виктории раз и навсегда.

Шелестящий голос Павловски вывел Максима из задумчивости:

– Никогда не забуду того, что ты сделал… То, что собираешься сделать сейчас. Второй раз спасти мою шкуру.

Максим моргнул и приоткрыл дверцу, впустив в салон ледяной воздух.

Они добежали под дождем до машины Бориса. Молодая женщина тихо смотрела на ручейки, стекающие по ветровому стеклу. Максим открыл дверцу и присел перед ней на корточки, наплевав на льющиеся с неба потоки воды. Он хотел было что-то сказать, но Виктория его опередила:

– Ты прочел книгу. – Она улыбнулась. – И тебе все стало ясно.

Максим кивнул.

– Ты понимаешь, почему я сбежала и одиннадцать лет не подавала о себе вестей?

– Ты была права, книга многое мне прояснила, – ответил Максим. – Но несколько темных мест осталось…

– Вы спасли мне жизнь, и я обязана прояснить все. Спрашивайте.

Максим отер лицо рукавом куртки.

– Письма, которые твои родители получали каждый год…

Виктория прикусила губу и помолчала; ее глаза наполнились печалью, в которой Максим боялся утонуть.

– Об этом я сегодня сожалею больше всего. Знаю, это может показаться абсолютно диким, но мне хотелось заставить мать страдать – хотелось, чтобы она знала: ее дочь жива, где-то там, невесть где, но она меня никогда не увидит. Я всегда винила ее в том, что она ничего не сделала, не сказала… Пренебрегла мной, не вырвала из когтей мужа, творившего инцест, отвернулась, посвятив себя Богу. Я хотела, чтобы моя мать знала, что ее молитвы Всевышнему – «Верни мне дочь живой и здоровой!» – не работают, что Господь тоже отказался спасти меня.

Слезы струились по ее лицу. Максим протянул руку, желая утешить, успокоить.

– Ты писала от руки, чтобы она узнала твой почерк?

Виктория кивнула и прикрыла лицо руками. Максим позволил ей долгую минуту передышки, потом задал следующий вопрос:

– Ты сама отсылала письма из Лавашей?

– Нет. Просила брата Энцо, чтобы он делал это подальше оттуда, где мы жили. Он часто ездил в Лавашей, контролировал сделки, – наверное, там и бросал мои конверты в ящик. Почему ты спрашиваешь – это важно?

Максим не ответил, мысленно смакуя заполнение последних фрагментов пазла.

Борис обогнул машину и приблизился к ним.

– Помощь на подходе, – сообщил он.

Максим посмотрел в глаза Виктории:

– Ты помнишь, что должна говорить?

Она кивнула.

– Знаешь, ты не обязана. Можешь сказать правду, если хочешь.

Девушка коротко улыбнулась и коснулась мокрой от дождя руки Монсо:

– Сам видишь, иногда ложь – способ выжить.

52

Три месяца спустя

Двадцать человек собрались во внутреннем дворе небольшого жилого комплекса, выстроенного в современном ярком стиле. В руках у каждого был бокал, все ждали, когда мэр маленького городка, где разместился приют для женщин, перережет трехцветную ленту. Наконец он исполнил свою священную обязанность под вспышками фотоаппаратов, и помогала ему сияющая Виктория, чья заразительная улыбка растрогала публику.

Максим стоял поодаль от толпы, в тени кипарисов. Они украшали центр лужайки и напоминали две зеленые стрелы, вырвавшиеся из недр земли, чтобы устремиться в синее небо. Неожиданно раздались аплодисменты, и Максим тоже похлопал.

Успех книги, медийный интерес и гонорары позволили Виктории всецело посвятить себя многочисленным проектам помощи женщинам, оказавшимся в сложной ситуации, и жертвам насилия. Она с энтузиазмом присоединилась к устроителям приюта для женщин, и ее существенный финансовый вклад ускорил работы.

В кармане у Максима завибрировал телефон, и он отошел проверить, кто его добивается. Пришло сообщение от Ассии:

Доклад Генеральной инспекции Национальной жандармерии у меня на столе.

Сердце подпрыгнуло и сразу вернулось к нормальному ритму. Максим шагнул к буфету, поставил пустой пластиковый стаканчик на стол и удалился через один из крытых входов, окутанных сумерками весеннего дня. Дня, который решит его участь.

* * *

Пожар в охотничьем домике Жака Савиньи прекратился естественным образом благодаря проливному дождю, обрушившемуся на регион тем мрачным вечером, и криминалисты нашли полуобгоревший труп и ружье, из которого был сделан один выстрел. Можно начинать писать историю. Или сочинять ложь.

В последующие дни Бориса, Максима, а потом и Викторию опрашивали в Генеральной инспекции, и длились эти встречи очень долго. В силу сложившихся обстоятельств отделу внутренних расследований было непросто определить, вправду ли Борис действовал в рамках законной самообороны. Убедительная версия, которую они втроем повторяли, когда брели по лесу к стоянке, целый растянувшийся до бесконечности час, под дождем в мрачном пейзаже, не изменилась ни на йоту. Их ложь выдержала испытание, следователи могли поставить финальную точку в этой зловещей истории.

* * *

Максим взбежал по бетонным ступеням и сильно толкнул стеклянные двери. Взглянув в окно отдела, он встретился глазами с Эммой; лицо у нее было огорченное. Монсо подмигнул, и на губах молодой женщины появилась сдержанная улыбка.

Бориса на рабочем месте не оказалось, и Максим направился прямо в кабинет Ассии, легко постучал три раза и вошел, не дождавшись ответа. Она стояла к нему спиной, заложив руки за спину, и смотрела в окно, а когда повернулась, веселое выражение лица любимой женщины согрело ему душу. Он обожал эти высокие скулы, пухлые губы, жаждавшие поцелуя. Через пару часов, сказал он себе, когда по телу прокатилась волна жара.

– Дело закрыто. Ты вне подозрений, – сказала она, сверкнув белозубой улыбкой.

* * *

Максим не сомневался в выводах Генеральной инспекции касательно себя, но оправдать его одиночную вылазку в хижину Савиньи и тот факт, что он не предупредил ни начальство, ни напарника, было бы непросто. Они с Борисом не успели согласовать версию, прикрывающую эту часть истории, но младший лейтенант Павловски сообщил дознавателям, что, естественно, был предупрежден, поэтому следовал за напарником с задержкой в несколько минут. Заявление Максима сначала разнилось с показаниями Бориса, но он сразу дал задний ход, сославшись на сумятицу в мыслях после пережитых событий, и все уладилось. Впрочем, некоторые опасения у него остались.

Хотя застрелен был человек, виновный в жестоких преступлениях, оставшихся безнаказанными, его дело не было рассмотрено справедливым и беспристрастным судом. Они с Борисом крупно рисковали; если бы выяснилось, что их история – ложь от первого до последнего слова, пострадала бы не только их служебная карьера.

– А что Борис? – с тревогой спросил Максим.

– Тоже чист. Законная самооборона.

Максим с облегчением вздохнул, и смутное беспокойство, терзавшее его последние три месяца, рассеялось.

– Ты ему сообщила?

– Да, он был здесь несколько минут назад, но ему пришлось срочно отлучиться, – беззаботно ответила Ассия, садясь за стол.

По лицу Максима пробежала тень.

– Срочно? Почему?

Она задумалась.

– Кажется, проблема с матерью, а что?

Максим пожал плечами, пошел к двери, остановился и, не оборачиваясь, спросил:

– Сегодня вечером у меня?

– С удовольствием, – ответила она и радостно улыбнулась.

53

В отделе Максим сразу заметил рыжую головку Эммы. Молодая женщина говорила по телефону и что-то записывала в черный блокнот. Алмейда открыто улыбнулся Монсо и вновь погрузился в чтение. Борис, Ассия и Максим долго обсуждали, как следует поступить с Тома, но, против всех ожиданий, именно Павловски яростно защищал бывшего «крота». Тему замяли, и в личном деле Алмейды не появилось никаких пометок. Максим мысленно поздравил себя с исходом этой истории, которая по большому счету была всего лишь мелким инцидентом в запутанном юридическом и медийном клубке этого расследования.

Максим устроился на своем рабочем месте, взял кубик Рубика и открыл один из рапортов, лежавший на верху бесконечной стопки документов.

Через полчаса ему на смартфон пришло сообщение от Бориса:

Я в машине, у выезда со стоянки. Приходи. Срочно.

Страх запустил когти в загривок Максима. Он убрал телефон, поднял голову и обвел взглядом помещение. Все были заняты делом.

Монсо судорожно вздохнул, отодвинул стул и пошел к выходу, едва касаясь пола, как призрак, невидимый в мире живых.

Подойдя к внедорожнику Бориса, он тихонько постучал по стеклу. Напарник поманил его внутрь. Он был смертельно бледен, и Максим похолодел от дурного предчувствия.

– Ну и видок у тебя. – Он попытался шуткой прогнать страх.

Павловски не откликнулся, лишь молча предъявил конверт.

Адрес был выведен неровным, почти детским почерком. Максим обратил внимание на отсутствие штемпеля или марки.

– Открой! – глухим голосом произнес Борис.

Максим нахмурился и остался сидеть неподвижно, как будто ждал объяснений.

– Кто-то доставил это моей матери, – с трудом сдерживая ярость, сказал Павловски.

Максим извлек из конверта небольшой прямоугольный листок. Прочел написанную тем же почерком фразу и задохнулся.

Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ. ВЫ НЕ ПОПАДЕТЕ С ЭТИМ В РАЙ.

Примечания

1

Кристиан Чарльз Филипп Бейл (р. 1974) – британский актер, лауреат премий «Оскар» и «Золотой глобус», известный широтой своего артистического диапазона и способностью к физическим перевоплощениям. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Во Франции после третьего класса коллежа, в четырнадцать лет, учащиеся получают диплом и выбирают дальнейшую специализацию.

3

«Poker Face» – композиция с первого альбома американской поп-звезды Леди Гага «The Fame» (2008).

4

Наташа Кампуш (р. 1988) в марте 1998 года была похищена неким Вольфгангом Приклопилем, который около восьми лет держал ее в маленькой потайной комнате на глубине 2,5 метра под землей. В 2006 году ей удалось бежать, а ее похититель покончил с собой.

5

Выгорание (англ.).

6

«Святое младенчество» (лат.), иначе – маленькие дети. Христос говорил: «Позвольте маленьким детям приходить ко Мне» (Мф. 19: 14).

7

Движение #MeToo – широкая общественная кампания против сексуального харассмента и культуры изнасилования, набравшая обороты в соцсетях в 2017 году и открывшая миру глаза на прежде замалчиваемые масштабы проблемы.

8

Она же Гея, древнегреческая богиня земли. О секте Дети Гайи рассказывается в первой книге Флориана Дениссона о Максиме Монсо «Я их всех убил».

9

Здесь и далее в тексте упоминается социальная сеть Instagram; действующее законодательство РФ обязывает нас указывать, что «деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации». – Примеч. ред.

10

8K – телевизор сверхвысокой четкости, с самым высоким на сегодня разрешением около 8 тысяч пикселей.

11

Имеются в виду две противоположные стратегии поведения на бирже: «быки» играют на повышение цены (и покупают активы), «медведи» – на понижение (и активы продают).

12

Исаму Ногути (1904–1988) – американский скульптор и дизайнер японского происхождения, объединивший японские традиции с американским авангардом.

13

Дело малыша Грегори – по сей день не раскрытое преступление, связанное с пропажей и убийством четырехлетнего Грегори Вильмена в Вогезах в 1984 году.

14

Амиши, они же амманиты – христианская религиозная деноминация, зародившаяся в Европе в конце XVII века на базе учения консервативного меннонитского проповедника Якоба Аммана. В настоящее время амиши проживают главным образом в США и Канаде; известны тем, что ведут подчеркнуто простую и строгую жизнь, избегая прогресса и влияния внешнего мира.

15

Нордаль Леландэ (р. 1983) был приговорен к пожизненному заключению за похищение и убийство 9-летней Майлиз де Араухо в 2017 году и убийство 23-летнего Артура Нойе в 2018-м; в ходе расследования также обнаружилось несколько эпизодов сексуального насилия над несовершеннолетними девочками.

16

Бойня в Шевалине – убийство четырех человек, случившееся при загадочных обстоятельствах в среду, 5 сентября 2012 года, на обочине лесной дороги вблизи коммуны Шевалин департамента Верхняя Савойя, у южной оконечности озера Анси. Дело до сих пор остается нераскрытым.

17

Курмайор – горнолыжный и термальный курорт в итальянской автономной области Валле-д’Аоста, у подножия Монблана в Западных Альпах, один из самых дорогих высокогорных курортов Италии.

18

Марк Дютру (р. 1956) – «Монстр из Шарлеруа», бельгийский маньяк-педофил, в 2004 году был приговорен к пожизненному заключению. На его совести похищения, систематические изнасилования и/или удержание в заточении минимум четырнадцати девочек в возрасте от 8 до 19 лет, из них минимум четыре были убиты.

19

Не двигайтесь! (ит.)

20

Имя изменено. – Примеч. автора.

21

Терренкур – «тропа здоровья», маршрут для оздоровительной ходьбы и бега.

22

Спекуляция ценными бумагами, при которой трейдер покупает и продает актив в течение одного торгового дня (англ.).

23

Бесплатно (лат.).

Content

Флориан Дениссон
Я жила в плену

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

Примечания