Макс Далин

Костёр и Саламандра

Книга третья

…Пел ветер всё печальнее и глуше.

Навылет время ранено, досталось и судьбе…

В. Высоцкий

1

В тот год никто из нас не заметил, как наступила настоящая весна. А она наступила.

В то утро, когда наш подводный корабль прибыл в Столицу, стоял густой тёплый туман. Его прогнал ветер с моря — и стало видно, как на набережной расцветают розовые акации. И туман был розоватый, и стеклянные облака вокруг акациевых кустов были розовые, и ветер с моря был розовый, будто война — это неправда.

А это правда. Я в то утро объясняла сопровождающим санитарного поезда, куда везти и кому передать гроб Ричарда. У мессиров офицеров в голове не укладывалось.

Мы с Ольгером даже открыли им гроб, благо в нашем каземате окон нет. Показали служилым спокойное, белое, как фарфор, лицо Ричарда. Не лицо трупа — лицо вампира между Сумерками. Но мессиры офицеры всё равно сообразили с трудом.

Я никак понять не могла, с чего бы им так тормозить. Потом дошло: да они же нервничают просто! Как средневековые селяне! Тела наших солдатиков, которые написали рапорта о посмертной службе, их уже больше не смущают. Фарфоровые бойцы их не смущают. Мы с Ольгером, некроманты, их не смущаем. А вампир их, видите ли, смущает! Даже, быть может, пугает их вампир!

А ну как встанет во время движения и кровь у них выпьет!

Вдобавок он дезертир, перебежчик — а ну как ещё и лазутчик? Ада?

Ольгер потихонечку смылся под шумок, оставил меня одну объяснять этим обалдуям элементарные вещи. Вот когда я до конца оценила старую злую шуточку: да здравствуют господа офицеры её величества и прочие деревянные изделия!

Пожилой капитан просто твердил, что не положено, не по уставу, не возит санитарный поезд «на передок» ни гробы, ни трупы, ни тем более вампиров. Нет на этот счёт никаких инструкций, указаний и правил: где, говорит, я этот самый гроб поставлю? В своём купе?

А поручик помоложе, с рубцом на щеке, откровенно признался:

— Знаете, леди, меня и от обычных-то покойников оторопь берёт. Ну ладно, там… фарфоровые… хотя, честно говоря, тяжело привыкнуть. Но вампир — это не технологический прорыв, это натуральный ад! Я ничего хоть немного связанного с адом не потерплю! Вы хоть раз летуна видели?

Я только хмыкнула:

— Вскрывала, мессир. Да и не одного.

Он позамялся на минутку — и тут же снова начал:

— Ну вот видите! С одним куском ада боремся, другой к себе тащим?

И тут на них строевым голосом как рявкнут:

— Это кто тут говорит об аде, дети мои?!

Я оглянулась — а в каземат спускается крохотный старичок. Такой невесомый дедуля, весь высохший, как старый пергамент, лысый — только смешной седенький клочок надо лбом остался, с маленьким сморщенным личиком. Но глаза у него ярко-голубые, и взгляд молодой и цепкий. В пурпурном балахоне, потому что из свиты Иерарха. Око носит бронзовое, всё позеленевшее от времени, вместо зрачка не бриллиант какой-нибудь, а необыкновенный самоцвет — переливчатый, синеватый, зеленоватый, как море, с явственным глубоким зрачком, чёрным. Как живой глаз.

И Ольгер с торжественным лицом поддерживал под локоток этого дедушку, чтоб тому было удобнее спускаться. Это у него было не позорное бегство — это он за подкреплением сбегал, всё в порядке.

И до меня немедленно дошло: это ж Преподобный наставник Грейд!

— Благословите, Преподобный отче! — подсунулся капитан.

Грейд их обоих делово благословил, а потом отчитал в совершенно генеральской манере. Даже удивительно, откуда в таком маленьком дедушке такой мощный голос:

— Это кто вас научил, духовные сыны мои, мессиры паства, разговаривая с военными специалистами, пререкаться, спорить, вываливать на них ворох предрассудков и не выполнять приказы максимально быстро и точно? Я вот никак в толк не возьму: с офицерами я разговариваю или с торговками рыбой из порта? Вместо дисциплинированного исполнения — торгуетесь? Или как?

Капитан побагровел:

— Военспецы?

— Леди Карла, — сказал Грейд, — леди-рыцарь, адъютант государыни, некромантка. Её Пресвятейший отец Иерарх принимал и благословил, государыня ей жизнь доверила — потому что часть истины открыта ей. А вы смеете с ней болтать, как хлыщи с набережной? И офицерской образованности я не вижу! Проповедь Пресвятейшего отца нашего Иерарха о Промысле и руке Судьбы не читали — и сути не понимаете. Считаете, что в свите государыни и под благословением Иерарха могут быть адские прихвостни?

— Так вампир! — заикнулся поручик.

— Наш воин в потёмках, там, куда и человеческий глаз, и человеческая рука не достаёт. Союзник в этой войне, — закончил Грейд сурово и невероятно веско.

Прекрасные мессиры офицеры молчали пристыженно.

— Ну так вот, — сказала я. — Гроб погрузите в вагон, где возите тела будущих фарфоровых, этот вагон специально оборудован. А по прибытии передадите мэтру Райнору, он встретит. Под расписку. И в вагон не ходите, и гроб не открывайте — нечего вам мешать Ричарду отдыхать. Кровь ни у кого из вас он точно пить не станет.

— Простите, леди, — вдруг сказал Ольгер. — Не доверяю я этим. Ну вот не доверяю. Притормозите их здесь, я за мессиром Норисом схожу. Может, он прикомандирует жандарма присмотреть за гробом Ричарда, а то, леди, у меня сердце будет не на месте.

— Да, — кивнула я. — Иди, конечно. Очень умно, на самом деле, а то у меня тоже сердце будет не на месте.

Мы закрыли гроб, а я ещё погладила Ричарда по щеке на прощанье. У него чуть дрогнули ресницы, — всё-таки подземелье, мой Дар, юность его, вот и среагировал — а служилый люд шарахнулся назад. И я окончательно утвердилась в мысли, что Ольгер прав.

С них станется открыть гроб на солнечном свете или придумать ещё какую-нибудь дурость и гадость.

Преподобный Грейд смотрел на это всё одобрительно и тоже кивал.

— Вам мессир Ольгер рассказал? — спросила я.

— Да, милое дитя моё, — сказал Грейд. — Рассказал, что мальчик жизнью пожертвовал для будущего мира… Я, признаться, впервые вижу тёмного вестника — быстро мир меняется — и мне тоже приноровиться к переменам тяжело. Но необходимо. Этого от вас от всех жизнь требует, а от меня — Вседержитель.

Ольгер его выслушал с таким видом, будто Грейд произносил проповедь.

— Ну что ж ты! — сказала я. — Время теряем. Иди уже, иди.

Ольгер изобразил поклон и удрал по лестнице наверх. А офицеры все разом вопросительно на меня посмотрели.

— И нечего, — сказала я. — Сядьте и ждите.

— Да мы бы и сами… — заикнулся пожилой.

Но, видимо, у меня сделалось такое выражение лица, что развивать эту мысль он не стал. И оба они чинно уселись на стулья у стены, выпрямившись, будто проглотили свои парадные палаши, с лицами уставными и страдальческими одновременно.

Тяжёлая служба у людей.

А я отодвинула для Грейда кресло — и он очень удобно в нём устроился, как кот. И расправил балахон. А я, змея такая, почему-то вспомнила, как мне бабушка говорила, что нехорошо леди расправлять подол, когда садишься.

Суетно.

— Ну так вот, — сказал Грейд совершенно умиротворённым тоном. — Мне с утра сообщили, что подводный корабль прибыл. Я даже побеседовал с мессиром Дильманом, это весьма достойный офицер и моряк. И упомянутый мессир отметил, что не хотел бы тащить тварь во Дворец. Его команда имела с тварями дело, они весьма опасны… да и кто знает, что с ней станет, если этакая мерзость окажется неподалёку от святого храма.

— Дильман нас на борт звал? — восхищённо спросила я.

— Да, — Грейд благодушно улыбнулся. — Я велел служкам доставить мои книги на корабль, милая леди Карла, а милейший мессир Валор принёс туда какие-то рукописи и в настоящий момент беседует с экипажем. И вам недурно было бы собрать всё, что может понадобиться вашей науке. Вот вернётся мессир Ольгер — и сразу пойдём.

— Отлично! — сказала я.

Мне ужасно понравился замысел. Действительно, тащить во Дворец тварь, которая ещё шевелится, — так себе идея.

Я достала саквояж-укладку, который в своё время очень удачно выпросила у жандармских медиков, и начала упаковывать туда наши инструменты для вскрытий, а Грейд наблюдал с интересом. Зато офицеры, которые так и сидели у стеночки, смотрели на меня квадратными глазами, будто я не инструменты пакую, а живых пауков или черепа.

— Вы что, мессиры? — спросила я, когда у меня уже одежда начала дымиться от их взглядов. — Что-то спросить хотите?

— Да нет, — сипло сказал пожилой офицер, глядя на секционный нож у меня в руке. — Нам всё ясно.

Тут сверху загрохотали сапогами — и я поняла, что это не только Ольгер и Норис идут. И в каземат вломилась целая толпа.

И ко мне кинулся мой совёнок Ларс, взъерошенный, с сияющими рубиновыми глазами и в жандармской шинели на его крохотный размерчик. Просто кинулся, как к старшей сестрёнке, — я его поймала в охапку, а он радостно выпалил:

— Леди Карла, а я еду на фронт, перелесцев бить!

— Что?! — поразилась я. — Так, мессиры, кто ребёнку голову ерундой забил?

— Ларс! — укоризненно выдал Норис, качая головой, и взглянул на меня виновато.

— Ну да, — вздохнул Ларс. — Простите, леди Карла. Не бить перелесцев, а сопровождать мессира вампира. Как некромант. Простите, мессир Норис, я… просто…

— Он впечатление хотел произвести, — сказал Ольгер нежно и растрепал белоснежную чёлку Ларса.

— Ларс, — сказала я, — не надо со мной так шутить. Я же от страха умру, я же девочка, а ты меня пугаешь.

Он обнял меня за талию и прижался щекой — и я его обняла. Странное было ощущение… не просто резонанса некромантского, хотя в резонанс мы немедленно вошли, а…

— Дурачок ты, братишка, — сказала я и поправила ему воротник шинели. — Ты же ещё совсем маленький, не надо тебе на фронт.

— Простите, Карла, — сказал Норис виновато. — Мне просто больше некого отправить. Ален в патруле, ему и отдыхать-то особенно некогда. Байр и Норвуд работают в госпитале, их там заменить некем… пашут, как взрослые. Жейнар состоит при мессире Раше, телохранитель и по особым поручениям. А Ларс состоял при мессире Броуке… но тут дело такое, кровь из носу надо отследить, чтобы Ричард доехал до фронта хорошо. Так что мессир Броук его отдал. Ну а что делать-то? Мы же не можем графа забрать! Он работает в трёх направлениях сразу!

И у Ольгера сделался виноватый вид, до кучи.

— Вы там, в жандармерии, полоумные все, — буркнула я. — И Ольгер с вами заодно. Это же правда на фронт!

— Это только санитарный эшелон, — сказал Норис, отводя взгляд. — Не до передовой, не думайте. И там их встретит мэтр Райнор. Карла, дорогая, ну подумайте: каково Ричарду будет в поезде, где кто-нибудь из солдат может заглянуть в гроб просто из любопытства? И вон эти, — и кивнул на служивых, — кто ж знает, что им в голову может стукнуть. Боятся же.

— Мне не нравится, — сказала я. — Я всё понимаю, и всё равно не нравится.

— Смотри, — сказал Норис, глядя наконец мне в лицо, — с ним поедут Хагон и Трай. Это проверенные люди, мои личные люди, мы с ними бывали в тех ещё переделках. Они просто с Ларсом поедут: он их знает хорошо, он с ними работал.

— Ему девяти лет ещё нет, — огрызнулась я, но я уже не могла спорить всерьёз.

Норис был прав.

А Ларс, так и держа меня обеими руками, глядя своими дивными глазищами снизу вверх, выдал проникновенно:

— Ну леди Карла, ну пожа-алуйста! Со мной ничего не случится, честно-честно! Мэтр Хагон — у него такое чутьё, почти как Дар, а дядя Трай всегда со мной был в патруле, — и добавил шёпотом: — он умеет кроличков делать из носового платка.

Я чуть не разревелась.

— Ну да, — фыркнула я. — Ты, Ларс, такой ужас и кошмар, что узнают перелесцы, кто к ним едет, и сразу разбегутся кто куда!

А его эта глупая тирада буквально осчастливила: он слишком близко к сердцу её принял.

Уезжал радостный.

А я, хоть и дала кучу указаний жандармам, всё равно проводила малыша с тяжёлым сердцем.

— Вы, леди, между прочим, не учитываете, что и Ричард за ним присмотрит, — сказал Ольгер, когда мы проводили жандармов.

— И Господь, — вставил Грейд.

Ну да. Очень умные все. А я вот паникёрша.

Просто ужасно люблю Ларса. Как же без него, а?

2

Капитан Дильман отправил нас встретить моего друга, мэтра Найла, а с Найлом пришли два фарфоровых матроса, развесёлые ребята. Отобрали у меня саквояж, у Ольгера — пачку книг и его чемодан с реактивами, потащили всё это по набережной с прибаутками… Я смотрела на них и удивлялась: они же привязаны на два Узла всего, откуда ощущение, что они ухмыляются и переглядываются? У них же почти неподвижные лица, да и Глена лепила, возвышенные должны быть, а не хулиганские!

А почему-то были хулиганские.

Души оживляли фарфор до изумления. А голоса дорисовывали то, что не получалось выразить иначе. И голоса у них были такие лихие, что моя душа радовалась. Найл за ними наблюдал — и мне было не отделаться от ощущения, что с ухмылкой.

— Мы, леди, — радостно говорил один матрос, у которого серая трещина на щеке смотрелась как шрам, — такую рыбку привезли, что и сковородки такой в столице нет, чтобы поджарить! Отгадайте-ка загадку: живая, а не свежая!

— А десяток кверху брюхом пустили, — сообщал второй, задирал нос и важно щурился, опускал мохнатые кукольные ресницы. — На русалочьей отмели, где старый бриг лежит потоплый. Серебро там слитками, так они повадились на берег поднимать, хозяевам своим. Русалки сами под бриг мину крепили, тишком, через подводный грот пронесли. А мы её по проволоке подорвали! Пару дохлых тоже везём, вам поглядеть, как их лучше бить.

— Жаль, что с русалкой не поговорить, — сказал Ольгер.

— Почему не поговорить, мессир? — удивился матрос со шрамом. — Тот-то парнишка, раненый-то — он с нами пришёл. Тритон-то, Безмятежный. Ему полегчало, а он всё равно остался.

И я с трудом удержалась, чтоб не захлопать в ладоши от восторга. Замечательная новость: не просто так он остался, он, как настоящий дипломат, хочет поговорить с Виллеминой.

Но я даже подумать не могла, что тритон разговаривает с Виллеминой прямо сейчас.

Мы перешли на палубу по шаткому трапу с верёвочными перильцами. Потом я долго думала, как же мне спуститься в узкий люк.

— Нет, ну ты представь, — сказала я Ольгеру с досадой, — как мне вообще тут поворачиваться в этой демоновой клетке, в этом адском изобретении, в кринолине этом проклятущем! Я полезу — а он задерётся. Он обязательно задерётся, даже гадать не надо.

— Хм, — сказал Ольгер. — Может, завяжем на лодыжках бечёвкой?

— Чтобы я навернулась с лестницы с гарантией? — рявкнула я. — Ты не хочешь сам попробовать спуститься со связанными ногами? Это очень интересно!

— Ну… — сказал Ольгер. — Давайте, я спущусь первый и попробую его одёрнуть снизу. Кринолин. Чтобы он не задрался.

— Ты издеваешься, — догадалась я. — Ты тайный ненавистник женщин. Или, наоборот, тайный развратник, если собираешься мой кринолин дёргать снизу.

Он сообразил, как это будет выглядеть, хотел заржать, посмотрел на меня, фыркнул — и сделал вид, что чихает. А фарфоровые матросы смотрели в море и в небо — и, по-моему, радовались, что им легче скрыть приступы дикого хохота. И наставник Грейд смотрел на меня сочувственно и даже сокрушённо — но ему-то откуда знать, чем мне помочь.

— Ах, так?! — сказала я. — Ну хорошо же!

Раз они все такие нелепые мужчины, придётся обо всём позаботиться самой, подумала я. Просунула ладонь под чехол в том месте, где у него завязки, вытащила из-под него верёвочки от кринолина — и развязала. Кринолин упал и сложился — и я из него вышла.

— О! — радостно сказал Ольгер. — Гениально!

— Ну вот, — сказала я. — Я его больше не буду носить, точка. Не желаю. Военное время! А мы ходим в кринолинах, как будто ничего не произошло! А если пожар — пожалуй, и сгоришь вместе с ним к демону лысому. Вот как вы считаете, святой наставник, суетно же ходить в кринолине в военное время?

— Ну… — протянул Грейд. — Не то чтобы… но если уж вы так считаете, дитя моё, значит, понимаете дело.

— Отлично, — сказала я. — Мэтр Найл, отправьте, пожалуйста, эту штуковину на берег с посыльным, хорошо? Мне этот шик из прекрасной мирной жизни больше не понадобится.

Я совершенно уверена, что Найл ухмыльнулся, когда согласно кивнул. У него на всей фигуре это было написано.

Ну и всё. Подобрала подол, который опустился низковато, но терпимо, и спустилась в люк так же легко, как фарфоровые матросы. Под аплодисменты.

На подводном корабле в одночасье оказалось столько гостей, что диву дашься! Валор рассматривал странный прибор на трубе, спускающейся с верхней, наверное, палубы, с каучуковой маской, к которой надо было прислонять лицо. Штурман Талиш ему что-то объяснял.

— Что за штука? — тут же спросил Ольгер.

— Перископ, — сказал Валор. — Система зеркал позволяет увидеть отсюда то, что происходит на поверхности воды… а в данном случае, когда корабль лежит на поверхности, — вокруг.

— Ничего себе! — удивилась я. — Дайте посмотреть?

Валор отодвинулся, я заглянула — и впрямь! Видно небо, кусок пирса и даже немного города вдалеке. Простые зеркала, а выглядит — как чудо какое-то. Есть в зеркалах нечто поражающее воображение.

— А где тварь держите? — спросила я Талиша, пока Ольгер разглядывал в перископ облака. — В бочке?

— Нет, — сказал он. — Вода моментально тухнет. В сети из стального троса, за бортом. Мы проверили: выбраться она точно не сможет. Дохлые тоже за бортом. Вытащить их из воды — на глазах разваливаются.

— Наверное, лучше с дохлых начать, — сказала я. — Да, Валор? Посмотреть, что и как.

— Мессиры приготовили стол в кают-компании, — сказал Валор. — Боюсь, там потом придётся основательно убирать.

— Хех! — выдал матрос со шрамом. — На судне можно отмыть всё, а что нельзя отмыть, то красят!

— Успокоил, братец, — сказал Ольгер. — Тащите тогда инструменты и реактивы туда.

— Там государыня с тритоном беседует пока, — сказал Талиш. — Но сказала, чтобы вы не ждали, чтобы шли сразу, как будете готовы.

Ого, подумала я. Виллемина пришла! Вот интересно: она-то как сюда попала и куда дела кринолин? Мне стало так любопытно, что я убежала в кают-компанию раньше, чем Валор и Ольгер собрали свои книги и инструменты. А наш наставник и вовсе не торопился: ему, оказывается, тоже интересно было посмотреть в перископ.

А внутри подводного корабля было ужасно тесно. И довольно-таки душно, хоть люки и раскрыли настежь и в них попадал свежий воздух с моря. Коридор, ведущий в кают-компанию, был весь в каких-то трубках, приборы торчали из стен — и о какую-то штуку с циферблатом я стукнулась лбом. В кринолине я бы тут не прошла ни за что.

И кают-компания, само собой, оказалась совсем не просторная. Секционный стол сюда, наверное, принесли разобранным и поставили вместо прежнего, рабочего, а стулья собрали в пирамиду. Оставили только три — для Виллемины, тритона и капитана, но мессир Дильман всё время отлучался по делам, поэтому и садиться не стал, слушал стоя.

Ольгер и Валор, поздоровавшись, принялись разбирать эту пирамиду: хоть как-то расставить склянки Ольгера можно было только на стулья, а наставнику Грейду нужно было где-то устроиться с книгами и присесть.

А Виллемина вскочила мне навстречу:

— Страшно рада тебя видеть, Карла, дорогая! Хоть у нас и не слишком радостные дела на этом геройском корабле, да… Вы ведь уже знакомы с Безмятежным? Его все так зовут, язык русалок слишком тяжёл для людей.

Тритон улыбнулся почти как человек, растянув губы. Вышло даже весело, хоть у него и были дельфиньи зубы, серьёзнее наших. Удивительно: я думала, что улыбаться они не умеют.

Я протянула руку — и Безмятежный подал мне свою, плоскую, как лапка чайки, с перепонками между длинными пальцами. Я думала, он холодный, но рука оказалась очень тёплой и гладкой, приятной на ощупь. Вот тогда-то, когда мы с тритоном пожали друг другу руки, я и перестала бояться русалок. Совсем. Навсегда.

— Я рассказал государыне про город русалок, — прощебетал тритон. — Под водой, но не в воде. Там, в городе под островом, мы дышим воздухом. Попасть в город можно только через подводный грот, никто из людей никогда там не был, потому что человек не может так долго плыть под водой… Но я думаю, что мои друзья, фарфоровые люди, могли бы. И наш государь был бы рад их видеть. Мы вместе с людьми уже воевали с адскими тварями. Я и тебе расскажу всё, что знаю о них. Я останусь тут, когда вы разрежете трупы.

— Храбрый, — сказала я. — И небрезгливый. Или вы вообще небрезгливые, тритоны?

— Я не знаю, — сказал Безмятежный. — В море всё по-другому. Нам нравится многое, что не любят люди, а людям, напротив, приятно то, что не нравится нам. Но твари из ада и нам омерзительны. Мне будет неприятно. Но и вам будет неприятно. Это война. Нам нужно разобраться, чтобы победить.

— Наш друг тритон очень и очень рассудителен, — нежно сказала Виллемина. — А ты сегодня допоздна работала в каземате, там и уснула, да? Очень устала, бедная сестрёнка?

— Ничего, — сказала я. — Нормально поспала. Даже хорошо.

— Но не зашла в наш будуар, — сказала Виллемина. Я слышала, как она улыбается. — Я велела приготовить для нас удобные костюмы, а ты об этом даже не узнала… Плохо. Но ты здорово справилась.

Ну да. На Вильме было коротенькое платье, изрядно не достающее до лодыжек, даже короче, чем я обычно ношу. Держалось оно не на кринолине, а на накрахмаленной нижней юбке. Походный вариант.

— Я больше принципиально не буду носить кринолин, — сказала я. — Буду одеваться как рыбачки. Или как простые горожанки. Кринолин — это неудобно и вообще… Я буду как ты.

— Хорошо, — сказала Вильма. — Значит, и я не буду. Так впрямь гораздо удобнее для работы.

В дверь кают-компании заглянул Талиш.

— Простите, дамы, — сказал он виновато. — Эти… дохлятина… просто адски вонючие.

Собственно, он мог бы и не говорить: мы учуяли. Воняло тухлой рыбой и мертвечиной одновременно, совершенно нестерпимо, даже глаза слезились.

— Будет тяжело проветрить этот запах? — спросила Виллемина с сочувствием.

— Тащите наверх, — решила я. — На палубу.

— Там неудобно, — заикнулся Ольгер.

— Ничего, — сказала я. — Как-нибудь справимся.

И в итоге мы вскрыли тварь прямо на палубе. И всё равно она воняла так, что глаза резало и подкатывала тошнота — жруны были не такие нестерпимо вонючие. Плоть морской дохлятины, казалось, и впрямь разваливалась на глазах.

Тяпка так рычала и лаяла на останки, что мне пришлось отвести её в рубку, оставить там гребень и приказать охранять. Я боялась, что собака нам помешает или в азарте свалится за борт.

Когда я вернулась, тварь уже лежала распластанная, как курица на кухонном столе.

— Вот любопытно, — говорил Валор, раздвигая секционным ножом скользкие почерневшие ткани, — создаётся ощущение, что они тоже опалены адским огнём изнутри. Но ведь они же не огнедышащие, не так ли, глубокоуважаемый Безмятежный?

— Нет, — сказал тритон. — Но бывает, что вокруг них кипит вода.

— А кожа не человеческая, — сказала я. — Акулья, да? Пальцы царапает.

— Не акулья, — сказал тритон.

— Да, кажется, не акулья, — сказал Валор, разглядывая участок кожи в лупу. — Мне представляется, что кожа человеческая, только изменённая. Видите волоски? На теле акулы их сложно себе представить.

— А таких когтей, как у твари на пальцах, вообще нет у нормальных зверей, — сказал Ольгер. — Это же какие-то костяные лезвия! Их тоже изменили?

— Позволите сказать простушке, уважаемые учёные? — спросила Виллемина. — Они ведь и растут как-то иначе… Будто пальцы надрезали, вставили эти лезвия не вдоль, как у всех живых существ, а поперёк — и так прирастили.

— Похоже, — кивнула я.

— Мне кажется, — сказал Валор, — что это существо сложнее, чем жрун… предпочту всё же название «летун». Потому что, судя по акульей пасти на брюхе, это существо — тоже жрун. У конкретно этого желудок пуст, но это случайность, полагаю. Ему просто не повезло.

— Почему сложнее? — спросила я.

— Его изменяли с помощью каких-то особых обрядов, — сказал Валор. — Граф, вы не могли бы оттянуть его ребро? Вот, вот она, пластинка. С ней всё в порядке, мы видим знакомые знаки: «Огнь из ада — в этот труп — из этого трупа — во имя смерти — в живое, ради моей воли, силы и славы»… О! Нет. Не совсем знакомые. Здесь другие обращения, иными словами, внутри твари очевидно находился демон иной породы.

— У этого есть голова, — заметил Ольгер. — Даже с глазами. Но пасть тоже на брюхе, интересно…

— Смотри, — сказала я, сдирая с черепа жёсткую, как наждак, кожу, — у него череп без нижней челюсти вообще. И это так и задумывалось, а не травма: он, как и летун, в брюхо жрал.

— Может, это как-то связано со строением тела демона, который туда вселяется? — задумчиво проговорил Валор, разглядывая пластину. — В конце концов, никто из нас не видел этой адской мелочи. Если мы с кем и общались, то с серьёзными сущностями, имеющими в нашем мире и облик, и некое… право голоса, что ли. А это мелкое отродье не выходит на зов, оно обитает в каких-то мутных адских закоулках, если так можно выразиться… Может, у них и нет голов? А жрут они, если они что-то там жрут, впрямь в брюхо?

— Хм, — кашлянул наставник Грейд.

Мы все повернулись к нему.

— Гелиарн Златолесский писал, — сказал Грейд, поднимая палец, — что низшие из тварей, обитающих в безднах огненных, не имеют очей смотреть, ушей слушать, но внемлют непостижимо.

— Интересно, откуда он знал, — сказала я. — Он что, их видел?

— Хм, — Грейд приподнял брови, и уши у него от этого шевельнулись. — Его посещали видения. Он вёл своеобразную научную работу.

— Да?! — радостно поразился Ольгер. — А формулы там были?

— Какие формулы? — удивился Грейд.

— Алхимические, — пояснил Ольгер. — Эликсиров для видений. Для научной работы.

Я попыталась не хихикнуть — но прыснула. Случайно.

— Разве так можно, фи! — воскликнула Виллемина. — Это наверняка был итог медитаций и молитв при святой аскезе!

Но у неё в голосе я тоже услышала явственную улыбку.

Грейд вздохнул:

— Прости им, ибо не ведают, что творят, Господи! Ох, только надеюсь, что глупые шуточки помогают вашей работе, тяжёлой и мерзкой. Соберитесь всё же, дети мои, дослушайте. Гелиарна впрямь посещали видения, но не только ими он руководствовался в выводах. Он долгие годы собирал и записывал рассказы свидетелей о бесноватых, одержимых и прочих людях, которым не повезло иметь дело с адом. Рассказов набралось на изрядный том — и, сопоставляя описания, мы можем сделать определённые выводы. К примеру — о том, что адская мерзость, по-видимому, не может вселиться в живое тело, не изуродованное должным образом по демонскому подобию.

Мне показалось, что Ольгера это развитие мысли разочаровало, зато оно воодушевило меня: я доверяю рассказам свидетелей больше, чем всякого рода видениям, вызванным эликсирами.

— Интересно, — пронзительно чирикнул тритон. — Но как их убить? Как пишут в книгах? Что вы увидели? Вы поняли?

— Я могу представить себе только одно средство, годное для уничтожения этих тварей на расстоянии, — сказал Валор. — Огнестрельное оружие. Оно неплохо работает против летунов, и против… скажем, плавунов — тоже будет вполне эффективно. Калибр покрупнее. Целиться вот сюда, в грудину, примерно на ладонь ниже горла: здесь крепится пластина с заговором.

— А никаких знаков от них нет? — спросил Ольгер.

— Я таких знаков не знаю, — сказала я. — Защитные розочки работают против существ из Сумерек и с Межи. Есть очень злые чертежи, годные, чтобы удержать элементалей — драконов или вот тритонов, наверное. Но эта тварь — она же плотская. Не стихийная и не сумеречная. Демон — внутри обычного тела.

— Да, — сказал Валор. — Мне тоже не встречались знаки, способные защитить от такого, хоть за последние дни я прочёл немало редких и ценных книг. Конструкция твари хитроумная, она именно на то и рассчитана, чтобы скрыть демона плотью от любых воздействий Дара.

— Но не Святого Слова, — сказал Грейд и поднял палец. — Бороться с силами ада — дело Святого Ордена, не ваше. Если вы выяснили всё, что смогли, рассматривая это мёртвое тело, то, быть может, стоит перейти к живому?

— Относительно живому, наставник, — сказала я. — Всё-таки демон движет труп.

— Так, значит, к относительно живому, дитя моё, — сказал Грейд. — Я попробую изгнать демона из этой несчастной плоти.

Добрые фарфоровые моряки, которые издали с любопытством за нами наблюдали, помогли Валору и Ольгеру запихать мерзкие останки плавуна в брезентовый мешок, достали воды ведром на верёвке и смыли ошмётки в море. И сразу стало легче дышать.

И пока мы договаривались с Грейдом, как будем очищать и отпевать то, что останется после изгнания, чтобы на туше не осталось ни капельки ада, они же, моряки, притащили на канате вдоль борта, не вынимая из воды, сеть, в которой сидел условно живой плавун…

Кажется, он уже заранее был в ярости, потому что вода вокруг него впрямь кипела, поднималась пузырями — и от неё шёл пар. А плавун хватался за сеть когтистыми лапами, и тряс её, и тыкался в неё зубастым брюхом, кажется, порываясь грызть, — только ему было не захватить тросы зубами. Глаза плавуна, громадные, выкаченные и бессмысленные, без век, по-моему, не видели особенно или видели только в воде, как глаза рыбы.

Тритон содрогнулся.

— Не хотел бы я встретиться с таким, когда оно на свободе, — пробормотал Ольгер.

— Дети мои, — обратился Грейд к морякам, — надобно как-то поднять его повыше, потому что мне необходимо к нему прикоснуться.

— Простите меня, святой отче, — нежно сказала Виллемина, — но это может дурно кончиться. Он ведь горячий. Даже если он не успеет схватить вас за руку — вы легко можете обжечься.

— Господь меня защитит, государыня, дитя моё, — очень уверенно сказал Грейд.

— На палубу его тянуть? — спросила я, и нос у меня сморщился сам собой.

Валор только головой качал.

— К нему надлежит приложить всечестное и зрячее Око Господне, — сказал Грейд.

— Дорогой наставник, — сказал Валор, — быть может, вы позволите приложить мне? Я приложу — а вы будете читать.

И снял чудовищно грязную перчатку, показав кисть — костяную и бронзовую. На миг опустил ресницы, размышляя, и снял вторую.

Тритон издал дельфинью чирикающую трель и тут же поправился:

— Я восхищаюсь. Ты отважен.

Грейд задумался.

— У меня есть опыт, — уверил Валор, склонив голову. — Мне уже случалось участвовать в обрядах церкви. Не сомневайтесь, отче, всё получится, а самое главное — вы сохраните пальцы. Мне же в самом худшем случае легко сделают новые.

— Отличная идея! — весело сказала Виллемина. — Если не подходит мессир Валор, может, я подойду, святой отче? — и тоже потянула с руки белую перчатку.

— Нет-нет! — поспешно сказал Грейд. — Вы подходите, Валор, не сомневайтесь, сын мой.

— Парни! — заорал Ольгер матросам. — Поднимай гада!

Фарфоровые ребята вчетвером потянули трос — и за минуту вытащили плавуна на палубу, как акулу в сети. И тут же стало ясно, что подходить к нему близко — изрядно опасное дело: он слишком легко просовывал перепончатые руки с кошмарными лезвиями когтей в ячейки сети. От шершавой шкуры шёл пар.

— Отойдите, наставник! — заорала я и потянула Грейда назад, а он ещё копошился, вытаскивая Око на шнурке.

— Не надо кричать, деточка, — спокойно сказал Валор. — Я очень прошу всех живых отойти в сторону. Не надо рисковать зря. Мэтры, — обратился он к матросам, — наблюдайте за ним внимательно. Надо как-то закрепить его лапы и прижать его к палубе.

Тритон отошёл на пару шагов и наблюдал, склонив голову.

— Безумие, — пробормотал Ольгер.

— Дорогой граф, — сказал ему Валор так же дружелюбно-любезно, как бывало в гостиной, — поберегите ваши руки. Они нам всем ещё пригодятся. Вам надлежит смотреть, чтобы леди и святой наставник держались на безопасном расстоянии, пока мы не зафиксируем гада.

Ольгер покачал головой, но отошёл — и за локоть отодвинул Грейда ещё дальше. У меня дух захватило от ужаса: матросы и Валор кинулись к плавуну, как охотники — к раненому дикому зверю, которого надо добить. Несмотря на сеть, тварь оставалась очень сильной и опасной: она так пнула светловолосого матроса задней лапой или ногой, что он полетел в воду. Тритон тут же прыгнул за ним. Ногу плавуна сразу прижали, но он так дёргался, что Валор и трое фарфоровых парней едва удерживали его на палубе.

Грейд снял Око и держал его в нерешительности.

— Дайте мне, отче, — ласково сказала Виллемина. — Вы же видите, дорогой наставник: у мессира барона заняты руки!

Я услышала, как Тяпка глухо лает в рубке, — и хорошо её поняла. Мне тоже было страшно.

— Может, я? — заикнулась я, но Вильма остановила меня взглядом.

И взяла Око из рук растерявшегося Грейда.

— Куда прикладывать? — спросила она спокойно.

— Ах, государыня! — воскликнул Грейд, хмурясь.

— Пожалуйста, быстрее, друзья мои, — сказал Валор.

— К голове! — тут же сказал Грейд.

Виллемина подошла, присела рядом с дёргающейся мерзкой тварью, наклонилась к самой башке — и прижала Око к чёрной шершавой коже между глазами.

Из твари повалил чёрный дым, она задёргалась так, что Валор с матросами еле-еле удерживали её. И тут Грейд запел.

Я впервые видела настоящий обряд экзорцизма. Зрелище оказалось чудовищное.

— Ради небесной истины, — пел Грейд, — ради предвечного света, ради всезрения, всезнания и милости Творца нашего — оставь это несчастное тело, тварь из злого огня!

Плавун корчился и выдирался. Из пасти у него на брюхе одновременно вытекали какая-то чёрно-зелёная мерзость и чёрный вонючий дым, настолько тяжёлый, что даже в ветреный день стелился над самой палубой. Плавун скрёб палубу когтями — и кое-где оставил заметные царапины на её стальной броне.

Мне показалось, что действо продолжалось нестерпимо долго. Я чувствовала напряжение всех сил Валора и матросов, будто сама держала тварь, — она была страшно сильной, и мне казалось, что больше всего она хочет дотянуться до Виллемины. А Грейд пел, и мне казалось, что конца этому не будет.

И вдруг по телу плавуна прошла страшная судорога, будто из него пытался вырваться на свободу его собственный скелет, — и туша расслабилась, тут же начав разваливаться, как тёплое желе или медуза на солнце. Я увидела, как руки матросов, только что державшие упругое, увёртливое, сильное, провалились в тушу, как в рыхлую массу.

Воняло нестерпимо: дымом, мертвечиной, гниющими водорослями, тухлой рыбой…

Виллемина легко поднялась, оттирая перчаткой сияющее Око. Всё её платье было в чёрно-зелёных отвратительных кляксах.

— Обожглись? — спросил Ольгер сочувственно.

— Начал остывать тотчас же, как государыня приложила Око, — сказал Валор.

— Вёрткий, зараза, — пожаловался матрос с лихими чёрными усами, отряхивая ладони. — И шкура режет, как акулья кожа. Прямо впивалась, да, братцы?

— Да уж, впивалась! — хмыкнул наш знакомый балагур с длинными ресницами. — Я, пока живой был, как не побреюсь — точно такой же вот был шершавый! Как сейчас помню!

Расхохотались все, даже Грейд.

А с пирса на палубу перешли тритон и фарфоровый матрос. Я страшно обрадовалась, что они оба целы, все наши — тоже. Валор тут же спросил:

— Как вы себя чувствуете после воды, мэтр?

— Мокро, мессир, — весело ответил матрос, вызвав у своих товарищей ещё один взрыв хохота. — Да вы ж не беспокойтесь, всё в порядке. Дышать-то нам с вами ни к чему, дружок наш, Безмятежный, помог на берег выбраться, бронза в воде не ржавеет, кости — и тем более, а форменка просохнет.

И хлопнул тритона по спине, а тритон в ответ дружески ляпнул его по плечу перепончатой ладонью.

— Нас как у Весёлого мыса глубинными бомбами закидали — так кораблик течь дал, — сказал усатый матрос. — Чинились, считай, под водой, и внутри кораблика вода. Починились с милостью Божьей, а воду — ничего, откачали.

— И никто, мессиры и леди, не чихнул даже, — вставил балагур.

— Ну что ж, — сказала Виллемина. — Ваше искусство, святой отче, вызывает уважение и восхищение. Демона вы, очевидно, отправили в ад, где ему и место. Но мне представляется, что для боевых условий этот благочестивый метод не годится.

Грейд согласно кивнул, печально помаргивая. Виллемина вернула ему Око:

— Вы настоящий чудотворец, отче.

— Истинно чудо, — кивнул белокурый матрос. — Вот только побыстрее бы…

— И для нас не годится, — чирикнул тритон.

— Тем не менее, — сказала Виллемина, — это был очень полезный опыт. И теперь я понимаю, что делать.

3

К финалу нашего опыта на пирсе уже собралась изрядная толпа зевак. Добрые горожане восторженно заорали, когда матросы принялись убирать останки в мешок и чистить палубу, а я подумала: неужели вся эта братия так и глазела на экзорцизм? Я не заметила.

Не до того было.

Но беседовать на виду у толпы нам, грязным и страшным, было совершенно неуместно — и мы спустились в кают-компанию. Она нам наконец пригодилась.

По дороге вниз я выпустила Тяпку. Милая моя собака, в ужасе от того, что мы без неё участвовали в таком опасном деле, лизалась, тыкалась и порывалась обниматься. И я её обняла, беднягу: она очень тревожилась за нас.

— Прекраснейший мессир Дильман, — сказала капитану Виллемина, — я вас очень прошу нас простить: мы всё-таки притащили ароматы злобной нечисти внутрь чистого «Миража» — и с этим пока ничего не поделаешь. Быть может, стоит послать человека во Дворец? Мы просто не можем показаться в городе, заляпанные кусками плавуна с головы до ног: мы перепугаем людей. Пусть оттуда пришлют чистое платье — всем участникам битвы?

— Немедленно пошлю, государыня, — прочувствованно сказал капитан. — То, что вы сделали, настоящий подвиг. Вы меня поразили. Боже мой, хрупкая женщина…

— У нас с вами, дорогой капитан, одинаковый бронзовый стержень внутри, — сказала Виллемина, улыбаясь и голосом, и глазами. — Мы сражаемся вместе. Распорядитесь, пожалуйста, и возвращайтесь. Предстоит важный разговор.

В общем, потребовалось минут пять на все эти распоряжения и на то, чтобы мы как-то устроились. Мы с Виллеминой, наставник Грейд, который всё тёр Око, уже не сияющее, но ещё излучающее еле заметное тёплое свечение, Ольгер, Валор, так держащий руки, будто не хотел к чему-то прикоснуться пальцами, и наш друг тритон разместились на стульях. Капитан, штурман Талиш, мэтр Найл и матросы встали в дверном проёме и за стульями. Всё-таки было очень тесно. И воняло тухлой селёдкой.

Но разговаривать можно.

— Я бы хотела, — сказала Виллемина, — всё обобщить и сделать выводы.

— Вы изволили сказать, что представляете наши дальнейшие действия, государыня, — сказал Валор с лёгким поклоном. — Это очень сильно, потому что я, откровенно говоря, слегка растерян.

— Вот как? — удивилась Вильма. — Отчего же? Святой наставник Грейд и мы с вами отлично избавили юдоль от демона, который сидел внутри твари. Это хорошо.

— Да, но… — замялся Валор.

— Да, государыня, — вставил Грейд. — Способ-то впрямь оказался не для войны. Где же удержать такое чудовище на поле боя, столько времени…

— Зато мы точно знаем, что освящённый символ Ока им неприятен, — сказала Виллемина. — Но главный вывод — что технические методы в борьбе с этими тварями эффективнее тех, которые может предложить церковь или твои коллеги, дорогая Карла. Из всех методов, которые сегодня упоминались, мне больше всего понравились глубинные бомбы.

— Ты здорово сказала, — хихикнула я. — Про то, что бомбы понравились. Редко встретишь леди, которой нравятся бомбы.

— Карла, дорогая, не сбивай меня, и я сама собьюсь, — Вильма потёрла пальцы платком и поправила локон. — Я имела в виду результат. Мы вшестером — верно, вшестером? Я, мессир Валор, отец наставник и мэтры матросы, всё правильно — еле справились с одним плавуном, а ведь с нами было пречестное Око. Но одной правильно поставленной глубинной бомбы хватило на несколько тварей. Я верно поняла, дорогой Безмятежный?

Тритон поднял на неё золотистые глаза и сложил перепончатые ладони, будто собирался молиться.

— Да, — чирикнул он. — Это было хорошо. Мы поставили бы бомбы вокруг нашего города, но не умеем их делать.

— Вот о чём я хотела поговорить! — радостно воскликнула Виллемина. — Мы, люди, даже мы с драгоценным мессиром Валором, даже мессир капитан и его отчаянная команда, не сможем так искусно и ловко поставить глубинные бомбы, как это сделают тритоны. Они легко перемещаются на глубине, они умеют найти на дне правильное место, они сделают скрытно и замаскируют. Поэтому нам нужно только дать союзникам оружие. И всё! А если плавун выберется на сушу, он будет расстрелян из винтовок: эти чудища всё же мельче, слабее и уязвимее летунов. Мессир Валор уже отмечал, что плавуну хватит пары пуль.

Тритон издал явственно восторженную трель и, как матрос, в знак полного одобрения поднял большие пальцы. Насмешил фарфоровых ребят. Валор обозначил поклон и несколько раз свёл ладони, не соприкасаясь ими, — изобразил аплодисменты.

— Валор, — сказала я, — вы всё же сожгли руки, да?

— Не волнуйтесь, деточка, — сказал Валор. — Не больно. Но кажется, что руки чудовищно грязные, будто на них сажа или копоть… Хочется даже не вымыть их, а отшлифовать наждаком.

— Эх, понадеялся я на лёгкое чудо, — разочарованно сказал капитан Дильман. — Что сейчас леди Карла нарисует какую-нибудь тайную мистическую загогулину — и гад тут же сгинет на веки вечные… а вот нет. Придётся глушить обычным оружием, будто они и не выходцы из ада.

— Хорошее оружие, — прощебетал тритон. — Дай нашему народу оружие, государыня, и наш народ не только против адских тварей поставит бомбы. Наш народ сделает море безопасным для ваших судов. Наш народ сделает скрытно и осторожно. Ты защищаешь наш народ от ада — и он воюет вместе с тобой.

— Конечно, — сказала Виллемина. — Конечно, вы получите глубинные бомбы. Я лишь бы хотела прежде посоветоваться с военными. Скажите, дорогой капитан: ведь бомбы бывают разные? Разной мощности, с разными взрывателями?

— Это верно, — сказал Дильман. — Те, которыми нас на Весёлом мысу закидали, для дела не годятся. Им на борту поджигают запал — и с палубы бросают в море. Редко когда, конечно, могут попасть в подводный корабль, но волной бьёт, ход теряешь, а от сильного удара и течь может дать. Только русалкам такое ни к чему. Им надо, как мы делали: не бомбу, а мину глубоководную. Чтоб поджечь запал по кабелю — электрической искрой.

Найл кашлянул:

— Прощения прошу, капитан, дозвольте обратиться. Со штырьком бомбы тоже сгодятся. Наподобие островных.

— Дельное замечание, благодарю, — сказал Дильман. — Со штырьком — не столько бомбы, сколько мины плавучие. Их островитяне на наших путях насыпали, как сухариков в похлёбку. Никакого запала не надо: внутри две ёмкости тонкого стекла, в них два алхимических состава. К ёмкостям штырьки подведены — и торчат наружу. Цепляешь такой штырёк бортом, ёмкости, понятно, вдребезги, жидкости смешиваются — и бабах!

— Опасная штука, — сказал штурман Талиш, — но, быть может, даже лучше, чем мины с запалом. Делать их поменьше размером — и крепить в проходах. Твари-то не плавают, больше ходят по дну, как крабы. А русалки плавают, им нипочём.

— Отлично, — удовлетворённо кивнула Виллемина. — Я думаю, вам надлежит подробно обсудить потребности русалок с нашим другом Безмятежным, мессиры офицеры, и представить доклад в адмиралтейство. Было бы неплохо, если завтра доклад будет готов, чтобы по возможности быстрее помочь нашим союзникам.

Тритон слушал и улыбался. Я уже совершенно не сомневалась, что он научился у людей улыбаться или сам понимал, что такое улыбка, потому что очень точно её изображал — и всем видом показывал полнейшее удовлетворение.

— Мы очистим море от ада, государыня, — сказал он, так и продолжая улыбаться. — Отправим ад обратно в огонь.

— Конечно, — сказала Виллемина. — Я отправлю к вашему государю послов и инструкторов, они помогут вашему народу научиться пользоваться нашими технологиями. Вместе мы победим несомненно.

— Инструкторы, — чирикнул тритон понимающе. — Фарфоровые инструкторы.

— Да, — сказала Виллемина. — Которые смогут попасть в ваш удивительный город.

В кают-компанию вошёл посыльный.

— Чистая одежда, как велела государыня, — сказал он.

— Ну вот, — радостно сказала Виллемина. — Сейчас мы избавим ваш чудесный корабль от вонючих тряпок, а потом освободим кают-компанию. И вы сможете всё обсудить и учесть.

И когда все мужчины ушли и прикрыли двери, чтобы мы с Виллеминой могли привести себя в порядок, моя драгоценная королева убедилась, что нас никто не видит, и порывисто обняла меня. Прижалась изо всех сил — и прошептала в самое ухо:

— Карла, милая сестрёнка, как же мне было страшно! Я думала, что грохнусь в обморок, там, на палубе! — и вздохнула, а я отметила, что она научилась вздыхать. — Какое счастье для нас, что фарфоровые куколки не падают в обморок.

Я поцеловала её в висок:

— Ты — сказочная королева, и о тебе завтра будут петь песни портовые мальчишки. Восторженные.

4

Когда мы вернулись во Дворец, Ольгер сразу удрал в лабораторию, командным тоном запретив всем расходиться.

— Вас, барон, это касается особо, — сказал он. — И вас, прекраснейшая государыня, я бы очень просил… потому что беспокоюсь. Надо перестраховаться. У меня там есть… я за пять минут доделаю… только реакция пройдёт — и принесу. Вещь хорошая.

Никто не стал возражать — и дельно. Ольгер принёс банку с зеленоватой мазью или кремом — и обработал этим кремом руки Валора. Потемневшая, будто опалённая бронза от прикосновения губки с кремом приобретала тёплый мягкий блеск, который напомнил мне цвет загорелой человеческой кожи. С костей тоже пропал тёмный налёт, похожий на сажу.

На пальцах Виллемины этой черноты не осталось, — она держала только Око — но её ладони Ольгер тоже протёр, на всякий случай.

— Очень приятно, — ласково говорила Виллемина. — Скажите, дорогой мессир алхимик: можно, это будет мой крем для рук? Я чувствую забытое удовольствие, когда это вещество касается меня или когда я его касаюсь.

— Пусть будет, — Ольгер аж засветился от самодовольства. — Буду лейб-алхимиком вашего прекраснейшего величества. А эликсир отправил ещё и морякам, сейчас воспользуются, да и потом им может понадобиться, мало ли что.

— Роскошное название: «Военно-морской королевский бальзам», — заметил Валор с улыбкой в голосе. — Для некромеханических рук, не высушивает костей, придаёт бронзе благородный лоск. Можно давать рекламу в газету.

— Купившему фирма дарит великолепную отвёртку из закалённой стали и листок патентованной наждачной бумаги! — подхватила Виллемина.

И мы так расхохотались, что Тяпка гавкнула. Я заметила, что мы начинали перекидываться сплошными шуточками, когда усталость достигала предела. Почему-то в таком состоянии чувствуешь себя слегка пьяным — и всякие смешные глупости сами слетают с языка.

Я устала. Мне лично хватило бы и сеанса экзорцизма. Наставник Грейд отправился отдохнуть — и я ему тихо позавидовала: у всех остальных была ещё прорва дел.

Ольгер сказал, что ему надо в лабораторию, а если ему надо в лабораторию, а взгляд у него прозрачный и общий вид слегка обалдевший — значит, думает и мешать ему нельзя. Поэтому он раскланялся и свалил.

— Вас я хочу попросить о важнейшем деле, дорогой мессир Валор, — сказала Вильма. — Я поручила бы возглавить посольство вам, но вы незаменимы при дворе, мой друг. Я знаю, сколько важнейших дел держится на вас. Поэтому прошу найти кандидата. Вам надлежит отправиться в госпиталь во имя Лаола и ознакомиться с личными делами господ офицеров. Если нам повезёт и вы найдёте подходящую кандидатуру — введите, пожалуйста, его в курс дела. Возможно, ему потребуется побеседовать с тритоном или с экипажем «Миража». Если не повезёт, то у мессира маршала хранятся личные дела всех фарфоровых офицеров. Очень надеюсь, что мы найдём человека с образованием, умом и сердцем.

Валор понимающе кивнул:

— Да, экипаж «Миража» не подойдёт, хотя они доблестные и благородные воины. Мессиры — техники. Вести беседы о политике — это особый навык… Да, прекраснейшая государыня, я бы справился… но…

— Но вы не умеете делиться пополам, — закончила Виллемина. — Я не могу вас отпустить, дорогой. На вас — курсанты, исследования и связь с нашими особыми частями.

Валор поклонился:

— Пусть вас это не тревожит, государыня. Я найду замену.

Честно говоря, я порадовалась, что Валор остаётся. Мне с ним было надёжнее, я слишком привыкла: он рядом — значит, и многотомная энциклопедия внутри его памяти тоже. Нам тащили все сложные, странные и страшные случаи — одна бы я точно не справилась.

Я выдохнула, Валор отправился знакомиться с фарфоровыми офицерами, а мы с Вильмой поехали на верфь.

Там заканчивали постройку второго подводного судна, но Виллемину интересовало не это. Она хотела поговорить с инженерами, которые разрабатывали оружие для войны на море.

Мы много всего увидели.

Тут, на верфи, разрабатывали опытные образцы всего самого ужасного и смертоносного. Тупорылые торпеды выстреливались из особого аппарата, когда подводный корабль скрытно подбирался к обычному чужому кораблю. Торпеда врезалась в борт ниже ватерлинии, взрывалась — и врагу приходил конец. Снаряды для обычных корабельных пушек не показались мне интересными после этого, зато бомбы поражали воображение.

— Взгляните, ваше прекрасное величество, — говорил инженер-оружейник. — Новейшая бомба-ловушка, с часовым механизмом. Заряд может быть большей или меньшей мощности — в зависимости от цели. Могут крепиться тросом к якорю и быть установлены в местах, где проходят вражеские суда, но есть и более причудливый способ: магнитная бомба. После того, как часовой механизм взведён, её можно прикрепить прямо к борту. Это, правда, опасная и трудноисполнимая диверсия…

Мы с Виллеминой переглянулись.

— Да, дорогой мессир изобретатель, — сказала Виллемина. — Это опасная диверсия, но, мне кажется, найдутся смельчаки и умельцы, которые справятся. Нам понадобятся такие бомбы. Завтра я уточню вес и мощность заряда. Нужно прикинуть, во сколько нам обойдётся их массовое производство.

— Насколько массовое, государыня? — спросил инженер.

— Вам предоставят все расчёты, — сказала Виллемина. — Пока я слишком мало знаю. Но в ближайшие дни мы с вами, мессир, будем знать точно.

С верфей мы собирались отправиться во Дворец, нас ждал мотор. У мотора, оказывается, ждал и посыльный жандарм. Он отдал нам честь, как военный, не поклонился, как жандарм, — я успела подумать, что всё до изумления быстро меняется, — и обратился к Виллемине:

— Государыня, позвольте мне обратиться к леди Карле.

— Конечно, — Вильма кивнула.

— Леди Карла, — сказал жандарм, — вас очень ждут в госпитале Провидца Лаола. Там мессир Броук и мэтр Далех, важно.

У меня сердце оборвалось. Я только посмотрела на Виллемину — она уже поняла.

— Иди-иди, — сказала она. — Кажется, это серьёзно.

И я пошла в мотор жандармского ведомства.

По дороге я попыталась выяснить у посыльного, что произошло, но он и сам толком не знал.

— Да, видно, с драконами какая-то беда, леди, — сказал он мне. — Драконы — они патрулируют море. Столица, известно, далеко от границы, но островитяне, по всему, окончательно продались. Потому что летуны летят с моря. Драконы их ещё над морем и перехватывают.

— Как же они сражаются с летунами? — спросила я, потому что вправду не могла себе представить.

— Огонь против огня, — сказал жандарм. — Пулемёты приспособили под себя. Пулемёт Эрмита, обычный, снимают со станка, им оружейники сделали что-то вроде сбруи — так и несут, под крыльями. Крупнокалиберный, известно. Они очень меткие, драконы, зоркие, как птицы. Только летать им тяжело. Сменяются часто.

— Четверо… — сказала я в тоске.

— Десять сейчас в столице, — сказал жандарм. — И на западе воюет, быть может, сотня. Верные союзники. Асурийский король ещё два раза корабли присылал, у них связь — вроде нашей, зеркальной, Далех ею ведает.

— Ничего не успеваю узнать, — сказала я с досадой. — Всё время занята. Если случается какая-нибудь дрянь — мне первой говорят, а хорошие новости — в последнюю очередь!

— Не страшно, леди, — сказал жандарм. — Всё знает только государыня, я думаю.

Меня даже слегка отпустило. Вильма определённо превращалась в легенду. Но всё равно я ужасно волновалась. Хуже нет, когда тебя зовут — и неизвестно зачем.

В госпиталь для хорошего дела не позовут. Там беда у них.

Братец Фрейн, наверное, увидел мотор в окно, потому что встретил меня в дверях.

— Уф, леди Карла! Слава Богу! Тут такое дело!

— Хоть ты мне скажи какое, — взмолилась я.

— Дракон мёртвый.

— Ах ты ж…

Короткое платье — это очень удобно, успела подумать я. Задирать не надо. Можно просто бежать. И я побежала в секционную — ну а куда, интересно, они могли притащить труп?!

Дракона!

Я бежала, и у меня в глазах темнело, слёзы наворачивались.

Они там рехнулись все! Как я им подниму дракона?! Ну как?! Ну мало же того, что он язычник, он ещё и элементаль! Я не могу его поднять, он огонь!

Я распахнула дверь — и они все на меня обернулись.

Там впрямь был Броук. Серый с лица и с синячищами под глазами, непонятно, когда спал в последний раз, наш человек. И Далех. Ну этот как всегда, по нему ничего не видно. И драконы. Самый юный плакал, слёзы текли по тёмному лицу, остальные, по-моему, еле держались.

И я ждала, что увижу лежащий на столе труп и духа. А вот нет!

Вот нет, кальмарьи потроха!

Труп на столе — сидел, нырни оно до дна!

Он страшно обгорел. Настолько, что под чёрной коркой сгоревшей плоти просвечивали кости черепа и плеча, рёбра под клочьями сгоревшей одежды. И он повернул голову, уголь скрипнул.

И посмотрел на меня: в чёрных провалах глазниц глаза горели. Как у вампира… нет, не так. Тёплым огнём горели, живым, я бы сказала. Золотистым таким, как пламя свечи.

Я вспомнила, как говорила Виллемина: надо подышать. Вдохнула и выдохнула. И ещё вдохнула и выдохнула. И когда поняла, что уже могу что-то сказать, спросила:

— Так, что у вас тут происходит вообще? Это твоя работа, Далех?

— Нет, белая тёмная леди, — печально сказал Далех. — Это он сам. Нехорошо, нехорошо получилось, тц-тц-тц…

— Да перестань ты цокать! — рявкнула я. — Скажи по-человечески! Он что, некромант?

— Нет, — сказал Далех и вздохнул. — Лаурлиаэ его зовут, Золотой Ручей. Молодой. Брат его погиб, а он поклялся на крови гнать ад до победы, такое сделал. Ни с кем не посоветовался. Со мной не посоветовался. Швырнул в небеса страшную клятву, а ад совсем рядом, тц-тц-тц…

— Так, — я начала что-то понимать. — Он не может упокоиться теперь, да?

— Ай-ай-ай, — скорбно запричитал Далех. — Не может, совсем не может.

— А ты на что? — спросила я настолько грозно, насколько смогла. — Ты что, не можешь упокоить парня? Положить?

Далех посмотрел на меня больными глазами:

— Тело положить — я смогу. А с душой — что будет, а? Кто её возьмёт, душу? Клятвопреступника, ой-ой-ой… такое сделал… душу свою загубил…

Юный дракон завыл, как щенок. Я оглянулась.

— Эглидэ, Звёздный Луч, — сказал Далех. — Друг его. И тоже дал клятву… и когда ж воины научатся думать своей головой…

— Ясно, — сказала я. — Как день. Я всё поняла. А что вы хотели сказать, мессир Броук?

— Леди Карла, — сказал Броук, — пожалуйста, помогите нам придумать, как спасти мальчишку. Эти двое — самые молодые из драконов, но герои. Ручей с Медноцветом вдвоём прикрывали с воздуха транспорт с беженцами, от Жемчужного Мола сюда довели. Пять летунов потопили вдвоём. Я уж о нашей рутине не говорю…

— Понятно, — сказала я. — Лаурлиаэ, тебе надо выполнить клятву — ну и будешь выполнять, что ж с тобой делать… меня только хвост смущает. Без хвоста нельзя?

Эглидэ даже плакать перестал:

— Э, женщина, подруга Судьбы! Как же без хвоста!

Лаурлиаэ по понятной причине вообще не мог говорить: адский огонь сжёг ему гортань. Но он, как мог, замотал головой. И Далех опять зацокал.

— Леди Карла, — сказал Броук, который за это время, видимо, уже совсем сжился с драконами, — похоже, без хвоста ему будет совсем плохо.

Я покивала и отправила дракона позвать Фогеля.

— Славно, что вы приехали, леди Карла, — сказал Фогель, когда меня увидел. — Мы с вами мэтра Клая вытащили — и дракона вытащим, будьте уверены. Опыт-то есть уже. Оно, конечно, ему будет неприятно, как и мэтру Клаю, но тут уж ничего поделать нельзя.

— Этот случай хуже, мессир Фогель, — сказала я. — Этому деятелю надо хвост оставить. Значит, придётся здорово продлить позвоночник, да ещё и шарниры пойдут нестандартного размера, да? И много… хвост вон какой длинный.

Фогель потрогал обожжённый хвост.

— Ну а что… Дело-то обычное. Шарниры, конечно, придётся брать небольшие, хвостик у него чем ближе к концу, тем тоньше, но маленькие шарниры у нас тоже есть. Мы, я извиняюсь, делали, когда вы собирались поднимать мэтрессу Эрлу. Дамского размера шарниры, на всякий такой случай. Должны порядочно встать. Разве что пару-другую штук, уж совсем маленьких, сделаем для него лично.

— Ну да, — сказала я. — Здраво. Это вы удачно придумали. Теперь все лишние могут храбро идти по своим делам, а Лаурлиаэ мы с мессиром Фогелем попробуем сделать новое тело, раз так вышло. Я сразу скажу: я не знаю, каково ему будет в протезе. Мы ещё никогда элементалей не протезировали. Но тут уж никто никаких гарантий не даст. По крайней мере, парень сможет нормально двигаться и говорить.

Наверное, это не очень обнадёживающе звучало, но у драконов на лицах всё-таки появилась надежда. Я подала Броуку руку, прощаясь, а он пожал и потом поцеловал:

— Цены вам нет, леди Карла. И вашим воспитанникам тоже. И рад же я, признаться, что вытащите дракона!

— Дорогой мессир, — сказала я чуть слышно, — он ведь в протезе, наверное, летать-то не сможет… ну хоть хвост ему оставим…

— Это уже потом, — сказал Броук. — Спасёте мальчишку от ада — уже хорошо.

Драконы, прощаясь, касались своего мёртвого друга — меня прямо-таки погрело, как они к нему относятся. Далех попытался остаться:

— Я могу помочь, белая тёмная леди?

В первый момент я хотела его выгнать. Он же у драконов — как капеллан! Не мог им объяснить, что ли, чтоб они не разбрасывались клятвами на чужой земле! Но вдруг мне пришло в голову, что Далех всё-таки их, драконов, хорошо знает — мало ли как всё обернётся.

— Знаешь что? — сказала я. — Пока ты мне помочь не можешь. Потому что сейчас вот мы с мэтром Раулем будем лицо восстанавливать Лаурлиаэ, а потом… ну, в общем, тут сейчас будет техническая суета, ты не нужен. Но постарайся быть где-нибудь поблизости. Я, честно говоря, не знаю, как он встанет. Он ведь не человек… как ещё обойдётся…

— Это верно, — согласился Далех. — Это всё ты говоришь правильно.

И ушёл с Фрейном — видимо, решил где-то тут, в госпитале обустроиться. Его связь всегда при нём, — как там называется их смола, через которую они смотрят? — да и зеркал в госпитале полно. Не потеряют его драконы.

А мы с Фогелем и Раулем занялись бедолагой драконом вплотную.

Лицо ему, правда, Рауль вылепил, опираясь только на остатки обгоревших мышц и кости черепа. Но, по-моему, неплохо вышло. Сразу видно, что дракон: у них всё-таки немного другие черепа. Мы показали Лаурлиаэ в зеркало — ему понравилось, он показал жестами, как смог.

А дальше нам с Фогелем пришлось даже труднее, чем мне с Клаем. Он обгорел сильно, но хуже того: кости кое-где обуглились, пришлось соскабливать, потом полировать. И Лаурлиаэ, кажется, сильно нервничал. Не думаю, чтоб ему было больно, мёртвому, но он иногда так дёргался… Я ему говорила, настолько ласково, насколько получалось:

— Ну что ты, всё ужасное уже прошло, дуралей. Потерпи просто, нам же надо снять уголь, чтобы протез тебе сделать.

А вот когда мы вычистили череп, я окончательно поняла, с кем имеем дело. Потому что череп-то мы распилили и вычистили, как со всеми делали, но огни в глазницах, это золотистое свечение — оно так и осталось! Никуда не делось!

— Дракон, — сказал Фогель и улыбнулся. — Огонь-то в нём, а, леди?

— Хороший знак, — сказала я.

У меня появилась надежда. В этот раз я даже не стала убегать подышать, потому что уже знала: как разобрали скелет, так и соберём. Главное — это невесомое свечение, его сияющая душа. Посмотрим, как она приживётся в механическом теле, но уже хорошо, что он так светится.

Мне было не уйти.

Я понимала, что будет с Клаем, но что будет с Лаурлиаэ, я не понимала, поэтому крутилась вокруг, когда механики Фогеля собирали скелет, наклеивали лицо… Это было какое-то совершенно фантастическое зрелище: на нём была фарфоровая болванка головы с пустыми дырами глазниц, — из тёмного фарфора, цвета кожи южан, — и дракон смотрел оттуда золотистыми огнями, зрячими. И не отделаться от ощущения, что — тревожно, устало, но с любопытством. Видимо, огню драконовой души нужны были какие-то полости в теле, потому что, как только мэтр Дингл и его ассистент закончили соединять рёбра, это лёгкое тёплое свечение перелилось и в грудь ему. Лаурлиаэ вообще никакие Узлы не требовались, ему только тело было нужно, физическая оболочка, плоть, в которой мог бы удержаться этот огонь, его клятва отлично привязала — и он ещё в процессе сборки пытался делать какие-то маленькие движения, чуть поворачивал голову, еле заметно двигал плечами, будто пробовал, как пойдёт. Мешал Динглу — и я сказала:

— Эй, дракон, не вертись, а то мэтры тебе сейчас по ошибке прикрутят хвост к пятке — и кто будет виноват?

Тогда он успокоился, расслабился и не дёргался больше. Пока покрывали кости каучуком. Пока заканчивали с суставами. Глена принесла самые тёмные глаза из своей коллекции, настолько тёмно-агатовые, что зрачка не отличить от райка, вставила механизм, защёлкнула — и дракон внезапно открыл явственно золотистые очи, будто это самое внутреннее пламя их подсветило изнутри.

Парик, конечно, оказался не совсем такой, как надо. У них просто не было в запасе с такими длинными волосами, поэтому дракон пока остался без косы. Он казался остриженным — с непривычной вороной чёлкой, какие не носят драконы, а только наши.

— Я сделаю сегодня, — сказала Глена. — Я знаю, что все драконы носят косы. И я проколола в ушах дырочки для колец.

— Спасибо тебе, — сказал ей Лаурлиаэ и взглянул на меня. — Спасибо вам всем, спасибо тебе, белая тёмная леди.

— Не очень-то моргай, — сказала я. — Дай клею на ресницах засохнуть.

— У живых драконов тоже такие ресницы, — сказала Глена. — Длиннущие, даже завидно.

Кто-то позвал Далеха, и Далех пришёл с готовностью, принёс свою торбочку и одежду, которую Лаурлиаэ передали друзья. Наш тут же стал бы напяливать штаны, а дракон задумчиво себя рассматривал, сжимал и разжимал кулаки и пробовал вилять хвостом. Спокойный до бесстыдства по нашим меркам: новое тело у него было не как у фарфоровых моряков, а копия живого… насколько технология позволяла.

Его хвост теперь выглядел откровенно угрожающе: Фогель не стал покрывать его каучуком, хвост остался костяным и бронзовым, с металлическим шипом на конце. Как какое-то оружие.

— Я живой, — сказал Лаурлиаэ, закончив себя исследовать. — И уже не больно.

— А было? — удивилась я.

Он на меня посмотрел как-то… слишком выразительно для фарфорового дракона:

— Моментами — очень.

Я вспомнила, как он дёргался и как я его осадила, — и стыд меня в жар кинул, как Дар.

— Когда сдирали мясо — было мерзко, — сказал дракон. — Когда резали суставы и пилили кости — было… очень… Я думал, болеть будет долго. Но когда собрали тело — стало легче, а сейчас прошло совсем.

— Ох… я не знала, — сказала я. — С людьми не так. Ты прости, мне в голову не пришло…

— Ничего, — сказал Лаурлиаэ. — Ты всё равно меня спасла, я этого не забуду. И я терпеливый.

Он здорово говорил по-нашему — только с мягким воркующим акцентом ашурийцев. Оделся не спеша — и вид у него был такой, будто он всё время прислушивался к себе. И уже одетый, перебирая ожерелье на шее, спросил у Далеха:

— Скажи, брат, я больше никогда не взлечу?

— Почему, э? — удивился Далех. — Что мешает?

— Медь не льётся, брат, — сказал Лаурлиаэ. — Я её не чувствую. Как пустой горшок… незнакомо.

Ну вот, подумала я мрачно. Из ада мы его, конечно, вытащили… но что толку? Он же зачахнет с тоски, никакое искусственное тело душе не поможет. Но Далех был настроен гораздо веселее.

— Это не страшно, брат, — сказал он и ухмыльнулся. — Это бывает. С берега реки сразу не взлетишь, это хорошо, если уползти удалось, а тем более — если ты ушёл своими ногами. Это тебе надо снова зажечь огонь внутри, такое сделать можно. Старики рассказывали.

Я успокоилась. Старики Далеха во многом разбирались хорошо.

Далех подошёл к столу, на котором работали механики, и начал, не торопясь, выкладывать из торбы какие-то веточки, корешки… ну, я давно знала, что он таскает с собой целую кучу засушенных растений, как деревенский ведьмак.

— Горный можжевельник, — приговаривал Далех, разбирая свои хворостинки. — Память Хуэйни-Аман… и священная рябина, сердечная радость… и сосновая смола… чтобы легче горело… гори, гори…

И опять у него всё это затлело, задымилось прямо в ладонях — и вспыхнуло маленьким ярким огоньком. Лаурлиаэ над ним нагнулся — в самый дым, а Далех как-то собрал огонь в кулаки, и его руки засветились, как раскалённый металл.

— Э, — сказал он тихонько. — Подними-ка голову, брат.

Дракон послушался — и Далех своими светящимися пальцами тронул его лоб, повёл вниз, к переносице. Лаурлиаэ вздрогнул, — я почему-то поняла, что ему больно, он чувствует это прикосновение как ожог, — и вдруг от пальцев Далеха по фарфоровому лицу, по волосам, по шее прошёл медный отсвет, и драконская медь полилась, как тогда, в зале Дворца.

Дракон встряхнулся, рассыпая искры. Он менялся, менялся, как ему и полагается, но…

Он был мёртвый, вот что.

Мёртвый медный дракон. Жутковатый медный скелет раскрыл широченные крылья — как веера из лезвий — и потянулся.

— А летать? — спросила я. — Ты можешь летать?

Далех отдёрнул пискнувшую по карнизу штору и распахнул окно. Мне показалось, что узко, всё равно узко, хоть окна в госпитале и были огромные, но дракон как-то особенно ловко выскользнул за оконный переплёт — и взмыл в весеннее небо, уже начинающее остывать и темнеть.

Шикарно он летел, у меня дух захватило. Как живой.

— Далех, — выдохнула я в восторге, — ты молодец, ты просто молодец! Как же ты сделал?

У Далеха немедленно сделалась всегдашняя самодовольная мина:

— Так ведь и ты же говорила, белая тёмная леди: они из огня. И я из огня. Одна природа у нас с ними, с драконами. Я Белый Пёс из рода Белых Псов, любой из нас может огонь вернуть дракону, если огонь в нём погас, если огонь в нём погасили… Хорошо летит, высоко! — и с удовольствием поцокал восхищённо.

Я ему не мешала. Он честно заслужил, пусть цокает, сколько хочет. А потом сказала:

— Ты же понимаешь, что надо делать, Далех?

— А ничего делать не надо, — выдал он легкомысленно, с безмятежной ухмылочкой. — Сахи-аглийе, драконы, сами всё увидят, сами всё поймут. Лаурлиаэ им расскажет. Я только одно добавлю, леди Карла: что клятва аглийе держит, а вот удержат ли ваши северные Узлы — про то нам неведомо. Так что никаких бумажек, никаких рапортов от аглийе не будет. И никаких духов не будет. А если кто захочет сражаться и после смерти, сражаться вместе с живыми братьями захочет — тот уж сам поймёт, что и как ему делать.

— А… ты уверен? — я даже немного растерялась. — Я-то имела в виду, что ты им должен рассказать, что вся эта история с клятвами — это рискованно для души, больно и потери. И не означает, что можно поклясться, а потом соваться под адский огонь почём зря.

— О тёмная роза Севера, не причиняй себе забот, — ухмыльнулся этот тип ещё шире. — Аглийе есть аглийе, они всё равно решат сами. И если они решат — кто их переубедит? Я? Ты? Они же народ Нут, как и ашури. Дракон — он, прости меня, упрям, как десять ишаков, в решениях твёрд, как гранит Хуэйни-Аман, да ещё и огонь горит в нём. Дракон всех выслушает, потому что отец учил его слушать старших, а мать учила быть любезным. Выслушает — и сделает, как сам решил, потому что ни отец, ни мать, ни кости Нут его не переубедят, если решение уже принято.

— Непросто тебе с ними, наверное, — сказала я. — Те ещё ребята.

— Что ж делать, — Далех неопределённо покрутил ладонью в воздухе. — Такими уж они созданы, дети Огня. С огнём тоже не слишком-то легко договориться. Да и Нут… ты ведь должна понять: Нут бросает кости Случая на платок Предопределённости, Нут — своенравная богиня.

— Я думала, что Случай — это почти всегда ад, — удивилась я.

— Почти, но не всегда, — сказал Далех. — Но об этом я рассуждать не берусь. Пусть об этом рассуждают мудрые старики — вот ваш Иерарх, мудрый белый старец, пусть рассуждает. Я не буду. Я просто так скажу: дай огню гореть, а солнцу — светить, потому что помешать им мы с тобой всё равно не в силах.

— Обнадёжил! — хмыкнула я.

— Это ещё не всё, — Далех поднял палец. — Теперь у тебя, подруга Судьбы, есть свой дракон.

— Что-о? — у меня чуть глаза не выскочили. — С какого перепугу он мой?

— Так ведь обязан тебе жизнью, — сказал Далех таким тоном, будто иначе и быть не могло. — Тебе и великой матери. Он за царя Ашури, хана Хуэйни-Аман умер, теперь будет жить за вас. Таков уговор.

Вот тогда-то мне и понадобилось выйти на воздух, подышать и проветрить голову.

Вечер уже был синий, как чернила, а от запаха весны и морского ветра голова кружилась, как от вина, — но кое-что я всё-таки смогла себе прояснить.

И решила, что свой дракон — это очень даже неплохо. Даже если это фарфоровый дракон. Ну и то сказать: куда он денется, фарфоровый? Как-то на него посмотрят дома, на Юге? А главное — если он поранится или что-нибудь себе сломает, кто ему поможет?

Это наше население уже ко всему присмотрелось и привыкло, так что фарфоровый дракон никого особенно не удивит.

— Вы не замёрзли, леди Карла? — окликнул водитель мотора.

— Не замёрзла, — сказала я. — Но едем, конечно.

5

Я проснулась от досады.

Мне снились маленькие булочки с ежевичным джемом, которые пекла бабушка, ещё мне снилась копчёная серебрушка и жареная грудинка — и всё это какие-то подлые люди раскладывали передо мной, но по непонятным причинам съесть хоть что-то не получалось. И в конце концов я проснулась от досады и голода.

А солнце уже ярко освещало спальню, по ощущению — дело приближалось к полудню. И я подумала: как я вообще попала в спальню из мотора? Как-то этот момент совершенно выпал из памяти. А Тяпка, конечно, ужасно обрадовалась, что я проснулась, на радостях положила лапу мне на щёку и ткнула меня носом в глаз.

— Собака, погоди, — пробормотала я и позвонила Друзелле.

Друзелла, конечно, всё прояснила.

— Вы же сколько уж ночей или не спали, или спали урывками — сразу и не сосчитаешь, — сказала она. — Конечно, заснули в моторе мёртвым сном. Мессир Валор вас в спальню принёс — и Тяпа за вами пришла. А государыня не велела вас будить: все знают, какую вы гору работы свернули. Вам бы ещё покушать.

— Да! — заорала я, просыпаясь окончательно.

Друзелла понимающе улыбнулась:

— Мяса?

— Конечно, мяса! Много!

— Дикий междугорский вепрь с пряными травами подойдёт?

— Да, только целиком, — ответила я в тон, а Тяпка облизалась.

А платьице для меня приготовили без кринолина. И короткое: еле-еле прикрывает лодыжки. Ну и замечательно, подумала я. Очень удобно. Хватит ходить в клетке, я, в конце концов, не канарейка!

Я как раз заканчивала приводить себя в порядок, когда в спальню впорхнула Виллемина. Весёлая. Ей уже можно было не улыбаться: я обо всём догадывалась по тому, как она движется, по тому, как у неё глаза блестят. Она была весела, в пачке газет и каких-то бумаг новости сплошь хорошие, а в телеграфной ленточке — срочные и хорошие.

И моя бесценная королева бросила весь ворох на туалетный столик — мы обнялись.

— Я проспала весь день, — сказала я ей в плечо.

— Нет, дорогая, нет, — сказала Виллемина, поправляя мои локоны. — Ещё и до полудня далеко. Я соскучилась по тебе, мы встречаемся только ради подвигов, а мне хочется тебя кормить и смешить. Скажи, милая сестрёнка, королева может это себе позволить?

— Королева всё может, — сказала я. Заразилась от неё радостью.

— О да, — рассмеялась Виллемина. — Королева может всё, но она не может всё сразу, поэтому мы проведём немного времени за завтраком и сплетнями — и только потом займёмся делами, хорошо?

Наши маленькие радости, наше скромное везение: мы сидели за крохотным столиком в нашей любимой гостиной, я старалась не пожирать этого самого вепря слишком жадно, а Виллемина рассказывала о новостях.

— О нет! — мотнула она головой, едва начав. — Я должна тебе это прочесть! Это прекрасно!

И развернула газету, а я увидела, что газета перелесская. Паршивая газетёнка под названием «Новое время»: на первой полосе карикатура, где я собираю из целой кучи костей и черепов скелет, а Вильма протягивает ему винтовку. Вроде у нас такие огромные потери, что только мертвецов и подымать. Сволота.

— Вот ещё их слушать! — фыркнула я, чуть кавойе не выплюнула.

— Одну минуточку! — Виллемина развернула газету. — Послушай, какая прелесть: «Союзники сообщают. Доблестный экипаж эсминца Трёх Островов „Настырный“ спас свой корабль, казалось бы, в совершенно безвыходной ситуации. Была ненастная ночь, море штормило. „Настырный“ находился на боевом дежурстве. И тут зоркие глаза вахтенного офицера увидели в тумане, при неверном лунном свете, очертания огромного корабля, который шёл без огней. „Тихо, как призрак“, — рассказывал герой. По обводам и на миг освещённому луной вымпелу отважный офицер опознал флагман Прибережья, крейсер „Свет Небесный“. Коварный замысел неприятеля был моментально раскрыт — „Настырный“, пользуясь темнотой и туманом, изменил курс и прошёл почти вплотную к борту „Света Небесного“, так и не замеченный его командой. Нельзя не восхищаться мастерством опытных моряков…» Впрочем, дальше неинтересно.

— Да вообще не интересно! — возмутилась я. — Какие-то придурки убежали от нашего крейсера! Да ещё радостно пишут об этом подвиге в газете!.

— Дорогая, ты не поняла! — рассмеялась Вильма. — И они тоже! «Свет Небесный» — на рейде. Они уходят в поход только завтра.

Я положила надкушенную булочку.

— Так. То есть это — просто враки?

— Нет, сестричка, — сказала Вильма. — Это крейсер Далеха.

И тут до меня начало доходить:

— О! Это они бегали от лунных лучиков?!

— И добегались, — кивнула Виллемина. — Вот телеграмма: «Броненосцы „Брат Грома“ и „Северный воин“ потопили у Зелёной отмели эсминец Трёх Островов „Настырный“. С борта эсминца было поднято тридцать человек экипажа. Остальные, очевидно, погибли в волнах». Да, штормило.

— Бедолаги, — вздохнула я.

— Предатели, — сказала Вильма. — Островитяне были нашими союзниками, до последнего слали уверения в совершеннейшем почтении и преданности… и продали нас за свои древние грёзы о золоте Чёрного Юга. Король Жангор надеется, что войска Перелесья дойдут до столицы, что, быть может, Рандольф сможет уничтожить и меня, глупую пацифистку с фарфоровой головёнкой — и тогда они вместе двинут флот на юг. Наш флот, сестрёнка. Гады.

— Драконы им пустят пух, — сказала я.

— Не сомневаюсь, — сказала Вильма с грустной улыбкой в голосе. — Но до этого будет кровавый кошмар. Юг — странное место, населённое ревнивыми богами и такими силами, какие нам с тобой даже представить себе тяжело. Именно поэтому царь ашурийцев присылает к нам драконов… он знает.

— Ой, а ты знаешь, что один дракончик — наш собственный теперь?! — вдруг вспомнила я.

Виллемина кивнула:

— Он приходил вместе с Далехом… Дорогая сестрёнка, я сама себе поражаюсь: я такая циничная дрянь! Когда я узнала об этом, только фарфоровое лицо помогло мне скрыть совершенно злодейскую радость. Дракон — мой подданный… да о таком только мечтать можно! Он ведь останется с нами, даже когда мы победим.

— Мы победим…

— Конечно.

— Страшные бои на западе…

— Ночь темнее всего перед рассветом, — сказала Виллемина и обняла меня. — Сейчас очень темно, милая моя Карла. Столица полна всякой дрянью, драконы не подпускают к ней летунов, но диверсанты и предатели просачиваются в каждую щель. Броук и его люди работают на износ… и даже из глубокого тыла — из Тихих гаваней, с Зелёного мыса, из фортов Надежды и Весёлого — приходят не слишком хорошие новости… Поэтому на вас — особая надежда. И на вампиров: на адмирала, на этого отчаянного юношу… на наших воинов в Сумерках.

Я слушала — и по моей спине вдоль позвоночника тёк мороз. Вильма это немедленно заметила:

— Ах, прости, дорогая! Какая же я глупая… не слушай меня, пожалуйста! Нам нельзя в себе сомневаться, мы должны быть полностью уверены. Дух порой важнее оружия. Ты же видишь: мы сильные, мы до сих пор держимся, хоть их больше, они приготовились, их оружие ужаснее…

Я вздохнула:

— Это ты прости. Просто… ну… мне тоже бывает страшно. И жалко, так жалко… всех людей и нелюдей, убитых солдат, сгоревших драконов… до кома в горле. И будто у них у всех зеркала разбились разом: не слышно ни Райнора, ни Клая…

Вильма обняла ладонями моё лицо:

— Не могут они, милая моя сестрёнка. Нашу зеркальную связь отслеживают с той стороны. Надо придумывать что-то другое — и в этом тоже я надеюсь на вас… Я устала и делаю глупости, дорогая Карла. Хотела позабавить тебя смешной историей, как островитяне бегали от игрушечного кораблика Далеха, а вместо этого огорчила и напугала…

— Ты позабавила, — сказала я, даже улыбнулась. — Ты ж не виновата, что я такая уж слабонервная кисейная барышня, которая чуть что — ах! — и в обморок.

Виллемина рассмеялась коротким тёплым смешком. И тут в гостиную тихо вошла Друзелла:

— Государыня, прошу меня простить. Прибыл мессир Валор, с ним фарфоровые юноши.

— Благодарю, дорогая, — кивнула Виллемина и сказала мне печально: — Ну вот, мне надо бежать, а я не сделала ничего хорошего. Даже позавтракать тебе не дала. Междугорский копчёный окорок ты, кажется, и не распробовала толком? Подарок союзников, так нельзя — обязательно нужно съесть хоть немного.

И тут я вспомнила!

— Угу! — и засунула кусок окорока в рот. И попыталась сказать: — Я сейчас!

— Не торопись, что ты! — ласково сказала Виллемина. — Ты подавишься.

Я помотала головой. Я не могла её задерживать, мне очень хотелось пойти с ней — но и есть хотелось, так что пришлось жрать с огромной скоростью. Сама себе напоминала рыболова, который целиком заглатывает серебрушку, — это было смешно, я почти успокоилась.

А моя драгоценная королева, кажется, догадалась, что я хочу её сопровождать, поэтому потратила на меня пять драгоценных минут. И я была благодарна ей ужасно. Она, по-моему, догадалась и об этом.

И через пять минут мы пошли разговаривать с Валором.

— Интересно, — сказала я по дороге. — Друзелла сказала «юноши», а не «офицеры», например.

— Юноши — значит, не девушки, — весело сказала Виллемина. — И в штатском. Мне это понятно.

Мне это было не очень понятно, но мы пришли — я не успела задать ещё один вопрос.

Вот когда увидела — вспомнила. Это ж Валор нашёл потенциальных дипломатов!

Они все были в штатском — одеты, как светские франтики. Валор-то всегда выглядел блистательно, на нём даже истлевший камзол хорошо смотрелся, а вот его команда — это было любопытно, потому что они соответствовали.

— Счастлив вас видеть, государыня, — поклонился Валор, — и вас, деточка, надеюсь, вы успели хоть немного отдохнуть. Позвольте представить вам мессиров Диэля из дома Синего Бриза и Айка из дома Холодной Стали. Осторожно предположу, что мессиры годятся в посольство к государю русалок.

Я на них хорошенько посмотрела.

Айк носил лихую кавалеристскую чёлку и вообще — мне показалось, что он как раз нормальный фарфоровый офицер. Он и стоял, как офицеры, по стойке «смирно», и явно ему хотелось держать на согнутой руке форменный берет, как им полагается по уставу. А вот Диэль почему-то показался мне штатским — сама не понимаю почему. Я, наверное, слишком много офицеров видела в последнее время, они даже стоят и молчат немного иначе. У Диэля вид был не уставный, а взгляд — внимательный и серьёзный. И печальный.

Не у каждого фарфорового парня так легко понять выражение лица. Необычный. И парик с седыми прядями на висках. Лицо-то, ясное дело, слегка приукрасили…

— Признательна вам, дорогой барон, — сказала Виллемина. — И мне бы хотелось поближе познакомиться с мессирами дипломатами.

И взглянула на Айка. Айк щёлкнул каблуками, как кавалерист, и поклонился по уставу:

— Прекраснейшая государыня, готов служить! Мессир Валор нам рассказал, в чём заключается задача, и, полагаю, она мне по силам. Я учился в Кавалерийском Гвардейском Училище, но меня всегда занимали естественные науки. Приходил в Университет вольнослушателем, бывал на лекциях мессира Гвира о физической и метафизической сущности стихийных сил.

— О! Мессир Гвир Темноводский — очень интересный лектор, — сказала Виллемина. — И сложный. Вы отлично образованы, мессир Айк.

— Но увидеть настоящего дракона так ни разу и не довелось, государыня, — в голосе Айка прозвучала лихая такая улыбочка. — Только мечтал… о русалках и разговора не было, они-то считались суеверием неграмотных рыбаков… А потом война началась, я и послужить не успел. Только первый чин получил — и в бой. Рапорт написал сразу… как-то было… не знаю… интересно, что ли. Всё казалось приключением, — закончил он почти виновато.

— И мессир Айк был убит в Западных Чащах, — сказал Валор. — Во время отважного рейда его эскадрона, который нанёс серьёзный урон противнику, но… были большие потери. Мессиру Айку очень повезло: боевые товарищи успели подобрать его тело.

— Вы много пережили, прекрасный мессир, — сочувственно сказала Виллемина.

Айк вздёрнул подбородок:

— Я много видел, государыня! И я был готов немедленно вернуться на фронт. Я слышал, что фарфоровых бойцов отправляют в самое пекло, и я хотел в самое пекло! Но мессир Валор меня уверил, что я с моими знаниями буду полезнее здесь… в смысле — там. В море. И, если уж откровенно говорить, очень интересно на русалок посмотреть. Живая сказка же!

В кавалергарды всегда шли самые отчаянные, подумала я. С налёту, с повороту… Чумовой парень.

— Мессир Айк не доложил вашему прекрасному величеству, — заметил Валор, — что трижды брал главный приз в соревнованиях Гвардейского Училища по плаванью и прыжкам в воду. Он совсем не боится моря, отличный пловец, что тоже скажется, и его интересуют элементали как удивительные существа. Мне кажется, у него может получиться.

— Несомненно, — ласково сказала Виллемина.

Айк снова щёлкнул каблуками:

— Служу короне и Прибережью!

— Благодарю вас за верную службу, прекрасный мессир, — сказала Виллемина. — А вы, мессир Диэль?

— А я, государыня, не имел чести быть военным, — сказал Диэль. — Я, выходит, ополченец. Пусть вас не обманывает мой юный и свежий вид, ваше прекрасное величество: это несомненная заслуга художников мессира Фогеля. Мне уже почти сорок лет, я преподавал историю и международное право в Королевском Университете Жемчужного Мола… туда ведь и из Девятиозерья, и с Островов приезжали учиться. Очень достойный и известный всему Великому Северу был университет, да… Я обыкновенная книжная моль, как ни печально это признать, довольно слабо годная для подвигов. Я обучал студентов основам международных отношений, у меня был мирный дом, жена, трое детей и старенькая мама… а потом началась война. И наш дом, стоявший очень близко к форту Русалочий, сожгли дотла в самый первый день… да… Жена, мать, девочки — все погибли в огне, уцелел только сын, он учился в гимназии на другом конце города… а я был на лекции, в университете… вот так.

— О Господи, — вырвалось у меня.

— Так уж вышло, прекрасная леди, — сказал Диэль. — Мы с моим мальчиком встретились в сожжённой ратуше, где закрепились защитники форта и города. Не то чтобы мы записывались в ополчение… просто попросили господ военных дать нам винтовки. Признаться, я плохо стрелял… я при жизни носил очки, не слишком хорошо видел… но мне это было неважно. Мне хотелось… вы понимаете… как-то приносить пользу защитникам… хоть кого-то спасти, остановить ад… если уж так вышло с моей семьёй. У нас многие потеряли близких, вообще всё потеряли… только цель осталась — остановить ад.

— Вас там убили? — спросила я. Жалость жгла не хуже Дара.

Диэль согласно опустил ресницы:

— Нас с сыном убили во время ночной атаки. Я простился со своим мальчиком… видел, как он… ушёл в Свет. К Валине и девочкам, к моей маме, так надо думать. А вот сам я… задержался. Душа у меня болела, как тело. И со мной заговорил мэтр Райнор — отчаянный, надо признать, юноша и отважный… и быстрых решений. Я не писал никаких рапортов — это мэтр Райнор велел мне следовать в столицу, куда везли моё жалкое тело. Я слушал солдатскую болтовню о фарфоровых героях и думал, что, быть может, и от меня будет какая-нибудь польза… В госпитале из меня сделали эту красоту… и мой земляк, милейший морячок, погибший вместе со мной, всегда пребывавший в курсе всех событий, сказал мне: «Слышь, профессор, а ведь ты бы государыне сгодился! Тут мессир королевский советник ищет учёных людей с русалками договариваться», — в голосе Диэля впервые еле слышно прозвучала улыбка.

— О мессир! — воскликнула Виллемина. — Сколько горя вы пережили, но какая удача для всех нас, что вы не покинули юдоль! Ваш опыт бесценен, я слышу и понимаю, насколько хорошо вы сможете справиться с очень сложной задачей. Юность мессира Айка — это прекрасно, ваши знания — это просто сокровище. Вы вдвоём сможете сделать то, что больше никому не под силу: договориться с нашими союзниками защищать Прибережье с моря.

— Драгоценнейшая государыня, — сказал Диэль с очень милым поклоном, совсем как в нашей провинции кланялись дамам, поворачивая голову немного набок, — ради вас и ради нашей победы я готов попытаться договориться с русалками, драконами, духами лесов и болот и любыми другими удивительными созданиями. Я, признаться, уже верю во всё что угодно: насмотрелся. Даже адских тварей видел, близко. Серую мразь мой мальчик застрелил из винтовки почти в упор… он был храбрее меня, я-то просто оцепенел, когда увидел эти глазищи… Полагаю, русалки не настолько отвратительны, если о них рассказывают такие милые истории. В общем, мы, несомненно, договоримся с русалками.

— Русалки не мерзкие, — сказала я. — Они, знаете, очень странные, но не мерзкие. А драконы и вовсе милые, они в столице есть, вы можете познакомиться с драконом, Айк.

— Где?! — радостно вскинулся Айк и тут же опомнился. — Простите, леди.

— Ну… где… — растерялась я. — Они же работают, это надо у Броука спросить.

— Наверное, не стоит отрывать прекраснейшего мессира Броука от работы, — весело сказала Вильма. — Каждое утро, когда часы бьют пять, и каждый вечер, в пять пополудни, у драконов совещание в портовом жандармском участке, у маяка. Там они обмениваются новостями, получают фронтовые сводки и готовятся вылететь в море, чтобы охранять столицу. Не уверена, что у них хватит времени на долгие беседы, но увидеть их и перекинуться парой слов у вас наверняка получится, дорогой мессир Айк. Только помните: сейчас ваш приоритет — русалки, а не наши крылатые товарищи.

— Если государыня позволит, — сказал Валор, — я готов познакомить мессиров с нашим товарищем тритоном. Милейший Безмятежный на редкость добросердечен и исполнен здравого смысла, он лучше введёт будущих дипломатов в курс дела, чем я.

— Конечно, дорогой Валор, — сказала Вильма. — Тем более что меня ждут в штабе, а после я встречаюсь с мессиром Рашем. Пожалуйста, передайте нашем другу Безмятежному, что мы готовим всё, о чём просили он сам и экипаж «Миража». Полагаю, — закончила она с жестоким смешком, — плавуны останутся довольны теми подарками, которые тритоны оставят им.

Я поцеловала Виллемину в щёку на прощанье — и подумала, что она ведь все свои дела, наверное, сдвинула из-за меня на пять минут. Но у неё был такой вид, будто всё в полнейшем порядке. В идеальном.

Мы с Валором и будущими дипломатами спустились в парадный холл и разошлись: они на пирс пошли, к «Миражу», а я — в каземат.

Честно говоря, мне хотелось просто побыть одной. Подумать.

Там в лаборатории, конечно, работал Ольгер, но это неважно, он всегда был там занят, если его не выдёргивали на какую-нибудь конференцию или совет. Он мог там звякать и булькать в своё удовольствие: всё равно стены толстые, в нашей, так сказать, гостиной ничего не слышно.

Я села у зеркала в глубокое кресло, а у меня на туфлях устроилась Тяпка. Лучшая поза: я просто расслабилась всем телом, не хватало только чашки кавойе. Хотелось прикрыть глаза, мысли уже начинали течь в правильном русле…

И тут я почувствовала, как Тяпка вздрогнула и насторожилась. Мы разом поняли, что в каземате кто-то есть: Дар полыхнул, будто в него плеснули керосина. Пришли мёртвые, не угодно ли!

Я аж подскочила.

Совсем обнаглели! Мы тут защиту не ставим — и они ходят во Дворец, как к себе домой! Простые такие, незатейливые, как галька на пляже.

Хотела на них рявкнуть, чтобы имели совесть, но разглядела. Они хорошо проявились — им очень надо было как-то держаться за юдоль. Выглядели как только что умершие, но вели себя слишком свободно, будто уже привыкли к Меже. Не свежие, просто собранные очень.

Дети!

И я только и смогла сказать:

— Как же вы сюда попали? Вы же… Боже мой, вы же очень издалека, да?

Они переглянулись. Двойняшки, наверное: очень похожи, лет по двенадцать, может, чуть больше. Мальчик и девочка. У мальчика дыра во лбу, пуля снесла затылок — я такое уже видела, это винтовочный выстрел. С девочкой — хуже, на девочке окровавленные лохмотья, ноги в крови, две дыры в груди. Кололи штыком.

По растерзанной одежонке девочки ничего не понятно. Но по одёжке мальчика видно: обыкновеннейшая была рыбацкая деревушка. Где-то там, около Жемчужного Мола, видимо.

— Здравствуйте, леди Карла, — сказал мальчик. — Нас мэтр Норвуд сюда отправил. К вам. Он сказал, что без вашего разрешения он с нами вообще разговаривать не будет. И святой наставник сказал, что правильно… в общем, мы вот к вам пришли.

И девочка присела. Покосилась на Тяпку, чуть улыбнулась: «Ой, собачка!»

Мэтр Норвуд их направил, ага! Мэтр! Норвуд!

И тут у меня в голове начали появляться какие-то проблески. Даже колотить почти перестало.

— Так, мальки, — сказала я, — а как вы попали в госпиталь Лаола?

Девочка мне улыбнулась, как солнышко. Невероятно милая девочка.

— А у нас было сопроводительное письмо мэтрессы Ики, — сказала она. — И рапорт.

Мэтресса Ика… Где-то я это уже… и тут я вспомнила!

— О! Толстая такая тётка?! Офицер-некромант?!

Дети обрадовались, заулыбались и закивали.

— Да, леди, — сказал мальчик. — Толстая, добрая и с бородавкой вот тут. Она нам всё объяснила, утешила Долику и послала солдатов, чтобы забрать наши тела. Когда деревню отбили.

— «Послала солдат» надо говорить, — поправила я машинально. — Долика — твоя сестрёнка?

— Да, — сказал мальчик, а Долика ещё раз присела. Вежливая птичка. — Она Долика, я Дорин, мы из дома Песчаной Отмели. Только теперь дома нет. Никого живых не осталось. Поэтому мы и приехали. Мстить. Воевать.

— Добрая тётя Ика, значит, вместо того, чтобы вас упокоить, вас обнадёжила… Ну молодец, что ещё сказать, — у меня слёзы на глаза наворачивались, и я немного поднимала Дар, чтобы не разреветься. Им и так несладко.

— А мы сказали, что не уйдём, — сказала Долика. В вежливой птичке драконий огонь прорезался. — Мы сказали, что будем мстить. Духи тоже могут мстить же.

— А тётя Ика сказала нам не брать грех на душу и отправила в госпиталь Лаола, — сказал Дорин.

— А этот Норвуд, который ужасно много воображает о себе, будто сам взрослый, сказал, что мы в солдаты не годимся, потому что мелкие ещё! — возмущённо выдала Долика и тут же запнулась, смутилась и присела. — Простите, леди. Просто это нечестно. Я знаете как могу воевать!

— Ясно, — сказала я. — Ясней полнолуния. Поехали в госпиталь, что ж делать.

Выйти на улицу и доехать до госпиталя оказалось очень полезно. Потому что мне уже не хотелось рыдать, грызть пальцы, орать и стучать кулаками по столу: голова немного проветрилась и стало можно снова нормально разговаривать. Тем более что духи вели себя тихонько и дали мне прийти в чувство. Долика гладила Тяпку, Тяпка как будто слегка беспокоилась, похахивала, полизывалась, но я подумала, что это она чует мой мандраж, как всегда. В общем, не придала, пожалуй, этому особого значения.

Поэтому в госпиталь я приехала уже в полном порядке, то есть в том состоянии, когда можно ляпнуть кого-нибудь уловом между глаз. Плашмя. Чтоб знал.

И начала я с Фрейна, благо он в приёмной Писание читал.

— Так, братец, — сказала я. — Ты что ж мёртвых детей по всему городу гоняешь? Думаешь, им мало досталось? Что это за… даже не знаю, как назвать… самоуправство — это ещё нежно сказано!

Он на меня уставился в полном ошалении:

— Леди Карла, дорогая, какие дети?

Ах ты ж, подумала я и рявкнула:

— Мёртвые, якорь в глотку! Двойняшки! Убитые! Тела видел?!

Тут у него в голове, кажется, начали появляться какие-то проблески.

— А-а… эти… ага, то есть да, леди Карла, вроде бы с солдатами доставили два детских трупа… Меня ещё Норвуд спросил, отпевал я или нет, и сказал, чтобы я не отпевал пока…

— Так, — сказала я и повернулась к детям. — Этот святой наставник сказал, что правильно?

Они переглянулись и пожали плечами.

— Наверное, — сказал Дорин. — Это мэтр Норвуд сказал, что ему святой наставник сказал, а какой наставник — это мы не знаем.

— Тут духи детей? — спросил Фрейн.

— Нет, это я разговариваю сама с собой, чтоб стало весело, — рявкнула я. — Ты здесь уже несколько месяцев — и всё ещё не привык?

Фрейн чуть-чуть кивнул:

— До сих пор не уложить в голове. Я пытаюсь, честно пытаюсь, леди Карла…

— Ладно, пошли, — сказала я детям. — Наставник вас не видит, он, похоже, вообще не в курсе. Хорошо хоть тела не отпел, задал бы мне дополнительной работы.

Где Норвуд, они знали — направились прямёхонько к секционной и прошли сквозь дверь. А я её открыла. Очень удачно их застала: двое медиков госпиталя заканчивали обрабатывать скелет, дух в это время где-то шлялся, быть может, трындел с приятелями около часовни, Рауль чистил свой рабочий стол, а Норвуд сидел на подоконнике, глазел на улицу и бездельничал.

Ну устал же от трудов праведных, он же некромант, от него всё зависит.

Но, когда увидел детей и меня, слетел с подоконника, как бабочка. И радостно завопил:

— Леди Карла! Наконец-то вы приехали! А то я вообще растерялся.

— Ты их отправил ко мне — ладно, — сказала я, с некоторым трудом беря себя в руки. — Но какой-такой наставник тебе сказал, что это правильно? Ты Фрейну даже не объяснил сути дела.

Норвуд сделал бровки домиком:

— Простите, леди Карла — и вы, ребята. Я соврал. Просто психанул.

Я уже хотела спросить, что ж тут случилось такого страшного, но тут Дар внутри меня взметнулся огненным фонтаном! И Тяпка залаяла с визгом, как перепуганная.

— Тяпа, тихо! — крикнула я, я почти поняла.

А Норвуд еле успел увернуться! Жестяная банка с мастикой Рауля влепилась в простенок рядом с его головой — и мастика полетела во все стороны. И медик уронил щипцы — с лязгом.

— Потому что она — беспокойный дух! — выпалил Норвуд и пригнулся. Следующей полетела бутыль со спиртом. — Я был… ой!.. не уверен!

Рауль прижался к стене, а медики выскочили за дверь, от греха. Молодцы, правильно сделали. Псинка шуганулась и спряталась за мои ноги.

А Норвуд стоял, опустив руки, смотрел беспомощно.

— Ты просто трепло! — крикнула ему Долика со слезами. — Не хочешь мне помочь — и не надо! Мне и так прекрасно! Я зря послушалась тётю Ику! Я и так могла бы убивать!

И я увидела, как здоровенный баллон с растворителем Ольгера ме-едленно поднимается со стола. Вот ничего ж себе, а?!

— Так, — сказала я как можно спокойнее. — Долика, сестрёнка, поставь эту штуку на место, хорошо? Пожалуйста, солнышко.

Долика взглянула на меня. В жизни я не видела таких духов: в её глазах клубилась светящаяся белёсая мгла, а лицо было просто страшным. Кошмарной маской безумия и смерти.

— Долика, не надо! — взмолился Дорин. — Леди Карла, она не всегда такая была! Она из-за тех… из-за того…

— Я всё понимаю, — сказала я. — Я на диво замечательно всё понимаю. Но мы же тебе не враги, Долика, не надо нас-то убивать. Мы все хотим тебе помочь. Прости этого дурня, он просто испугался.

И бутыль с растворителем приземлилась обратно на стол — тук. Аккуратно. А мы с Норвудом пронаблюдали, как белая пелена безумия потихоньку рассеивается.

Дорин обнял сестру, она скинула его руку и заплакала. Но уже нормально заплакала — как человеческий ребёнок.

Вот тут-то я и поняла всё до мельчайших подробностей.

И почему Ика их не упокоила: наверное, у неё просто не хватило бы сил и опыта упокоить беспокойного духа-мстителя, а отпустить только парня — значит, превратить несчастную девочку в законченное исчадье. И почему Ика убедила их не брать грех на душу. И почему отправила ко мне.

А у нас в каземате просто очень хорошо. Духам там, наверное, было уютно, как дома, — и девочка не проявилась, наоборот, успокоилась, даже развеселилась. А ведь среагировал на неё Дар, среагировал… просто я — уставшая, я сразу не сообразила…

Норвуд на меня смотрел, как провинившийся щенок. Я ему чуть-чуть улыбнулась и кивнула еле заметно.

— Хорошо, ребята, — сказала я. — Я всё поняла. Норвуд, зови мессира Фогеля, будем думать вместе. Мы обязательно вам поможем, вам просто необходимо помочь… потому что Долика в беде.

Норвуд исчез, а Рауль рискнул подойти поближе и пытался прислушаться. Я ужасно жалела, что он совсем простец. Хоть бы одного скульптора нам с Даром — ничего бы потом объяснять не пришлось, сам бы понял.

А Тяпка надёжно устроилась за моими ногами и хвостик поджала. Ей до сих пор было страшновато. Дорин смотрел на неё сочувственно, но не совался.

— Я не очень хочу тело, — тихо сказала Долика. — Ему было… так больно… и оно было грязное…

— У тебя будет другое, — сказала я. — Новое, чистое. И, если хочешь, ему вообще никогда не будет больно. И ты будешь сильная.

Она на меня смотрела — и слёзы у неё потихоньку высыхали.

— Как фарфоровые воины, — сказала я. — Сильнее любой девочки. Мессир Фогель тебя починит, ты станешь наполовину бронзовая и кому угодно сможешь наподдать так, чтоб он до границы долетел и плюхнулся.

Долика снова застенчиво улыбнулась, снова стала вежливой птичкой.

— Рауль, — сказала я, — ты не нервничай, всё в порядке. Маленькая заминочка. Сейчас я сюда санитара пришлю, чтоб спирт убрать, а то воняет, аж глаза ест. Хорошо?

Рауль кивнул, а я поняла, насколько ему не по себе. Он к духам уже привык, вернее, он привык понимать, что вокруг духи, он их не видит — да и ладно. Но он не ожидал, что дух может устроить такой разгром.

Это действительно страшно.

Дух-мститель — это никому мало не покажется.

Я только абсолютно не понимала, каково на самом деле будет Долике внутри протеза. В некотором роде она сейчас не просто человек, в ней очень древние силы прорезались… и запросто может оказаться…

Когда Норвуд с Фогелем входили в секционную, я как раз эту мысль додумала до конца. Запросто может оказаться, что Долика будет как дракон. В смысле, что эти самые силы уже никогда и никуда не денутся. Может, к нашей общей радости, постепенно угаснут, когда она решит, что отомстила, — но это неточно.

— Что ж вы решили, леди Карла? — спросил Фогель.

Видимо, кое-что Норвуд успел ему рассказать по дороге.

— Норвуд, — сказала я, — либо сам вытри, либо санитара попроси. И нужно принести сюда тела ребят. Мессир Фогель, это наша самая спешная и неотложная работа. Потому что мы, в общем, сейчас, кажется, будем делать особое оружие.

— Оружие? — удивился Фогель.

А Долика просто просияла. И я уже специально для неё сказала:

— Они только по видимости дети. А так они носители особой силы: девочка — боец, а мальчик её поддерживает.

Долике это ужасно понравилось, Дорину тоже. Зато Фогель только вздохнул:

— Я их уже посмотрел, леди Карла. Я всех сразу смотрю. Сложное дело. Не годятся тут готовые шарниры. Ребята ещё маленькие, косточки тонкие… надо будет по их особой мерке делать, особенно для девочки. Худенькая девочка, чистый эльф.

— Мессир Фогель, милый, — сказала я, — мы откладываем всё остальное, понимаете? Всё остальное терпит. Все остальные духи подождут. А это — очень важно и очень срочно. И совершенно необходимо сделать идеально. От этого очень, очень многое зависит.

6

Я в госпитале Лаола с детьми прожила несколько дней. Забросила все дела. Но уйти никак нельзя было: Долика ко мне привыкла и доверилась, Тяпка её веселила.

Вся беда в том, что в госпитале, кроме нас с Гленой, женщин не было вообще. В простых госпиталях — «ласточки», медички, а тут — только мужчины, технари и анатомы, те, кто может тащить тяжёлую и грязную работу, очень тяжёлую и очень грязную. А мужчин Долика дичилась, даже наших.

Из всех наличных существ мужского пола признавала только брата. Они действительно были двойняшки, копия друг друга — маски, снятые Раулем, дорабатывала Глена, сделала здорово, очень нежно и правильно, лучше, чем у неё выходили солдаты. Ну, плюс я ещё ей делала эскизы с натуры… как они выглядели живыми… ладно, неважно.

Важно, что мы в ребят вложили очень много сил. И мне очень повезло, что я Долике понравилась, а нам всем очень повезло, что с ней остался Дорин, который жизнь отдал, пытаясь её защитить. Дорину она отчаянно не хотела причинить никакого вреда. Наверное, в сущности, кому угодно могла в таком состоянии, а Дорину — нет. Это нас всех спасло.

Дух-мститель — слишком страшная штука. Самое страшное — что ему всё равно, в общем, у него ни своих, ни чужих уже нет. Долика, останься она на произвол судьбы, убивала бы всех мужчин подряд, всех, до кого смогла бы дотянуться. А дух с такой силой много до кого может, если уж начистоту. Окончательно перестав быть человеком, Долика быстро добила бы и брата, просто втянула бы его душу в себя. Эта стихия — слишком уж громадная, слишком непредсказуемая: чем сильнее боль, обида, тоска, ненависть — тем больше сил… а Долика пережила такой ужас, такую боль нестерпимую…

Скорее всего, все окрестности несчастной деревни превратились бы вскоре в проклятое место. И даже некроманты обходили бы по широкой дуге, потому что упокоить духа-мстителя не каждому под силу. Слишком древние, слишком страшные тут работают чары — до самой сути, до основ рода, крови, родной земли, до самой сердцевины, из которой мы все вышли.

Южане не дадут соврать: у них такие вещи особенно красочно выглядят, и их порой можно прекратить только страшными обрядами, кровавыми жертвами — чудовищным искуплением, которое ещё не всегда и принимают.

Тётка Ика всё-таки умница. Они вообще бывают на редкость умными житейски, эти тётки, бабки, повитухи, травницы… Выбрала идеально точные слова: объяснила Долике, что, останься она духом — конец Дорину.

Брат сестрёнку опять спас — и ещё очень много кого, я даже представить боюсь, чем вся эта история могла бы закончиться.

Поэтому мы все их утешали, веселили, спрашивали, чего они хотят, как бы им было приятно выглядеть. Всё показывали, на что они хотели смотреть.

Дорин хотел быть человеком. И мы ему сделали самое реалистичное, самое достоверное, какое у нас с Фогелем только получилось, человеческое тело, привязали его тремя Узлами. Он чёлку себе захотел, захотел, чтоб ему веснушки вернули, — покойная мать говорила, что это звёздные метинки, Божье благословение, — мы с Гленой ему веснушки нарисовали, лицо у него было почти живое.

Узлы Дорину я вязала сама — и в тот момент, когда его звезда начала светиться, свистнула свою собаку. Точно знала, что и Дорин будет не против, и Небо будет не против этой капельки чуда для моей псинки… а у Тяпки будет немного больше настоящей жизни. Так и случилось: надо было видеть, как они с Дорином носились вместе, а потом обнимались, во дворе, под луной, в этом ветре, тёплом, солёном…

— Хорошо, что реветь не могу, — сказал мне Дорин. — Я собак люблю.

А Тяпка радостно хахала и совала ему голову под ладонь, чтоб гладил.

Но с Доликой вышла совсем другая история. Ей не хотелось — человеком и девочкой. Ей хотелось — машиной. Я ей пообещала, что она будет машиной, — и ей это душу грело и лечило. Мы с Фогелем и Динглом сделали ей механическое тело, как сумели, добавили бронзы, всю механику прикрыли полупрозрачным каучуком, чтобы просвечивало, а шарниры даже не попытались прикрыть. В фаланги пальцев она попросила стальные плашки с шипами, кулак у неё стал как кастет. Практического смысла не очень много, но ей понравилось. Маску Долика нам запретила раскрашивать, велела оставить белый фарфор, мы только белые ресницы наклеили — чтобы песок в глаза не попадал. Человеческих ощущений ей не хотелось вообще — и я её привязала двумя Узлами всего. А ещё ей белого хотелось, чистоты стерильной. Жутковато она выглядела, — белая девочка, волосы белоснежные, белый фарфор, платье белое, глаза из матового белого стекла — но на себя с наслаждением смотрела в зеркало подолгу. Прикасалась к себе — и, мне кажется, просто в болезненное удовольствие ей была фарфоровая бесчувственность.

В общем, ребята стали меньше похожи друг на друга. Зато Долика перестала шарахаться и скидывать руку Дорина, если он её обнимал. И было ещё кое-что.

Когда я привязала душу Долики, то точно не ожидала, что она начнёт так же носиться по госпитальному двору с собакой, как её брат. Она из часовни вышла медленно и осторожно, будто прислушивалась к себе, Дорин её встретил… я решила дать им поговорить, не мешать, отозвала Тяпку, ушла разговаривать с братцем Фрейном и Фогелем. И поэтому меня просто поразило…

Визг. Долика визжала.

Не от ужаса, а восхищённо, как визжат девочки, когда купаются. И через миг Дорин так же восхищённо заорал. Это не они — я перепугалась, выскочила из часовни в ужасе, а Тяпка понеслась во двор впереди меня.

Долика прыгала и хлопала в ладоши, а Дорин уже не вопил, но стоял в такой победительной позе, будто пожар плевком потушил.

— Вы что! — рявкнула я. — В корпусе раненых спят же!

— Простите, пожалуйста, леди Карла, милая, — замурлыкала Долика, как кошечка, и за руку меня взяла. — Я просто не удержалась. Простите, пожалуйста, я так боялась, так боялась, что из тела оно уйдёт, а оно… — и прижала ладонь к груди. — Там. На месте.

И камешек из палисадника сорвался с места, взмыл вверх, как шутиха — рраз! — и пропал в небесах. Не знаю, где он упал — где-то очень далеко. Дорин восхищённо присвистнул, а мне померещился этот светящийся белый туман у Долики в глазах.

А Тяпка снова устроилась позади моих ног, да так и осталась там.

— Она боится? — заметила Долика, спросила погрустневшим голосом.

— А как ты думаешь, — проворчала я. — Между прочим, я тоже боюсь. А Дорин не боится только потому, что не знает, на что ты в действительности способна.

Долика присела, протянула руку к Тяпкиной морде:

— Собаченька, собаченька, не бойся! Пожалуйста! Я никогда не буду обижать хороших. Только гадов!

— Это же правда, — сказал Дорин. — Она же чудесная, леди Карла! Она будет только гадов. Мы же воевать будем. Она же оружие, да?

Тяпка слушала, пошевеливая ушами, но из-за моих ног не выходила.

— Оно у тебя на месте, — сказала я. — Но ты же знаешь, что всех солдат учат обращаться с оружием?

Долика подняла глаза на меня.

— Учат, правда, — сказал Дорин.

— Иначе ведь ствол ружья может разорвать, — сказала я. — И пушка может взорваться, и бомба может взорваться прямо в руках. И новое тело не поможет: ты уйдёшь и наверняка ещё кого-нибудь погубишь. Поэтому ты должна научиться это контролировать. Замечательно, отлично контролировать, как самый лучший солдат — свою винтовку.

— Я могу, — сказала Долика.

— Ты визжишь среди ночи. А там люди спят, без рук и без ног. Которые убивали гадов.

Долика встала. Дорин обнял её за плечо, и она не отстранилась.

— Я поняла, — сказала она странным тоном. Не виноватым, но… раздумчивым. — Я просто… должна же была проверить. И я очень хочу на фронт. Я буду контролировать, я могу.

— А то, что на фронте будут командиры, ты понимаешь? — спросила я.

— Фарфоровые, — кивнула Долика. — Так я и не против.

Тогда я и приняла решение окончательно.

В зеркало в холле госпиталя, в то самое, куда полюбила смотреться Долика, я позвала адмирала… ладно-ладно, своего друга Олгрена.

Он быстро пришёл. Мне показалось, что он обрадовался. Соскучился по мне, что ли… удивительно. Но в любом случае улыбался он во все клыки:

— Драгоценнейшая леди-рыцарь, как долго я не имел удовольствия и счастья лицезреть! А как же обсуждать слухи, сплетни и сведения о происходящем в Сумерках?

— Сплетни? — я сильно удивилась. — Ты что, Олгрен? Ты ли это?

— Ну, — ухмыльнулся он, — я просто не знаю, как это назвать. У меня есть ворох новостей для тебя — и ни малейшей возможности оторвать вас от дел, дорогая. Я же вижу, каким жутким светом сияет в последнее время это, несомненно, богоугодное заведение. Я не суюсь вам под руку и помалкиваю. Тут ни я, ни кто-то из моей свиты точно не сможем помочь.

— А, вот как, — до меня дошло. — Ты знаешь про Долику?

— Все знают про Долику, — ухмыльнулся Олгрен ещё шире. — Но это мы пока оставим: есть более насущные вопросы. К примеру, наша связь. Через зеркала связываться опасно, телеграф есть не везде. Те, кто хочет подать или получить весточку, в отчаянии, леди-рыцарь. Они опасаются. Боятся, что посвящённые Эрнста смогут перехватить эту весточку и шепнуть кому-нибудь по другую сторону Межи. И я дожидался момента, когда вы не будете так нестерпимо заняты, чтобы предложить вам услуги почтальона, дорогая.

— Придётся невероятно кстати, — сказала я. — Спасибо. Ты чудесный.

— И я вас люблю, милая леди, — сказал Олгрен и двинул бровью, этак якобы многозначительно. — Но с чего же мы начнём? С того, что я должен доставить от вас, или с того, что у меня припасено для вас?

Я задумалась. Я знала, что именно и кому нужно доставить, но… вдруг есть какие-то важные новости, которые смогут всё изменить?

— Сначала ты, — сказала я.

— Дивно, — Олгрен бросил треуголку на пол у конторки, за которой обычно читал братец Фрейн. Милейший был жест, будто шляпа вовсе и не видимость. — Начнём с того, что наш с вами побратим в Сумерках, маленький Ричард, просит разрешения заходить к вам запросто. Он слишком юн, чтобы намекнуть лично, и слишком серьёзно к вам относится, чтобы приходить без зова.

— Конечно, пусть приходит. А как он? — спросила я. — Тяжело ему?

— Для начала ему очень повезло с жильём, — сказал Олгрен. — Люди Райнора приняли его гроб и поставили на первое время в блиндаж. Потом начался обстрел из тяжёлых орудий, блиндаж засыпало — и у Райнора хватило сообразительности его не раскапывать. Конечно, блиндаж — это не фамильный замок, не родовой склеп и даже не затонувший корабль, но все мы помним, из какой среды наш юный друг вышел. Он сказал, что устроился очень удобно, и я склонен поверить…

— А эти… — я щёлкнула пальцами в досаде, забыла имена, — ну… Гелира и парень…

— Лангр, — подсказал Олгрен. — Верны присяге. Хорошая была присяга. Кроме них, у Ричарда уже трое личных посвящённых, связанных Линией Крови. По моему ощущению, это будет совершенно чистый клан… но вот что я хотел сказать о Ричарде. Ричард развоплотил жруна.

— Как это? — удивилась я. — Что значит — развоплотил? Как мы — плавуна? Это вообще возможно?

— Мы думали, что нет, — сказал Олгрен. — Но вот Ричарду удалось. Я склонен думать, что он впрямь благой. Вы не поверите, леди-рыцарь: он его просто порвал. На души. Те, кто это видел, говорили, что зрелище незабываемое, фантастическое и феноменальное. Понимаете, Карла: пришёл мальчик и стал отпускать мёртвых. Как подобает.

— Нет, — сказала я, пытаясь это себе представить. — Не понимаю.

— Хорошо. Вообразите, что жрун — это демон, заключённый в оболочку из тел мертвецов, движимый по эту сторону силой, я сейчас полагаю, душ этих самых мертвецов — и кроме того подпитывающий себя теми душами, которые ему удастся поймать и сожрать, условно говоря… но условно: полностью их в себе растворить демон, конечно, не может. Просто держит в себе, внутри собственной сущности, как топливо, как керосин в топливном баке мотора… думаю, идея ада в том, что в момент гибели плотской оболочки жруна он прихватывает с собой эти несчастные души. Добычу. Жертву, плату — и наказание смертным за попытку причинить аду вред.

Дар внутри меня полыхнул чистым пламенем от ярости.

— Гадство, — прошипела я, сжимая кулаки. — И подлость! Поэтому на останках никаких следов душ нет?

— Очевидно, — кивнул Олгрен. — Демон всё начисто слизывает. Полагаю, что вы, люди, не ощущаете присутствия этих бедных душ, пока гад ещё шевелится, именно потому, что они находятся как бы внутри его брюха. Он их гасит, они слабы, еле тлеют, как головни в костре. Но Ричард, конечно, ощутил как один из нас. Как истинный Князь Сумерек — в полноте.

У меня в голове начали появляться проблески понимания.

— И что, ты хочешь сказать, что он просто… ну… проводил души эти? Как положено вампиру? Выдернул из негодной оболочки и освободил?

Олгрен поднял палец:

— Вот именно, милая леди. Наш недоучившийся семинаристик за них помолился — как за умирающих. И забрал. Мне рассказывали, что плоть жруна просто лопнула, разлетелась брызгами слизи и огня, а демон, голый и беззащитный, нырнул в преисподнюю, как лягушка в пруд.

— Обалдеть… потрясающе! — выдохнула я. — Ты хочешь сказать, что так может сделать любой вампир? Вот так просто?

Олгрен развёл руками:

— Увы. Пока повторить никому не удалось. Но маленький Ричард очень сильно впечатлил — и в особенности он впечатлил свой клан. Похоже, — добавил он, улыбаясь, — дети ночи думают, что их Князь — святой чудотворец. Хотя… по нынешним странным временам я бы не удивился.

— Ну вот, — сказала я. — Он поклялся защищать своих — и, быть может, ему Господь и помогает. Ну может же иногда такое случиться?

— Чудо? — ухмыльнулся Олгрен. — Да запросто!

— А дальше?

— А дальше, дорогая Карла, мне придётся вас огорчить, — продолжал Олгрен. — Ваш мальчик, которого вы отправили сопровождать Ричарда, потерялся.

— Ларс?! — заорала я. — Как потерялся?!

— А вот во время того же обстрела, когда засыпало блиндаж с гробом Ричарда, — сказал Олгрен. — Начался обстрел, огонь, грохот, кошмар, рядом лес — мальчик и бросился туда. Наверное, подумал, что деревья его защитят… и, полагаю, не ошибся. Райнор и его люди после боя сбились с ног, жандармы тоже искали — не нашли. Но Ричард ночью сумел его позвать. Улыбнитесь, леди: позвал из лужи, словно из зеркала.

— Оригинально, — пробормотала я. — Но ладно, живой — уже хорошо.

— Живой и здоровый, — сказал Олгрен. — Уверил Ричарда, что с ним всё в порядке, что тут, в лесу, он познакомился с мёртвыми дяденьками-военными, и они, конечно, помогут ему выйти к своим.

— А что, интересно, призраки дяденек-военных делают в том лесу? — у меня даже нос сам собой сморщился. — Кто-то не донёс до солдат, что должен делать призрак, если не покинул юдоль? Нет, я не спорю, хорошо, что с Ларсом духи взрослых, но…

— Так, милая леди, — ухмыльнулся Олгрен, — это не наши. Это перелесцы. Дезертиры. Их свои там кончили и тела в болото бросили. И они, я вас уверяю, будут возиться с ребёнком, потому что от ребёнка им тепло и спокойно, и потому что понимают: они помогут ему, а он даст им покой. Не думаю, что их так уж сильно смущает мысль, что это дитя врагов.

— Твои новости просто с ног сбивают, — проворчала я.

Но на самом деле мне стало полегче. Не понимаю почему, но духам казнённых перелесцев я почему-то доверяла больше, чем нашим собственным жандармам.

Некромант и духи — это как-то естественнее.

— С моими новостями почти покончено, — сказал Олгрен. — Исключая одну, последнюю. Если вы, дорогая тёмная леди, соизволите подождать совсем чуть-чуть, я продемонстрирую вам одну… скажем так, свою научную находку.

— С каких пор занимаешься наукой? — удивилась я.

— С тех пор, как это модно, — сказал Олгрен и нырнул в зеркало, будто в воду.

Меня это здорово удивило — было как-то не похоже на Олгрена вот так уходить, и не особенно понятно, зачем. Я просто пронаблюдала, как у конторки братца Фрейна медленно растаяла в воздухе забытая адмиралом шляпа. Времени прошло больше, чем я ожидала, и мне уже хотелось плюнуть и уйти, но тут!

Они вышли из зеркала вдвоём!

Олгрен — и Клай! Клай!

Ледяной холод Сумеречных путей на нём просто инеем осел — волосы в инее, ресницы в инее. А лицо — в серых трещинках, на скуле — даже скол, вполне заметный. Совершенно живое лицо. Живой Клай.

Мы обнялись, от него несло злой зимой, морозной ночью в Новогодье, мы переплели пальцы — и бронза шарниров была холоднее костей.

— Я холодный, — сказал он с улыбкой в голосе. — Вы озябнете, леди-рыцарь.

— Сколько ты прошёл?! — выдохнула я. — Прочее — не важно.

— Живым столько не пройти, — сказал Клай. — Жар Дара согреет на несколько мгновений только, ты же знаешь, а мне пришлось пройти изрядно. Но, видишь ли, лёд Сумерек этому телу не вредит и не мешает, я же мёртвый, леди, какая мне разница…

Тяпка его узнала, сунулась ласкаться, стуча хвостом, и он стал гладить мою псинку, трепать по спинке, шею ей чесать. А она прижимала уши — и всё равно лезла, ей было холодно — но она всё равно лезла Клая любить. Как и я.

— Это твоя научная находка? — спросила я Олгрена.

Он кивнул:

— И ценная, тёмная леди. Некоторым нашим мёртвым бойцам нипочём смертный холод, видите ли. И это открывает кое-какие возможности. Между прочим, мои прекрасные живые друзья, обратите внимание: нас подслушивают!

Я бы здорово дёрнулась, если бы Олгрен не ухмылялся так. Да и понятно же, кто подслушивает, просто я уже слишком привыкла, что это чувствую, что Дар это воспринимает как постоянное пиликанье сверчка или далёкий лай собаки. Я уже притерпелась: понятно, что она где-то рядом.

Но как-то неуютно, что тайком и совсем близко.

— Мессир имеет в виду… — начал Клай и замялся. Взглянул на меня. — Это ведь Долика?

— Долика, выходи, тебя заметили, — сказала я.

Улыбнулась. Весело сказала, в общем. Приветливо.

Чувствовала совершенно несочетаемое: с одной стороны, мне было её остро жаль, она натерпелась такого кошмара, какой мне даже представить нестерпимо, но с другой…

Что-то жуткое было в ней. Нечеловеческое уже. Но даже не в том дело. Ей нравилось это нечеловеческое — совершенно искренне, по-девчоночьи нравилось. И я всё время чувствовала, что она нетерпеливо ждёт — ждёт, когда можно будет применить, приложить эту силу.

Долика вышла из тени, из-за двери в коридор, где мастерские и секционные, тихая, как белая кошечка, и присела, как очень вежливая девочка:

— Добрый вечер, мессиры, — и повернулась ко мне: — Просто брат спит, леди Карла. А мне было скучно, вот я и вышла. Можно?

— Беленькая мэтресса… — ласково сказал Клай.

Она на него быстро взглянула — и я почувствовала Даром, что это её новое свойство внутри неё даже не шелохнулось. Долике понравился Клай, а Олгрена она как минимум не испугалась.

— Подойди-ка ближе, беленькая мэтресса, — сказал Олгрен.

Вот тут она напряглась слегка, насторожилась, как дикий зверёк: из-за её этой странной сущности я видела чувства Долики, будто они были в книжке описаны. Так вот она насторожилась. Но подошла.

Взглянула на Олгрена снизу вверх, а он ещё приподнял её лицо за подбородок. На миг словно с собой не совладал — весь высветился, как тогда, на корабле у себя, когда общался с Ричардом. Долика должна бы была стать на миг тёмным силуэтом в этом свете. Но не стала.

А адмирал хмурился и рассматривал. И пригладил её белоснежные волосы, поправил локон.

— Хм-м… вот, значит, как… Ну что ж. Я впервые вижу это так близко — и я понял, как оно устроено, маленькая мэтресса. Это не адский артефакт, это часть твоей души — и тебя невозможно его лишить, не ранив душу… огромная и опасная сила… Вот что, — подытожил он жёстко. — Если что-то случится, люди не смогут тебя остановить, девочка. Но я — смогу. И остановлю.

— Остановите, если — что? — серьёзно спросила Долика.

— Если перестанешь быть девочкой и превратишься в тварь, — сказал Олгрен.

— Вот ещё, — фыркнула Долика. — Я такими, как те, не буду никогда!

— Значит, мы с тобой навсегда союзники, — ухмыльнулся Олгрен. Клыки показал, морской змей. — И тебя будут звать Белой Мстительницей.

— Да! — восхитилась Долика. — Вы возьмёте меня на фронт?

— Возьмёт мэтр Клай, — сказал Олгрен. — Верно? — обернулся он к Клаю.

— А что, — я услышала в голосе Клая лихую улыбочку. — Меня ведь для этого и пригласили сюда. Познакомиться с тобой, Долика. Верно, леди-рыцарь?

— Мне надо с тобой поговорить об этом, — сказала я. — Я как раз хотела попросить адмирала, чтобы он как-то устроил нам разговор. А он придумал лучше.

— Мне тоже надо с тобой поговорить, — сказал Клай в тон. — Но если ты о двойняшках, то это можно хоть прямо сейчас решить. Это наши сиротки, милая леди, и я их заберу, буду с ними работать и за ними присмотрю. Отличный способ завести детей, по-моему, особенно если ты фарфоровый. Лишь бы дети были не против.

Долика хихикнула — смущённо и, кажется, польщённо.

— А трещины на морде откуда? — спросила я и погладила его по щеке.

— Комары, — сказал Клай сокрушённо. — Не убережёшься. Всю красоту испортили, заразы.

7

В ту ночь мы чуть-чуть погуляли по набережной.

Я уже отвыкла. Забыла о том, как пахнет ветер с моря, какой он невероятно свежий, как пахнут акации на берегу, какие поздней весной бывают громадные мохнатые звёзды. Я опьянела от свежего воздуха, даже голова кружилась.

Ещё не примешивался бы к этому ветру запах дыма с верфи. В порту горели огни, там шла работа и ночью. Силуэты броненосцев на рейде чернели в лунном мерцании моря. И, кажется, мы с Клаем были единственной парочкой: нам встречались только деловитые матросы, спешащие куда-то, портовые работяги да попалась стайка девиц, не менее деловитых, чем матросы.

Фонари светились тускло, я оступилась — и Клай меня подхватил, как девочку, которая могла бы разбить себе коленку.

— Леди-рыцарь, подвальный житель, — сказал Клай. — Под глазами синяки, сама зелёная, в паутине и с метлой, которой полагается размешивать зелье в котле.

— Не ломай мне романтику, — фыркнула я. — Видишь, у леди свидание с мёртвым женихом!

— Я бы тебя поцеловал, — сказал Клай. — Очень хочется. Но боюсь, что зуб тебе выбью: губы-то фарфоровые. В мирное время попрошу мессира Фогеля придумать какой-нибудь амортизатор… слой каучука, что ли. Чтобы тебя не покалечить.

— Обойдёмся, — сказала я. — Нагнись.

И сама его поцеловала. Холодный, чуть шершавый неглазурованный фарфор, на вид больше напоминающий человеческую кожу, чем на ощупь. Держала за руки, снова приходя в тихий восторг от его рук, от бронзы и костей, от того, что можно гладить эти пальцы.

Но и вспомнила Вильму тут же. И её я давно не видела, и у неё такие руки…

Фарфоровый офицер, фарфоровая государыня — любовь моя бестелесная…

— Тебе опять надо бежать, — сказал Клай.

— Чувствуешь меня, как поднятый, — хмыкнула я.

— Я поднятый, — сказал Клай со смешком. — Тобой. А тебе нужно во Дворец, мне это Олгрен сказал, даже если бы я сам не знал.

— Проводи меня, — сказала я. — Хочу, чтоб ты со мной пошёл и вообще никуда не уезжал. В принципе. Никогда. Я думаю, что тебе слишком скоро уходить, и хочется злиться и реветь.

— Как только кончится война — немедленно стану твоим фарфоровым котиком, — сказал Клай. — У тебя был такой котик в детстве? Кивающий головкой, мануфактура Гойра делала? Я тоже могу кивать.

Я еле проглотила комок в горле.

— Не котик. Ослик был кивающий. Я на его шее завязала бантик — и он перестал кивать.

Клай меня обнял, сказал в самое ухо:

— Осликом тоже могу.

Только слова — без дыхания.

Мы вместе дошли до Дворца. И оказалось, что у главной лестницы нас ждёт Друзелла — сообщить, что государыня и мессир адмирал ожидают в нашей маленькой гостиной.

— Какой-какой адмирал? — переспросила я.

У меня просто не умещалось между ушей, что наша милая камеристка может так мило сообщать о Князе вампиров. Буднично так: вместе с государыней — мессир адмирал. Всего-то делов! И что б тут делал Олгрен, если он собирался присматривать за Доликой?

— Мессир барон, — удивилась Друзелла. — Из вампиров.

Клай то ли кашлянул, то ли хихикнул.

— Очень рада вас видеть в добром здравии, мессир Клай, — сказала Друзелла.

— Мэтр, — сказал Клай. — Простите, леди.

— Ах, прекраснейший мессир офицер, не стоит спорить! — улыбнулась Друзелла. — Позвольте напомнить: вас ожидают.

Вот тут я и спохватилась, что не просто Сумерки, а сильно за полночь уже. И бегом поднялась по лестнице, Клай — за мной, а Тяпка нас обогнала.

А в нашей любимой гостиной — все в сборе, ждали только нас! Вильма пискнула и обняла меня, а я — её. Я будто сто лет её не видела, я так соскучилась! Но, хоть я и обнимала королеву свою драгоценную, самую во всех мирах замечательную, всё-таки заметила: Олгрен, морской змей, впрямь был здесь. И Долика — с ним.

Вот это номер!

— Это мы все вместе дружно не даём тебе спать, да? — сказала я. — При том, что ты весь день кружишься, как юла…

Вильма потёрлась щекой о мою щёку, и я невольно подумала, что — другое: тёплая Вильма будто и не фарфоровая вовсе. Как это, оказывается, важно!

— Выспимся в раю! — сказала она, смеясь. — Других случаев не представится. Зато я наконец-то вижу мою сестрёнку. Милая Карла, ты молодец, ты всё сделала правильно, и прекраснейший мессир Олгрен тоже всё сделал правильно. Мессир Клай уже давно делает всё просто идеально правильно. И моя новая подруга Долика тоже, представьте, друзья, всё сделала правильно! В общем, мы все молодцы — и я горжусь своими подданными!

И Долика звонко рассмеялась, совсем по-детски, и захлопала в ладоши. Почему-то здесь, во Дворце, этого её внутреннего ужаса не чувствовалось совсем.

— А как тут оказалась Долика? — спросила я.

— Ну, — с таинственным видом изрёк Олгрен, — государыня пожелала посмотреть на девочку, девочке очень хотелось хоть краешком глаза взглянуть на государыню — почему бы старому пирату и не порадовать милых дам? Мы с девочкой прошли Сумеречным Путём, дорогая тёмная леди. Через зеркало.

— Ого! — вырвалось у Клая.

— И как? — спросила я.

— Ой, ужасно холодно! — радостно выпалила Долика. — И там так необыкновенно! Там был такой мост из зеркальных ниток, а под ним город — странный и весь светится, только мессир адмирал мне не велел смотреть вниз, а у меня на волосах снег осел!

— Что это за город? — спросила я у Олгрена.

Он неопределённо покрутил пальцами в воздухе:

— Ну… как вам объяснить, дорогая тёмная леди… Мы же проходим между разными пластами бытия, а порой — между бытием и небытием… и видим всякое… не всегда реальное. Но девочку весьма развлекло, она не боится — и это мне очень понравилось.

Клай чуть-чуть кашлянул:

— Многоуважаемое общество… это ничего, если я задам вопрос?

— Конечно, задавайте, мессир капитан, — сказала Виллемина.

Я могла поклясться чем угодно: она улыбалась.

Не постигаю, как ей удалось заставить улыбнуться кукольное личико, но иллюзия была абсолютная.

А Клай растерялся:

— Так ведь… прошу прощения, прекраснейшая государыня, но ведь я же поручик.

Виллемина покачала головой:

— Нет. Вы, мой добрый друг, капитан Особого Отряда. И я сегодня подписала указ о вашем дворянстве и об ордене Доблести со Звездой для вас. Я хочу, чтобы вы знали: я очень ценю вашу работу, дорогой мессир Клай.

— Господи, — пробормотал Клай. — Прекраснейшая государыня, нам всем повезло, что я фарфоровый, потому что будь я живым — сгорел бы от смущения, а от моего возгорания случился бы пожар и во Дворце. То есть… простите, служу короне и Прибережью!

— Мессир капитан перешёл в гражданский режим, — хихикнула я.

— Это ничего, — сказал Олгрен. — У мессира капитана будет время вернуться в режим солдата. Однако я не ошибся, вы видите, Клай, не так ли?

— Да, — сказал Клай. — Вы были правы, адмирал: девочка тоже сумела пройти. И это значит, что мы теперь — совсем особая боевая единица. Туз в вашем рукаве, прекраснейшая государыня, если мне можно использовать такое шулерское сравнение.

— Ах, какие пустяки! — рассмеялась Виллемина. — Если бы у меня была краплёная колода, я бы использовала её в этой игре, не задумываясь: с нами играют шулерскими картами, да ещё и держат нас на прицеле. Мы живы, держимся и можем надеяться победить лишь благодаря настоящим героям — как вы, мессир Клай. Позвольте?

Взяла со стола пурпурную бархатную коробочку — и орден Доблести, с золотой Звездой и мечом, приколола на китель Клая сама. И он тронул Звезду кончиками пальцев.

— На удачу, государыня. Нам очень понадобится удача.

— Она будет, — сказала Виллемина. — Я верю.

— Полагаю, — сказал Олгрен, — вы даёте своим героям позволение действовать, прекрасная государыня?

— Да, — сказала Виллемина. — Мессира Клая и Долику вы заберёте сейчас, дорогой адмирал, а Дорин отправится в тренировочный лагерь Особого Отряда завтра утром, обычным человеческим путём, вместе с фуражирами. И связь мы будем поддерживать с помощью обычных писем, верно?

— Да, — поклонился Олгрен. — Которые передам я сам или кто-то из моих посвящённых.

— А мы идём на войну?! — восхищённо спросила Долика.

— Мы, беленькая мэтресса, идём учиться, — сказал Клай. — Мы с вами должны научиться работать вместе, как команда, верно? А уж когда научимся — пусть перелесцы за воздух держатся.

— Уже уходите… — вырвалось у меня.

— Прости, леди-рыцарь, — сказал Клай. — Ты же понимаешь. Обязательно надо.

Мне хотелось вцепиться и орать. Мы на секундочку взялись за руки — и еле-еле разжали пальцы.

— Удача обязательно будет, — сказала Вильма. — Простите меня, друзья мои. Впрямь надо. Я сделаю для вас всё, что в моих силах, клянусь.

И они ушли в зеркало, в громадное зеркало в нашей любимой гостиной — как в тёмную воду, не в отражение, а в золотистую тьму, пронизанную неживыми огнями.

Вот тут меня и сорвало. Я обняла Вильму изо всех сил, прижала к себе, уткнулась в её волосы, в запах фиалки и кукольного клея — и не ревела даже, а выла, скулила, от ужаса, от тоски, от любви, от безнадёги, от усталости. Моя государыня, прекраснейшая из всех, гладила меня по спине, молча — и слава Богу, что молча.

Скажи она что-нибудь — я вообще не смогла бы взять себя в руки. А так — получилось. Я постепенно успокоилась — и Вильма мне лицо вытерла и поправила волосы.

И улыбнулась. Снова.

Я мотнула головой:

— Слушай, я с ума схожу или… как ты это делаешь?!

— Что делаю? — удивилась Вильма. — Жалею тебя? Карла, милая, выпьем вишнёвого сока? Будешь?

— И ты со мной? — у меня даже хватило духу хихикнуть.

— Я с тобой всей душой, — сказала Вильма невозмутимо и протянула мне чашку.

— Ты улыбаешься.

— Я улыбаюсь.

Вот так вот.

— Хорошо, — сказала я. — Допустим. Но как, как тебе это удаётся?

Виллемина рассмеялась:

— Ловкость рук мессира Фогеля и немного мошенничества — лично моего. Ты же знаешь, дорогая, как девочки любят смотреть на себя в зеркало! Вот я и смотрела, думая, что можно сделать с моим неподвижным лицом. И кое-что придумала. Смотри!

И снова улыбнулась. И показала:

— Когда люди улыбаются, они сужают глаза и приоткрывают рот. Губы важно не столько растягивать, сколько чуть приоткрывать — получается то, что поэты называют «улыбкой глаз». Мне оставалось только научиться чуть-чуть прищуриваться и приоткрывать рот ровно настолько, чтобы это было похоже на улыбку. А чтобы вышло ещё лучше, мы с Гленой и мессиром Фогелем немного поправили мою маску. Вот здесь, в уголках губ. Эти тоненькие штришки-морщинки в углах глаз. И ямочки на щеках: я научилась чуть наклонять голову — тогда их обозначает тень.

— Стоп, — сказала я. — Они тебе что, лицо пилили? Резали, пилили, шлифовали? По живому?

Вильма обняла меня, взглянула снизу. Фантастически оживляла кукольное лицо, была невероятно мила, — как не может быть мила никакая кукла, — мила, как живая.

— Ну что же ты, милая Карла! Ах, мы же аристократки, мы же умеем терпеть и преодолевать себя, чтобы выглядеть подобающе! А это — пустяки сравнительно. Право, не больнее, чем… ах, я не знаю… не так больно, как вырвать зуб. Быть может, так же, как позволить смазать йодом разбитое колено в детстве, — и рассмеялась. — Такая пустяшная боль — и такая серьёзная выгода. И — я чувствовала себя такой живой… и чувствую сейчас! Это ведь важно, важно, дорогая моя сестрёнка.

— Зачем? — еле выдохнула я. Мне было больно за неё, я ни секунды не сомневалась, что она лжёт, что её измучила эта дикая процедура. — Ну вот зачем?

— Как зачем?! — поразилась Вильма, и её взгляд сделался лукавым. — Разве это не очаровательно?

Я поцеловала её в переносицу. Тёплая.

— Это так очаровательно, что можно обалдеть. Но зачем это очарование, ради которого тебя пилят и шлифуют, как каменную плиту? Я не могу понять.

Вильма задумчиво опустила ресницы. Она переставала быть куклой.

— Сестрёнка моя, светлая, честная и прекрасная, — сказала она странным тоном, то ли насмешливым, то ли печальным. — Я люблю тебя всей душой, и всегда буду любить, потому что ты, кажется, одна такая на свете: ты не умеешь, не любишь и не хочешь лгать. Ты естественна, как бабочка, как птенец. Я восхищаюсь, но не могу такого себе позволить. Мне нужно двигать лицо, мне нужно менять его выражения, моё лицо — это инструмент. Я учусь управлять лицом, а это тяжело, когда оно фарфоровое.

— На что величайшая из королев тратит время, когда война идёт…

Вильма притянула меня к себе, коснулась губами моей щеки — как поцелуй.

— На оружие, дорогая моя Карла. На своё личное оружие. На то, что пойдёт в пропаганду, на то, что нужно для дипломатии. Я слишком хорошо знаю, что улыбка вовремя может спасти не одну сотню жизней, если речь идёт о дипломатической игре. Я поставила в ружьё дворцовые службы: в официальных приёмных, в зале Большого Совета, в Белой гостиной, в Синей гостиной — а потом и в прочих помещениях — переделывают светильники, потому что мне важен правильный свет. Там, где я могу на него воздействовать, он будет работать на меня. Я изучаю возможности этого тела. Я знаю: послы шепчутся, что Божье чудо оживило фарфор. Превосходно. Это нам на руку.

— Вместо того чтобы отдыхать, ты учишься вот этому всему…

— А раненые солдаты учатся ходить на протезах, чтобы вернуться на фронт. По сравнению с их ратной работой моя — салонные пустяки. Им надо быстро и чётко двигаться, бегать, ползать, стрелять. А мне надо уметь солгать так, чтобы поверили. Мне надо уметь очаровывать — и мне приходится переучиваться. Идёт неплохо, — улыбнулась Виллемина. — Однако взгляни на бедную собаку на полу — она, кажется, глубоко опечалена. Тяпочка, Тяпочка!

Тяпка с готовностью запрыгнула на диван и втиснулась между нами. Вильма принялась её гладить, Тяпка прижала лапой её руку и лизала пальцы. Свободной рукой Вильма обняла меня.

— Если бы ты знала, дорогая, — сказала она глухо, — как моей душе темно и пусто без тебя и без твоей собаки. Я ведь знала, насколько важное и необходимое дело ты делаешь — теперь ещё знаю, что ты сделала его настолько прекрасно, насколько вообще возможно… но как же мне хотелось порой послать за тобой немедленно!.. Ох, прости. Не подумай, что я упрекнула тебя. Просто настолько глубоко тебе верю, что смею иногда пожаловаться…

— Мы победим, — сказала я. — Видно по всему. И вообще — Господь же должен быть за нас!

— Да, но он зрит, не вмешиваясь, — сказала Вильма. — Не считая неожиданных чудес вроде молитв Ричарда.

— А где Валор? — спросила я. — Его я тоже давно не видела.

— Я тоже, — кивнула Вильма. — Он очень занят. Вместе с мессирами Айком и Диэлем, тритоном, военными инженерами и экипажем «Миража» согласовывает наши будущие поставки оружия жителям вод. Они составляют основу договора — ну и прикидывают, сколько глубинных бомб сравнительно безопасно отвезти на «Мираже» за один рейс. Завтра утром мы провожаем подводное судно в новый поход — тогда мессир Валор и освободится.

Выходит, в эти дни Вильма была совсем одна. Одна — и ворох тяжёлой работы. И вот эта жуткая процедура…

И тут меня осенило:

— Королева моя драгоценная, — сказала я, чуть не плача, — ты что же, специально так выбрала время, чтобы переделать лицо? Когда меня не будет? Чтобы я не пыталась отговаривать и под руки не лезла?

Вильма ткнулась лицом мне в шею — длинные чудесные кукольные ресницы, тёплая, Боже мой… Ничего не сказала — не захотела сознаться, да и так ведь понятно.

— Ты очень устала, я знаю, — сказала я тихонько.

— Очень, — так же тихо сказала Вильма. — Я засыпаю, дорогая Карла. Я бы хотела просто поболтать с тобой… чуть-чуть… но…

Подняла голову и зевнула. И улыбнулась:

— Могу зевать, представь. Даже больше того — получается само собой.

— Тебе надо немедленно лечь в постель, а не демонстрировать мне удивительные возможности, — сказала я.

Виллемина не стала возражать. Я проводила её в нашу спальню и помогла раздеться. Она сняла причёсанный парик и надела его на манекен — и я подумала, что Друзелла позаботилась, а у моей Вильмы появились новые привычки. В чепчике с оборками моя королева почему-то выглядела ещё живее — живой, но больной девочкой…

Она уснула мгновенно, еле опустив голову на подушку, а мне не спалось никак. Такая уж у меня странная особенность: от слишком сильной усталости происходит какая-то инерция, мешающая заснуть, постель кажется неудобной, маятно и тяжело. И я потихоньку встала, оставив Вильму спокойно спать в обнимку с блаженно дрыхнущей Тяпкой.

Теперь моей собаке тоже нужен сон.

А я словила бессонницу.

Я укуталась в шаль поверх рубашки и тихонько вышла в нашу гостиную. Открыла окно — ночной воздух, густой, сырой и холодный, пахнул пьяной весной, и захотелось бродить по кромке прибоя без башмаков, пока рассвет не высветит небеса…

Я сидела на подоконнике и смотрела в небо, бездумно, в каком-то полусне наяву, — и, наверное, в конце концов задремала бы — но вдруг гостиная позади меня начала наливаться странным светом. Будто кто-то растопил камин: такие же тёплые отблески. Но камина-то нет!

Я вскочила — и сразу всё увидела.

Свет шёл из зеркала. А за зеркалом стоял, приложив ладони к стеклу, милый друг Ричард — и улыбался своей чудесной щербатой улыбочкой. Дырка на месте выбитого резца дивно гармонировала с белоснежными вампирскими клыками, а его тонкое лунное лицо и вишнёвые очи — с потасканной шинелькой без погон.

Князь Перелесский. Нарочно не выдумаешь.

— Привет, Ричард! — радостно сказала я. — Я ж тебе передавала: заходи запросто. Что ты мнёшься там, за зеркалом?

Он улыбнулся ещё шире и сделал шажок в сторону — показал мне апартаменты. Апартаменты были из ряда вон: какой-то натурально склеп, тёмный и обшитый досками по стенам, с печкой-чугункой, в которой горел огонь, с грубо сколоченными нарами, на которых лежали, по-моему, тюфяки, набитые соломой. И чудесным светом горели светильники, сделанные из снарядных гильз, — как канделябры в вампирском замке.

Юные вампиры встали с нар, чтобы мне поклониться: прожжённого вида мужик в добела застиранном перелесском кителе, со шрамом на умном и спокойном лице, молодой офицер-медик в золотых очках, с нашивкой, изображающей трилистник живи-травы над перелесским флагом, и неожиданная девушка в простеньком платьице горожанки, без шляпки, с прекрасной длинной косой.

— Это твои посвящённые? — спросила я. — Славные. А старые где?

Ричард вышел в гостиную из рамы — и блиндаж-склеп-замок, вампирский гламор, тут же исчез, растаяв в отражении.

— Здравствуйте, леди Карла, — сказал он. — Не могу говорить через стекло, неловко как-то. Очень хотелось вас повидать — и рассказать много разного. Важного. А старые-то работают. Лангр хотел на нейтралку, там двое умирающих, наш и ваш, живые подобраться не могут, только ему Эглин не велел. Сказал, Лангр без опыта только пару пуль поймает, а Эглин ходил уже. Нарваться-то сильно можно, хуже, чем на пулю… я расскажу потом. Так что новые сейчас пойдут к тем, кто зовёт, а Лангра с барышней мы в тыл послали. Им там привычней, да и безопаснее: ад большей частью тут, на фронте.

— Эглин — старый вояка со шрамом? — спросила я.

— Нет, — Ричард улыбнулся мечтательно. — Солвер — отличный мужик, он бы тоже мог, но Эглин — медик, ему привычно к раненым подбираться. Чудесный парень, даром что из офицеров, дворянин. Образованный и понимает много. Я его сам из-под огня тащил, с осколками в позвоночнике и в лёгком, так он же меня признал, Эглин! Представляете? Ты ж, говорит, братец, сумеречный проводник… обрадовался, что я пришёл. С другими — тяжелее идёт, необразованные. Ада боятся. Пока сообразят — перемучаются. Но ничего, кое-что получается уже. Плохо, что мало нас пока… не успеваем всюду. И эти… тварюги адские… очень уж мешают.

— Ты, говорят, развоплотил жруна ведь? — спросила я.

Ричард махнул рукой:

— Да что! Я ещё живой был — чувствовал, что не устоять ему против молитвы. Теперь вот ещё надо посвящённых научить: что-то они не так делают.

Я еле удержалась, чтоб не хихикнуть. Он сам не очень понимал, чего стоит, Ричард. Если верить легендам, благие — все такие.

— Это пустяки, леди Карла, — продолжал Ричард. — У меня всяких новостей полна коробочка. Хотите своими глазами взглянуть, а? Способность-то эта — она никуда не делась, так при мне и осталась, и смерть её не берёт.

— Ещё бы! — восхитилась я.

И Ричард протянул мне руку уже без всякого смущения, как старому боевому товарищу.

8

Райнор в воспоминаниях Ричарда выглядел так, будто ему не меньше восемнадцати. Как почти взрослый парень. И было забавно видеть, как он перепугался за Ричарда, — я оценила, что запретил людям раскапывать блиндаж. Ему очень хотелось.

Потому что в сумерки, когда Ричард встал, Райнор ему очень трогательно обрадовался:

— С тобой, значит, всё в порядке? Ух, такой сундук прилетел — земля вздрогнула. Я думал, от твоего гроба ничего не останется, почти прямое попадание же.

Ричард только улыбнулся:

— Брось, хороший же блиндаж, капитальный. Там брёвна встали под углом — и живые бы уцелели, если бы были живые.

Райнор кивнул:

— Ну так-то да, хорошо, когда на позициях прям ставка вампирского Князя… а ты вот что скажи: ты мелкого чуешь? Среди живых, среди мёртвых, хоть как-то?

Вот тогда-то Ричарду и пришла в голову эта безумная идея.

— Зеркала там нигде точно нет, — объяснил он Райнору. — А лужи есть, недавно дождь прошёл. И луна стоит вон какая яркая, как осветительная ракета светит. Наверняка сработает. Но зова я от Ларса точно не слышал, так что он на твоей стороне, юдоль не покидал — это я не сомневаюсь даже.

И мордашку Ларса в луже они оба рассматривали с явным облегчением. При том что вид некроманта и Сумеречного Князя, стоящих около лужи на четвереньках, абсолютно не прибавлял обоим солидности. Но ведь сработало!

— Ой! — радостно завопил Ларс из отражения. — А я даже думал, что мне кажется! Как это ты догадался меня из лужи позвать, Ричард? Ты не бойся, тут совсем тихо, фронт издалека слышно.

— Как тебя туда занесло, бродяга? — рявкнул Райнор. — Если фронта не слышно, так сколько ты уже отмахал в чужую сторону? Ты хоть понимаешь, что с тобой будет, если нарвёшься на их патруль? Я тебе говорил, что им велено сразу кончать некромантов любого возраста? Говорил?!

— Райнор, ну что ты, ну не сердись, пожалуйста, — сказал Ларс самым примирительным тоном. — Я же не потерялся! Я просто сначала спрятался в лесу: мне дядя Трай говорил, что надо в канаву, если обстрел, я и в канаву, где папоротник растёт. А пока лежал в канаве — ну… как бы почувствовал. И пошёл посмотреть. Далеко, да, но им же там плохо было — вот я и пошёл. А там мёртвые дяденьки-солдаты, один мне говорит: «Ты же мог бы нас отправить на лоно Господне, да, малой? А мы за тебя будем Бога молить…»

— Какие мёртвые солдаты?! — рявкнул Райнор, в точности как я. — Ларс, ну ты что? Ты что, не знаешь, куда идти мёртвым?

— Ну Норси, ну они же не могут! — сказал Ларс таким тоном, будто это само собой разумелось. Очень рассудительно. — Во-первых, их застрелили, а тела утопили в болоте. Вот в этом болоте, тут рядом лужа. А во-вторых, это же не наши солдаты, они боятся.

— Ещё и враги! — Райнор здорово сдержался, чтоб не врезать по воде кулаком.

— Не кипятись, братец, — улыбнулся Ричард. — Давай я к ним схожу? К Ларсу, к тем мёртвым? И всё выясню?

— Вали, — мрачно разрешил Райнор.

— Ура! — обрадовался Ларс.

На том безумный разговор и кончился, а Ричард обернулся филином — всё-таки вампиры ужасно задаются тем, что умеют летать! — и отправился в лес. И я до задыха, до жаркого восторга пережила с ним этот полёт в лунном тумане, когда лес лежит где-то внизу, как сказочная карта, вышитая мохнатыми чёрными и серыми нитками.

Сказка, а не полёт. Если бы ещё не зарево фронта на горизонте.

А на вытоптанной полянке у кромки болота, под и замшелыми кривыми чахлыми елями, рядом с брошенным лесным хутором — без огней и ворота настежь — Ларс и призрак молодого солдата, улыбчивый парень с пулевой дырой во лбу, сидя на корточках, азартно играли в рыбки-крабики на пальцах. Ларс выигрывал.

Но он мгновенно отвлёкся от игры, увидев Ричарда. А солдату очень явственно захотелось развоплотиться совсем или провалиться сквозь землю — он как-то удержался в более или менее отчётливой форме, как я поняла, только потому, что доверял моему белому совёнку полностью.

А совёнок кинулся к Ричарду со всех ног:

— Ой, Ричи, это здорово, что ты здесь! Знаешь, я как разведчик, я ужасно много узнал, я такое могу рассказать! Полезное! И Гарвин тоже расскажет. Да, Гарвин?

Призрак совсем растерялся, развёл руками, пожал плечами и пробормотал:

— А я-то что, прекраснейший мессир… я ж ничего… меня убили вот… и всё. Болото держит… парнишка вот обещал отвязать, ребят отпустил, а я остался вот… пока не прибудет ваша милость. Присмотреть, значит, за парнишкой — чтоб ему не страшно было одному.

Ларс посмотрел на него с укоризной:

— Я ж ничего не боюсь! Я-то думал, ты просто по дружбе остался… А так бы я ж тебя со всеми вместе отпустил, что ты мне не сказал?

Призрак виновато ухмыльнулся, снова пожал плечами и погладил Ларса по голове. Ничего вражеского не было в этом парне, как и в Ричарде, — просто бедолага, попавший в кровавые жернова.

— А ты впрямь дезертир? — спросил Ричард. — Коль да, так повезло тебе, братишка, что просто застрелили. Могли бы запросто и жруну скормить.

— И скормили бы, мессир, — сказал Гарвин. — Да только ротный у нас — душа-человек, что смог, то для нас и сделал. Особист, значит, говорит: смотри, отвечаешь за них, попытаются удрать — в расход гадов. А сам пошёл жруна звать. Трава же здесь, звезду начертить негде — так он пошёл места поискать, с подкрыском своим, штабным адъютантом, тоже из особых. Вон, в усадьбе этой, на дворе — звезда ещё немного видна. А ротный и говорит: давайте, говорит, парни, раз уж так вышло, мы вас при попытке к бегству — того… и в болото. Не достанут они из болота, вот те Сердце и Роза.

Ричард, слушая, потемнел лицом.

— Да вы так не огорчайтесь, мессир, — сказал Гарвин. — Всё же прошло уже. А ругался-то он, особист-то — ох и ругался! Такими словами, какие и не повторишь: язык отсохнет. Но вот же умора-то: жрун на нас с Чаком и с Дабри слепой дырой без глаз пялится, дым из дыры пускает, а достать, по всему видно, не может. Мы, быть может, и не Божьи — ну так и не его! Верно говорю?

Ричард кивнул.

— А особист, — продолжал Гарвин почти весело, — ка-акого из себя ведьмака корчил! Самого что ни на есть мудреца: с адом, мол, может разговаривать, вот, жрун его слушается! А только ведьмак-то он по бумажке, ничего толком не может, ничего не смыслит. Мы, значит, стоим чуть не за спиной у него — и смехом давимся, потеха! Жрун, значит, чует, а он, значит, нет!

Ларс хихикнул и взглянул на Ричарда, будто приглашал его тоже посмеяться, но Ричарду было не до смеха.

— Потом они ушли, — сказал Гарвин. — А мы, значит, поняли, что не выбраться нам отсюда. Так и будем веки вечные сидеть у этого болота. День сидим, два сидим… Вроде и не тяжело, и не больно, а на душе муторно: фронт грохочет, да в небе видно, как жруны рассекают, ищут себе поживу. Дезертиры мы, думаю, дезертиры и есть: свою шкуру спасли, а сколько народу даром гибнет… Прямо чувствуется, как бедные души стонут. Но что ж мы поделаем? Разговаривали между собой, разговаривали — да только так ни до чего и не договорились, а решили, что сидеть нам тут, пока ад не замёрзнет. Колода карт у Дабри была — так мы втроём всё резались в три глазка… Но как прибережцы в наступление пошли, что-то стало нам страшно.

— Чего духам бояться? — тихо спросил Ричард.

— А вот этой самой бабы, мессир, — так же тихо сказал Гарвин. — Бабы этой.

— Да, Ричи! — закричал Ларс. — Этой леди!

— Мёртвой? — спросил Ричард.

Ларс и Гарвин серьёзно переглянулись.

— Да нет вроде, — протянул Гарвин. — Вроде живая.

Ларс покивал:

— Вроде да, а вроде и не совсем, точно.

Ричард присел рядом с ним на корточки.

— Дружочек, — сказал он, — Гарвин — понятно, он просто братишка окопный, где ж ему знать, необразованность… но ты-то учёный человек, ты при дворе был. Тебя сам мессир Валор учил, сама леди Карла. Как ты-то можешь не понимать, живая леди или мёртвая?

Ларс очень огорчился, шмыгнул носом и пожал плечами, как Гарвин:

— Ну прости, пожалуйста, Ричи, я сам не знаю почему, только почему-то я не понимаю.

— Ладно, хорошо, — сказал Ричард. — Тогда расскажите мне, братцы, что в этой леди такое уж страшное. Она ведь не вампир, да?

Ларс уверенно и отрицательно потряс головой. Гарвин уточнил:

— Это вы, мессир, вампир? Нет, тогда она — точно нет. Вы, прошу прощения, холодный, да только изнутри светитесь, а баба — она, значит, тёплая. Горячая даже. Зыркает — и в жар бросает от её этих гляделок. Но внутри она тёмная, чёрная даже.

— Ага, — сказал Ларс. — Горячая. Как… не знаю… не как демон, а как… ну как то место, куда демона звали. И грязная. Липкая. Но, ты понимаешь, Ричи, мы ж её не видели, ни я, ни Гарвин. Ни другие. Только чувствовали, как она смотрит прямо сквозь ночь. И как бы паутину такую, липкую… она её тянет-тянет — и бросит.

— А почему же вы решили, что она леди? — спросил Ричард. — Если не видели?

Ларс и Гарвин снова переглянулись, совершенно как равные.

— А потому что она баба, — выдал Гарвин. — Я уж не знаю насчёт леди. По-моему, никакая она не леди, а самая последняя девка. Похабно смотрит как-то. Но с чего я это взял — вы, мессир, хоть убейте меня ещё раз, я не понимаю.

Ричард почесал в затылке.

— Горячая… Слушай, Ларс, а она не некромантка часом? Мне Гелира рассказывала, был такой некромант, он умел через зеркало на ощупь искать… так, может, это горячее — Дар?

Ларс затряс головой:

— Ну что ты! Какая она некромантка! У некромантов Дар — как огонь, чистый. А у неё грязный, я ж говорю! И липкий! Знаешь, как жирная кастрюля в приюте — горячий и липкий. И она — наш враг!

— Ваш? — переспросил Ричард. — Прибережцев?

— Наш всехний! Не только прибережцев, а вообще всехний! — твёрдо сказал Ларс. — Но прибережцев — это уж точно! Это и есть разведка, Ричи. Важные сведения.

— Мы все её учуяли точно тогда, как прибережцы наступать начали, — сказал Гарвин. — И страшно же нам стало! Не знаю, как парнишке, а мне прямо показалось, что она в самое нутро мне смотрит. Будто сказать хочет: от начальства ты, хитрован, ушёл, и от жруна ушёл, а вот от меня не уйдёшь, я-то до тебя доберусь…

И передёрнулся, то ли от ужаса, то ли от омерзения, а Ларс понимаюше покивал и взял Ричарда за руку.

— Тебе, Ричи, надо с ней разобраться, — сказал он. — Потому что мессир Валор и леди Карла — далеко, а мессир Олгрен до неё, наверное, не достанет. Она издалека тянется, может, из самой перелесской столицы.

— Я разберусь, — пообещал Ричард. — А ты проводи своего друга на лоно Господне, чтоб никакая дрянь уже не смогла ему повредить.

И пока Ларс сердечно прощался с Гарвином, просил его передать привет боевым друзьям и сказать Господу, что Ларс его любит и что хорошо бы добрым людям маленечко помочь, Ричард мрачно думал, обхватив себя руками.

К расположению части, через линию фронта, Ричард пошёл провожать Ларса пешком.

— А как жаль, что нельзя вместе с тобой лететь! — весело болтал Ларс, заглядывая Ричарду в лицо. — Так интересно, как это видно всё внизу, когда летаешь… В лужу тоже ведь нельзя войти, да? Она же не зеркало, да? Мы только измазюкаемся, а за отражение не попадём, да?

Мне кажется, у Ричарда было тяжело на душе, но он всё равно улыбался невольно. У моего совёнка одна особенность была, яркая, не такая, как у всех некромантов: он мигом располагал к себе, стоило хоть самую малость с ним пообщаться.

— Ты не кричи в лесу, — говорил Ричард. — Голоса в ночи далеко разносятся, того и гляди на патрульных нарвёмся.

— И будет бой! — выдохнул Ларс восхищённо. — Я же могу, как Райнор! Ну и ты тоже: они ведь все принадлежат Случаю, да?

Ричард легонько щёлкнул его по носу:

— Не все. Кое-кто — и Промыслу. Но уж как я не хочу своих убивать… кабы ты знал… Ты ведь знаешь: одно дело — Зов, а другое — вот так… А Кодекс-то Сумеречный?

Ларс важно и понимающе кивнул: кажется, он решил, что справится и сам. Это удивительно, как рано мальчики учатся задаваться. Видимо, это у них какой-то природный инстинкт.

Дальше они шли молча — и лес вокруг меня очаровывал, он стоял серебряный в лунном свете, прекрасный, как гравюра в старой книге волшебных сказок, такая же живая стихия, как и моё море. Я поняла, что перелесцы должны бы его очень любить — не меньше, чем мы любим море, во всяком случае.

И патрули они миновали. Я думаю, и линию фронта бы отлично и осторожно перешли, но одно дело — живые, а другое…

Громадный седой филин, сложив крылья, упал с неба в папоротник и обернулся старым вампиром, холёным белокурым юношей в кружевах и бархате. Судя по костюму и по ореолу холодной силы, ему уже сравнялось лет двести — вряд ли больше, но и не меньше.

— Ты, деревенщина, — процедил он сквозь зубы. — Тебя ждёт Князь Эрнст, немедленно.

Ричард улыбнулся:

— Ой, а я сейчас не могу, я занят.

Блондин вышел из себя слишком быстро для порядочного вампира: похоже, у всех обращённых Эрнста было плоховато с нервами. Он показал клыки и зашипел, как кот:

— Кажется, ты не понимаешь, с кем говоришь!

— Не понимаю, — по-прежнему улыбаясь, сказал Ричард. — Где мне понимать. Я вот при дворе бывал, так там важные господа все любезные. Сперва здороваются, потом себя ещё назовут, а потом уж говорят о делах. И нет того, чтоб, как унтер на плацу, командовать, да ещё беситься и слюной брызгать.

Не знаю, что произвело на блондина впечатление — слова Ричарда, то, что он бывал при дворе, или блондин наконец его рассмотрел. Но что-то явно впечатлило.

— Я Мэльхар из дома Стонущей Чащи, — сказал он, сильно снизив тон. — Барон Чернолесский. Личный обращённый Князя.

— Чернолесье — места красивые, — кивнул Ричард. — Очень даже красивые места, особенно где озёра. Мы с вами, мессир барон, соседи: деревня-то, откуда я родом, тоже в Чернолесье. Но не ваша земля, королевская — как раз по берегу Тихого озера…

Мэльхара вся эта тирада, по-моему, оскорбила: деревенский парень так мило назвал его, аристократа, земляком — ну да, оставалось рыкнуть, что родня Мэльхара с роднёй Ричарда на одном поле гусей не пасла. Но он, видимо, уже начал что-то понимать.

— Тебя желает видеть Князь Эрнст, — сказал Мэльхар почти вежливо. — Ему не очень нравится, что на его земле обращённый прибережского пирата устраивает свои порядки.

— А я и не обращённый, — сказал Ричард. — Я ему побратим, мессиру Олгрену. Ричард из дома Поющей Рощи. А вы, мессир Мэльхар, невнимательный, так не годится, время-то военное.

Взгляд Мэльхара небрежно скользнул по Ларсу — и зацепился.

— Ты некромант? — спросил Мэльхар, хмурясь.

— Офицер-некромант её величества! — отчеканил Ларс. — А вы, мессир, должны были поклониться: вы с Князем разговариваете!

Мэльхар чуть усмехнулся:

— Ты ещё полметра не дорос до офицера.

— Я, мессир, удивляюсь, как вы так много лет прожили в Сумерках, — хихикнул Ларс. — Вас Эрнст защищал, да?

Мэльхар вдохнул и выдохнул.

— Так, — сказал он, беря себя в руки. — Не могу понять, что это значит. Ты что ж, впрямь вообразил, что ты — Перелесский Князь? А этот мальчик впрямь считает себя силой в Сумерках? Как это может быть?

— Я не вообразил, — сказал Ричард. — Я Князь. Не знаю, почему не понимаете. Вы же чувствуете.

Мэльхар покачал головой:

— Мало ли, что я чувствую. Это противоестественно.

— А и пускай будет противоестественно, — сказал Ричард совершенно дружеским тоном. — Вы, мессир, себе поверьте, нас, детей ночи, чутьё-то не обманывает. Бывает, что-то мешает: долг там, или присяга, или ещё какие обязательства — но вы это пока в голову не берите. Вы попробуйте посмотреть как есть, хорошо?

Мэльхар зажмурился, провёл по лицу ладонью, будто паутину смахивал, открыл глаза — и содрогнулся.

Буквально изменился в лице. И преклонил колено.

— Вы встаньте, мессир, — сказал Ричард. — Это ничего.

Мэльхар медленно поднялся.

— Да, — сказал он через силу. — Это ничего, Князь. Это гламор, видимость, она мешает, — и пожаловался, искренне, как человек: — Что-то со зрением у меня, прекрасный мессир. Уже несколько раз замечал. Образы словно двоятся, расплываются — и переходы для меня тяжелы. Чувствую себя как пьяный…

— Или как опоенный? — тихо спросил Ричард.

Мэльхар вздохнул и грустно улыбнулся:

— У нас с вами в Чернолесье говорят: по могиле гусь прошёл. Так вот, лунный мессир, у меня в последнее время такое чувство, что кто-то повадился пасти гусей рядом с моим фамильным склепом — и они порой топчутся прямо по гробу. Смешно?

— Почему смешно? Печально, мессир, — сказал Ричард. — А сейчас вам получше стало?

— Давно уже так не было, — сказал Мэльхар.

И тут мой совёночек выдал такую умную штуку! Моя школа! Он вытащил складной ножик с костяной рукоятью, мой подарок, и показал Мэльхару и нож, и свою руку:

— Может, у вас просто сил мало? Хотите, дам?

Мэльхара затрясло. Буквально. Никогда я раньше не видела, чтобы вампиров так колотило — как горьких пьяниц, если им показать бутылку. И лицо его — роскошная и холёная аристократическая физиономия, утончённая, нежная — вмиг осунулось и посерело. И взгляд сделался просящим. Единственное, на что хватило духу — это не начать клянчить.

И Ричард понимающе кивнул:

— Вот так-то и самому Эрнсту было, когда Дольф Некромант предложил ему капельку выпить… Гелира мне рассказывала. Когда вечно голоден, нет сил удержаться, да?

— Я не знаю, — еле выговорил Мэльхар. — Меня тогда не было.

А его взгляд сам собой притягивался к ножу в руке Ларса. И Ларс, конечно, заметил. Он был ещё маловат, чтобы уж совсем профессионально и лихо резаться, он аккуратно проколол левую ладошку — и протянул её чуть не к носу Мэльхара:

— Валяйте, пейте!

— О великодушное дитя, — выдохнул Мэльхар, вдруг переходя, я так думаю, на манеру говорить своего времени, и не то что преклонил колено, как полагалось бы, а плюхнулся на оба. Фантастическое было зрелище: он пил Дар Ларса, Дар, не кровь, даже я чувствовала, согревался, его отпускало, он разжимался, как озябший кот на подушке у камина.

И видно было, насколько ему трудно отпустить Ларсову ладошку. Царапина на этой детской лапке была крохотная, крови оттуда вытекло, я думаю, не больше нескольких капель, но вампир напился пьян теплом Дара, вдребезги, вдрызг — такого я тоже никогда раньше не видела.

Хорошо, что он не смотрел совёночку в лицо: совёночек был — сущий демонёнок, власть над Сумерками почуял, паршивец. У него такая была лёгонькая улыбочка, хищная, и глаза светились — и кто его осудит! Крошка Ларс заполучил старого вампира со всеми потрохами!

Он настолько обнаглел, что потрогал волосы вампира, его лунные серебристые кудри. Мэльхар только что не замурлыкал.

— Легче тебе, да? — спросил Ларс.

Мэльхар вздохнул и с трудом поднял голову. Хорошо ему было до полной благодати, так, что в сон клонило:

— Я вам… так благодарен, прекрасный мессир! Вы… так добры… чем я могу…

Ричард только покачал головой.

— Мэльхар, ты только не спи! — сказал Ларс. — Потом поспишь, когда утро придёт.

Мэльхар встряхнулся, и это, по-моему, стоило ему больших усилий:

— Что вы, прекраснейший мессир, я слушаю.

— А ты придёшь, когда я позову? — спросил Ларс. — Потом? Я тебе ещё дам.

Взгляд Мэльхара сделался совсем уж молитвенным. Он поцеловал Ларсу ладонь — и я по лицу совёнка поняла, что не просто поцеловал, а тоже поделился Силой. Ну, не совсем пропащий, есть кое-какая совесть.

— Конечно, я приду, — сказал Мэльхар. — Когда скажете, куда скажете. Юный мессир, если бы вы знали, какой это жестокий холод, как давно это длится… мою душу выжгло холодом, мессир Ларс! Я бы сказал, что забыл тепло Дара, если бы знал его когда-нибудь!

Мэльхар проснулся, и его понесло, он, видимо, почувствовал, что можно, ничего особенно плохого не будет. Он забыл про Ричарда, который слушал со смешанным выражением жалости и досады, он забыл о поручении, которое дал его Князь, он вообще обо всём, кроме Ларса, забыл. Красивое зрелище: древний вампир на коленях, в росе, с таким лицом, будто заглядывает в Око Господне, — и мальчик, которому девяти лет ещё не сровнялось.

— Ты говори, если хочешь, — сказал Ларс. — Ничего, говори.

Великодушно разрешил, молодец.

— Прекрасный мессир, дорогое дитя, простите меня, — несло Мэльхара. — Я никогда не знал тепла, меня обратили, чтобы я стал солдатом Эрнста, Сумерки для меня — поле битвы, мой Князь использует мою силу, как собственную, я не свободен — и не был свободным! А ещё — этот кромешный ужас, ад совсем, совсем рядом, вы ведь знаете, не так ли? Эрнст и король людей стёрли все границы, заставляют все силы с обеих сторон от Межи служить этой безумной идее! Рандольф хочет стать королём Великого Севера, не меньше, а в будущем — и мира, что его тогда остановит! Ему мало, мало того, что он уже имеет! А всё она…

И запнулся.

— Кто? — спросил Ларс.

Мэльхар взглянул на него снизу вверх, беспомощно:

— Ну… вы не знаете, прекрасный мессир, да вам и не надо… его фаворитка, её называют травницей, но… Господи, это… это дурная женщина, лучше бы её не было! Старая ведьма! Это ей порой нужна кровь детей ночи — и Эрнст… ах, вам не надо этого знать, милое дитя, поверьте мне! Это такая нестерпимая мерзость! Она убивала жителей Сумерек, я знаю! Не просто отпускала душу, а… Господи, простите меня, я не могу об этом говорить!

— Эй, Мэльхар, — тихо окликнул Ричард. — Разве детям ночи полагается связываться с адом?

— Но куда же я денусь, Князь? — прошептал Мэльхар, и чёрная капля скользнула из его глаза по щеке. — У меня нет выхода. Я думаю, меня… не знаю… не знаю, что сделают со мной, когда я вернусь, а они заподозрят измену… они ведь поймут, Эрнст поймёт, что…

Он снова напоминал несчастного пропойцу, который дал зарок, но снова выпил — и вот от него несёт вином, спрятать это нельзя, накажут, будут бить — и совершенно нестерпимо было видеть вампира в настолько жалком положении. О войне Мэльхар не думал вообще, его не волновало, что Ларс — прибережец. Измена — это измена вампирской присяге, так я это поняла. Своему отцу в Сумерках. Эрнсту, якорь ему в глотку.

— Она же найдёт меня, — продолжал Мэльхар, так и не вставая с колен. — Она может найти кого угодно, найдёт и меня, отправит гончих, они порвут меня в клочья, спрятаться негде… Господи, Князь Ричард, я никогда не был особенно сильным, но сейчас…

— Не найдёт, — вдруг сказал Ларс. — Я тебя спрячу, закрою звездой от гончих. Знаешь, тебе ведь не надо туда возвращаться, опасно.

Мэльхар вздохнул, как всхлипнул:

— Гроб же у них, драгоценный мессир. Моя могила, фамильный склеп… Что же делать-то… как голодный упырь, буду скитаться по ночам — если найду, где подремать днём, и меня не сожжёт Божий свет…

Ричард улыбнулся дружески:

— Это ничего, мессир. Противно, конечно, когда кто-то разоряет фамильный склеп и по твоей могиле топчется, но уж лучше так, чем аду в пасть, как думаете?

Мэльхар истово закивал.

— Вы ведь меня-то признали уже? — уточнил Ричард.

Мэльхар поцеловал руку и ему — и уж ясно, что не просто так, ритуала ради.

— Склеп я вам не могу пообещать, — сказал Ричард. — Но гроб мы добудем. Простой такой, знаете, некрашеный гроб для рядового состава. А уж всякие красоты и почести будут после войны.

Мэльхар смущённо улыбнулся:

— Гроб для штатского вроде меня — это ведь даже роскошь, верно, прекраснейший мессир Князь? Я слышал, таких неудачников просто заворачивают в плащ-палатку или в кусок брезента — да так и оставляют в Вечности?

Ричарда насмешила эта мрачная шуточка, а Ларс серьёзно возразил:

— Нет уж, Ричи, ему гроб нужен. А то где защитные знаки рисовать? Мы его пока спрячем, а потом надо будет спросить совета у леди Карлы и мессира Валора, что делать, чтобы Мэльхара гончие не разорвали. Хорошо?

— Из юного мессира выйдет великий некромант, — растроганно сказал Мэльхар.

— Да, — сказал Ричард. — Значит, решение принято. Нам надо торопиться, скоро начнёт светать. Нужно до рассвета перейти через фронт.

— Это просто, — сказал Мэльхар. — Уверяю вас, мессиры, мы пройдём, словно по Бульвару Роз в нашей столице! Я стар, дорогой Князь, и знаю несколько забавных трюков… полезных, если приходится иметь дело с живыми.

Не соврал. Я впервые пронаблюдала то, о чём только слышала раньше: как вампир поднимает туман. Мэльхар запел вполголоса, обращаясь к луне, — и туман светлыми струйками пополз из травы и из-под древесных корней к его ногам. Мэльхар пел, — обращался к тайным силам Сумерек на языке Прародины, как некромант, но я никогда прежде не слышала этих слов — а туман поднимался, как вода, как молочное море, затягивая лес и всё вокруг.

— А мы не заблудимся в тумане? — наивно спросил Ларс.

— Ну что вы, юный мессир! — рассмеялся Мэльхар. — Это же гламор, видимость, просто представление — и, уверяю вас, ни мне, ни Князю не помешает.

И они прошли чуть ли не прямо по позиции перелесцев. В тумане были слышны голоса, кашель, звяканье металла, смутным пятном горел костёр. Люди едва различались, мелькали тёмными пятнами в туманной белизне, как бесплотные тени. Ричард совой перелетел проволочные заграждения, а Мэльхар поднял Ларса, как пёрышко, и над колючей проволокой передал своему Князю.

Но на наших позициях их тормознули немедленно: на посту стоял некромант.

— Я вас вижу! — крикнули из траншеи.

— Если ты нас видишь, Кермут, значит, и меня видишь, — немедленно ответил Ларс. — Я пароль не знаю, но я тебя знаю. Ты Кермут, у тебя клеймо, как у меня, ты тоже белый.

И хихикнул.

Вопрос закрылся сам собой.

Ларс прыгнул на шею мрачному заспанному Райнору — и у Райнора рука не поднялась отвесить ему подзатыльник или что-то в этом роде, хотя по выражению лица было понятно: хотелось.

— Будешь так меня пугать ещё — уши оборву, — сказал Райнор. — Будешь всем рассказывать, что это второе клеймо у тебя.

А Ларс бодался, как котёнок, заглядывал ему в глаза и улыбался:

— Ну что ты сердишься, Норси? Это же как разведка, это же сведения ценные!

— Сегодня же с санитарным эшелоном тебя отправлю домой, — сказал Райнор.

— Нет, — сказал Ларс тихонько.

— Что?! — поразился Райнор. — Ты, белая мыша, а ну смирно!

Ларс вытянулся в струнку, выдохнул и сказал:

— Разрешите обратиться, мессир Норси. У меня тут важные дела. С вампирами.

И только тут мессир Норси соизволил взглянуть на вампиров. Видимо, только тут окончательно проснулся.

Обменялся с Ричардом крепким рукопожатием — Мэльхар распахнул вишнёвые очи, глядя, как безумно нарушается древний этикет грамотных взаимодействий некроманта с Сумерками. Я подумала, что протезы Райнор, видимо, не снимает вовсе: у него был вид человека, с которым всё в порядке, он действовал руками, как собственными.

— Спасибо, что вернул эту мелюзгу, — сказал суровый некромант.

— Хорошо получилось, — улыбнулся не менее суровый Сумеречный Князь. — Всё равно как вылазка в тыл.

— А этого откуда взяли? — спросил Райнор, хмуро кивнув на Мэльхара. — Этот фазан — не молоденький. Что он с вами делает? Ты полегче, Ричард. Мне твои обращённые рассказали, что сегодня ночью отбивались от гончих. Мы с Кермутом кровью поили твоего медика — твари его почти развоплотили. Девчонке я сам велел сидеть в блиндаже: девчонка слабенькая, одна видимость, сил ещё мало, не отобьётся.

— О Господи, — прошептал Мэльхар, меняясь в лице. — Клянусь посмертием, я так и думал.

— Это мой… — начал Ричард.

Райнор перебил:

— Перебежчик, что ли? Смотри, пижон, тебе перелесские упыри распушат пёрышки-то! Они тут — по закону военного времени. Сумерки кончаются с рассветом, говорите? Ха!

Взгляд Мэльхара сделался безнадёжным.

— Не бойся, — сказал Ларс, про которого на время забыли. — Я тебя защитю. И всех остальных наших вампиров мы защитим. Да ведь, Норси?

— Ещё раз меня так назовёшь — к поварам пошлю! — рявкнул Райнор. — Обдирать луковицы! — и закончил, уже спокойнее: — Да уж само собой.

9

Я очнулась — и прямо глаза в глаза увидела улыбающуюся Вильму.

— Ты чего не спишь? — вырвалось у меня.

— Тяпка разбудила, — сказала Виллемина. — И правильно сделала. Ричард, дорогой, я безмерно вам благодарна: с вашей помощью я начинаю понимать некоторые вещи. О травнице, вхожей во дворец Рандольфа, сообщала и наша разведка. Более того: эта женщина — или девица, мы не знаем — бывает и в Святой Земле. Не при дворе Майгла, в резиденции Иерарха. Разведчики считали, что она либо посол, либо агент Святой Земли в Перелесье… но сейчас я склонна думать, что дело серьёзнее.

— Серьёзнее, государыня, — сказал Ричард, глядя на Виллемину, как на Око Господне. — Я, конечно, не очень учёный человек, но мне сдаётся, что не иначе как агент самого ада она. Вот и крутит хвостом — и в Перелесье, и в Святой Земле. Небось, и в Девятиозерье путешествовала — да и повсюду, куда ад дотянул свои лапищи.

— Да, дорогой Князь, — кивнула Вильма. — Полагаю, что вы правы… Интересно, друзья мои: наши люди, которые её видели, простецы. Сказать о каких-то метафизических возможностях этой женщины они не могут. Но все они в один голос заявили: она очень странная. Отзывались о ней так: очень красивая и очень странная женщина.

— Потому как гламор человек, конечно, насквозь не проглядит, — сказал Ричард. — Но… Всё равно что на вампира смотреть. Вроде человек: две руки, две ноги, голова два уха… а только всё ж таки не бывает таких людей. Как будто чересчур всего: и благолепия чересчур, и красоты чересчур. И так этого всего много, что уже даже жутко глядеть.

— Ты её видел? — спросила я.

— Я её видел, леди Карла, только тенью, — сказал Ричард таким тоном, будто хотел за это извиниться. — И то Силой, а не глазами. А вот Мэльхар видел её ясно, много раз. Мэльхар нам и порассказал всякого. Хаэла. Так её звать — Хаэла. Имя дома она никогда не называла, а говорила про себя так: Хаэла из Святой Земли. И некромантка.

— А Ларс ведь… — заикнулась я.

Ричард покачал головой:

— Нет, леди. Некромантка. Только… замаранная она, перепачканная. По всему, не только некромантка, но и чернокнижница, но не простая чернокнижница, а со всячиной. Дар у неё точно есть, очень сильный — только не чистый огонь, как у вашей милости, а… простите, леди, адово пламя. И гламор. Мэльхар так сказал: возраста нельзя понять, что там за гламором — тоже нельзя разобрать. Просто как крепостной вал, на котором нарисована картина. Людям, так надо думать, красавицей кажется, а вампирам от такой её красоты аж дурно становится, чуть ноги не подкашиваются. Что-то она такое делала с обращёнными Эрнста, о чём сказать очень срамно и страшно. Но с самим Эрнстом у неё любовь-любовь. Мэльхар своими глазами видел, как она Эрнста кровью поила, да не из руки, а… простите, леди, то есть прямо, значит, на груди надрез делала. Мэльхар рассказывал — аж спал с лица. Это не просто за ради доброй дружбы Дар на Силу сменять, он говорил. Это обряд.

— Простите меня, — сказала Виллемина, — а в чём ужас? Дольф писал в дневнике, что позволял особо приближённым вампирам целовать себя в шею…

— То — целовать, — сказал Ричард. — Государь, прощения прощу, рисковый мужик был, нравилось ему, значит, со смертью в три глазка играть, а Сумеречный Князь подыгрывал. Но тут — не то. Эх, неучёный я человек, не могу всё это правильно разложить…

— В похоть некромантам с вампирами лучше не играть, — сказала я. — Тем более так на неё намекать. Это для некроманта… нехорошо… а вампира… меняет, понимаешь? Вампирам похоть вообще не положена, она их пачкает.

— Вампиры могут любить, — кивнула Виллемина. — И когда хотят ласк или добра предмету своей любви — обмениваются Силой… струями, потоками чистой энергии. Сила может быть растворена в крови, может быть передана с поцелуем. Верно?

— Да, — сказала я, и Ричард издал какой-то согласный звук.

— Но вампиры не могут вступать в плотскую связь, как живые люди, — продолжала Виллемина. — Они для этого недостаточно телесны, да, Карла?

— Ну… — я замялась. — Считается, что очень старые вампиры в принципе… Но все авторитеты пишут одно и то же: в этом для вампира смысла нет. Чувствуют они уже не так, как люди, детей завести не могут, даже просто… ну… человеческой телесной радости для них нет. Значит, только ради человека. Или — ради каких-нибудь целей таких… для шантажа, а?

— Или некромант приказал, — тихо сказала Виллемина. — Для вампира смысла нет, а вот для некроманта — есть. Сейчас я вспомнила, что приходилось читать об этом. Наш дорогой Князь прав. Это впрямь обряд, причём обряд не из светлых. Дольф считал, что соитие некроманта с вампиром может причинить вампиру боль…

— Уж наверное, — сказала я. — Мы же горячие. А в такие моменты вампиру некроманта обнимать — всё равно что чугунную печку раскалённую. И сложно сказать, что с вампиром после этого станется. Я ручаюсь: такими вещами занимаются не просто так. Это Хаэле зачем-то надо, это её какой-то особый способ добыть Силу… и очень нехороший.

— Любопытно расспросить Мэльхара, — сказала Виллемина.

— Он не знает, — сказал Ричард. — Я у него уже спрашивал. Он вообще не в курсе дела, он от Хаэлы держался подальше, а она и не заставляла. По всему — не нравился он ей. Или, может, не годился.

— Слушай, кстати, — вдруг спохватилась я. — А как твои обращённые умудрились отбиться от адских гончих? Вот это я не могу понять. Я слышала и читала, что гончие могут и старого вампира в клочки порвать, а у тебя просто дети в Сумерках. Сколько им — неделя-две?

Ричард пожал плечами:

— Ну как… Эглин, значит, пошёл отпустить парнишку одного, который умирал на нейтралке, а живым никак было не подобраться, пулемётчик там прочёсывал весь сектор. А Солвер взял винтовку — и за ним. Говорит, что-то на душе неспокойно было.

— Винтовку взял? — поразилась я.

— Ну да, — Ричард пожал плечами. — Так война же. Свою винтовку и взял, на всякий случай. И вот они пришли, Эглин обернулся совой — это у нас ладно выходит, прямо само идёт — и слетел в овражек, где умирающий, а Солвер занял позицию за холмиком, чтоб, значит, наблюдать за местностью. Эглин парнишку утешил и на лоно Господне отпустил — и совсем они уже собрались отходить, как тут явились твари. Не вдруг, а приостановились за колючкой и глядят.

— Показательно, что не напали сразу, — заметила Виллемина.

— Мэльхар говорил, они редко сразу, — сказал Ричард. — Им присмотреться надо. Ну вот, Солвер увидел тварь и из винта — бах!

Я успокоилась только минуты через две. До слёз.

— Простите, — сказала, всхлипывая. — Просто — ну неистово же смешно! Я не над твоими парнями, Ричард, я над ситуацией: как вампир из винтовки палит в адскую гончую! Картина!

— Так житейское дело-то, обычное, — возразил Ричард.

И меня разобрало ещё на две минуты.

— Простите, Князь, — ласково сказала Вильма, гладя меня по спине. — Леди Карла просто очень устала. Она уже несколько суток спит урывками.

— Да ничего, — сказала я. — Давай дальше.

— Солвер пальнул, а тварь пропала, — сказал Ричард. — Как сквозь землю. Но с двух сторон на Эглина другие кинулись. Он говорил, всё равно что пыльное одеяло на голову — и душат. Вроде и не кусают, а будто изнутри что-то тянут, нестерпимо, мол. У него-то только кинжал был — так он их кинжалом, наугад, знаете, куда придётся. Тут и Солвер добрался — штыком добавил. Парни оба говорят: выли твари тонко. Не как живое, а вроде ветра в трубе выли. Уж не знаю, прикончили их ребята или нет, да только в конце концов пропали гады. Эглина помяли очень сильно: лететь он уж не смог, на вид стал как позеленевший труп. Солвер его до траншеи дотащил волоком, как раненого, а там-то уж Райнор и Кермут ему крови дали, так сразу полегчало.

— Очень интересно, — задумчиво сказала Виллемина. — Очень.

— Ещё бы! — сказала я. — Ясно: это и не винтовка, и не кинжал. Это их Сила — ну, просто так они бой себе представляют. Как рукопашную. Совсем недавно были живые, наивные ещё, не привыкли. И при этом — не знаю, прикончили или нет, но — прогнали, а о таком я ещё не слышала, Ричард. У тебя очень сильные парни. Не сильнее тебя, если против жруна пока выйти не могут, но очень сильные. Сильнее старых вампиров Эрнста.

Ричард ухмыльнулся, ужасно польщено:

— Парни очень славные. Отчаянные.

— Ага, — сказала я. — Ты их Силой поил же, да? Кровью? Ну вот. Похоже, их очень здорово держит твоя благодать.

Надо было видеть его лицо! Если бы вампиры в принципе краснели, он покраснел бы от удовольствия. Виллемина коснулась его лунной руки кончиками пальцев:

— Дорогой Князь, теперь я могу сказать со всей определённостью: вы и именно вы вместе с вашей сумеречной армией — настоящая надежда Перелесья. Вы поможете и живым людям, и неумершим, полагаю. В ваших силах противостоять аду. Так получилось, что мы с вами — союзники, поэтому я хочу, чтобы вы помнили: я не враг перелесцам. Я понимаю, что ад угрожает вашим согражданам так же, как и моим подданным. Мы с вами остановим ад, а потом наши дипломаты будут связывать нити добрых отношений, разорванные войной. Раны затягиваются долго, на это, возможно, уйдут годы, но у нас нет других путей. Пока государь Рандольф прислушивается к аду и служит ему…

Ричард одним взглядом спросил у Виллемины позволения. Она чуть заметно кивнула — и он, еле коснувшись губами, поцеловал её пальцы, серебряные шарниры, без перчатки. Как тёмной государыне в полной мере.

— Я понимаю, — сказал он. — Не сомневайтесь, ваше величество, мы с парнями сделаем всё, что сможем.

— Слушай, Ричард, — вдруг вспомнила я, — с парнями — это понятно. А девушка у вас откуда?

Ричард улыбнулся нежно:

— Теритта… Ой, знаете, леди Карла, она очень храбрая девушка. Она немного вот опомнится — и будет вместе с нами, боец самый настоящий. Она — как я: уехала в город, поступила на женские курсы, учительницей хотела быть. В отпуск домой возвращалась, ну и попала в самую мясорубку: тут фронт, тут жруны летают… под жруна и попала. Я её сам отпускать пришёл. Обожжённая была — одно горе смотреть. Уж видно, что не жилец. Я говорю: сейчас всё пройдёт, сейчас к Богу пойдёшь, не бойся, сестрёнка, а она глядит на меня и еле-еле шепчет: остановить! Остановить их! Ну вот я и… силу, говорю, дать тебе, чтоб остановить? Давай, говорит, брат. Я и дал.

Виллемина слушала, задумчиво улыбаясь. Дала Ричарду договорить — и весело сказала:

— Что-то подсказывает мне, что вам нужно ждать гостей из обращённых Эрнста, дорогой Князь. Вампирам страшен ад, они падки на тепло, а слухи в Сумерках расходятся так же быстро, как сплетни в светском салоне.

— Ну что вы, государыня, — рассмеялся Ричард. — Они же боятся как огня и Эрнста, и Хаэлу эту, и адских гончих! Мэльхар, не в обиду ему, трясся хуже всякого новобранца, который под артобстрел попал. Не сунутся они. Даже если и захотят — не сунутся. Хотя, конечно, мессир Олгрен нам с Ларсом такую богатую защиту показал, даже на бумажке нарисовал — куда там гончим-то! К блиндажу они и близко не подходят, вышел у нас прямо склеп на освящённой земле. Чистые звёзды, Олгрен говорил. Ещё с давних времён, до раскола.

— Может быть, обращённые Эрнста и не сунутся, — сказала Виллемина. — А может, и сунутся, тем более что эти чистые звёзды, предположу, светят им не менее ярко, чем звёзды небесные. Просто имейте, пожалуйста, это в виду, хорошо?

— Это конечно, раз вы так говорите, — Ричард вздохнул. — Жаль уходить, да неловко: вам же обеим завтра вставать чуть свет, государыне — особенно. Не могу я больше вас сна лишать.

— Ты приходи, — сказала я. — Запросто приходи. Мы тебе всегда рады.

— Удачи вам, Князь, — сказала Вильма. — Дай вам Господь везения, дорогой друг.

Сердечно попрощались — и нам было жаль, что он ушёл. Но у него по ночам самая работа, подумала я. Отрывать Ричарда от его главного дела — просто нечестно: он ради этого дела отдал свою человеческую жизнь.

А мил он всё-таки совершенно не по-вампирски.

— Знаешь, кого мне напомнила эта прелюбопытнейшая особа, эта Хаэла? — вдруг сказала Вильма. — Одного человека, который, хоть и жил в совсем иное время, тоже терпеть не мог называть имя своего дома…

— Марбелл Междугорский, — тут же поняла я.

— Он самый, — Вильма хмыкнула. — Дамочка ему подражает? Дамочка имеет к нему отношение?

— Паутина, — подхватила я. — Которую она тянет через темноту… ну да о чём ты говоришь! Это же личный метод Марбелла! Он обожал искать ощупью, через зеркало — и я не очень понимаю, как именно он это делал. Была ли это какая-то особая практика, как он любил, частью чернокнижная, частью алхимическая — или просто его личная особенность, свойство его Дара…

— Дар передаётся по наследству, — заметила Виллемина. — Характерные особенности…

— Ты хочешь сказать — потомок Марбелла? Внучка? Или правнучка? Только этого нам не хватало…

Виллемина пожала плечами:

— Милая моя сестрёнка, во всех источниках, включая закрытую информацию внешней разведки, я читала только одно: Марбелл не любил живых женщин. Поэтому его потомки — под большим вопросом: дети обычно не появляются ниоткуда. И тем не менее…

— И тем не менее, — сказала я хмуро. — Мало ли что в жизни случается!

— Мне надо поспать, — сказала Вильма. — От усталости мне приходят в голову совершенно безумные идеи. Вроде той, что путь аду открыли именно на Святой Земле — и что Марбелл немало хлопотал, чтобы этот путь был как можно удобнее и приятнее для адских сил. И как-то уж слишком очевидно представить себе участие в этой драке потомков всей компании главных страшилищ прошедших веков. Дольф, Церл… почему не Марбелл? Было бы до отвращения символично…

— Тебе точно надо поспать, — сказала я. Обняла её за талию и повела в нашу спальню. — Прямо необходимо. Придумаешь тоже! Вот только Марбелла нам и не хватало для полной радости. Ну его. И, кстати, как она ухитряется использовать гламор? Я думала, это строго вампирское свойство.

Виллемина слегка сопротивлялась, но шла.

— Ну, положим, не вампирское, а шире — народа Сумерек и Межи. Неумерших, всевозможных странных сущностей, живущих на грани посмертия… Быть может, адских сил?

— Ох.

— Ох, — согласилась Вильма и села на постель. — Всё. Все беседы — потом.

И зевнула.

10

Я не помню, как заснула. Просто провалилась в сон, как в глубокую тёплую воду. Кажется, кто-то обнимал меня, смутно припоминаю ощущение прохладной Тяпкиной морды на своём колене… и всё. Тёплая блаженная темнота, пронизанная крохотными золотыми искорками.

И резкий грохот со звоном меня оттуда выдернул, как морковку из грядки. Тяпка лаяла, злобно лаяла, как на врага, и скакала, топала по полу. Люди побежали.

Я вскочила, одёргивая рубашку, — и в одной рубашке выскочила из спальни в будуар.

— Стой, Карла! — приказала Виллемина, и голос её был абсолютно спокоен. — Сюда нельзя, здесь битое стекло, а ты босая. Так легко порезать ступню.

— Сейчас, леди Карла, сейчас! — и мимо меня проскочила Друзелла.

Туфли мне принесла.

Тяпка всё рычала. Она бы, наверное, и шерсть на загривке подняла, будь у неё шерсть. А я окончательно проснулась, надела туфли и рассмотрела всю создавшуюся картину.

Наше зеркало, роскошное старинное зеркало в оправе из бронзовых роз, теперь валялось на полу, разбитое вдребезги. И я поняла чем: тяжеленный хрустальный флакон ашурийского благовонного масла лежал среди осколков — не разбился даже. Валор, присев, рассматривал осколки, даже поднял один — встал и на меня посмотрел виновато:

— Простите меня, деточка. Было чудовищно неучтиво врываться в будуар к дамам, одна из которых — моя прекраснейшая государыня, а вторая — повзрослевшая воспитанница. Но я испугался за вас — и мне жаль сердечно, что наша встреча произошла так… сумбурно.

— Ничего страшного, дорогой мессир Валор, — сказала Виллемина. — Вы здесь очень кстати.

— Я не пойму, что случилось, — сказала я. — Это ты расколотила зеркало, Вильма? Зачем? Это же не рабочее зеркало, вампиры сюда не ходят… неудобно же перелезать через туалетный столик… вряд ли кто-то вошёл бы…

— Расколотила я, — сказала Вильма. — Я растерялась и сделала первое, что мне пришло в голову. Но, полагаю, надо рассказать всё по порядку. Мы с нашей драгоценной Друзеллой как раз заканчивали приводить в порядок мои волосы, когда мне сообщили о приходе мессира Валора. Я уже совсем было собралась выйти к нему в гостиную, но леди камеристка нашла, что в моей новой причёске будет уместен черепаховый гребень. Из-за гребня я задержалась на одну минутку…

— Ах, простите, государыня! — огорчённо, даже сокрушённо вздохнула Друзелла. — Кто же знал!

— Дорогая, пожалуйста, не извиняйтесь, — ласково сказала Вильма. — Если бы вы не ушли за большой шкатулкой, история могла бы закончиться очень неприятно. Возможно, этот гребень спас кого-нибудь из нас. Так вот, леди Друзелла ушла за шкатулкой с гребнями и шпильками, а я осталась смотреться в зеркало. И вдруг… пожалуй, мне показалось, что через зеркало кто-то пытается обратиться. И при этом мне было очень не по себе… не умею описать… словно волоски на руках встают дыбом — если бы они были, если бы я была живая…

Резануло меня по сердцу — и я её обняла, а Тяпка привалилась к её ноге. Виллемина погладила её по голове, взяла мою руку и продолжала:

— Я не придумала ничего умнее, как раскрыть зеркало с помощью «зеркального телеграфа» нашего друга Ольгера. Я думала, что кому-то очень нужно и очень спешно, поэтому он рискнул позвать через зеркало, хоть это и опасно. И вот.

Она показала мне и Валору кончики пальцев, с которых ещё не испарился Ольгеров «телеграфный сироп».

— Но это был не вызов, — кивнул Валор, так и крутя в пальцах осколок.

— Да, — сказала Виллемина. — Ни я, ни особа, что находилась по ту сторону зеркала, не ожидали увидеть то, что увидели.

— Ох ты ж… — вырвалось у меня. Я повернула Вильму лицом к себе. — Это что, была Хаэла?!

— Не сомневаюсь, — сказала Вильма. — Дорогой Валор, эта особа, судя по всему, представляет ад при перелеском дворе — о ней мы знаем из данных внешней разведки, подтверждённых вампирами.

— След ада на стекле очевиден, государыня, — сказал Валор. — Я бы даже сказал, след демона. Мне очень не нравится.

— Мне тоже, — сказала Вильма со вздохом. — Какова, однако, бесцеремонность! Эта мерзавка решила взглянуть на меня и пыталась сделать это незаметно.

— Ну вот, теперь она знает, что у тебя задатки некромантки, — сказала я.

— Но что же мне было делать? — сказала Вильма. — Я швырнула флакон с маслом герани в её удивлённую физиономию — и тем прервала связь.

— Вы поступили правильно, государыня, — сказал Валор. — А наше дело — защитить зеркала. Сегодня на рассвете мы проводили «Мираж» с грузом, предназначенным для тритонов, и теперь я займусь защитой. Вместе с графом Ольгером, он мастер достигать сложных эффектов простыми методами.

— Очень разумно, — сказала Виллемина. — К сожалению, зеркала становятся всё более опасными.

— Оставим открытым то, что в нашей гостиной, — сказала я. — Туда ходят вампиры.

— Полагаю, меры предосторожности надо обсудить с вампирами, — сказала Вильма.

— А какая она? — спросила я. — Эта Хаэла? Ты видела её с гламором или без?

Виллемина задумалась.

— Не знаю… — проговорила она медленно. — Я ведь видела её совсем недолго… несколько мгновений только…

— Ага, и флаконом в морду! — фыркнула я.

Виллемина рассмеялась:

— Жуть, до чего ты вульгарная!

— Ах да, в очаровательное личико!

Теперь уже смеялся и Валор.

— Мне показалось, что она очень хороша собой, — сказала Виллемина. — Такая золотистая, атласная, пушистая брюнетка, какие встречаются среди кровных междугорских девушек. С великолепной фигурой, с открытыми плечами и шеей — и поднятыми волосами.

— Как у кокотки? — спросила я.

Виллемина чуть двинула плечом:

— Декольте не слишком низкое. Но платьице миленькое — из тяжёлого бархата, цвета очень тёмного вина или запёкшейся крови, как у роковых дам на древних портретах… Знаешь, эта салонная болтовня помогла мне понять, прикрывал ли её гламор, Карла. Да.

— Как ты догадалась?

— Я сказала: атласная, золотистая, пушистая кожа, — задумчиво сказала Виллемина. — Как у очень юных девушек. Но я не берусь судить, сколько дамочке лет. У неё не юное лицо, не то выражение, какое бывает у молоденьких девиц, а глаза… Они жуткие, Карла, дорогая. Не девичьи. Злобной старухи.

Друзелла, всё это время стоявшая тихо, как мышка, горестно вздохнула.

— Не бойтесь, дорогая, — ласково сказала Вильма. — Мы уже всё знаем и примем меры.

— Я задним числом боюсь, — сказала Друзелла. — Этакая мерзость… а если бы она навела порчу сквозь зеркало?

— Уже не наведёт, — сказала Виллемина. — Мы перейдём в гостиную, дорогая. Скажите, мессир Валор, эти осколки опасны?

— Нет, — сказал Валор. — Просто стекло. Я начертил над ними значок, закрывающий пути, практически сразу же, как увидел. След — только на этой стекляшке, я хочу её забрать и попробовать с нею поработать, прекрасная государыня.

Виллемина подала ему листок бумаги для заметок из небольшой пачки, и Валор завернул осколок.

— Вот видите, дорогая Друзелла, стёкла уже не опасны, — сказала Виллемина. — Пришлите, пожалуйста, убрать осколки и распорядитесь, чтобы сюда повесили новое зеркало. Мессиры некроманты потом осмотрят его и защитят от вторжений.

Друзелла присела и поклонилась.

Виллемина повернулась ко мне:

— Милая моя сестрёнка, у нас в гостиной сейчас будет довольно многолюдно — и прийти туда в рубашке, вероятно, было бы слишком смело?

Я прыснула:

— Сейчас оденусь.

— Я буду ждать тебя, — сказала Вильма и ушла в гостиную вместе с Валором.

Я одевалась в обществе Тяпки и думала.

Теперь гадина знает, что Вильма — тёмная государыня с настоящим Даром, хоть и слабым.

А ещё раньше узнала, что у нас теперь есть Ричард.

Выходит, она знает о нас больше, чем мы — о ней. Плохо.

Я взглянула на себя в маленькое зеркало, воткнула в волосы десяток шпилек, чтобы кудряшки не торчали дыбом, как пружины из сломанных часов, и решила, что уже вполне можно появиться в гостиной и не напугать гостей.

Да и вообще — это ведь наши друзья! А некоторые мои друзья и вовсе непричёсанной меня видели. Подумаешь! От этого ещё никто не умер.

И мы с Тяпкой вошли, когда в гостиной впрямь уже было много народу. Кроме Виллемины и Валора там были Норис, которому я обрадовалась, маршал Лиэр и незнакомый пожилой господин с добрым симпатичным лицом и усами как у ласкового котика. Мужчины встали, чтобы со мной поздороваться, Норис подвинул мне стул. Слушали все Ольгера. Ольгер торжественно читал газету:

— … стало возможным благодаря огромным успехам некромеханики! Здравствуйте, милая леди Карла! Новейшая некромеханическая кавалерия восхитила отважными рейдами и внезапными ударами по удалённым позициям врага, ничего не подозревавшего до самого последнего момента. Наш фронтовой корреспондент сообщает: некромеханический кавалерийский корпус, при поддержке огнём артиллерии, вместе с гренадерами её величества совершил смелый прорыв вперёд, войска освободили Чаячью Гавань и в настоящее время с боями движутся к Жемчужному Молу. Потери нашей доблестной армии невелики.

— И что, это правда? — спросила я. — Звучит здорово.

Ольгер протянул мне газету. Статья начиналась большой светокарточкой, изображавшей троих лихих фарфоровых кавалеристов в шлемах и каких-то штуковинах, похожих на кирасы, поверх шинелей. Один из них обнимал за шею игрушечную лошадку, как кавалеристы обычно обнимают живую лошадь: на череп лошади они нахлобучили венок из цветущих мальв.

Зрелище героическое, но из ряда вон выходящее.

— Если не считать обычных газетных восторженных воплей — правда, — сказал Лиэр. — Некромеханические лошадки до изумления хорошо показали себя. Откровенно говоря, я не верил в должной степени… всё-таки очень необычно… но некромеханика весьма пригодилась на поле боя. И вороны, да. Мы стараемся, чтобы некроманты работали по всему фронту. Везде, где они есть, вороны защищают живых солдат от жрунов. Изумительно эффективно. Фронтовики отмечают, что жруны стали охотиться с большой оглядкой… Но некроманты под ударом, конечно.

— У нас новое оружие, — сказал Норис. — И они наверняка будут искать методы противодействия.

— Они ищут, — кивнул Лиэр. — Из Западных Чащ пишут, что там нарвались на жрунов, изрыгающих вместо пламени ядовитый зелёный пар. Были, конечно, потери… от неожиданности больше. Сейчас таких сбивают воронами сразу, против ворон им деваться некуда, пар — не огонь. А личному составу выданы очки-консервы, потому что пар глаза разъедает, и марлевые повязки на рот и нос…

— Мы, мессир, разрабатываем маски посерьёзнее, — вставил Ольгер, отложив газету. — Из каучука, с алхимическим фильтром. На всякий случай.

— Алхимики — молодцы, — согласился Лиэр. — Но я чувствую, что ядовитыми гадами противник не ограничится. Мы готовим наступление — и у него наверняка найдутся ещё козыри… адские.

— Диверсии в тылу, — мрачно сказал Норис. — Мессир Броук в Беловодье сегодня, там был взрыв на оружейном заводе. С ним Жейнар… А у нас в городе Ален спит от случая к случаю: по крайней мере раз в неделю пытаются нагадить… простите. Мы несём потери. Последний пожар…

— Это ожидаемо, — сказал незнакомый мессир, похожий на котика. — Простите великодушно, леди рыцарь, с разрешения прекраснейшей государыни — Миль из дома Свежего Ветра, барон Солнцегорский. Так вот, ожидаемо, что они устраивают диверсии. Это, в некотором роде, нормально — их привычная тактика. Но её величество пригласила меня для того, чтобы я объяснил вам всем, мессиры и леди, а вы передали это своим подчинённым: мерзавцы не останутся безнаказанными. У нас тоже есть некоторые особые возможности.

Лиэр взглянул на него безнадёжно и печально, как взрослый на излишне восторженного ребёнка.

— Ваше ведомство, Миль, так давно не баловало добрыми вестями, что мы, окопная вошь — простите, дамы — уже и не ждём. Я слышал, в первые дни войны мы потеряли много верных людей по ту сторону границы…

— Слуги ада напали, как ад порекомендовал им, — сказал Миль. — Не слишком соблюдая условности. Объявили войну уже после её фактического начала, выслали наших дипломатов — но дипломаты не доехали до побережья… Всё это было тяжело, но сейчас военная удача потихоньку начинает поворачиваться к нам лицом. Проект «Лилия»…

— Диверсанты — мастера придумывать красивые названия для провальных операций, — хмыкнул Лиэр.

Миль огорчился, и усы у него опустились.

— Дорогой мессир маршал, вы несправедливы, — сказала Виллемина. — И напрасно не дали мессиру Милю договорить. Я осведомлена о проекте «Лилия», это по-настоящему серьёзно. Насколько я понимаю, прекраснейший мессир Миль, мы собираемся нанести первый удар в Зелёных Холмах?

Ольгер вздрогнул, будто его молния прошила.

— Мы все недооценили Лилию, — сказал Миль. — Она не намерена терять время в учебной части, а обучаться предпочитает в полевых условиях. Сегодня ночью они были в Зелёных Холмах, государыня. Мы предполагали, что это будет разведка, но получилась разведка боем.

— Ничего себе! — я аж привстала. — Мессир Миль, а они хоть что-нибудь оттуда унесли?

— Дальнейшая информация, — сказал Миль, воспрянувший духом и усами, — предназначена в основном для вас, леди-рыцарь, и для мессира Валора. Позвольте прочесть выдержки из доклада мессира Клая из дома Пёстрой Птахи — вне этих стен он теперь агент Ландыш.

— Красиво, — сказала я. — Что пишет?

Миль правильно делал: донесение от некроманта бесполезно читать простецам.

— Хм, вот, — начал Миль. — «Обращённые адмирала Олгрена проверили все зеркала на объекте. Предполагалось, что главной проблемой будет размер, но они обнаружили несколько рабочих зеркал, пригодных для перехода. Каждое зеркало было закрыто тройной розой от Приходящих в Ночи, причём знак нанесён на раму зеркала фабричным способом, а не кустарно».

— Обратите внимание, дорогие дамы, — сказал Валор, до тех пор молчавший. — Достопочтенные учёные, по-видимому, опасаются вампиров… неожиданно. Но тех, кого вы изволите называть «проектом „Лилия“», эти розы не удержат, если я верно понял красоту замысла?

— Скажу откровенно: мне непросто в этом разобраться, — признался Миль. — С вашего позволения, я лучше почитаю дальше. Мессир Ландыш — специалист, его слова вы поймёте вернее и точнее.

— Ах, продолжайте, пожалуйста, — сказала Виллемина. Она была настолько взволнована, что это чувствовалось по голосу.

— Продолжаю, — Миль перевернул лист. — «Нас проводили до самого стекла, открыли вход, но не смогли сопровождать на той стороне реальности. Как и ожидалось, защитная роза не помешала нам пройти в лабораторию. Наружный осмотр позволяет предположить, что зеркало использовалось не для связи, а для поиска: мы обнаружили на рабочем стеллаже пачку чёрных свечей и сосуд, наполненный, судя по всему, смесью раствора Белой Луны с кровью козла. В самой лаборатории было очень грязно, до такой степени, что я чувствовал что-то вроде тошноты и в голове мутилось. Думаю, тут крайне небрежно, без серьёзных мер предосторожности, общались с мелкими адскими сущностями. Стол для вскрытий и анатомические таблицы дают возможность предположить, что здесь работали с трупами, но следов неупокоенных душ я не нашёл».

— Душ там и не было, — хрипло вставил Ольгер. — А вот эти… от которых Клая тошнило… Отчаянный!

— «Пока До… э… Лилия размещала динамитные шашки, — продолжал Миль, — я собрал несколько исписанных листков и прихватил со стола папку с бумагами. Кроме того, моё внимание привлекли звёздочки и розы из тугоплавкого сплава, на которые чернокнижники Перелесья наносят знаки, удерживающие мелких демонов внутри материального тела. Я взял их в качестве образца. В это время снаружи, во дворе, послышался шум, будто кто-то поднял тревогу. Предположу, что среагировали не люди, а обитающие в лаборатории и вокруг адские существа. Мы с… Лилией дали знать сопровождающему, что работа закончена, он впустил нас за зеркало — и в последний момент Лилия не подожгла бикфордовы шнуры, а каким-то образом вызвала детонацию динамита. Взрыв получился очень мощным. Мне даже показалось, что мы ощутили толчок взрывной волны, а спустя мгновение зеркало разбилось за нами».

Только Миль закрыл рот, я тут же спросила:

— И где?!

И Ольгер тоже спросил:

— Где же?

— Что — где? — не понял Лиэр.

— Бумаги, — с лёгким удивлением и даже улыбкой в голосе сказал Валор. — Бумаги, которые наши драгоценные бойцы прихватили со стола в этом вертепе.

Миль постучал по кожаной папке, лежащей перед ним на столе:

— Вот здесь, леди и мессиры.

Мы переглянулись. Миль заметил — толковый.

— Мессир Ландыш уверил меня, — ответил он на наш незаданный вопрос, — что все бумаги прошли надлежащую обработку и вполне безопасны. Кроме того, он приложил листок с подробным описанием… как это у вас называется… артефактов, обнаруженных в этих бумагах.

— Вы компетентны, прекрасный мессир, — сказал Валор. — Это очень приятно видеть. А мой товарищ Клай похвально предусмотрителен, я в нём не ошибся.

— По-настоящему ценные сведения? — спросил Лиэр.

На его лице, сером и осунувшемся от усталости, появился явственный проблеск надежды.

Виллемина взглянула на меня — и, видимо, всё прочитала на моём лице. Впрочем, на Ольгере было написано то же самое.

— Берите выше, дорогой маршал, — весело сказала она. — Бесценные. Возможно, предотвращённые диверсии, спасённые жизни, а может, и больше, как знать. Дорогой мессир Миль, пожалуйста, отдайте некромантам бумаги. У них дух захватило, они уже готовы выпотрошить эту сокровищницу. Чем скорее они начнут, тем скорее информация поступит в ваше ведомство и мессиру Лиэру.

Миль, улыбаясь уютно, как добрый дядюшка, передал мне свою папку — и мне показалось, что на ней горит след Дара моего Клая. Тяпка прижалась к папке носом — и, наверное, сильно жалела, что не может внюхаться и обслюнявить, как это у собак принято.

— А эти штучки, которые он передал в опечатанном сосуде, — сказал Миль, — я велел доставить прямо к вам в лабораторию. Мало ли что.

— Неглупо! — сказала я. — Можно мы уйдём, государыня, а?

— Конечно, — сказала Вильма. Она была сплошное тепло и меня погрела. — Ищите, дорогие. Ищите. Всё необычное, новое, странное, жуткое — было бы нам интересно.

11

В наш каземат мы спускались бегом.

Клай собрал вкладки в большой сосуд с притёртой крышкой, из закалённого стекла.

— Вот правильно! — сказал Ольгер, рассматривая. — Такое стекло выдерживает сильный нагрев, если что.

Потянулся, но передумал — и сосуд взял Валор.

— Друзья мои, — сказал он, — будьте любезны отойти от меня на пару шагов. Вот так. Я хочу открыть и посмотреть. Наш дорогой Клай… да, он заклеил крышку бумажной ленточкой, а на ленточке — Закрывающее Слово. Отличная работа. То, что находится внутри, надёжно заперто. Наружу не проникает ничего — во всяком случае, я не чувствую, а мой Дар обычно хорошо отвечает на такие вещи.

— Валор, — вырвалось у меня, — осторожно!

— Пожалуйста, не беспокойтесь, деточка, — сказал Валор с явственной улыбкой в голосе. — Уверяю вас, мне приходилось трогать руками много всякой дряни… даже в те благословенные времена, когда эти кости были покрыты нежной кожей. И я выжил.

Он поднял банку к глазам и стал рассматривать. Встряхнул — Ольгер вздрогнул — и снова пригляделся.

— Никак не разберу, что написано на вкладышах, — сказал Валор с досадой. — Они закрывают друг друга, а верхний перевёрнут. Деточка, прошу вас, подайте, пожалуйста, пинцет. Отлично. Внимание, открываю.

Мы отшатнулись: мы оба с Ольгером почувствовали. Это было как серная вонь в лицо. Хорошо ещё, что только пару мгновений.

Валор вынул вкладыш пинцетом, рассмотрел гравировку и хмыкнул:

— Надеюсь, вы помните, мои дорогие, надпись на вкладышах в жрунов и… в плавунов, так ведь мы договорились называть морских гадов?

— «Огнь из ада — в этот труп — из этого трупа — во имя смерти — в живое, ради моей воли, силы и славы», — тут же продекламировал Ольгер, как прилежный студент. — Всё правильно?

— Да, — сказала я. — Всё точно.

— Кто сможет прочесть вот эту надпись? — Валор развернул вкладыш так, чтобы нам было видно.

— Ольгер, — сказала я, — я староперелесский не понимаю же!

— «Огнь из ада — в эти трупы, — прочёл Ольгер, меняясь в лице. — Из их совокупности — во имя смерти — в живое, ради моей воли, силы и славы». Из их совокупности…

Я сглотнула. Думала, не стошнило бы Ольгеру под ноги.

— Да, — невозмутимо сказал Валор. Пожалуй, с какой-то даже удовлетворённостью, довольным тоном сказал, будто ему нравилось услышанное. — Мы начинаем производить впечатление, друзья мои. Наши успехи на фронте были оценены по достоинству.

— Почему? — удивилась я. — При чём тут…

— Не надо спешить и волноваться, деточка, — ласково сказал Валор. — Надо подумать. Вы ведь слышали: некромеханическая кавалерия пошла в прорыв, а птички загнали жрунов за линию фронта. От себя добавлю: драконы уничтожили железнодорожный узел в районе Западных Чащ. Принесли взрывчатку и сбросили её на эшелон с горючкой и бомбами. Наш юный друг Лаурлиаэ рассказывал, что зарево было видно с высоты их полёта два дня.

Ольгер присвистнул.

— Не свисти, накличешь, — вырвалось у меня, но я не боялась, что он накличет.

Новости просто мёдом на душу легли.

— Драконы их сильно впечатляют, — сказал Ольгер. — Вот и Ричард рассказывал…

— Это они ещё плохо знакомы с русалками, — сказал Валор. — Они считают, что могут кормить морским народом своих неживых тварей. Ну да это ненадолго. На «Мираже» в русалочий город отправились не только наше посольство с добрым словом, но и подарки от нашей доброй государыни. А… другой… подводный корабль…

— Какой другой? — удивилась я пуще прежнего. — У нас же пока один!

— Это вы так думаете, милая деточка, — сказал Валор почти весело. — А вот островитяне, к примеру, думают иначе. Наш друг, мессир Ольгер, прочёл статью ещё до того, как вы пришли в гостиную, поэтому вы и не в курсе дела.

— Какую статью? — спросила я у Ольгера.

— А! Что наши моряки проводили особые учения у Синего мыса, — с готовностью пояснил Ольгер. — И старая баржа «Весёлая Лола», которую собирались разрезать на металлолом, была подорвана новейшей торпедой, запущенной подводным кораблём. Для пуска теперь даже не надо всплывать на поверхность. Одного залпа оказалось достаточно — взрыв получился большой силы.

— Это правда, — сказал Валор. — Моряки рассказывают, серьёзно рвануло. А островитяне крутились поблизости от Синего мыса, наблюдали за учениями с миноносца «Резвый». Сразу после взрыва ушли на юг. Предположу — докладывать.

— Как неосторожно, — сказала я с досадой. — Теперь они знают же! И про второй подводный корабль, и про новейшие торпеды! Надо же было устроить им это представление…

— Вот именно — представление, милая моя и наивная Карла, — сказал Валор. — У нас ведь только один подводный корабль. На старую баржу погрузили несколько бочек горючки, а наш товарищ тритон под водой пронёс и поставил на борт баржи магнитную мину с часовым механизмом. Как вы думаете, стоило с шиком взорвать старую посудину, чтобы островитяне уверились в нашем новейшем и страшном оружии?

— Ничего себе! — восторженно завопил Ольгер, даже Тяпка тявкнула.

Мне тоже захотелось радостно вопить, — но тут я вспомнила про вкладыши.

— А при чём тут это представление и дохлые птички? — спросила я. — Придумано здорово, но ведь какой-то кошмар намечается, Валор! Какую мерзость они там планируют?

— Наверняка в документах написано, — сказал Ольгер.

— Несомненно, — кивнул Валор. — А представление вот при чём: по ту сторону фронта определённо собирались пройти по побережью, нигде особенно не задерживаясь, сжигая всё на своём пути, убивая и калеча бегущих в безумном ужасе людей. Если бы не государыня и не наша команда — так бы, бесспорно, и случилось. Представьте: что стало бы, направь Перелесье ад на старую армию? Без реформ?

Мы представили. Я содрогнулась.

— Не остановили бы, — сказал Ольгер. — Вот и в Перелесье… ад некому же было останавливать! И Девятиозерье, помните? Они ж уже и распластались перед Рандольфом, ещё и не видя толком ничего! Потому что очень страшно, ужасный ужас же!

— Именно, — сказал Валор. — Так вот, если они собирались скормить Прибережье аду в один глоток, очевидно, продумывать особенно богатый арсенал им и не нужно было. Серые твари, жруны пары разновидностей — и предовольно с нас. И вдруг, вместо того чтобы разбегаться, визжа от страха, мы начали огрызаться. Этакая неожиданная неприятность.

— И они тогда начали вытряхивать всё адское барахло, — кивнул Ольгер. — Всю дрянь, какой занимались из любопытства только. Или для развлечения. Начали перебирать, что может пойти в дело. Вы ведь об этом, мессир Валор?

— Не обязательно, — сказала я мрачно. — Может, и придумывают новенькое на ходу. Как мы. Они же в таком же положении теперь! Не знают, с какой стороны мы ударим!

— Это да, — вставил Ольгер.

— Не совсем в таком же, — сказал Валор. — Ад довольно однообразен. Вы же видите, — он встряхнул пинцет с зажатым в нём вкладышем, — снова практически тот же самый обряд. Они там будут сочинять разные варианты оболочек для демонов… пока я ничего принципиально нового не вижу.

Ольгер не выдержал.

— Леди, дорогая, — сказал он, — а откройте папочку? Поглядим!

Валор аккуратно вернул вкладыш в банку и закрыл крышку. А я открыла папку.

Эти гады половину переписки вели на староперелесском! Не на языке Прародины, как некроманты, а на этом своём древнем диалекте, который никто и не знает! Тоже мне, Святой Альянс! Где же единство?!

— Древнего языка Севера мало, верно? — сказал Валор с явственной улыбочкой в голосе, несколько даже ехидной. — И языка Прародины мало. Когда кончится война, вам, милая деточка, надо будет брать уроки ашурийского и перелесского.

Я выдернула листок из папки — исчёрканный такими каракулями, что и хорошее знание языка не особо поможет разобраться, — и сунула его Ольгеру в руки:

— Читай!

Ольгер ухмыльнулся, взял, взглянул — и изменился в лице.

— Это письмо, — сказал он упавшим голосом.

— Да читай же! — рявкнула я.

— «Приветствую, благородный мессир Хегер, — начал читать Ольгер. — Сразу отмечу, что мощности пока не хватает. Более глубокие круги требуют обрядов совершенно другого уровня и недоступных пока систем безопасности. Обращаться же к шестой или седьмой сфере не рекомендуют даже наши кураторы. Вам придётся обходиться тем, что есть. Возможности стандартные…»

— Куда?! — не выдержала я. — Куда они лезть хотят?! В шестую сферу ада?!

— Ну вот видите, дорогая, у них там есть кто-то относительно здравомыслящий, — заметил Валор. — А системы безопасности им впрямь недоступны. Похоже, со Святым Словом они не работают или почти не работают.

— Или оно с ними не работает, — сказал Ольгер. — Не думаю, что у них так уж прекрасно с благодатью! Слушайте: «Леди не гарантирует удачи, даже если удвоить поставки сырья для участия в обрядах, и Святая Земля пока молчит».

И тут громко и радостно залаяла Тяпка и поскакала к лестнице.

— Кто-то идёт? — Ольгер дёрнулся за ней.

— Это Преподобный Грейд, — уже совершенно умиротворённо сообщил Валор. — Очень хорошо, что он нашёл время. Я утром отправил ему записку.

И действительно: Преподобный к нам спускался — и мы с Ольгером подхватили его под ручки и помогли.

— Здравствуйте, дети мои, — проворковал Грейд. — Вот спасибо… Здравствуйте, Валор. Ну, показывайте, что там ваша братия во Сумерках добыла, показывайте, прелюбопытно…

Я думала, он уехал в новую резиденцию Иерарха. А он, оказывается, специально остался помогать… Это нам повезло. Всё-таки он очень многое знает и может.

Валор подвинул Преподобному кресло и подал часть бумаг:

— Новости не слишком радуют, Преподобный отче, можете сами убедиться. Кто-то на той стороне пытается общаться с адскими владыками шестой сферы.

Грейд ёрзнул, будто сидеть ему стало неудобно. Вынул очки и надел их на нос, углубился в чтение. Тоже читал по-староперелесски — и я устыдилась собственного невежества. А думала, знаю языки…

Теперь они все читали, а я мучилась. Закопались по уши, физиономии внимательные такие, напряжённые, встревоженные — ну что им девица какая-то еле грамотная…

Терпения у меня хватило только на пару минут — и я рявкнула:

— Интересно, да? А я?

И Тяпка гавкнула. Из солидарности.

А они будто разом очнулись.

— Смотри! — Ольгер протянул мне лист. — Взгляни на это! «Рекомендуем использовать туши павших лошадей и любой сельскохозяйственной скотины, совокупляя с человеческими трупами, приблизительно подходящими по размеру. Обряд номер шестнадцать-три, стандартный»! Стандартный! И дальше — о призыве демонов-воинов из верхних сфер, я не демонолог, но это ведь те, что в жрунах, да?

Я не могла прочесть текст, но там были звезда и схема, красноречивые и омерзительные. Грейд забрал лист и принялся внимательно его рассматривать.

— Наша некромеханическая кавалерия встала им костью в горле, — кивнул Валор. — И они пытаются принять меры.

— Костью в горле, коли на то пошло, им встали все наши фарфоровые герои, — грустно сказал Грейд. — Среди бумаг, что вы дали мне, Валор, рапорт с фронта. Некий полковник Рохар возмущается, что технология прибережцев до сих пор не используется особистами Перелесья. Извольте взглянуть, — он снова взял бумаги, которые изучал, закрыл ими мерзкую звезду. — Вот это место: «Новые поднятые — не то что стандартные кадавры. В их поведении на поле боя ощущается свободная воля, они легко принимают и меняют решения, сообразуясь с обстановкой. Ведут себя разумно, рационально, как опытные бойцы. При этом очевидно не чувствуют страха, боли, усталости и голода. Пока в штабе кокетничают с Теми, пытаясь выпросить хоть каких-то преференций, противник создаёт мощную армию совершенно нового типа. Мои люди ведь отправляли образцы в Ставку. Где ответ? Создаётся впечатление, что Особый Отдел вообще не следит за происходящим на фронте, витая где-то в высших философских и оккультных сферах!»

Каждое слово, которое он прочёл, жгло меня огнём, поднимая Дар, — слёзы сами собой потекли. Горячие.

— Образцы, — пробормотала я. — Какие же гады!

Валор чуть коснулся моей руки:

— Война, деточка. Увы, война. Вы же понимаете, с кем именно мы воюем.

— Как вы думаете, Валор, — сказала я и случайно шмыгнула носом, — они ведь «образцами» называют мёртвых? Некромеханические тела же? Не пленных?

Валор опустил ресницы — и это мне не понравилось.

— Хм… видите ли, деточка… — сказал он, собирая бумаги, — судя по этому письму, у этого Рохара не было возможностей наблюдать поведение фарфоровых воинов в плену… Поэтому, надеюсь, речь идёт об останках… Но уверенно утверждать, что наши фарфоровые бойцы ни разу не попадали в плен, несколько опрометчиво, мне кажется.

— Не взять их в плен! — встрял Ольгер, взъерошился, и глаза у него блестели. — Сравните, леди: наш боец — и эта кислая погань! Да он один — против семерых, запросто же! Силища! Бронза же! — и вдруг запнулся, будто на стену налетел.

— Ты чего замолчал? — спросила я.

— Ну там… — промямлил Ольгер. — Я подумал, если вот взрыв… граната или что…

Без рук и ног, тут же представила я. С чистым разумом в этом увечном механизме…

На миг мне захотелось скулить и выть — и Грейд очень кстати сказал:

— Дети мои, мы отвлекаемся от важных задач на чувства. Возлюбленные мои, дорогая паства, зачем смущать себе души, мы ведь ничего здесь не исправим, никому не поможем. Слышите, милая леди? Вы так только сердце себе надорвёте. Потом и оплачем, и помолимся. А пока обратимся к этим бумагам.

— Против жрунов, поставленных на четыре кости, наши птицы будут работать не так хорошо, как против летающих тварей, — мрачно сказал Валор. — Я представляю это так: торс с руками они будут крепить на место лошадиной шеи… и адский огонь, очевидно. Серьёзный противник.

— Они хотят сделать много! — сказала я почти в отчаянии. — Налепить из всей палой скотины, которую найдут! Это проще, чем летающих! У них на поток уже поставлено…

— Эликсир против адского пламени, — заикнулся Ольгер. — И звёздочки…

Но уверенности в его голосе я не услышала.

— Дети мои, — с улыбкой в голосе сказал Грейд, — я, конечно, не генерал, но…

Меня потрясла эта улыбка — и, похоже, не только меня.

— Грубее же, чем летающие! — сказал Ольгер. — И вообще… надёжнее…

— Дорогой граф, дайте же отцу Преподобному сказать, — а вот Валор, кажется, надеялся на лучшее.

— Летающие и плавающие гады — это было воистину страшно, — сказал Грейд. — Ново! Но бегающие по земле твари — это ведь что-то вполне знакомое со дня сотворения мира. А значит, господа военные найдут на них управу легче, чем на крылатых. Я бы поглядел, как четвероногие твари пройдут все эти защитные полосы, с рвами, колючей проволокой, заграждениями… ведь перелететь-то не могут. Все эти укрепления, мне мыслится, остановят их так же, как и простую кавалерию.

Валор поблагодарил Грейда глубоким поклоном, как в прежние века.

— Чрезвычайно признателен вам, отец Преподобный, — сказал он и обратился к нам. — Стоит их остановить, как они сделаются мишенями. Для наших птиц, для драконов, для артиллерии — для кого угодно. Они уязвимы.

Ольгер усмехнулся:

— Помню, государыня сказала, что против плавунов лучшее — глубинная бомба. И на этих — даже Святого Слова не надо, верно. Артиллеристы их размотают!

— Ага, так просто! — закричала я. — С огнём!

— Огонь против огня, деточка, — сказал Валор. — Главное, что нужно сделать — это предупредить штабных, чтобы сообщили в войска. Кого ждать. Это уже немало.

12

Мы составили для Королевского Штаба большой доклад. Подробный.

Валор записал его прекрасным старомодным почерком, а мы все ему подсказывали, что нужно упомянуть, чтобы точно ничего не забыть и не пропустить.

Про четвероногих жрунов. Мы приложили схему, которую нашли в бумагах: он был такой же, как мы уже вскрывали, чернокнижники Перелесья использовали один образчик на всех. Внутри почти пустой: не туша, а громадный желудок, с зубастой пастью на брюхе. В лёгкие они вставляли вкладыш — и через него шла струя огня через воронку на месте башки. А как они сплавляли кости, сращивали позвоночник — мы не поняли. Это для них было дело привычное, они уже хорошо такое отработали, поэтому и не написали о методике.

Про демонов-наблюдателей из третьей сферы. Зараза. Это было в высокой степени паршиво, потому что всевидящее око этих тварей наверняка всё время направлялось на наши войска, а может, куда-то дальше тоже. И мы здорово пали бы духом, если бы не Грейд.

— Не всевидящее, — поправил он, когда Ольгер начал печально развивать эту мысль. — Всевидящее — только у Вседержителя. Никакой демон, никакое адское отродье не разглядит того, на что взирает Око истинно Всевидящее. Внутренность храма, скажем.

— На передовой позиции? Хм… — усомнился Валор.

— В Писании сказано: «Мир — храм Мне, когда вы собрались в честь Мою и во имя добра», — совершенно невозмутимо процитировал Грейд. — Пишите, Валор, дорогой: места, назначенные для ночлега воинов, равно как и лазареты… что ещё там у них… укрепления какие-нибудь, блиндажи, да? — капеллану надлежит обойти с молитвой «Даруй защиту в храме Твоём детям Твоим». Пушки, снаряды, лошадей и иное оружие и средства — предписываю капелланам благословлять по тому же чину, каким благословляют одежды и кубок для изгнания нечистого…

Ольгер хотел хихикнуть, попытался сдержаться и хрюкнул — Валор только головой покачал. А я спросила:

— Не слишком ли круто закладываете, Преподобный отче? Чтоб снаряды благословлять, как священный кубок?

— Отчего же? — Грейд самодовольно ухмыльнулся. — Что кубок, что снаряды — всё суть орудия изгнания ада. В очах Господа — какая разница?

— Убедительно, — заметил Валор.

Я тоже подумала, что убедительно. У Святого Ордена были веками отработанные, проверенные методы.

— Вот! — Грейд поднял палец. — И наконец… пишите-пишите, Валор: если команде воинов… правильно, да? Команде?

— Группе, — сказал Валор.

— Хорошо. Если группе воинов надлежит отправляться на разведку или на иное тайное дело, капеллан должен на прощанье дать им поцеловать Око и прочесть молитву во благословение трудов храмовой братии.

— Они же вот вообще не монахи! — не выдержала я.

— Но мир есть Его храм, — совершенно невозмутимо возразил Грейд. — А воины служат в этом храме и этому храму, во имя Господа и добра. Верно я говорю?

Валор принялся это записывать. А я подумала, что казуистика Святого Слова не слабее любой адской, — и если Грейд прав, то килькин хвост они получат вместо ценной информации.

Мы доделали доклад, а я думала, что когда-то, в стародавние времена, ещё до того, как всякие гады из Святого Ордена предали и казнили наставника Эргла, аду вообще не было ходу в человеческий мир. Священники вместе с некромантами заделывали все дыры от нечистых тварей, как от крыс. Засыпали битым стеклом священных знаков — и молитвой замуровывали наглухо.

Надо же было так всё поломать! Что мы, люди, за существа такие?! Лишь бы поломать всё… ради сиюминутной выгоды…

Ольгер и Грейд остались в нашем каземате: Грейд — разбирать шифр в какой-то таблице, а Ольгер — возиться с алхимическими текстами, которые тоже оказались в этой папке. А мы с Валором пошли в Штаб.

Было странно видеть яркий день самого начала лета, солнечную сетку на паркете под окнами… Ночные жители выбрались из своего подземелья в неподобающее время.

Мы прошли по галерее, потом — по площади Дворца, а я думала: насколько же тут всё изменилось за время правления Виллемины… и за месяцы войны. Не видно светских бездельников вообще, только дворцовая прислуга, святые наставники, медики, военные, мессиры работяги… Меня удивили пробежавшие от Штаба до мотора молодые офицеры со странными эмблемами на рукавах: белая маска, как театральная, на чёрном гербовом щите. Капитаны непонятно какого рода войск.

— Валор, — спросила я, — а маска — это чей шеврон? Разве такие есть?

— Медико-ремонтная часть некромеханических войск, — сказал Валор. — Обоз наших фарфоровых ребят. Там ведь война, деточка. И их, к сожалению, тоже ранят, им порой требуется срочная помощь. Можете считать, дорогая, что это подразделение имени Фогеля.

— У нас что, столько фарфоровых? — поразилась я.

Валор грустно кивнул:

— Достаточно, чтобы им уже требовались свои лазареты. Не стоит также забывать и о некромеханической кавалерии: лошадки — штука дорогая, ценная. Им тоже требуется ремонт. Не бросать же полезную, хоть и несомненно мёртвую скотину на поле боя с поломанными ногами, когда специалист может за пару часов заменить шарниры или поставить другую кость.

Я вдруг вспомнила одну забавную вещь и даже невольно улыбнулась:

— Только не говорите про «несомненно мёртвую» Жейнару, Валор! Он обожает эту игрушку. Приделал ей кожаные уши, гриву из расплетённого каната — говорит, что так красивее. Гнедок! Зовёт коняшку Гнедок! Движет мастерски и хвастается гвардейцам, что мёртвый коник всё, мол, понимает!

Валор остановился, чтобы потрепать по голове Тяпку.

— Думаю, деточка, он попросту завидует вам. У вас есть некромеханическая собака с живой душой, уникальный зверь… а все мальчики страстно желают иметь собак и лошадей. За неимением живых — на худой конец сойдут и игрушечные. В конце концов, досточтимый предок нашей государыни тоже развлекался некромеханическим зверьём — мне даже встречалось у кого-то из летописцев упоминание, что у его лошадки была звучная кличка.

Я вспомнила светокарточку, где фарфоровые кавалеристы напялили венок на череп своей лошади, и подумала, что Валор, видимо, прав.

Вильму мы в Штабе не застали, зато застали Миля, Лиэра и нескольких генералов. Там были старенький генерал Тогль, которого я знала, пухлый генерал с бакенбардами, которого я забыла, как зовут, пара незнакомых генералов, и один генерал был фарфоровый! Фарфоровый! У него было красивое обветренное лицо работы Рауля, с жёсткими скулами и яркими глазами, длинная лихая чёлка, как у кавалеристов, и крылатый череп на шевроне. И осанка в струнку — а это не от протеза зависело, это зависело от души.

Лихой он был при жизни — и сейчас, видимо, не менее лихой.

Его шеврон мне уже и объяснять было не надо: и так понятно. Это некромеханическая кавалерия. Рохар, адский холуй, кое в чём был прав: у нас уже складывались новые рода войск — и своя символика у них, и свои традиции, наверное.

Мне показалось, что остальные генералы чуть-чуть косились. Но маршал — вот совсем нет! Лиэр смотрел на фарфорового тепло, не просто деловито. И Миль, кажется, тоже. Они возлагали на него надежды — и, уж наверное, не зря возлагали.

Он представился нам вместе с другими генералами. Его звали Эгли, Эгли из дома Серебряного Ливня — и именно с ним мне хотелось поговорить больше всего.

— Вы же, мессир, кавалерист, да? — спросила я.

Он поклонился, как на балу, и щёлкнул каблуками, чтобы шпоры лязгнули. Франты они, эти кавалеристы! Будто их некромеханическим лошадкам так уж нужны шпоры, чтобы их носить! Просто нравится производить впечатление, вот и всё.

И я ему достала лист с чертежом.

— Смотрите, мессир Эгли: это, получается, ваш будущий противник.

Изучали, конечно, все. Но я оказалась права: фарфоровые всегда были на острие атаки — или на острие прорыва, а значит, всю адскую гадость первым делом спускали на них.

Генералы рассматривали чертёж и задавали вопросы нам с Валором — и меня очень погрело и утешило, что Эгли выглядел почти так же невозмутимо, как Валор.

— Пулемётные очереди рубят жруна сурово, — сказал он с этакой усмешечкой в тоне. — Если хорошо попасть, то эти их поганые вкладыши вылетают из тушки вместе с осколками костей. А некоторые из моих ребят охотятся с междугорскими дробовиками. Дробь тоже неплохо спускает гада с небес на землю. Что до этих четвероногих — это, прекраснейшая леди, не такое уж и удачное конструктивное решение. Потому что ножки уязвимые: срезать из пулемёта или дробью хорошо попасть — и всё, бери его голыми руками.

— А огонь? — спросила я.

— А граната? — так же чуть ли не весело спросил Эгли. — Закидываешь подарочек в их эту адскую дыру — и прощай, бедняжка, прощай.

Я хихикнула. Он был такой бравый, что мне просто любоваться хотелось.

— Я полагаю, — сказал Валор, — вам известны их уязвимые места?

— Да, дорогой мессир, — сказал Эгли. — Они от нас по этим местам уже изрядно получили.

Его манера, по-моему, очень благотворно действовала на остальных генералов. Они увлеклись, перестали коситься, внимательно слушали — и кто-то зарисовывал схему в блокнот. Мы рассказывали, а Лиэр показывал на карте, где можно ждать гадов.

По карте выходило совсем грустно. Потому что в районе Западных Чащ они ломились через границу в нескольких местах сразу, а Жемчужный Мол они держали с двух сторон: островитяне наносили удары с моря, а перелесцы — через Девятиозерье. Лиэр черкал красным карандашом движение армий. Когда я увидела, на какой территории идут бои, мне стало всерьёз нехорошо.

Виллемина не показывала мне карту. Не то чтобы запрещала на неё смотреть, но вела себя так, будто это неважно. Сейчас я понимала почему.

Чтобы я не пала духом.

Я честно постаралась не пасть. Они смогут. Наши воины — и фарфоровая кавалерия Эгли. Наш флот — и «Мираж». Карта выглядит ужасно… но… мы всё равно сильнее.

— Перейдём к следующему вопросу, мессиры, — напомнил Валор.

И я отследила, как у мессиров лица менялись, пока он читал. Когда речь шла о получении сведений от ада — лица у генералов, да и у Лиэра, погасли, будто кто внутренний свет за ними задул. Мне это было уже знакомо: они все делались такими, когда им казалось, что ад непобедим. Но Валор читал дальше — мессиры защитники оживились, а когда Валор начал излагать предложения Преподобного Грейда, кое-кому уже, по-моему, захотелось неприлично заржать.

— Красота, мессиры! — восхищённо выдал генерал Эгли сразу, как только Валор дочитал до конца. — Не знаю, как вы, но мои ребята даже не монахи, а светлое воинство Божье, души почти бесплотные и совсем безгрешные. Мы просто временно задержались в лучшем из миров по дороге в рай. Так что целиком приветствую эту методу, мессир Валор. И прошу записать на отдельной бумаге эти молитвы — передам капеллану.

— Кхм, ну да, — заметил пухлый, ах да, генерал Гелл. — То-то же по всем фронтам сплетничают, что летучая некрокавалерия не может пьянствовать, а потому ударилась в амуры со всем, что носит юбку, не различая ни гражданства девиц, ни прочих условностей…

— Кто ж виноват, что женщины всегда обожали кавалеристов? — невозмутимо парировал Эгли. — Орлы не делают ничего дурного. Нужно же им хоть чем-то отвлекаться от ужасов войны…

— Вы уклоняетесь от темы разговора, мессиры, — сказал Лиэр. — Что же касается предложения Преподобного… Валор, вы полагаете, что в этом впрямь есть смысл?

— Ну мессир Лиэр! — не выдержала я. — Вы же видите: это же война символов! И наши союзники — высшие силы в большой степени! Или как-то так вышло, что вы уже больше верите в некромантские звёзды, чем в молитву?

Лиэр смутился.

— В силе ваших… так сказать… языческих символов… у меня были поводы убедиться, — сказал он, но довольно неуверенным тоном.

— Ну что вы, ваше высокопревосходительство, — заметил генерал Тогль. — Это же не языческие, это, выходит, тоже священные символы… только церковь Сердца Мира и Святой Розы их не признаёт. Но наша-то признаёт, стало быть — идут наравне с освящёнными знаками…

— И всё-таки мне тоже сомнительно, — сказал незнакомый мне генерал Динг, в порошинках, въевшихся в лицо, как в веснушках. — Все молятся, да не всякая молитва доходит…

— Для этого у вас капелланы, — сказала я. — Чтобы объяснять, как правильно молиться, что вы, в самом деле…

— О силе молитвы вы можете проконсультироваться у мессира Эгли, дорогие мессиры, — сказал Валор. — Фарфоровое воинство немало об этом знает.

— Это да, — сказал Эгли, и прозвучало серьёзнее, чем всё, что он говорил до этого. — Я хорошо помню… свет, — но надолго его не хватило. — Конечно, мы все уверены, — тут же выдал он. — Мы же практически ангелы!

Бывают же настолько несерьёзные генералы, подумала я. Впрочем, он наверняка великолепен в бою — недаром же его летучих кидают в самое пекло… а хохмит, чтобы не сойти с ума от тоски и потерь.

А может, он просто хорошо знал Лиэра, — потому что на маршала его шуточки подействовали даже лучше, чем наши аргументы. И Лиэр подписал приказ по армии, уточнив, что нужно прямо типографским способом напечатать для личного состава специальные брошюрки с особенно важными молитвами. Чтобы всё время были под рукой.

Миль помалкивал, слушал и кивал: он очень одобрял, его кошачьи усы воодушевлённо топорщились.

Мы пообещали всяческое содействие, держать в курсе, разобраться с алхимическим шифром, сообщать обо всём, что хоть как-то сможет помочь нашей армии, оставили военных обсуждать частности — и распрощались.

Валор пошёл вниз, помогать Ольгеру и Грейду. А меня накрыло таким сильным желанием увидеть Виллемину, что я решила непременно её разыскать.

Разумно было бы спросить у Друзеллы или дежурного лакея. Но мне хотелось не разумнее, а быстрее — я сказала Тяпке: «Ищи нашу Вильму» — и побежала за ней. Элементарно же!

А Вильма разговаривала с Рашем в нашей гостиной. Тяпка к ней поскакала с радостным лаем, Вильма гладила её, улыбалась и качала головой, а Раш вскочил, чтобы поцеловать мне руку.

Клешню. Без перчатки.

А я ему руку пожала. Раш скверно выглядел, осунулся и постарел, но был по обыкновению франтоват, с гвоздикой в петлице, с тем самым блокнотом в обложке из тонкой тиснёной кожи с золотыми уголками. Улыбался, хоть и устало.

Виллемина подошла и обняла меня.

— Прости, — сказала я тихонько. — Я помешала? Просто, знаешь, очень нужно было тебя видеть. И мессиру Рашу я ужасно рада. Ты очень занята?

Вильма улыбнулась, восхитительно, как живая:

— Я занимаюсь отвратительной домашней работой, милая моя сестричка: мы с нашим драгоценным мессиром Рашем сводим счета. Я прикидываю, хватит ли мне на рыбу и на зелень, останется ли на уголь — и не стоит ли заложить колье, чтобы расплатиться с прачкой.

— Колье — не надо, драгоценная государыня, — ласково сказал Раш. — Мы справимся.

— Потому что серьги мы уже заложили, — кивнула Вильма с печальным смешком. — Да, дорогой друг мой, это была славная игра. Мы прошли по самому краю.

— Нам грозил какой-то ужас? — спросила я. Даже в животе стало холодно.

Вильма поправила мой локон, который опять выскочил из-под шпильки:

— Нам всегда грозит какой-то ужас, милая моя Карла. Это наше нормальное состояние. Я думаю, Господь имел в виду, что короли затем и нужны, чтобы ужас только грозил, никогда не претворяя угрозы в реальность… По крайней мере, мне представляется, что это моя работа.

— Мой бедный государь Гелхард гордился бы вами, ваше прекраснейшее величество, — сказал Раш, глядя на Виллемину не как на королеву, а как на Мельду, например. — Меня восхищает ваш спокойный разум.

— Если вы о займе, который предлагал мой папенька, — сказала Виллемина, — то мной руководил не только расчёт, но и опыт. Папенька нежно любит меня, но это не значит, что я, доверившись ему, рискну независимостью страны. Несмотря на нежнейшую отеческую любовь, он не упустит своего, а хватка у него стальная. Я была неистово рада, когда мы нашли чем расплатиться. Предпочитаю брать в долг у наших банкиров.

— Нам очень повезло с ценами на горючку, сахар и чугун, — сказал Раш. — Особенно на сахар.

— Мессир Раш — ясновидящий, — сказала мне Виллемина. — Или это Божье чудо, или это ангелы небесные ему нашептали, что сахар подскочит в цене.

— Как вы изволили сказать, — улыбнулся Раш, — мной руководил не только расчёт, но и опыт. И нам остаётся только наблюдать и выбирать удачные моменты.

Я слушала их и думала: военных я понимаю. Во всяком случае, в Штабе у меня не бывает такого чувства, будто военные говорят по-ашурийски. А вот Вильма и Раш иногда переходят на какой-то нечеловеческий язык, который я не понимаю вовсе.

Вот что же хорошего в том, что подорожал сахар? Наоборот, плохо…

— Интересно: кто-нибудь ещё менял сахар на винтовки или мы первые? — сказала Виллемина, смеясь, и я поняла. — И попрошу вас, дорогой мессир Раш, передать прекраснейшим мэтрам Югерсу и Лонду, что они блистательны, что я желала бы видеть их при дворе. Я всерьёз подумываю, не вручить ли им ордена «За заслуги перед Отечеством и Короной», на синей ленте.

— Возможно, — улыбнулся Раш.

— А кто они? — спросила я.

— Мэтр Югерс из дома Белых Цветов — сахарозаводчик, — сказала Виллемина. — Он не только выполнил наш заказ так быстро, как смог, он ещё и финансирует лабораторию Фогеля и его мастерские. Освоил трансмутацию сахара в одушевлённый фарфор, вопреки всем законам алхимии… И вдобавок наладил выпуск воды с сиропом, грошовой — и в армию, и для наших детей. Ты ведь слышала: сахар подорожал. А сладкого сильнее всего хочется, когда тревожно и нехорошо на душе.

— Надо же, — сказала я. — Удивительно. Честно говоря, я никогда не была особенно высокого мнения обо всяких заводчиках, особенно после того, как в тебя стрелял этот гад Кнолль… А тут человек всерьёз помогает.

— Дорогая моя Карла, — сказала Виллемина, — в любой деятельности есть место творчеству и добру. Мэтр Югерс — гений в своём роде. И мэтр Лонд из дома Тёплого Очага, полагаю, тоже: он сделал прелюбопытное изобретение, которое сохранит для нас немало денег… а быть может, и жизней, как знать.

— Он оружейник? — спросила я.

Они с Рашем переглянулись и улыбнулись.

— Еда на фронте так же важна, как снаряды, — сказала Виллемина. — Он ресторатор, вдобавок потомственный. Трактир «Тёплый Очаг» — любимое место у гуляющей по набережной публики, у маяка.

— Он изобрёл новые котлеты? — хихикнула я.

— Он изобрёл способ сохранить котлеты очень надолго, — сказал Раш.

— На сколько? — хмыкнула я. — На два дня? На три? Через три дня от любой котлеты и мухи откажутся.

— Он ручается за два месяца, — сказала Виллемина. — Думает, что можно хранить и дольше, просто дольше не пробовал.

— Вот уж пусть сам ест котлету, которая пролежала два месяца!

— Я пробовал, дорогая леди-рыцарь, — сказал Раш. — Не котлету, правда. Заливное варёное мясо и рыбу в белом соусе. Не только съедобно, но и вкусно. И такая еда теперь будет готовиться для армии: её очень легко хранить и доставлять.

— Серьёзно? Так это алхимический способ? — я начала понимать.

— Не совсем, — сказал Раш. — Правда, процесс непростой. Насколько я понимаю, он герметично запаивает еду в банку из тонкой жести, а потом весьма сильно её нагревает особым образом. Когда банка остывает — еда готова и может храниться в таком виде недели, даже месяцы. И представьте, насколько это легко в походе: просто откупорил банку. Содержимое можно разогреть или, при большой спешке, съесть холодным. Мэтру Лонду пришлось оставить свою уютную кухню: он разворачивает заводское производство. Там уже готовят тысячи порций в день. Для армии, для беженцев — и мало ли, для чего ещё может понадобиться.

Я представила и оценила. Банки! Чего проще — перевозить банки с готовой едой, да ещё и голова не болит, что еда протухнет.

— Вы правы, — сказала я. — Он впрямь гений.

— Видишь, чем занимаюсь, дорогая моя? — сказала Виллемина с печальной улыбкой в глазах и голосе. — Работой кухарки. С помощью наших ненаглядных советников пытаюсь всех накормить, а драгоценный мессир Раш помогает добыть на это денег. Война — омерзительно дорогое дело… можно влезть в безнадёжные долги проще, чем окружая себя безумной роскошью. Чувствую себя бедной девочкой из предместий… они-то, Перелесье и Святая Земля, богатые, они уже успели ограбить Девятиозерье и Заозерье, у Златолесья клянчат займы, которые не планируют отдавать, вытряхивают карманы островитянам… есть у них денежки.

— И все им дают? — фыркнула я.

— Куда же им деваться, — вздохнула Виллемина, и я отметила, как естественно у неё это получилось. — Не дать — рискованно, если тебя шантажируют адом… А уж если это даже и не шантаж… выхода нет вовсе.

Раш смотрел на мою королеву влажными глазами — и на лице у него нарисовались боль и тоска, такие, будто только что и не было разговора о хороших вещах, о том, как они с Вильмой здорово решили вопрос с оружием и продовольствием. Старые, привычные боль и тоска, вот что. Как-то очень плохо он пережил то время, пока мы не виделись.

— Вы ведь понимаете, государыня, — сказал Раш, — что те страшные беды и потери, которые обрушились на нас сейчас, — сущий пустяк, смешная ерунда по сравнению с тем, что могло бы случиться… если бы эксцентричная принцесса не решила найти себе подругу среди некроманток? Я, бывает, просыпаюсь в холодном поту: мне снится, что я присутствую на свадьбе принца Эгмонда с Таникой Трёхостровской. Дурацкий сон, — он нервно усмехнулся. — И такой реальный, будто я вижу наяву то, что впрямь могло случиться. Ведь Ленора страстно этого хотела, государь почти согласился… Господь нас спас.

— Спас, спас, — кивнула я. — А Таника — дурочка?

— Быть может, и нет, — сказала Вильма. — Но притворяется искусно. И мы все понимаем: это было бы шагом прямо в пасть. Впрочем, к чему обсуждать эти пустяки и мучить себя, дорогой мессир Раш? Вы и мой папенька сделали для моего брака с Эгмондом никак не меньше, чем Господь, — и внезапно улыбнулась. — Вас ведёт и всегда вела интуиция игрока. Только, пожалуйста, старайтесь больше отдыхать, прекраснейший мессир. Я всё понимаю, но нестерпимо тяжело смотреть на…

Раш молча поцеловал её руку.

— Что-то случилось, да? — спросила я. — У вас дома, Раш?

Раш взглянул на меня:

— Дома всё… можно сказать, в порядке, дорогая леди Карла. Разве что я почти не вижусь с сыном: Жейнар сейчас при мессире Броуке, а Броук — по всей стране. И Мельда больна от горя с тех пор, как мы узнали, что Ланс пропал без вести в Западных Чащах…

— Так, — почти перебила я. — Как это «пропал без вести»? Что это за фокус такой?

— Что ты, дорогая? — удивилась Вильма. — На войне ведь такое случается!

— В прежние времена на войне чего только не случалось! — фыркнула я. — Сейчас другое! Где он служил, Раш? Кто некромант там? Этот охламон должен точно знать, кто жив, а кто погиб!

Раш развёл руками:

— Видимо, Ланс жив, раз мы не получили извещение о его смерти. Но… простите меня, милая леди, там же ад… кто знает…

Вот тут-то меня и резануло таким нестерпимым ужасом, что захотелось скрутиться в клубок и скулить. И чтобы не показать это Рашу, я решила, что надо немедленно действовать.

— Вильма, — сказала я, — замечательная моя королева, я скучаю по тебе нестерпимо и Мышонка собираюсь навестить уже неделю, но мне снова надо бежать. Потому что мне пришла в голову одна мысль, которая уже давно должна была прийти, и надо всё проверить. И, может быть, тогда получится кого-нибудь спасти. Хоть кого-нибудь. И Ланса — просто здорово было бы. Если он жив ещё.

Вильма обняла меня и коснулась губами моей щеки:

— Иди. Я всё понимаю. Иди. Ты — как маршал, если не на фронте, то в штабе, только на свой манер. Я надеюсь на тебя всем сердцем.

И погладила Тяпку, которая лизала её пальцы и не хотела уходить. Но нам надо было.

— Помоги вам Бог, леди Карла, — сказал Раш. — Если бы не вы, то и надеяться бы не на что.

— Держитесь, Раш, — сказала я. — И Мельде скажите, пусть вышивает свои цветы. На удачу. Это может помочь — и Лансу может помочь, вот правда.

Раш вздохнул, будто у него разрывалось сердце. А Вильма вдруг сказала:

— Постой, сестрёнка, — и сняла с шеи, а потом вытащила из-под платья маленького бронзового дракончика на простом шнурке.

Очень древнего дракончика. Которого дед мэтра Найла в песке на побережье нашёл.

— Возьми, пожалуйста, — сказала моя королева. — На удачу. Я повесила оберег драконов на Мышонка, а этот — пусть будет у тебя.

Чутьё у тебя, хотела я сказать, но сказала другое:

— Лучше бы себе оставила. Мне бы было спокойнее.

— Что грозит фарфоровой кукле? — улыбнулась Вильма. — Мессир Фогель меня починит. А ты нужна мне живая, я прошу тебя — как девочка девочку, не как королева.

Она всегда могла меня заставить. Я поцеловала её в щёку, надела на шею её амулет — и мы с Тяпкой побежали в штаб.

Но там Миля не было. Зато адъютант Лиэра знал где — и сказал. И я побежала вниз. Бегом. Тяпка неслась со мной, прыгала на лестнице через три ступеньки.

У парадного входа я немного замедлилась, потому что подумала: что-то я неправильное делаю. И нехорошее. И не побежала дальше, а спустилась к нам в каземат. Отвлекла Валора и команду от работы.

— Ты чего? — удивился Ольгер.

Высунулся из своей лаборатории в клубах розового пара, пахло дёгтем и чем-то вроде морской соли, а вид у Ольгера был взъерошенный и воодушевлённый. И Валор подошёл с пачкой листков в руках. Грейд вставать с кресла не стал, только кивнул — ну, ему лишний раз вставать тяжело.

— Так вот, — сказала я. — Я сейчас к Милю, он в Дипломатическом Корпусе. А потом я уеду, я так думаю. Простите, пожалуйста, но я просто всё равно не умею читать на староперелесском и в алхимии не разбираюсь.

— Хм, простите, деточка, — сказал Валор, и я сходу почувствовала, насколько он встревожен. — Уедете — куда? Не хочу сказать, что вы обязаны отчитываться, не дай Бог, но время сейчас весьма неспокойное — и мне хотелось бы знать. На всякий случай. И ещё… вы ведь приняли решение? Вы не думаете, что его полезно обсудить?

— Я потому и пришла, — сказала я. — Чтобы рассказать и обсудить, а потом бежать. Вы знаете, Валор, жених Мельды ведь пропал без вести… ой, то есть муж! В общем, Ланс!

— Может, в плену? — тут же сказал Ольгер.

Валор промолчал. Он вообще как-то померк — озадачился. И я даже не видела, а чувствовала, что мы с ним думаем об одних и тех же вещах.

— Валор, — сказала я, — я хочу поехать к Клаю. Поговорить с ним. И позвать Ричарда. Мне кажется, что только они могут как-то помочь. Ведь не только же Ланс… я подумала: ведь всегда говорили «пропал без вести» — может, в плену, а может, и найдётся… а сейчас — ну какой сейчас плен! И что с ними могут делать!

— К Клаю… — повторил Валор задумчиво. — Это, пожалуй, правильно. Клай лучше, чем мы все, представляет, с чем мы имеем дело. У него есть боевой опыт. А Ричарда надо позвать непременно. Ричард пройдёт везде. Скажите только, дорогая деточка: зачем вам для этого ехать… туда? Сейчас не вполне безопасно даже в глубоком тылу, Ричарду будет намного проще посетить вас во Дворце, а связаться с Клаем легко можно через того же Ричарда или нашего милейшего адмирала…

— Нет, — сказала я. — Простите, Валор. Вот смотрите: вампиры, конечно, могут принести письмо от Клая, я напишу в ответ, они снова отнесут… но сколько времени это займёт! И разговор лучше, чем вся эта переписка, вы же понимаете… Нет, Клай, конечно, может и сквозь зеркало пройти, но… мне кажется, что для человека это тяжело, будь он хоть какой там себе фарфоровый. Мне кажется, что лишний раз не надо.

— Говоря попросту, вы просто очень хотите поехать туда, — ещё более задумчиво проговорил Валор. — Хм… Дар?

Дар, да. Дар жёг меня, как раскалённая проволока, как жидкий огонь в венах. Дару надо было. Зачем — я сама не понимала: Валор логично всё объяснил. В принципе, можно было позвать Клая во Дворец через зеркало — и перешёл бы он ещё раз, не переломился бы… Но Дар был против. Чем больше я думала, тем сильнее он горел во мне. Я бы хотела ехать прямо сейчас, сию минуту ехать, всё бросить…

— Всё так, — кивнул Валор. — Я вам мешаю, деточка… а вас ведёт… быть может, Промысел. И нужно прислушаться, мы ему принадлежим.

— Возьми меня? — попросил Ольгер.

— Нет, — сказала я. — Доделывай.

— Благослови вас Господь, леди Карла, — подал голос Грейд, про которого я думала, что он зачитался и не слушает. — Возвращайтесь скорее.

— Спасибо! — радостно сказала я.

Ну, Преподобный благословил — значит, всё получится, решила я уже на бегу. И когда я выскочила из Дворца в летний полдень, жар Дара немного улёгся во мне. Ровно настолько, чтобы можно было понять: я всё правильно делаю. Вот правильно.

13

Миль сильно удивился, когда я к нему пришла. Всё-таки он со мной был не особенно близко знаком и не привык. И Тяпка его смущала: она тянулась его ладони нюхать, а он так деликатно пытался убрать руки за спину у неё из-под носа.

— Не бойтесь, мессир, — сказала я. — Она же не кусается, она вообще очень воспитанная собака, послушная.

Миль улыбнулся в усы, протянул Тяпке пальцы — но я видела, что напрягается.

— Те лошадки, что у некрокавалерии, они мне как-то понятнее, — сказал он. — Машины и машины, даром что сделаны из костей. А ваша, леди, собачка… она у вас — скорее, как сами кавалеристы…

— Мессир Миль, — удивилась я, — неужели вас фарфоровые ребята смущают?

Миль впрямь смущённо шевельнул усами:

— Не то чтобы… Я восхищаюсь героями, но… привыкнуть очень тяжело. Мир так быстро меняется… Я понимаю, что никогда бы мы не смогли сделать такое, как ваш товарищ Клай, леди Карла, если бы не эти новые технологии…

— Ладно, — сказала я. — Понятно. Вы привыкайте. А мне надо туда, где Клай сейчас. Мне срочно надо. Это далеко?

— Довольно-таки, — осторожно сказал Миль. — Но хуже то, что это ведь в сторону фронта, леди-рыцарь. Это опасно.

— Ох, какой кошмар! — наверное, я ту ещё гримасу сделала, потому что Миль отшатнулся. — Опасно! А с демонами общаться безопасно? А на Меже торчать безопасно? А смертельные проклятия снимать — совсем пустяки, всё равно что яйцо всмятку сварить, да?

— Просто… — заикнулся Миль. — Вы ведь леди…

— Ага, точно! — прорычала я, уже всерьёз разозлившись. — То-то леди входит в комнату с чернокнижной дрянью, а мессиры стоят за порогом, потому что срикошетит — передохнут! Вы, похоже, не поняли, с кем разговариваете. Я некромантка, Миль! Я не просто так рыцарь, у меня боевой опыт. Лиэра позвать, чтоб он вам объяснил?

— И всё-таки, — ещё трепыхнулся он.

Я врезала кулаком по столу:

— Прекращайте чушь пороть, Миль! Мне надо туда! Сейчас! На поезде?

Почему-то это его отрезвило. Наверное, переход к конкретным вопросам.

— Нет, — сказал он. — На поезде будет долго, леди Карла.

И дальше уже всё было быстро и хорошо.

Мне дали мотор. Новейшей модели: я впервые такой увидела. У нас в гараже при Дворце ни одного такого не было: вместо тента у этого мотора была металлическая крыша. И никаких опознавательных знаков — это правильно, не то ведомство. И водитель — фарфоровый парень с простецкой курносой физиономией, не работы Рауля, незнакомая мне рука, талантливого скульптора. Очень живое лицо, как будто специально созданное для лихих ухмылочек. И светлый чубчик торчком. Отличная работа, как живой, — и, наверное, ему было удобно в этом протезе.

Дверцу мотора он передо мной откинул, будто ступеньку в карете опустил:

— Пожалуйте, несравненная леди!

— Уже бегу, — проворчала я и щёлкнула Тяпке пальцами, чтоб она лезла первая.

Она быстренько заскочила. Обожала ездить на моторе. И мы рванули с места — очень быстро.

Мотор сопровождали двое фарфоровых верховых на некромеханических лошадках. Водитель управлял мотором так лихо, что скорость была практически наравне, хотя вообще-то лошади шли заметно быстрее.

— Жаль, что я верхом не умею, — сказала я с досадой.

Этот тип ещё и хихикнул:

— А зрелище было бы, леди! Вы верхом, только вот дамское седло на коника закрепить — и собачка сзади!

— Очень мило и любезно с твоей стороны! — огрызнулась я, хотя он, скорее, рассмешил, чем рассердил меня. — Ржать надо мной, я имею в виду. Они же быстрые!

— Мало ли кто быстрый, — отозвался водитель. — Не моё, ну их, обычная техника надёжнее. И так доберёмся, леди.

Как-то он ухитрился меня успокоить и почти развеселить. К тому времени, как мотор и всадники вылетели за город, мы уже разговаривали совершенно нормально.

— Долго ехать? — спросила я. — И ты бы представился, мэтр боец.

— Лашер, к услугам леди, — сказал фарфоровый, шуруя каким-то рычагом. — Лашер из дома Тихого Звона. Хорошо бы успеть до темноты. Тут дорога хорошая, ничего — лишь бы двигатель не заглох. По темноте опасно: ночью жрун может прорваться, а когда едешь, дорогу приходится освещать. На моторе фонари светят, на лошадках — фонари… Мишени.

— Вот даже как, — пробормотала я. — Жрун. Здесь же тыл?

— Тыл, — согласился Лашер. — Но драконов на всё побережье не хватает. Они защищают города и железные дороги. А тут, знаете, глушь, тут бывает всякое. Смотрите!

Мы проезжали мимо чистенькой деревушки, утонувшей в садах, которые уже успели отцвести, — и в самом её центре дом стоял посреди начисто сгоревшего сада. От деревьев остались только чёрные остовы в пепле, только кое-где на этом пепелище жидкими пучками начала пробиваться трава. Несколько гусей и беленькие утки с вымазанными сажей животами щипали траву за сгоревшим забором, где её было много. Сам дом и какие-то дворовые постройки, где, быть может, жили эти самые гуси и утки, почернели от копоти, но уцелели. Уже поверх этой копоти белой краской, широкими мазками хозяева намалевали звёзды от адского пламени.

— Дунул, — сказал Лашер.

— Звёзды защитили, но сад сгорел, — кивнула я. — Понятно.

— Бывает и хуже, — сказал Лашер. — Бывает, хозяева старой закалки, не верят во все эти новшества, боятся. Не рисуют защитки. Ну и… вместе с домом того. Если уж он дунет — не успеешь выскочить. Адское пламя, не что-либо.

За деревушкой, на лугу, обнаружился целый табор. Первая мысль у меня была, что сюда зачем-то приехал бродячий цирк. Но тут же до меня дошло: эти кибитки из парусины и какого-то цветного тряпья, укреплённые на обычных телегах, и фуры, которые рыбу на базар возили, теперь — настоящие передвижные дома для многих людей. Рядом с ними играли дети, женщины готовили какую-то еду на кострах, у кромки леса паслись тощие, как молью побитые лошади. Мальчишки-подростки тащили несколько явно свежевыловленных рыбин — река Серая Змейка где-то неподалёку впадала в море.

— Это беженцы, да? — спросила я у Лашера.

— Они, — откликнулся он печально. — Знаете, прекрасная леди, что сильней всего огорчает? Что это наши. От войны ушли… а война везде достаёт, проклятущая.

— Зимой им будет тяжело, — сказала я. — Надо что-то придумать.

— Ад надо в глотку перелесцам заколотить до холодов — вот всё и образуется, — сказал Лашер. — Так, чтоб и правнукам запретили сюда соваться… сволота, адские холуи.

Мотор пожирал мили, как серую ленту сматывал. Мелькали обработанные поля, деревенские дома, раскрашенные звёздами от адского пламени, которые мой водитель непочтительно обзывал «защитками», лилово-серебряные плантации лаванды, седой сад с винными ягодами… Мальчишки висли на заборах, рассматривая мотор и некромеханических лошадок, махали руками и свистели в восторге. Малюсенький парнишка со светлыми вихрами и облупившимся носом, в не по росту длинной рубахе, закрывавшей штаны, радостно завопил:

— Фарфоровые, бей демонов! — и кувырнулся бы в заросли, если бы не поддержали ребята постарше.

С четверть часа мы ехали вдоль железной дороги, загромождённой идущими на фронт эшелонами, и я почувствовала острую благодарность Милю: на поезде сейчас пришлось бы добираться неделю, не меньше. Мы обогнали странную процессию: здоровенные мохнатые лошади, мощные и мордатые, крупнее, чем любая лошадь, какую я в жизни видела, запряжённые по четыре, легко тащили к фронту пушки, их вели живые солдаты, пыльные и обветренные, зло весёлые. Они махали нам и фарфоровым кавалеристам так приветливо, будто встретили старых друзей.

Тяпка с интересом проводила лошадей взглядом. Она не могла шевелить носом, принюхиваясь, и пошевеливала всей мордой, приподняв уши. Лошади спокойно и сурово шли вперёд, не обращая на окружающий шум никакого внимания.

— Вот это чудища! — восхитилась я. — Великанские лошади!

— Особая порода, междугорская, леди, — сказал Лашер. — Рыцарские северные коники. Раньше на них, говорят, рыцари междугорские ездили, все в броне, и самих их заковывали в латы, а ещё осадные орудия на них возили, для крепостей. Сейчас вот для пушек приспособили. То ли государыня изволила купить, то ли батюшка её прислал на подмогу, не знаю.

— Ты много таких видел? — спросила я.

— Да есть, немало, пушки таскают, — сказал Лашер. — И фуры с провиантом и снарядами. Сами видите, какие крупненькие: одна такая лошадка как две наших свезёт. Единственно — парни говорят — едят много и зерно надо давать, на одном сене хиреют. И яблоки любят — страсть…

Он, кажется, говорил что-то ещё — я отвлеклась. На обочине, в пятне копоти, стоял выгоревший скелет мотора — и лес вокруг тоже выгорел на сотню шагов, не меньше, деревья и трава превратились в жирную чёрную сажу. Злее, чем от простого огня.

— Ага, — сказал Лашер, заметив, на что я смотрю. — Дунул вот.

— Дунул-то он, конечно, дунул, — сказала я хмуро, — а вот скажи: почему на моторах защитных звёзд нет? Я не уверена, что звезда полностью защитит, но это шанс.

— А на моторе тоже поможет?! — поразился он.

— Мне сейчас пришло в голову, что может помочь, — сказала я. — И ещё. Когда приедем — найдёшь капеллана, пусть он благословит мотор как храмовую утварь для изгнания нечистого.

— Зачем?! Да и можно ли?

— Распоряжение отца Преподобного из свиты самого Иерарха, — сказала я как можно авторитетнее. — Конечно, можно. Ты с кем воюешь?

— С адом, — тут же ответил парень.

— Вот видишь, и выходит, что мотор — утварь для войны с адом, верно?

Лашер хохотнул:

— И не поспоришь.

Между тем мотор затрясло и его скорость заметно упала. Мы съехали с широкого тракта на просёлок. Кое-где он был мощён раскатанным щебнем, но большей частью — просто старая дорога в колеях от крестьянских телег и фургонов. От тряски проснулась Тяпка, задремавшая головой у меня на коленях. Я подумала, что здесь, пожалуй, легко прикусить язык на колдобине.

— Не ходят тут дилижансы, да? — спросила я.

— Дикие места, — кивнул Лашер. — В секретную зону едем, всё правильно же.

По голосу мне показалось, что он нервничает, — и мне тоже стало не по себе. Мотор и кавалеристы на узкой пустой дороге между двумя стенами леса сверху, наверное, выглядели как жуки, ползущие по водосточному жёлобу, — и спрятаться особо некуда.

Но скоро я поняла, что водитель нервничал вовсе не из-за жрунов. Внутри мотора вдруг что-то дрыкнуло, застучало, из-под капота даже показалась струйка дыма или пара — и мы остановились.

— Перегрелся, — грустно сказал Лашер. — Подождать надо, чтоб двигатель остыл.

— Что?! — поразилась я. — Как — подождать? И долго он будет остывать?

Этот обалдуй пожал плечами:

— Ну… час… может, два… я сейчас ещё воды принесу, тут недалеко пруд есть…

— Вот спасибо! — закричала я, воздевая руки. — Чудо механики! Перл прогресса! Двигатель у него перегрелся! Да эту механику вместе с прогрессом!..

Один из наших сопровождающих спешился и заглянул в окошко мотора.

— Что, застряли?

Лихой красавчик — лицо работы Глены, как старинная фарфоровая статуэтка эльфа, роскошная чёлка, такие ресницы, что карандаш на них удержится, — а тон почти ехидный.

— Дело житейское, — сказал Лашер и выбрался из кабины.

И я выскочила — и Тяпка за мной, в полном восторге. Похоже, она подумала, что мы приехали погулять в лес. И у кавалеристов был такой вид, будто у нас тут пикник внезапно организовался! Ну а что: птички поют, солнышко греет, хоть уже и начало клониться к закату. И этот чудесный лесной воздух — такой же пьяный, как и морской… ну да, погулять тут было бы здорово, но ведь не сейчас же!

Второй парень — работы Рауля, который ему сохранил героический шрам на скуле — сорвал с обочины голубой цветок и протянул мне. Ужасно галантно.

— Нашёл время, — сказала я с досадой — и всунула стебелёк цветка в петлю пуговицы его мундира. — На нашу удачу.

Кавалерист лязгнул шпорами и мотнул чёлкой. Я подумала, что они все, кажется, уверены, будто они герои какого-то пафосного романа о подвигах. И хоть вода не теки…

А Лашер открыл капот, из которого шёл пар, как из кастрюли, обошёл своего механического монстра и достал откуда-то помятое ведро.

— Так, — сказала я. — Вы что, издеваетесь? У меня срочное дело, вы понимаете? Срочное! От него жизни зависят, наших бойцов, между прочим. Сколько мы будем здесь торчать? Скоро вечер, потом вы скажете, что ночью ехать опасно. Что же мне делать?

Они переглянулись — кажется, немного смутились. Вот да, я не в гости туда еду.

— Думайте скорее, — сказала я. — Мне к ночи непременно надо там быть, понимаете? Непременно. И я готова на всё, чтоб скорее, потому что… а, ладно! Потому что я, кажется, знаю, как помочь нашим в плену.

Они стояли и мялись.

— Ради нашей победы, — сказала я.

— Ладно, — сказал красавчик работы Глены и смущённо кашлянул. — Я, прекраснейшая леди, прошу меня простить, взял бы вас в седло. Потому что Шкилету всё равно, он двоих снесёт легко, не сбившись с ритма. Но это же, вы же понимаете, будет с любой стороны неловко.

— Вот дело мне есть до этих «ловко» и «неловко»! — сказала я с досадой. — Будто я такая нежная девица, которой так уж важно, кто что подумает! Надо ехать, быстро, понимаешь, надо!

— Ильк не об этом, — сказал второй кавалерист. — Просто лошадки у нас особо не предназначены для романтических прогулок. На круп вас не посадишь, там просто места нет, да и впереди вам будет не так удобно, как в кресле у камина, леди Карла.

— Это неважно, — сказала я. — Всё равно… а Тяпка?

— Собачка? Это совсем просто. Лашер, дай мне торбу для инструментов… э, нет, вытащи оттуда всё.

Парень со шрамом взял у Лашера довольно вместительную кожаную торбочку, из которой они вытащили на заднее сиденье мотора целую кучу каких-то фигурных железяк. Встряхнул пустую и раздвинул её руками:

— Давайте сюда собачку, леди. Как раз уместится.

Как мы засовывали в эту торбу обалдевшую Тяпку — это отдельная история. Она возмутилась, отбивалась, рычала, даже пару раз щёлкнула клыками у самых пальцев парня. Пришлось прикрикнуть:

— Тяпка, терпи, а то оставлю тебя ждать в моторе!

Она смирилась, понятливая собака, кое-как устроилась — и кавалерист подвесил торбу с ней к седлу. Тяпка ещё немного покрутилась, высунула лапы, положила на них морду и посмотрела на меня с классическим собачьим укором: вот видишь, какой кошмар приходится терпеть!

Я видела. Я погладила её по голове и поцеловала в нос, а потом сказала:

— Ну всё, я тоже готова.

Красавчик Ильк подал мне руку и втащил в седло Шкилета, больше похожее на прицепленное к костлявой спине обрезанное и ушитое сиденье мотора. Боком — адски неудобно.

— Мне кажется, я так свалюсь, — сказала я. — Если ты не очень строгих правил, Ильк, я перекину ногу.

Он чуть подумал, будто прикидывал, как будет лучше, и мотнул своей роскошной чёлкой:

— А давайте! Так будет надёжнее! А вы вообще как — ездили верхом, леди?

— Нет, — призналась я. — А что?

— Как думаешь, Гинли, леди удержится? — спросил Ильк у парня со шрамом. — Что-то мне страшновато…

— Вот если бы развернуть леди к тебе лицом, чтобы она тебя как бы… это… обняла… — очень смущённо посоветовал Гинли. — Так точно удержалась бы. А иначе ей и держаться будет не за что.

Наверное, любая порядочная леди уже давно сгорела бы от стыда в пепел, но меня — ну вот нисколько не смущали фарфоровые братья! Наоборот: я сидела почти на коленях Илька, твёрдого, как бронзовая статуя, чувствовала привычный леденцовый запах клея для кукольных париков, смешанный с запахами пороха и оружейной смазки, — и мне было совершенно спокойно. Физически неудобно, как на подушке, положенной на забор, но спокойно.

Я совершенно бесстыжая, очевидно.

— Погоди, идея! — мотнул головой Ильк. — Леди, перекидывайте ногу. Не бойтесь, Шкилет не дёрнет, он некромеханический. Отлично! А теперь смотрите: вот тут у него турели для пулемётов, с двух сторон. Хватайтесь. Нагнитесь немного вперёд. Вот!

— Ничего себе, — еле выговорила я, цепляясь за кривые железки.

— Тебе леди дорогу не загораживает? — спросил Гинли.

— Нет, нормально, — сказал Ильк. — Она невысокая, и поза удобная.

Ему моя поза — удобная, подумала я. Но выбирать мне не приходилось.

Лашер всё это время стоял у мотора, поставив рядом ведро, держа себя правой рукой за локоть левой, — и мне в его взгляде мерещился предельный скепсис. Может быть, даже тень сочувствия.

— Может, подождёте, леди? — спросил он напоследок.

— Нет, мэтр Лашер, — сказала я. — Очень тороплюсь.

— Ух… помоги вам Господь, — сказал Лашер.

В тот момент я не поняла.

— Ну — вперёд! — скомандовал Гинли. — Держитесь крепко, леди!

И некромеханические лошадки рванули с места.

Теоретически я знала, что поднятые лошади могут развивать громадную скорость. Практически я даже представить себе не могла, что такую! Я думала, что мотор — очень быстрая штука, да… но в скорости некромеханических лошадей было что-то адское.

Ветер свистел у меня в ушах, выбивал из глаз слёзы, трепал волосы, бил в лицо, будто воздух стал плотным. Лес по обочинам слился в серо-зелёные размазанные полосы, тошно мелькал по сторонам. Лошади неслись ровным, качающимся механическим галопом — я отчаянно старалась не смотреть, как под грохочущие копыта стремительно улетает дорога.

Я почти легла на костлявую лошадиную шею и изо всех сил вцепилась в железки турелей, чувствуя неописуемую благодарность Ильку, придерживающему меня за талию на резких поворотах. Я поняла, каким образом в столицу теперь доставляются фронтовые депеши. Не на моторе, нет! Мотор — это для изнеженных штатских и пожилых штабных чинов.

А Жейнар — сумасшедший мальчишка, подумала я. Знал бы Раш — запретил бы ему!

Оценить, где мы проезжаем, я не могла. От ветра, слёз и скорости ничего не могла рассмотреть. А тут ещё Гинли крикнул Ильку:

— Срежем малость?

— Давай! — радостно отозвался Ильк.

И лошади широким прыжком махнули через придорожную канаву — а дальше понеслись по еле заметной лесной тропке. Препятствий для них, похоже, не существовало совсем: через поваленное поперёк тропки дерево лошади перелетели так же легко, не задев торчащие сучья копытами.

— Йех! — крикнул Гинли. — Пришпорь, салага!

— Давай! — отозвался Ильк с тем же шальным весельем в тоне.

По голосам фарфоровых кавалеристов я поняла, что они просто наслаждаются, они в настоящем упоении от этого дикого галопа. Но мне до таких удовольствий было далековато.

14

Я потеряла счёт времени. Я только думала: если меня по дороге вырвет — будет ужасно неприлично. Мне было даже не очень понятно, уже темнеет или ещё нет.

Я очнулась уже в секретном лагере, когда игрушечные лошадки моих фарфоровых друзей перешли на шаг. С трудом выпрямилась, отвела волосы с лица и увидела казармы, плац, какие-то странные постройки… Вечер ещё только начинался.

— Я вами, леди, восхищаюсь, — ласково сказал Ильк. — Вы храбрая и терпеливая.

— У некромантов это сплошь и рядом, — еле выговорила я. — Мне надо умыться, мэтр Ильк.

— Ещё минуточку, — сказал Ильк.

И меня привезли к штабному корпусу с помпой. Леди-рыцарь верхом. Ильк спрыгнул с коня и вёл его в поводу — торжественно изображал пажа. Я была очень рада, что добралась так быстро… но больше всего на свете мне хотелось бы почувствовать землю под ногами.

Ильк помог мне спуститься. К нам бежали какие-то люди, но у меня в глазах было темно, ноги подкашивались, и я чуть не плюхнулась на землю там, где стояла, — не поняла, знакомые или незнакомые. А Гинли в это время выпустил из торбы Тяпку, Тяпка встряхнулась, ещё раз встряхнулась, убедилась, что её маленькая собачья душа не вылетела за жуткую дорогу из костей, — и кинулась ко мне обниматься.

И ещё кто-то меня обнял с размаху, этаким налетевшим белым вихрем. Я только охнула: бронзовые объятия.

— Леди Карла приехала! — завизжала Долика мне в самое ухо. — Леди Карла, я так рада! Так рада вас видеть!

Я её немного отодвинула:

— Долика, ты же меня сломаешь сейчас! У тебя волшебная сила, а я обычная девочка.

Она меня отпустила, смеясь. Я её узнать не могла: резвилась Долика. Кругом были солдаты, а она веселилась и лапилась, как и Тяпка, — Тяпку поймала за передние лапы и пыталась поцеловать в нос, сколько позволяли фарфоровые губы.

Как здоровая и весёлая девочка.

Она Тяпку отпустила — Дорин поймал, и Тяпка принялась ему вылизывать лицо. Прижились тут наши двойняшки, смотрите-ка…

— Дорин, отпусти собачку, беги за Клаем! — скомандовала Долика. — Скажи, леди Карла приехала…

— Как доехали, леди Карла? — спросил Гинли. — Устали?

— Так! — гаркнула я. — Мне умыться надо, я пыльная! И попить! Спасибо, я ужасно рада всех вас видеть, но я же пыльное чучело!

Долика поправила мне локон, выскочивший из-под гребня:

— Вы ужасно смелая, леди Карла. Знаете, многие живые бойцы и те боятся ездить на костяшках, а вы — прямо так… Пойдёмте в штаб, там вода есть и всё такое… для живых.

Я нашла глазами Илька:

— Спасибо тебе. Молодчина, мэтр Ильк.

И он кивнул наотмашь, взмахнув чёлкой.

А я пошла с Доликой, и Тяпка бодро потрусила за нами. Похоже, наша сумасшедшая дорога плохо на неё не повлияла. А провожали нас фарфоровые бойцы — не видела я рядом живых людей.

— А мы с Клаем взорвали рабора… ларабо… это место, где были гады, взорвали! — тараторила Долика, блестя опаловыми глазами, которые ощущались остро зрячими, несмотря на свою молочную белизну. — Ка-ак там шарахнуло! Клай говорит, там демоны были! И все подохли! А мессир Миль сказал, что мы герои!

Я поцеловала Долику в щёку:

— Ещё какие! Великие герои, про вас песни будут петь.

Она захихикала и снова меня обняла — пыталась себя контролировать, но всё равно хватка у неё была… не то что невесомые объятия Виллемины. И вот же интересно: от Долики несло таким непосредственным детским счастьем, что мне было слегка не по себе.

При штабе у них, оказывается, было что-то вроде квартиры для гостей. Обычная человеческая гостиная, за дверью угадывалась и спальня. Кто-то из фарфоровых ребят принёс воды в умывальник. Я так поняла, что обычно тут никто не живёт, а останавливаются именно штабные чины.

Простецы.

Зеркала здесь не было в принципе. Никакого, даже одного из тех маленьких квадратных зеркалец в жестяной рамке, перед которыми бреются солдаты. Я оценила меры предосторожности — и мысленно наплевала на собственный внешний вид.

Это неважно. Важно, что… как мне позвать Ричарда?

Но умываться было блаженно. И влажные кудряшки тут же выбились снова.

— Заварить вам травника, леди Карла? — спросил фарфоровый ординарец.

— Да, — сказала я. — А где…

Но тут Клай в компании Дорина вошёл в гостиную. Звезда с мечом, «Беззаветная отвага», настоящей небесной звездой горела на его потрёпанном офицерском кителе, и глаза его блестели острым живым блеском, и непослушная чёлка поменяла оттенок.

Я подумала: удивительно, даже трещинки на фарфоре воспринимаются как родинки или веснушки. А парик почему другой? Прежний он потерял? Или опалил тогда, в Зелёных Холмах? Будь у меня силы, я бы на шею ему прыгнула, как Долика, — только сил было маловато, я просто дала ему руки, и он прижал их к щекам.

И меня опять резануло, что фарфор холодный и шершавый. Душой это чувствуется так, будто касаешься шрама.

— Как же так, леди-рыцарь? — спросил Клай, глядя на меня. — Как могло случиться, что вы оказались в седле одного из этих отроду чокнутых, которые по чистому недоразумению зовутся кавалеристами? Если бы я знал, я бы от ужаса умер. Тут ведь есть дорога, где запросто мотор пройдёт.

— Да он медленный! — фыркнула я. — Еле тащится этот ваш мотор, да ещё и перегревается, пар пускает, сиди и жди, как пришитый. У меня же срочное дело, Клай!

Ординарец слушал и качал головой.

— Вы что замерли, боец? — рыкнул Клай. — Очнитесь, вы очарованы! Шёл травник заваривать — и иди. И плюшек с карамелью принеси леди.

Долика хихикнула, а ординарца тут же сдуло ветром.

— Хочешь, подарю тебе костяшку? — сказал мне Клай совершенно другим тоном. — В нашей конюшне штук десять запасных всегда есть, но тут именно позавчера с новой партией пришла хорошая. Мелкой горной породы. Тебе, наверное, подошла бы. Дамское седло закажем, а?

— А что, теперь у мессира орденоносца тут конный завод? — съязвила я.

— Не то чтобы, — сказал он, и я услышала в голосе даже не улыбку, а ухмылку. Лихую! — Но мы с Майром приятели, а он как раз тренирует кавалеристов. Так что можно организовать тебе личный транспорт.

Истинный Господь и все боги язычников, кто б мне объяснил, почему я сказала:

— Конечно, я возьму маленькую. Я зверей двигала ещё до того, как мы познакомились.

— Мышей? — спросил Клай.

— Мыши — по твоей части, — хмыкнула я.

Мне показалось, что ему польстило. Я снова поразилась странной выразительности фарфоровых лиц. Чем дольше человек внутри протеза, тем заметнее. Душа отпечатывается.

— Ужасно смелая, — сказала Долика. — Даже завидно. Я боюсь на костяшках ездить.

Я улыбнулась как можно небрежнее и махнула рукой — а думала в это время, что вовсе не обязательно так гонять, как сумасбродные кавалеристы. Закажу действительно дамское седло и буду ездить не спеша, спокойно. А так ведь хорошая штука — личная лошадка. Костяшка! Простецы как отмочат что-нибудь…

— Ты ведь хотела сказать что-то очень важное? — становясь серьёзным, тихо сказал Клай.

— А где они пленных держат, ты знаешь? — спросила я. — Вы ведь ходите в Перелесье, как в соседнюю комнату…

— Ты думаешь, они держат пленных в покоях с зеркалами? — печально усмехнулся Клай. — Немного переоцениваете нас, леди-рыцарь: мы не чудом попадаем в любое место, куда штабной на карте ткнёт. Нам нужно зеркало. И не с ладошку размером, а такое, чтобы можно было в него войти. И вот представь… ну, бараки лагеря или тюремную камеру, а там — зеркало как в зале дворца…

— То есть вы не можете? — спросила я. У меня аж горло перехватило.

— То есть, если бы мы могли, мы бы уже, — сказал Клай. Он понял.

Я села. Мне хотелось заплакать. Клай присел передо мной на корточки, заглянул в глаза:

— Карла, если бы я знал как! Мы ведь все понимаем… а за некромантами они просто охотятся, эти гады. Наши стараются не сдаваться в плен… лучше покинуть юдоль… но бывает всяко. И все, все наши об этом думают, но…

— Ты же общаешься с адмиралом, — сказала я, сделав отчаянную попытку втянуть слёзы обратно в глаза. — Может, Олгрен знает?

— Олгрен же не может ходить по Перелесью, — сказал Клай мрачно. — И без зова. У вампиров есть жёсткие ограничения полномочий, даже жёстче, чем Сумеречный кодекс. Пару раз обращённые Олгрена дрались вместе с нами, но то — на нашей земле… тут их могилы, в этом роде… а там… ты же понимаешь, почему через зеркала ходим мы с Доликой…

— Стоп! — заорала я. — А Ричард?!

— Что — Ричард? — удивился Клай. — С Ричардом мы не работаем, мне его сюда не позвать. Пойдём, я тебе покажу что-то.

Я пошла за ним, но в дверях гостевой квартиры мы столкнулись с ординарцем, который тащил жестяной заварник с травником и котелок, полный плюшек, посыпанных мелким сахаром. С ним был Барн, сияющий улыбкой и стеклянным глазом, Барн, который отвесил какой-то средневековый поклон:

— Здравствуйте, леди Карла! Плюшки разделили между всеми живыми, по всему лагерю пахнет так, что можно обалдеть. Я — за своей долей.

— Здорово! — обрадовалась я. — Спасибо, ужасно рада видеть вас всех и плюшки!

— Видали, леди-рыцарь, какая у нас тут дисциплина? — хмыкнул Клай.

— Не сердись, — замурлыкала Долика тоном записной подлизы. — Знаешь, Клай, иногда ведь даже нам хочется… а живым — и тем более…

— Ага, — сказал Дорин. — Иногда запах чувствуешь — и кажется, что тоже голодный.

— А вкуса нет, — сказала Долика.

— Немного есть, — возразил Дорин.

— Ты пробовал еду? — удивилась я.

— Иногда очень хочется сладкого, — смущённо сказал Дорин. — У нас языка нет, но если чуть-чуть намазать губы мёдом или сиропом — вкус совсем немножечко чувствуется.

— Ерунда это всё! — фыркнула Долика почти как я, вздёрнув носик. — Волшебным бойцам всякий там сахар ни к чему!

Отвлекли нас. Я отметила, что третий Узел, оказывается, позволяет немного чувствовать вкус, подумала, что это надо обязательно рассказать Виллемине, — но всё это было как рябь на поверхности, потому что в глубине залегли страх и тоска. Я думала о Лансе, о том, какой он обаятельный охламон, — и мне становилось холодно… но когда я думала, что Ланс там точно не один, хотелось просто выть, скулить в голос.

Но плюшки мы с Барном съели: я тоже была голодная.

— Что ты мне показать хотел? — спросила я, запивая плюшку травником, горьковатым и непривычным, но очень и очень ароматным.

— Рабочее зеркало, — сказал Клай. Он, кажется, просто любовался, как мы едим, во всяком случае, вид и тон у него были такие. — Мы соорудили из заброшенной избушки что-то наподобие армейской часовни, наш капеллан принёс туда Око и пару покровов с райскими цветами — кто-то из аристократов пожертвовал, красивые…

Ничего себе, подумала я, но ничего не сказала. Только кивнула.

— Вот да, — продолжал Клай. — И зеркало у нас там. Мы — воины Божьи, мы туда выходим. Олгрен и его свита — воины Сумерек и Промысла, они тоже выходят. А вот кто-нибудь из адских тварей не войдёт: и освящено, и намолено. Наставник Авис специально только там и молится.

— Молодцы вы, — сказала я. — Всё правильно. Но надо позвать Ричарда. Где не пройдёт Олгрен, потому что там для него чужая земля, там пройдёт Ричард: там у него абсолютные права.

Клай, конечно, Ричарда знал плохо. Я даже не помню, разговаривал он с ним хоть раз или нет. И именно поэтому ему не пришло в голову, что именно с Ричардом надо общаться в первую очередь: в таких случаях люди начинают думать, что вот, перелесец, перебежчик… и кто знает, что у него на уме… И Клай, видимо, думал что-то в этом же роде: слишком уж у него был скептический вид.

Но мы вместе пошли в часовню с зеркалом, когда стемнело. Долика тоже просилась, но мы оставили её с братом отдыхать: в ближайшие ночи может понадобиться её помощь, она должна быть готова.

Она попыталась повозмущаться, но у неё не получалось спорить с Клаем. Двойняшки к нему уже очень серьёзно относились… может, даже впрямь как к отцу. Во всяком случае, слушались беспрекословно. Тем более — с ними остался Барн, они устроились играть в фишки-шарики в той самой гостиной. Не ложились, ясно, что ждали новостей.

Мы вышли в летний вечер, густо-синий и невероятно ароматный. Лес вокруг секретного лагеря благоухал таким настоем трав, тёплой земли, согретой за день листвы, ягодным, цветочным духом, что голова сладко кружилась. Стемнело и стало прохладнее, поднимался туман — и фарфоровые бойцы, стоящие у штаба в карауле, в тумане казались статуями, одетыми в форму. Было тихо, только поодаль слышались весёлые голоса и кто-то лихо играл на аккордеоне. И нигде не горели огни, лишь впереди маячил единственный огонёчек, еле теплился.

— Вон там у нас — конюшни для костяшек, — показал Клай. — А это полоса препятствий, тут кавалеристы учатся управляться с лошадками. Красивое зрелище всё-таки…

— А ты ездишь? — спросила я.

Клай даже удивился:

— Конечно. Не так безумно, как кавалеристы, но — идеальный же транспорт. Ни с живой лошадью, ни с мотором не сравнится, пройдёт везде, горючка не нужна, сено тоже…

— А почему темно? — спросила я.

— Ну… мы и так видим, — сказал Клай несколько даже смущённо. — Все… в общем, вся фарфоровая братия видит в темноте намного лучше живых. Не знаю, с чем это связано. Авис говорит, что это «зрение души» — может быть… в общем, мы видим. Чем дольше ты фарфоровый, тем лучше видишь в потёмках. Ну и зачем зажигать огонь, жрунов провоцировать? Вон в каморке у Ависа горит лампадка — и только.

Но мы прошли ещё немного — и я увидела тусклый свет и с другой стороны.

— Ага! — сказала я. — И там живые?

— Ещё какие, — сказал Клай. — Там наши драконы.

— Ничего себе! — обрадовалась я. — С вами поделились? Я думала, все драконы сейчас на побережье…

— Прекраснейшая леди-рыцарь, — сказал Клай нежно, — там, на побережье — аглийе. Чёрные южане, они как бы не вполне и драконы. Говорят, они отдали огненный выдох за разрешение построить город на Вершине Духов… может, и враки, но я слышал такую историю. А у нас тут — драконы. Натуральные. Завтра посмотришь. Междугорские драконы. Их не очень много, но они прикрывают нас с неба, как могут.

— Как у вас тут… не знаю… как в диком лесу, — сказала я. — Тихо, красиво…

— Мы все — в ангельском чине, леди, — усмехнулся Клай. — Не пьём спиртное, не гадим, не бузим и красоту не портим. Небесное воинство, только на земле. Да и лошадки наши не бьют копытами: поставишь — и стоят смирненько… Ну вот, пришли.

Жилище Ависа, оно же тайная часовня, располагалось в стороне от лагеря. Не очень далеко, но в стороне. Видимо, это тоже была мера предосторожности. В сгущающихся сумерках я рассмотрела только слепое оконце, за которым мигал огонёк, наверное, лампады, и крыльцо с лохматым навесом над ним. Клай стукнул в дверь:

— Наставник Авис, это Клай! Мы с леди Карлой пришли по делу.

— Заходите, Божьи дети! — раздался из-за двери тяжёлый бас.

Ничего себе, успела подумать я, и тут Клай открыл дверь. За ней стоял и держал свечу двумя пальцами, как спичку, потрясающий человек, наставник громадного роста и ширины, в сумраке показавшийся мне ещё больше. Наверное, он смотрелся бы на мохнатом междугорском тяжеловозе, как на ослике верхом! Балахон сидел на нём почти в обтяжку, а на балахоне лежала пышная кудрявая борода — как меховой воротник. Его лицо заросло бородой сплошь, относительно безволосы остались только нос и верхние части щёк — даже лоб закрывали густая чёлка и кустистые брови.

— Привет тебе, Клай, Божий воин, — сказал Авис приветливо, и выходило впрямь приветливо, даже ласково, хоть таким голосом впору было парадом командовать. — Рад познакомиться, леди-рыцарь. Наслышан. Проходите.

— Здравствуйте, наставник, — сказала я, проходя.

В маленьком тёмном помещении было прохладно и чудесно пахло сушёными травами, старым деревом, свечным воском и ещё чем-то храмовым, вроде благовоний, которые жгут на праздниках. Наверное, когда-то это была совсем бедная крестьянская избушка, потому что в ней всего-то и было, что крохотная кухонька с печью, отделённая от горницы тонкой стенкой из дранки. В самой горнице Авис и фарфоровое воинство устроили подобие часовни.

Часовня эта меня восхитила до полного восторга! Авис был крут, а вместе с Клаем — и вовсе силища: они сделали алтарь из небольшой этажерки, на которой установили Пречестное Око, а саму этажерку закрыли покровом, цветы на котором я тут же узнала. На розовом шёлке! В старинном стиле! Райские цветы из древнего трактата, верная защита от зла — и не видать мне моря никогда, если их вышивала не рука Мельды! С двух сторон от этого алтаря, походного и трогательного, но самого настоящего, горели две лампадки, подвешенные на крючки для керосиновых ламп. И вся эта священная конструкция отражалась в зеркале, огромном, малость облезлом старинном зеркале, висящем на стене напротив. Алтарь отражался, а дверь и окно — нет!

Ну гениально же!

— Вы чудесно устроили! — сказала я. — Вы молодцы такие!

— Это Клай придумал, — сообщил Авис своим невероятным голосом. — Чтобы зеркало от злых сил закрыть.

— Я побоялся рисовать звёзды, — сказал Клай. — Подумал, мало ли, кому-то из Сумерек понадобится сюда войти. Ну и вот видишь, ты ведь хочешь не просто поговорить, ты хочешь сюда позвать? Он вообще пойдёт в часовню, твой Ричард?

— Да он полжизни провёл в часовнях! — сказала я. — Он семинарист-недоучка.

— Вампир? — удивился Авис.

Прозвучало как по нотам.

— Святой наставник, — не удержалась я, — простите грешницу за дурацкий вопрос: а вы в опере никогда не пели? В «Буре», арию Короля Ветров? «Приди, приди-и, ненастье!»

Авис захохотал так, что стёкла в избушке задребезжали.

— Я, леди-рыцарь, в храме при резиденции Иерарха священные гимны пел, — сказал он польщённо. — Отец Святейший наш очень одобрял. «Истинно, — говорил, — райский голос у тебя, братец Авис». Храм-то на Лазурных Скалах, во имя Блаженного Эгла Под Небесами — очень был древний, чистый… как правильный тон возьмёшь — сам звучал, как орган, как струна…

Чем дальше рассказывал, тем грустнее становился.

— Как же вы сюда попали? — спросила я.

Хотя почему-то мне не очень хотелось слушать, как он сюда попал: я догадалась, что ровно ничего хорошего в этой истории нет.

Авис вздохнул так, что колыхнулись покровы на алтаре. Самый мощный наставник из всех, кого я видела, вот что.

— Война-то как раз на Блаженную Теолу началась, — сказал он печально. — Ну вот, я и хотел сестрицу навестить, Теолу, накануне, чтобы и ей подарочек отнести, и потом успеть в храм на службу во имя её вестницы небесной. А сестрица с семьёй жила на Жемчужном Молу, такие вот дела… Пирогов мне передал брат-ключарь, Отец Святейший сам благословил. Я на дилижансе поехал. Тогда от Лазурных Скал до Жемчужного Мола дилижанс ходил каждый день по часам — утром, в восемь, и к вечеру, в половине шестого… Я на утреннем поехал… как раз приехал вовремя…

— Наставник Авис Райнора знает, — сказал Клай. — Райнор мне писал, что от его голоса серые твари на подлёте дохнут.

— Не дохнут, — вздохнул Авис. — Это он приукрасил маленько. Но не наврал, упаси Боже, верный он парень: шевелятся и впрямь помедленнее. Застали они нас в сгоревшем доме, со мной морячки были из порта, с торгового судна, рыбак, молочница с рынка, два маленьких ребятёнка и… это самое… гулящие девчонки, прости им Господь. Вот мы с ними, значит, от серых и отбивались. У морячков два ружья было, охотничьих, и мушкет, что ли, этакий древний, сверху поджигать надо, а мне настоящая винтовка досталась, только без патронов. Зато со штыком. Вот я адскую погань штыком и того… от хоралов-то они вялые становятся, не прыгают шустро… А пироги пришлись кстати, детям, тётке, девчонкам… И от голода, и на удачу. Благословлённые всё-таки…

— А как ваша сестрица? — спросила я. Голос сорвался, я кашлянула. — Теола?

— Бог знает, — Авис чуть повёл широченным плечом. — Дома-то нет, угли этакие чёрные, жирные… а был ли кто дома, успел ли сбежать или там сгорел — этого я не знаю. Сам не видел, и не рассказал никто. Такая заваруха была…

— Он из Жемчужного Мола выбирался с беженцами, — сказал Клай. — Защищал, кого мог… стрелять-то не умеет, святой человек. Кормить-поить-греть — дело другое. Сначала прибились к партизанам каким-то, а потом его доставили в регулярную часть. Мог бы в столицу уехать. Не захотел. Теперь наш капеллан, видишь… У него рекомендации блестящие.

— Ай! — сказал кто-то сзади и снизу.

Я оглянулась — и увидела в тёмном углу две зелёные светящиеся пуговицы. Тяпка дёрнулась понюхать, но я остановила её жестом. Тяпка с некоторой досадой села у моей ноги.

— Ишь ты, — сказал Авис, снижая голос, насколько возможно. — Пискля пришла. Пискля, иди сюда, малюточка…

Довольно-таки тощая кошка вошла в освещённое лампадами пространство и принялась обтирать Авису ноги. Он погладил маленькую кошку ладонью, громадной, как лопата.

— Я сейчас, дети Божьи. Вишь, Пискля пришла, голодная — у неё маленьких пятеро, в сарае, в ящике из-под снарядов…

Авис ушёл в свою крохотную кухоньку, и Пискля ещё разок сказала ему: «Ай!» — а Тяпка не удержалась, потянулась и понюхала воздух рядом с кошкой. Кошка фыркнула, но не особенно сурово.

— А откуда молоко, святой человек? — спросил Клай. — От драконов?

— Принесли маленько, вестники Божьи, — сказал Авис, ставя кошке блюдце. Погладил Тяпку по костлявой спине. — Я им рассказал про кошку-то, что котята у неё… И тебе бы дал, добрая ты собака, так ты ведь, небось, и не можешь пить молоко-то…

И Тяпка полезла к нему лизаться, как к своему.

— Наставник Авис, мне с вами тоже надо поговорить, — сказала я. — Я весточку привезла, от Преподобного Грейда.

Авис улыбнулся в бороду:

— Жив, значит, старик! Ну и слава Богу! Он прозорливый, дурного не посоветует… хорошо.

Был рад слушать — и я ему выложила всё по порядку, как Грейд велел расписать для полковых капелланов. Ещё и от себя прибавила: чтобы на моторы — да и на пушки, чего уж! — наносили защитные звёзды, кроме обряда освящения храмовой утвари. Звёздочки не помешают, даже если и не помогут.

Авис слушал и кивал:

— Это всё верно, это Преподобный дело говорил.

Между тем синее оконце хижины-часовни стало совсем чёрным. Сумерки превращались в настоящую ночь.

— Мне надо позвать Ричарда, — сказала я.

Как будто было слегка неловко обращаться к вампиру при Ависе: всё-таки кровь — а в Ависе виделось что-то особенное… Как детское… но я вовремя вспомнила, что он закалывал штыком серых гадов. Кровью его точно не испугаешь, подумала я, — и Авис словно на мысли ответил:

— Так Клай это зеркало тут и поставил для наших вампиров. Чтобы, значит, разговаривать — и чтобы выходить на их пути, что не от мира сего. Отчего же не позвать Ричарда…

И Клай остановился посмотреть — поодаль. Будто собирался кинуться мне на помощь, если что. Но я была уверена: Ричарда стоит только увидеть — и всё будет ясно.

Я даже не резала клешню по-настоящему, так, слегка проколола ладонь. Я знала, что уж Ричард-то и так услышит — он и услышал.

Махнул через раму. Вошёл — и будто стало немного светлее, даже лампады разгорелись чуть поярче. И Тяпка немедленно кинулась к нему обниматься — и я тоже была не прочь кинуться.

— Привет, леди Карла! — сказал Ричард, сияя своей щербатой улыбкой. — Вы не поверите: всё вышло, как вы с государыней Виллеминой и говорили. Я расскажу… Доброй ночи, отец наставник, благословите!

Авис удивился, но благословил — и стало ещё светлее, а я только диву далась, как им такое удаётся.

— А вы — Клай! — сказал Ричард Клаю очень уверенно. — Очень я рад вас видеть, мессир. Я вообще, знаете, рад, что вы меня позвали, леди Карла, и что ваши друзья здесь. Мне есть что рассказать — или же показать, если будете смотреть. Важное!

— Клай, да, — сказал Клай, протянул Ричарду руку, а Ричард, наверное, не так понял.

Потому что Клая будто молния прошила — он вздрогнул с головы до ног, моргнул и спросил совершенно ошарашенно:

— Как?! Как ты это сделал?!

— Это ты про что же? — весело спросил Ричард. — Про то, что они все пришли, или про учения?

— Почему я увидел?! — Клай его даже за руку держал, не отпускал. — Ричард, разве вампиры это умеют?!

Ричард махнул свободной рукой:

— Э, я так мог, когда даже живой был!

— Леди Карла, — сказал Клай, — как, где вы с государыней нашли это чудо сумеречное?

Я услышала, как у его изменился тон. Клай так разве что про Ольгера или про своего Барна раньше говорил. Про старых друзей. Ричард очередной раз всё правильно сделал.

— Я сам нашёлся, — сказал Ричард ужасно самодовольно.

— А мне не показал! — возмутилась я. — Какие учения-то?

— Это чудо полнолунное пыталось обучить старых вампиров штыковому бою, — сказал Клай — и не выдержал, фыркнул, хоть очень старался не ржать. — Я такого никогда не видел — и думал, что не увижу. Такого вообще не бывает!

— Да они всё равно же не стали! — начал оправдываться Ричард.

Клай перестал сдерживаться.

— Погоди, — сказал Ричард. — По порядку: государыня же сказала, что старые вампиры придут! Вот они и пришли. Им Лангр и Гелира рассказали. Пришли, понимаете, их личные обращённые — ну и ещё кто-то прибился, кто им доверял. Они такие сплетники, эти важные мессиры и леди! Раз-два — и уже все Сумерки в курсе: Мэльхар не собирается возвращаться, тут его Даром угощали за так, а мои обращённые штыками адских гончих закалывают на раз-два!

Теперь уже хохотал и Авис, аж стёкла дребезжали:

— Ну ты, воин Промысла, даёшь! Адских гончих? Штыками?

— Да не штыками! Вроде как штыками! — начал оправдываться Ричард. — Тем, кто постарше, привычнее сабли… или мечи там всякие… что ж их переучивать-то!

Я поняла, что тоже не могу больше терпеть. Почему-то чем он серьёзнее оправдывался, тем уморительнее становилось.

Ричард смотрел на нас с укоризной:

— Ну это же правда!

Мы еле успокоились.

— Научил? — спросила я, всхлипывая. — Мечами рубить тварей?

— Я ж не фехтовальный учитель! — Ричард, улыбаясь, мотнул головой. — Я лучше сделал, я устроил им другие учения. Чтобы бояться перестали. Им, старым, Райнор и Ларс давали Дара хлебнуть, а потом они уже ходили на передок, с моими обращёнными. Так знаете, милая леди, гончие теперь в наше расположение даже сунуть поганый нос боятся! Им теперь даже барышни дают жару! У нас ведь теперь не только Гелира и Теритта, у нас и другие — пять барышень, очень даже прекрасных. И особо хороша в бою Лина, только чуть помладше Гелиры, тоже… не молоденькая. На шпильку их берёт! На шпильку! Тогда в моде были такие — всё равно как стилет, остро заточенные. Так она этой шпилькой орудует — наповал!

— При том, что боялись как огня, — кивнула я.

— Силы-то своей не понимали, — подтвердил Ричард. — И, опять же, не знали, как приняться за дело. Так ведь и я бы не знал, если бы Солвер не догадался. А теперь все в курсе. И с мессиром адмиралом мы переговорили, и в Междугорье тамошним он обещал отправить весточку. Где мы — там никаких таких адских гончих не может быть!

— Постой! — очнулся Клай. — Ты хочешь сказать, что всё Перелесье… ну хорошо, Сумерки Перелесья — под тобой? Под вами?

— Не совсем, — сказал Ричард с досадой. — Не все перешли, кое-кто остался. Кто любит Эрнста, кто любит эту Хаэлу… Она, ты понимаешь, дрянная, но некромантка. И Дар раздаёт не как прочие, а с вывертом… привязывает, если уж кто попробовал. У кого, может, свой интерес там… В общем, со мной сейчас моих личных обращённых десять, а стариков — может, двести. И у Эрнста, может, двести. Но мы не пересекаемся. Я ведь Эрнста звал разговаривать!

— Покажи! — тут же попросил Клай.

Я тоже протянула руку. Пропустить такое диво — выше сил человеческих. Авис смущённо улыбнулся и покачал головой — видно, не хотел так уж глубоко лезть в сумеречные дела.

Наставнику позволительно. Но мы с Клаем схватили Ричарда за руки — и я увидела, как он стоит в окружении своих обращённых в какой-то обгоревшей, наполовину обрушенной руине, бывшей когда-то роскошным особняком. Перед громадным, чудом уцелевшим зеркалом на куске стены, где ещё сохранился лоскут шёлковых обоев.

А за стеклом — роскошный зал. Я поняла, что это вампирский гламор, что Эрнст прямо-таки всю душу вложил — потому что этот зал выглядел эдемским совершенно, в золоте, шелках и розах, в целых каскадах живых цветов, в целых потоках света, золотистого, не сумеречного света. Такой бальный зал в раю. И Эрнст — владелец этого зала, его обитатель, невероятно прекрасный, тоже в белом шёлке и в золоте, и с золотыми кудрями до плеч, и с лицом как с древнего портрета. И его обращённые, такая толпа эфирных дев и прекрасных юношей, в роскошных нарядах прежних веков, с просветлёнными лунными лицами… Я в жизни никогда не видела, чтоб вампир наводил гламор с таким тщанием и размахом.

Для контраста.

Вот я — Князь Сумерек, которому уже больше пятисот лет стукнуло, древний владыка, истинный аристократ. И вот ты — салага, плебей, без году неделя, в своей шинельке. Оцени, сравни и подумай, как у тебя храбрости хватает смотреть-то в мою сторону.

Я подумала, что ведь Ричарда наверняка учили старые вампиры. Он тоже мог бы гламор навести. Но даже не дёрнулся в эту сторону: вот да, вот он в шинельке, вот его друзья, бойцы, в шинелях, офицерских кителях, потрёпанной одежонке простых горожан.

Не знаю, имел ли Ричард это в виду, но меня вдруг осенило: вот — зажравшаяся до тошноты манерная элита, а вот — воюющее Перелесье. В грязи, кровище, голоде и беде. Отличный вышел контраст, лучше и не придумаешь.

— Дорогой Ричард, — приветливо сказал Эрнст и улыбнулся, — наконец-то я вас вижу. Мне жаль, что пришлось дожидаться встречи так долго.

И руки развёл, будто хотел изобразить объятия. Это был не просто гламор высшей марки, это был ещё и тренированный аристократизм, доведённый до совершенства за несколько столетий. Лощёный. Непроницаемый. Таким всяких несчастных плебеев обращают в ноль за несколько мгновений.

Но не Ричарда.

— Простите, мессир, — сказал Ричард. — У меня всё времени нет. Я неучёный, не светский… мне ж работать надо. Вы же небось знаете, что много работы у нас в Перелесье… грязной… вам, мессир Эрнст, наверное, и не по чину это дерьмище разгребать, а нам не привыкать. Только не мешайте.

— Да, — печально сказал Эрнст. — Работы много. Вы очень молоды, дорогой мой, многого не знаете… мне хотелось бы дать вам несколько добрых советов, если вы позволите.

— Вы, конечно, говорите, — сказал Ричард. — Это с вашей стороны очень даже любезно. Только вы ведь не ждёте же, чтоб я обязательно стал делать всё, что вы посоветуете?

Эрнст с печальной улыбкой развёл руками:

— Мы все свободны в выборе пути.

— Вот-вот, — кивнул Ричард. — И я говорю.

— Дорогой мой, — продолжал Эрнст, и мне уже сильно хотелось его прибить за это «дорогой мой», но то ли Ричард не понимал, как это звучит, то ли его просто не пробивало. — Вы, вероятно, не знаете, но Сумерки Перелесья с давних времён если и не служат короне прямо, то всячески ей содействуют. Между государем людей и Сумеречным Князем всегда существовала тайная связь…

— Я знаю, да, — сказал Ричард. — Мне Лангр рассказывал, что вы очень переживали, когда короля Ричарда Золотого Сокола прозевали… ну, то есть когда Дольф Некромант его убил. И с тех пор присматриваете за государями…

— Присматриваю? — Эрнст поднял бровь. Этакое глубокое печальное непонимание.

Ричард пожал плечами:

— Я ж не в дурном смысле. За благополучием, значит, присматриваете, чтоб с ними чего не вышло… Дело дворянское, ясно. Только как же вы таким манером государя Рандольфа так упустили?

— Упустил? — поразился Эрнст до глубины души.

— Ну, что он аду-то продался, — сказал Ричард просто. — Как же так, мессир Князь? Нет, вы не думайте, я понимаю: мы вот вам — так… серая скотинка. Вы таких небось сотнями считаете, а то — тысячами… тысячу туда, тысячу сюда, налоги там, рекруты, дело государственное. Деньги брать — это обыкновенно, да и солдат вроде меня на смерть посылать за короля — тоже обыкновенно, в общем… подданные — они подданные и есть. Но чтоб нами ад кормили — мы не согласные. Понимаете, мессир?

Эрнст сокрушённо покачал головой:

— Забудьте, дорогой мой. К вам вся эта суета уже не может иметь отношения. Вы уже часть Сумерек, в Сумерках другие возможности. И у вас другие возможности. Вы талантливый мальчик. Вы можете иметь такую власть, такое невероятное могущество, о котором при жизни и мечтать не могли. У вас ведь, очевидно, есть мечты?

— Конечно, — сказал Ричард. — Чтобы в Перелесье и духу ада не было. Ни самомалейшего. Чтобы люди не мучились. Как бы мне получить такие возможности, а, мессир Князь?

Эрнст вздохнул.

— Бедный мальчик, — сказал он с настоящей скорбью. — Эти несчастные смертные — всего лишь хворост в топке Вечности… их судьба — тяжело жить и мучительно умереть, мы в самом лучшем случае можем чуть скрасить им уход, что это изменит! Но именно сейчас, в это самое время, их смерти превратились в настоящую ценность… то, что вы зовёте адом — один из многих путей… и из многих миров, если хотите. Несколько иные боги. У каждого — своё божество, дело привычки…

— Нет уж, — сказал Ричард. — Мне иных не надо. У меня есть.

— И что он тебе дал? — Эрнст впервые усмехнулся, тень искренности промелькнула. — Ты в Вечность вошёл в шинельке этой… ничего для себя не приобрёл, ни власти, ни настоящих наслаждений не знаешь. Ты вообразил себя Князем Перелесским? Князья не бегают от зова к зову, они меняют мир…

— Вот я и меняю, — сказал Ричард. — И гончих этих ваших мы изведём. И жрунов этих паршивых изведём, сколько сможем. И прочую нечисть — сколько смогу, буду бить. Я солдат, моё дело — воевать… со злом. А зов, знаете, солдатика какого-нибудь раненого или ещё другого бедолаги мне дороже, чем всё это ваше… фальшивое. Дворцы эти придуманные, золото придуманное… Мы ведь на Меже, Князь Эрнст. Тут цацки-то никакой роли не играют.

— Тут чувства играют роль, — и Эрнст вдруг улыбнулся так ужасно, что мороз дёрнул меня вдоль спины. — Страсти. Любовь, ненависть, власть… Ты — маленький дурачок, Ричард, хоть и носишь королевское имя. Среди союзников есть такие, кто очень обрадуется твоей наивной душонке мальчика, который ещё воображает себя живым. Ты даже не представляешь, на пути каких сил стоишь. Они сдуют тебя, как пушинку с ладони.

Улыбнулся и Ричард.

— Эрнст, — сказал он весело, — переходи сюда. Я тебя убивать не буду, не попытаюсь даже. Я тебе только по мордам настучу, чтоб твои пижоны увидели, сколько у тебя силёнок на самом-то деле. Ты ж меня пугаешь, потому что сам боишься, я ж вижу…

И тут лицо Эрнста на миг превратилось в неописуемо кошмарную харю самой смерти. Я поняла: никакой он уже не вампир. В том смысле, что — не проводник и не вестник Промысла, а что-то совсем-совсем уже другое. Что вампир — это уже только маска, красивая привычная маска, а то, что под маской, уже давно выродилось в монстра.

Но он взял себя в руки.

— Отныне, бедный ребёнок, я не дам за твоё посмертие и ломаного гроша, — сказал он самым любезным и светским тоном.

И выкинул впрямь довольно эффектную штуку: зеркало вдруг раскалилось до адского белого жара — так, что обращённые Ричарда отшатнулись, закрывая ладонями глаза, — и сползло по стене на закопчённый пол каплями расплавленного олова, бронзы и стекла.

Я очнулась, всё ещё держа руку Ричарда в своей, а Клай держал обеими ладонями вторую.

— Чокнутое ты чудо, — сказал Клай ласково. — Совсем ненормальный парень.

— Угу, — кивнул Ричард и хихикнул. — А только из тех фазанов ярких, что за ним в зале стояли, ко мне четверо пришли в ту же ночь. Но остальные, ясное дело, начинают охоту. Такие дела вот.

— А где ты разместил такую армию? — спросил Клай. — Это у тебя, получается, считая присягнувших, ничего так клан…

— Мы с Райнором встретились как раз там, где сейчас линия фронта идёт, — сказал Ричард. — В Западных Чащах. Их отвели из Жемчужного Мола, он говорил, и теперь они с королевскими гренадерами как раз в самом жарком месте, пытаются наших, перелесцев, значит, выбить за границу. Обороняют они городок под названием Медвежий Приют. Сейчас там, в городе, не очень… много сгорело, да и разрушили дома, сам видишь: артиллерия била с двух сторон. Но старое кладбище на окраине уцелело сравнительно. Оно всё заросшее такое, как сад. Красивое… И мы того… по закону военного времени, знаешь. Сам понимаю, что нехорошо, а что сделаешь. Вигель, капеллан Райнора, там отслужил по честным покойникам, — вроде как мы прощения попросили у них — ну и поставили гробы, куда влезло. В старые склепы, в часовенки, даже в храмовый придел.

— Лихо! — хихикнула я.

— А что ж делать? — вздохнул Ричард. — Многим было неловко: мол, вот склеп, где похоронена девица какая-нибудь Элиса из дома Томной Сирени, что преставилась восьмидесяти лет от роду, жеманный такой весь, решёточки там, чугунные цветочки… а туда впёрлись четыре оглоеда перелесских, притащили ещё солдатские гробы… всю святость, какая была, поломали — всё равно что казарма. Прямо оккупантами какими-то чувствуем себя. Дед местный, из недавно умерших, знаешь, как орал? «На голову, — говорит, — мне свой гроб поставь! На голову!» — и кулаком себя по лысине…

Я не знаю, как Ричард ухитряется. Вроде рассказывает о серьёзных вещах, даже печальных, — а мы ржём, как полковые кони, даже наставник Авис, святой человек. Ржал басом и приговаривал: «Ничего, Господь простит!» — аж слёзы вытирал.

— Мы, конечно, уйдём, когда фронт передвинется, — сказал Ричард. — Но пока вот так, другой выход никак не придумать.

— В общем, у тебя всё не так уж плохо, — сказала я. — Опасно, да. Эрнст, конечно, нам всем ещё крови попортит. Но…

Ричард довольно легкомысленно махнул рукой:

— Да что этот Эрнст! Обычная адская тварь, только в Сумерках. Вот, значит, что бывает, если вампир душу аду заложит… Страшненькое, конечно… но не страшнее же жрунов, леди Карла. И обращённые его — ну где им против нас, в самом деле! Вампира-то упокоить страшно, всё равно что человека убить… а тварь — со всем нашим удовольствием. Раз он готов адским тварям молиться — вот пусть и отправляется к ним поближе.

— А что у тебя с зовом, Ричард? — спросил Клай.

— А что с зовом… — и лицо Ричарда погасло, оживление слетело. Осталась бесстрастная лунная маска. — Известно… война. Когда бой идёт — проводникам душ разве успеть? После боя подбираем несчастных, всё равно что санитары… рваных, обожжённых… Те, что постарше — в тылу, я на передовую не особо пускаю пока. В тылу-то, ты знаешь, тоже хватает… Но…

— Что? — спросила я.

У меня появилось странное чувство, — Даром, а не разумом — что Ричард сам подводит к тому, о чём мы хотели с ним говорить.

А Ричард замолчал и задумался.

— Что ты, сумеречный воин? — спросил Авис.

— А вот… — и Ричард снова замолчал, будто пытался подобрать слова. — Зов — он мне… он нам… не перепутаешь. Как только очнулся, значит, от смерти, стал проводником — так сразу и чувствуешь. И обычно понимаешь точно, верно… почти что видишь всю картину: вот, мол, солдатик раненый умирает, вот гражданские под завалами кончаются, вот бабка несчастная время помирать нашла от сердца. Видишь как. Видишь где. Те наши, что постарше, так и говорят: Линия Крови, от тебя, от твоей души, значит, прямо к бедному смертному, которому требуется помощь… Но…

— Да что ты тянешь?! — закричала я. — Тянет и тянет!

Ричард поднял глаза:

— Видите, какое дело, леди Карла: мы сейчас то и дело слышим зов, а Линия как будто стенкой перегорожена. Я даже ходил, кое-кто из моих тоже ходил. Эглин прямо мучается: выйдет из блиндажа — и слушает, и слушает, а сам пуговицу на кителе крутит. Будь настоящий китель — давно уже оторвал бы. Нервы у него. Он же у нас медик, ему теперь умирающие — как раньше раненые. Я, говорит, не могу им помочь — я и милосердия Божия не стою…

— И что? — спросил Клай.

— Он ходил. А потом я ходил. Упираешься в туман, как в кирпичи. Даже и объяснить понятно нельзя… Не просто туман, а будто тут весь мир кончается — и дальше уже незнамо что, пустая пустота. А из пустоты люди кричат.

— А старших вы не спрашивали? — спросила я. — Может, там просто знаки от Приходящих в Ночи стоят?

Ричард замотал головой:

— Да нет! Знаки — это понятно. Это ты видишь, слышишь… Ну вот подходишь к дому, например, а там эта роза — ну и понимаешь: всё равно как дверь заперта. Или же Теритта к раненому пришла, а у него эта роза на шее висит, на той же цепочке, что и Око. Она и говорит: сними, братишка, я тебя отпущу на лоно Господне, а он ей — нет, я ещё на свете жить хочу… Да куда! И хребет у него в двух местах осколками перебит, и живот сбоку распорот… Мы ж чувствуем, что это тело уже жить не годится… Да что живому скажешь! Вот так-то она рядом с ним, с бедолагой, и сидела, песенки ему пела колыбельные да уговаривала, как женщины умеют… пока не ушёл он в смерть, как в сон…

— Ну вот, — сказал Авис.

— Да нет! — опять сказал Ричард слегка даже раздражённо. — Я Мэльхара взял, ему показал! Он старый уже, должен знать! А вот нет, не знает. Только и сказал, что, видимо, адская тут ограда. Чернокнижные знаки. Не обычные розочки, а какие-то уж совсем… мол, вампирам туда нипочём нельзя. Там — не от нашего мира дела.

— Даже так? — неожиданно удовлетворённо сказал Клай. — Отлично! Значит, именно там и надо искать и военнопленных, и всю эту их грязную кухню. Ни секунды не сомневаюсь.

— Поясни? — спросила я.

— Олгрен сказал мне: «Это зеркало ведёт в туман и пустоту», — сказал Клай почти весело. — Так он вычислил, где именно в Зелёных Холмах та лаборатория, которую мы разнесли к демонам свинячьим — и где раньше работал Ольгер. Это та самая защита, милая леди. Вампиры не могут её сломать, но мы с Доликой уже ломали точно такую же.

15

Это была бесконечно длинная ночь.

Они позвали адмирала — и устроили то, что называется, кажется, штабным совещанием или как-то в этом роде. Отправили кого-то из обращённых Олгрена позвать других участников будущей операции — и в часовню радостно прибежала Долика, а потом пришли фарфоровые воины. Ротмистр Майр, приятель Клая, носил такую франтовскую чёлку, что и столичные гвардейцы бы позавидовали, — и я никак не могла определить, кто лепил его лицо, жёсткое и точное, как рисунок пером. С ним пришёл капитан Трикс, жгучий кудрявый брюнет с невероятными усами — из такого же тёмного фарфора, как наш дракон Лаурлиаэ, только глаза неожиданно серые на тёмном лице. Глядя в их лица, я думала: у Фогеля новые скульпторы. Глена и Рауль не справляются. У нас большие потери, и ещё — наши мёртвые остаются сражаться после смерти, вместо того чтобы отправиться отдыхать в царствие небесное.

Грустить или радоваться?

На рукаве Трикса красовался череп без крыльев, зато обвитый змеёй. Я не поняла.

— Мессир Трикс, — спросила я, — а разве вы не кавалерист?

— Нет, дорогая леди, — сказал Трикс весело и тронул пальцами в перчатке эту самую эмблему. — Мы — специальная часть, ядовитый клык. Везде пройдём — и ударим в тылу. Диверсанты мессира Клая.

— Люди Трикса пройдут Зыбкими Дорогами, — сказал Клай. — Мы с мессиром адмиралом их обучаем. Ты ведь понимаешь: наша Лилия — лучшее оружие, очень мощное, но могут потребоваться руки и глаза и кроме нас двоих.

— Ричард покажет, где начинается туман, — сказал Олгрен. — Я найду точку перехода. Сначала туда пойдут Клай и Долика, наши разведчики, а за ними, если расчёт верен, парни Трикса перейдут: возможно, там потребуется вести настоящий бой.

— Да я бы могла… — начала Долика.

Клай остановил её, приложив ей палец к губам:

— Если там пленные, нам не придётся крушить всё вокруг. Нам придётся защищать и спасать. А мы с тобой вдвоём вряд ли справимся.

В часовне Ависа не было рабочего стола. Они разложили штабные карты прямо на полу и поставили рядом несколько свечей. Ричард показывал — и мне казалось, что сухие и плоские значки на картах превращаются в прекрасные и мрачные леса, затянутые туманом, болота, лесные дороги, цепи холмов… и везде, в лесах ли, в болотах ли, за туманами ли, скрывались наши враги.

Наверное, я слишком устала. Я до сих пор не понимаю, что вправду слышала тогда, а что привиделось мне в полудрёме. В конце концов я, кажется, окончательно заснула, положив голову Клаю на плечо, — и от запаха клея для кукольных париков, казармы и ветра мне мерещилось, будто я на башне нашего старого дома.

А проснулась от сухого языка Тяпки — будто кто-то засунул мне в ухо кусочек очень нежной замши.

— Отстань! — пробормотала я, и Тяпка перестала лизаться, зато полезла обниматься, головой под мышку. Я почесала косточки на её хребте — она в восторге захахала и ткнула меня в бок жёстким носом.

Мы с ней спали на армейском тюфяке, накрытом плащ-палаткой, — а поверх плащ-палатки лежала беленькая чистенькая подушечка. За занавеской: видимо, когда не было гостей, здесь ночевал наставник Авис. А сейчас он не спал, он, наверное, травник заваривал, потому что ароматными травками пахло по всей часовенке.

А за открытым окном золотилось раннее летнее утро. Неужели Авис из-за меня всю ночь не спал, подумала я с лёгким ужасом.

— Святой наставник, — окликнула я. — Это вы?

— А-а! — радостно отозвался он своим невероятным голосом, — вы проснулись, дитя Божье? Как же они вас, бедняжку, замучили, что вы и не проснулись, когда Клай вас перенёс на плащ-палатку… Выпьем травника во имя милости Божьей? И угостимся: у меня сметана есть. Правда, с армейскими галетами.

— А где… — начала я, но тут нашла глазами умывальник и таз.

— А полотенце на гвоздике, — сказал Авис, услышав, что я плеснула водой.

В крохотной кухоньке Авис предложил мне стул, а сам уселся на толстое полено, поставленное на попа.

— И не отказывайтесь, — гудел он на все мои попытки возмутиться. — У нас тут дамы редки. Не считать же дамой Белую Девочку, Лилию…

Кошка Пискля жадно лопала сметану из блюдца. Тяпка смотрела на неё с завистью.

— А вы знаете, на чём они вчера остановились, святой человек? — спросила я.

— Клай пойдёт сегодня ночью, — сказал Авис. — В разведку.

— Один?! — ужаснулась я.

— Так ведь только взглянуть, — успокоил Авис. — Тихо, скрытно — сходит и вернётся. И уж когда всё станет ясно, там уж пойдут ребята Трикса и Лилия. Но меня, по чести, сомнение берёт.

— Почему?

Авис взял с той же этажерки, на которой стоял заварник и лежало Писание, офицерский планшет и вытащил листок бумаги и карандаш.

— А вот взгляните, леди Карла. Вот это у нас будет линия фронта. Вот лес, вот две дороги. Река. А вот тут, значит, это место, как Ричард считает. Милях в двадцати от фронта, самое меньшее. Им, значит, понадобится там закрепиться — и держаться до подхода нашей кавалерии. А кавалерии — такой далёкий рейд, такой глубокий тыл… Ну, драконы прикроют, конечно…

У меня сразу пропал аппетит, зато пересохло в горле. Я положила надкушенную галету и хлебнула травника, не почувствовав горечи.

— Конечно, — продолжал Авис, — Майр — парень рисковый. И много чего они уже… Но тут и мальчикам Майра вряд ли управиться… двадцать миль… Леса, болота… нечисть, адские твари…

— А что говорит Клай? — спросила я сипло.

— А что он всегда говорит… Сделаем, говорит, по-другому нельзя.

Из окна донёсся весёлый шум: голоса, стук копыт и звяканье лошадиной упряжи. Мне померещился голос Клая, а Тяпка с радостным гавканьем кинулась передними лапами на дверь, отворила и пропала во дворе.

— Спасибо вам, святой человек! — сказала я Авису и убежала за ней.

А эти типы впрямь привели лошадь! Клай и Барн вели скелетик в поводу. При жизни лошадка впрямь была небольшой: заметно ниже и мельче, чем те зверюги, на которых разъезжали Ильк и Гинли, её кости казались тоньше, череп — уже. Это, наверное, прехорошенькая была лошадка.

Но седло не дамское. Такое же, как у кавалеристов. Ну и ладно, подумала я, всё равно я в таком уже сидела.

— Это мне, да? — спросила я с воодушевлением, которого внутри у меня было меньше, чем снаружи.

— Тебе, леди-рыцарь, — сказал Клай. — Это порода степная, огнепоклонников. Маленькая, очень быстрая — и Майр говорит, что особый скользящий аллюр у неё. Для дам удобный. Майр разбирается.

Тяпка скакала вокруг лошади, пыталась трогать её носом и лапами, лаяла и рычала, но костяшка стояла прямо и неподвижно, как истукан… и это было правильно, но почему-то меня дёрнуло. Кажется, я ожидала встретить в этой некромашине живую лошадиную душу. Да что это со мной…

Я привычно потянула к лошади Дар, как ладонь, чтобы всунуть его в кости, но Клай чуть мотнул головой:

— Твоя система тут не сработает, Карла. Собьёшь её. У всех их — определённая настройка. Память души в костях, помнишь? Междугорская система, государя Дольфа — ну, или мессира Гунтара.

— Ого! — удивилась я, пытаясь на ходу вспомнить, как это делается.

— Ага, — невероятно самодовольно выдал Клай. — Наша с Жейнаром, такая, что справляются даже совсем простые ребята, без капли Дара. Смотри, вспоминай.

И показал мне — раз-два-три — этот странный обряд, даже не обряд, а воспоминание об обряде. Мне оставалось только восхититься элегантностью решения: кадавр реагировал не на Дар, а на прикосновение и направленную мысль. «Сначала ладонью сюда, потом — коленом сюда. И посыл. И пошла. А дальше — направляешь мысленными приказами», — предельно эффективно, как мне кажется.

— Ну и Майр тебе даст несколько уроков, — закончил Клай. — Я лошадку замкнул на тебя и на себя, а ещё они все замкнуты на Майра. На всякий случай.

— А у него Дара нет, — грустно сказала я. — Это как-то… опасно.

— У кого хоть какой-то отблеск есть — все в команде Трикса, — сказал Клай. — У Трикса, кстати, самый слабенький, я его почти не чувствую… но в зеркало он отлично входит. А вот среди его ребят есть почти некроманты, только командуют хуже.

— Привет, святой человек! — гаркнул Барн за моё плечо.

Наставник вышел.

— Привет, наставник Авис, — сказал Клай. — А мы за вами. Вам надо в конюшню, будем костяшек святить и благословлять, как храмовую утварь. И заодно — экипировку кавалерии: форму, оружие, бронезащиту — как балахоны святых старцев.

Авис улыбнулся в бороду:

— Господь милосерд… баловство… но может помочь.

— Запрыгивайте в седло, леди, — сказал Барн. — Поедем к конюшне.

И Клай чинил насмешливый средневековый политес — придержал мне стремя и довольно фривольно меня подсадил, да ещё и выдал самым милым и любезным тоном:

— Красиво! Ножку перекинь. Не до этикета.

Я перекинула — и стало гораздо, гораздо удобнее, чем на шее Илькова громадного чудовища. Ноги — в стременах, в руках поводья… мне немного мешали юбки, но по сравнению с тем, как я прибыла сюда, мелкие неудобства казались уже сущими пустяками. А Клай взял моё колено, будто кукольное, и показал точку касания. И тут же кадавр вздрогнул подо мной, как только что поднятый.

— А что! — восхищённо сказал Барн. — Посадочка у леди — что надо!

— Как у дикой степнячки, — широко улыбнулся Авис. — Будто с детства в седле.

Ну что ж, подумала я. Дикая степнячка, значит? Ладно. И послала кадавра вперёд. Тяпка гавкнула и принялась носиться вокруг лошади в полном восторге.

Костяшка пошла плавно и спокойно — и меня немного отпустили и страх, и скованность. Сидеть верхом было ужасно непривычно, но и странно приятно — оттого, что Клай придерживал повод, оттого, что Барн смотрел снизу вверх, как, наверное, средневековые пажи смотрели на дам, оттого, что Авис напевал на ходу: «Спаси вышней силою добрых детей Твоих!» Весело стало, весело и как-то лихо — и даже подмывало ткнуть кадавра коленом, приказав увеличить скорость.

Остановили меня здравый смысл и зрелище. Дивное зрелище.

На громадном плацу — да что там, просто на вытоптанном до каменной твёрдости лугу! — отрабатывал строй эскадрон летучей некромеханической кавалерии! Я остановила кадавра, я загляделась: костяшки шли каким-то сложным аллюром, печатали шаг, как живые лошади на параде, а фарфоровые кавалеристы смотрелись не хуже бронзовых верховых на старинных памятниках.

Майр, верхом на крупном кадавре, целиком выкрашенном в чёрный цвет, завидев нас, поднял некролошадку в свечу и свистнул. И красавчик с точёным юным лицом, — определённо работы Глены — тоже присвистнув, запел высоким, сильным и чистым, как у мальчишки, голосом:

— Полюбила я, мама,

Некрокавалериста.

Не устраивай драму

Из любви моей чистой.

А его товарищи грянули хором:

— Ах, с любовью нет слада!

Всё случилось внезапно.

Сражена его взглядом,

Как винтовочным залпом!

Я прыснула и чуть не свалилась с лошади — Клай подхватил меня и подал руку.

— Хорошие стихи, да? — спросил Барн. — Это, между прочим, Ильк с Шедаром придумали!

А эскадрон, чётко перестроившись в походный порядок, торжественно прогарцевал по лугу — и бойцы распевали лихо и с присвистом:

— Такой красавец — и ничей,

И китель на одном плече,

И не сводил с меня очей,

Стихи читая.

Немного руки холодны,

Но в этом нет его вины.

Придёт героем он с войны,

Я точно знаю!

Я смеялась, радостно ржали Клай и Барн, гулко хохотал наставник Авис, звонко лаяла Тяпка, припадая на передние лапы. Всё это было бы очень здорово, если бы не одно обстоятельство.

Глубоко на дне души, где-то под жаром пылающего Дара, лежал и ждал своего часа безжалостный ледяной ужас. Я чётко представляла себе схему, которую нарисовал Авис, и думала: сколько их покинет юдоль в ближайшие дни… Вряд ли их новые механические тела так уж надёжно уберегут их от того кошмара, куда они отправятся, чтобы выручить попавших в страшную беду.

Хуже всего, что я не могла спокойно и уверенно сказать себе, что ребята отправятся на лоно Господне, что смерти нет, что мы — светлое воинство… Впереди был ад. Жруны и прочие твари, крадущие, убивающие, калечащие не только тела, но и самые души.

Я спрыгнула с кадавра на землю.

— Скажи Майру, Клай, — сказала я, — что потом помаршируют. Авис пришёл, чтобы благословлять костяшки — вот и пора начинать. А потом я… есть идея.

Весь день был занят до минуты.

Сначала Авис благословлял коников-кадавров, потом он ушёл благословлять оружие и амуницию диверсантов, а я ещё долго учила кавалеристов рисовать защитную звезду от нежити из-за Межи. Клай одобрительно кивнул, увидев эту звёздочку. Может оказаться, что упырям, в которых выродились обращённые Эрнста, будет как минимум неприятно, а вампиров это не касается, выпадать из поля зрения сумеречных союзников нам не надо.

Дорин притащил пару банок масляной краски. Почему-то у них оказалась только белая и красная, но это никого не смутило. Мы с кавалеристами разрисовали этими звёздочками всё, до чего дотянулись.

— Я попросил передать мастерам в столицу, — сказал Клай между делом, — чтобы костяшек и оружие благословляли сразу же на заводе, как выходят из цеха. А Авис написал коротенькую молитву, которую в древности писали на оружии храмовой стражи: вдруг сработает. Эту молитву теперь будут гравировать и на оружии, и на коняшках.

— А кого попросил передать? — спросила я.

— Так адмирала же! — Клай даже удивился вопросу. — Самое верное. Он перед самым рассветом унёс наш план, чтобы передать штабному начальству, а сегодня в сумерках принесёт их ответ с замечаниями. Должна же быть координация усилий, верно?

У меня немного отлегло от сердца. Значит, Лиэр и штабные генералы узнают о плане в деталях — и, может быть, сумеют чем-то помочь. Или пришлют подкрепление. В конце концов, в войсках тоже есть некрокавалерия! Я вспомнила фарфорового генерала Эгли и его весёлый лихой тон… может, он пришлёт ещё людей.

Или ещё как-то поможет.

Почему-то я ему очень верила.

Когда мы закончили рисование, ко мне подошёл Майр и невероятно галантно, с каким-то бальным поклоном, предложил попрактиковаться в верховой езде. Разумеется, я согласилась — и правильно сделала: он был мастер и умел учить людей.

Я довольно быстро поняла, как правильно сидеть и как двигаться в седле вместе с лошадью, чтобы потом не болела спина. А Майр сказал Клаю:

— Иногда новичков на костяшках чем-то даже проще обучать, чем переучивать кадровых. Живая лошадь — совсем не то всё-таки… а человек привыкает, ему потом тяжело переламывать привычки, — и тут же крикнул фарфоровым, которые отрабатывали какие-то упражнения: — Сосредоточься на ней, Рин! Оставь шенкеля, думай! Мысленно не можешь — вслух говори, пока не привыкнешь!

— Не столько новичков, сколько некромантов, — сказал Клай самодовольно.

— Ну да, — согласился Майр. — Вы тоже легко ухватили суть. Может, и некромантов, конечно.

Когда время перевалило за полдень, а я начала понимать, что уже и съела бы хоть что-то, за мной прибежал Дорин, который, кажется, был здесь общим адъютантом или ординарцем.

— Леди Карла! — закричал он ещё издали. — Вас ждут к обеду! В смысле, живые!

— Поезжай верхом, — сказал Клай. — Дорин тебе покажет куда.

Но и сам пошёл следом, а я пустила костяшку шагом. Мы не торопясь добрались до места, и я узнала, где у них тут столовая. И увидела драконов.

Туда на обед собрались все живые, кто работал на этой секретной базе. Там были Барн и Авис, весёлый и толстый мэтр Динкл служил кашеваром — это он пёк те плюшки, а сегодня предлагал своим подопечным овощи с тушёной утятиной. И за парой столов расположились люди и драконы.

Они встали, чтобы со мной поздороваться, — а я присела как можно глубже: я почувствовала себя на дипломатическом приёме.

Драконы поражали воображение.

Ничего общего с медными птицами с юга не было в этих хмурых и жёстких парнях. Южане казались мне тонкокостными и лёгкими — северные драконы, высокие, плотные и мускулистые, выглядели куда тяжелее, и странно было представить, что и они летают. Южане в человеческом обличье отличались от людей только своими змеиными хвостами с шипом на конце — северяне никогда, даже в самой мирной обстановке, не становились людьми до конца. Медь южан впитывалась в их человеческие тела бесследно — серебро северян просачивалось сквозь них всегда. Их лица блестели металлом, серебряные волосы выглядели заиндевевшей сединой, а у глаз вовсе не было цвета — вернее, они были бледные, как морской лёд перед Новогодьем. Их настоящие драконьи хвосты покрывали шипы и жёсткая серебряная чешуя. Я ощущала Даром их внутренний жар, но внешне они казались холодными. Было в них что-то от древних вулканов, покрытых белыми шапками ледников.

Их повадки вообще ничем не напоминали цветистую южную вежливость. Суровые, немногословные ребята. Их было всего десять, а ощущение — что много. От них веяло мощью стихии даже сильнее, чем от южан. И вместо того чтобы смеяться и болтать, как наши или южане, они неторопливо ели, обмениваясь скупыми репликами.

— Привет, серебряные! Здорово, Экхильд! — самым дружеским тоном сказал Клай хмурому бородатому дракону.

— Привет и тебе, если хочешь, мёртвый братец, — ухмыльнулся бородатый.

И я не поняла: это он нагрубил Клаю — или у них впрямь такая вежливость.

Клай отодвинул мне стул, а мэтр Динкл поставил передо мной на стол поднос с роскошной сервировкой: не эмалированные миска и кружка, а настоящая фарфоровая тарелка и стеклянный стакан в подстаканнике, как в лучших провинциальных домах. Травник в стакане благоухал, как скошенный луг, но тушёная утятина — сильнее и лучше.

Ужасно хотелось мяса.

— Мы все тебе рады, тёмная леди, — сказал мне бородатый Экхильд. — Вы, прибережцы, приняли удар ада, остановили — мы ценим. Глядишь, до наших гор твари не доберутся.

— Если поможете удержать, — сказала я.

И принялась за еду: живые всё-таки должны есть хоть иногда.

— Они помогут, — сказал Клай. — Не сомневайся.

— Бойцов мало, — сказал дракон с бритой головой — мелкий ёжик волос напоминал жёсткую изморозь — и длинным шрамом через весь череп и скулу. — Привыкли к мирной жизни, раскисли. Дыхания ада не чуют, не верят… не хотят спуститься с гор. Глупо. И недальновидно.

— Спокойно в Междугорье, да? — спросила я, не удержалась.

— Король Людвиг сам в дела драконов не лезет и союзникам не даёт, — сказал Экхильд. — Особо тесных отношений с людьми нет, это правильно. В Святой Земле не так. Король Майгл драконов очень любит, всё время зовёт общаться, предлагает им то и сё… торговать, товары… человеческие женщины лезут…

— От человеческих женщин родятся бесплодные, — мрачно сказал бритый. — И человеческие цацки драконам ни к чему… а святоземельский клан того и гляди присягнёт королю… за вечный мир якобы… за барахло.

— А потом пойдут воевать за короля людей, — вступил юный дракон, красивый, как статуя из серебра. Глаза у него были неожиданно сапфирово-синие, редкого, странного цвета.

— Майгл Святоземельский, говорят, благой король, — сказал Авис. — Его предки же заключили с драконами договор…

— Говорят! — хмыкнул бритый. — Говорят, что Рандольф благой. Говорят, что ад — это такая игра, что это новейшее оружие, что это просто побрякушка. И про всеобщее братство говорят. Перелесцы одно время в предгорьях рыскали — и много кой-чего в этом роде болтали. И как вам эта благость, братья?

— Эральд Странник, говорят, был благой, — сказал Экхильд. — И кому от того легче? Ему в монастырь уйти хотелось под конец, я слышал, он до смерти устал, так его же дети и цеплялись: золото рекой текло, роскошь, везуха, урожайные годы… королевский Дар. И каково благому на троне? Эх…

— Ну, он ещё в юности, говорят, поклялся, что Святая Земля будет жить богато и спокойно, — сказал хмурый дракон с длинными волосами, собранными в средневековый пучок на затылке. — Он поклялся Богу людей и выполнил клятву, чего там! А уж сколько себе на этом крови попортил, что потерял и чем поступился — это уж… любая власть — грязное дело.

— Моя мать родом с Северных гор, люди, наверное, не знают, — сказал синеглазый дракон. — И она много чего рассказывала… про Святую Землю. Дед её отдал замуж к нам, в горы Рубежа, именно потому, что считал — да и сейчас считает, уверен: ад ползёт со Святой Земли. Говорил моему отцу: пусть внуки растут подальше отсюда. Кто знает, что будет дальше.

— Говорят, Эральд запечатал дыру в ад же? — сказал хмурый.

— Запечатал, — кивнул синеглазый. — Одну. Ту, что герцог Бриан проткнул, когда душу сына за власть заложил. Новую, в общем. Будто она одна там была… Дед говорил прямо: в Святой Земле есть очень, очень древняя дыра в ад. Она там была ещё до того, как Бриан брата убил, а тем более — до того, как Эральд вернулся. И эту дыру никто не трогал: как она там была — так и есть. И из неё идёт.

— Теперь и в Перелесье дыра, — сказал Экхильд.

Синеглазый махнул рукой:

— Это всё — так… Если выйдет перебороть Перелесье — эту мы тоже закроем, как Эральд. Да ведь, леди?

— Конечно! — сказала я с убеждённостью, которой не чувствовала.

— Вот, — кивнул синеглазый. — Это всё гнусь, но пустяки сравнительно. Мой дед говорил так: это всё равно что темнолесскую язву мёдом лечить. Одну болячку можно свести, две можно… но самая-то злая зараза — внутри. Там, где не видно глазу.

— Я знаю! — вырвалось у меня. — Это правда!

— А где? — спросил Клай. — Ты знаешь, где?

— Нет, точно не знаю, конечно, — сказала я. — Но предположения есть. Я думаю, это либо в самой резиденции Иерарха Святоземельского, либо…

И тут Авис закашлялся. Подавился. Ближайший дракон врезал ему ладонью между лопаток, а я подала ему кружку с травником. Авис её махнул одним глотком.

— Вы что, святой человек? — спросил Клай. — Вы как, не плохо вам?

— Леди Карла, — отдышавшись, прогудел Авис, — дитя моё, нельзя же так неожиданно! Во имя Господа — почему же именно там?

И тут я спохватилась: наш Иерарх, его святейшество, ведь велел об этом особо не распространяться. Просто мне казалось, что Авис в курсе… но, похоже, кое-какие иллюзии у него ещё остались. А может, просто коллег обвинять тяжело.

— А я не удивляюсь, — сказал Клай. — Запросто может оказаться, что так и есть.

— А я… — я запнулась. — Я, святой наставник, подумала, что раз оттуда начался раскол…

Авис шумно вздохнул — как кит:

— Эхе-хе… милая леди, я, конечно, понимаю, что нравы-то в причте Иерарха Святоземельского от святости далеки… но вот так прямо — что там ад?!

— А я думаю, она права, — сказал Экхильд. — Если бы церковь Святой Земли не давала денег — вряд ли Рандольф развоевался бы с таким размахом. Что ж, святой человек, ты думаешь, что они там не знают, что дают на то, чтоб прикармливать ад?

— А я ещё до войны слышала от людей из Девятиозерья, что святоземельские священники прямо использовали там адских тварей, чтобы заткнуть недовольных, — сказала я. — При мне рассказывал человек, у которого хотели купить дом для церковного чина, а потом серая погань убила его мать.

Авис, бледнея, поцеловал Око.

— Спаси нас и обереги… Душу мне режете, милая леди. Я всё ж таки надеялся, что всё это заварили люди мирские… хоть Святейший Отец иногда и проговаривался… всё ж таки я думал, что Око Божье убережёт от последнего зла, даже в таких руках, как руки патриархов церкви Сердца Мира и Святой Розы. Раскол расколом, но они ведь тоже верят во Вседержителя!

— Я тоже не очень понимаю, как у них одно с другим уживается, — сказала я. — Но уживается! Святейший Отец, кстати, считает, что Майгл — человек неплохой… но по всему получается, что либо его просто используют, как Дар Эральда Странника, либо он сам не очень понимает, куда ведут все эти игры Святого Альянса.

— Потихоньку прибрать к рукам весь Великий Север, — тихо сказал Клай. — Всех сделать своими подданными. Страшная власть, страшные деньги… неслыханные… как-нибудь так устроить, чтобы все богатства шли в Святую Землю, как в давние времена, когда она ещё была местом истинной благодати…

Его перебили: в столовую вошли ещё три дракона, тяжело, как очень уставшие, просто полностью вымотанные люди. Тут же уселись, им немедленно протянули кружки — и я заметила, что в травник бритый дракон со шрамом плеснул из своей фляги. Мэтр Динкл тут же принёс им еду, но они пили, есть не торопились.

— Дозорные вернулись, — сказал Экхильд. — Вам пора, парни.

Синеглазый юноша и ещё двое поднялись из-за стола.

— Подождите, — сказал один из вернувшихся, высоченный, со сломанным носом. — Послушайте.

К ним обернулись. Уже собравшиеся уходить вернулись к столу.

— Я пролетал над излучиной Серой Змейки, — сказал тот, что просил подождать.

— Тройной риск, Уэргл. — мрачно сказал Экхильд. — Бессмысленный. Мало нам было Найгельма?

— Прямо над тем местом, где он погиб, — подтвердил Уэргл. — На отмели — чёрное пятно, копоть. Я снова их видел, почти в том же месте. Мне повезло: светило яркое солнце, они света не любят и против света… не знаю, не видят, не чуют. Они что-то охраняют, Экхильд. А если дорогу, которая ведёт вдоль излучины — и дальше, в Синелесье?

— Это, если что, кусок маршрута, — сказал Клай. — Если кавалерии переходить Змейку вброд, немного ниже по течению — и потом по этой дороге… Ну не могли же они пронюхать про план нашего рейда?

— А они и не пронюхали, — сказал Экхильд. — Найгельм погиб шесть дней назад, когда о плане не было и речи. Они впрямь охраняют там что-то. Может, и дорогу. И тогда выходит, что вы с вампирами верно прикинули направление. Значит, цель сегодняшнего дозора — излучина Змейки. И не давайте им охотиться: это они — наша добыча.

Три дракона молча склонили головы, то ли соглашаясь, то ли прощаясь. Вышли — и я не удержалась, вышла за ними.

Посмотреть, как они взлетят. Дивное зрелище.

Они были крупнее южных, но ни массивными, ни тяжёлыми в крылатом виде не казались — зато в них чувствовалась стихийная хищная сила. Сравнительно с южными они смотрелись бы как орлы рядом с чайками. Взмыли в воздух стремительно и как-то угрожающе — и унеслись на запад.

Просто растаяли в небе.

А я услышала далёкие выстрелы, множество выстрелов. «Бах! Бах-бах!» — и лесное эхо. И птицы взлетели.

Я дёрнулась назад в столовую. В этот момент я вообразила, что каким-то образом на территории нашей секретной базы оказались враги, кинулась звать на помощь — и с размаху налетела на Клая.

И он меня обнял, гад, да ещё и хихикнул:

— Ах, как вы резвы, прекраснейшая леди!

— Да ну тебя! — закричала я ему в шею. — Ты слышишь?! Стреляют же!

— Стреляют, — сказал Клай, так меня и не отпустив. — Это группа Трикса по мишеням палит, стрельбище там. Учения. Не волнуйся.

Я выдохнула. И вдруг у меня случился приступ острого понимания, ужас с тоской накрыли волной. Я сама обняла, вцепилась в китель и прижалась, лицом — к жесткому, неважно. То самое состояние: как бы удержать эту душу рядом — хоть в каком теле, пусть хоть в этом!

— Ты же сегодня туда уходишь, да? — еле выговорила я.

— Ну да, — сказал Клай. — Не волнуйся, это просто, почти безопасно.

— Я боюсь, — сказала я. — Так боюсь. Никогда ещё так не боялась.

— Я уже ходил и возвращался, — сказал Клай. Держал меня, мне становилось чуть спокойнее от прикосновения его пальцев. — Ты ведь сама понимаешь: это надо.

Я понимала. Но у меня всего и было на этом свете совсем моего, что Клай, и Вильма, и Валор — и я вдруг поняла, какой уязвимой это меня делает. Если что-нибудь… с кем-нибудь из них…

— Ты этот протез не покидай, не вздумай даже, — сказала я. Кажется, прозвучало сердито. — Я тебя соберу из любых кусков. И из ада вытащу. Только не уходи.

Клай дотронулся до моей щеки. Я прижала к щеке его ладонь, кости и бронзу, как всегда — не понимаю, почему это меня так цепляет и ранит, кости и бронза, их руки…

— Никуда я не денусь, — сказал он, и я услышала в голосе улыбку, а Даром — тихую нежность и печаль. — Я же твой фарфоровый ослик, леди-рыцарь. Теперь даже с бантиком.

Не такая уж хорошая вещь эта любовь, подумала я. Больно.

А без неё теперь уже не получится.

16

До самых сумерек, до тёмных и зловещих лесных сумерек, когда закат догорел быстро и ярко, как спичка, и тьма упала занавесом, мы всё проверяли и перепроверяли. Я силой заставила Клая снять китель — и прямо на нём, на его каучуковом торсе, под ключицей, нарисовала так тщательно, как только смогла, звезду защиты от адского пламени, а ниже — ещё одну, звёздочку, которую мне когда-то показал Валор. В стародавние времена такие звёзды выбивались на могильных камнях, их вплетали в орнамент оград, а ещё вышивали на закладках для молитвенников — и брали с собой, когда шли молиться за покинувшего юдоль: предполагалось, что эта звезда отгонит злую нежить именно от тела, и та не вздумает использовать труп в каких-нибудь особо мерзких целях.

— Как молитва «Отступись, тварь из мрака, от костей сих», — хихикнул Клай. — Между прочим, мне щекотно.

— Между прочим, ты врёшь, — фыркнула я. — Щекотно ему, с душой, привязанной двумя Узлами, ага. Уже поверила. Вот от этого тоже было щекотно?

И тронула слегка оплавленный рубец на боку.

Клай махнул рукой:

— А, так это у нас с Майром была дуэль!

— На пулемётах? — спросила я скептически.

Клай мотнул головой, возразил, смеясь:

— На зубочистках.

— Дурак ты, — сказала я печально. — Шальной и дурак.

— Так точно! — гаркнул Клай и встал во фрунт.

Я замахнулась кисточкой:

— Сейчас как ляпну!

— А я бы сказал, что по делу вы вспомнили эту молитву, дети Божьи, — сказал из-за шторки Авис, который заваривал травник. Добавлял какие-то особо ароматные лепестки, убивающие сон. — Вам бы всем, Клай, а не тебе только, ладанки носить с этой молитвой. Именно вам, фарфоровым.

— Ну и правильно, — согласился Клай. — Мои кости — собственность леди.

— Ты нарочно? — мрачно спросила я.

— Ага, — Клай кивнул. — Хочу, чтобы ты улыбалась.

Я и улыбнулась. Зверски.

А к часовне подъехали и спешились, вошли Трикс и Майр. За ними стояла жуткая лесная темень. От вида неживой рыжей луны, щербатой тарелкой висящей над лесом, меня взяла оторопь.

Вот же у нас на побережье вечера ясные, ночи прозрачные, даже луна гораздо дружелюбнее, чем это чудище над плоскими чёрными силуэтами деревьев. И дракон, такой же плоский и чёрный в лунном свете, пал с неба прямо к дверям, как ночная нежить.

— Сверим часы, мессиры, — сказал Трикс и протянул к лампаде запястье.

К его хронометру с двух сторон были приделаны скобки, а в них продет тонкий ремешок — и вся эта конструкция сидела на его запястье, как браслет.

— Какие у вас интересные часы, мессир, — загляделась я.

— В разведке удобно, в карман не надо лазать, — показал Трикс. — Моё изобретение.

Майр щёлкнул крышкой хронометра:

— Без минуты одиннадцать. Темнеет поздно.

В этот-то момент зеркало и озарилось зеленоватым светом с другой стороны бытия — и Олгрен, сняв шляпу и чуть пригибаясь, вошёл в часовню.

— Добрый вечер, мессиры, — сказал он и швырнул шляпу в угол. — Леди, моё почтение!

— Я ужасно рада тебя видеть, Олгрен, — сказала я, но вышло не особенно радостно.

— Не надо тревожиться, леди Карла, — сказал Олгрен. — Мы с Ричардом перепроверили маршрут и нашли зеркало. Остальное уже — дело техники. Вам же, мессиры офицеры, я принёс штабные карты и распоряжения маршала и государыни. А ещё — небольшой сюрприз!

Зеркало за его спиной так и мерцало — и из зеленоватого свечения вышла тёмная фигура, которую я немедленно узнала, хоть и увидела лишь силуэт.

— Валор! — радостно завопила я. — Боже милостивый, правда сюрприз!

Он был холодный, как заиндевевшая статуя в зимнем парке, мне было плевать.

— Не торопитесь, деточка, — сказал он с улыбкой в голосе. — Я ведь по делу — и ненадолго…

— У вас много дел, Валор? — спросила я. Держала его за руки в лайковых перчатках, скрывающих кости. — Вы тоже принесли новости?

Валор переглянулся с Клаем — и мне это остро не понравилось.

— На штабном совещании мы решили, — сказал Валор, — что моя работа в столице может быть на некоторое время отложена. Совершенно не сомневаюсь в компетентности мессира Клая, но по ряду причин мне страшно хотелось бы увидеть собственными глазами. Увидеть и оценить. Вы простите меня, дорогой Клай?

— Я очень вам рад, мессир Валор, — сказал Клай. — Но мне не нравится идея. Я понимаю, насколько вы образованнее, опытнее и компетентнее… но я никогда себе не прощу, если вас убьют: у вас колоссальный научный опыт — и вообще нет боевого.

Валор тронул Клая за плечо. Вид у него был такой, что скажи он «не торопитесь с выводами, деточка» — я бы не удивилась.

— Дорогой друг, — сказал Валор, — это просто моя специализация. Духи. Возможно, духи будут единственным способом получить какую-то информацию. Возможно, духов надо будет призывать из мест, которые им тяжело покинуть. Возможно, придётся как-то выдёргивать души из-за Межи. Я делал такое, дорогой Клай, и уверен, что в случае необходимости сделаю снова. Понимаете?

— Вам это намного, намного опаснее, чем мне, — сказал Клай. — И вы ценнее. Для короны, для страны…

— Я человек не военный, — сказал Валор ласково, — и не смел бы настаивать. Но это приказ государыни и маршала. Простите старика: вам придётся смириться с тем, что, возможно, потребуется прикрыть неуклюжего старого маразматика. Вдвоём мы увидим больше, проконтролируем друг друга и сможем сверить вехи. Вдвоём у нас больше шансов.

Клай опустил голову и сказал в пол:

— Вы правы, конечно.

— Вот и славно, друг мой, — сказал Валор.

Ещё в начале их разговора меня начало знобить. Сейчас уже колотило так, что я боялась расслабиться — чтобы не начали лязгать зубы. Мне хотелось взвыть.

— А что говорилось о нас? — спросил Майр.

Ему ответил не Валор, а Олгрен, разворачивая карту так, чтобы на неё упал свет лампады:

— Взгляните, капитан, вот — конечная точка рейда.

— Я так и думал, — сказал Экхильд. — За излучиной Серой Змейки. Юго-запад Синелесья. Эта самая дорога. Вот она идёт вдоль Змейки — и вот сворачивает вглубь Синелесья перед местечком Чащобье. Эту дорогу тщательно охраняют летающие твари, это сегодня подтвердил мой дозор.

— Хех, — хмыкнул Майр, — пусть ловят ветра в поле. Мы пойдём, — и ткнул карандашом, — вот здесь, по заросшей дороге к старому хутору, от него — к броду через Серую Змейку, а по другому берегу — через лес. По той оленьей тропе, которую видел твой Лэфринг, дракон. Он говорил, что там нормальная тропа.

— Ну, олени по ней ходят, — ухмыльнулся Экхильд.

— Мы пройдём не хуже оленей, — сказал Майр. — У меня шестьдесят бойцов, каждый стоит пятерых, и у Трикса полсотни диверсантов. Плюс некроманты, плюс Лилия. Вопрос в том, прикроет ли нас армия? Ведь понадобится не только скрытно добраться туда — это не проблема. Надо будет пробиваться обратно — и скрытно не получится.

Олгрен вздохнул.

— Вы должны устроить очень сильный шум. Отвлечь на себя и на это место внимание перелесцев. А вот здесь будет наступать армия. Если всё пойдёт по плану и армия прорвёт оборону и сделает рывок, на который рассчитывает маршал, они подойдут через двое-трое суток.

Майр и Трикс переглянулись.

— Да мы неделю продержимся, — сказал Трикс.

— Может быть, — сказал Майр.

— Вы девочку в работе не видели, — сказал Клай весело. — Мы устроим такой шум, что они обалдеют все!

— Это предварительный план, мессиры, — сказал Валор. — Не забывайте. И он может быть сильно изменён в зависимости от того, что мы с мессиром Клаем там увидим.

Свечение зеркала между тем померкло, — но начало разгораться снова.

— Мессиры, — сказал Олгрен, — Ричард открыл пути.

— Преданный слуга леди, — сказал мне Клай с шутовским поклоном. — Мы вернёмся утром.

Я схватила его за руки — и сделала над собой неистовое усилие, чтобы не кинуться ещё и на шею.

— Не смей умирать снова, — сказала я. — Не смей, слышишь?

— Так точно! — ответил этот дуралей с улыбкой в голосе.

— Я присмотрю за ним, деточка, — сказал Валор.

И я поцеловала Клая в угол холодных фарфоровых губ — и обняла Валора. Он, кажется, чуть удивился, — как-то не было у нас заведено — но тронул мои волосы:

— Не беспокойтесь, дорогая. Мы сделаем — и вернёмся.

Они нырнули в зеркало, в стекло, как в воду, в неживой зелёный свет. Олгрен простился со всеми сдержанным поклоном — и вошёл за ними. И свет погас.

Только тускло мерцали лампадки.

— Интересно, что скажут, когда вернутся, — спокойно сказал Трикс. — От того, что они узнают, многое зависит… даже представить себе не могу, на что можем нарваться.

— Ад, известно, — Майр шевельнул плечом, изобразив человеческий неопределённый жест.

— Я сейчас, мессиры, — сказала я и выскочила из часовни в ночь, а за мной — Тяпка.

Там было очень сыро, неожиданно холодно и темно — и сразу же комар сел мне на щёку. Но это всё не имело никакого значения. Я отбежала чуть в сторону, присела на корточки, обняла Тяпку и разревелась. Навзрыд. От ужаса и от того, что ничего, ничего не могла изменить в этой войне, в наших судьбах — ни в чём.

Больше всего боялась, что кто-нибудь сейчас выйдет за мной — и я на него наору. Но у них хватило ума меня не трогать — я отревелась. Провела ладонью по мокрой траве, вытерла лицо. И вернулась ждать.

В конце концов, темно, думала я. Никто и не заметит.

И я таки оказалась права. Заметил, кажется, только Авис, но он — святой наставник, он ничего не сказал, только скорбно поджал губы и покачал головой. Дракон поклонился мне, извинился, простился со всеми и сказал, что ему нужно проводить ночных стражей и поспать: никто не знал, что принесёт завтрашний день. Он ушёл, а бессонные фарфоровые бойцы продолжили азартно обсуждать штабную карту, направление удара, перспективы и то, насколько хорошо пройдёт по узкой лесной тропе некромеханическая кавалерия.

Да пройдёт, думала я с досадой. Речку вброд, оленья тропа — в чём сложности-то? Они фантастически легко преодолевают препятствия, я сама видела.

Я просто маялась и мучилась. Авис дал мне травника с мёдом, я сидела на единственном стуле, грела руки о чашку, отпивала маленькими глотками — и мне хотелось ходить по часовне взад и вперёд, слоняться от стены к стене, метаться, будто у меня зуб болит.

Дар жёг меня — и я не понимала, что это за жар: предчувствия или та самая безнадёжная злость на судьбу.

А в их разговоре меня зацепил один момент.

— Из парней меня только Барн смущает, — сказал Майр. — Я давно хотел спросить: а что, нельзя, чтоб вы взяли его с собой?

— Нет, — мотнул головой Трикс. — Живые через зеркало не ходят… нет, считается, что некромант, с очень сильным Даром, в принципе…

— Некромант может, — сказала я. — Я была.

— На Тропе? — удивился Трикс.

Он сказал так, будто с заглавной буквы выписал слово «Тропа», — а я так поняла, что это они Зыбкие Дороги так обозвали.

— Нет, — сказала я. — Просто… ну… у Олгрена дома, в инобытии.

У меня чуть не соскочило с языка, что Мышонка Олгрен тоже проносил между зеркалами. Под плащом, наверняка как-то его прикрыв, но всё-таки…

— Тропа — это другое, — сказал Трикс. — Я не особенно понимаю, у меня просто ощущение, что это не только инобытие, это какое-то совсем другое пространство. Когда выходишь за зеркало — там чуть прохладнее, чем здесь. Наверное, можно и в другое зеркало, в другой комнате, например, выйти. Но когда они открывают путь — там всё меняется. Искажается. И холод там… даже не могильный.

— Это если нужно пройти далеко? — спросила я.

— Мне бы ещё самому понимать, леди, — сказал Трикс чуть смущённо. — Я вот что… в общем, адмирал говорил, будто по Тропе, Зыбкими Дорогами этими, можно попасть в принципе куда угодно. Вообще — куда угодно, леди-рыцарь. В другое время — и посмотреть, я не знаю, на двор Риэля Чайки. Или в другой мир. Мне это в голову не вместить. Я просто понимаю, что это так.

— Что ты видел, Трикс? — спросила я.

Он неопределённо покрутил в воздухе рукой:

— Простите, леди Карла, не могу я описать. Будь я поэтом — я бы, пожалуй… а таких слов у меня просто нет. Я человек простой. Меня в корпус взяли по королевской квоте, потому что отец в перестрелке на границе погиб. На границе, в гарнизоне, что был в Западных Чащах, у Водопадов, я после училища служил… На войну попал пехотным поручиком. Кто ж знал, что так обернётся! И что Дар у меня был — я ни сном ни духом, это уже потом, когда мессиры старшие офицеры и Клай отбор стали делать, выяснилось… Так я о чём: я в службе кое-что понимаю, я даже думал, что на службе в Королевскую Штабную Академию подготовлюсь… но в потустороннем ни уха, простите, ни брюха не смыслю. Вот что я скажу? Когда открывается Тропа — появляются такие белые… не знаю… нитки? Струны? Бестелесные, будто из света, но это не свет… очень, очень холодные, холод от них идёт. Вдоль — можно идти, а свернёшь — конец тебе. Сама Тропа — она прозрачная, будто стеклянная, но под ногой подаётся, как трясина… Не знаю, как рассказать.

Майр нервно хохотнул:

— Хорошо быть кавалеристом, мессиры и леди! Вся эта метафизика — ну её! Мне хватило, пока мёртвый был. Лучше уж оленьей тропой провести эскадрон.

— Вот видишь, дружище, — сказал Трикс. — Барна туда нельзя. Может, он и войдёт за зеркало, у него призрачный глаз, кто знает… но на Тропу — точно нет. Он там просто убьётся.

— А верхом он ещё и быстрее убьётся, — мрачно сказал Майр. — Скверно держится в седле. А там не плац-парад, не перед девицами фигурным шагом выфинчивать, там сложно… и скорость.

— Так и оставь его, — посоветовал Трикс.

— Так кровь, — тон у Майра был такой, при котором человек морщится всем лицом. — А если нашим господам некромантам понадобится кровь? Для обрядов?

— А то там взять будет не у кого, — хмыкнул Трикс.

— Как сложится. Может, и не у кого.

— Майр, — сказала я, и голос у меня сорвался. — А я?

— Что — вы, милая леди? — удивился Майр.

— Дар. Кровь, — я заглянула ему в лицо, в стеклянные, но живые глаза. — Майр, возьмите меня. Я смогу, не боюсь, у меня сильный Дар, есть опыт — и с демонами, и с гончими. Возьмите?

— Вообще-то не мне решать, — сказал Майр. — Но я… не взял бы греха на душу. Вы ведь сколько — второй день вчера в седле? А, вообще первый! Вы убьётесь, леди, дорогая. Просто убьётесь. Это же не прогулка. А у нас и седла-то годного для вас нет… мы стандартное переделали. Оно не годится.

— А если случится что-то непредвиденное? — спросила я. — Какая-нибудь адская тварь? Неизвестно, кто ещё охраняет это место. Вас ведь некому прикрыть, Майр. Оружие может не сработать, а некромантов среди вас нет…

Майр задумался.

— Просто прикиньте все за и против, — сказала я. — Думаете, мне приключений очень хочется? Просто ведь вы здраво сказали о Барне, некромантам может понадобиться кровь, он подходит. Всё сработает. Если доберётесь.

Они переглянулись. По ним было видно, что им уже и крыть нечем, что они уже понимают: я права. Им ведь нужен некромант. Нет, может, драконы с воздуха и прикроют, но я Даром, сердцем, всем телом чуяла: это место — это очень важное для наших врагов место, они его защищают всем, что у них есть. Там могут запросто оказаться неожиданные ловушки. Кавалеристы могут пропасть. Все. И на том наш прорыв и закончится.

— Других нет, — очень тихо, очень печально сказал Трикс. — Других не дадут. И так в обрез. Все воюют.

— Девушка, — сказал Майр. Теперь у него в голосе слышалось почти отчаянье. — Дружище, я понимаю, в зеркале Тропа, то-сё… но мы же по нашей грешной земле… копытами костяшек… Костяшка, конечно, не сбросит, но леди и сама может не удержаться. На учениях опытные парни, бывает, падают… только нашим-то не больно…

— Мессир Майр, — сказала я, — не беспокойтесь. Просто — ну, вы будете меня учить. Завтра. Может, послезавтра. В общем, сколько сможете, столько и будете учить. И я научусь, я быстро учусь. И костяшка хорошо пойдёт, я умею это делать… кадавров поднимать.

Но я понимала: кадавров поднимать — одно, а верхом — другое.

И уже жалела, что не напросилась в ученицы к Жейнару, который гонял на костяшке не хуже здешних кавалеристов.

— Ладно, хорошо, — сказал Майр. — Вернутся Клай и мессир Валор — мы ещё с ними посоветуемся. Всё обсудим. Что-то придумается. Потому что… простите, леди и мессиры, а я вот лучше леди Карлу буду учить и придумаю, как её взять. Сильный некромант — понятно, ради чего риск.

— Да, — кивнул Трикс. — Тут неважно, девушка, не девушка… Важно, есть оружие или нет. Дар — оружие.

И я как-то очень успокоилась. Меня всё равно жгла тревога, тянуло душу, страшно хотелось видеть Клая, Валора, Вильму… хотелось, чтобы вдруг оказалось, что вся эта война, весь кошмар — это дурацкий сон… и проснуться во Дворце, и чтоб живая Вильма играла с Тяпкой плетёным шарфом…

Но сквозь боль и тяжесть я чувствовала, как Дар улёгся куда-то на дно, приятно, тепло улёгся, как в угли. Грел, а не жёг. Я приняла правильное решение.

Теперь мне уже может быть как угодно страшно, плохо и всё такое, — но меня ведёт Предопределение. Выбора уже нет.

То есть выбор-то есть. Но шаг в сторону — шаг к аду. Поэтому надо глубоко подышать, как учила Вильма, и принять, всё принять. Ты принадлежишь Предопределению, Карла. И твоя королева. И твой Клай. И твой Валор. Вот и всё.

Меня настолько отпустило, что я даже потихоньку задремала, прислонившись к стене. Авис тронул меня за плечо:

— Может, ляжете, дитя Божье?

— А? — пробормотала я сквозь полусон. — Не… тревожьтесь… ничего, я как-нибудь…

Но он помог мне подняться — и я проспала остаток ночи на том же самом тюфяке. Кто-то — наверное, Авис — укрыл меня плащ-палаткой.

И никаких снов мне не снилось — или я их не помню. А разбудил меня радостный лай Тяпки — и Дар бросил в жар.

Я выскочила из-за занавески — наверное, взъерошенная и помятая, как воробей, который провалился в дымоход, — и увидела Клая нос к носу.

Он был ещё в инее — и я тут же проснулась, когда его обняла. Холодный!

Валор стоял около зеркала в живописной позе. Любовался. Спросонок мне пришло в голову, что он ужасно похож на папашу будущей невесты, который прикидывает, прилично благословить парочку прямо сейчас или лучше подождать, когда поцелуются. Я фыркнула от смеха, у меня страшный груз свалился с души.

Я ещё не проснулась до конца. В тот момент я не думала, что главный ужас впереди. Просто — они вернулись, а я была без памяти рада.

Уже потом, потом, когда мы с Ависом и драконом пили травник и грызли армейские галеты, намазанные неожиданным персиковым джемом, а Майр и Трикс делали отметки в офицерских планшетах, Валор рассказал, что, собственно…

И галету я отложила, несмотря на джем.

— Судьба не лишена юмора, друзья мои, — говорил Валор таким тоном, будто читал лекцию. — Наши драгоценные вампиры впрямь нашли зеркало, но где! Ирония состоит в том, что это зеркало находится в рабочем кабинете прекраснейшей леди Хаэлы.

Я закашлялась.

— Бо… Боже мой! — еле выговорила я. — Вы её видели?!

— Ну что ты! — качнул головой Клай. — Это было бы уже слишком большим подарком судьбы. Увидеть её — и свернуть ей шею прямо там. Это бы решило куда больше, чем можно подумать.

— Ты можешь свернуть шею леди? — удивился Майр.

— Нет, — твёрдо сказал Клай. — Я очень хотел бы свернуть шею этой твари. Я сильно не уверен, что она человек.

Я даже растерялась. За Клаем не водилось отказывать кому-то в принадлежности к роду человеческому со злости или для красного словца. Взглянула на Валора — Валор, соглашаясь, опустил ресницы:

— Да, деточка, как ни чудовищно это звучит. Мы не видели её, но некоторое время пробыли в её кабинете, видели её спальню, будуар и маленькую гостиную или столовую — место, где она принимает подчинённых. Её жилище в непосредственной близости от того, что в простонародье принято называть «дырой в ад» — и, так сказать, служебных приспособлений, обслуживающих эту… дыру. Хаэла, полагаю, приезжая туда для работы, устраивается весьма уютно — и да, мои дорогие, я тоже склонен отрицать её человеческую природу. По крайней мере, она не вполне человек.

— Как это вообще может быть? — спросил Экхильд. — Ведь «не человек» — это не то, что мёртвый человек, некромант или вампир? Другая природа? Как у меня?

Валор еле заметно покачал головой:

— Не как у вас, глубокоуважаемый дракон. Попробую пояснить. Среди людей, несомненно, встречаются весьма нечистоплотные создания, способные жить в удивительной грязи и чувствовать себя при этом неплохо. Но есть особая разновидность грязи, оккультной грязи, уточню, которую не выносят даже очень закалённые господа. Во всяком случае, достопамятный мэтр Марбелл Междугорский, чей отличный портрет Хаэла приказала повесить над своим рабочим столом, если верить его собственным дневникам и воспоминаниям современников, был просто помешан на доведении любого рабочего помещения до аптечной чистоты. Работал над тем, чтобы вырастить полудемона из обычного человеческого юноши, но совершенно не выносил побочных продуктов жизнедеятельности небольших демонов, высовывающихся, так сказать, в наш тварный мир.

— Высовывающихся? — переспросил Майр со смешком.

— В случае Марбелла — да, — сказал Валор. — Но в жилище Хаэлы всё буквально пропитано эманациями небольшого демона. Если бы эту мерзость можно было рассмотреть простым глазом, я бы сказал, что она капает со стен. И хозяйка помещения — несомненно, одарённейшая некромантка — не шевельнула и пальцем, чтобы стереть эти следы хоть отчасти. Её всё устраивает. Ей не мешает.

— Но демон же не может жить в нашем мире! — вырвалось у меня. — Никак! А вы так говорите, Валор, будто он не просто живёт, но и гадит!

— Именно, дорогая, — сказал Валор. — Живёт, гадит, весьма комфортно себя чувствует. И мы с вами знаем, каким образом можно обеспечить демону полный комфорт существования в нашем лучшем из миров: ему нужна человеческая плоть.

Я содрогнулась. Еле выговорила:

— Она что… одержимая?

— Да, — просто сказал Валор. — И, очевидно, уже давно.

— Гламор — как крепостная стена… — пробормотала я. — Это же не может быть совсем незаметно… Если бы не гламор — бросалось бы в глаза. Одержимая… Господи… Валор, неужели она намеренно… специально прямо… То есть она практически демон?

— Не совсем, — сказал Валор. — Я пока это не очень понимаю. Но отметил, что её гардеробная запечатана роскошной и несколько раз проклятой звёздочкой, вызывающей немедленную смерть всякого, кто её сломает. Наверное, снять эту звезду было бы полезно, но — уж слишком заметно. Мы попытались тщательно убрать следы нашего пребывания — чтобы наш новый визит стал неожиданностью для Хаэлы и её подчинённых… но я до сих пор слегка жалею, что не взглянул на платья леди. Видимо, леди есть что скрывать. Я бы предположил, что она каким-то образом, не слишком мне понятным, отдала демону не всю себя целиком, а часть… Сохранила себе свободу воли — относительно. И буквально, буквально, друзья мои, является агентом, послом, воином ада, действуя в его интересах. И в своих личных, очевидно.

За моим плечом печально вздохнул Авис. А я хмуро сказала:

— Мне кажется, не так-то просто будет свернуть шею этой особе.

— Непросто, — согласился Валор. — Но необходимо. Боюсь предположить, что именно на ней держатся все контакты наших соседей с адом… но на ней, не сомневаюсь, завязано весьма, весьма многое. Во всяком случае, в этой адской дыре, будем называть это место так, именно Хаэла и руководит процессом, и координирует усилия и тех, кто работает именно с демонами, и тех, кто готовит несчастных, используемых в качестве сырья для военной машины Перелесья.

— Вы видели? — спросил Трикс.

— Конечно, — сказал Валор. — Мы вышли из апартаментов Хаэлы и довольно подробно рассмотрели жилые корпуса, где обитает обслуживающий персонал, лабораторный корпус и, я бы сказал, цех, в котором поточным методом изготавливаются оболочки для демонов. Основные работы там ведутся всё-таки ночью, поэтому проникнуть внутрь цеха и оглядеть его оборудование, чтобы разобраться в методах, у нас не было возможности. Сужу по тому, что удалось увидеть в окна: они впрямь используют лошадиные туши и человеческие трупы, это у них сейчас, видимо, основная задача, но и жрунов они тоже там растят. Штучно: это более сложно, чем… э… полулошади.

— А морских? — спросила я.

— Здесь, в лесу? Ну что вы, деточка! Их, очевидно, тяжело было бы транспортировать к побережью. Я думаю, морских вообще производят на Островах или в Девятиозерье: дешевле и проще.

— А пленные? — спросила я.

— А пленных, дорогая, я и назвал «сырьём», как ни чудовищно это звучит, — сказал Валор мрачно. — Мы их не видели. Место, где содержатся пленные, огорожено забором с колючей проволокой. По углам — обиталище военнопленных вписывается в четырёхугольник — стоят пулемётные вышки, на них — электрические прожектора. Забавно видеть такую технологическую вещь, как электрический прожектор, в таком месте… впрочем, я думаю, они получают электричество с помощью вполне адских сил. Одна сторона этой тюрьмы под открытым небом примыкает к цеху — и там, я думаю, есть отдельный вход. Из-за забора виднеется довольно странное сооружение, деревянное, с неким куполом, оно находится целиком внутри периметра… и я бы назвал его пародией на часовню. Предположу, что это место, где совершаются обряды. Предположу также, что непосредственно «дыра» — именно там.

— Пленных много, — сказал до сих пор молчавший Клай. — Мы думаем, очень много, может, несколько тысяч. Так это ощущается. И потом, туда, кажется, много всего подвозят: там через лес проложена узкоколейка, по которой ходит состав, мы слышали движение поезда. Подвозят еду, оборудование… а что-то и вывозят оттуда, я думаю.

— А охрана? — спросил Трикс.

— Людей — до сотни, — сказал Клай. — Говорю только о вооружённой охране, потому что есть ещё те, кто работает в цеху и, видимо, внутри периметра, около самой «дыры». Это квалифицированная публика, может быть, даже кто-то с Даром есть, но не уверен, что они окажут серьёзное сопротивление.

— И демоны, — тихонько подсказал Валор. — Жрунов — не меньше полудюжины. Думаю даже, не будет ошибкой считать, что их там около десятка. Полулошадей мы тоже видели, и тоже штук десять. Они охраняют и пленных, и саму «дыру», и цех. Правда, демоны представляют для нас меньшую угрозу, чем люди, как ни странно. Они слепы, а их странные органы чувств, нацеленные на живых людей, по каким-то причинам не реагируют на нас. Предположу, что любой из нас кажется демону призраком, духом, бестелесной душой. Сожрать душу, лишённую тела, которую им не приподнесли на блюдце посредством особого обряда, они не в состоянии, угрозы призрак не представляет — и твари не обращают на нас никакого внимания.

— Зато они — угроза для пленных, — сказал Клай. — Мы не знаем, какие у них инструкции. Возможно, они должны уничтожить уцелевших людей, если «дыре» будет угрожать опасность.

— К сожалению, мы так и не выяснили, в каком состоянии пленные, — сказал Валор. — Живые, несомненно: мы оба это ощутили. Им очень скверно, это тоже несомненно. Но… заперты ли они? Закованы ли в цепи, связаны ли верёвками? Ранены, покалечены? Находятся в каком-нибудь ненормальном состоянии вроде транса? Смогут ли защищаться, присоединятся ли к нам — или уже совершенно беспомощны? Полагаю, у нас должны быть два варианта плана действий — на тот и на другой случай.

— Мессир Валор, — сказал Майр, — раз там живые пленные, значит, найдётся у кого попросить каплю крови для обряда?

Валор взмахнул ресницами, как при жизни поднимал брови:

— Мессир Майр, друг мой, вы считаете возможным для некроманта обратиться к раненому, истощённому или умирающему, чтобы попросить у него кровь? И полагаете, что чувства, которыми и несчастный пленный, и сам некромант сопроводят этот дар, поспособствуют удачному обряду?

— Ну, кстати, — заметил Клай, — быть может, желающие-то найдутся… И, я думаю, с сильными чувствами у них всё хорошо. И если вы считаете неэтичной такую просьбу, мессир Валор, то у меня она никаких вопросов не вызывает. Я найду человека — и отлично мы сработаемся. У меня такой опыт уже есть.

Валор вздохнул — и я отметила, как быстро этому учатся фарфоровые, привязанные тремя Узлами. Как-то сами собой — или их душа подсказывает органчику и искусственному телу, как лучше это… изобразить? Впрочем, Валор, кажется, вообще не думал о внешней стороне вздохов — его что-то сильно беспокоило.

— Как бы ни было, мессир Майр, там, на месте, мы что-то придумаем, — сказал он. — И обеспечим прикрытие людям мэтра Трикса. Я думаю даже, что мы сумеем заручиться помощью вампиров: рама, покрытая розами, замыкающими вход Приходящим в Ночи, крепится к зеркалу довольно непрочно. Полагаю, мы сможем содрать её со стекла — и прислоним зеркало к стене. Я очень, очень хотел бы видеть там нашего драгоценного друга Ричарда… даже больше, чем мессира адмирала. К тому же с нами будет крошка Долика — и это значит, что планируются большие разрушения и серьёзные потери у нашего противника… но это касается нас и людей мэтра Трикса. Меня беспокоят ваши люди, мессир Майр.

— И меня беспокоят, — сказал Майр.

— Барна не хочешь брать? — спросил Клай.

— Боюсь за него, — сказал Майр. — Но не в нём дело. Вы с мессиром Валором прикроете парней Трикса — и вместе вынесете демонов, если что. И там, на месте, уже, в общем, понятно, что за демоны, что за угроза. А как узнать, кто караулит подходы?

— Кто, дракон? — тут же спросил Клай.

— Жруны, — сказал Экхильд. — Днём и ночью кружат над излучиной Серой Змейки. Несомненно, в лесу может оказаться ещё кто-то, тихий и неподвижный. Мы стараемся не выказывать интереса к этой дороге, но если скажешь — зальём лес огнём, выгоним нечисть на открытое место и уничтожим.

— Пока рано, прекрасный Экхильд, — сказал Валор. — Но вы и ваши отважные воины должны будете сделать это в тот день, на который мы назначим рейд. Вы будете расчищать кавалерии путь и прикрывать её с небес. Понадобится двойной удар, потому что я сильно опасаюсь действий демонов в лесу: они могут вынудить вас вступить в бой, дорогой мэтр Майр. А наш план состоит в том, что вы должны будете прибыть к «дыре» как можно быстрее — и, по возможности, не расстреляв патроны.

— Им нужен некромант в пути! — не выдержала я. — Кто-нибудь, кто…

— Конкретно вы, деточка? — спросил Валор с явственной улыбкой в голосе. — Нет, дорогая. Вам их сопровождать не нужно.

— Но почему? — я возмутилась чуть не до слёз. — Я ведь не хуже драконов замечу…

Клай обнял меня за плечи — и я сбросила его руку. Тогда он взял меня за клешню и прижал её к лицу:

— Леди-рыцарь, ты лучшая, я знаю. Ты впрямь была бы очень полезна — на месте. Но в рейде… нет. Это очень серьёзный риск — и я не уверен, что оправданный.

Я потянула руку:

— Ты сам сказал, что полезна!

Клай её удержал.

— И повторю. И ещё десять раз повторю. И мессир Валор подтвердит. Если бы ты могла пройти Зыбкими Дорогами — я первый бы сказал, что это необходимо. Но с ними — не доедешь ты. Просто и легко. Не доедешь. И более того: если заставишь их тебя взять — поставишь весь план под вопрос.

— Почему ещё?

— Карла, ты видела их на марше, когда Ильк тебя вёз в своём седле. Представь, что ты верхом, одна — и никто тебя не держит. И вот такую скорость. Ты не сможешь контролировать лес. Ты не сможешь контролировать ничего, у тебя будет одна забота — как бы не вылететь из седла под копыта. А у парней Майра одна забота — тебя не потерять. Они проворонят всё на свете, их голыми руками можно будет брать, потому что они будут думать о твоей безопасности, а не о рейде.

— Я научусь! — еле выговорила я, пытаясь втягивать слёзы обратно. — Я чувствую, Даром чувствую, что мне надо там быть! Обязательно!

Валор слушал и качал головой.

Клай прижал мою клешню к фарфоровым губам и задумался. Думал, наверное, минуту или больше — и я ждала. Потом выпрямился и меня выпустил. И медленно проговорил:

— Так. Верю твоей интуиции, помню, какова ты в работе. Понимаю, что ты можешь понадобиться. Вот просто как воздух можешь понадобиться — именно там, именно ты. Но просто знаю — знаю, понимаешь! — что ты не доедешь, если отправишься в рейд, как планируешь. А Майр тоже хорош — Барна брать боится, а тебя взять готов. Барн хоть немного поездил…

— Ты не понимаешь, — сказала я мрачно. — Меня ведёт, тащит, я чую. Я — как Тяпка, мне хочется стойку делать. Мне надо там быть!

Клай переглянулся с Валором. Валор махнул ресницами — и я подумала, что отрицательно махнул, но ошиблась.

— Я вижу в ваших словах резон, деточка, — сказал Валор. — Но не желал бы принимать поспешных решений. Нам всем надо думать и думать, дорогая. Думать. В том виде, в каком вы сейчас всё это представили, неприемлемо. А как осуществить… Будем рассуждать. Штаб с нами на связи, до операции по фронту приблизительно четыре дня. Это время — на раздумья. И на то, чтобы принять все меры, какие возможно.

17

Решение команда Клая нашла практически сразу — и ни у кого это решение никаких возражений не вызвало. Выглядело так: если я не могу ехать сама, значит, меня снова повезут. Мой друг Ильк привёл Шкилета к нашему штабу — и костяшку как следует изучили Валор, Клай и Майр. Здоровенный был конь — Ильк был прав, говоря, что он двоих снесёт и не заметит. Но все они дружно решили, что Шкилета надо немного переделать.

Пока мы изучали нарисованный Валором план «дыры», пока Клай учил Долику языку условных жестов, который использовали разведчики и диверсанты, пока Валор рисовал чудовищно древние и сложные розы, отнимающие волю у адских тварей, — в столице получили рапорт о нашем положении дел. Как сказал древний поэт, «мёртвые ездят быстро»: в данном случае мы даже не стали дожидаться вампирской почты. Уже к вечеру первого же дня мы получили распоряжение из Штаба Армии, а лично я — записку от Виллемины.

У меня сердце сжалось, когда я разворачивала этот листок, пахнущий её фиалковыми духами. Мне настолько её не хватало, что иногда накатывало мгновенное желание бросить всё и бежать в столицу, — и сейчас оно накрыло снова. Но её слова, её ровный и изящный почерк, никогда, даже в моменты самого жестокого волнения, не превращающийся в каракули, — всё это меня встряхнуло и привело в чувство.

«Милая моя сестрёнка, — писала Вильма, — ах, как же я скучаю по тебе и как мне тебя не хватает! Весь жар моей жизни сейчас с тобой, я потихоньку молюсь, чтобы он тебе помог. Боюсь просить тебя возвращаться скорее — мы с тобой принадлежим Предопределённости, дорогая, и я знаю: ты вернёшься, когда закончишь работу.

И я тебя встречу, закончив работу.

Мы с тобой — хорошие девочки, мы справимся, ни на миг не сомневаюсь.

Передай милейшему мессиру Валору мой привет и благодарности его друзей-русалок! Только что я получила отличные новости. Сейчас передо мной лежит девятиозерская газета с передовицей, забитой паническими статьями: новейшие подводные корабли Прибережья нанесли страшный удар по рейду близ Драконьего Клыка, пустив на дно линкор „Непобедимый“ и миноносец „Сердце Мира“. Оба корабля принадлежали островитянам, но ходили под перелесскими вымпелами. Говорят, взрывы были чудовищны — настолько, что вылетели стёкла в портовых тавернах! Но ты же понимаешь, что „новейшие корабли“ или „газетные байки“ тут ни при чём, дорогая сестрёнка! Это русалки начали использовать наши подарочки — магнитные мины особой мощи.

У нас отличные союзники, но и сами мы никогда не знали себе равных на море! Остались сущие пустяки, дорогая моя, — научиться воевать и на суше. И я верю: мы уже многому научились. Если я верно понимаю известия, полученные от вампиров, мессира Валора и твоего друга Клая — мы готовим удар в очень чувствительное место. Надеюсь, им будет тяжело оправиться. Надеюсь, они не оправятся вовсе. Надеюсь на тебя. Желаю тебе везения и силы. Будь умна, будь хитра как кошка, быстра как ветер, просачивайся как вода, пусть никто не сможет тебя остановить, сестрёнка. Мы победим!

Я целую эту бумажку, как умею, милая моя Карла, и представляю, что ты целуешь меня. До радостной встречи, дорогая».

Мне стоило большого труда взять себя в руки и дочитать. И потом я сунула за корсаж эту мокрую насквозь бумажку. Там, от тепла, она быстро высохла.

«Пожалуйста, не волнуйся за меня, — написала я в ответ. Мой почерк, если честно, выглядел гораздо хуже. — Мы уничтожим эту поганую дыру, заделаем, чтобы и следа не осталось. Спасём, кого сможем. А прихвостней ада отшвырнём от нашей границы. Правда. И всё со мной хорошо, так и будет, ты же всё сделала, чтобы так и стало. А целовать письмо я не буду. Я лучше тебя, потом».

Кроме этого моего письма наш гонец-некрокавалерист взял ещё письма Валора, Клая и Майра. Я думаю, эти письма были в столице быстрее, чем вообще можно себе представить.

Я уже потом узнала, что мои друзья там написали. Впрочем — на следующий день, с утра, когда из столицы прибыл мотор. Его привёл мой старый приятель Лашер.

Мотор — потому что кое-какие важные вещи, которые заказали мои приятели.

Седло особой формы для Шкилета, чтобы мне было удобнее держаться верхом, — это понятно. Но это не всё.

Форма некрокавалериста — для меня! Для меня! Галифе! И китель! Видимо, сшитый нашими с Вильмой портными, потому что выглядело не так безобразно, как можно подумать. Просто невероятно странно было примерять.

— Нелепо, да? — спросила я у Клая.

Чувствовала себя так, будто встала с постели и забыла надеть юбку. Ужасно неловко.

— Леди-рыцарь, вы прекрасны, — сказал он. — Прости. Это я попросил. Я боюсь, что юбка может тебе помешать. А форма отличная, очень удобная. Ты ещё привыкнешь и не захочешь носить платья.

— Вот ещё! — фыркнула я. — Ладно, я понимаю, армия, дисциплина, ты думаешь, что я запутаюсь в юбке… я прислушаюсь. Но вот не хватало мне потом одеваться, как парень!

— Я слышал, некоторые женщины хотят быть мужчинами, — хихикнул Клай. — Втайне!

— А баранами они не хотят быть втайне?! Этот вздор, наверное, выдумывает какая-нибудь старая грымза, которая ненавидит девиц помоложе, — хихикнула я. — И ей хочется быть мужчиной, чтобы говорить, что все женщины — дуры и вертихвостки.

— Очень может быть, — сказал Клай. — Ведь на самом деле быть мужчиной — ничего завидного.

— Ты так не думаешь, я уверена. Просто дразнишь меня.

— Может, и так, — сказал он, вдруг становясь серьёзным.

Мне кажется, он всё-таки здорово за меня боялся. А я это чувствовала — уж не знаю как. То ли Даром, то ли… потому, что в какой-то степени я впрямь его подняла.

Как поднятый.

Идёт в пекло — и я за ним. Мы вместе справимся, думала я, и становилось не так больно.

А Майр и Ильк в это время переделывали Шкилета.

Крепили ему на спину странную конструкцию из двух сёдел.

— Вы ведь не будете возражать, если придётся держаться за меня, леди Карла? — весело спрашивал Ильк. — Мы же старые друзья, да? Не привыкать?

— Да просто стрр-растно обниму и прижмусь, — сказала я, сморщив нос.

— А мессир Клай потом меня убьёт, — так же весело сообщил Ильк.

— Да подумаешь, — хмыкнул Клай. — Леди Карла видела мужчин во всех видах: и нагишом, и без шкуры, и без мяса на костях, и без головы, и всяко! Ещё б мне убивать всех, кто из них в приличия не вписался!

— Да что их слушать! — махнул рукой Майр. — Попробуйте сесть в седло, леди Карла. Мне кажется, так должно быть намного удобнее. А ноги — вот сюда.

Ильк подал мне руку, а Клай подсадил. И я оценила.

Не просто удобнее — намного удобнее. И спокойнее. Я обняла Илька за талию. Может, это выглядело и неприлично, но — абсолютно надёжно. Он пустил Шкилета шагом, потом быстрее, ещё быстрее, и наконец — тем самым бешеным шальным карьером, каким они с Гинли летели по лесной дороге. Вихрем! Через заборчики на полосе препятствий, через ров с водой — так быстро, что деревья вокруг плаца снова слились в серые полосы. Я только слышала лай Тяпки, которая неслась почти наравне — кажется, тоже впала в азарт.

Мне не было страшно. Мне было удобно сидеть, я надёжно держалась — мне было почти весело, только сбивалось дыхание от чувства, похожего на азарт и, кажется, на радость. Да здорово же! Такой полёт, такая адская скорость — ух!

Ильк поставил Шкилета в свечу у входа в штаб — и опустил на четыре копыта.

— Ну как? — спросил Клай.

— Да отлично же! — радостно сказала я.

А Тяпка сидела рядом со мной, хахала, вывесив розовый замшевый язык, и вид у неё был совершенно счастливый.

— Лашер привёз торбу, — сказал Ильк. — Даже почистил её от смазки. Вдруг, говорит, леди захочет взять собачку, вдруг в этом какой-то смысл есть. А собачка вроде привыкла к торбе, смирно в ней сидела… Только я думаю, что никакого особого смысла нет, леди. Зачем её туда тянуть?

— Лашер молодец, — сказала я. — Тяпка хорошо ехала в торбе, это правда. И мы её возьмём, Ильк, это надо. Понимаешь, она же чует… всякое. Что и человек не учует. Она столько раз помогала мне! Мне там будет очень нужен её нос, это даже предугадать сложно, насколько нужен.

— Это правда, кстати, — сказал Клай. — Тяпка — собака толковая. Своими глазами видел, как она мелкую нечисть разматывает.

Тяпка поняла, что о ней говорят всякие лестные вещи, и немедленно подсунула голову Клаю под ладонь.

— Ладно, — сказал Ильк. — Она умница вообще-то. Тихонько сидит, не дёргается. Соображает.

Мы прицепили торбу к седлу. Тяпка смотрела скептически, но, когда я приказала, залезла. Вот никогда не давала мне усомниться в том, что у меня лучшая собака на свете! Впрочем, собаки — в принципе чудо…

Люди Трикса готовили к бою оружие. Не только винтовки: я впервые увидела на базе гранаты. Четверо бойцов с черепом и змеёй на нашивках укрепляли гранаты под брюшками «ворон». От ребят тянуло слабым, но явственным теплом Дара; кроме форменных нашивок один из них носил тщательно вырезанный из дерева череп, подвешенный на шнурке, а у второго, брюнета с прекрасными усами, в виде щегольского брелока висела просверленная пуля на часовой цепочке.

Мне уже приходилось видеть такие пули, деформированные от удара о кость, — я могла бы поклясться, что этот чумовой парень таскает «на память» или «на удачу» собственную смерть.

Мы с Ильком повели Шкилета в конюшню. Кавалеристы там крепили своим костяшкам на турели пулемёты, вешали сумки для боеприпасов, проверяли, как работают генераторы — горят ли электрические «глазки», проверяли подковы, чистили копыта… В конюшне стоял рабочий гул, но реплики, которые слух из него выхватывал, здорово меня удивляли.

— Подними-ка ножку, Кралечка, не захромай, моя сахарная, у нас важная работёнка…

— Вот интересно, с чего это мой Чалый на рысях башку закидывает…

— А бракованный, видать, при жизни был, бедняга.

— И жалко же лошадок, братцы… Мы с ними вроде как товарищи ведь…

— Это да. У меня хребет перебит, шарниры, доктор говорил, бронзовые — и у него, у бедняги, перебит, позвонки железками заменили… Порой как-то как вздрогнет… будто что-то живое в нём ещё…

— Ильк, — сказала я, — а ты понимаешь, что Шкилет — это просто кости? Что никаких там лошадиных душ нет?

Ильк махнул кукольными ресницами. Всё-таки Глена в этом малость перестаралась.

— Может, и нет, — сказал он задумчиво. — А может, что-то и есть. Вы, леди, не берите в голову: всё это суеверие, наше суеверие. Нам так… проще, что ли. Всё-таки лошадь, хоть и бывшая, а не мотор какой-нибудь. И мы, конечно, без Дара, но мы — мёртвые… немного мы по-другому чувствуем.

Я не стала спорить. Вряд ли кто-нибудь может перейти Межу и не измениться.

Эти дни прошли так: мы готовились к будущему бою, а наши командиры, вампиры и штабное начальство прикидывали точное время операции, точные направления ударов — я только диву давалась, какая это сложная наука. Мне было нестерпимо готовиться и ждать. Я соскучилась по Виллемине так, что ревела по ночам. А потом засыпала — и мне снился Ланс, в гвардейском мундире, с белой розой, засунутой за пуговицу, с роскошной чёлкой, бальный, столичный, блистательный Ланс, который тяжело умирал на вытоптанной и окровавленной траве. Смотрел на меня, пытаясь что-то сказать. Ужас вздёргивал меня, я садилась на тюфяке, обнимая Тяпку, — и понимала, что всё это сонная одурь, не приступ ясновидения.

И слышала, как за ситцевой шторкой Ависа говорит Ричард:

— Не будет её в столице, верные сведения. Один из моих старых говорит, наш лазутчик. Слышал, как она Эрнсту приказала следить за Сумерками в столице и забрала одного из его новых посвящённых. Парень этот, старый, так мне сказал: «Больше никто не увидит мальчишку».

— Вы беседовали со старыми вампирами, дорогой друг? — спросил Валор.

Меня всегда очень сильно отпускало от его голоса.

— Да, мессир Валор, — сказал Ричард. Я по его голосу поняла, что его в присутствии Валора тоже сильно-таки отпускало. — Они все думают, что с Хаэлой что-то не так. И все в курсе, что у неё гламор, как кирпичная стенка: её никто не видел в натуральном виде… по крайней мере, мессир, никто из тех, с кем я разговаривал. И все думают, что она, бывает, убивает вампиров. О людях и разговора нет.

— Боятся её? — спросил Клай.

— Так боятся, что я даже и сравнить не могу, чего ещё можно так бояться, — сказал Ричард. — Адских гончих меньше боятся. Вернее, тут ведь как… гончих боятся, потому что уверены: это её твари. Бывают Сумеречные Князья — а она адская королева.

— И ты боишься? — спросил Клай.

— А ты меня ведь с собой хочешь звать, — сказал Ричард с тёплым смешком. — Ужас, как её, гадюки, боюсь, ай-яй-яй! Да ты только раму с защитками отдери к демонам в прорву от её зеркала — я ждать буду. Как только перейдёшь на ту сторону, так сразу и отдери. Я ждать буду. Мы с тобой вместе вырвем ей жало-то!

— Это будет непросто, — сказал Валор тихо.

— Мы вырвем, мессир, — сказал Ричард убеждённо. Я слышала по голосу: ни секунды не сомневается. — Отправим её назад в ад.

— И вы думаете, что она демон… — задумчиво сказал Валор. — Помоги нам всем Господь, дорогие друзья… это может оказаться намного труднее, чем мы сейчас прикидываем. Я хотел бы убедиться, что вы не забыли и знаки, оберегающие от ада, и графические щиты… вы ведь помните, Ричард?

Я выбралась из-за занавески.

— Я тоже хочу повторить, — сказала я.

— Вам нужно спать, деточка, — сказал Валор. — Спать. Вам необходимо высыпаться.

Он был прав. Но меня мутило от желания что-то сделать, тренироваться, как-то себя готовить… И я чертила с ними графические щиты, пока не начинали слипаться глаза, а на следующий день пыталась управляться с костяшкой — просто на всякий случай — и клянчила у Трикса, чтобы он дал мне разок выстрелить из винтовки.

Он дал. Винтовка была страшно тяжёлая, я чуть не села от тяжести — не ожидала. Прицелиться толком не вышло, я пальнула в белый свет вместо мишени — и отдача оставила синяк у меня на плече. Но полегчало: я поняла, что это не моё оружие.

У меня есть моё.

И я кое-как прожила эти дни. Промучилась ожиданием, ощущением, что уже ничего нельзя улучшить, ничего нельзя поправить, что судьба просто мучает меня задержкой, Даром, горящим под рёбрами так, что хотелось скрипнуть зубами, но — прожила.

И проснулась в холодном поту, когда поняла: вот. Сегодня.

18

Кавалеристы выходили на рассвете. За день они должны были перейти Серую Змейку вброд, пройти оленьей тропой — и дальше, деревенскими тропками, лесными дорогами, вглубь Синелесья, глухими местами, за линию фронта, за границу — к той самой точке, обозначенной красным карандашом на карте в планшете Майра.

Кавалеристы должны были подойти к точке в час начала сумерек и отвлечь охрану. А ребята Трикса в это время выйдут в зеркало вслед за некромантами, чтобы нанести основной удар. С ними будет и Долика.

Долика меня провожала. В своём белом платьице, белая девочка, радостно блестела глазами, вообще было очень заметно, насколько ей весело, в каком она счастливом азарте. Обняла меня — и я ощутила толчок жутковатой силы, в ней и вокруг.

— Уже так надоело ждать, да?! — щебетала она. — Вот сегодня мы им дадим, да?

Я поцеловала её в макушку с таким чувством, будто целую заговорённый клинок: от её волос пахло не кукольным клеем, а холодным ветром и лесом.

Дорин принёс мне голубой лесной цветок. Ему-то было совсем не радостно.

— Возвращайтесь скорее, ладно? — сказал он, заглядывая мне в глаза.

И его я тоже поцеловала. Он был другой, живой, мой живой фарфоровый братец, и я была рада, что он-то останется на базе.

— По коням! — крикнул Майр.

И Клай придержал сначала торбу для Тяпки, а потом мне седло.

— Удачи, леди-рыцарь, — сказал он. — Храни тебя небо.

Было очень тяжело отпустить его руки. Едва заставила себя. И тут взлетели первые драконы.

— Держитесь, леди Карла, — сказал Ильк. — Трогаемся.

Строй некромеханической кавалерии сейчас выглядел совсем иначе — с пулемётами и притороченными к сёдлам тюками с патронами. И всадники в бронекирасах, касках и плащ-палатках с намалёванными белой краской защитными звёздами, с винтовками, на которых примкнуты были штыки, тоже выглядели иначе. Серьёзно и грозно.

Но тот самый парень, с голосом звонким, как у мальчишки, где-то на правом фланге конного строя, пронзительно свистнул и запел:

— Да, признаюсь, любила

Прежде артиллериста.

И сердечко разбила

Полковому горнисту.

А вчера я вздыхала

По корнету-нахалу.

Но теперь это в прошлом,

А бранить меня — пошло!

И эскадрон рванулся с места, а бойцы подхватили:

— Приедет милый друг ко мне

На механическом коне.

Ах, мама, даже на войне

Любви есть место!

Сверкает сталь, сверкает взгляд,

Медали весело блестят —

Готов и в бой, и на парад,

И в храм с невестой!

Они вышли маршевым шагом, как на параде, и допели — и рванули в шальной карьер, как только закончили последний куплет.

Я оценила новый способ путешествий верхом: несмотря на то, что эскадрон летел тем же диким аллюром, что и Ильк с Гинли по дороге на нашу базу, моя голова осталась ясной, меня не укачивало, я могла наблюдать за обстановкой. Я видела, как мимо зелёными лентами летят придорожные кусты, я заметила, как два дракона скользнули над самыми верхушками леса, следя за дорогой, мой Дар тлел на дне души — и всё это вместе было мучительно приятно. Во-первых, пока всё шло хорошо. Во-вторых, я поняла, что ситуация у меня под контролем.

Пока эскадрон шёл по нашей территории, всё было совсем неплохо. Я освоилась, начала как-то лучше и чётче видеть окрестности, мало-помалу привыкла к скорости — это меня успокоило. Я замечу, если что, думала я.

И я заметила.

Первая стычка с противником произошла не у нас, на земле, а в небесах, когда эскадрон вылетел на широкий песчаный берег Серой Змейки. Видимо, с той стороны знали про брод: над ним кружила пара жрунов — и один из них тут же пошёл вниз, сложив крылья.

Я даже понять не успела, откуда на них свалились драконы. Солнце светило очень ярко, слепило глаза — и жрунам, наверное, тоже был неприятен этот свет, зато драконы возникли прямо из солнечного марева. Один из них выдохнул струю огня прямо вдоль жруна, который пытался атаковать — и жрун, к моему удивлению, тут же загорелся весь, будто был не тварью с тяжёлой плотью, а бумажным дракончиком на рейках, хрупкой детской игрушкой.

В воздухе казался маленьким, а в реку рухнула тяжеленная полыхающая туша, как громадный ком горящей смолы, подняв фонтан брызг и столб чадного дыма.

А первые наши кавалеристы направили костяшек в воду — и Тяпка тревожно завозилась в торбе.

В небе тем временем шёл бой — вернее, драконы гоняли жруна. Если лёгонькие юркие южане не могли справиться с тварью, а подводили её под выстрелы с земли, то тяжеловооружённые северяне гоняли сами. Струи рыжего пламени, которые выдыхали драконы, были ярче и чище, чем чадное адское пламя жруна, похожее на пламя горящей нефти, и спуску они гаду не давали. Даже когда дымный язык огня коснулся серебряного драконьего крыла и кто-то внизу вскрикнул — опалённый только качнулся на лету.

— Смотреть вперёд и вверх! — рявкнул Майр. — За дорогой следить!

И тут из-за леса выскользнули ещё два дракона — серебряные стрелы, вспыхнувшие на солнце. Жрун довольно неуклюже кувырнулся на лету и попытался удрать за Серую Змейку, но четыре дракона быстро его остановили. Тварь, пылая, полетела вниз, от неё отваливались какие-то коптящие куски — и лес загорелся там, где она упала.

А драконы, широко расправив острые крылья, спланировали над самыми нашими головами — и Майр помахал им рукой.

— Леди, — сказал Ильк, — в воду идём!

Я инстинктивно поджала ноги — и Шкилет ринулся в реку, поднимая брызги. Тяпка в торбе негодующе гавкнула, вода окатила мои ноги, — и я на миг порадовалась высоким армейским башмакам и галифе из плотной ткани: ноги не промокли — но тут же меня окатил фонтан брызг, поднятый костяшкой, идущей рядом. Тяпка облаяла лошадь, кавалерист рассмеялся, Шкилет шёл всё глубже, холодная вода залила мои колени, волна плеснула выше — и мы миновали середину неширокой речки.

— Вам не холодно, леди Карла? — спросил Ильк.

— Ничего, только мокро, — отозвалась я.

Тяпка встряхнулась в торбе — и ещё раз встряхнулась. Вода из торбы вытекла сквозь швы, но всё равно моей собаке было так же мокро, как мне.

— Не замедляем ход! — крикнул Майр. — Вперёд!

— Где-то здесь ведь проходит линия фронта? — спросила я.

— Да, — сказал Ильк. — Прогулка кончилась, леди, дальше уже всё может быть.

Эскадрон рванул вперёд, уходя с открытой песчаной полосы берега к лесу. Над лесом ещё поднимался столб дыма и несло гарью, там догорал жрун, и я подумала, что может начаться и лесной пожар, но Дар чувствовал угрозу скорее с неба, чем с земли.

И я смотрела в небо.

А бойцы направили костяшек в лес — и я увидела ту самую знаменитую тропу. Если можно так сказать. Она была едва намечена — выбитое оленьими копытами местечко между старых деревьев. Вокруг лесной чертог стоял, как в древних и ужасных сказках Перелесья, полный влажного, даже душного сумрака с запахом гари, кое-где ветки сплетались над тропой — и мне стало сильно не по себе.

— Не растягивать строй! — услышала я приказ Майра. — Вперёд!

И эскадрон рванул в карьер.

Я не постигаю, как они ухитрялись так нестись по этой условной тропе. Костяшки скакали, как те самые олени, взлетая над валежником, перемахивая ручьи, текущие из чащи в Серую Змейку, — а я нервничала всё сильнее. Неба в просветах между вершинами деревьев было почти не видно, мне только казалось, что драконы кружат где-то над нами, — а впереди поджидало нечто, Дар чувствовал, что поджидало, — и в торбе тревожно ворошилась Тяпка.

А глазами я ничего не видела. Кругом была эта чаща, заросли и заросли, и всё вокруг шевелилось, шелестело, пестрило листвой и бликами на ней — чужое для меня, опасное место. Я пыталась собрать Дар в пучок, в луч, пустить его вперёд — как делала Хаэла и как делал Марбелл, говорят, но у меня получалось плоховато: я чувствовала всё те же стволы, всё те же ветки, всё ту же листву с бликами на ней, у меня рябило в глазах и в душе…

И вдруг Дар дёрнул где-то под рёбрами, будто застрявшим в мясе рыболовным крючком. И я дёрнула Илька за китель:

— Опасность впереди справа! Вот там! — и показала пальцем, протянула руку.

Ильк рванул вперёд, Шкилет, как сквозняк, просочился мимо нескольких бойцов, которые подавались в стороны.

— Майр! — крикнул он. — От Карлы: впереди справа!

Впереди глухо хлопнул выстрел — вверх взлетела ракета, оставила дымный след, вспыхнула где-то там, над кронами, где мне было не видно. Мы дали драконам знак.

— Впереди справа! — повторил Майр. — Внимание!

— Карла, — сказал Ильк, — наденьте каску.

Как же я надеялась, что не понадобится каску! Она была тяжёлая и неудобная, будто я напялила на голову котелок на шляпной подкладке. Но я не посмела спорить. Я теперь почти что боец, дисциплина есть дисциплина. Я только сдвинула каску на затылок, чтобы она не мешала мне чувствовать, — и тут же мутный ужас, телесный, физический, врезал под дых, как кулаком.

Помог определить направление — и я снова показала Ильку пальцем.

И тут же они ломанулись сквозь кусты, ломая ветки, наперерез нам. Будто они ждали там — тихо, как мертвецы.

Я впервые увидела полулошадей — и первое ощущение было: эта конструкция лучше, чем летающие жруны. У них в руках было оружие, помимо дыр для адского пламени, и они пёрли лавиной, грубо сделанные тяжёлые туши. Мне показалось, что их чудовищно много.

— Надо прорваться! — рявкнул Майр. — Вперёд!

Кавалеристы рванули так, что ветер засвистел у меня в ушах. И грохот выстрелов я услышала уже не столько справа, сколько сзади: в нас стреляли полулошади, потому что пуля летит дальше, чем струя огня, а наши огрызались в ответ, уж не знаю как. И тут с небес пали драконы.

Мгновенно стало нестерпимо жарко. Драконов было не меньше полудюжины — и они выдохнули разом, так, что между уходящим эскадроном и полулошадьми образовалась сплошная стена огня. Мне показалось, что эскадрон, как осеннюю листву, гонит раскалённый гудящий ветер. Я оглянулась, но увидела за нами только сплошное ревущее пламя.

— Пожар! — выдохнула я в ужасе в спину Ильку.

— Драконья зачистка, — отозвался он. — Держитесь!

Я не знаю, вели ли драконы бой — или с полулошадьми было покончено сразу. Эскадрон обогнал пожар, мы углублялись в чащу — и мне показалось, что никто из наших бойцов не отстал. Через некоторое время, которое затянулось для меня на целую вечность, дробный перестук копыт чуть замедлился: костяшки перешли на свой обычный маршевый шаг, быстрый и плавный, но не дикий карьер. Майр давал своим людям передохнуть от напряжения бешеной гонки.

Деревья здесь росли не так густо — и строй эскадрона стал чуть свободнее.

— Прорвались! — весело сказал Гинли, который фантастическим образом оказался рядом со своим приятелем. — Молодец, леди Карла.

— Все целы? — спросила я.

Сердце у меня колотилось так, будто пыталось взломать грудную клетку.

— Может, кого малость и зацепило, — хмыкнул Гинли. — Пустяки. И засада ерундовая.

— А мне вообще не нравится, что они оставили засаду на этой тропе, — сказала я. — Значит, знают о ней. Передай Майру: дальше может оказаться ещё. Ильк, дорогой, давай мы поедем поближе к Майру, а? Чтобы сразу предупредить?

— Нет, — сказал Ильк. — Мне приказано держаться середины строя. Вас приказано прикрывать от огня любой ценой. Гинли передаст.

Внезапно лес поредел — и в просветы между стволов стало видно широкое открытое пространство. Эскадрон вышел к широким лугам, чудесному месту, заросшему цветами высотой почти в человеческий рост, с лугов ветер нёс восхитительный, пряный, медовый запах. Здесь было светло, небо широко распахнулось над лугами, но здесь было и опасно: эскадрон, растянувшись, шёл рысью, прижимаясь к кромке леса, прибивая ароматную луговую траву.

Стояла странная тишина, которая действовала мне на нервы. Мне казалось, что должна быть погоня, должны быть засады, а вокруг только шелестела листва под ветром и перекликались птицы, которых не пугали грохот копыт и звяканье сбруи.

Линия фронта проходила далеко, мы перешли старую границу, уже углубились в Перелесье. Эти цветущие луга и страшная лесная чаща — это всё уже было не наше. Ну и где же хозяева? Не видят нас? Не слышат? Неужели церковные символы и наши звёзды так здорово работают… нет, ведь и должны, мы так и ожидали… но всё равно… та засада полулошадей… почти на границе ведь. Если знали про брод, знали про тропу, то почему…

Чем дальше мы продвигались, тем мне становилось тревожнее.

И вдруг откуда-то издалека, из этого солнечного марева, донеслось глухое баханье — выстрелы из пушек. Впереди! Там бой шёл! Я совершенно отчётливо различила жестяной злобный стрекот пулемётов — и снова бахнула пушка и захлопали далёкие винтовочные выстрелы.

Видимо, Майр тоже не мог ничего понять, потому что крикнул:

— Эскадрон, стой!

— Что за дурь! — пробормотал Ильк.

— Там рубиться-то некому… и не с кем, — отозвался кавалерист, остановившийся рядом. Я с завистью отметила, что он-то без каски.

— Там тыл, да…

— Вверх, вверх смотрите! — крикнул кто-то впереди.

Я взглянула в небо — с неба планировал дракон. Он не так сиял, как обычно, на его серебряных крыльях будто сажа осела. Дракон не просто снизился над строем — он опустился на землю, в высокую траву, и встряхнулся, будто хотел очиститься от копоти.

У него не вышло.

Даже в человеческом обличье юный дракон был вымазан сажей, на нём сгорела и висела клочьями рубаха, а обожжённое плечо покрывали пузыри, кое-где лопнувшие и оставившие розовые и багровые раны. Половина лица у него покраснела, будто на него кипятком плеснули, — и мне показалось, что брови и ресницы у него тоже сгорели.

— Хочешь пить? — тут же спросил Ильк.

А я отцепила от тюка флягу.

Дракон взглянул благодарно, взял и отпил, по-моему, сразу половину, долго не мог оторваться. Выдохнул и сказал хрипло:

— Благодарю. Эй, Майр, наши вычислили засаду. Там, впереди, у деревни Чащобье. Альхорн ведёт бой.

— Нужна помощь? — спросил Майр.

— Ты не смеешь, — сказал дракон. — Тебе нельзя пока. Да и…

Он замолчал, прислушиваясь. И я прислушивалась.

Пушка замолчала. Пулемёты ещё стрекотали, потом один захлебнулся, второй коротко огрызнулся раз, два — и стих. Мы услышали ещё несколько одиночных выстрелов — и наступила тишина.

— Всё, — сказал дракон спокойно и устало. — Там уже всё. Открой карту, Майр.

Майр открыл ему планшет.

— Ветер отсюда, — сказал дракон. — Погонит огонь в сторону от Серой Змейки. Поэтому тебе не надо сюда. Идите по этому просёлку. Экхильд отправил туда четверых, они прикроют.

— Там были жруны? — спросил Майр.

— Были, — равнодушно сказал дракон. — Неважно. Чащобье зачищено полностью. Идите по этому просёлку, путь свободен до вот этих хуторов. Они пустые стоят, оттуда перелесцы всех вывезли. У хуторов примут Дорнгхорн и его парни — и будут сопровождать до вашей точки.

— Тебе нужна помощь? — спросила я.

— Я ещё попью? — попросил дракон.

Я кивнула. Он допил, отдал Ильку пустую флягу.

— Мне пора, — сказал он. — Идите по просёлку. Я посмотрю за вами.

— Тебе бы отдохнуть, — сказал Майр.

— Серебро не кровоточит, — ухмыльнулся дракон половиной рта. — В полёте легчает.

— Дым, — сказал кто-то за моей спиной.

Столб дыма, густой и чёрный, громадным клубящимся грибом вырастал из-за леса. Страшно там горело.

— Идите, — сказал дракон. — Сегодня ветрено, плохо, если огонь вас догонит.

Он зажмурился, мотнул головой — и серебро потекло сквозь него, уже чистое до изумления. Поменяв облик, дракон встряхнулся, как птица, подпрыгнул — и нырнул в небо, как в воду.

— Вперёд! — крикнул Майр. — В темпе!

И эскадрон рванулся с места.

Мы вихрем пронеслись по кромке леса — и я почувствовала запах гари и дыма. Ветер гнал на нас запах пожара. По-моему, огонь распространялся быстрее, чем дракон думал, — и Майр торопил эскадрон. Нам надо было двигаться быстрее огня.

Я цеплялась за Илька, который гнал Шкилета вперёд, пригнувшись к его шее, и думала, что Ричарду, наверное, было бы жаль сгоревший лес… и сколько всякого отвратительного и ужасного может сгореть в этом лесу… а может, там не только ужасное и отвратительное… а этот столб дыма за нашими спинами — он же как маяк, его, наверное, видно издалека… интересно, все гады на той стороне уже знают, что драконы сожгли Чащобье, или кто-то ещё не в курсе дела…

Луг пересекал тот самый просёлок — и эскадрон свернул на него, снова оказавшись внутри леса. Лес доводил меня до отчаяния: здесь всё было предельно зловещим, Дар полыхал так, будто мне горящих углей насыпали под сердце.

Становилось немного легче, только когда я видела, как над нами кружит дракон. Но он был один, раненый — и я думала, что с двумя-тремя жрунами ему не справиться… а если жрун атакует эскадрон, как мы отобьёмся?

На просёлке нам внезапно попались беженцы: усталая пожилая женщина, девушка и двое оборванных детей.

Они все вместе катили ручную тележку с каким-то жалким скарбом — и шарахнулись в придорожную канаву. Пропускали эскадрон — и смотрели на нас безумными от ужаса глазами.

Видимо, думали, что видят ад во плоти. А я никак не могла смотреть на этих бедолаг как на врагов, им было порядком хуже, чем мне… и нельзя ничем помочь.

А хотелось — даже при том, что они, наверное, ненавидели нас смертельно, не меньше, чем боялись.

А ещё меня жгло ощущение, что я что-то упустила, недоучла. Что-то очень важное, жизненно важное, — но оно висело на самом кончике мысли, как на волоске, и мне было никак его не поймать. Это было мучительно до нестерпимости.

Вдобавок становилось очень жарко. Мне было неудобно и тяжело в каске, в галифе, в плащ-палатке, под которой уже стало как в кастрюле на плите, я начала уставать от непривычной позы и от лошадиных рывков. День едва перевалил за полдень, а я уже вымоталась и начинала злиться на себя. Подумайте, какая нежная фрейлинка! Кисейная барышня!

Ты же выживала в балагане, Клешня, очнись! Забыла уже?! Привыкла по дворцовым паркетам…

Две жарких и острых мысли резанули наотмашь.

Нас ждут впереди. На этих трижды проклятых хуторах — нас ждут. Там засада.

Я чувствовала её впереди, будто кто-то зажёг там маяк.

Я даже поняла, почему её не заметил дракон.

Это же демоны. Полулошади. Они не дышат, не двигаются, не живут. Ждут.

И вторая мысль: они не нас ждут, нет. Не видят они нас. Не видят они фарфоровых, а костяшки для них и подавно не существуют.

А чего же они ждут?

Сигнала.

Кто-то должен нас видеть, слышать, чувствовать — засечь. И спустить демонов, как адских гончих. Дать им приказ. Как-то нас пометить. Кто-то живой. Кто-то с Даром.

Это я не демонов чую, осознала я — и тут же почувствовала бесплотные пальцы, шарящие во мраке. Дар, сведённый в щупальца тёмного жара. Кто-то там, впереди, делал это лучше меня — и я Даром и всем телом почувствовала, как такое щупальце ткнулось в меня — и отскочило с каким-то болезненным звоном.

От бронзовой фигурки на шнурке у меня под рубашкой.

Не знаю, кто меня защитил, — Вильма, предки, Господь или все они вместе — но они защитили, а я почувствовала себя в силах действовать.

— Ильк! — крикнула я. — Впереди нас ждут!

— Драконы? — спросил он, полуобернувшись.

— Демоны! На хуторах! Эти хутора нашпигованы демонами, напиханы демонами, я всей кожей чувствую! — заорала я. — И их командир там, человек, некромант! Он видел дым, понимаешь?! Дым видел!

Ильк толкнул Шкилета коленом, рявкнул:

— Дорогу! Майр!

И снова рванулся вперёд, мимо товарищей, расступавшихся в стороны, — но в этот раз поравнялся с командиром.

— Майр, — сказал Ильк, — Карла видит засаду на хуторах.

— Стой! — заорал Майр и сказал тише: — Конкретнее.

Я объяснила ему, как смогла.

— Я уверена, уверена, что они как-то держат связь между собой, — говорила я, слишком быстро, но меня несло, я никак не могла взять себя в руки. — Я уверена, что тот, на хуторах, знает, что драконы сожгли тех, в лесу, и что в Чащобье был бой, тоже знает. Через ад, демонов, зеркала — я не знаю, они чернокнижники, у них свои приёмы. Я просто чувствую. Я знаю: он нас уже засёк. Вас, скажем так. Вас. Не меня. И нас ждут.

— Так, — сказал Майр и вытащил планшет.

— А обойти мы не можем? — спросил усатый красавчик из-за его плеча.

Майр рассматривал карту. Наш просёлок обозначала тоненькая линия, более широкая проходила восточнее, но все они сходились к хуторам, только оленья тропа, обозначенная пунктиром, огибая их, забирала сильнее на север и запад.

Но про эту тропу перелесцы уже слишком хорошо осведомлены, по-моему.

— Если только вот так, лугами… крюк сделать, — пробормотал Майр. — А вот тут, драконы говорят, болото… тут не пройдут костяшки.

— Мессир Майр, — сказала я, — ты прости, но они уже в курсе. Я чувствовала, как этот гад, который командует демонами… не знаю, как тебе объяснить… как он вас ощупывал на расстоянии. Я думаю, если речь идёт о вас, то сами по себе демоны чуют… или, не знаю, по-своему видят только движение, но кто движется — не особенно хорошо разбирают. Людей — другое дело… Но на вас их надо навести. Пальцем показать. И кто-то показывает.

— Это да, — сказал Ильк. — Жруны, например, не особо на нас охотятся, заметьте. Моторы вот им не нравятся… у моторов более адская природа или более божеская?

Кто-то коротко хохотнул.

— Я серьёзно, между прочим, — сказала я. — Знаете, у меня такое чувство, что демоны здесь повсюду. И собака моя нервничает, это тоже много значит. Но мы у них перед самым носом можем ходить. У меня такое чувство, что мы пару таких засад проскочили. Тот, кто наводит, не знал… а вот сейчас знает. И либо тех, что на хуторах, поднимет, либо — других, по пути… не могу объяснить…

Стало очень тихо.

— Представьте, — сказала я. — Вот, вот и вот — дороги, по которым в принципе можно подобраться. И вы в разных местах оставляете… сюрпризы. Как закопанные мины или адские машины. Я боюсь, если мы попробуем обойти хутора, то…

— Он весь лес поднимет, — закончил Майр. — Да?

— Да, — сказала я. — На самом деле тут тварей много, а вот настоящий враг, может, и один. И всем этим управляет. И уничтожить пришельцев ему велено любой ценой. Это он, именно он следит за всеми дорогами. И он видел дым, а когда увидел дым, стал прикидывать, что Чащобье сделало драконам… Курица я нелепая! Надо было спросить того дракона, как они засекли в Чащобье засаду!.. Впрочем… там люди были. Раз стреляли. Да?

— Полулошади тоже могут, — заметили у меня за спиной.

— Не из пушки же, — возразила я. — Нет. Там люди были. Поэтому и обозначились, кто-нибудь там бегал по деревне или начал палить по драконам. А вот на хуторах, я думаю, если и есть живой человек, то только один. Зря перелесцы, что ли, оттуда население вывезли…

— Всё-таки придётся прорываться с боем, — сказал Гинли. Погладил шею костяшки и пулемёт — тем же движением.

— Н-нет, — сказала я. Голос сорвался. — Надо грохнуть гада. Именно одного его. И дальше мы поедем, как по Морскому проспекту в столице.

— Дивная идея, — кивнул Майр. — А как? Отправить на хутора драконов? Так ведь никаких гарантий, что, пока драконы будут жечь демонов, — а это тяжёлый бой будет, как и над Чащобьем, — гадёныш не смоется… Я даже подумал: а он из Чащобья смыться не мог? Например, на полулошади верхом? Махнуть прямо через лес… одна лошадь там пройдёт, я думаю…

— Драконы бы заметили, — сказала я, но не очень уверенно. — Но неважно. В любом случае, если мы отправим драконов, он лес поднимет. Я бы подняла. Просто потому, что я, может, и погибну, зато и коварного врага заберу в ад с гарантией. Драконам в любом случае нужно время, а ему, быть может, пары минут хватит… кто знает, что это за обряд.

— Не может же быть, чтобы вообще без шансов… — начал Майр и замолчал.

— Тварей может быть очень много, — сказала я. — И уж во всяком случае не выйдет пройти скрытно. Но у меня есть одна идея. Среди нас есть один… которого гад не видит, в общем.

И все посмотрели на меня.

— Ну да, — сказала я и сняла каску. Сразу стало легче жить. — Вот я и пойду.

Тяпка скульнула и поскребла мою ногу лапой.

— Да, — сказала я. — С тобой, Тяп, пойду. Тяпка найдёт. А я убью.

— Одна? — Майр покачал головой. — Не дойдёшь.

— Запросто дойду, — фыркнула я. — На раз-два. Он меня не видит. А я его чую, и Тяпка приведёт прямо точно к месту.

— Он, может, и не видит, зато может учуять демон, — сказал Ильк. — Вы сами сказали, что демоны чуют живых, леди. У меня есть идея: мы с вами туда закатимся на Шкилете. Вместе. А собачку вы пустите бежать, пусть нюхает.

— А тебя он видит, Ильк, — сказала я. — И всю внезапность ты похеришь.

Ильк повернулся ко мне так, как только его корпус позволял. Сказал весело:

— А и пусть видит, леди Карла! Парней мы оставим здесь, а сами выдвинемся. Что гад подумает? Гад подумает, мы дозорного послали, поглядеть, всё ли на хуторах спокойно. Ну?

— Точно, — сказал Майр. Я даже услышала улыбку в его голосе. — Голова, Ильк, молодец.

— Да, командир! — в голосе Илька даже фатовские какие-то нотки появились, героя нахальной песенки. — И притаится, будет тихонечко там сидеть, как мышь под веником! Представьте, полоротый заявляется в расположение, оглядывается, сдуру никого не видит, возвращается к своим и говорит, мол, всё чисто! И вся толпа полоротых заваливается прямо в пасть, а?

Я обняла Илька за талию и привалилась к его спине.

— Да. Да. Ты молодец. Мы именно так и сделаем. Мы с тобой так и сделаем, потому что я чувствую: ты всё понимаешь правильно.

— Хорошо, — сказал Майр. — Вы пойдёте. Вместе с Ильком — шанс появляется, да.

Ильк, отдавая честь, лихо вскинул ладонь к каске — как к берету с роскошным пером, точно таким движением. Спрыгнул с коня, помог мне спуститься — и я поставила на землю Тяпку.

Она обрадовалась, но как-то не очень уверенно, виляла хвостом и заглядывала мне в глаза, вопросительно. Я присела на корточки рядом с ней, обняла — и её носом тронула мой счастливый амулет под кителем, к которому прикоснулась гадина.

Прикоснулась, конечно, не телесно, так что не запах остался, — но то, что осталось, моя собака как раз чуяла лучше всего. Я просто не сомневалась, что всё получится.

Тяпка чихнула и тихонько, глухо зарычала.

— Ты чуешь, да? — спросила я в самое замшевое ухо. — Чуешь его?

Она сама потянулась нюхать, но опять чихнула — и злобно залаяла, повернув морду вперёд. Туда, к хуторам.

— Видишь? — сказала я Майру. — Она чует гада. Мы поехали.

— Помоги вам Господь, — сказал Майр. — Будьте осторожны, ради всего святого.

Кавалеристы молча, печально смотрели на нас. Ильк помог мне подняться в седло. Тяпка пританцовывала вокруг, приседая на передние лапы, звала нас вперёд.

— Ищи, — сказала я. — Ищи его, Тяпочка!

Ну, она была златолесская борзая. Она рванула вперёд так, что и костяшке пришлось поднажать, чтобы угнаться за моей собакой. Любила она побегать, Тяпка, а удавалось от души поноситься не так уж часто…

И охоту, даже вот такую охоту, она, похоже, тоже любила.

Просёлок вёл как раз куда надо — и Тяпка неслась прямо по нему. Вскоре лес по обочинам сперва потемнел, а потом начал потихоньку светлеть снова — и мрачная хвойная чащоба уже перед самым хутором превратилась в весёленькую рощицу из ясеней и ещё каких-то деревьев с листьями-лапками, которые не росли у нас на побережье. Вокруг было очень тихо и пустынно, даже птиц я почти не слышала, только ярко светило солнце и блестела зелень. У самых хуторов лес вдруг расступился, как театральные кулисы, дорога пошла немного вниз — и в этой самой низине стояли брошенные дома.

То есть те, что считались брошенными. У меня волоски на руках встали дыбом от нестерпимого контраста этого яркого солнечного света, беззащитных домишек, заросших кустами сирени и купами цветов, — и того кошмара, который притаился за всем этим.

Тяпка замедлила шаг, потом остановилась у ног Шкилета и подняла голову — смотрела на меня. Ильк спешился и придержал мне стремя: начиналась самая наша работа.

Тяпка стояла и рычала еле слышно. Приподняла переднюю лапу, как легавая собака, которая делает стойку, нацелила нос на беленький домик под красной черепичной крышей.

— Какая умная со… — начал Ильк, но я мотнула головой и прижала палец к губам.

Он понял, скинул с плеча винтовку, лязгнул затвором и пошёл за мной, стараясь ступать потише.

— Ищи, Тяпочка, — шепнула я одними губами.

Ощущение было такое, будто я стою совершенно голая посреди балагана, а вокруг полно лохов, только не простых, а отборной уличной мрази. Я впрямь чувствовала их всюду, у меня было такое чувство, что они нервничают, пытаются понять, что в обстановке изменилось, — и не могут, и это их злит и напрягает. Но приказа нападать им не дают.

Если Ильк прав, успокаивала я себя, то и не дадут.

Спокойно, Клешня, спокойно. Лох как лох, будь он хоть семи пядей во лбу. Мы его надуем.

А Тяпка не кинулась. Она мучительно, еле переступая, протягивая нос вперёд, вся вытянувшись, еле брела к этому дому. И я уже подошла достаточно, чтобы дом заполыхал внутри меня ослепительным чёрным жаром, — не знаю, какими словами это ещё можно описать.

Он был не мне чета, тот, кто в этом доме сидел!

Я была маленькая девочка, а он… мне он представился штормовой волной, которая смоет и покатится дальше, кошмарной и безжалостной силой. Я шла к настежь открытому, но завешенному шторкой низкому окошку дома, выходящему на широкий пустой двор, и с мучительной ясностью понимала, что он подходит к этому же окошку с другой стороны. Вот сейчас он отдёрнет миленькую шторку, вышитую розовыми цветочками, мы увидим друг друга практически глаза в глаза…

И конец мне.

Я не знала, что делать.

Я шла так же медленно, как Тяпка, еле переставляя чугунные ноги, перебирая про себя виды звёзд, щитов, охранных молитв, и всё это было — как девчоночий кружевной зонтик, когда надо как-то укрыться от надвигающейся волны высотой с дом.

Тот за окном — он не того калибра фигура был. И сейчас он уже понял, кто именно его навестил: на таком мизерном расстоянии, с его возможностями — какая маленькая и светленькая безделушка может меня прикрыть?

Последний шаг я сделала, уже слыша его последний шаг там, за стеной. И по карнизу свистнула штора. И в этот миг случилось нечто фантастически быстрое и фантастически непонятное: что-то мелькнуло мимо меня, кто-то ахнул или вскрикнул — и рухнуло тело, и всё это одновременно. И напряжение пропало мигом, будто кто свечу задул.

И Тяпка залаяла, то ли злобно, то ли радостно — упёрлась лапами в стену и лаяла в окно.

— Пойдёмте в дом, леди, — сказал Ильк. — Поглядим, что как.

Я оглянулась на него.

Он стирал кровь со штыка пучком сочной травы. И до меня дошло.

— Нет, Ильк, — сказала я. — Ты будешь здесь, брат. Пока он был живой — ты мог, а сейчас уже не сможешь. Сейчас — это моё дело.

И свистнула Тяпку, а потом дёрнула дверь.

Дверь не подалась. И Ильк без слова высадил её плечом и распахнул дурацким и галантным жестом:

— Леди?

— Здесь стой, — сказала я раздражённо. — И следи. Позовёшь, если что.

И вошла внутрь.

19

Тяпка проскочила в дверь вперёд меня — и через миг я услышала её злобное рычание. И сама вбежала в дом через маленькие сени — быстрее, чем хотела.

Успела только отметить, что запах совершенно ненормальный. Не должно так пахнуть в таком домике. Тут должно пахнуть травником, пирогами, старым деревом, керосином, дымом и немного кошками, а пахло — падалью и какими-то алхимическими реактивами. И серой.

Это был уже не дом, а лаборатория. Причём не столько некроманта, сколько алхимика и чернокнижника.

И Тяпка с рычанием яростно мотала какую-то мелкую нечисть. Клочья второй, наверное, такой же, уже таяли на полу — этакие ошмётки чёрного тумана, бесплотной сажи. А посреди комнаты, напротив окна, лежал наш враг.

Я восхитилась, как Ильк… Он ударил штыком гада в глаз, с такой силой, что даже треснула надбровная дуга. Штык, наверное, череп почти насквозь прошёл. Ильк очень здраво рассудил, что умереть гад должен как можно быстрее, чтобы не успел даже охнуть, — ну и выбрал идеальный способ.

Так что по лицу трупа уже ничего нельзя было сказать. Во-первых, оно было залито кровью, во-вторых, в трупе, видимо, ещё много всего оставалось, потому что он почернел, распух и шевелился. И я скинула каску и плащ-палатку, чтобы не мешали, резанула своим ножом клешню — и брызгами крови, поверх, не касаясь, всё это запечатала внутри, а потом сожгла.

Даже не сгорело, а взорвалось. Лопнул живот, лопнула грудь — и череп треснул ещё и на макушке. Знать не хочу, что в нём при жизни водилось. Воняло уже так, что резало глаза.

Бывшего владельца тела это, видимо, сильно впечатлило.

Он стоял у рабочего зеркала, по местным правилам основательно прикрытого от Приходящих в Ночи, обхватив себя руками, очень заметный даже при ярком солнечном свете. Без сюртука или френча, в одной белой рубашке с закатанными по локоть рукавами. У него элегантная фигура была, как у профессионального танцора, такая стать, грация, осанка, роскошная русая чёлка, белые руки с длинными тонкими пальцами… а лицо с кровавой дырой на месте левого глаза — по-настоящему отвратительное. Длинное, с длинным подбородком, с длинным носом и обвисшими щеками и подглазинами, с уныло-брюзгливой миной… впрочем, сейчас оно больше выражало потрясение, чем уныние.

Если тело у него было юноши, то лицо — старика с мерзким характером. И это всё я увидела сразу, за один миг, гораздо быстрее, чем об этом можно рассказать.

И он молча наблюдал, как я чищу его труп. А потом отвесил светский глубокий поклон:

— Удивлён, даже поражён, леди Карла.

Ну… и меня удивил.

— Откуда меня знаешь?

— Как же! — воскликнул он тоже очень светски, как на придворном сборище каком-нибудь. — Ваша знаменитая собачка! Ваши элегантные методы! Вы, прекраснейшая леди, одарены не по возрасту.

Он был дух, не мог от меня ничего скрыть — я чувствовала, что он в ужасе, в настоящем ужасе. Но в руках себя держал хорошо, надо отдать ему должное.

А ещё я чувствовала, как в стенах копошились… За ним пришли. Я понимала, что за ним пришли приблизительно те же, что и за Ленорой, — и он это знал, и чувствовал, видимо, полнейшую безнадёгу, и тянул время. А от меня, наверное, чем-то таким светило, потому что те, кто за ним пришёл, мне на глаза не лезли.

Ждали, когда я тут закончу и его им оставлю.

— Ладно, — сказала я. — Спасибо на добром слове, мессир гнида. Я, пожалуй, пойду.

Отчаяние и ужас у него перехлестнули через край, но на лице ни один мускул не дрогнул. Тренированный аристократ был. У нас как-то немного таких… но, в общем, и кровной аристократии в семьдесят седьмом колене сравнительно мало… то-то ж эта перелесская спесь нас зовёт рыбоедами, а считает, небось, нуворишами. Да и пусть.

— Неужели вы не хотели бы взглянуть на мою работу, леди Карла? — спросил он таким небрежным тоном, будто предлагал мне карандаш — цветочек в альбомчик нарисовать.

— А что тут такого уж интересного, — фыркнула я. — Подумаешь, дерьма тоже… Мы такое в Чащобье сожгли и здесь сожжём. Можешь бежать и докладывать своей Хаэле.

В стенах уже ворошились так, что Тяпка подошла ко мне и прижалась к ногам. Похоже, не дали бы они ему бежать, это я сгоряча резанула. А он обхватил себя за плечи крепче — вот буквально в руках себя удерживал. И еле выговорил:

— Леди Хаэла… будет очень огорчена. И я… делаю… очень сложный выбор, прекраснейшая леди Карла…

И взглянул на меня, как больная собака — просительно.

— Ты что, думаешь, мне не наплевать на тебя вместе с твоим выбором? — сказала я. — Ты шёл меня убивать. И друзей моих. Я таких, как ты, уже видела, что тебя ждёт — хорошо себе представляю… и знаешь, что? Ты это честно заслужил.

Он больше не мог. Всплеснул руками — и бухнулся на колени. Не преклонил колено, как вампир, а прям…

— Можешь не ползать, — сказала я. — Мерзко.

— Леди Карла, — сказал он, заглядывая снизу, а от стен уже потихоньку тянулись дымные щупальца, — я им недоплатил. Просто не успел.

— Твои неприятности, — хмыкнула я.

— И не исполнил приказ Хаэлы, — признался он, аж голос осип. — Ваш кадавр…

— Мой брат, урод.

— Ладно, леди, ваш брат убил меня — и не позволил… связь прервалась… — и всё, нервы сдали. Разрыдался. — Отпустите меня отсюда ради всего святого, леди бесценная! Пожалуйста! Я вас очень прошу! Хаэла скормит… душу…

И лицо закрыл руками, весь трясся. Ну да, я понимаю. Скормит, конечно. И правильно сделает на своём месте: операцию-то ты провалил, баранище.

— Ладно, — сказала я. — Я сейчас уйду, и гончие тебя возьмут. С адом будешь сам расплачиваться, без посредников.

Он руки отдёрнул от лица. Нет уж, в ад ему тоже не хотелось. Он видел себя в аду не в виде корма для адских гончих, явно.

— Леди Карла, милосерднейшая, вы ведь не скормите аду несчастную душу, которая в том только и виновата, что устала от мук и поверила в обещания…

— Да фу! — гаркнула я. — Ты думаешь, я не понимаю? Тебе очень, очень много пообещали, да? Сладенького? Не устоял? Сам надеялся ад надуть — а надули тебя, оставили в долгах, теперь будут рвать на части. Бывает.

— Я не верю, — проговорил он, рыдая, — просто не верю, что вам доставят удовольствие такие жуткие муки… человека… пусть даже по вашим меркам и дрянного, но человека, леди Карла… Я ведь мёртв, я выбыл из игры. Я не могу… вы сами понимаете, я уже не противник вам! Что вам стоит просто меня отпустить? Несчастного голодного духа, у которого не будет пристанища, но хоть душа…

Неужели они знают про Валора, подумала я и пришла в тихую ярость.

— Ага, — сказала я. — Сейчас ты тянешь время, а потом я отпущу тебя — и ты немедленно явишься к своей хозяйке, будешь уже ей ноги лизать и обо всём доложишь, верно? Неужели я так похожа на полную дуру?

Он медленно поднялся. Его трясло, как живого, и заметно тянуло опять обхватить себя руками, но вот просто железной выдержки человек: каким-то образом он сумел выпрямиться и сделать приличный вид.

— Смотрите, леди Карла, — сказал он мёртвым голосом, подойдя к рабочему столу рядом с зеркалом. — Вот это — звезда призыва малых стражей, тех, что на лошадиной туше. А вот это — для больших, летающих. На металле, чтобы можно было переносить. Жертвенная кровь капается сюда и сюда. Вы слова призыва стражей из верхних кругов знаете? Без «впускаю в мир».

Смотрел на меня единственным уцелевшим глазом — и из глаза слёзы текли. И трясся. Здорово же, подумала я, он боится ада, если так мощно сейчас вламывает своих. По полной программе предаёт же.

Если не пытается меня подставить.

— Почему без защиты? — спросила я. Брезгливо, как у лебезящего лакея.

— Потому что они… уже в мире целиком… — еле выговорил он. — Защита… не нужна… потому что их ведь держит договор.

— То есть, обращается только тот, кто заключал договор? Ты, значит, сейчас пытался их на меня навести, да?

Он изменился в лице:

— Нет! Нет! Просто… я не подумал! Весь ближний круг — с личными договорами, а те, кто попроще — заклинают именем старших!

— И как тебя зовут?

— Индар из дома Сирени, только это вам не надо, леди: я уже мёртвый, хуже того — я нарушил договор. Лучше вы сами…

— Договор с ними заключить? Ха! Ладно, я поняла.

— Вы отпустите меня, леди Карла? — спросил Индар, заглядывая мне в лицо.

Ну да, гончие уже теряли терпение. Намекали мне: тени сгущались в углах, тёмные теневые щупальца змеились уже на ладонь от стен. Индар взглянул на них — и снова грохнулся на колени, взмолился:

— Скорее, леди Карла, пожалуйста, скорее! Я чувствую, Хаэла уже послала сюда… — и голос у него сорвался от дикого ужаса.

— А почему у тебя следов порезов на запястьях нет?

— Я резал ладони! — выкрикнул он. Всё, уже паника. — Вот так!

И показал, как резал, клал ладонь на звезду — руки тряслись, губы тряслись.

— Что мне ещё сказать, леди Карла?

— Если сделаю — все придут? — спросила я.

Индар замотал головой:

— Нет! Только те, что на хуторе! Остальным надо приказывать через зеркало, свечу и козью кровь!

А щупальца уже тянулись к его ногам — и, похоже, он чувствовал их приближение. Может, как боль, потому что просто не знал, куда деваться.

— Леди Карла, я вас умоляю! Заклинаю всем, что для вас свято! Может, вам нужно золото? Деньги? Вот, смотрите, вот — отправите серого, вот заговор, серый вам доставит из моего…

— Да заткнись ты! — рявкнула я. — Лучше покажи карту мест, где оставил стражей.

Индар всхлипывал, рыдал, грыз пальцы, кусал губы — но недолго:

— Вот, в планшете. Открывается тройной звездой Серого Ключа… вы не знаете? Ах, леди милая, ну обычный ключ знаете? Вот её, тройную скобку, значок Луны здесь и значок звезды Хэлдан — внизу. Нет, алхимический значок, леди. О, бездна! Кружочек с точкой и маленький крест. Да, вот такой! Тридцатый круг, леди Карла, я вас прошу, скорее! Они уже в пути!

Карта раскрылась.

— Я всё сделал, — через силу выговорил Индар.

Я сгребла со стола металлические звёзды, планшет, карандаши, пошарила глазами — и Индар немедленно показал мне небольшой рюкзак. Я закинула всё туда, добавила все закупоренные пробирки, застегнула пряжку и повесила рюкзак на одно плечо.

Индар трясся и ждал, переминаясь с ноги на ногу, будто щупальца мрака из стен жалили его.

Я снова резанула ладонь:

— Индар из дома Сирени, ты властен покинуть место своей смерти — и следовать за мной, пока на то будет моя воля, не далее, чем в пяти шагах, — и протянула ему окровавленный нож. — Моя кровь — цепь для тебя.

— Как?! — ахнул он.

— А вот так, — сказала я. — Прости, конечно, но ты знаешь больше меня и будешь нам очень полезен. А я — маленькая дурочка, ещё перепутаю что-нибудь… Будешь хорошо служить — отпущу. Потом. А пока — отработаешь мне. Я, по крайней мере, не Хаэла, травить тебя гончими не буду.

Он безнадёжно шмыгнул носом — и ровно ничего больше не сказал. Нечего ему было возразить. И прекраснейшим образом мы вместе вышли во двор, а за нами, весело виляя хвостом, выскочила Тяпка.

Во дворе маялся Ильк — и радостно кинулся ко мне:

— Господи, как же вы долго, леди! Я уже Бог знает что думал! Всё в порядке?

— Прости, мэтр Ильк, — сказала я настолько ласково, насколько вообще могла. — Ты такой молодец! Ты так здорово его прикончил — лучше и быть не могло. Теперь он будет работать на нас, этот гад.

— Даже так?! — весело удивился Ильк.

— Ага, — я хотела взять его за руку, но напугала.

— Ох, кровь?

— Это ничего, не рана, это по работе, — Ильк знал, конечно, что у некромантов бывает по работе. — Слушай меня, мэтр Ильк, братишка. Сейчас ты вернёшься к нашим. Один. И приведёшь их сюда, но предварительно предупредишь, что тут будет чокнутая Карла и табун полулошадей. Ильк, милый, я намерена вести их за вами — и натравить на стражу того места. Демонов — на демонов.

Ильк присвистнул:

— А это вообще возможно?

— Не знаю, — сказала я честно. Взглянула на Индара, еле видного в солнечном свете, потрясённого и перепуганного. — Но мне всё равно, возможно или нет. Я намерена это сделать. Ты просто предупреди Майра, что на хуторе будет Карла и будут полулошади, которых она тут дрессирует…

И всё-таки я боялась, что у меня не получится. Я задумчиво посмотрела вверх. В небе кружил дракон.

Как бы дать ему знать, что надо спуститься, подумала я — и не выдумала ничего лучше, чем запрыгать и замахать руками. Тяпка была в полном восторге, она тоже запрыгала и залаяла, а Ильк, очевидно, решил, что я уже рехнулась вконец.

А вот дракон понял. Он спустился. Я не без удовольствия отметила, что выглядит он впрямь чуть лучше: видно, правду говорят, что полёт драконов лечит.

— И почему, интересно, все люди прыгают и машут руками, когда хотят позвать с небес? — спросил он, улыбаясь.

— Серебро небесное, останься, пожалуйста, со мной, — попросила я. И объяснила ему в двух словах.

Теперь уже двое моих друзей смотрели на меня, как на абсолютно сумасшедшую, которую хорошо бы связать и запереть в дурдом — только жаль, нет дурдома поблизости. Но спорить не стали. Видимо, из тех соображений, что безумцев лучше не раздражать.

Ильку ужасно не хотелось уезжать, но я настояла. Дракону я строго-настрого приказала принять свой крылатый облик и наблюдать откуда-нибудь сверху, например, с крыши.

— Если что-нибудь пойдёт не так — ты должен будешь всё тут сжечь, — сказала я. — И меня, если по-другому не выйдет.

— Нет, — сказал дракон совершенно непререкаемым тоном. — Тебя я вытащу.

— Ладно, — ну как спорить с драконом? — Вытащишь меня и сожжёшь тут всё.

Дракон кивнул и взлетел на конёк крыши.

А я приступила к самому безумному обряду в своей жизни.

Индар подошёл ко мне, когда Ильк верхом на Шкилете пропал из виду.

— Неужели вы говорили серьёзно, прекраснейшая леди Карла? — спросил он потрясённо. — Не может быть!

— Ещё как! — сказала я. — Я сделаю, а ты поможешь. И упаси тебя благие небеса от любой попытки сорвать обряд: я тебя твоим стражам скормлю сама. Ты ведь веришь, что я могу?

— Меня-то вы, конечно, скормите, — горько сказал Индар. — Но там, куда вы направляетесь, открыт портал. Он ведёт… э… довольно глубоко вниз. Вы ведь понимаете, какая сила у тех, кто его открыл? И вы собираетесь что-то там менять или разрушать с горсткой кадавров… о, простите, с вашими малость неживыми бойцами числом меньше сотни?

С языка гнид на человеческий это переводилось так: тебя там убьют, а меня сожрут, потому что смыться ты мне так и не дала.

— Это верно, — сказала я. — Надежды мало. Для этого мне и нужны твои лошадки. Чтобы усилить отряд. И в твоих интересах сделать всё очень-очень хорошо. Без единой ошибки. Потому что — ну, ты ведь очень образован и умён, ты и сам всё понимаешь.

Индар вздохнул так, как вздыхают, пытаясь загнать обратно внутрь души раздражение и злость. И поклонился:

— Мне ничего не остаётся. Как ошибались те, кто рассказывал мне о вас, прекраснейшая леди…

— Ого! — хихикнула я. — А что рассказывали? Не вздумай врать, ты знаешь, что я почувствую.

— К чему врать, — сказал он безнадёжно. — Говорили, что вы — одарённая некромантка, но… э… что сложные интриги и общение с разумными людьми — не самая сильная ваша сторона.

— Ясно, — хмыкнула я. — То есть — что я таки дура. Ну ладно. Хватит развлекаться. Начнём с самого начала.

И достала металлическую звезду для полулошадей, которых Индар звал малыми стражами. Не говорить же ему, что… ладно, что уж, моя дивная королева написала мне в записке, что со мной кусок её жизни — и что я всю эту, так сказать, интригу не выдумала. Она будто пришла извне. Будто кто подтолкнул или шепнул в ухо.

Вильма со мной, подумала я. Если не телом, то душой.

От этой мысли стало намного легче.

Но всё равно я здорово струсила, когда под диктовку Индара проговорила формулу призыва этих самых «малых стражей», якорь им в глотку по самый хвост! Потому что вставать они начали просто повсюду! Мне в голову не могло прийти, что они не в сараях каких-нибудь, а в траншеях, прикрытых жердями и заложенных сверху дёрном… Боже милосердный, мне показалось, что они лезут прямо из-под земли — и им не было числа!

И надвигались они, выдыхая пока что струйки дыма, но было ясно, что сейчас перейдут к огню. И тут мне и конец.

Тяпка поджала хвост и спряталась за мои ноги — и кто бы её осудил!

— Сколько здесь? — сипло спросила я.

— Полторы сотни, — ухмыльнулся Индар. — Наша гарантия.

Наслаждался моим страхом, заметно. И предложил, тоном услужливого официанта, в котором я чувствовала что-то подлое неописуемо:

— Вам надо закончить формулу, прекраснейшая леди. Можете сказать «желаю заключить новый договор»…

— Эй, адские твари! — рявкнула я. От злости у меня даже голос очистился. — Вот здесь, где вы находитесь по приказу Хаэлы, на звезде, созданной по воле Хаэлы, произнеся формулу Хаэлы, раскрытую мне рабом Хаэлы, я вам приказываю повиноваться именем Хаэлы!

Ах, наглость — второе счастье!

Индар застонал. А твари проглотили свой дым и замерли, ожидая приказов.

— А за всё, что будет сделано именем Хаэлы, она заплатит аду, — закончила я с удовольствием. Гора размером с Рубежный хребет свалилась у меня с плеч.

— Слушай, Индар, — сказала я уже в совсем другом расположении духа. — А вот удивительно… У вас тут шли такие земляные работы, а драконы не видели. Странно как, да? И я думала, что солдаты, которые копали эти ямы, должны бы были вытоптать тут всё — а кругом только следы копыт…

Индар самодовольно, даже снисходительно рассмеялся.

— Ну, прелестнейшая леди… никаких солдат-то тут и не было! Нечего им показывать секретные точки. Чем меньше народу знает, тем крепче спит начальство. У этих стражей тоже есть руки, так что тут копали они. А в других местах — где стражи, где поднятые жмуры. Драконы ваши по ночам видят плохо… а наши союзники могут и тумана нагнать для пущей секретности!

Эрнст, подумала я. Его старые обращённые умеют поднимать туман. Упыри, продажные твари… аду продались.

— Это вот вы здорово придумали, — сказала я, постаравшись подпустить в голос зависти. — Все говорят, что перелесцы умеют воевать на суше… умеете, не то что мы.

Индар ухмыльнулся. Он почти расслабился, сообразил, что прямо сейчас я не собираюсь кормить им мелких демонов или адских гончих. И стало очень заметно, до какой степени он меня презирает. Уж в мою зависть-то он поверил сходу.

— Верно, — сказал он фатовским тоном. — Хотя, надо отдать вам должное, леди, вы отважны. Не каждая девица вашего положения и возраста полезла бы так — смерти в пасть. Ваша скорая гибель даже огорчает меня.

— В безнадёжной ситуации я тебя отпущу, — пообещала я. — Если пойму, что ты сделал всё честно.

— Вряд ли я смогу вам серьёзно помочь, леди, — сказал Индар.

— Сможешь, — сказала я. — Тут где-нибудь есть конская упряжь? Наверное, крестьяне держали лошадей?

Индар осклабился и пожал плечами:

— Очевидно. Здесь полно сараев, наверняка где-нибудь валяется и упряжь. Вы собираетесь ехать на страже верхом, леди? Хм, оригинально…

Я позвала с крыши дракона:

— Прости меня, — сказала я ему, — ты не мог бы поискать упряжь в сарае? Прости ещё раз, я не должна так тебя гонять, небесный воин, но я просто боюсь оставить тварей без присмотра.

— Я найду и принесу, — сказал дракон. — Я впечатлён.

— Не переломится, — хмыкнул Индар. — Драконы — упрямые варвары, непредсказуемые твари… Стражи надёжнее, просто вы не привыкли, леди…

— А вот ты говорил… — я задумалась. — Ты говорил, что в лесу полно схронов с демонами… Сейчас ведь у нас и время есть, и возможности… какая из этих склянок — с кровью козла, а?

Индар издевательски расхохотался:

— Карла, вы не сможете контролировать столько! Да там и не только стражи! В этом лесу много всего, здесь место особое. До вашей столицы — рукой подать!

— Очень много? — спросила я упавшим голосом.

— Полно, девочка! — ржал Индар. — Вот закончим с вашей регулярной армией на Жемчужном Молу — и через этот лес, одним ударом! Что вы сделаете, лапушка? Портал ещё разгоняется до настоящей мощности — и сюрпризы будут, такие, каких вы и представить себе не можете. Пока прибережские девочки играют в солдатики… как же обидно, что я уже мёртв!

— А что, много было обещано, да? — спросила я.

— Златолесье, — сказал Индар, мечтательно щуря уцелевший глаз. — Корона в новом мире. И — мелочи вроде вечной молодости. Такое тело было… я уже получил задаток…

— Всё равно же не расплатился, — фыркнула я. Не могла больше притворяться.

— Да, — печально согласился он. — Это весьма жаль…

Дракон между тем уже шёл назад. Он нёс седло и ещё какие-то детали упряжи.

— Зажиточный хутор был, — сказал он грустно. — Хорошая упряжь, хоть и крестьянская. Помочь?

— Помоги, чудо серебряное, — сказала я.

— Ландеон, — улыбаясь, поправил дракон. — Моё имя Ландеон. Небесный воин и серебряное чудо.

— Ландеон, — сказала я. — Это очень, очень хорошо, что ты остался. Мы сейчас взнуздаем одного, ты проводишь меня до места встречи, а потом улетишь на базу. И скажешь Экхильду, Клаю и мессиру Валору: вот здесь, по этому лесу, готовят наступление. И в лесу — схроны нежити для наступления. Через Серую Змейку, через лес вокруг нашей базы — и там уж по дорогам к столице. Вот карта схронов, спрячь.

Дракон хмуро слушал — и я чувствовала, что он запоминает в точности. Сунул карту за пазуху.

— А не пропадёт она? — спросила я.

Ландеон отрицательно покачал головой.

— Ну-ну, — хмыкнул Индар. — Черпайте море решетом, ловите ветра в поле.

— Сколько сможем, столько вычерпаем, — огрызнулась я.

И принялась разглядывать полулошадей.

Отвратительные же они были! С души воротило. Поднятый труп — это, конечно, для балагана бесценно, выглядит очень внушительно и очень жутко, но кто-нибудь точно на барьер наблюёт. Потому что ни малейшей иллюзии живого в этих тушах не было. Вот интересно: в наших костяшках кавалеристы видели, да что — даже я в каком-то смысле видела… а в этих было и в телескоп не рассмотреть никакого подобия жизни.

Просто движущееся мясо, холодное и бессмысленное. Вблизи видны и трупные пятна, и раны на телах, куски ободранной плоти… Но падалью от них почти не воняло, видно, демоны как-то умели оттягивать распад своей оболочки.

Уже хорошо.

— Выбрали, леди? — спросил Ландеон.

Ага, выбрала. Меня мутило от одного их вида, но я указала на ближайшего гнедого, не очень крупного, поджарого… и тело несчастного, которое приделали к лошадиной туше, тоже было поджарым и мускулистым… молодого мужчины…

И на меня вдруг накатила ледяная ярость вместе с жалостью до острой боли. Это ведь хорошо, если не из живых людей! А Ричард рассказывал о своём приятеле в госпитале! Твари. Зря я их зову гнидами. Гниды противные, но сравнительно безопасные…

А пообщаешься с этими тварями — покажется, что гниды на их фоне ещё и симпатичные.

— Этого, — приказала я.

Индар, наблюдавший за нами, скорчил скептическую мину, но вот уж на его скепсис мне точно было плевать. Мы с драконом просто подошли и положили на тварь седло.

Демон, похоже, сильно удивился. Содрогнулся спиной — не как живая лошадь, а как-то странно, будто судорога по нему прошла.

— Ты, тихо! — рыкнула я. — Во имя Хаэлы!

И тварь утихомирилась, только подёргивалась, будто осы её жалили. Ландеон затянул подпругу, подёргал седло — вроде, всё в порядке — и сказал с брезгливой усмешкой:

— А узду на шею привяжем?

— Да, — сказала я тут же. — Некуда же больше.

Тварь, похоже, поняла и начала нервно бить копытом — но движение снова было какое-то не лошадиное. Будто брыкается стол или диван. Неестественное.

— Ну и мерзость! — вырвалось у Ландеона.

Он даже сплюнул под ноги от сильных чувств.

— Зато они быстрые и сильные, — сказала я. — Ничего, так они лучше поймут, гады, кто ими командует.

— Удивительно, — поражённо протянул Индар. — Вы, Карла… будто вообще не понимаете, что такое безопасность и правила приличия…

И усмешечка у него была такая… то ли сочувственная, то ли брезгливая.

— Гнидам слова не давали, — фыркнула я. — Вот бы мне ещё на войне думать о приличиях!

— Это дух, что ли? — хохотнул дракон. — Ишь… поборник нравственности!

Мы накинули на шею твари петлю — и получилась вполне уздечка… не считая общей отвратности и безумия всей конструкции.

Тяпка наблюдала, глухо ворча. Тянуть её в седло у меня не хватило жестокости. Немного пробежит за нами, решила я и сказала дракону:

— Нормально всё. Стремя подержи.

Он помог мне сесть в седло. Честно говоря, я не ожидала, что прикасаться к твари будет настолько мерзко! Это было намного, намного мерзостнее, чем если бы я оседлала просто поднятую лошадь. В твари не чувствовалось никаких следов того, что Гунтар называл «остатками памяти», это было просто тупое холодное мясо, но гораздо ужаснее, что внутри, под слоем дохлятины, я ощущала пульсацию и дрожь, противоестественное подобие жизни.

И ещё что-то предельно странное я почувствовала. Что-то, вызывающее в душе острую боль и тоску, — и Дар полыхнул так, что загорелись щёки и согрелись ладони.

— Ты что? — спросил Ландеон.

Я только рукой махнула. Мне показалось, что надо прислушаться и ещё прислушаться, я напряглась, Дар бушевал во мне, как внутри вулкана, — и вдруг!

Я не услышала. Я увидела.

Мне померещились измождённые голые люди в тёмном помещении, освещённом только сполохами красного огня. Как кочегары в котельном отделении парохода, мелькнуло в памяти — и тут же моё воображение дорисовало у них в руках лопаты, которыми они швыряли уголь в громадную пылающую жадную пасть.

Не в топку.

В пылающую пасть.

Я поняла так ясно, будто они звали меня — и наконец им удалось до меня докричаться.

В моём видении меня от них отделяла решётка. Без всяких знаков, без магической защиты — простая решётка из довольно-таки тонких металлических прутьев. И я явственно представила себе, как трясу эту решётку и стучу по ней кулаками. И кочегары — прости мне Боже, несчастные души внутри гадины! — они, кажется, услышали меня!

В этот самый момент я и поняла, что делал Ричард — и что довольно жалким образом пытались делать мы с преподобным Грейдом! И вот именно в этот момент-то я и ощущала невероятную силищу! Только это была не сила ада! Это была сила людей, человеческих душ, которые рвались на свободу, — и вместе с ними, поднажав, мы выбили эту решётку!

И вот тут началось красивое! Настолько красивое, что я просто насладилась совершенно фантастической смесью облегчения со злорадством. Весь табун гадин дёргался и корчился, несколько тварей катались по траве, другие мотали своими дырами-воронками, заменяющими головы, — и я поняла!

Демоны-стражи пытаются сбежать! Они сами пытаются сбежать, вернуться к себе в ад, где хорошо! Но мы их держим внутри этой дохлятины, мы их не выпускаем! Золотые мои, драгоценные мои парни, бедные души перелесцев и прибережцев вперемешку, в тот момент, когда мы ломали решётку, побывали внутри моей головы, я думаю. И тоже поняли.

Зато Индар не понимал. Вид у него был совершенно идиотский. Он единственным глазом, чуть не выскакивающим из орбиты, смотрел, как беснуются его малые стражи, и не мог взять в толк, бедняжечка, что это за мухи их покусали!

А я натягивала поводья — и внутренним зрением видела, как милые мои солдаты разбираются в рычагах этих поганых машин, как берут гадин под контроль, словно трофейные корабли! То мне казалось, что они продели канат в ноздри громадного уродливого гада, то — что привязали его рогами к рычагам странного механизма… но всё это было лишь моё собственное воображение. Я просто не могла представить себе, что на самом деле происходит внутри этих туш, — но видела, что злая борьба.

Ну, штук шесть мы потеряли. Дохлые твари рухнули на землю и почти тут же потекли, будто удравшие демоны перестали контролировать распад. Сами демоны, я думаю, просочились в ад самым аккуратным и незаметным образом, чтобы меня не раздражать. Ребят из их «экипажей», ушедших в небеса, мы проводили самой тёплой молитвой. Я, кажется, и вслух молилась, кое-что добавив от себя — просто для точности.

Один пытался брыкаться всерьёз, даже пару раз дохнул огнём — но мы быстренько подровняли ему рога! Я была раскрыта настежь, намекнула душам, что они могут брать, сколько захотят, так они и брали. Но во мне не слабел огонь. По-моему, он приходил откуда-то извне. Может, Бог дал? Я бы не стала исключать.

И общими силами мы основательно привели их в чувство. Я очнулась в слезах — кажется, в радостных слезах — и увидела, что уцелевшие твари стоят в эскадронном строю, уже вполне готовые к маршу. А мой протянул мне холодную вялую руку — и я пожала, потому что у его «экипажа» просто не было другого способа дать знать, что гад уже полностью им подчинился, а сами они готовы в бой.

— Что это было? — спросил совершенно поражённый дракон. — Ты что, вправду умеешь дрессировать демонов?

Самое смешное, что Индар тоже определённо очень интересовался, что это было. Такой растерянной рожи я ещё не видала никогда.

— Ха! — сказала я весело. — Да что я сделаю одна?! Я же просто девочка! А эти тупые гады ведь поглощали живые человеческие души, чтобы использовать их силу! Дельно, Ландеон! Ты представляешь, какая это силища — человеческая душа! Я просто… ну… открыла камеры, где твари их держали!

— Ох ты ж… — только и смог сказать дракон.

— Да что ж, впервой некроманту вести в бой мёртвых?! — закричала я. — Парни, — обратилась я к выстроенным на вытоптанной лужайке перед хутором тварям, — мы с вами сегодня дадим аду такой бой, какого ещё точно не знала история! И вот смотрите: как бы ни обернулась наша удача — вы всё равно выигрываете, дорогие мои. Если тварь убьют — вы получите свободу. Если тварь сбежит — вы опять-таки получите свободу. А если мы их там разнесём в пух и прах — вы получите свободу и несчастные узники, которые там томятся, тоже её получат! А вы ведь на лоно Господне прямо пойдёте, родные! Как все, кто взял свою свободу в бою!

У тварей не было голов, зато были руки — и мои друзья заставили их аплодировать и руками мне махать, а какие-то шутники на первом фланге, видно, тоже лихие кавалеристы, заставили тварь отвесить поклон — как порой учат кланяться цирковых лошадей.

— Ну всё, — сказала я Ландеону. — Давай, лети. Мы поехали.

К Индару вернулся дар речи, только когда мой дракон пропал в небесах.

— Ты чокнутая! — прошипел он. — Ты же совершенно ненормальная! Что ты творишь, ты кем себя возомнила?!

— Тебя я тоже отпущу, — хихикнула я. Мне было очень весело. — Потом. Может быть, — и заорала, как Майр: — Эскадрон, вперёд!

И мы рубанули лихим кавалеристским аллюром навстречу своим. Тяпка с лаем кинулась следом.

Единственное, что мне очень в этой ситуации не нравилось — это седло, в котором я не очень-то уверенно держалась. Тварь была далеко не такая удобная, как костяшка: она как-то перекатывалась, содрогалась подо мной, я цеплялась за поводья, но понимала, что не удержусь, если что. Изо всех сил пыталась делать всё, чему учил Майр, но выходило плохо. Мне снова было очень страшно слететь под копыта, и очень быстро разболелась и спина, и поясница, и… в общем, некоторые другие части тела тоже пострадали.

И я была просто счастлива увидеть, как к нам приближается эскадрон, а над ним, почти над самыми вершинами деревьев, очень низко, летит дракон. Ландеон наверняка всё рассказал Майру — но Майр всё-таки перестраховался и остановил кавалеристов не так уж и близко. А меня распирало, подмывало, мне страшно хотелось дурить и шалить — и я радостно завопила:

— Эскадрон, стой!

А моя собака кинулась вперёд.

И мои ребята очень и очень славно остановились. Почти дружно. Ну так не все же там были кавалеристы, в конце концов, да и одно дело — управлять послушной костяшкой, а другое — кривой тварью, да ещё и изнутри. Это ведь очень трудно!

Ильк спрыгнул со Шкилета и подбежал, подал руку и помог спуститься. Остальные как-то не рисковали особенно приближаться к моим подопечным.

— Ох, Ильк, я так рада тебя видеть! — сказала я. — Ребята чудесные, просто замечательные и золотые, но ездить на такой твари верхом — это просто кошмар.

А чтобы они не обижались, я даже погладила тварь по холодному боку, по отвратительной шерсти, тусклой и комковатой. Под мерзкой оболочкой были мои друзья. Я всем сердцем надеялась, что ненадолго.

— Наклоните его, — сказала я им. — Я узду развяжу.

И они наклонили, и я развязала — просто для того, чтобы Майр и его кавалеристы видели, что вообще никакой угрозы больше нет.

— Леди Карла, — сказал Ильк, — у меня просто слов нет. Ими впрямь души командуют?

Я кивнула, подняла голову и помахала дракону рукой: он всё верно передал.

Дракон качнул крыльями, сделал прощальный круг — и растворился в небе.

— Привет, бойцы! — сказал Майр моим.

По-моему, он хотел проверить, насколько они понимают. И мои бойцы как будто слегка замялись, не зная, как бы ему показать, что всё в порядке, но те самые шутники внутри крупной белой в яблоках твари, которые устроили мне поклон, придумали, как донести суть и до Майра. Они заставили тварь буквально отдать честь!

Вскинуть ладонь к адской воронке!

И все остальные, кто чётче, кто менее чётко — отдали Майру воинский салют под восторженные возгласы кавалеристов.

— Вы все молодцы, — сказала я своим. — Вы все герои.

— Это правда, — сказал Майр. — Это подвиг то, что вы сделали, Карла. В смысле, вы все вместе сделали.

— Помоги мне подняться в седло, Ильк, — попросила я. — В наше, — и продолжила, уже в правильной кавалеристской позиции: — В общем, мессир Майр, у нас теперь есть эскадрон смертников. Потому что эти ребята будут рубиться без всякого страха и жалости: если тварюгу убьют — их души освободятся. Понимаешь? Им совершенно нечего терять.

— Сильно повышает наши шансы, — сказал Майр. — Дракон показал мне карту засад… Может, вы поднимете ещё парочку, леди Карла?

Я задумалась.

— Будет рыл пятьсот — гарантирую, что смахнём любую охрану, как пыль, — сказал Майр.

— Я не хочу рисковать, — сказала я. — Может оказаться, что мне просто повезло на хуторах. Что мы с драконом взнуздали тварь, что я села верхом… без телесного контакта, быть может, и не вышло бы докричаться до душ… и всё-таки очень отважные попались души, снова повезло… Я не уверена, что повезёт ещё раз. Поэтому — прости. Я сделала всё, что смогла.

Больше Майр спорить не стал:

— Ладно, и так славно. У половины ещё и винтовки — так совсем славно. Неплохое дополнение к отряду. Скажем, кавалеристы-огнемётчики.

Фарфоровых бойцов это насмешило — и души, похоже, тоже развеселились: кто-то даже похлопал в ладоши.

— Ну всё, пошутили — и хватит, — сказал Майр. — Почти два часа с ними тут валандались… нет, мы прикидывали время на всякие стычки и задержки, в принципе — укладываемся, но надо поторопиться.

— Подожди ещё один момент, мессир Майр, — сказала я. — Я собаку возьму в седло. Костяшки механические, а Тяпка устанет бежать так далеко.

И всё — полетели дальше, наши новенькие духи-огнемётчики с кавалеристами в одном строю.

А рядом со мной болтался Индар. Почему-то это меня смешило ужасно, как в детстве — сказка про устрицу, которая прицепилась селёдке на хвост и так путешествовала. Но я сама велела ему быть постоянно рядом, так что пришлось воспринимать его присутствие как неизбежные неудобства.

Он летел рядом, размазанный скоростью Шкилета, этакое мутное облачко с перекошенной рожей, и сетовал:

— Девчонка! Сама не понимаешь, что творишь! Даже представить себе не можешь, что все эти дохлые идиоты могут устроить около портала! А если ваша дурость мир погубит? Как ты тогда запоёшь, а?

— Да зарасти ты ракушкой по самые уши! — огрызалась я.

Он мне думать мешал. Но очень успокаивала спина Илька, его надёжность — и я думала, что чудесный он парень. Верный, храбрый и умный. Всех наших кавалеристов надо представить к награде, думала я, а Майра и Илька — особенно. Что бы мы без них делали вообще!

И Шкилета я любила нежно. Он летел вперёд размеренным механическим галопом, плавно, словно парил над дорогой — меня не трясло и не мотало, к тому же седло, подаренное Вильмой, было куда удобнее, чем то, принадлежавшее неизвестным перелесским крестьянам. Ломота в спине и боль в пояснице даже немного отпустили.

Как ни странно, я отдыхала. Я привалилась к спине Илька, держала его за талию — и даже расслабилась немного. И постепенно расслаблялась всё больше. Лес был по-прежнему полон всякой дряни, но в моём рюкзаке лежало противоядие от дряни. Если сунутся… так они же не сунутся! Ими руководил Индар, а без него они — как без головы. И меня сейчас прикрывает не только Вильмин бронзовый дракончик — эта торба с барахлом меня тоже прикрывает.

В конце концов, нас ведёт Предопределённость. И пока гром не грянул — что бултыхаться-то, пену взбивать?

20

Дорога мало-помалу ввела меня в транс, будто я не сидела в седле костяшки, несущейся по лесу, полному нежити, а подрёмывала в дилижансе, неспешно катящемся по проезжей дороге. Хорошо так… тепло, солнышко светит, свежий и терпкий лесной ветер даже запах пожара уже не доносит… И я очень удачно забыла каску и плащ-палатку в лаборатории Индара. Сказка, а не жизнь! Я зевнула и удобно устроила голову у Илька на спине. Хорошо летим.

Я видела солнечный лес, луга с высокими цветущими травами. Мне было очень славно… и вдруг мерзкий голос гаркнул мне в самое ухо:

— Проснись, дурища!

Я вздрогнула и вцепилась в плащ-палатку Илька. Вот зараза! Заснула. Могла бы свалиться под копыта. Досадно.

— Спасибо, — сказала я духу. — Любезно для гниды.

Ильк не оглянулся: он был занят дорогой — и, видимо, догадался, что я тут болтаю с духом. А Индара было слышно образцово, с ним можно было говорить вполголоса, хоть шёпотом: всё равно я слышала его не ушами, а, скорее, Даром, как медиум, а он слышал всё, что я желала — тоже не ушами, за неимением таковых. Остатками души.

Ещё и имел наглость ворчать.

— Не хватало мне быть привязанным к твоей душе после твоей смерти, — проворчал Индар. — Я вдруг подумал: а ну как придётся…

И его физиономию дёрнула судорога.

— На лоно Господне? — хихикнула я. — Вместе со мной? Ага, там бы с тобой побеседовали по душам, тут ты прав, и удрать бы не получилось. Но это всё равно. Мне сейчас нельзя умирать, в этом мы с тобой совпадаем.

— А там, куда вы прётесь, — сказал Индар, — мне будет всё равно. Там рядом портал. Он не выпустит души, что бы вы там себе ни напридумывали…

— Это мы ещё посмотрим, — пробормотала я. Мне было неважно, что он об этом думает, я точно знала, что он сильно ошибается. — Впрочем, ладно. А ты близко знал Хаэлу?

— Почему «знал»? — сморщился Индар. — Я знаю. Я был её правой рукой, именно мне она поручила этот проект. Поддержка королевской армии… я был вторым человеком после неё. В существующих реалиях — более значимым, чем Рандольф Перелесский.

Я не стала спорить. Очень глупо со стороны Хаэлы было оставлять его там одного, хоть бы и с целой кучей сторожевых демонов, потому что даже толпа демонов не заменит, если что, одного надёжного человека с винтовкой. Ну, может, у них там не так уж много надёжных людей.

— Почему тебя никто из живых не страховал? — спросила я.

— Только мешают, — хмыкнул Индар. — Слабаки и трусы. Хаэла предлагала солдат, но у меня уже был горький опыт: парочка подонков пыталась дезертировать — так что я отказался. Штабные простецы вообще мало к чему пригодны, как их ни учи. Видишь, что сталось с Чащобьем? Это моя леди послушала советы военных. Расположили там людей, без прикрытия практически — и чем кончилось? Простецы боятся ада, а в бою демоны стоят куда больше людишек. Если бы не твой кадавр, я один уничтожил бы всю вашу банду. И об этом немедленно узнала бы Хаэла. Я держал с ней постоянную связь.

— А ужас-ужас за тобой она так и не прислала, — съязвила я, не удержалась.

— Сейчас мне кажется, что связь прервалась в момент смерти, — сознался Индар. — Адские гончие были там повсюду, мне было тяжело сосредоточиться… но не обольщайся, Хаэла всё равно знает, что вы сожгли Чащобье и что на хуторах что-то произошло. Она наверняка догадается.

— Да и наплевать, — отмахнулась я. — Пусть себе догадывается. Лучше скажи мне вот что: она же одержимая, Хаэла?

Индар задумался — и я внезапно поняла, что он не пытается придумать, как бы поизящнее соврать, а по-настоящему ищет слова. Похоже, всё там было сложнее, чем мы успели себе представить.

— Хм, нет, — сказал он наконец. — Если под одержимостью ты подразумеваешь классику — когда демон внутри и общается уже он, из человеческого тела… нет. Там другая ситуация.

— Расскажи? — попросила я.

— Ни к чему, — сказал Индар. — Как-то… это…

— Брось! — хихикнула я. — Если бы она тебя поймала, то вывернула бы швами наружу, будь уверен! К чему такая трогательная забота о её репутации? Из чистого аристократизма?

— Ну что ж, — сказал Индар. — Если ты вообще сможешь осознать услышанное — попробуй. Одно из её тел занято демоном, милая леди.

— Одно из тел?! — я впрямь удивилась. И не поняла.

— Ты знаешь, что такое близнец-паразит? — спросил Индар.

— Братец с паршивым характером? — нет, я не знала. Но мне не понравилось, как это звучит.

— Тебе известно, что близнецы порой рождаются сросшимися между собой? — спросил Индар, немедленно изменив тон. Стоило ему почувствовать себя на высоте положения, как он тут же начинал до меня снисходить, будто до нерадивой прислуги.

— Кажется, я когда-то слышала о таких бедолагах, — сказала я.

Я слышала от Горлодёра, но это было ни к чему знать Индару. Как-то в пути, когда уроды болтали в фургоне обо всякой ерунде, разговор зашёл об уродствах вообще и знаках тьмы в частности. Вот тогда-то Горлодёр и рассказал печально о двух девицах, которые отроду срослись бёдрами и у них было три ноги на двоих.

Насколько я поняла, Дара у бедняжек не было, а увечье сильно отравило им жизнь: они с трудом ходили, опираясь на костыли, и выйти замуж, конечно, не имели никаких шансов… Они работали в каком-то провинциальном модном салоне, мрачно сказал Горлодёр. Делали искусственные цветы для шляп, весьма хорошо — этого хватало на жизнь. Именно поэтому они отказались работать в балагане, хоть Горлодёр и был с ними любезен на полную катушку и щедр до полного забвения своих принципов. Они, конечно, были бы звёздами, всем уродкам уродки… Но вот не срослось, так сказать.

— Это случается редко, — сказал Индар. — И почему-то обычно, насколько мне известно, сросшиеся лишены Дара, они простецы. Ад их не любит, — ухмыльнулся он омерзительно, — видимо, их уродство — подарок небес! Но с Хаэлой получилось иначе.

— Если у неё есть близнец, с которым она срослась, как она его прячет? — спросила я. — Не могу представить себе такой гламор, которым можно скрыть целого человека рядом. Это какой-то дощатый забор должен быть.

— Целого? — ухмыльнулся Индар ещё гаже. — Это если целого, но близнеца моей леди трудно назвать целым… или человеком. Там, где у всех дам правая грудь, из моей леди растёт голова… почти человеческая, если не слишком придираться. А немного ниже — рука с четырьмя пальцами и что-то ещё. Может быть, пятка… трудно разобрать. Всё это можно прикрыть даже удачным фасоном платья, а уж с помощью гламора Хаэла превращает тварь во что-то воистину прекрасное. Ни один вампир не может так лгать гламором, как ад.

«Она поит вампиров кровью из своей груди», — как-то сказал Ричард. Интересно, кто из кого и что пил. Я представила и содрогнулась. Индара это рассмешило.

— Этот… братец… или, быть может, сестрица Хаэлы, хотя она предпочитает считать его братцем, — сказал он почти глумливо, и я не поняла, надо мной он глумился или над своей хозяйкой, — никогда не отличался большим умом. Но, как говорила моя леди, обладал какой-то жалкой собственной волей. Во всяком случае, он умел мычать и пускал слюни. Что дало моей леди возможность предположить, будто у этого существа есть некое подобие души. Вот её-то, эту душу-обрубок, она и скормила аду. И теперь она кровная сестрица демона. Леди Хаэле невероятно повезло: при ней все выгоды одержимости — и ни единого недостатка.

— Выгоды? — наверное, лицо у меня знатно перекосилось, потому что Индар прямо-таки просиял.

— Ну, видишь ли… Хаэла ведь родная племянница Марбелла Междугорского.

— Что?! Сколько же ей лет?!

Индар осклабился:

— Не меньше девяноста, я думаю. А может, и больше. Полагаю, любая девица отдала бы что угодно, чтобы выглядеть юной девой в том возрасте, в котором женщины превращаются в трясущихся мумий… если доживают. А она прекрасна! Насколько можно было улучшить её тело — настолько ад и улучшил. Ах, — сказал он мечтательно, а получилось уж совсем похабно, — такое роскошное тело! Такая атласная кожа! И она, конечно, никогда не болеет. Ад хорошо заботится о своих…

— …холуях, — подхватила я.

— Союзниках! — поправил Индар наставительно. — И слышит её в любое время, какое ей удобно. Без всех этих увечий, полнолуний и чертежей. Ей стоит щёлкнуть пальцами — и ад готов ей служить. Номинально леди Хаэла Междугорская — лейб-травница при особе государыни, но фактически… она лишь корону Перелесья не носит. Король Рандольф понимает, кому обязан. И весь королевский штаб сперва советуется с Хаэлой, а уж потом докладывает Рандольфу.

— Ну да, — я только плечом повела. — Подумаешь, армия какая-то, если в этой войне вы сделали главную ставку на силы ада! Для вас даже собственные солдаты — так…

— Дело солдат — умирать за корону, — отмахнулся Индар. — Какая разница, каким способом?

Ладно, подумала я. Я вам с Хаэлой это припомню. Союзники они аду… твари.

Между тем мы впрямь летели по лесной дороге, будто по столичной набережной. Никто не дёргался навстречу, никто не ломился сквозь кустарник из лесной чащи. Стояла странная тишина, нарушаемая только гулким стуком копыт и лязгом сбруи. Лес словно вымер, даже ветер утих — эскадрон шёл по нему, как живой вихрь по мёртвой пустой декорации.

Я подёргала Илька за рукав.

— Леди? — обернулся он. — Я думал, вы всё с привидением тут…

— Ильк, — сказала я, — ты карту видел?

— Ага, — отозвался Ильк с готовностью. — Это вот мы по краю болота, а дальше пойдёт само Синелесье. В болоте никаких значков, а вот севернее значки есть.

— Весь лес отравлен адом, — сказала я мрачно. — Ветра нет, никакого шевеления вокруг… даже птицы не поют.

— Тут кое-где ещё и серенькие припрятаны, — издевательски сообщил Индар. Осклабился, довольный. — С ними ты ничего не сделаешь, у них ничего нет, за что ты бы могла зацепиться.

Но при том, что он лыбился, как разбитый горшок, мне показалось, что под этими ухмылочками прячется какая-то печаль и даже разочарование.

— Ты что, их поднять хотел? — спросила я.

Вот у Индара морду-то перекосило. От досады, которую он уже даже не пытался скрыть:

— Не слышат мёртвого, исчадья… Ничего, вы сами лезете в пасть. Вот доберёмся до места — тогда мы все позабавимся. Глядишь, моя леди меня и простит за то, что я ей привёл такую добычу…

— Нужен ты ей без тела, — фыркнула я.

Индар обиделся и заткнулся.

А мне хотелось пить. Есть тоже, но пить больше. Но у нас было две фляги с водой, из одной выпил воду наш серебряный друг дракон, а вторую я даже начинать боялась. Неизвестно, на сколько её придётся растянуть.

Пару раз я видела, как над дорогой пролетали драконы. Ландеон, наверное, уже успел добраться до своих и рассказать, что мы изменили маршрут и состав группы, потому что они снижались над нами, качая крыльями — показывали, что заметили, приветствуют и несут службу. Не удивлялись, что с нами полулошади. Когда они сияли в небесах серебряными сполохами — у меня отлегало от сердца: драконы нас охраняют и ведут, это очень хорошо.

Но удивляло: жруны-то где.

День уже начинал склоняться к вечеру, а лес потихоньку становился ещё страшнее, когда я поняла, где жруны. Эскадрон пролетел мимо чадно горящей рощи из каких-то особенно чахлых и тощих деревьев, словно больных. Эти деревья здесь росли очень редко, между ними зеленела весёленькая травка — и на ней дымно горела туша жруна. Я скорее догадалась, чем рассмотрела: он был похож на громадный кусок спёкшейся смолы.

— Эй, дух, — окликнула я. — Что это с лесом?

— Болотина, — сварливо отозвался Индар. — Дурное место, погибельное… даже для… союзников. Радуйся, что ночь ещё далека… повезло вам.

— Наши не сунутся в топь, — сказала я.

— Как бы топь к ним не сунулась, — снова осклабился Индар.

Посмотрел на болото так, будто то его обидело.

Но Майр и наши бойцы о болоте знали — и чётко держались его кромки, по которой пролегала тропа. Разве что отряд изрядно снизил скорость — и огромное болото, которое всё никак не кончалось, показалось мне ещё больше.

И вдруг Майр заорал:

— Стой! Леди Карла, сюда!

В торбе гавкнула Тяпка, а Ильк уже привычно провёл Шкилета мимо сторонящихся кавалеристов и полулошадей-огнемётчиков, более неуклюжих, но достаточно внимательных. Причину остановки я увидела раньше, чем мы подъехали к Майру.

Мёртвое сухое дерево росло на самой кромке болота. Ни единого зелёного листа на нём не осталось, почерневшие ветви торчали пиками — и на эти пики были насажены серые.

Некоторые из них ещё содрогались, будто пытаясь освободиться. Мерзкие подобия лиц и небольшие тела, вывернутые конвульсиями, уже и на видимость живого не походили: выглядели словно какие-то рукастые наросты с разинутыми ртами и белыми выкаченными шарами слепых глаз.

Но вот ведь что интересно: Дар, который жёг меня почти всю дорогу, лёг в пепел под рёбрами и ощущался лишь теплом. Ничего себе…

— Смотрите-ка, — сказал Майр. — Кто это их так?

— На них и ран нет, — заметил Ильк.

— И верно, — кавалерист с рыжей чёлкой ткнул серого стволом винтовки. — Их что, голыми руками ловили?

— Леди Карла! — вдруг сказал Индар под самым моим ухом, — соблаговолите велеть вашим… боевым товарищам… скорее покинуть это место, а?

По тому, как он вдруг сменил тон на очень любезный, я поняла: паника у него.

— Кто бы это ни был — они наши союзники, — сказала я. — В отношении ада.

Вот тут-то из весёленькой зелёной травки, покрывающей болотную трясину, и поднялась призрачные руки.

Это были очень худые и очень длинные руки, они тянулись и тянулись — и я удивлённо поняла, что тянутся они ко мне. Вернее, к Индару — он шарахнулся назад, завис в оговорённых пяти шагах, ему дико хотелось бы быть в пяти днях пути отсюда, а руки всё тянулись, неспешно, но неотвратимо. И кавалеристы посторонились.

Спокойные ребята. Видели, что я не нервничаю, — и наблюдали.

А я тронула призрачную руку клешнёй, настолько дружелюбно, насколько вообще могла.

— Кто бы ты ни был, — сказала я, — мы тебе рады. Можешь ли ты показаться целиком?

Совершенно не чувствовала страха. Ни щепотки, ни капельки страха — только глубокое уважение, почтение, хоть и не очень понимала почему. При том, что всем телом ощущала огромную и древнюю мощь. Даже когда оно встало над болотом, мне не стало страшнее.

Что или кто оно такое — я не могла определить. Оно было… не моё, не наше, не из смерти, не с Межи, не из тех мест, куда уходят человечьи души. При этом мне померещилось какое-то его странное родство с силами смерти и распада… но и жизни… Я такого не понимаю.

Оно, очень высокое, не ниже деревьев, серо-зеленоватое, из клочьев мутного тумана и, кажется, пучков сухой травы, безликое, молчаливое, кажется, имело стихийную природу… глубже и древнее, чем даже у драконов и русалок.

Может быть, даже божества.

И я поклонилась, как только смогла поклониться в седле. Отодвинулась от Илька, повернулась к болоту всем корпусом — и согнулась, насколько получилось.

А оно указало на Индара невероятно длинной рукой, сухим пальцем, как веткой.

— Не причинит вреда, — сказала я. — Привязан ко мне, а как только мы закончим миссию, сразу отправится туда, где ему быть надлежит.

Тогда оно указало на серых, нанизанных на ветки.

А я снова поклонилась:

— Это очень правильно, — сказала я. — Они тут всё пачкают, да? Гадят?

Оно опустило руку куда-то под дёрн — и вытащило оттуда мокрую и настолько грязную, что даже не видно было крови, верхнюю часть полулошади.

— Мы все, — сказала я, — и я, и мои друзья, очень, очень благодарны за помощь. Ты ведь очищаешь болото и лес, да? От неестественных тварей?

Оно стояло молча и неподвижно, но, кажется, соглашалось. Не спорило, во всяком случае. Только спрятало кусок трупа назад в топь.

— Мы тоже уничтожим, сколько сможем, — сказала я. — Мы для этого и идём туда. А дух — пленный.

Оно охватило себя руками и склонило то, что, наверное, служило ему головой. Задумалось. Майр поймал мой взгляд и показал рукой и подбородком: «поехали?» — но я сделала ему отрицательный жест. И спросила… обитателя болота:

— Что я могу тебе дать? Крови?

Кровь обычно все берут. Даже небольшие божества.

Но это болотное чудо, похоже, было не из кровожадных, при том, что за ним чувствовалась чудовищная и трудноописуемая сила. От души не отказалось бы, наверное, мелькнуло у меня в мыслях, наверняка забрало души бедолаг, что были в полулошади, но…

Оно тоже часть Предопределённости, осенило меня.

Именно поэтому болото и не отдало бедолаг, убитых там, неподалёку от Жемчужного Мола, и игравших с моим Ларсом.

Именно поэтому, я думаю, оно и оценило… скажем так: нас всех оценило. Правильно.

И очень медленно, неспешно, простёрло руку вперёд.

Это впрямь было божество. Настоящее. Потому что такого я не видела никогда и даже представить себе не могла. Я увидела, как раздвинулись деревья. Как стала шире и надёжнее та тропка, что шла по кромке болота, — превратившись почти в тракт.

Нам облегчили путь.

И мы теперь должны были помочь этому существу или божеству расправиться с адом.

Майр отсалютовал божеству болот, как приветствовал бы маршала. Наверное, это было наивно, но оно оценило, даже ответило чуть заметным кивком. И эскадрон двинулся мимо него, будто оно принимало парад, — и у меня было упорное ощущение, что божество провожает нас взглядом, хоть у него и следа глаз не было.

Причём доброжелательным взглядом.

Оно так и возвышалось над трясиной, пока мы могли видеть. Быть может, пыталось как-то дать нам каплю удачи. Мне, во всяком случае, стало очень легко на душе, будто кто-то благословил на дорогу. Если эта сущность была частью живого мира — я хорошо её понимаю: от близости ада плохо всем живым, ад мучает и ранит. И мы, конечно, в этом смысле союзники.

Зато оно настолько перепугало Индара, что он выцвел, стал еле заметен в дневном свете. Подрастерял силёнки — или отдал немалую их часть здешнему болоту.

Даже не пререкался особенно, лишь пробормотал что-то себе под нос об ужасных хранителях вод, любых вод — хоть бы и болот, хоть и морей. Даже вякнул что-то о «рыбоедах, готовых молиться любой луже», но я цыкнула на него, и он заткнулся.

Мы летели в тёплый вечер. Солнце, спускавшееся за лес, светило как-то особенно мягко, облака окрасились в цвета чайной розы и розовых мальв, но из лесной чащи уже выползали сумерки — и мне казалось, что здесь, в Перелесье, они сгущаются слишком быстро.

Я снова полулежала на спине Илька — и досадовала на себя. Я устала.

Я, живая девочка, среди неутомимых некромеханических бойцов, ужасно устала, у меня уже ломило всё тело даже в удобном седле Шкилета, я была голодна, я сделала пару глотков из нашей заветной фляги, но всё равно хотелось пить.

Хуже того: Дар жёг меня близкими опасностями, но всё равно лежал на дне души, жёг, как обжигают угли в костре. Я слегка остыла — и начала чувствовать: меня здорово вымотал обряд на хуторах. Дар и Предопределённость держали меня на плаву, но мне бы съесть кусок мяса и поспать, думала я. Хоть небольшой кусочек, хоть курятины. И поспать хоть чуть-чуть.

Мы взяли в лагере для меня галет и вяленого мяса, но я не могла себя заставить жевать сухое и солёное. Обычно любила вяленую говядину, но сейчас даже не полезла за ней в седельную сумку. Дар хотел свежего — и я чувствовала, что мне будет худо от соли.

Слабая, капризная, живая.

— Тяжело, леди Карла? — спросил Ильк.

— С чего ты взял… — проворчала я. Мне стало стыдно, и непонятно было, как он догадался.

— Пытаетесь устроиться удобнее, — сказал он. — Я чувствую. Даже мужчине, если живому, тяжело целый день в седле провести без опыта, я понимаю. Вы обопритесь на меня, как хотите, мне же не мешает совсем. И живому бы не мешало, а уж сейчас-то вы пушинка для нас со Шкилетом.

— Ты о нём, как о живой лошадке, — чуть усмехнулась я.

— Ну, я человек неучёный, леди Карла… так уж я чувствую. Шкилет — он нас с вами вывезет, вот увидите. Вы обопритесь, не смущайтесь.

— Спасибо, братишка, — сказала я и погладила его по плечу. — Спасибо.

И, кажется, я всё-таки чуть-чуть подремала. Вполглаза.

И очнулась от резкого ощущения сырого холода. Эскадрон влетел на узкую дорогу, с двух сторон сжатую тёмным лесом. Я вцепилась в плащ-палатку Илька изо всех сил. Вместе со мной проснулся Дар, полыхнул ужасом и близкими смертями так, что кровь прилила к щекам. Тяпка, которая тоже, кажется, дремала в торбе, проснулась, высунула голову и встряхнулась, мотая ушами. Занервничала.

В чаще уже чёрной водой стоял непроглядный ночной мрак, из лесной глубины несло ледяной погребной сыростью и тленом. На дороге было светлее: на западе догорала заря — и мы ехали прямо к ней. Над дорогой, сжатые вытянутым треугольником, ограниченным тёмными кронами, бледно светились золотистые небеса. Со спины наползала ночь.

Зато Индар здорово приободрился в сумерках. Он снова выглядел достаточно ярко. И осклабился, встретившись со мной взглядом:

— Выспалась? Скоро будем на месте, дивная леди. До портала рукой подать, и вас там наверняка ждут! Ждут! Твои кадавры — отличный, просто отличный экспериментальный матерьялец, дорогуша!

— Ага, — сказала я. — Момент истины наступает, Индар. Вот и поглядим, кто был прав, а кто ошибся.

Почему-то его это смутило. Он только скорчил презрительную мину и не счёл нужным ответить.

А я всё-таки залезла в седельную сумку, достала несколько полосок вяленого мяса и галету. И съела, держась одной рукой. Было очень неудобно, сухое и солёное застревало в горле, но я просто отчётливо почувствовала, что это надо. Просто надо. И съела, сколько смогла, а потом выпила немного воды.

И почувствовала себя бодрее.

— Последний ужин, — не выдержал Индар.

— Ещё поглядим, — фыркнула я и сунула обратно в сумку оставшийся кусок галеты.

— Там знают, что вы идёте, — сладко улыбнулся Индар. — Зна-ают, моя красавица!

— Да и пусть, — огрызнулась я. — Они и должны знать.

Индар не понял, поэтому только покрутил рукой в воздухе, мол, у дурных капитанов рында от ветра звякает. А я вдруг поняла…

То зарево, которое на глазах становилось из золотистого грязно-рыжим, даже почти коричневым, если только бывает коричневый свет, висело там, впереди, кидая отсветы на размазанные бурые облака. И это была не вечерняя заря.

Это было зарево портала.

Видимо, это понял и Майр, потому что приказал эскадрону перестроиться: фарфоровые бойцы пропускали вперёд наших полулошадей-огнемётчиков.

Уже не было ни малейшего смысла даже условно изображать скрытность — и костяшки засветили лампы-глаза. В свете этих ламп стали чётко видны и дорога, и придорожная канава, и кусты за ней, и чёрные лесные деревья.

— Наденьте каску, леди Карла, — сказал Ильк. — Вот-вот начнётся.

— Я забыла на хуторе, — сказала я, постаравшись сделать голос виноватым. — Ты не беспокойся…

Ильк не ответил, только выпрямился в седле — и я заметила, что рядом каким-то чудом снова оказался Гинли. У этих парней, похоже, был собственный тайный телеграф.

Над нами мелькнула неуклюжая тень — перепутать жруна с драконом было просто невозможно. Наши шуганули его залпом из винтовок, но жрун летел высоко и не собирался снижаться и атаковать: он сделал над лесом широкий круг и растворился в рыжем свечении. Разведка.

И Дар полыхнул во мне, как еле тлевший костёр, в который щедро плеснули горючки! Я поняла, что те, около портала, сейчас поднимут сторожевых полулошадей, крикнула: «Майр, внимание, где-то здесь полулошади!» — и Майр рявкнул:

— Внимание!

Но, кажется, наши товарищи-огнемётчики поняли или почуяли точнее и лучше, чем мы. Они рванули вперёд так дружно и так стремительно, что дорога и лес загудели от ударов копыт. Они и приняли первый, самый страшный удар.

Я почти ничего не увидела — и из-за спины Илька, и из-за того, что эта кошмарная бойня случилась не меньше чем шагах в пятистах от нас. Может, и больше: наши полулошади здорово оторвались. Я увидела только столбы и клубы бушующего огня, — стену огня, почти такого же ужасного, как драконий, — и небо почернело от дыма. Всё окутало дымной тьмой. Почти никаких звуков оттуда до нас не долетало, только довольно редкие выстрелы — тех полулошадей, которые предпочли стрелять, а не извергать огонь — и рёв пламени.

Кавалеристы перешли на шаг. Я привстала в стременах и смотрела через плечо Илька на огненный шторм впереди — и думала: это должны быть мы. Это кавалеристы должны были идти через пламя. Интересно: хоть кто-нибудь прорвался бы?

Стена огня, отделившая нас от портала, видимо, мешала и тем, с другой стороны. Во всяком случае, через неё никто не пытался пробиться. Жрун-разведчик, снова появившийся в небесном дыму, обнаружил себя струёй пламени, получил, видимо, пулю и исчез где-то в пожаре.

— Что ж они делают! — простонал у меня за спиной Индар. — Идиоты! Они же мешают простецам, не бельмеса ведь не видно…

— Эскадрон, приготовиться! — рявкнул Майр. — Ильк, тебе особенно.

— Отпустите плащ-палатку, леди Карла, — сказал Ильк.

— Зачем ещё? — удивилась я, но уже через секунду поняла, зачем.

Ильк её снял. Потому что я бросила на хуторах свою, а меня надо было хоть чем-то защитить. Мы вылили на плащ-палатку всю драгоценную воду — и Ильк накрыл меня с головой, а свешивающаяся пола укрыла Тяпку.

— Вдохните глубже, милая леди, — сказал он. — Не надо там дышать, грудь себе сожжёте.

И эскадрон полетел через огонь.

Как я понимаю, меня спасли три вещи: Дар, плащ-палатка и скорость. Эскадрон промахнул пожар настолько быстро, насколько хватило скорости у костяшек. Я думаю, на это ушло не больше минуты-двух.

Мне они показались мучительной вечностью без воздуха, в адском пекле. Я успела подумать, что тут-то мне и конец. Но Дар, кажется, сработал, как, говорят, работает пожар, пущенный навстречу пожару. Или мне померещилось… Во всяком случае, когда Ильк сдёрнул плащ-палатку с моей головы, я удивилась, что жива, а отвратительный воздух, пропитанный гарью, страшной вонью горящей плоти и дымом, показался божественно ароматным.

В мечущемся свете пожара и ламп я увидела повёрнутое ко мне закопчённое тонкое лицо Илька с опалёнными под корень ресницами и высоким лбом: на нём не было парика с шикарной чёлкой.

— Парик сгорел, брат? — спросила я глупо.

— Вы целы, леди, — радостно сказал Ильк. — Слава Богу. Выдвигаемся.

И тут же загрохотали выстрелы вокруг. Гинли, который так и держался поблизости, смахнул горящий погон, как пыль, и выстрелил куда-то вперёд. Я поняла: это не конец, а самая середина.

Атаки.

Впереди открыли огонь из пулемётов, так близко он показался мне не стрекотом, а грохотом — и я услышала дикий звук, какой-то утробный булькающий вой. От этого звука и от того, что издавало его, у меня поднялись дыбом волоски на руках. Внезапно стало намного светлее — и это был не мечущийся красный свет пожара, а что-то совсем другое, ровнее.

Пулемёты теперь, кажется, грохотали отовсюду, что-то впереди выло и стонало. Меня накрыло тошной волной отвращения и жути, памятной волной, понятной.

— Серые! — закричала я. — Ильк, что бы это ни было — у него природа серых! Майр, ты слышишь?!

— Огонь! — рявкнул Майр где-то впереди. — Это смертная тварь!

Я снова попыталась привстать, держась за плечо Илька, но Гинли потянул меня вниз за локоть:

— Сидите, леди, ради Бога!

И рванул вперёд. Я успела поразиться тому, как странно слаженны движения костяшек, — будто это впрямь были живые лошади с какими-то новыми свойствами — и тут впереди снова завыло, застонало надрывно. Что-то очень большое там погибало в муках и страшной тоске, и эта тоска расходилась широкими волнами. Мне самой захотелось выть и скулить.

Шкилет мелко затрясся: Ильк открыл огонь из пулемётов.

— Кончай его! — орал Майр. — Кончай!

Впереди грохнул взрыв, ещё один — грохот больно ударил по ушам. Вой оборвался — и тоска вместе с ним. Я всё-таки высунулась из-за плеча Илька и увидела совсем рядом, рукой подать, тот самый высоченный забор с колючей проволокой в несколько рядов, окованные металлом ворота и электрические прожектора.

В этот момент ворота приоткрылись — и огромное, серое, влажно блестящее в искусственном свете, как кожа моллюска, полезло в щель, распространяя тоску и омерзение, будто нестерпимую вонь. На переднем конце твари раскрылись два мутных жёлтых глаза, она цеплялась за ворота многими длинными суставчатыми руками, а ног я не разглядела.

— Огонь, огонь! — крикнул Майр впереди.

И тут же тварь пропала в грохоте, дыму и полыхнувшем пламени. Наверное, наши закидали её гранатами — в этот раз она не успела даже завыть и застонать.

Ещё несколько гранат полетело в сами ворота. Через миг эскадрон устремился внутрь этой зоны или базы. Я успела увидеть труп разорванной гранатами серой твари, внутри которой не было ни внутренностей, ни крови, только белёсый гной и какая-то бурая масса. Вторая тварь пыталась, видимо, в последний миг загородить проход и почти преуспела: её труп застрял у самых ворот. Костяшки перемахивали его, будто толстенное гнилое бревно.

— Гинли, Ильк! — заорал Майр, ухитрившись перекричать грохот боя. — Спрячьте леди!

Внутри секретной базы при портале было очень светло: прожектора горели. Дар полыхал внутри меня так, будто по моим жилам тёк чистый огонь: ад тут был повсюду, смерть тут была повсюду. Больше я ничего не могла понять: тут все бежали и стреляли, кто-то пронзительно кричал, кто-то громко и страшно бранился, что-то взрывалось. Я только смутно понимала, что кавалеристы стреляют и рубят пешую охрану — и меня, как вампиров, опьяняла и отравляла грязная смерть, висящая над этим местом, как туман.

И время пошло как-то ненормально: я вообще перестала понимать, сколько прошло, будто минуты растянулись в часы. Тяпке, кажется, было не лучше. Я чувствовала, как она жмётся головой к моему бедру и мелко подрагивает, бедняжка, но не могла ей помочь, только гладила, чтобы немного успокоить. У меня было такое ощущение, что кроме Илька и Гинли меня прикрывают ещё какие-то парни, но всё в глазах и в голове крутилось одним огненным и кровавым колесом сплошного кошмара.

Из которого меня вывел невероятный грохот, страшный удар, от которого содрогнулась земля. Жаркий воздух, словно вихрь из ада, ударил в лицо.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы начать снова воспринимать окружающий мир. Придя в себя, я потрясённо поняла, что словно издалека слышу восторженные вопли Гинли:

— Это Трикс! Это, Отец наш Всеблагой, точно Трикс!

Ко мне обернулся Ильк. На закопчённой фарфоровой маске блестели живые глаза.

— Вы слышите, леди?!

— Да глухой бы услышал, — пробормотала я.

И тут врезал ещё один удар, кажется, потрясший мир до самых основ. Порыв раскалённого ветра отшвырнул и Шкилета вместе с нами, и костяшку Гинли вместе с ним к ближайшей стене, так что лошадки едва удержались на ногах. Я увидела, как взметнулся кошмарный столб огня и дыма — впереди, над какими-то чёрными крышами. Сорванные крыши, кувыркаясь, полетели к забору и вышке с прожектором. Огромная тёмная масса врезалась в вышку и вырвала её из земли, прожектор погас, а вышка повалилась, ломая забор, разрывая колючую проволоку, как нитки. В грохоте и гуле потонули все другие звуки.

Я подняла голову. Сияние портала над нами уже не было грязно-рыжим — оно было багровым, как раскалённая адская пасть, и по небу метались искривлённые крылатые тени. Дар ликовал внутри меня, вспыхивал и рассыпался жаркими брызгами, как фейерверк. Я никак не могла понять, что с ним такое происходит.

— Вы целы?! — проорал мне Ильк, перекрикивая гул и рёв.

Я погладила его по лицу — и мои пальцы наткнулись на трещину в скуле. Я бездумно провела пальцем вдоль трещины. Ильк осторожно отвёл мою руку. Мне было никак не сосредоточиться, в голове танцевали цветные сполохи, душу будто пинали сапогами — вместе с вспышками перед глазами я чувствовала вспышки острой боли. Я зажмурилась. В багровом свечении внутри моего разума конвульсивно задёргался чёрный, чернее самого мрака, спрут, не механический и не живой, но странным образом реальный.

Пытался тянуть к нам щупальца, вдруг чётко поняла я.

И не мог. Ему почему-то было нестерпимо больно. Что-то ему непреодолимо мешало.

Механические пальцы тронули моё лицо:

— Леди, всё в порядке? — снова спросил Ильк.

Я слышала словно сквозь вату.

И еле выговорила:

— Братец, милый… они закрыли портал. Не представляю, как. Закрыли.

Тут-то мир и померк окончательно.

21

Мне об зубы стукнули фляжкой — и я отпила. Холодная вода, вот удивительно.

Я протянула ладонь, клешню — и мне плеснули воды в пригоршни. Можно было провести по лицу мокрым, холодным. От этого мир обрёл более или менее чёткие контуры.

Я сидела на каком-то перевёрнутом ящике в закутке между стенами, освещённом лампами-глазами костяшки Гинли. Шкилет, с выключенными «глазами», склонив голову, смотрел на меня, как лошадь смотрит на всадника на земле. Тяпка меня обнимала лапами за шею, прижималась всем телом, сунув морду куда-то под волосы. Ильк, чёрный, будто дракон с Чёрного Юга, с белым сколом на чёрной щеке, стоял на коленях рядом со мной, держа флягу. Гинли в каске и обгоревших лохмотьях, с палашом, с винтовкой за спиной, стоял рядом, как страж. В его груди зияла рваная дыра, блестело ребро и что-то металлическое. И передо мной на корточках сидел незнакомый парень, фарфоровый боец с уцелевшими светлыми волосами, голубоглазый, со сломанной глазницей и без куска лба: пуля, видимо, прошла наискосок, выбив и фарфор, и кость.

— Леди очнулась, — сказал он радостно. — Ну и пекло же!

— Ты кто? — спросила я сипло.

— Я Солар, — сообщил он с готовностью. — Вы меня не знаете, я из команды Трикса.

— И где… Трикс? — спросила я и закашлялась.

Ильк протянул мне флягу. Хотелось пить, пить и пить, как дракону, но я сделала три глотка и заставила себя остановиться.

— В раю, — сказал Солар. — Простите.

Я взглянула на Илька, будто ждала, что Ильк возразит, но он промолчал. Шкилет ткнул его мордой в плечо — и Ильк потрепал его по шее, это было дико видеть. Костяшка Гинли переминалась с ноги на ногу, как конь, который заскучал. Я решила, что заснула и вижу странный сон, а во сне — всё равно.

— Леди, — сказал Ильк, — Солар пришёл за вами. Вас ждут же, вас ждёт мессир Валор.

— Где?! — ахнула я и тут же подумала, что, наверное, и это сон.

— А вон, — махнул рукой Солар. — Охрану выбили, сейчас тут можно спокойно пройти… ну, относительно. Если какая-нибудь пакость не выскочит.

Я сделала ещё один глоток и отдала флягу Ильку. Попыталась сосредоточиться.

Выскочит ли какая-нибудь пакость?

Имеет ли смысл прислушиваться к Дару во сне?

Дар горел ровно и чисто. Мне померещилась странная вещь, что-то вроде запертой в клетку бешеной твари: извивающийся кусок черноты шатал и грыз прутья этой клетки, но всего этого точно не было на самом деле — мой разум создавал картинки, которые у меня хватало ума понять. Что это в действительности такое — я даже представить себе не могла.

Я тряхнула головой и вспомнила об Индаре. Огляделась вокруг — и с предельным удивлением увидела двух духов. Очень уставших, почти незаметных — еле ощутимые бледные тени. Один был Индар, в горе и ужасе, которые окутывали его тёмным облаком. Второй был молодой солдат, кажется, Перелесья, вдобавок смутно мне знакомый непонятно откуда, — и он еле заметно светился, как душа, которую ждут на лоне Господнем.

На Индара мне было плевать, снится он мне или нет. А вот второй заинтересовал.

— Ты что тут делаешь? — спросила я. — И откуда я тебя знаю? И вообще — тебя за Межой ждут ведь!

— Ждут, — сказал он. — Я маленечко задержался спасибо сказать, леди Карла. Здорово мы с парнями зарубились с тварями адскими! Я — Аглир, Аглир из дома Папоротника, леди Карла. Это я придумал, чтоб гадина вам поклонилась, помните? Ну, из огнемётчиков ваших, леди Карла!

Его слова резанули меня по сердцу так, что слёзы выступили.

— И что ж, — сказала я, как смогла чётко, — все твои друзья уже ушли к Вседержителю, да?

— Да, — сказал он, пожалуй, даже весело. — Хорошо ушли, леди. Как домой. И ни одна гадина в мире не осталась, это уж я специально отследил. Я ж специально остался вам сказать: мы все со своими жизнями, со своей памятью, со своей волей ушли, леди. Целые ушли. Солдатами ушли. И парни мне наказали вас благодарить. Ну и вот.

— Я поняла, — сказала я, пытаясь вморгнуть слёзы назад. — Иди, Аглир. Иди, отдыхай. Ты молодец. Вы все молодцы. Вам многое простится за этот бой — если есть, что прощать. Иди.

И он так славно ушёл в свет, что меня слегка отпустило. Более того: я поняла, что никакой это не сон. Ни в каком сне…

И слёзы перелились всё-таки.

Я поставила Тяпку на землю и встала сама. Сообразила, что нож у меня в рукаве есть, а носового платка точно нет, и вытерла глаза рукавом. И плевать.

— Всё, парни, — сказала я. — Пойдёмте.

Они встали и пошли, прикрывая меня. Тяпка потрусила за мной, прижимая уши, а костяшки неторопливо побрели следом. Я не понимала, хоть убей, как они могут так — особенно когда коник Гинли встряхнул головой, будто его раздражали здешние звуки.

— Гинли, — спросила я, — а у твоей лошадки кличка есть?

— Конечно, — ответил Гинли с готовностью. — Горец.

— Почему Горец? — удивилась я.

— Так, милая леди! — ещё больше меня удивился Гинли. — Лобастый-то какой! Шея длинная, ноги длинные, сухопарый был, иноходец. Кем же ему быть, как не Горцем? Добрый жеребчик.

Они будто не знали, что у костяшек не может быть души.

И костяшки не знали?

Да ладно! Раньше точно не было! Я же своими глазами видела, как они стоят рядами, словно чучела лошадей.

Но тут мы вышли из прохода между двумя стенами — и мне стало не до костяшек. Прямо перед нами открылся широкий плац, освещённый последним уцелевшим прожектором на последней, похоже, уцелевшей вышке, чёрный от гари и крови. Шагах в тридцати от нас, не дальше, валялся, распластав широкие крылья, дохлый жрун. Из его груди, разнесённой пулемётной очередью, текло что-то чёрное — кровь или смола. Рядом с тушей твари лежали тела людей, кошмарно многих людей — и у ближайшего, в форме солдата Перелесья, череп был рассечён палашом до плеч.

— Повеселились же братцы-кавалеристы, — грустно усмехнулся Солар. — Тут всё они рубились. Наши ушли во-он, — и показал рукой.

Над чёрными руинами, исходящими густым смрадным дымом, ещё мерцал слабый красноватый отсвет. Там ещё горело, но до изумления слабо.

— Это там была дыра? — спросил Гинли.

— Да какой-то… храм не храм, — Солар неопределённо покрутил в воздухе рукой. — Портал, говорят. Там дальше у них железка была, одноколейка, и что-то навроде арсенала…

Он сказал что-то ещё, но я не расслышала или не поняла. Я увидела в тени вышки костяшку, стоящую над убитым кавалеристом. Безголовое искусственное тело с разорванной взрывом грудью лежало между тел перелесских солдат, а костяшка стояла, склонившись к трупу мордой, будто пыталась его обнюхать и убедиться, что всякие признаки жизни ушли совсем.

А ведь не должна же была!

Прости мне Господи, я не могла этого понять!

Я не понимала, почему некромеханические лошади так себя ведут. Меня это настораживало, даже пугало. Чудеса — дело такое… далеко не всегда хорошее.

— Прости, Солар, — сказала я. — Погодите, парни.

Я подошла к нашим костяшкам — и Шкилет немедленно потянулся мордой, за что был облаян Тяпкой. Я протянула ему клешню и потрогала его череп, а Шкилет — мотнул головой.

Я трогала не кадавра. Мёртвую лошадь, но какую-то странную. Узлов я не чувствовала — и не понимала, как это вообще возможно. Откуда там явная воля, осмысленные движения… Одержимая машина? Одержимая лошадиной душой? Впервые такое видела, даже представить себе не могла. Дико было смотреть.

— Так, — сказала я. — Простите. Мне надо в этом разобраться. Ильк, когда Шкилет стал так себя вести? Только точно?

— После взрыва, — сказал Ильк. — Когда вы упали в обморок.

— А Горец? — спросила я Гинли.

— Наверное, тогда же, — сказал Гинли. — Может, малость позже.

— Да что за ерунда! — сказал Солар в досаде. — Вас же ждут, леди! Тут Бог знает что творится, а вы — про лошадок…

— Да! — рявкнула я. — Тут Бог знает что — и я не понимаю! Я не понимаю, откуда в машинах это! Я должна понять, по крайней мере, что это не ошмётки демонов и не какая-нибудь мерзость, которая притворяется лошадиной душой!

— Не похоже на демона, — сказал Ильк.

— Когда будет похоже — может быть поздно, — огрызнулась я. — Мне не нравится.

— Что вы, леди, — сказал Гинли. — Они тёпленькие, мы чувствуем. Они это самое… для нас тёпленькие.

Я ощупала Шкилету зубастую пасть, погладила по позвоночнику — и он вёл себя, быть может, и не совсем как живая лошадь, но здорово похоже. Я никогда не имела дела с душами лошадей — и не могла разобраться, настоящая в нём теперь лошадиная душа или адская подделка… но Дар реагировал спокойно, вернее, не реагировал никак. Тварь, которая билась внутри клетки, поднимала Дар, разжигала — а костяшку я могла хоть языком лизать, внутри меня не менялось ничего.

— Ладно, — сказала я наконец. — Кажется, они безопасные. А вы видели пленных, Солар?

— Мы думаем, они там, за дымом, — сказал Солар мрачно. — Клай нам пока туда запретил. Там какие-то штуковины… навроде паутины… и будто дымовая завеса. Клай там пел и мелом рисовал — и велел не соваться, пока вы не прибудете и не закончит мессир Валор. А мессир Валор — он там, в штабном корпусе. Всё, как есть, разрисовал и мелом, и кровью — все стены, все двери в узорах…

— А кровь откуда взял? — спросил Ильк.

Дельно. Мне тоже было интересно.

— Да крови-то! — махнул рукой Солар. — Горстью можно черпать. Только мессир Валор сказал, что так не годится, надо добровольно отдать. Ну мы ему охранника живьём и приволокли. Рэнк ему ещё по дороге сказал: ты отдаёшь кровь добровольно, немножечко, или я тебе лично башку отстригу. А что ему, жалко, что ли? Он мессиру Валору сам добровольно предложил. Берите, говорит, прекраснейший мессир, хоть половину, только не велите кадаврам меня на части рвать… а потом разглядел, что мессир Валор тоже фарфоровый!

Под конец они все уже откровенно посмеивались.

Не фарфоровые, а железные парни.

Около пролома в заборе фарфоровые бойцы под руководством охрипшего Майра строили что-то наподобие баррикады из обломков, а другие впрягли костяшек и пытались вытащить за ворота дохлую тварь. Ждали, наверное, что армия перелесцев может подойти на помощь своим, и пытались восстановить защиту, насколько возможно. Я, наконец, в свете прожектора во всех подробностях увидела сам корпус, — вполне добротное двухэтажное сооружение, основательное, явно надолго строившееся — и мне вдруг на миг стало худо. Мутно, тяжело — нестерпимая физическая тоска, как у отравившегося человека, когда вот-вот вывернет, а мир кажется невыносимым.

И спрут из черноты наложился на тварь, пытающуюся пробиться на волю из клетки. Это была одна гадина, она находилась внутри.

Она, Хаэла!

Попалась, мерзость, подумала я, и от злой радости стало немного легче, а всё окружающее обрело чёткость и смысл.

У входа в штабной корпус горело два костра с двух сторон — ядовитым сине-зелёным пламенем. Всё здание окружала огненная черта — кольцом. Как она сделана, я сходу не поняла: вид был такой, будто на землю тонкой струйкой налили смолу и подожгли, но сине-зелёным смола не горит. Дверь и стены сияли в свечении моего Дара просто невероятным количеством самых разных знаков. Я поняла Солара: «узоры» — это потому, что ни классических звёзд, ни классических роз я тут не видела. Эти странные чертежи… это было что-то очень тайное или очень древнее — в общем, Валор меня очередной раз удивил.

Вход и окна — и весь периметр, наверное — охраняли диверсанты Трикса и кавалеристы. У сложенных неподалёку в пирамиду ящиков стояли костяшки. И меня снова поразило, что большинство лошадок стояло в ряд, неподвижно, словно детские деревянные игрушки, но несколько — четыре или пять — переминались с ноги на ногу, обнюхивали или делали вид, что обнюхивают ящики и землю, встряхивались и в целом вели себя будто живые лошади.

А одна опустила череп к сидящему на ящике раненому кавалеристу — и он гладил её шею уцелевшей левой рукой. Правая, оторванная по локоть, лежала у него на коленях. Зрелище отдавало романтическим безумием.

Поодаль от здания, вне огненного кольца, лежали вповалку трупы в перелесской форме. Я подумала, что их просто оттащили в сторонку, чтобы они не мешали ставить защиту. Что удивляло, так это полное отсутствие духов — и рядом со штабным корпусом, и на всём плацу. Я чувствовала только безмерно унылого Индара, который волокся за мной, как каторжник на цепи. Больше вообще никого. Я подумала, что большинство душ, отошедших здесь, наверное, в момент взрыва поглотил ад, — и содрогнулась.

Пока мы подходили, я невольно искала глазами Валора или Клая, но не могла найти. И вдруг распахнулась дверь штабного корпуса — и нам навстречу выбежал Ричард! Перемахнул огненную черту — для чего бы она ни ставилась, но точно не для защиты от вампиров.

И я побежала. Уже в последний момент сообразила, что не годится обнимать вампира: ему будет горячо от Дара, который полыхает просто вулканическим жаром. Но за руки мы взялись — и он поцеловал мне клешню.

Холодный искристый поток его Силы меня освежил и встряхнул — даже полегчало.

— Как же я вам рад! — сказал Ричард, глядя на меня влажными вишнёвыми очами. — И все! — и обратился к моим сопровождающим: — Братва, вы все герои! Мои обращённые в восторге все! — и вдруг заметил: — Ой! А что это к вам за гадость прицепилась, леди? Оторвать?

Я прыснула, несмотря на усталость и тоску: выражение лица у Индара в этот момент было очень выразительное. Он явно очень многое хотел бы сказать Ричарду и мне, но считал ниже собственного достоинства.

— Не надо, — сказала я. — Пусть болтается. Это пленный.

— Добрый вы человек, леди, — сказал Ричард. — Мы особо пленных не брали.

Моя команда слушала с интересом и рассматривала Ричарда с любопытством. Он стоял на освещённой прожектором площадке, не отбрасывая тени, — и это выглядело так, будто его вырезали из одной светокарточки и наклеили на другую. Фантастично.

— Надо же! — не выдержал Гинли. — Ты вампир? Настоящий?

А Тяпка радостно стучала хвостом по его ногам.

— Он ещё какой вампир, — сказала я. — Он — Князь Перелесский.

Наверное, моей команде полагалось бы встать во фрунт, но я не знаток военных уставов. Может, вампиры, даже самые сильные, у военных считаются обычными штатскими, а может, шинелька без знаков отличия на Ричарде мою фарфоровую братию не впечатлила. Во всяком случае, Солар сказал ему:

— А проводишь леди к мессиру Валору?

И я подумала: мой Валор — «мессир», а Ричарду — «проводишь». Какая-то забавная у нас выстраивается субординация, и не военная, и не светская, а непонятно какая.

— Он внутри? — спросила я.

— Да, — сказал Ричард. — Очень вас ждёт… А вам, братва, туда не надо, простите. Опасно там. Я прикрою леди, а вы помогайте своим.

— Мы увидимся, — сказала я. — Мы совсем скоро увидимся, парни.

Улыбнулась им, как смогла, и взяла Илька за руку, погладила кости и металл ладони под перчаткой.

— Храни вас Бог, леди, — сказал Ильк. Кажется, он сильно смутился.

— Ага, — сказал Гинли. — Храни вас Бог.

Солар ничего не сказал, только сделал тот жест, каким гвардейцы изображают военный салют для гражданских — вскинул руку к воображаемой фуражке, уже давно, видимо, потерянной. Они так и стояли втроём, смотрели, как мы с Тяпкой перепрыгнули через огненную черту защитного кольца. По-моему, они всё-таки боялись за меня.

Я подошла к дверям. От них тянуло жаром формул, будто они были написаны огнём, а не мелом и кровью.

— Видали, милая леди, какая умственность! — гордо сказал Ричард. — Знайте наших: это мессир адмирал передал мессиру Валору. Полную, понимаете, тетрадку. А кой-что — дедушка Грейд: в библиотеке Иерарха, говорит, нашёл. Запретное знание, очень древнее. Только и осталось, что у вампиров и у святых отцов, да те под замком хранят.

— Защита от демонов? — спросила я и подумала: дедушка Грейд, надо же!

— Ага, — улыбнулся Ричард. — Вроде клетки.

Когда общаешься с фарфоровыми бойцами — улыбок не хватает. Единственное, чего не хватает, — улыбок. И я вспомнила, как улыбалась фарфоровая Вильма, как ей пилили лицо, чтобы она могла улыбнуться… Тоска как ножом резанула: я не видела её несколько дней, а казалось — несколько лет…

И пришлось себя пнуть. Ты чего расклеилась, Клешня! А работать кто будет? Тяпка?

Помогло. Злость вообще хорошо помогает.

Ричард распахнул передо мной дверь — и из двери пахнуло таким…

Адской серой. Ржавым запахом крови. Мертвечиной. Казармой. И моднющими духами «Сердце Сумерек», перелесскими, из драгоценных ароматических масел с Чёрного Юга. Восемь червонцев за флакончик, флакончик на столике Мельды… Ланс…

— Леди, вы точно не ранены? — спросил Ричард.

— Нет, — буркнула я. — Цела я. Что-то здесь такое есть… вытаскивает изнутри больное, тяжёлое, будто нарочно.

— Так гадина же! — удивился Ричард. — Тем и кормится.

На первом этаже, где был пост дежурного и, наверное, офицерский салон, по-моему, прошёл жестокий бой. Они тут устроились уютно, даже шторки на окнах висели плюшевые, — но всё, что можно, превратилось в обломки, в стенах зияли дыры, а в холле перед лестницей на второй этаж, похоже, взорвали гранату. Ноги прилипали к полу, залитому кровью, и на сбитой ковровой дорожке валялась оторванная кисть фарфорового бойца, как случайно потерянная вещица. На первом этаже никого живого не было, зато у лестницы дежурил юный вампир в золотых очках и форме офицера-медика Перелесья.

— Ой! — обрадовалась я. — Эглин!

— Счастлив быть узнанным вами, прекрасная леди Карла, — сказал Эглин. — Разрешите доложить: в зоне моего поста — ни живых, ни мёртвых. А пленные — на втором этаже, в столовой.

— Пленные? — на миг удивилась я, но тут же вспомнила. — А! Тот охранник, который предоставил кровь якобы добровольно?

— Не убудет с него, — хмыкнул Ричард. — Здоровенный боров. Но не он один. Там парни Трикса ухитрились словить некроманта из штатских. Остальных-то, если и были, вон, во двор снесли, а этот уцелел. О нём мессир Валор сказал, что важная птица.

И тут Дар вдруг окатил меня с ног до головы парным теплом, с детства знакомым, уютным: Валор сбежал с лестницы.

А мои нервы сдали окончательно. Я прижалась к нему изо всех сил, вцепилась и разревелась в голос. Как в детстве, как перепуганная уставшая девочка.

Валор обнял меня и гладил по голове, пытался уговаривать: «Деточка, всё уже хорошо, худшее позади, вдобавок скоро рассветёт, летние ночи коротки», а мне было никак не успокоиться. Валор в опалённом, вымазанном сажей и кровью кителе без знаков отличия, кроме черепа на рукаве, Валор с короткими тёмными волосами вместо пышной старинной причёски с бантом, Валор с разбитым стеклянным глазом — и из-за сетки трещин глаз казался слепым. Валор, от которого несло старой падалью, кровью и адом, — и я никак не могла учуять леденцовый запах клея для кукольных париков.

Отец. Мой второй отец.

— Ну что же вы, деточка, — говорил Валор, и его голос отогревал и лечил меня. — Вы сейчас зря тратите силы, дорогая, так не годится. Мы ещё не закончили, надо постараться, взять себя в руки…

— Я ус-та-ла, — еле выговорила я.

— Я понимаю, — говорил Валор. — Я всё понимаю, моя хрупкая живая радость.

Моей клешни коснулась холодная, как мрамор, ладонь Ричарда.

— Леди Карла, — сказал он, — вы, конечно, простите… Если сил нет — берите у меня. Вы же мне давали…

Я заставила себя отпустить китель Валора и улыбнулась — просто растянула губы, как каучуковые:

— Ричард, милый, мне мало — руку…

Он понял — и я, как великий предок Вильмы, расстегнула китель, чтоб вампир поцеловал меня в шею. Впервые в жизни сделала это безумие, но это ж был Ричард, я полностью доверяла Ричарду.

Правильно сделала. Ричард меня наполнил, просто воскресил. Когда-то Олгрен меня так вытаскивал, но после Силы Олгрена я смогла спать, а от Силы Ричарда я проснулась.

Очнулась. От усталости, как от тяжёлой болезни. Тяпка, кажется, это почуяла и заюлила между нами, не зная, к кому сначала полезть лизаться.

И Валор приподнял мою голову за подбородок, заглянул в глаза и спросил с улыбкой в голосе:

— Вам легче, дорогая?

— Да, — сказала я. — Ричард мне луну целиком достал, прямо полную!

Ричард смотрел и улыбался.

— Это хорошо, леди Карла, — сказал он. — Потому что мне уже уходить вот-вот. Мы чувствуем: близко рассвет. Лето… ночи быстро проходят. И… ну я просто рад, что мы всё, что могли, сделали.

Я взглянула в окно, за которым были глухой мрак и электрический свет:

— Да что ты, ещё не сереет даже…

— Это дым, леди Карла, — сказал Ричард. — Третий петух уже кричал, начинает светать, я ж чувствую.

— Идите, Ричард, — ласково сказал Валор. — Снимайте ваши караулы: вампирам не годится нервничать перед зарёй. Мы справимся, дорогой.

Они попрощались рукопожатием — и Ричард ушёл, сделав Эглину знак следовать за ним.

— А Клай всё ещё там? — спросила я, показав в дым.

Валор кивнул:

— Мне говорили, он пытается снять какую-то сложную защиту. Мы непременно поможем ему, деточка, но уже когда рассветёт. Мне кажется, что днём многое здесь станет другим: в Сумерках особенно сильны не только Князья Вечности, но и всевозможная мерзкая нежить.

— Клай снимает защиту, а вы ставите? — спросила я, чуть усмехнувшись.

— Да, — сказал Валор. — Я закрыл леди в лаборатории. Это нехорошо, потому что, возможно, там есть необходимые ей артефакты, но выбора не было. Думаю, и с леди мы легче побеседуем при солнечном свете.

— А демоны вообще как себя чувствуют днём? — спросила я. — Вы ведь догадались о демоне, да?

— Она одержима, — подтвердил Валор.

Вот тут я ему и выложила всё, что узнала от Индара. Индара корчило от каждого моего слова, как несчастную душу в адском пекле, а Валор слушал, опустив ресницы: думал.

И ещё некоторое время молчал, когда я закончила рассказывать.

— Ну что же? — спросила я, не выдержала.

— Это сильно меняет дело, — сказал Валор. — Вы добыли крайне ценную информацию, дорогая моя деточка, очень меняющую подход. Впрочем, я по-прежнему считаю, что нам необходимо дождаться утра — тем более что ждать недолго.

— А что было здесь? — спросила я. — Пока мы пробивались через ворота?

— Здесь? — Валор вздохнул, и я отметила: вот, научился и он. — Здесь была резня, дорогая. Трикс и его парни взяли здание под контроль за считанные минуты — именно потому, что нас никто не ждал. Сообразительность и скорость реакции Хаэлы поражает воображение: она успела закрыться в лаборатории и заперла дверь чем-то изрядно нехорошим. Видимо, улизнула туда, как только услышала подозрительный шум в кабинете. Мы не успели её увидеть, но, конечно, ощутили все, даже едва одарённые бойцы Трикса. Я не догнал её: она успела запереть дверь, насколько я могу судить, какой-то чернокнижной печаткой. А я обвёл её снаружи — то-то леди повеселилась! Но вступать в переговоры она не спешит — не тороплюсь и я. Здесь полно всякой дряни. За это время я поставил защиту от всего, что сумел вспомнить, и от всего, что перечислил глубокоуважаемый Преподобный. Диверсанты достали мне человека, готового поделиться кровью, и я преизрядно всё тут почистил.

— А вас не смутило, что он от ужаса? — хихикнула я.

— Отчего бы мне смущаться? — удивился Валор. — Этому юноше доставлял удовольствие ужас других людей, так что теперь только справедливо слегка попугать его. Знакам это пошло на пользу: хорошая годная жертва.

— А что за некроманта изловили диверсанты? — спросила я. — Как они вообще ухитрились?

— Всё же эти бойцы обладают неким отсветом Дара, — сказал Валор. — И некромантов убивали моментально, лишь только ощущали их присутствие. Но этот… гхм… так сказать… сдался в плен. Обстоятельства мне точно не известны, но, очевидно, действия наших товарищей произвели на него сильнейшее впечатление. Бойцы не привели его, а притащили волоком — он еле держался на ногах. И что-то бормотал о покаянии и искуплении — хотя, предположу, ему будет непросто искупить содеянное.

Мы пошли наверх, и на лестнице я тронула Валора за рукав:

— А как погиб Трикс?

Он поразительно живым движением потёр веко над разбитым глазом, сказал с печальным смешком:

— Не стоило мне пока дарить такую роскошь как третий Узел, милая деточка: за время посмертия я отвык от боли. Отвлекает… Простите. Я не знаю, как он погиб, я не видел. Но слышал от бойцов, что во время сражения за храм ада они потеряли многих… самое ужасное, что и девочку… но мне неизвестны подробности.

Я остановилась.

— Девочку?! Долику…

Валор чуть заметно кивнул.

— Я почувствовал раньше, чем мне рассказали об этом. Бойцы считают именно её заслугой то, что удалось запечатать портал. Думаю, что никакие динамиты и пироксилины и прочие новомодные изобретения не справились бы с этой чудовищной работой так чисто… Это страшно и печально, дорогая, но… я почувствовал, как она освободилась. От своей боли, от своей кошмарной власти… взлетела, как белая птичка…

Я сунула в рот клешню и вцепилась зубами в костяшки пальцев. Мне снова хотелось громко реветь.

Но я не могла истратить на слёзы подарок Ричарда.

Тяпка встала на задние лапы, потянулась меня жалеть — отвлекла, спасибо ей. Я снова смогла дышать.

— Простите, деточка, — виновато сказал Валор. — Мне не стоило…

— Ничего, Валор, — сказала я. — Всё правильно.

На втором этаже всё казалось целым и чистым, даже мебель уцелела, и большое кровавое пятно на ковровой дорожке я заметила только одно. Дверь в лабораторию горела Даром Валора, она была светлая и гладкая, как по заказу, печать на ней он начертил словно на школьной доске… Но что-то мне здесь страшно не нравилось, меня вдруг начало ломать от ощущения лютейшей неправильности… будто смотришь на одну из этих новомодных картин, а там у человека рот сбоку и глаза на подбородке. Ну не бывает же так, не бывает…

— Валор, — сказала я, — а почему у неё лаборатория на втором этаже? Кабинет — ладно. Спальня, гардеробная… ладно, там у неё тряпки с гламором, никто не должен это видеть, всё понятно. Но лаборатория…

И мы так и замерли, глядя друг на друга, на целых полминуты.

— Внизу штабные помещения, — сказал Валор. — Проходной двор. Невозможно сосредоточиться на обряде. А здесь она, возможно, по-настоящему сложных обрядов и не проводила… Вас беспокоит не это, деточка. Что?

— Не знаю, — буркнула я. — Злюсь. Что-то не так… Валор, а покажите мне пленных? Некроманта этого, молельщика-каяльщика? Пока рассветает?

Валор сделал мне приглашающий жест, прошёл вперёд по коридору, открыл дверь в тёмное помещение и зажёг электрическую лампу.

За дверью была хорошенькая столовая, как в богатом доме, совсем целая. С такой светленькой мебелью с гнутыми ножками, по перелесской моде, диван и стулья обтянуты такой пёстренькой весёленькой матерьицей в цветочек — дико это было видеть здесь. И дико было видеть, как здоровенный мордастый мужик в перелесской форме — не разбираюсь в их чинах, видно только, что младший офицер, золотые нашивки веточками — с закатанными рукавами, с повязками на руках, бледный, как свечной огарок, дрыхнет на этом диване в цветочек. Похрапывает. Ослабел после обряда, бедняжечка.

А второй, тощий шкет в офицерском мундире, как-то боком сидел на полу, прислонившись плечом к стене, шумно дышал, всхлипывал и трясся. Его руки связали за спиной, а на лбу, его же, видимо, кровью, была аккуратно и красиво нарисована закрывающая все выходы звёздочка.

Надёжнее всяких старинных серебряных кандалов, кто понимает. Так просто не сотрёшь.

И красивое же у него было клеймо! Я залюбовалась. Диверсанты, думаю, сразу поняли, что имеют дело с некромантом: у него не было носа. Не как у раненого, не как у человека, который перенюхал чёрного лотоса или пыльцы фей, не как у бедолаги, который подхватил любовную чесотку, а вообще не было, никакого, сроду. Не было даже следа ноздрей, гладкое место. При этом глаза навыкате и широкий рот с тонкими губами — и оттого в лице пленного, бледном до прозелени, то ли потном, то ли в слезах, виделось что-то отчётливо жабье. Тяпка к нему опасливо принюхивалась из-за моих ног, но не рычала.

Той же породы, что и наш драгоценный Ольгер. Кто-то из предков с лесной нечистью сблудил. Только последствия вышли хуже.

— Ты из Заболотья, что ли? — спросила я.

Он хватанул воздух ртом, еле выдохнул:

— Из Заболотья, леди. А откуда вы… — писклявый голосишко. Козлетончик, как у подростка. Хотя, похоже, лет двадцать есть.

— Интересно, — сказала я, — отчего это ребята Трикса тебя не грохнули. У тебя ж на морде написано, что ты некромант, они всех некромантов сразу пускали в расход.

— Я положил серых, леди, — сказал он и снова всхлипнул. — И позвал Стража… под пулемёты…

— О, как интересно… — заметил Валор.

— Помог им войти в цех, леди, — зачастил пленный, таращась на меня во все глаза. — Странные сущности, странные, эти «ребята Трикса», не чувствовал я их, не понимал, но они себя… вели, как люди… как живые люди… я им, как людям… я демонолог, леди. Да, из Заболотья! Будь проклято это Перелесье вместе с их драным королём, чтоб его в аду на пироги пустили! Сначала они подмяли Заболотье, потом князь Заболотский стал при перелесцах вроде холуя, потом налоги, потом давай им денег на войну, потом мобилизация… а мне из дому не выйти, на мне клеймо же, леди! А эти паршивые твари тех, кто с клеймом, в расход или на службу… Служить в столице — ещё туда-сюда, но здесь… я демонолог, леди! Учёный я, а не солдат! Но я хороший, чтоб я сдох, демонолог…

— Так ты собирался отмаливать то, что на них работал? — спросила я.

— Да сами пусть отмаливают! — взорвался пленный. Его трясло от злости и ужаса сразу. — Я умирать не хочу, леди, я прямо скажу. Я боюсь, не знаю, что будет с моей душой, да. Мне хочется всё привести в порядок, да. Я дал слабину, вот это вот всё… но в том, что они творили тут, в том, что эта адская шлюха творила тут, я не виноват! Я вас, рыбоедов… простите, прибережцев, тоже… в общем, вы не думайте, что… я не буду на вас работать, леди. Но вот то… что я сделал вашим этим… кадаврам-некадаврам… это, вы считайте, моя личная месть! Перелесские гадюки меня втянули, я им помогал рассчитывать этот портал… ну так я хотел помочь вам его закрыть, наподдать подонкам, пусть подавятся! Оккупанты сучьи! Если бы не ад у них за плечами, заболотцы бы им показали, почём варёная лягушка!

И тут он, видимо, уже основательно придя в себя, заметил хмурого Индара. И у него ещё сил прибавилось:

— О! — взвизгнул он в восторге. — Вы этого уродца тоже кокнули, леди?! Ну, вам сорок грехов простится, что убили срамного паука!

Индар просто духом воспрянул:

— Ах ты, жаба! Говорил я леди, что ты потенциальный предатель, болотное отродье! Все вы только и смотрите, чтобы урвать и смыться, склизкая сволочь…

— В постельке говорил? — ухмыльнулся пленный. — Это ведь твоего выродка она держала в лаборатории, да? Интересно, чем вы аду платили, чтоб рожала столетняя шлюха…

— Заткнись, жаба! — заорал Индар в ужасе.

— Да отчего же, — морда пленного сделалась страшной. — Будто я не в курсе, что эти выродки, кошмар этот адский — у ада вымолены, чтобы ему же и платить. Для таких дел пленные простецы не подходят, для таких дел Дар нужен, хоть и грязный, это все некроманты на службе понимали. Рожала недоносков, чтоб побыстрее обернуться, это тоже все знали, прекраснейший мессир барон. От тебя и от Галарда Сосноборского — хы, ему кадавр башку при мне отстрелил, так что в аду горит твой соперничек…

Индар весь перекосился. Я на миг испугалась, что он сейчас превратится в буйного духа, — но после всех наших приключений силы у него были не те. Хватило только на шипение:

— Вас, болотных пиявок, надо было не призывать, а в торф живьём закапывать, тварь поганая! Не хватило рук у государя качественно вычистить ваш языческий гадюшник!

Пленный дёргался, пытаясь встать, но ему было неудобно со связанными руками. В конце концов он встал на колени и с трудом поднялся на ноги — только потому, что, видимо, не мог стерпеть, чтоб Индар смотрел на него сверху вниз.

Нам с Валором, что показательно, было можно. И на нас он взглянул, будто в свидетели призывал: он Индара так ненавидел, что мы, рыбоеды, просто в счёт не шли.

— Заболотский народ, — сказал пленный, вздёрнув подбородок, — вам, адским тварям, никогда не простит. Что грабили, что веру отняли…

— Запретили в Осеннее Равноденствие овцу в трясину швырять, — прошипел Индар. — Старинный красивый обычай, да…

Пленный задёргался, ему связанные руки мешали, будто он хотел съездить Индару по морде, — но уж наверное как-то иначе хотел воздействовать. На духа-то. Демонолог…

— Чужой обычай! — рявкнул он. — Не ваше свинячье дело! Вы живых людей швыряете в трясину и демонам на корм! Думаешь, никто не видел, как ты застрелил того интенданта? А как вы с Галардом проверяющего из генштаба Стражам скормили — вот интересно, как оправдались! Да будь ваш паршивый король не сюсюкалкой у ада на побегушках, он бы всю вашу свору прислонил к стенке! Но шлюха ведь и с ним, небось, валялась? Ничего, надеюсь, рыбоеды её ещё вздёрнут на той самой виселице — там, в закрытой зоне, куда вы развлекаться бегали!

И вдруг Индар успокоился. Резко. Расслабился, даже поза стала небрежной.

— Да её здесь уже нет, — сказал он насмешливо. — Провела моя леди и тебя, дурака, и твоих новых дружков. Тю-тю!

— Врёшь! — рявкнули мы с пленным в один голос и дальше, тоже дуэтом: — Я её чувствую!

— Ой-ёй! — протянул Индар так издевательски, как только мог. — Она покруче вас надула, вон, полувампира. Что, прекрасный мессир кадавр, тоже чу-увствуете?

— Да куда ей бежать со второго этажа? — фыркнула я. — Сигать в окно?

— Блефует! — прорычал пленный. Кто бы мог подумать, что он так может! — Шлюха здесь!

Я взглянула на Валора — он стоял, глубоко задумавшись, обхватив себя правой рукой за локоть левой. Прикидывал.

— Да здесь она! — закричала я. — Деваться некуда! Второй этаж! Внизу наши! Печать!

— Гхм… — Валор смотрел куда-то в пространство, и его уцелевший глаз стал прозрачным, как у живого, близкого к трансу. — Второй этаж… гхм… И печать… А скажите мне, мессир… простите, не знаю вашего имени, мессир капитан… не ощущаете ли вы… некоторых изменений обстановки? И вы, деточка? Чего-то недостаёт… Чуть-чуть, слегка… как фальшивая нота в оркестре…

— Нет, — отрезал пленный. — Хельд из дома Вереска, — представился он угрюмо. — Я профессиональный потомственный демонолог, мессир. Хороший демонолог, поверьте. Я не могу ошибиться. Вы мне перекрыли выход Дара, но с тем, что я ощущаю, всё в порядке.

Я даже и не усомнилась:

— Конечно, ею на весь дом разит, если не на всю базу!

Валор, сцепив пальцы, задумчиво нас выслушал, не перебивая и не споря. И ещё подумал. И, наконец, сказал:

— Моё имя Валор из дома Поющих Ив. Вы, мессир Хельд, как потомственный демонолог, очевидно, сведущи в способах снятия адских печатей? Извольте повернуться, я разрежу верёвку. Пойдёмте работать — о, не на нас, мессир. Считайте, что вы работаете на будущее Заболотья. Нам необходимо проверить — и только тогда можно будет сделать вывод.

А окна только сейчас начали заметно сереть.

Сквозь дым пробивался рассвет.

22

Хельд взглянул на чертежи Валора — и на него самого, с этаким уважением с оттенком скепсиса:

— Ну да. Это вы хорошо сделали, Валор. Даже красиво. А вот это у вас формула усиления ведь? Хорошо. Но теперь уберите. А я потом.

И скепсис в его взгляде исчез: Валор впрямь сделал красиво, выжигая линии печати Даром, начисто. Хельд, по-моему, даже залюбовался. А Индар околачивался чуть поодаль, всем телом показывая, как глубоко нас презирает и как мы ему нестерпимо смешны.

— Леди, — не выдержал Хельд, — а давайте столкнём паука в пекло? Круг этак на девятый?

— Погодите, — сказала я. — Он мне много чего выболтал, глядишь — и ещё сболтнёт полезное. Он трепло, у него вода в горсти не держится.

Хельд хрюкнул — и мне показалось, что это был сдержанный смешок.

— А мы видели ваше божество, — сказала я. — Мы с фарфоровыми бойцами, там, в Синелесье. Оно поднялось из болота и расширило тропу.

Хельд потрясённо посмотрел на меня:

— Что вы говорите… — и быстро взглянул на Индара.

Проверял. Индар скорчил такую гримасу, будто его сейчас вырвет, — и Хельду это определённо помогло сделать кое-какие выводы. А я договорила:

— Высокое такое, безликое… туманное. Мы не знаем, конечно, хранителей ваших лесов, но догадались, что это божество. Ребята ему отсалютовали, как смогли, а я предложила жертву, но оно пропустило и так. Я думаю, оно уже взяло жертву: оно показало останки… ну… вот этого, что вы Стражами называете.

Хельд слушал — и глаза его увлажнились, а брови поднялись, но не печально, а, я б сказала, экстатически.

— Хранитель Земли, значит, пропустил, — пробормотал он. — Извечный Отец. А я вот никогда не видел… только тень, да и то… Благословил вас, значит. Ну что ж. Значит, по сему и быть. У нас с вами пока общая цель.

И протянул руку Тяпке, но она не подошла особенно близко, хоть и рискнула осторожно понюхать кончики его длинных костлявых пальцев. Чем-то мне его рука напомнила длиннущую руку Хранителя Земли.

Хоть и не рычала на него моя собака, но и обниматься не кидалась.

Он к нам настороженно, и она к нему. Я подумала, что с Тяпкиной точки зрения он, наверное, пропах адом насквозь.

Валор смахнул с двери последний штришок.

— Одолжите мне нож, леди, если это приемлемо для вас, — сказал Хельд. — Ваши… неживые бойцы… они обезоружили меня, и нож для обрядов отобрали заодно.

Ну что ж, подумала я, просишь любезно. И нож ему подала.

А Хельд форсанул, как только смог. Он был здорово воодушевлён, да ещё Индар его накрутил. Обряд провёл эффектно, надо отдать ему должное. Резанул запястье — кровь полыхнула Даром на ноже — и свою печать начертил не на двери, а в воздухе перед ней, так, что за кончиком ножа тянулся светящийся след. И когда Хельд сомкнул лучи, дверь с грохотом распахнулась, будто в неё ударили тараном.

Здесь был самый центр, самый концентрат, оно всё рухнуло на обоняние, душу, нервы… Я еле удержалась на ногах. Тут было чудовищно грязно. В первый момент я почти ничего не видела, хоть какой-то светильник там, кажется, горел. Мне потребовалась секунда, чтобы взять себя в руки и как-то приноровиться к этому концентрату ада. За эту секунду Валор и Хельд раздёрнули плотные шторы — и холодный серый рассвет залил всё вокруг, а Тяпка залаяла с истерическим визгом.

— О Господи, помилуй нас, — пробормотал потрясённый Валор. — Вот, значит, как…

Хельд попятился. А на меня напал столбняк.

На полу в луже чёрной крови лежало и содрогалось что-то вроде зародыша с огромной отвратительной головой, крохотным ободранным и окровавленным тельцем, единственной рукой и каким-то придатком вроде недоразвитой ноги. Оно таращилось белыми глазами, полными запредельной боли, зевало искривлённым ртом, в котором виднелись всего четыре зуба, зато острых, как шилья, и скребло маленькой, как у ребёнка, четырёхпалой кистью каменные плиты пола, размазывая кровь.

Рядом, в той же кровавой луже, валялся большой нож для вскрытий, даже по виду острый, как бритва, — и этой же кровью на полу было начерчено что-то очень странное, вроде тройной розы открытия пути в нижние круги, но с совершенно дикими символами призыва и внутри круга особой защиты.

У меня в голове не укладывалось то, что на ум пришло при виде этой безумной картины.

Я растерянно оглянулась по сторонам: мне как будто хотелось зацепиться за что-то хоть сравнительно нормальное. Зря.

На металлическом стеллаже, в чём-то вроде стеклянной колыбели, на матрасе, пропитанном кровью, лежало странное существо размером с двух-трёхмесячного младенца, сплошь покрытое коростой и багровой чешуёй, с ободранными тюленьими плавниками вместо рук и ног. Это несчастное создание грубо вскрыли секционным разрезом, от подбородка до паха, и вытряхнули внутренности. Существо уже умерло и начало коченеть — и я за него почти порадовалась.

Рядом со стеллажом стоял отличный оцинкованный стол для вскрытий, очень удобный, со стоками и лотком для инструментов, но к нему были приделаны широкие ремни, которыми, видимо, предполагалось привязывать…

На секунду я будто провалилась в какую-то томную ватность, всё заволокло серым туманом. Я успела подумать: лишь бы не упасть в обморок. Через секунду на меня прыгнула Тяпка, развеяла мерзкую серость, поцарапала меня когтями — и ко мне отчасти вернулись и ясность рассудка, и способность как-то воспринимать весь окружающий кошмар.

Валор, присев на корточки, рассматривал шевелящиеся останки на полу, Хельд наконец рискнул подойти поближе. Зато Индар здорово растерял самоуверенность и торжествующую весёлость. Он почти слился со стеной, серый, как пыль.

— Несомненно, это она, — сказал Валор, взглянув на меня. — Несчастная сестра Хаэлы. Вы нормально себя чувствуете, деточка? Вам не нужна помощь?

— Нормально, — сипло сказала я и кашлянула.

Мне даже хватило сил подойти.

— Сестра? — удивился Хельд. — Она любила говорить, что брат.

— Половых органов у бедняги нет, — сказал Валор. — Но сросшиеся близнецы не бывают разнополыми. Вот кто был по-настоящему одержим: эта несчастная девочка… впрочем, вряд ли это можно назвать одержимостью. Несчастная давно мертва. Хаэла не смогла отдать аду душу сестры, поэтому отдала её жизнь, просто убила бедняжку. И гадина, которую мы видим, всё это время жила в трупе… продлевая жизнь и, видимо, юность убийцы.

— А этот, — еле выговорила я, — мертвяк этот, Индар, говорил, что отдала душу. Аду.

— Сделав вскрытие, мы бы могли судить определённее, — сказал Валор. — Но, сколько я помню трактат достопочтенного Хибейла из дома Метели о казуистике обращений к Тем Силам, человек может отдать аду чужую душу лишь в одном-единственном случае: если это душа его собственного единокровного чада, не достигшего тех лет, в какие овладевают речью. Иными словами, душу младенца, которому и года не сравнялось. Всё.

Я взглянула на Индара.

— Сказал, что слышал от леди, — прошелестел он.

— Закономерно, — сказал Валор так спокойно, будто рассматривал занятный препарат в нашем дворцовом каземате. — Хаэла привычно лгала всем и обо всём… Мессир Хельд, соблаговолите помочь мне переложить тварь на стол. Надо рассмотреть чертёж.

— Заплатила за шаг, — угрюмо прокомментировал Хельд. Уже рассмотрел.

— Не бывает! — фыркнула я, не удержалась. — Не могла она сама! Заплатить за шаг могут только из-за Межи! Уж это всем известная истина!

И взглянула на Валора, а он кивнул:

— Да, деточка. Всё, что я когда-либо слышал или читал об этом странном обряде, звучало так: живой человек не может заплатить за шаг через ад, это в состоянии сделать только его кровный родич, только из-за Межи, только по доброй воле или крайней нужде.

— А если… — начал Хельд и тормознул.

— Без «если», — отрезала я. — Просто невозможно… или твоя леди знает способ, Индар?

— Никто не знает способа, — еле слышно проговорил Индар. — Только из-за Межи, только кровный родич… леди была племянницей Марбелла Междугорского, Марбелл был… вы же знаете…

— Есть вопросики, — сказала я. — Вот это вот! — и кивнула на корчащуюся в крови тварь.

Тяпка, стоя поодаль, приложив уши, пыталась принюхиваться и тихо рычала. Валор погладил её по носу и присел на корточки около подыхающего кошмара:

— Слышишь ли меня, демон? Можешь ответить?

Тварь безмолвно открывала и закрывала рот, как рыба, выкинутая на палубу, таращилась, сжимала в крохотный кулачок четырёхпалую ладонь — в общем, всячески давала понять, что мы зря тратим время.

Валор поднял нож и наклонился над мерзким полутрупом.

— Хаэлу и это тело соединяло нечто наподобие хряща, приросшего к грудной клетке леди, — сказал он. — У леди был серьёзный опыт вскрытий, она отсекла труп по хрящу… Предположу, что в этот момент Хаэла чувствовала чудовищную боль, а когда связь была окончательно прервана — лишилась всех преференций от ада… Даже предположить не берусь, в каком виде она прибыла туда, куда оплачен путь. Я бы не стал исключать даже, что она сбежала, чтобы не доставлять нам здесь удовольствия своей смертью… или избежать допроса… Но это, конечно, было бы слишком хорошо для нашего общего дела.

— Не подыхает, — сказал Хельд, с отвращением разглядывая тварь. — Надо же…

— Очевидно, был очень жёстко привязан к этому жалкому телу, — сказал Валор так же невозмутимо, как и всегда. — Накрепко. Возможно, требуется особый обряд, чтобы его освободить. Не завидую этому демону… Мессир Хельд, не знаете ли вы, не найдётся ли здесь… гхм… какой-либо ёмкости, в которую можно временно погрузить тварь для транспортировки? В место, где будет больше шансов вытрясти из неё какую-нибудь полезную информацию?

Хельд сильно впечатлился. Пошёл показывать, где хранятся всяческая алхимическая дребедень. А я стояла посреди этой кошмарной лаборатории, тупо смотрела на стеллаж, уставленный стеклянными банками с человеческими головам и сердцами, залитыми спиртом, лошадиными черепами и какой-то мумифицированной дрянью, и пыталась понять, на что совершенно ненормальное смотрю.

Не так.

Всё — ненормальное.

Но есть — неправильное.

Зеркало на цинковой подставке, прислонённое к стене.

Просто неровный кусок стеклянной пластины, покрытой поцарапанной амальгамой. Я поняла, откуда он взялся: на полу в стороне стояла странная конструкция вроде большого ящика из металлических рёбер, между которыми были вставлены вот такие куски стекла, зеркальным покрытием внутрь. Не знаю, для чего Хаэле могла понадобиться эта штука, но одну зеркальную стенку она грубо выломала, отбив угол.

Зеркало без всякой защиты. Больше не имело значения? Последний шанс? Пыталась с кем-то связаться? С Эрнстом?

Вокруг было так грязно, всё помещение так пропиталось смертями и болью, что Дар жёг всё тело, как жар в лихорадку. Голова гудела, я никак не могла сосредоточиться, — но какие-то проблески в ней всё-таки появились. И пока Валор демонстрировал Хельду, уже смотрящему на него влюблёнными глазами, как правильно поднимать с пола тварь, чтобы она в тебя не впилась, я тихонько подошла к этому убогому зеркалу и почти дотронулась клешнёй до стекла.

Чтобы точно почувствовать.

От зеркала тянуло ледяным холодом, но это была не искрящаяся морозная сила вампира, а погребной тёмный холод Межи. И мороз продёрнул меня меж лопаток.

Не с Эрнстом. С мёртвым. В аду?

И вдруг зеркало начало тускнеть, будто за ним погасили все лампы, и вскоре погрузилось в полную тьму. А из темноты всплыли слабо светящиеся слова, будто наспех написанные пером, — забавный почерк, чуть напоминающий почерк мессира Гунтара. С хвостиками заглавных букв, как хвостик у семёрки!

«Рад помочь, маленькая леди! Надеюсь, ваша благодарность за то, что я вырвал её ядовитые клыки, позволит мне вскоре покинуть место, климат которого мне не по душе. Надеюсь, мы когда-нибудь встретимся на Зыбких Путях, и я смогу выразить вам уверения в дружеской симпатии и преданности. Сим уведомляю, что она купила у меня шаг в резиденцию Святоши Святоземельского — или к смерти, которая может, к несчастью племянницы, основательно припоздниться. Прочее — в руках Вседержителя и Тех Сил. Искренне преданный вам, Марбелл Междугорский».

— Вот же подонок! — возмутился Индар. На него, видимо, как на любого некроманта, отлично действовала злость: голос прорезался. — Подлец!

— Гхм… — сказал Валор, подходя. — Марбелл… подумать только… Ну что ж, деточка, эта записка — впрямь любезность с его стороны. И многое объясняет. Мэтр Марбелл любил оставлять послания на зеркале.

— Меня-то он откуда знает? — спросила я. — Маленькая леди… Что позволяет себе, мертвяк!

— Вас, леди Карла, знают все, — сказал Хельд. — Хаэла считала вас главным своим врагом. Говорят, дула в уши своему королю, что вы — воплощение зла! Ха, что в Перелесье считается злом! И как смешно, что ни она, ни её прихвостни никогда не говорили о вас, прекрасный мессир Валор. Они ведь считали, что все фарфоровые… э… люди — кадавры, поднятые трупы… Честно говоря, я сам в растерянности. Смотрю на вас — и поражаюсь, не понимаю, как такое может быть.

Валор, весело блеснув уцелевшим глазом, принял изящную, почти салонную позу.

— Это протез, мессир Хельд, — сказал он, сделав этакий демонстрирующий жест рукой. Словно новую причёску и костюм показывал. — Просто протез, не более и не менее. Нечто вроде деревянной ноги. Весьма полезное изобретение моей юной воспитанницы, в высшей степени одарённой некромантки. Так что пусть вас не смущает эта форма. Всего лишь протез. Всего тела целиком.

Хельд покачал головой. По глазам было видно, насколько глубоко он потрясён.

— Так вот, — продолжал Валор. — На вас, моя дорогая деточка, мэтр Марбелл, видимо, всерьёз надеется. И на нас… так сказать… в целом. Потому что мэтр Марбелл, очевидно, лучше, чем кто бы то ни было, представляет сейчас, что такое ад. Полагаю, мы должны поблагодарить его… и упросить Святейшего Отца нашего Иерарха отслужить в Новогодье особую службу во имя этой души.

— А зачем Хаэле был этот ящик? — спросила я. — Из которого она выломала зеркало?

— Клетка для мелкой нежити и демонов, лишённых плоти в нашем мире, — сказал Хельд. — Вон крышка. Хаэла экспериментировала с сущностями верхних кругов, порой набирала их… э… горстями. И держала в таких ящиках. Только этот старый уже, поцарапанный. Вон новые стоят…

Я открыла один из новых ящиков. Неприятная штуковина. Но мне вдруг пришла в голову забавная идея.

— А духа туда тоже можно упаковать? — спросила я Хельда.

— Нет! — немедленно понял Индар. — Что вы, леди! Нет!

— Отчего же нет? — ухмыльнулся Хельд. — Запросто. Показать?

— Это отвратительно! — закричал Индар. — Как вы можете?

— Хочешь, просто отпущу, — сказала я. — Здесь самое место: полно желающих тобой перекусить.

Моментально перестал спорить. Я проколола себе только палец, чтобы скинуть цепь, — и Индар сам в эту коробку вошёл. И, кажется, облегчённо вздохнул, когда мы закрыли крышку. И тут вдруг радостно залаяла Тяпка — и вихрем унеслась из лаборатории.

— Стой! — закричала я и выскочила следом за ней.

И услышала внизу шаги и голоса.

— Тяпка! — удивлённо и радостно воскликнул Клай. — Ты ж моя славная собака!

— Клай! — завопила я.

И мы встретились на середине лестницы. Он меня поймал на лету, Тяпка лаяла и прыгала, встала на задние лапы — и мы обнялись втроём.

Мы все пропахли адом, мертвечиной и копотью. Фарфоровая маска Клая треснула над бровью глубоким ярко-белым шрамом, китель висел лохмотьями, его, наверное, посекло осколками гранаты. Мне под пальцы попалось что-то странное, я отстранилась и увидела через дырку в кителе кусок острого железа, застрявший в каучуковом торсе.

— Ой, у тебя тут… — начала я.

— Пальцы соскальзывают, — сказал Клай. — Дома выдерну плоскогубцами, ерунда. Ты живая. Ты целая. Слава Господу.

— Мессир, — окликнули снизу, — тут всё в порядке?

— С тобой же диверсанты? — спросила я. — Тут у нас, вон там, пленный спит, Валор его кровью тут рисовал всю эту защитную красоту…

— Поднимемся наверх, — сказал Клай, и мы сделали несколько шагов по лестнице до площадки, так и держась друг за друга. — Гэрис, Линей, сюда. Там эти гражданские пленного без присмотра оставили, гляньте, как там дела.

Мимо нас проскочили диверсанты, ободранные и закопчённые, как обнищавшие трубочисты. Валор вышел из лаборатории на шум.

— О! Рад видеть вас живым, насколько в нашем положении возможно, мой юный друг!

Клай взглянул на него через моё плечо:

— Мессир Валор, я открыл. Я пришёл за вами, потому что мне нужна ваша помощь. И леди Карлы. Мне кажется, что я не справлюсь один… я даже не уверен, что мы справимся втроём. Но надо пробовать. Я оставлю людей, чтоб охраняли Хаэлу. Если живая.

— Хаэла купила у духа Марбелла шаг через ад, — сказал Валор. — Поэтому охранять её здесь не требуется. Это скверно, но нас несколько извиняет, что она вряд ли сумела добраться живой до пункта назначения — отбыла с тяжелейшими ранами и лишена покровительства ада.

Клай на миг замер. Я Даром ощутила его предельное разочарование. Но тут он, похоже, осознал всё сказанное Валором целиком.

— Эх… ладно, — сказал Клай с горечью. — Никогда не бывает, чтобы всё шло гладко. Но тогда вы уж точно можете пойти туда, прекрасный мессир. Если здесь уже ничто не держит.

— Возьмите леди Карлу, — сказал Валор. — Я не пойду. Тут осталось слишком много опасных артефактов, требующих как минимум присмотра. Кроме того, я надеюсь найти архив Хаэлы. Не сомневайтесь, вы справитесь. Что-то подсказывает мне, что вы точно справитесь вдвоём.

Хельд стоял в дверях лаборатории и смотрел на всех нас — и его глаза, и без того выпуклые, кажется, едва не поднимались надо лбом на стебельках, как у краба.

— А вот он безопасен? — спросил Клай.

— Ну, мой дорогой, — ответил Валор с еле заметным смешком, — некромант не должен быть безопасен. Но этот мессир в настоящий момент наш союзник — и он мне поможет.

— Понял, — Клай отпустил меня, и я с трудом разжала руки. — Я оставлю в корпусе своих людей, парни с тенью Дара, чувствительные. Присмотрят за спящим упырём, ну заодно и за всем остальным тоже присмотрят. И услышат, стоит вам вполголоса окликнуть. Вас здесь все далеко чувствуют, мессир Валор. А нам там… медики нужны, вот что. Мы пытаемся… но нам медики нужны, прекрасный мессир. Не меньше, чем некроманты. В нашей группе медиков нет, да и у Майра нет… не продумали мы.

Вроде бы не сказал ничего страшного, но его слова морозом проползли по моей спине, вдоль позвоночника.

— Клай, — спросила я, — а ты Ланса видел?

— Не поверишь, леди-рыцарь, — грустно сказал Клай. — Видел я Ланса. И ты увидишь. Мы там много кого увидим.

— Медики придут вместе с армией, — сказал Валор. — Будем надеяться на нашу удачу. Идите, друзья мои. Идите. Всё получится.

23

Мы спустились. Внизу, у входной двери, Клая ждали ещё трое ребят Трикса. Эти были до изумления чистые, с чистыми волосами, разве что у одного осколок разрезал китель и рубаху под ним, как ножницами, — в разрезе виднелся вспоротый каучук и блестел металл.

— Контролируете первый этаж, — сказал им Клай. — Тут вообще-то мессир Валор везде защиту поставил, но мало ли… Любую нежить — истребить, а если что живое — постарайтесь взять живьём. Тут любопытно, как оно уцелело, если что.

Они остались, а мы вышли. И меня остро удивило, что день-то наступает солнечный, а не серая хмарь, как мне казалось в штабном корпусе. Просто там, впереди, что-то ещё страшно дымило, дым облаком расплылся над секретной базой, как громадная грозовая туча. Воняло мерзко: гарью и падалью, сгоревшими костями и мясом, сгоревшим тряпьём и деревом, горелой серой и ещё чем-то неопределимо гнусным. Тяпка чихнула раз, чихнула два, а меня не тянуло чихать, меня начало мутить.

— Тошно? — спросил Клай. — Давай пойдём помедленнее — и постарайся дышать не очень глубоко. Это их фабрика горит. Она рядом с храмом была. Я успел увидеть, что у них там было. И трупы, которые они приготовили для обрядов, и нежить в банках запечатанных — много всякой мерзости поджарилось. Не удивляет запах.

— Это ты взорвал? — спросила я, пытаясь дышать ртом.

Хельду, небось, сейчас легче: он запахов не чувствует. Отличное качество для демонолога: ад страшно вонючий.

— Нет, — сказал Клай. — У меня с моей группой цель была — пройти в закрытую зону, взорвать храм и пробиться к пленным. Мы разделились после боя в штабном здании. Но там, я скажу, вышло просто и кроваво: там охрана была сплошь люди, и большинство — простецы. А кто с Даром — немного, но за двоих я ручаюсь — штатские и не ждали. Гэрис одному шею сломал раньше, чем тот вообще сообразил, в чём дело: выскочил в коридор ругаться, что шумим, мешаем им с Хаэлой заниматься научной работой…

— Хаэла сообразила быстрее? — спросила я.

— Этот ругатель её спас, — сказал Клай. — Время для неё выиграл. Сообразила и среагировала моментально, захлопнула дверь — и, наверное, тут же запечатала. А вот я не успел сообразить, что трогать не надо, и Флай сгоряча дёрнул… ну и всё. Потеряли его. Начертить печать у неё времени не было, но, быть может, был трафарет… Потом у Валора спросим.

— А где… — начала я, но дальше не выговорилось.

— Трикс? — Клай догадался и так. — Его группа как раз прорывалась на фабрику, через главный цех, я не видел. Ясно только, что был тяжёлый бой, там же демоны были, нежить… Какие-то странные твари вроде сухопутных осьминогов, я видел только мельком, мы же проскочили дальше. Ну, у Трикса была цель уничтожить всё — так они и взорвали, что смогли. Вместе с собой. Там многие погибли, уцелели те, кто проскочил дальше, туда, где хранились серые. Там вмешался этот… лупоглазый, из Заболотья, которого потом привели к Валору. Но это я узнал уже потом: дело моей небольшой группы было уничтожить храм. И потом добраться до пленных. Если уцелеем.

Я вдруг поняла, что он сказал, — и ноги у меня подкосились. Я чуть не села на песок плаца, Клай снова поймал меня на лету:

— Ну что ж вы, леди-рыцарь…

— Ты тоже шёл взорвать и умереть, — еле выговорила я.

— Нет, — Клай мотнул головой, и я почему-то поверила. Всё-таки связь у нас была совсем особая, и я почувствовала, как больно ему об этом говорить. — И я, и Трикс, мы все собирались вернуться. Просто кому как повезло. Я с Валором прощался — думал, не увидимся больше, душа болела: некого было с ним оставить… а он справился один, силён. И никто, конечно, не знал, что Долика так…

— Как? — спросила я, хотя, честно говоря, не хотела знать как.

— Она выбила забор и повалила сторожевую вышку, — сказал Клай. Остановился, повернулся ко мне. — Понимаешь, рядом с нами шла стихия… шторм… Брёвна разлетелись, как спички. Долика так смеялась… честное слово, нам всем стало жутко. Я ею командовать не мог, да и никто бы не смог — всё равно, что пытаться командовать ураганом.

— Она сама нашла цель? — спросила я.

— Она как будто пришла в себя на секунду, — сказал Клай. — Посмотрела на меня, спросила почти нормальным голосом: вот там главное зло? Да, говорю. И тут полыхнуло… белый огонь этот в ней, в глазах её. Она сама нам приказала. «Оставайтесь здесь, — говорит. — Это — моё». И вот тут голос был уже совершенно нечеловеческий. Что это говорило через неё — я и судить не возьмусь. Никто не дёрнулся.

Он говорил довольно спокойно, но я чувствовала его боль и тоску. И, кажется, вину — хотя ему-то в чём себя винить…

— На ней была взрывчатка, — сказал Клай тихо. — Много. Мы ей давали три динамитные шашки, а она взяла десять. А уже у пролома в заборе, пока Шелс и Линей отстреливали серых, а другие парни ещё в кого-то палили, и мы слышали, как в цеху рвутся гранаты, она ещё мои забрала и у парней, которые тоже несли взрывчатку. Никто не возразил, опять же: от неё шло такое… волосы на голове поднялись, как в грозу. И воздух нагрелся и дрожал…

— Мы тоже видели божество по дороге, — сказала я.

— Не знаю, божество или орудие божества, — сказал Клай. — Или какой-то кусок ада против всего остального ада… я не теософ. Но сила в ней бушевала, как в оке тайфуна. И она убежала… по-моему, почти не касалась земли, а может, показалось мне… Ей навстречу оттуда дёрнулся какой-то кошмар, припоминаю только пальцы или щупальца — и глаза на них… но никакая тварь её не остановила. А потом рвануло так, что мы все полетели на землю. Вот тогда-то я её и увидел в последний раз.

— Долику? — поразилась я.

— Чмокнула меня в щёку, — сказал Клай. — И ушла в небо, как к себе домой. Без всяких ужасов и неестественных сил. Моя маленькая девочка.

Он плакал, я чувствовала. Плакать по-настоящему ему не позволяло фарфоровое тело, но его душа плакала слезами, обжигающими и меня тоже, — и Дар они поднимали. «Я думал, теперь это моя девочка, — хотел сказать он. — Что эти близнецы — наши с тобой дети. А она ушла, и защитить я не мог, и ничего, ничего нельзя было поделать». Я всё это так отчётливо слышала, будто он сказал вслух.

И тоже ничего не могла сделать. Только обнять его: прости, вот я у тебя есть.

Клай моргнул и встряхнулся. И я попыталась втянуть слёзы обратно в глаза.

— Ладно, — сказал он очень спокойно. — Смотри. Мы подходим.

Здесь никто не строил баррикад. Несколько диверсантов сидели на обломках и встали, приветствуя нас. Один сделал шаг навстречу.

— Разрешите обратиться, мессир Клай: тут всё спокойно. Наши работают внутри.

— Благодарю, — сказал Клай. — Продолжайте наблюдать за обстановкой.

Забор, огораживавший закрытую зону, вынесло, словно громадным тараном, караульная башня лежала на земле — и я разглядела в дыму белеющие места надлома толстенных брёвен.

Дымили руины храма, чёрные, как уголь, чёрные, как куски какой-то нездешней черноты. Перед храмом, видимо, раньше была небольшая площадка, отделявшая его от места, где держали пленных, и вся эта площадка была завалена обгоревшими останками, жуткими, как лихорадочный бред. Я так поняла, что всё это рванулось из храма, из того очистительного огня, который Долика там зажгла, но тот огонь здорово их прижёг. Не ушли.

Скорченные туши жрунов не удивляли. Но какие-то раздутые тела вроде безобразно распухших людей, из которых во множестве росли коленчатые паучьи ноги, как-то не умещались в сознании… а были и ещё… Я перешагнула осьминожье щупальце размером с мачту и лопнувший глаз, вырванный из жуткого черепа вместе с белым канатом нерва, студенистый шар не меньше человеческой головы. Тяпка, рыча, жалась к моим ногам.

— Долике нужно поставить памятник, — сказала я. — И всем, кто погиб здесь. Представляешь, вот это всё расползлось бы по побережью… А мы-то думали, что морскую нежить делают где-то поближе к морю!

— Эти, наверное, сухопутные, — сказал Клай. — Но я, конечно, не знаю. Валор разберётся.

Я улыбнулась, хоть у меня было нестерпимо тяжело на душе. Ну да, Валор-то со всем разберётся, похоже, к нему уже все наши относились так.

Вторая группа диверсантов охраняла ворота в заборе, отделяющем, как я поняла, храм от места, где эти гады держали пленных. На воротах ещё висели какие-то серо-бурые клочья — от них шло какое-то нехорошее тепло, поднимающее Дар, — и белели рисунки Клая, сложные розы: от крадущегося зла, от адских чар и от наведённых проклятий. Роз было много, и линии выглядели очень яркими. Я поняла, что Клай рисовал в несколько слоёв.

— Ого, — сказала я, подходя. — И сработало?

— Да не очень, — сказал Клай. — Видишь, часть осталась… и я не очень понимаю, чем это грозит. Но всё-таки с самих ворот сошло. В десять приёмов. Я молился, как храмовый послушник в престольный праздник, леди-рыцарь, — отрапортовал он, будто хотел чуть успокоить меня шуточкой.

— Леди туда с вами пойдёт, ваше благородие? — спросил диверсант-часовой. — Не надо бы…

— Бережёте леди нервы, мэтр? — спросила я и фыркнула. — Брось, не трудись. Я ничего не боюсь.

— Если бы не знал, что у тебя интуиция лучше моей, ни за что бы тебя туда не повёл, — сказал Клай. — Нехорошо.

Я возвела глаза горе́:

— А где тут хорошо?! Покажи мне это место, я туда схожу травничка выпить.

— Травничка как раз можно и там, — сказал часовой. — Райтан и ребята обшарили склады около железки, нашли и провиант, и даже медикаменты кое-какие. Кавалеристы помогли их доставить сюда. Там у них ещё парень нашёлся — фельдшеру помогал, теперь за медика, так что нижним чинам уже вроде бы и полегче. Вот что с господами офицерами делать — это уж никто не смог придумать. Это вас ждали.

Клай кивнул. Что-то он понимал, чего ещё не понимала я.

Спросил только:

— А что, склады они так и бросили? Охрана разбежалась?

— Зачем разбежалась? — удивился часовой. — Там осталась. Мы её пока особо не собирали, охрану, так что там и лежит себе спокойно.

— Вы пленных не брали? — спросила я. Даже странно, какой у меня тонкий голос. Но не дрожит — уже хорошо.

— А на что? — ещё больше удивился часовой. — Да они, леди, и не сдавались в плен-то.

— Молодцы, — сказал Клай. — Правильно. Наблюдайте за обстановкой, Эрл.

Я потянулась к створке ворот, но Клай отвёл мою руку, открыл сам. Всё-таки не хотел, чтобы я трогала, перестраховывался… а я не стала спорить.

Меня просто поразило открывшееся зрелище.

Между тремя длинными низкими зданиями вроде казарм или бараков, на квадратной площадке или плацу, в тусклом свете солнца, полузакрытого дымом, я увидела множество людей, сидящих и лежащих на земле. Они все казались страшно измождёнными — не просто худыми и бледными, а полупрозрачными, будто выходцы из-за Межи. Без возраста, но многие седые. Большинство — в остатках нашей красивой формы, некоторые — в зеленоватых лохмотьях, оставшихся от формы солдат Перелесья, иные — в заношенном белье или обносках обычной гражданской одежды. Неподалёку от ворот горели два костра, и наши диверсанты варили на них в больших котлах, судя по запаху, крепкий травник и похлёбку из копчёной грудинки с луком. Некоторые пленные ели из жестяных мисок, остальные, очевидно, дожидались своей очереди, но без голодного нетерпения, равнодушно — они казались глубоко погружёнными в себя.

Стояла тишина, странная для места, где собралось столько людей.

Тяпка не сунулась к ним — стояла рядом со мной и еле слышно поскуливала, посвистывала… мне показалось, что она сейчас завоет.

— Тут только солдатики, — сказал Клай. — И наши, и тамошние… не знаю, дезертиры, наверное. Или штрафованные. И гражданские из тех, кто попроще. Ребята их вытащили из бараков, кто смог — сами вышли. Я думал, им полегчает на воздухе, но, видимо, нужно время, чтобы они немного опомнились.

— Так, — сказала я, пытаясь дышать ровно. — Кто их жрал?

— Клопы, — сказал Клай. — Так они это называют. Кто твою кровь пил, братец? — окликнул он худого седого солдата, у которого на грязной заношенной форме каким-то чудом уцелел один ефрейторский погон.

Солдат с трудом поднял голову. С заострившегося воскового лица смотрели неожиданно юные глаза, он взглянул на меня и даже попытался улыбнуться:

— Дык… клопы же, леди… Серые, с ладонь… приходили в сумерки… и не отмахнёшься… вроде оторопи нападает…

— От них очень мерзко, да? — спросила я. — Нестерпимо, люди умирали от омерзения?

— От омерзения помирать — дело нежное, господское, — чуть усмехнулся солдат. — Помирали, да… только, по-моему, от бескровия умирали. И от потери сил… а так, конечно, очень гнусные твари.

Разговор немного оживил пленных — или моё присутствие, не знаю. Тяпка перестала дичиться, подошла — и солдат с тёмным от въевшейся копоти лицом, который, кажется, почти не существовал в реальности, погружённый в собственные мысли, вздрогнул, будто очнулся, и погладил её по голове. И увидел меня:

— Вот удивительно… неужели сама леди Карла?

— За вами вот пришла, мэтр! — сказала я как можно веселее.

— Как бы не поздно, прекрасная леди, — тихо прошелестел совсем уж немощный старик.

Как на нём оказалась наша форма? Как он оказался здесь?

— Сколько вам лет, мэтр? — спросила я.

— Тридцать один на Блаженную Арну, — шепнул старик.

Ужас окатил моё сердце жаром.

— А вам? — спросила я того, седого, кто рассказывал о клопах.

— Двадцать пять, — сказал он с той же чуть заметной печальной усмешкой. — Не похоже, леди?

Я взглянула на Клая — и он кивнул:

— Думаешь, не столько кровь…

— Сколько жизнь, — сказала я. — Хаэле, значит, около ста лет? Интересно, куда ещё шли их жизни… ах, как интересно, Клай! Чудовищно и прелюбопытно! Как жаль, что не вышло её тут же удушить, гадину…

Ярость подняла во мне Дар — и его отсвет чуть вернул живых красок лицам солдат, что оказались рядом со мной. Мои кулаки сжались сами собой, так что ногти впились в ладони.

— Как думаешь, Клай, эта гадина сдохла?!

Клай шевельнул плечом — человек бы пожал, фарфоровые были не так гибки:

— Во всяком случае, отток прекратился. Сейчас они чуть живее. Может, эта дрянь обратима? Просто время нужно?

— Мы непременно узнаем, — сказала я громко. — Надо с Ольгером поговорить, может, какая-нибудь алхимия поможет… и с Отцом Святейшим — может, отмолить можно…

Я была права: меня услышали. Пленные встряхивались и поднимали головы — может, начали надеяться.

— Братцы, — сказал Клай, — вам поесть надо. Даже если не хочется. Вы, главное, на этом свете удержитесь, а учёный люд в столице уж придумает, как вас вылечить.

— Непременно вытащим, — сказала я. — вот увидите, вытащим!

— Своих только? — с горечью спросил полулежащий на земле худющий парень без возраста в клочьях перелесской формы.

— А вы тут все свои! — крикнула я. — Кто против ада, тот и свой!

— А кто не против, — сказал седой, наш первый знакомец, — того ведьма в охрану брала. Или трупы таскать жрунам на поживу. Или ещё на какую подлость. Так и говорила: ну, рядовой, принесёшь присягу… мне… будешь жить!

— А вместо груди у ней — ощеренная башка, — темноволосый парень с совершенно белой чёлкой и висками, в рубахе, присохшей кровью к ране на плече, попытался привстать, но не хватило сил. Клай помог ему сесть. — Ей и присягать. Аду, значит.

— Мерзко, — простонал перелесец. — Лучше дезертиром, лучше сдохнуть…

— Они, значит, видят сквозь гламор? — спросила я Клая. — Как? Простые ребята же…

— Да она от них и не скрывала, — сказал Клай. — Скорее, наоборот. Если уж так перепугались, что присягнут, — никуда не денутся, будут служить как миленькие…

— Но ты сказал, это только солдатики, — напомнила я. — А Ланс…

— Тяжело тебя туда вести, — сказал Клай. — Зрелище… знаешь… не из приятных. Но я впрямь не знаю, что делать. Этот орёл-кавалерист нашёл на складе у железки какие-то пилюли, приглушают острую боль, говорит… дал, кому смог. Но, по-моему, это так… из рогатки по киту…

— Да не тяни ты! — рявкнула я. — Мне так только хуже!

— Ладно, — вздохнул Клай. — Идём.

Он повёл меня через площадь в самый дальний барак. Видимо, это место и среди пленных считалось зачумлённым, потому что они явственно старались держаться от него подальше: от всей человеческой массы барак отделяла полоса вытоптанной земли. И я понимала, почему: мы ещё не успели подойти вплотную, а Дар уже жёг меня до боли — и мне мерещился странный запах.

Не отвратительный, даже чем-то приятный. Как запах мокрой лесной травы, когда мы с Клаем шли в часовню на секретной базе поздним вечером. Густой зелёный запах… И напугал меня до одури. Я шла и думала о жутковатых мистических сущностях Перелесья.

Клай открыл дверь, рядом с которой валялись засов и сбитые замки, и густой зелёный запах чуть не удушил меня: в помещении было почти темно и пахло лесной травой, мертвечиной и кровью, но травой всего сильнее. А ещё я услышала безмятежный голос Ланса.

Он напевал, словно про себя: «Очаровательные глазки, очаровали вы меня… в вас столько прелести и ласки, в вас столько неги и огня…». Я просто представить не могла бы ничего более жуткого и ненормального, чем эта пошленькая песенка — и его тихий голос.

А Клай включил яркую электрическую лампу. И тут же кто-то простонал: «Свет… свет…» — будто свет причинял ему острую боль, и ещё кто-то охнул или всхлипнул.

Вдоль стен с двух сторон тянулись металлические решётки, к которым были привязаны или прикованы люди. Всю эту конструкцию — и решётки, и людей — обвивали тёмно-зелёные лианы. Я с ужасом, от которого подкосились ноги, рассмотрела: они врастали в тела и вырастали из тел, впивались в кожу и мышцы, разрезая, будто тонкие стальные струны. Но кровь почти не текла и ран было почти не видно. Только беспомощные люди, стоны, громкое дыхание — и зелёный монстр, то ли удушающий, то ли пожирающий их.

А Ланс тихонько напевал: «Очаровательные глазки, как я желал бы видеть вас…» — и я его увидела.

Его шикарная чёлка стала совсем седой, затрёпанного офицерского мундира было почти не видно под листвой. А лицо…

Он встретился со мной взглядом, узнал и улыбнулся.

Это было настолько нестерпимо, что я ухватилась за побег лианы — будто за раскалённую проволоку — и рванула.

— Ой! — вскрикнул Ланс. — Что вы, леди Карла! Не надо, больно!

— Ланс! — заорала я. — Очнись!

Он снова улыбнулся. Лучше бы вопил от боли, это не было бы настолько чудовищно.

— Она говорила: домой поедешь, к жене, — сказал Ланс тоном гимназистика-второклашки. Улыбаясь. — К куколке, понимаете, леди Карла! Обещала. Но, говорит, кое-что отвезёшь. Не в руках. Тебе ровно ничего не надо делать, только согласиться. Отвезти подарки тестю с тёщей. И останешься с куколкой… один…

Ланс улыбался, а по щекам его текли слёзы, о которых он явно не имел ни малейшего понятия. Он смотрел на меня совершенно чистым взглядом гимназистика — или, наверное, кадета — ребёнка, не артиллерийского поручика, не взрослого мужчины. И я этот взгляд еле выносила.

— Она говорила: тебе ничего не надо делать, только согласиться. Она каждый день приходит и спрашивает: хочешь поехать домой? А я вру, что не хочу… Вы мне снитесь, леди Карла? Или это снова она?

А загорелый парень рядом начал кричать — и я рявкнула:

— Клай, погаси свет!

И Ланс жалобно сказал:

— Не уходите, леди Карла!

Я погладила его по голове, как гимназистика:

— Мы с тобой вместе уйдём, не думай.

Клай погасил лампу, и пленные мало-помалу затихли. А Клай тронул меня за руку, шепнул:

— Как же мы их вытащим? Ты видишь — им худо от любой попытки… Я тут попробовал рисовать розы от адских сил, но оно вообще не реагирует, ни на одну… При этом ведь должен быть способ, должен… вот бы Валор нашёл архив Хаэлы!

Я взглянула на Тяпку. А Тяпка почему-то почти не волновалась: она с любопытством обнюхивала пол, засыпанный сухой листвой и опилками, землю пополам с навозом под решёткой и ноги Ланса. И у меня в голове начали появляться какие-то проблески.

Я потёрла клешню, которая чесалась, словно обожжённая. Прислушалась к Дару, который стоял во мне стеной, но…

— Клай, — спросила я, — а ты здесь демонов чуешь?

— Нет, — уверенно сказал Клай. — Точно нет. Знаешь… сейчас глупость скажу… у меня такое чувство, что оно в своём роде живое. Это растение. Не нежить.

— Поэтому и не реагирует на розы, — сказала я. — Это не адская тварь. Это перелесское что-то… какой-то их обряд, их фирменное чернокнижие.

— Проклятие! — заорал Клай так, что охнул пленник рядом.

— Ты что ругаешься? — удивилась я.

— Да нет! — радостно выпалил Клай. — Не я! Хаэла! Это проклятие, чернокнижное проклятие! Берёшь стихийную силу — ну вот, рост лианы этой — и им проклинаешь…

И я поцеловала его в закопчённую шершавую щёку:

— Ну конечно! Конечно, проклятие! Клай, чудо Божье, мы с тобой уже снимали, помнишь? Мы и не такое снимали! И сделаем снова! Я сейчас начну, а ты — ты поймёшь, когда присоединяться.

У меня пела душа. Я усадила Тяпку поодаль, резанула клешню прямо по ожогу — и принялась чертить окровавленным ножом. И запела, как когда-то во Дворце, заклинала чёрное зло развернуть острие на чёрное сердце, в котором зародилась ненависть. Найди, найди это чёрное сердце, вернись туда и останься там именем… и про себя перечислила пяток Тех Самых, которые были бы особенно рады видеть Хаэлу и о многом с ней побеседовать!

Я всей кожей — и Даром — сразу почувствовала, что всё делаю правильно. И Клай почувствовал и вспомнил, он присоединился, когда мы начали отпускающий обряд, — и вокруг нас зашелестело и зашуршало.

В тусклом, еле пробивающемся свете из окошек, скорее, напоминающих бойницы, мы оба видели, как шевелились ветви и листья — и как лианы растворялись, втягивались сами в себя. Дар бушевал во мне, как в вулкане, но сейчас это было совершенно блаженно — сейчас я явственно осознала, что Дар — Божий. И я — орудие Неба. Я резала себя и пела, и что-то страшно древнее принимало жертву, отступало, отступало — и потихоньку ушло совсем.

Они остались стоять — и кто-то сел, потому что его не держали ноги, а кто-то ощупывал себя, не веря глазам, и Ланс спросил с улыбкой, которая больше не вызывала у меня безнадёжного ужаса:

— Значит, вы настоящая леди Карла, да?

— Да, прекрасный мессир, — сказала я и вытерла своим рукавом его мокрые щёки. — Скоро к куколке поедешь. Без всяких мерзостей и предательства.

24

Меня разбудило осторожное прикосновение тёплой ладони к щеке.

Так поразило, что тёплая, — я вздрыгнулась, выдернулась из сна одним рывком, будто меня не погладили, а ударили. Живой?!

И Тяпка залаяла. Но весело: правда ведь, живой, но живой — Ланс, который сидел около меня на корточках, ничего ужасного. Я выдохнула — и увидела рядом Клая и Валора. Могла поклясться, что улыбаются оба, — спросонья, наверное: ничем ведь не изменились их фарфоровые маски.

А я сидела на целой груде новых перелесских шинелей, в какой-то маленькой каморке, где горела пятилинейная керосиновая лампочка, — для охранников, что ли. Хоть убей, не могла вспомнить, как сюда попала. И вечер сейчас или утро — тоже не понимала. Всё перепуталось от этого дыма.

— Простите, — сказала я. — Сама не знаю, как это я заснула. Наверное, это потому, что слишком много съела…

— Даже не доела, — ласково сказал Клай. — Заснула с миской на коленях, бедная леди-рыцарь. Я отнёс тебя под крышу, ребята притащили со склада эти шинели, чтоб было помягче, и мы с Лансом караулили, чтобы никто не вздумал тебя будить. Но, видишь, прибыл мессир Валор. И привёз зеркало.

— Зеркало? — поразилась я.

Валор кивнул. Ну чувствовала я его улыбку, чувствовала — даже когда он молчал!

— Простите, что разбудил вас, милая деточка, — сказал он. — Мне очень жаль, что я помешал вам как следует отдохнуть после такой тяжёлой работы, но я к вам с важнейшими вестями. С вами желает побеседовать государыня.

— Вильма! — завопила я радостно и тут же перепугалась снова: — В зеркале?

— Не беспокойтесь, дорогая, — сказал Валор. — Никакой опасности нет. Но есть потрясающие новости. Вечером приходили вампиры: мессир адмирал и наш сердечный друг Ричард. Они всё видели и, полагаю, сообщили обо всём государыне в подробностях. А она сама позвала меня в зеркало четверть часа назад, но, несомненно, имела в виду беседу с вами, деточка. Поэтому я попросил мессиров военных помочь доставить зеркало сюда. Мне кажется, что здесь… гхм… надёжнее, вернее, что ли… Всё-таки тот корпус, где обитала Хаэла, — очень дурное помещение.

— А который сейчас час? — спросила я.

— Пятый час утра, — сказал Клай. — Все живые спят, кроме мессира Ланса.

— А ты как себя чувствуешь? — спросила я Ланса.

Ярко вспомнила, как он пел про очаровательные глазки, — и меня передёрнуло.

— Лучше, — сказал Ланс. — Спасибо, леди Карла. Сейчас уже всем лучше, даже обокраденным солдатикам… скажите, мессиры, мне кажется — или те, что выглядели совсем древними старцами, к сумеркам смотрелись бодрее?

— Возможно, эта порча обратима, — сказал Валор. — Я полагаю…

— Валор, милый, — сказала я, — это мы, конечно, обсудим, простите. А как, Вильма сказала, я должна её позвать? Или она позовёт?

— Зовите, — сказал Валор. — Государыня обещала не отходить далеко от зеркала.

Он сделал шаг в сторону — и я увидела стоящее у стены большое рабочее зеркало с грубо содранной рамой.

— Ох, сейчас! — я поспешно достала пузырёк с сиропом Ольгера и принялась его откупоривать, чуть не ломая ногти. Меня ужаснула мысль, что Вильма ждёт, не спит, в такой час, когда даже вампиры уже стараются быть поближе к своим гробам.

Валор поправил фитиль в лампе и обозначил мне прощальный поклон:

— Мы оставим вас, деточка. Государыня не упоминала о том, что мы должны присутствовать при вашей беседе. Если мы понадобимся — будем снаружи. В настоящий момент здесь абсолютно безопасно.

— Конечно! — пробормотала я, едва справившись с пробкой.

Мои друзья вышли, Клай прикрыл дверь, а я уселась на пол и торопливо начертила на довольно-таки тусклом стекле знак вызова.

И Вильма возникла в глубине зеркала едва ли не тут же, как я закончила рисовать. Её глаза сияли в свете свечей, она куталась в шаль — моя государыня, которой мне не хватало до острой боли.

Я прижалась ладонями к ледяному стеклу. Мне хотелось расплакаться.

— Ох, Вильма!

— Карла, дорогая, — сказала Вильма, тоже прижимая пальцы к стеклу, — как же моя душа болела за тебя все эти дни! Ты осунулась, моя милая сестрёнка, у тебя синяки под глазами, губы обветрились… как же тебе досталось! Моя сестрёнка — воин, а я — здесь, в безопасности…

— Думаешь за всё побережье, — кивнула я. — Ещё не хватало тебе снова рисковать собой. А я в полном порядке, ты не думай…

— Хорошо, сестрёнка, — Вильма приблизила лицо к стеклу. — Слушай. Завтра в Синелесье, прямо рядом с вашим объектом будут послы, направляющиеся к нам в столицу из Перелесья. Мессир Вэгс из дома Повилики, он перелесский дипломат, а с ним группа военных чинов, их охрана и газетёры…

Если бы Вильма сказала, что сюда летят в крылатых гробах рогатые твари из ада, чтобы бомбить нас горящей серой, я бы меньше удивилась.

— Послы?! — переспросила я. — А какого демона полосатого им тут надо?

Вильма улыбнулась — и её лицо стало совсем живым в мерцании свечей:

— Карла, цветик, они направляются ко мне, чтобы подписать мирный договор.

— Мир?! Ой, оставь, этого не может быть!

Виллемина, улыбаясь, смотрела на меня.

— Никогда Рандольф не согласится! Да он сам послов отозвал!

— Ты политически верно мыслишь, дорогая. Этих послов отправил не Рандольф, — улыбнулась Вильма. — Я даже не уверена, что бедный государь, связавшийся с адом, до сих пор жив.

Я порадовалась, что сижу на полу: стояла бы — села бы.

— Рандольф умер?!

— Если он мёртв, то его убили, сестрёнка, — сказала Виллемина. — А если ещё жив, то, полагаю, доживает последние часы.

Видит Небо, я много раз просто мечтала о том, как Рандольф умрёт ужасной смертью — за всё, что он учинил на нашей земле и со своим народом тоже. Но сейчас у меня по спине проползла ледяная струйка ужаса.

— Господи, — пробормотала я. — Так что ж, там у них был дворцовый переворот? А у Рандольфа же дети маленькие, да ведь? Наследнику сколько — десять лет, одиннадцать… Кто же регент?

Вильма опустила ресницы, затенив сияние глаз.

— Я бы весьма порадовалась за юного принца Лежара, если он сумел избежать смерти. Нет, дорогая. Это не переворот. Путч.

— Путч… — когда-то я слышала это слово, но сейчас никак не могла вспомнить, что оно значит. — Путч — это когда…

— Это когда власть берёт силой группа заговорщиков, — подсказала Виллемина. — В нашем случае — мессир Норфин из дома Седых Елей, маршал перелесского двора, и его, очевидно, доверенные люди. Военные, контрразведка…

— Маршал убил своего короля? — еле выговорила я.

— Да. И это стало возможным благодаря вашей операции. Пока Хаэла Междугорская была жива и в силе, о попытке переворота рискованно было даже думать. Но ты же понимаешь, дорогая, как яростно военные ненавидели чернокнижников при перелесском дворе?

— Ох, — только и смогла сказать я. — Ты узнала от вампиров? Про Хаэлу?

— От Ричарда, — кивнула Вильма. — И немедленно дала знать мессиру Норфину.

— Ты?!

Я думала, что хорошо знаю Виллемину. Но иногда она меня поражала.

Она победительно улыбнулась, и огни в её глазах снова вспыхнули.

— Я переписывалась с ним с тех самых пор, как мы впервые побеседовали с Ричардом, сестрёнка. Наша внешняя разведка во времена прекраснейшего государя Гелхарда пыталась ловить рыбку без крючка, этому имелись самые веские причины… но в последнее время всё изменилось. Вампиры, вампиры. Общаясь с кланом Ричарда, я нашла там настоящий бриллиант: старого вампира, состоящего с мессиром Норфином в давнем родстве. Эглир из дома Седых Елей, представь… нашим с Норфином почтальоном стал его собственный прапрадед.

Я только присвистнула. Виллемина рассмеялась:

— Ах, дорогая сестрёнка! Мессир маршал мог сколько угодно подозревать в злодейских кознях чужую королеву, ведьму, адскую куклу… но собственного прадеда, пришедшего из долины смертной тени… о! Тайны рода, видишь ли! И кое-какая общая жестокая правда… окопная. Самое удивительное в этой истории — то, что ни Эглир, ни, тем более, я не подталкивали мессира Норфина к безумной мысли о путче. Это сделали Хаэла, то отношение, которое сформировалось при весьма чернокнижном дворе к военным аристократам, простецам, крепким в старой вере, и эта самая обжигающая окопная правда. Беда в том, что никто из этих самых военных аристократов в принципе не мог ни повлиять на короля, ни возразить Хаэле. В сущности, они сами ощущали себя не только бессловесным пушечным мясом, но и жертвенными животными на адском алтаре. Я была готова способствовать, помогать деньгами или оружием… но ведь ты понимаешь: ни деньги, ни оружие — не орудия против ада. И я убеждала мессира Норфина дождаться удобного момента… смертельно боясь, что Прибережье не переживёт этого ожидания. Сделала ставку на фарфоровых воинов, потому что мне в них мерещилось нечто…

— И мы с фарфоровыми добыли тебе голову Хаэлы, так?

— Вы с фарфоровыми переломили войну, Карла, — серьёзно сказала Вильма. — Добыли нам победу, которую нельзя, просто нельзя было вырвать никак иначе. Ах, милая моя сестрёнка, у нас ведь не было шансов — вообще, никаких! Я не успела, я видела, что промышленность не тянет, армия нуждается в реформах, я не успела и не успевала… Мы могли отбиваться только на море, потому что Гелхард всё же ухитрился сохранить флот, но это не спасло бы Прибережье… Всё во мне леденеет, когда я думаю, чем мы рисковали. И вот я вложила всё, что сумела наскрести, в фарфоровую гвардию, а они — и ты — добыли победу.

— Какую-то странную… — пробормотала я.

Виллемина победительно улыбнулась:

— Драгоценная моя сестрёнка, какая разница!

— Он предал своего короля…

— Спроси у Ричарда, что он об этом думает, — Вильма погладила стекло ладонью. — Милая, чистая, светлая Карла, прости. Я всей душой люблю Прибережье, всё ему отдала — и отдам всё, что осталось, не сожалея. Мы не отдали страну аду, сестричка. Мы сохранили жизни, наша экономика ещё трепыхается — и мир спасёт её от гибели.

— Но дыра в ад в Святой Земле, — заикнулась я.

Виллемина вздохнула — и я вдруг почувствовала, насколько она устала. Как живая девушка.

— Милая Карла, — сказала она тихо, — то, что вам удалось закрыть дыру в Синелесье, — видимо, особая милость Божья. Ты уверена, что это можно повторить в Святой Земле теми же силами? Промолчу, что для этого мне придётся не нашу территорию защищать на ширину линии фронта, а прямо отправить диверсантов за Перелесье, в резиденцию самого Иерарха… Ставлю собственную фарфоровую голову против твоего любимого черепахового гребня, ничем не рискуя: это вызовет новую войну, сестричка. Со Святой Землёй, богатой и могущественной. И её союзниками, несомненно.

— Святая Земля всё равно ввяжется, — вздохнула я. — Ведь Святой Альянс…

— Развалится, — махнула рукой Вильма. — Этого я могу добиться — и добьюсь. Из этой войны мы выйдем чистыми, как первый снег, оплотом света на пути ада. Я больше никогда не буду играть по чужим правилам, дорогая. Меня застали врасплох, потому что я получила тяжёлое наследство, но это не повторится.

Я смотрела на неё, слушала металлические нотки в её голосе, впитывала её решимость, как сухой песок впитывает воду, — и у меня потихоньку отлегало от сердца.

— Ты считаешь, я веду нечестную игру? — спросила Вильма весело.

— Ага, — брякнула я. Улыбнулась ей.

— Ах, где же нынче благие короли! — хихикнула Вильма. — Бедный Рандольф? Или Майгл Святоземельский, который понятия не имеет о войне с адом? Нет уж, политика — игра без правил! Меня ударили, когда я пыталась подняться на ноги, — удивляться ли, что я выбрала момент для удара в спину? А ты, как я почувствовала ещё там, в балагане, моё истинное оружие, моё главное оружие, моё непобедимое оружие… и не красней!

— Я просто никак не могу всё это до конца понять, — призналась я.

— Скоро наступит мир с Перелесьем, — сказала Виллемина. — Это ты понимаешь, милая моя Карла? Мы получим как минимум хорошую передышку — и сможем собраться с силами. Остался последний рывок: тебе надо встретить послов. С тобой будет прекраснейший мессир Валор, который всё знает, так что встреча не составит труда… А как чувствует себя мессир барон Чистоводский? Насколько я могу судить, ему лучше?

— Ты запросто можешь обрадовать Мельду, — сказала я. — Ланс пришёл в себя. Выглядит он ужасно, но это пройдёт, ему нужно только отлежаться и отъесться. Зато он похож на себя и говорит здраво… Честно говоря, я думала, что он того… сошёл с ума от пыток. Нет, пронесло — видимо, это было действие проклятия, а не безумие.

— Превосходно, — сказала Виллемина. — Лучше и ждать было нельзя. Вы с мессиром Валором представите мессира барона послу и его свите. Даже если наш бедный друг мессир Ланс будет чуть-чуть не в себе — не страшно. Насколько я поняла мессира Валора, барон — единственный выживший пленный такого серьёзного ранга?

— Я не знаю, — созналась я. — Если Валор тебе так сказал, значит, так и есть: наверняка он общался с пленными.

— Превосходно, — повторила Виллемина. — Вот вы и покажете мессирам перелесцам, как адские прихвостни страшными пытками пытались вырвать у юного прибережского аристократа согласие предать свою семью, страну и корону. И вообще… не стесняйся, дорогая, покажи им всё. В подробностях. Если у их газетёров будут светописцы — позволь им сделать светокарточки всего, что они захотят запечатлеть. Полагаю, они пробудут на вашем объекте до подхода наших передовых частей. Там будут медики, алхимики и некроманты, привезут ещё еды, медикаменты, одежду — в общем, помогут несчастным пленным прийти в себя, чтобы вместе с нашей армией вернуться домой. Но тебя я жду в столице вместе с послами. Жду тебя, мессира Валора, мессира Ланса и нашего драгоценного Клая. Вас будут сопровождать кавалеристы, на всякий случай и для пущей убедительности. И я попросила бы проводить прекраснейших мессиров послов теми самыми непростыми дорогами, которыми шёл эскадрон… по крайней мере — по возможности. Я бы хотела, чтобы они увидели собственными глазами как можно больше.

— Ну вот, — сказала я. — Знаешь, мне проще договориться с демоном, чем с этими всеми… газетёрами, послами и прочей… это самое… почтеннейшей публикой.

— Бедная Карла, — ласково и лукаво сказала Вильма. — У меня нет сердца, я безжалостна, я снова отправляю тебя в бой с чудовищами. Но ведь это именно потому, что у тебя есть опыт и ты умеешь побеждать чудовищ.

— Прекраснейшая государыня мне просто льстит, и всё, — сказала я. — Беспардонно. Льстит. Потому что этих чудовищ я не умею.

Виллемина молитвенно сложила руки:

— Ах, дорогая, это последний бой нашей войны, мы с тобой должны его выиграть. Нам надо победить окончательно — и закрепить эту победу. Милая моя сестрёнка, тебе не придётся туго шнуроваться, блюсти этикет и даже быть с ними особенно любезной. Я скажу больше: если ты на них наорёшь — это не помешает делу, уверяю тебя. Может быть, даже пойдёт на пользу. И не позже чем через три-четыре дня ты уже будешь в столице — и забудешь этих дипломатических монстров навсегда, как кошмарный сон.

Я невольно улыбнулась:

— Ну что же мне остаётся! Хорошо, я буду себя вести, как старик-гид на развалинах языческого капища в Голубых Гаванях. Если мессиры соблаговолят поглядеть налево — они увидят обломок той самой стены, на которой была легендарная фреска с Морской Девой. Если мессиры присмотрятся — вот, пятка Девы даже уцелела под грузом лет…

Вильма звонко рассмеялась, так что даже вскочила и гавкнула дремавшая рядом с зеркалом Тяпка.

— Идеальный тон, дорогая! Вот так и говори с ними. А я наберусь терпения — и буду ждать тебя, как рассвета после долгой ночи. Мы молодцы.

Теперь ты поспишь, хотела сказать я, но тут за зеркалом послышались лёгкие шаги, и я услышала тихий голос Друзеллы:

— Государыня, прошу меня простить, но вы распорядились срочно сообщить вам, когда прибудет мессир Броук…

Вильма порывисто вздохнула. Она уже была совсем живая в неживом теле.

— Прости меня, сестрёнка. Мне надо бежать. Это очередное настолько важное дело, что оно не терпит даже пяти минут.

— Ты когда-нибудь спишь? — вырвалось у меня.

— Мы с тобой когда-нибудь выспимся, цветик, — улыбнулась Вильма. — Когда будем старенькие, будем носить кружевные чепчики… и научимся вязать носки и варежки. Удачи тебе, леди-рыцарь!

— И тебе, — успела сказать я.

И зеркало погасло.

Мне больше ничего не оставалось, кроме как вздохнуть, свистнуть собаку и пойти обсуждать положение с друзьями. Мне не хватило Вильмы. Мне хотелось жаловаться Валору на свою горькую судьбу. Мне хотелось обнимать Клая. Но я понимала, что всё это не те действия, которые могут привести хоть к какому-то годному результату.

Поэтому я просто сказала:

— Значит, так. Валор ведь всем рассказал, да? Делать нечего, придётся как-то принять этих упырей — и с дипломатическими целями сделать вид, что они вовсе не упыри.

На том и порешили.

25

Самое обидное — что они добрались только на следующее утро. Больше чем через сутки. Хуже всякой улитки.

Я бы истерзалась ожиданием, но положение спасло то, что было абсолютно некогда. Навалилась невероятная куча дел, которые необходимо было переделать срочно, — и мы все сбились с ног.

Во-первых, с пленных явственно спало проклятие. Я сходу заметила уже утром: даже самые измождённые теперь не выглядели дряхлыми стариками, каким-то образом к ним мало-помалу возвращалось украденное время. Надо думать, что оно просачивалось из тех, кто это время воровал, подумала я. Что-то мне подсказывало, что мы ещё узнаем немало интересного, — и это даже заставляло смириться с необходимостью общаться с гнусными перелесскими газетёрами.

Хоть эти гады наверняка до переворота писали страшные гадости про нас, про мою Вильму и вообще про Прибережье. А теперь будут изображать трогательных птенчиков, знаю я.

Но неважно. Наши пленные приходили в себя — и, очнувшись, вспоминали, что давно голодны, ранены… Интересная штука: пока они потихоньку умирали — им уже было всё равно, все чувства притупились. А теперь жизнь в них возвращалась — и боль вернулась, и все обычные человеческие неприятности и неудобства. И из печальных призраков пленные превратились в живых солдат, которые жаловались на боль в ранах, ворчали, что еда на складе у железки уцелела, а почти всё спиртное оказалось в той части, где был взрыв, что и еда воняет дымом, но хорошо, что есть хоть такая… Ждали медиков. Валор, Дингл, который в другой жизни был военфельдшером, и двое диверсантов, взявшихся помогать, пытались в меру сил облегчить раненым это ожидание. Ещё до моей беседы с Вильмой вампиры, оказывается, перекинули через зеркало посылку от Ольгера, у наших санитаров-добровольцев теперь были обезболивающий бальзам, очищающая сыворотка, которой полагалось промывать гноящиеся раны, мазь от ожогов и много бинтов — целое богатство, но всё равно оказалось мало.

Во-вторых, мы с Клаем, Хельд и призрак Индара все вместе разгребали весь кошмар в штабном корпусе плюс разбирали артефакты, архив и прочее имущество Хаэлы. Страшно грязная была работа, я с удовольствием бы перевесила её на кого-нибудь другого. Но у диверсантов, несмотря на блёстки Дара, не хватало сил, а Валор был слишком занят с живыми, которым его помощь важнее. Волей-неволей пришлось возиться со всей этой мерзостью.

Нам неожиданно очень помогал Хельд. Мы ему, конечно, рассказали, что сюда едут перелесцы заключать мир с нашей королевой. Хельд вдруг пришёл в восторг и ажитацию.

— Да что вы говорите! — причитал он в полном экстазе. — Как, вы говорите, зовут этого маршала? Норфин? По всему похоже, что достойный человек! Надо же, и в Перелесье попадаются настоящие военные и аристократы, даже удивительно!

Индар, выпущенный из ловушки под честное слово и обещание помочь с архивом, не возмущался громко по многим причинам, но промолчать тоже не мог — и еле слышно пробормотал как бы про себя:

— Вот оно, болото! Предатели у них — достойные аристократы… чем гнуснее подонок, тем громче они восхищаются… языческое отребье…

У Хельда вспыхнули бледные щёки.

— Ничего! Вам, перелесцам, ещё отольётся! Всю историю гребли под себя, наживались за счёт соседей, грабители и убийцы! Заболотье скоро станет свободным, вот увидишь! Это хорошо, что ты до конца не сдох: поглядишь ещё на знамёна с папоротником…

Они принялись яростно пререкаться, поминая королей Перелесья до семьдесят седьмого колена, кошмарные языческие культы заболотцев, не менее кошмарные традиции перелесцев, каменные алтари в излучинах рек, чернокнижие, которым владеет каждая перелесская старуха, и ещё много чего, громко звучащего, оскорбительного и спорного. Мы с Клаем в их перебранки не встревали, у нас было по горло работы. Я только поражалась, что эти двое ухитрялись как-то работать вместе и друг друга не убить.

Хаэла, похоже, умела поддерживать дисциплину среди подчинённых.

— А ты что думаешь об этом Норфине? — спросила я Клая тихонько, когда мы рылись в бумагах.

— Для побережья это прекрасно, — сказал Клай невозмутимо. — Ему бы до войны устроить этот бунт, так и вовсе хорошо бы получилось. Наверное, сейчас про него будут писать только в превосходных степенях, по обе стороны границы: войну остановил, молодец.

— Да я не про это, я — по-человечески…

— А по-человечески — жутко, конечно, — Клай вдруг вздрогнул и отодвинул высоченную пачку папок с местной бухгалтерией, счетами за артефакты, еду, алхимические составы и прочим подобным. — Взгляни, леди-рыцарь: похоже, здесь у нас потайной несгораемый шкаф.

Дверца несгораемого шкафа была здорово замаскирована — покрашена в тон стене и сливалась с ней так, что не разглядишь и с пары шагов. Наверное, какая-то защита на этой дверце тоже имелась, но мне, как и Клаю, явственно померещилось, что от шкафа тянуло чем-то…

Не плохим. Но необычным.

И мне показалось, что не изнутри, а снаружи. Будто кто начертил пальцем указательный значок: не видно, но ощущается.

— Индар, — окликнул Клай. — Отвлекись на минутку. Что у твоей леди тут лежало?

Индар, ещё взъерошенный и растаращенный в пылу перепалки, только зыркнул:

— Вот же дохлая сволочь, головню ему в глотку! Руки у него чесались везде понаоставлять своих автографов, ни при жизни, ни в посмертии не мог обойтись, зараза! — и тут же дёрнул к Хельду, доругиваться и мешать ему чистить стеллаж с артефактами.

Так мы и нашли архив Марбелла — самое ценное, что у Хаэлы было. Похоже, архив этот ей не в наследство достался: небось, украла или у кого-то перекупила. Слишком уж дух отчаянно её ненавидел… ну и всё-таки сильный он был и талантливый некромант, как ни посмотри, если ухитрился достать Хаэлу аж из-за Межи. Не каждый такое может.

Нам страшно хотелось немедленно почитать его записки, но вокруг было так мерзко, что мы решили: сначала хоть немного приведём тут всё в порядок, чтобы приезжие простецы хотя бы не падали в обморок с непривычки, не тошнили на пол и не пытались сбежать. Мы видели по пленным: они должны бы притерпеться к местным прелестям, но близко к этому корпусу не подходили, сюда не совались даже Ланс и его товарищи по несчастью. Чтобы почувствовать, насколько здесь ужасно, и Дар не требовался — только незабитое чутьё.

Зверям не нужен Дар, чтобы бояться бойни.

За день мы вымели из штабного корпуса такую прорву мелкой и мельчайшей нечисти, такую тучу гнусных тварей, питающихся болью, смертями и прочими кошмарными вещами — я в жизни не видала, чтоб их было столько в одном месте. Некоторых тварей я вообще раньше не видела, и Клай тоже сильно удивился. Но Хельд воспринимал их как должное.

— Ой, да они всегда вьются в местах, где многих пытали или казнили! Это даже не верхние круги ада, а так… накипь. Даже в Заболотье, на Площади Правосудия, плаха уже так… средневековая декорация… а вот таких, с шипами, там до сих пор можно наловить. А уж в Перелесье-то, в столице — там вообще полно таких мест. Виселица-то в Старом Замке — до сих пор вполне действующая, да и с узниками там обращаются не нежно.

Мы с Клаем только переглянулись. Какое спокойное и уютное место Прибережье, подумала я — и тут же сообразила: если в местах, где казнили пиратов, не встречаются вот такие, с шипами, то вовсе не факт, что там нет других. Водяных.

Дело местных традиций.

Как бы то ни было, к приезду гостей даже в штабном корпусе было значительно чище.

Что интересно, баррикады наши военные не разобрали. Майр прямо сказал:

— Я этим типам не доверяю. С них станется солгать государыне и устроить тут какую-нибудь подлость. Мы сперва тщательно их проверим, поглядим, что за послы такие, а потом уже будем о мире говорить… Правильно же, Клай?

— Как минимум удостоверимся, что они все — простецы, — сказал Клай. — И что никакую порчу они на себе не тащат.

И переглянулся с Валором, а Валор сказал с готовностью:

— Я сам проверю, дорогой Клай.

А на рассвете прилетел дракон. Не просто какой-то там дракон, а мой друг Ландеон — и, несмотря на всю драконью суровость, был откровенно рад нас видеть.

Принёс донесение нашей небесной разведки:

— Перелесцы едут по тракту, идущему вдоль железки. Не слишком быстро, но к полудню будут здесь, если их что-нибудь не задержит. А наши передовые части, что подходили с юга, остановились, перейдя старую границу, у Белой Рощи. Оттуда к вам идёт только гренадерская рота, сопровождает медиков и обоз с продовольствием и медикаментами. На нём и раненых вывезем.

— Много их? — хмуро спросил Майр. — Дипломатов этих… перелесских?

— Нет, — сказал дракон. — Этот высокопоставленный чин с кем-то из приближённых едет на моторе, мотор выглядит очень мощным, говоря откровенно — более мощным и быстрым, чем прибережские. Его сопровождают конные, около двух десятков, и четверо на мотопедах трёхколёсных. Прямо скажем, не конвой военного времени.

— Да просто разгильдяи какие-то! — сказал Майр. — Вот нападёт на них кто-нибудь по дороге, а на нас свалят. И конец всем разговорам о мире…

— Резонно, — сказал Клай. — Легкомысленные.

— Экхильд отправил наших их сопровождать, — сказал дракон самодовольно. — Мы их ведём, доберутся в целости и сохранности.

— Великолепно! — воскликнул Валор. — Это очень хорошее решение. Вы меня успокоили, дорогой Ландеон.

— Угу, — сказала я, с тоской думая, что уложить волосы всё-таки придётся.

Милая-милая леди Друзелла, где вы!

Потом я честно попыталась привести себя в порядок в будуаре Хаэлы. Место было редкостно мерзкое, зато светлое и с огромным зеркалом, закрытым десятью рамками с полудюжиной степеней защиты. Зря я, конечно, смотрелась в это зеркало.

В нём отражалась отчаянная обветренная девица с причёской модели «овцу давно не стригли», с красной царапиной на щеке, в грязном, закопчённом и забрызганном бурыми пятнами кителе.

— В общем-целом ведь и мы все — не лучше, — заикнулся Клай.

— Конечно, в перелесских-то шмотках, — буркнула я. — Ободрать их нашивки и прицепить наши — дело десяти минут. Тебе их мундир прямо идёт, хоть и зелёный. Конечно, вы смахиваете на дезертиров, если не приглядываться, но всё равно это лучше, чем было. А на мне эти мундиры висят, как балахон на святом наставнике… что ж они все тут были такие здоровенные, эти перелесцы! Рубашку-то я поменяла, но ведь её не видно…

— А может, порыться в тряпье Хаэлы? — предложил Клай.

Меня передёрнуло.

— Лучше я в саван со старого трупа завернусь!

— Да брось, — Клай широким жестом обвёл будуар и показал выбитую дверь в гардеробную. — Там у неё столько всякого барахла, что она наверняка половину не надевала. Не пойму, для чего было тащить на эту базу столько тряпок. Перед зеркалом крутиться? Или у неё тут просто запасы хранились?

— Хм, — задумалась я. — А знаешь, в этом что-то есть. Такое чувство, что она сюда тащила, как сорока… а может, впрямь перед зеркалом крутилась… Потом Индара спросим.

Индара я отослала за дверь. Нечего ему на меня пялиться, пока я одеваюсь. Клай — другое дело, ему можно. Мы вместе пошли в гардеробную Хаэлы, хоть меня и передёргивало, будто весь пол тут был усыпан живыми тараканами.

Потому что вся гардеробная была изрисована охранными звёздами и знаками, откидывающими чужой глаз. А на полу перед собственно гардеробом красовалась очень странная звезда с двумя степенями защиты — не вызова, а будто бы связи… Наступать на неё отчаянно не хотелось.

— Видишь? — Клай показал на эту звезду на полу. — Вот так она устраивала себе этот гламор, который как крепостная стена. Через связь своего, можно сказать, личного демона с его адской роднёй. Одевалась, стоя в этой штуке, глядя в зеркало напротив, и, видимо, словами, приказами доводила свой внешний вид до совершенства.

— Фу! — я сморщила нос и открыла шкаф, нагнувшись над звездой: никто бы не заставил меня в неё наступить.

У-у, в чём она тут ходила… в каких-то, сказала бы я, робронах из кроваво-красного бархата, в немыслимых костюмах, не мужских и не женских — с бархатными вишнёвого цвета панталонами и блузой с широченными рукавами в золотых кантах, с гвардейскими лосинами эпохи ещё до Валора и чем-то красным, в кружевных фестонах, в корсажах, чуть ли не в трико…

— Вкус у неё какой-то… — сказала я, рассматривая это всё. — Какой-то… балаганный…

— Кто знает, где она начинала карьеру, — мрачно сказал Клай. — И почему озверела. Ведь не сроду же была гадиной…

Меня передёрнуло. Но, как ни странно, стало чуть легче на душе. Я не стала переодеваться целиком, только сняла задрызганный, прожжённый и воняющий адом китель — и надела вместо него бархатную куртку цвета запёкшейся крови. От куртки почти не несло адом: видимо, Хаэла не успела её поносить.

Куртка была очень свободна в груди — рассчитана на демона. Но больше ничего я всё равно не смогла подобрать. Я неизвестно где и когда потеряла свой гребешок, поэтому мы с Клаем залили кипящей водой расчёску Хаэлы, вымыли, почистили от того, что могло на неё налипнуть кроме грязи, и я кое-как причесалась. Натыкала в волосы шпилек — не восхищало, но хотя бы не выглядело так, будто я только что подметала пол причёской.

— Леди-рыцарь, вы прекрасны, — сказал Клай. — Тебе идёт красное.

— Терпеть его не могу, — сказала я мрачно.

Вот тут-то в будуар и ввалился Хельд:

— Леди! Мессир Клай! Вас зовут, прибывают эти… из Перелесья!

26

Этот мессир Вэгс точно был из мессиров миродержцев старой формации. Живописный такой, в благородных сединах, под воротник завязывал не галстук, а платок, как некоторые пожилые аристократы, которые хотят подчеркнуть свой консерватизм, аристократизм, твёрдые устои и всё такое. И лицо приятное, не злое и не глупое.

С ним в моторе ехали мессир референт, помоложе, но тоже такой весь подчёркнуто аристократичный и лощёный, и неожиданно перепуганный человек, о котором мне хотелось сказать «мэтр», а не «мессир», — взъерошенный какой-то, с бегающими глазами. Оказалось, что всё-таки мессир, референт королевского дома по делам прессы. Главный газетёр, в общем.

А остальные газетёры приехали на мотопедах. Первый раз я видела такой транспорт: наподобие тяжёлого велосипеда с мотором, сбоку к велосипеду прицеплена этакая тележка на одном колесе. Кошмарная штуковина, по-моему: они после дороги были пыльные, ошалевшие, озирались дико. Но из этих тележек выгрузили и светописцы, и роликовые фонографы. Серьёзно подготовились.

Забавно, что у их кавалеристов физиономии были не менее ошалелые, чем у газетёров. И взгляды нервные. Им всё это явственно не нравилось. Тем более что пришлось пробираться мимо громадной полусгоревшей многорукой гадины, а встречать их подошли не только наши фарфоровые, свободные от караулов, но и те пленные, что получше себя чувствовали. И выражения лиц у них были не то чтоб «сейчас они в рыло огребут», но с ясно читающимся «любопытно просто в глаза посмотреть этим конченным сволочам».

А фарфоровая братия просто держала их на прицеле. Незатейливо.

И Валор радушно сказал:

— Счастлив видеть вас и вашу свиту, прекраснейший мессир Вэгс. Надеюсь, вы хорошо доехали. Не сомневаюсь, что в этом, помимо прочего, так же заслуга и драконов, обеспечивших вам безопасность. Полагаю, что выражу общее мнение всех находящихся здесь жителей побережья: мы рады, что полномочные представители власти Перелесья и прекрасные мессиры пресса наконец увидят это место своими глазами и смогут сделать соответствующие выводы.

Вэгс справился с собой, хоть и с заметным трудом.

— А вы — Валор из дома Поющих Ив, барон Тиховодский? — и после некоторой лёгкой заминки продолжил: — Весьма рад видеть вас, мессир. И прошу простить меня и моих спутников. Зрелище весьма… непривычное.

Вот тут-то меня какая-то мелкая потусторонняя гадость и дёрнула.

— Это ещё что, мессир Вэгс, — сказала я. — Вот там, дальше — вот там будут вам непривычные зрелища. Меня государыня уполномочила всё вам показать, так что готовьтесь. Я так и намерена. Показать. Всё.

Валор опустил ресницы — прищурился, как кот:

— Помилосердствуйте, дорогая.

— Да с чего бы, — фыркнула я. — Вот этот важный господин, ещё и посол, общается с вами так, будто вокруг никого нет. Ну да, и впрямь, чего ж там церемониться с рыбоедами-то… Только мне что-то кажется, что по нынешним временам так уже не пойдёт.

Вэгс переменился в лице — аж побледнел. И попытался улыбнуться:

— Что вы, леди Карла! Особо предупреждён о вас, леди Карла!

И я поняла: да он просто в ужасе! А на мне красная тряпка Хаэлы, вот же умора!

Но что-то мне было совершенно его не жаль. Понимает, на что способен придворный некромант — любого пола и возраста? В том числе и женщина? Хорошо их там Хаэла обучила! И я совершенно не намерена облегчать ему жизнь. Будь жива хозяйка этой красной куртейки — мы бы с этим Вэгсом не разговаривали. Он бы сидел где-нибудь в зале совета в перелесской столице, и слушал, как их доблестная армия с помощью их ручных демонов убивает наших людей и жжёт наши города, и молчал бы в тряпочку, потому что слишком опасно было чирикать.

— Надеюсь, — сказала я, — имущество вашей свиты проверять не надо? Никаких посторонних артефактов у вас нет?

Видимо, выражение у меня было очень приятное, потому что смотреть на Вэгса было просто жалко. Зашуганный аристократ — душераздирающее зрелище.

— Что вы, прекраснейшая леди Карла, — сказал он. Изо всех сил пытался как-то сохранить лицо. — Мы ведь понимаем, как важна эта миссия…

— А вы что скажете, Валор? — спросила я.

Он ухитрился улыбнуться — и глазами, и тоном:

— Всё чисто, дорогая. Всё у них чисто. Они все лишены Дара, простые честные люди. Угрозу могли бы представлять только артефакты, но, как мы с вами ощущаем, ничто не указывает на их присутствие.

Клай и Майр дали подчинённым демонстративную отмашку, чтобы те опустили пулемёты. И вся эта делегация втянулась на территорию закрытой зоны. Засолить меня в бочке с килькой, если хоть один из них хотел туда заходить!

Мы им показали!

Живые лошади впали в панику при виде костяшек — кавалеристы еле успокоили их, а бедные зверюги ещё и не хотели есть зерно, пропахшее гарью. Референт Вэгса побежал блевать, ещё не доходя до самого интересного, — просто при виде тел на площади. Дальше, у храма, уже плохело и кавалеристам. Во всяком случае, они не слишком уверенно держались. Землисто-серый референт попытался выпросить у бледно-зелёного Вэгса разрешение не ходить дальше, но Вэгс, к его чести, отказал. Решил, что информация должна быть собрана во что бы то ни стало.

— Когда есть выбор — это прекрасно, — любезнейшим тоном прокомментировал происходящее Валор. — Мне представляется, что вы все, благороднейшие мессиры, должны оценить чудовищность положения людей, у которых выбора не было, не так ли?

— Что это? — еле выговорил шеф газетёров, показывая взглядом на громадный череп с глазом. Глаз начал разлагаться — и выглядело всё это даже живописнее, чем сразу после пожара.

— Видимо, один из демонов-стражей, — сказал Валор тоном школьного учителя. — Пожирателей душ. Здесь их прикармливали, чтобы они позволяли выйти в мир людей и вселиться в мёртвые тела своим адским подопечным. Любопытно, кстати, где люди Хаэлы умудрились раздобыть такую экзотическую оболочку… Ну, над этим наши люди работают, они выяснят, каким образом здесь создавали всю эту мерзость. Мы примем меры к тому, чтобы разочаровать желающих повторить опыт.

В общем, долгой экскурсии не получилось. Вскоре драгоценный мессир дипломат и его свита выглядели так, будто их тыкали носом в нужник: тошно до полной нестерпимости — и уже жаль, что согласились на это дело. Едва держались.

А чего ждать от людей, которые даже на костяшек и мою собаку посматривали с опаской!

Простые газетёры смотрелись лучше всех: этим было интересно. Они делали светокарточки даже самой отъявленной мерзости… я неточно выразилась: они особенно тщательно делали светокарточки отъявленной мерзости, они даже порывались как-то немного поправить какие-то гнусные останки, чтобы лучше смотрелось на снимке. Они были любопытные, им было интересно, — любопытство побеждало и страх, и отвращение — этих мы зауважали, особенно лохматого парня, который носил широченный галстук в ярко-красную полосочку. Мэтр Ликстон, газета «Перелесская сойка». Я спросила, почему сойка — он объяснил, что сойка знает новости лучше всех. Пообещал поделиться светокарточками с коллегами из Прибережья, раз уж такое дело. Профессионалы — народ приятный.

Но аристократам всего этого было многовато. И мы их великодушно пригласили отдохнуть и пообедать.

С нами. И с пленными.

А почему нет, собственно? Да, тут у нас пищу готовили два сильно кулинарно одарённых диверсанта, а помогали им пленные поздоровее. И было бы как-то дико требовать, чтобы они готовили какие-то особенные разносолы для аристократов, тем более что мы с пленными офицерами ели ту же самую кашу с копчёной свининой — и никто не умер.

Хотя до дворцовой кухни этой стряпне и далеко.

Но я честно не понимаю, почему может Ланс, у которого родословная, как у принца крови, и его боевые товарищи, среди которых пятеро баронов, а дипломаты страны, которая устроила весь этот ужас, не могут.

Мы устроили обед под открытым небом, как вчера делали. Референт Вэгса заикнулся, что, быть может, стоило бы пойти в штабной корпус, — наши поржали, Валор очень любезно объяснил, что там никто есть не сможет. И они сидели на мешках с крупой, покрытых шинелями, с мисками на коленях, очень прямо, будто боялись вместе с осанкой потерять и перелесское достоинство.

И у них эта каша явственно в горле застревала. С адским дымком, я понимаю.

И получилось, что разговор у нас шёл с газетёрами, а их эскорт смешался с нашими пленными — вышло непринуждённо до острой боли, потому что как-то уж особенно откровенно.

А резанул дипломатам именно Ланс. Который имел право на все двести процентов — и у которого с рассудком за последние часы стало совсем хорошо.

— Вы что же, мессир Вэгс, — сказал Ланс, уплетая кашу, — считаете, что угощение вам не по чину?

Вэгс, которому мы Ланса уже давно представили, сделал самую дружескую и почтительную мину — с оттенком этакой скорби, о том, что приходится с юношей из ближайшего окружения государыни беседовать в совершенно неподходящем месте:

— Ну что вы, прекраснейший мессир барон…

— Вообще-то могли бы легко избежать, — сказал Ланс. — Вы ж знали, куда ехали, Вэгс. Что люди здесь: раненые, больные, может, умирающие. Которым ваше руководство, ваш король, элита ваша такие замечательные вещи готовили, что я поминутно Бога благодарю за их неудачу. Знали?

Вэгс чуть пожал плечами, улыбнулся беспомощно, мол, что ж, знал, в общих чертах.

— Тут и ваши солдатики есть, так-то, — продолжал Ланс. — И гражданские. Несчастные мужики из Чащобья, что под раздачу попали. Их просто вывозить было некогда, понимаете? А что они перелесской элите — десятком больше, десятком меньше… Ну и решили их под нож пустить, чтоб не болтали, — и крикнул в толпу: — Правильно я говорю, лешак?

— А то ж, мессир, — с готовностью отозвались оттуда.

— Ну вот, — сказал Ланс. — Вы знали. Но бутылки эля раненым не прихватили. Флакончика бальзама обезболивающего. Куска хлеба… вот как так вообще?

Они растерялись. Это как-то уже и выходило за дипломатический протокол напрочь.

— Вы только не подумайте, что это я у вас прошу, — сказал Ланс. Я знать не знала, что у него может быть такой тон. — Наши доставили. И ещё доставят. Я просто удивляюсь, что вы не задумались и что кривитесь от хлеба с дымом. У вас же элита пропахла адом насквозь, удивительно, как это вы ещё не принюхались.

— Рандольф мёртв, — сказал Вэгс, меняясь в лице. Всё-таки нервы сдали. — И его… адские приближённые… мертвы или вскоре умрут. Это никогда не повторится, мессир Ланс.

— А вы уловом-то не хвастайтесь, пока он не в корзине, — хмыкнул Ланс. — Рыбка и сорваться может. Или вы собираетесь всю элиту под корень вырезать, добрый человек?

Как в воду глядел.

А Вэгс со своим референтом и шефом газетёров дружно решили, что ночевать на закрытой базе они не будут. Лучше в лесу, но тут — не будут. Клай меня насмешил до слёз, отозвав в сторонку и сказав тоном столичной портовой торговки рыбой: «Баре брэ-эзгають!» — но всерьёз никто, конечно, не стал их останавливать.

Уже перед отъездом я взяла Ликстона, он прихватил светописец, — отличный, лёгкий, как раз для корреспондента, на складной треноге — и мы с ним сходили в штабной корпус. Он был молодец, не блевал, не падал в обморок и смотрел на меня с обожанием за то, что я всё показываю. И я ему показала и человеческие головы, и кое-каких тварей в спирте, и засушенные руки — и много всего в таком роде.

Он, чистый простец, даже без тени Дара, держался как некромант. Я даже сказала:

— А вы — ничего, мэтр Ликстон, не трус и не слабак. Не бегаете тошнить поминутно.

Он мне улыбнулся, очень мило:

— Так я ж, леди Карла, как подумаю, какие у нас тиражи будут — аж на душе теплеет. Вон «Северный вестник» и «Перелесская правда» побежали подышать, всё-таки слабоваты в поджилках оказались сюда зайти — значит, не будет у них таких карточек! Опять же, к нашей газете люди будут относиться как к достойному источнику, верно? Не поганые какие-то там рисунки, а светокарточки, совсем иное дело!

— Ну и молодец, — сказала я. — Тогда пойдёмте смотреть дальше.

Он с готовностью пошёл. Я его привела в кабинет, где Валор и Хельд паковали Индара и демона, оборачивали ящики мешковиной, чтобы везти с собой.

— Откровенно говоря, деточка, — сказал Валор, — я бы отпустил эту трижды грешную душу. Пусть он сам разбирается с Богом и миром. Зачем он в столице?

— Мы забираем архив Марбелла, — сказала я. — И архив самой Хаэлы. Вдруг Индар знает что-то ценное и сможет помочь разбирать бумаги…

— Предположу, что отец Грейд справился бы не хуже, — заметил Валор. — Но… ваша интуиция порой поражает меня, деточка. Будь по-вашему.

— А что здесь? — спросил Ликстон.

— А здесь, милейший, демон, который находился на теле Хаэлы, — сказал Валор. — Желаете взглянуть?

У Ликстона глаза вспыхнули, как угли. Мало того, что он сделал пяток светокарточек, — он ещё и подобрался вплотную, и подосадовал на то, что тварь шевелится и изображение на карточке может выйти смазанное. Ему было не страшно и не противно: Ликстона пожирало любопытство.

— Позвольте обратиться к вам с просьбой, милейший Ликстон? — сказал ему Валор, когда съёмка была закончена. — Очевидно, надёжнее всего было бы перевезти этот ящик в моторе, но предположу, что мессир Вэгс будет не в восторге… Ликстон взглянул на Валора, как кот на рыбью голову:

— Конечно же, они будут в ужасе, прекраснейший мессир! Это уж вы мне поверьте. Но и не надо. Мы можем отвезти ящик на мотопеде! Поставим в съёмную тележку, привяжем тросиком — и отлично довезём, не беспокойтесь. Но вы ведь отплатите мне добром за эту маленькую услугу, не так ли? Вы позволите сделать ваш светописный портрет, мессир Валор?

— Хотите попугать ваших соотечественников страшными прибережцами? — весело спросил Валор. — О, я не стану возражать, но в свою очередь попрошу отложить портрет до нашего прибытия в столицу. Мне представляется, я неважно выгляжу.

— Глаз? — спросила я. — Должен болеть, да? Фогель его непременно заменит.

Валор сделал тот жест, который делают все фарфоровые, когда хотят пожать плечами:

— Предположу, что это странно прозвучит, дорогая, но… Изрядно безобразно выглядит? Дело в том, что я не хочу его менять. Видимо, когда мне в глаз попал осколок, я должен был окриветь, но я вижу им… странно. Фантомная болезнь некроманта — кажется, это так правильно называется в медицине? Предположу, что у фарфоровых бойцов она встречается не так уж и часто. Мне хотелось бы как следует изучить этот феномен.

— Не безобразно, — сказала я. — Просто я думаю, вам больно…

— Уже не так остро, как сразу после ранения, — сказал Валор. — Не беспокойтесь обо мне, дорогая.

Ликстон жадно прислушивался. Я думаю, он страшно хотел записать наш разговор на ролик или хоть в блокнот — его останавливали только остатки совести.

И ящик он сам помогал Хельду тащить. А Хельд страстно ему рассказывал, как над лесными королевствами Великого Севера восходит новая заря, и про знамёна с папоротником. Как ни странно, нашёл в Ликстоне благодарного слушателя.

Более того: пока мы всё паковали и готовили отъезд, Хельд двинул речь перед перелесскими кавалеристами. И трое кавалеристов, к нашему удивлению, активно к нему присоединились! Возмущались, что их призвали силой, и успели сказать много предельно нелестного и о Рандольфе, и о Хаэле, и о вполне чернокнижной элите Перелесья. Совсем юный кавалерист, ещё с парой красочных прыщей на носу, даже высказался в том духе, что Божье правосудие занесло над нечестивым перелесским королём блистающий меч справедливости, — и этот пафос радостно приняли остальные. Перелесцы размечтались о грядущем золотом веке, заболотцы — о свободе, наши слушали слегка скептически, а Валор, чуть коснувшись, тронул меня за локоть:

— Запомните это, милая деточка. В ближайшие годы вино в Перелесье будет намного дороже крови, я полагаю.

— Почему? — удивилась я. — Всё ведь уже, дворцовый переворот закончен. Нет, наверное, ещё кого-то будут гонять, арестуют, может, и казнят, но в целом…

— Поглядим, дорогая, — грустно сказал Валор. — Поглядим.

— Уж устроят они в своём Заболотье, — хихикнул подошедший Ликстон. — Вот чтоб я сдох, на это уж точно интересно было бы поглядеть…

— Что-то мне подсказывает, милейший, — заметил Валор, — что вы ещё наглядитесь.

— Леди Карла, — окликнул от мотора Вэгс, — вы не желали бы поехать в моторе и побеседовать по пути?

— Нет, — сказала я. — Возьмите Валора, прекрасный мессир. Он вам всё расскажет. А я просто покажу всякое, что он не видел.

Вэгс поклонился и сделал Валору приглашающий жест — при том что даже мне, не особо искушённой во всех этих дипломатиях и этикетах, было заметно, что вся эта компания как-то стесняется или побаивается Валора, несмотря ни на что.

А Валор согласился с поклоном: «Несомненно, мы с пользой проведём время, прекрасные мессиры. Я закончу — и непременно к вам присоединюсь», — а потом тихонько сказал мне:

— Весьма сочувствую их дипломатам, дорогая деточка. Они ещё не опомнились… а времена для них наступают очень непростые… как и для всего Перелесья.

Подошли Клай и Ильк с костяшками в поводу. Ильков Шкилет вёл себя уж совсем как живая лошадь, до смешного: он даже наклонился к Тяпке, которая его радостно облаяла, будто обнюхать её хотел. Зато Клай привёл обычную костяшку, которая подошла и встала, как лошадиное чучело, — и именно на ней было второе седло. Они с Ильком, видимо, его переставили.

— Оно, конечно, жаль, — сказал Ильк, потрёпывая своего коника по шее, — но лучше уж вам на обычной костяшке ехать, милая леди. У Шкилета тут живые лошадиные закидончики прорезались — мне в радость, а вас не испугало бы.

— Забрал лошадку у убитого, — грустно сказал Клай. — И я не такой лихой кавалерист, как Ильк. Поедешь со мной, леди-рыцарь?

— Во-первых, да, — сказала я. — Я с тобой на чём угодно поеду, да хоть пешком пойду. Но вот что меня царапает всё это время: Шкилет, похоже, уже с Тяпкой сравнялся, только ржать не может, а эта костяшка осталась совершенно нормальной… Почему одухотворились не все? И почему они вообще одухотворились-то?

— У нас с мессиром Валором такое мнение, — сказал Клай. — Видимо, в храме находились выращенные туши полулошадей — и где-то рядом болтались неприкаянные лошадиные души… я не очень большой специалист, я душ зверей вообще не ощущаю, но похоже на то. Ад точно не интересовался этой несчастной скотиной, а местные, сказал бы я, сотрудники никогда не прибирались здесь и даже не пытались никого упокоить. Может, это добавляло ужаса и боли, не знаю…

— Чтобы зверей услышать — сосредоточиться надо, — сказала я. — Звери — другие.

— Тебе и карты в руки, — кивнул Клай. — Я понял. И, в общем, когда там рвануло, там ведь не только динамит… там схлопывался портал, происходил полнейший кошмар с силами живого мира, Межи, разных влияний… Лошадиные души, наверное, просто вышвырнуло из этого костра с огромной силой — и они попали, куда смогли.

— Ничего себе теория! — свистнула я.

— Мессир Валор тоже так думает, — сказал Клай. — Прикинь, сколько всяких закрепляющих знаков было в храме, а? Чтобы удерживать демонов в этих искусственных телах, чтобы дать демонам возможность удерживать души… Когда рвануло, вся эта писанина рывком сработала, я полагаю. И закрепила лошадиные души в костяшках не хуже, чем Узлы. Нет, в сущности, их можно отвязать и упокоить, конечно…

— Может, не надо? — неожиданно жалобно попросил Ильк. Удивительное было зрелище: Шкилет тыкался черепом в его шею, а Ильк почёсывал его там, где у живой лошади лоб и уши. — Это ведь всё равно что снова убить! А он ведь как живой!

— Ильк Шкилету нравится, — хихикнула я. — Не разлучай новых друзей, Клай! Видишь, они друг друга признали!

— Мы пятерых потеряли, — сказал Ильк. — Рэнда убили вот… И как же вышло удивительно и грустно: Рэнда убили, а костяшка его, Чика, одухотворилась… Он бы порадовался.

— Она, получается, теперь без хозяина? — спросила я.

— Нет, — сказал Клай. — Бесхозные — только пустые. Кто-то из ребят её забрал вместо своей. И правильно, по-моему: она же, получается, как Тяпка… как же ей теперь без человека…

— Дракон! — закричал кто-то из пленных, пришедших поглядеть на отъезд.

Перелесцы разом вскинули головы — нервно, ещё не привыкли. Дракон сделал круг — и опустился на недостроенную баррикаду.

— Наши подходят! — сообщил он, даже не скинув своё элементальское серебро. — Часа через два будут здесь. А вам придётся ехать по большой дороге: по тропе мотор не пройдёт. Там слишком узко, горелые трупы… местами ещё и лесной пожар прошёл. Держитесь за мной, я провожу!

И, подпрыгнув, нырнул в небо.

— По коням! — крикнул Майр.

И почти тут же за ним скомандовал перелесец:

— По коням!

Мы посадили Тяпку в торбу — в этот раз она уже сама запрыгнула и устроилась. Потом Клай подсадил меня в седло. И снизу вверх спросил:

— Выйдешь замуж за меня, леди Карла?

— Нет! — ответила я тут же. — С ума сошёл?! Я семейное счастье продала! Кто-нибудь из нас до похода в храм не доживёт, если рискнём. Не понимаешь, что ли?

— Дело только в этом? — спросил Клай, и я не поняла, серьёзно или нет.

— Нашёл же ты место и время! — фыркнула я. — Тебе ж сказали: по коням!

И обняла его, когда он сел верхом. А Клай взял мою клешню и прижал ладонью к губам: ещё более шершавый фарфор, с крохотным сколом, холодный… Я прижалась к его спине, щекой — между лопаток. Ну вот что нам с тобой делать? Я тебя люблю, люблю… но влюбляться совсем не умею. Видимо, у меня это забрали вместе с семейным счастьем.

Тёмная монахиня, Агриэл сказал.

Но Клай, кажется, многое понимал. Во всяком случае, спорить он не стал. У нас с ним была такая сильная связь, что он и чувствовал, наверное, все эти мои нелепые муки, нежность пополам со страхом и досадой… Да и вообще: не мог же он не знать, что я его люблю.

Что я люблю Вильму как сестру, Валора — как отца, а Клая — как Клая. Как могу, так и люблю, в конце концов! Что уж тут теперь…

Что ж теперь отлив решетом ловить! Если я всё равно не могу замуж и детей. Если мы с Клаем всё равно не можем завести детей. Просто Дорина потом заберём, подумала я. Ему будет тяжело одному, без сестрёнки, а с нами — особенно с Клаем — полегче.

Вот так мы и выехали.

Дракон, конечно, немало сделал для того, чтобы перелесские, так сказать, гости доехали поспокойнее. И впрямь: по той тропе вдоль болота мотор бы точно не прошёл — да и неизвестно, пропустило бы его болотное божество или нет. Да и вообще, оленья тропа даже для обычных лошадей не особенно хорошо подходила.

Но на горелые трупы дипломатам всё равно пришлось посмотреть. Потому что то место, где наши духи-огнемётчики уничтожили демоническую охрану… ну, там, конечно, ещё ничего и никто не убирал, не до того было. И у меня слёзы навернулись на глаза, когда я увидела при свете дня эти обугленные останки: это они ведь спасли наших кавалеристов! Я знала, что все они ушли на волю и на небеса, но всё равно было ужасно жаль этих отчаянных парней.

Отчасти поэтому в эскадроне Майра потери оказались не такими большими. Отряд Трикса потерял больше половины бойцов — и об этом я тоже не могла не думать.

И хотелось цепляться за Клая, держать его на этом свете. То, что Клай уцелел, — какая-то особенная милость Божья.

На хуторе, где я познакомилась с Индаром, мы тоже побывали: туда сворачивала неплохая дорога, перелесцы же готовились там наступать… Там, конечно, тоже осталось много интересного.

— Как думаешь, Клай, — спросила я, когда мы подъезжали к хутору, — рассказать этим? Как я тут… я даже не знаю, как об этом рассказать, если честно. Расскажи кому, что тебя услышали души внутри адских тварей, ведь не поверит никто…

— Ну и не рассказывай, — сказал Клай. — Обойдутся. Предовольно с них того, что они тут увидят.

Вот я и не собиралась. Я чудовищно устала за эти дни, а напряжение спало — и мне страшно хотелось домой, ванну, кавойе со взбитыми сливками, чистую рубашку, спать… не думать о постоянной опасности, не чуять постоянно запах адского дыма — ну имеем же мы право! Война кончилась! Мы везём официальный мир! Клай не гнал галопом, его костяшка шла плавно и не особенно быстро, меня убаюкал её аллюр. Даже ругаться не хотелось: давайте всё уже закончится, а?

Но перед хутором всё равно остановились все, потому что затормозил водитель мотора. Валор, очевидно, показывал место моего сражения дипломатам, но говорил не только он: я услышала, как Ильк воодушевлённо рассказывает перелесским кавалеристам, как я поднимала демонов из-под земли.

Перелесцы слушали, аж приоткрыв рты, а Ильк отжигал так, что мой рот тоже сам собой приоткрылся.

— Слушайте, говорит, адские твари, — вдохновенно вещал Ильк, — вам сама леди-рыцарь приказывает, именем Божьим и королевы Виллемины! Вы, говорит, не смеете удерживать честные души прибережских солдат, пусть, говорит, они сами вами управляют! Что, говорит, против нас ваш ад — только тьфу! А кто, говорит, будет дёргаться, тот вот прям тут же и сдохнет! Раз — и половина передохла. Вон, валяются. А остальные пошли… не сами, не сами пошли. Их души наших солдатиков повели, вот!

Клай тихонько хихикнул:

— Прямо так и говорила: именем Божьим и Виллемины?

— Ты шутишь, что ли? — шепнула я ему в ухо. Мои собственные уши горели прямо-таки адским огнём. — Он всё это сам выдумал! Его тут даже не было, я его отослала к Майру. Знала бы, что он такое трепло…

— Не обижай, — посмеиваясь, шепнул Клай. — Он отлично рассказывает, замечательно, лучше, чем ты сама бы рассказала. А точнее простецам и не надо.

Мотопед Ликстона подъехал поближе — и я заметила, что Ликстон завёл пружину фонографа и поставил валик: тут уж его ничего не сдерживало. А перелесцы, похоже, не усомнились ни на секунду. В конце концов, они же видели следы кошмарного побоища около секретной базы, — а здесь повсюду валялись дохлые полулошади. На меня перелесское воинство поглядывало украдкой, расширенными глазами.

И только один живой кавалерист рискнул спросить у Илька:

— Неужели сам видел?

— Я-то? — Ильк мотнул головой, пытаясь привычно сбросить со лба несуществующую сгоревшую чёлку. — Как же бы я не видел, если вёз леди всю дорогу. На Шкилете второе седло было. Мессир Клай-то как раз занят был: они, значит, с тыла на адских тварей напали, тайной дорогой прошли, возле самого-рассамого ада. Либо победить, либо в рай — за нас за всех сам пресвятой Иерарх молится.

Эта часть истории вызвала у перелесцев определённое недоверие.

— С чего б он за кадавров молился, — скептически заметил рыжий дылда.

— Да сам ты! — Ильк даже не рассердился, он был исполнен снисходительности. — Какой я тебе кадавр! Если это протез для самой души — и я в него в часовне вошёл! С молитвой! Темнота вы там, в Перелесье — адских гадов развели, а не знаете, какие протезы бывают.

Перелесцы не успели возразить. Подъехал Ланс на костяшке с явственной лошадиной душой — ему бы не удалось так элегантно двигать обычную — в компании некрокавалеристов. Забавно смотрелся среди фарфоровых — до изумления по-свойски.

— Прошу прощения, мессиры, — сказал он с недоброй усмешкой, — а вы кадавров вообще когда-нибудь видели? — и резко изменил тон. — Как трупы встают и прут в атаку, видели? Как это вообще выглядит — когда прикрывают живых телами? В бою, а?

Перелесцы замолчали.

— А как в караул ставят мёртвых, чтоб живые хоть часок поспали, вы видели? — продолжал Ланс. — Ты с ним учился, его убили — и подняли. Потому что нет живых, а сдерживать гадов как-то надо — и он, мёртвый, тебе снаряды подаёт. А полковой некромант — он вам всем дороже брата: его убьют — крышка, шансов нет.

— Мы не были на фронте, — смущённо сказал командир перелесцев. — Мы королевская гвардия…

— А! — зло и весело воскликнул Ланс. — Мальчики на лошадках для красоты?

— А вы, значит, были в плену? — попытался съязвить рыжий.

— Был, — сказал Ланс. — Как раз тот самый случай: Далайра, некроманта нашего, убили, не уберегли мы. Добрейший деревенский парень был… ну и всё. Я один выжил — и то случайно: оглушило меня. Я ад видел, как тебя сейчас, братишка. Малость знаю о нём. Так что — вот не надо фарфоровых ребят звать кадаврами. Глупо звучит. У всех у них — живые души. Да будто вы сами не видите!

— Что они могут понимать, из тыла-то, из-под тёплого крыла? — хмыкнул Солар.

Некромеханическое воинство принялось сыпать подначками. Живые перелесцы пытались отругиваться, но не слишком уверенно — неловко чувствовали себя, словно новобранцы рядом с ветеранами. Но всё-таки мало-помалу разговор стал общим. Про протезы и искусственные тела они просто не могли не поговорить: тема благодарная. Фарфоровые вскоре подробно объясняли перелесцам, как в госпитале во имя Лаола им делали новые тела. Ланс слушал, улыбаясь. Ликстон бросил мотопед и менял уже третий валик с таким выражением, будто был кошкой, запрыгнувшей в лодку рыбака. Его конкуренты под шумок поставили светописец и щёлкнули несколько карточек: как Ильк, спешившись, ласкает Шкилета и рассказывает, какой он умница и трудяга.

Не знаю, как в моторе, а на вольном воздухе обстановка была совсем не военная. И от хутора и дальше кавалеристы Перелесья и Прибережья ехали вперемешку, не слишком соблюдая установленный порядок, — как кавалеры на пикнике, только дам недоставало. Обсуждали удивительную жизнь в Прибережье…

— Смотри, как Ильк всю пропаганду испортил, — весело сказал Клай. — А Ланс добавил. Вот так-то легенды и рождаются!

— Они, как я поняла, просто повоевать не успели, — мрачно сказала я. — Королевская кавалерия… на городской площади фигурным шагом гарцевать… Вряд ли они сильно накручены пропагандой.

— Ну что ж, — сказал Клай. — Ещё посмотрим, что скажут их ветераны. Только сдаётся мне, что с ветеранами будет даже проще… по многим причинам.

Конечно, в тот день мы не добрались до столицы.

Мы прибыли на нашу базу, откуда уезжали, когда уже наступила глубокая ночь. Видимо, дракон предупредил своих, потому что нас ждали. Для перелесцев приготовили еду и палатки, где они могли бы переночевать, но дипломатов устроили на ночлег в тех самых комнатах для гостей, которые когда-то готовили для меня.

Я-то тогда ушла на ночь в часовню Ависа, а вот дипломаты и журналисты расположились здесь. Им устроили правильный ужин при свете пятилинейной лампочки — трогательный, как в зажиточном доме. Мэтр Динкл угощал утятиной с овощами, сладким пирогом и травником, я наслаждалась никак не меньше, чем голодные и уставшие перелесцы: сущий восторг была еда без мерзкого привкуса адского дыма… но во время этого ужина я поняла, что так и не привыкла к невозможности чем-то угостить Клая или Валора. А Тяпка не интересовалась ни запахами еды, ни нашими разговорами: она дремала у меня на ногах. Устала за эти дни, бедняжка.

Ланс принципиально ушёл к солдатам, живым и фарфоровым, не стал общаться с дипломатами. Я ему слегка позавидовала: там наверняка было веселее, чем за нашим столом.

А ещё меня удивило и огорчило, что Дорин не пришёл нас встретить. И не получилось спросить у мэтра Динкла почему.

Между тем Валору его положение совершенно не мешало вести светскую беседу за столом — вернее, продолжить беседу, которая происходила у них в моторе всю дорогу.

— Вы весьма кстати не мешали солдатам обсуждать впечатления, дорогая, — сказал он мне. — Как бы ни были наивны их представления о нашей работе, даже такие наивные представления помогут им несколько… гхм… дифференцировать… э-э… отделить нашу деятельность от того, чем была занята перелесская элита. И вам, прекраснейшие мессиры, осмелюсь посоветовать, было бы весьма полезно взять пример с солдат. «Отделяй!» — сказано в Писании. Одно из главных умений, данных человеку Творцом, как утверждают священные тексты, — умение отделять не только добро от зла, но и благие намерения от дурных, а человека, изыскивающего пути, от преступника и злодея.

— Боюсь, дорогой барон, эта цитата сейчас не в чести в Перелесье, — сказал Вэгс.

Бросалось в глаза, как он изменил тон: теперь он словно перестал видеть фарфоровое лицо Валора, говорил с ним, как с привычным собеседником. Только я не поняла: это потому, что Вэгс взял себя в руки и справился с собой, или потому, что Валор — такой запредельно прекрасный дипломат.

— При дворе не в чести? — спросила я.

Вэгс вздохнул.

— Что сейчас можно назвать перелесским двором, прекраснейшая леди… Я уже имел честь рассказывать мессиру Валору: перелесского двора больше нет, во всяком случае — в его обычном, так сказать, довоенном виде. Мессир Норфин счёл, что… нельзя давать шанс Тем Силам…

— В тот момент, когда Хаэла отрезала от себя одержимого близнеца, — сказал Валор, — оборвались нити весьма многих сложных обрядов, а также были развязаны многие узлы, завязанные ею через ад. Предположу, что это навело наблюдавших на многие мысли…

— Когда вдовствующая королева, мать Рандольфа, знаменитая в свете своей не по возрасту бархатной кожей, гибким станом, ясными глазами и прекраснейшими волосами, на глазах, буквально на глазах у всех превратилась в безобразную плешивую старуху, а он сам в одночасье расплылся и обрюзг так, будто из него выдернули некую несущую балку… о, это навело на мысли, мессир Валор, — сказал Вэгс. — Меня поразило лицо Норфина после того, как он получил весть… «Ты видишь, старина Вэгс, — сказал он мне, — как ад забирает у них назад и здоровье, и силу, и красоту? Прадед прав: они крали жизнь у страны, пили кровь у всех, до кого могли дотянуться, коронованные упыри…» Если он и колебался, то в тот час его решимость стала воистину стальной.

Ничего себе, подумала я. Вот, значит, одно из тех мест, куда шли годы и силы несчастных пленных… Почему меня это не удивляет?

— Рандольф и вся королевская семья — убиты? — спросил Клай.

— Все были мертвы уже к тому моменту, как мы покинули дворец, — сказал Вэгс. — И мобилизованные, гвардейцы и жандармы вместе с газетёрами, дворцовыми лакеями и кокотками, как я слышал, обшаривали особняки всех столичных аристократов. Искали тех, кто вот так моментально одряхлел или изменился лицом или телом.

— А лакеи с кокотками зачем? — спросила я.

— Очевидно! — сунулся Вэгсов референт. — Откуда солдатам знать, как аристократы выглядели вчера или позавчера. А вот челядь — она приметливая, да и девки всё обо всех знают. Думаю, сейчас всех, кто хоть сколько-нибудь замаран в союзе с Теми Силами, призовут к ответу — никто уж не уйдёт!

— Звучит не слишком весело, — заметил Валор. — Предположу, что и столица сейчас не слишком напоминает саму себя довоенную…

— Скажите, прекрасный мессир барон, нельзя ли достать немного вина? — вдруг спросил Вэгс. — А лучше — рома. День был тяжёлый.

— Увы, — Валор развёл руки. — Это же военная база, где вдобавок большая часть контингента — фарфоровые солдаты. Крепитесь, мессир.

Шеф газетёров жевал, наклонившись над столом, и, казалось, засыпал прямо над тарелкой. Дипломатам, видимо, тоже мучительно хотелось спать, но они крепились.

Мне стало жаль их.

— Простите, мессиры, — сказала я. — Я вас покину и заберу мессира Клая. Клай, проводи меня в часовню Ависа, хорошо?

Дипломаты поднялись из-за стола, прощаясь. Тяпка с заметной неохотой поднялась с моих ног и зевнула.

— Идите, конечно, — сказал Валор. — Вам необходим отдых, деточка.

Но о чём мне не думалось вовсе — так это о сне, а на дворе, где уже стояла глубокая ночь и воздух был холодный и сырой, я окончательно встряхнулась. И моя собака встряхнулась, буквально.

— Вот, значит, о чём говорил Валор, — сказала я Клаю. — Там у них сейчас всех режут, да?

— Да уж сводят счёты, не сомневайся, леди-рыцарь, — сказал он мрачно. — И мессир Валор считает, что чем дальше, тем больше… в общем, плохо в Перелесье будет. Рандольф его ранил и предал, а такие раны быстро не затягиваются… Одна надежда — на Ричарда. Годные Сумерки — большое дело…

Мы пошли к часовне.

Ночь была неожиданно тихой, хоть в лагере и горели костры. Видимо, люди сразу после еды завалились спать, а фарфоровые солдаты беседовали негромко. Дневная жара сменилась ледяной сыростью. Пахло лесом, мокрой травой, сырой землёй — острый и тревожный запах. Тёмный лес, плоский в ночи, словно вырезанный из чёрного бархата и наклеенный на подсвеченные медной луной небеса, казался мне зловещим.

Очень хотелось домой, на побережье. Тёплого и свежего морского ветра.

Огонёк в окошке часовни еле мерцал: видимо, там горели только лампадки. Зато нас встретили.

— Ричард! — заорала я радостно.

— Приветики! — сказал он с совершенно счастливой улыбкой.

Тяпка полетела к нему, и мы оба к нему кинулись, как к родному брату. Он Клаю руку пожал, а мне поцеловал, и я почувствовала и телом, и душой этот обмен… и силой, и чувствами… Как удивительно, думала я в этот момент, что наш вампир — князь Ричард, а не князь Олгрен… и как странно…

А за Ричардом вышел Авис.

Загородил собой скудный свет из дверного проёма, пропел:

— Здорово, дети Божьи! Уж как у меня душа-то болела!

И я его обняла, а Тяпка, окончательно проснувшись, прыгала вокруг.

— Здравствуйте, святой человек! — радостно сказал Клай.

— Наставник Авис, — спросила я, — а где же Дорин?

— Дома, — сказал Авис странным тоном.

Печальным и даже каким-то торжественным.

— То есть — мёртв? — расшифровал Клай горько, без всякой торжественности.

— За ним Долика приходила, — сказал Авис всё так же, будто подбирал ноты для храмовой службы. — Первый, значит, раз в жизни я духа видел, душу, то есть… призрака. Нет ведь у меня Дара ни капли, ни крошки, а вот поди ж ты. Как раз в ту ночь… когда битва была… Дорин у меня сидел, вроде как вестей мы ждали — и Долика в часовенку вбежала, светлая, лунная… И я увидел, и Дорин увидел, вскочил, а она радостно так закричала: «Мы победили! Мы победили! Дорин, побежали к папе и к мамочке, теперь можно!» И Дорин из фарфорового тела вышел, словно… не знаю… просто вышел. Легко. Я заикнулся: «Куда ж…» — а они меня обняли с двух сторон, как тёплые облачка… И Долика говорит: «Как куда? Домой, наставник Авис! Мы свободные! Скажите Карле и Клаю, что мы их целуем-обнимаем, но нас ждут!» И убежали бегом… вдвоём, смеясь… такие дела.

Я заглянула в часовню. На перевёрнутом снарядном ящике под образом сидела великолепно сделанная кукла, изображающая трогательного мальчишку. Я вошла и села на пол рядом с куклой — и под руку мне подсунулась Тяпка.

Я смотрела в тёмные зеркальца кукольных глаз — и понимала, как устала за эти дни. Как за целую жизнь.

27

Ричард в ту ночь ничего особенно весёлого не рассказал.

— В столице совсем худо, — говорил он, сидя на пороге часовни и глядя в ночное небо. — Грустней всего, что мы, конечно, ничего успеть-то не можем, леди Карла. Там за день накуролесят — ночью не разгрести… не поле боя, нет раненых. Одни трупы. Ладно там — у Хаэлы особняк рядом с площадью Роз, с ажурными такими балкончиками… так всех её челядинцев, алхимиков её, переписчиков, которые в библиотеке рецепты, говорят, искали чернокнижные… всех развесили на этих балкончиках… Дверь суриком залили — вроде как кровью. На окнах понаписали ругательств — тоже суриком. Но то — Хаэла.

— Хочешь сказать, не у одной Хаэлы? — спросил Клай.

— Маршал Норфин, говорят, с её же балкончика разговаривал с народом, — мрачно сказал Ричард. — Что, мол, король Рандольф был упырь, королева Ларда, наследник, другие дети, вдовствующая королева — всё, мол, упырьё. Кровь у людей пили, служили аду. А толпа внизу прямо орала: «Упыри! Упыри! Смерть им всем!» Жандармы кое-какие вещички Хаэлы притащили, показывали людям. Человеческие головы сушёные, руки сушёные… Серую тварь в банке… люди блевали, орали… Во всех газетах светокарточки: маршал Норфин, а рядом жандарм с головой, через которую атласная ленточка продета…

— Они все теперь охотятся за чернокнижниками? — спросила я. — Да?

— Они — за чернокнижниками, — кивнул Ричард. — А чернокнижники огрызаются, насколько хватает духу. Среди них ведь и с Даром попадаются, что бы об этом ни говорили… Я слыхал, один положил жандармов, что за ним пришли, человек десять — и смылся, ищут. В итоге теперь они сперва стреляют, потом разбираются…

— Охо-хо… — пробормотал Авис. — Жуть-то какая…

— Это среди людей, — сказал Ричард. — Но и в Сумерках не плоше того. Мы все понять не можем, куда подевался Эрнст — и с ним его обращённые, самые близкие. Все, что с Хаэлой были связаны. Вы ж понимаете, друзья дорогие: я всех чувствую, мы вообще, сумеречный люд, своих чувствуем. А тут… даже прислушиваться… жутко. Будто в полную темень они ушли, но не окончательно. Всё равно как за углом стоят, ждут чего-то.

— Никогда о таком не слышала, — призналась я.

— Это да, — сказал Клай мрачно. — Это новое и нехорошее.

— Нехорошее, — подтвердил Ричард. — Сумерки вроде как раскололись. Аж больно. У вас-то, на побережье, ещё ничего, а у нас… и живой день словно больной, и Сумерки больные. Пока только в столице, но ведь не надолго же… Непременно, я так полагаю, по всему Перелесью разойдётся, а то и Заболотье с Девятиозерьем захватит. Всё адом пропитано насквозь.

— Ты только не думай, что мы уйдём домой, и всё, — сказала я. — Мы поможем, чем сможем, Ричард.

Он только вздохнул.

— Да что, леди Карла, дорогая… война-то кончилась, теперь всякий о себе печётся. Небось, у вас и дома будет дел целый воз…

Я возмущённо замотала головой, а Клай сказал спокойно, грустно и очень здраво:

— Ты же понимаешь, Ричард: это даже не перемирие. Это так… передышка между боями. Скорее всего, ненадолго. А потому очень важно, чтобы мы с тобой были на одной стороне.

— А мы и так на одной, — Ричард устало улыбнулся. — Мы, значит, — и ад. Маршал Норфин вряд ли попадёт на адскую сторону… так что теперь уж невесть кто в мире живых начнёт драчку с адом, значит, в союзниках. Не Святая Земля же. Эти ни в жизнь не ввяжутся.

— Как знать, — сказал Клай. — Вампиры, я слышал, будущее предсказывать не умеют — и я не возьмусь.

Клай и Ричард тихонько проговорили, я думаю, целую ночь. Я сама не заметила, как заснула, — а проснулась в часовне, на давным-давно знакомом тюфяке, под той самой плащ-палаткой. За крохотным окном брезжил серенький рассвет. Авис заваривал травник — и по всей часовне пахло пряными травками и мёдом.

— Доброе утро! — сказала я громко, чтобы все услышали.

И на меня немедленно напрыгнула Тяпка, а за мою занавесочку вошёл Клай с большим пакетом.

— Доброе утречко, леди-рыцарь, — пропищал он фальцетом. — Это я, ваша камеристка. Государыня прислала за вами мотор и вот эти тряпочки. Разъезды верхом на костяшках прекращаются до особого распоряжения: вас ждёт дворцовый протокол, моя бедная леди.

— Злыдень! — фыркнула я. — Злорадствуешь?

— Разве что самую малость, — ответил Клай невозмутимо. — Потому что ты поедешь в моторе, а не со мной, и потому что тебе форма идёт. Ты в ней…

— Что я в ней?

Я развязала ленточку. Платье было зелёное, правильно зелёное, без кринолина, коротенькое — новая мода, подумала я. Мода военного времени. И чулки, и нижняя рубашка, и панталоны, и туфельки. И мой черепаховый гребень.

— Ты в ней моя, — сказал Клай.

— А без неё я чья? — спросила я с досадой. — У меня волосы, наверное, до сих пор воняют адом.

— Это неважно, — сказал Клай. — У нас просто такая работа.

— Твоя работа — моя камеристка, ты сам сказал, — сообщила я. — Вот и приступай, раз меня ждёт дворцовый протокол. Помоги мне зашнуроваться.

— На этом платье же шнуровка спереди, — удивился Клай.

— А какая разница? — хмыкнула я.

Ладно, мы оба понимали, что это всё совершенно неправильно. И Клай не мог меня поцеловать, зато я могла. И он был привязан на два Узла, поэтому вообще не должен бы ощущать мои поцелуи, но…

— Между прочим, мы в часовне, — сказал Клай.

— Ну и что? — удивилась я. — Таким тоном сказал, будто мы здесь демона вызываем.

— То есть тебя вообще ничего не смущает? — удивился он в ответ. — Наставник Авис за занавеской, например?

Это я забыла. Чуть не сгорела от смеси Дара и смущения — и вывернулась у Клая из рук. Начала одеваться так быстро, будто сама была солдатом, поднятым по тревоге. Никакая я не монахиня, ни тёмная, ни светлая. Я — некромантка.

И, как все некроманты, сумасшедшая. С вывихом и креном. И влюбляться я, видимо, всё-таки умею. В мёртвых.

И Клай — тоже некромант. Мы друг друга стоим.

Он мёртвый. Он фарфоровый и каучуковый. Его руки — это металл и кости. Ладно бы я любила бы лишь его душу — но я ведь люблю и его искусственное тело, которое помогала собирать по частям. И фарфоровую маску, которую сама лепила.

Сумасшедшая.

А его всё это и не смущает. И более того: Клай тоже некромант. И его это тоже цепляет, потому что он тоже псих ненормальный, что было понятно с самого начала.

Потом я пила травник с Ависом, у которого было прекраснейшее расположение духа, а Клай сидел на подоконнике и смотрел, как я пью травник и ем рыбный пирог. Смотрел, как дилетант из клуба живописи — на модную картину: ах, просто глаз не отвести!

— Ещё стихи почитай, — хихикнула я, просто не выдержала.

— Да запросто! — Клай переплёл пальцы, закатил глаза и выдал патентованным тоном светского франтика: — Вы такая манэрная, вы такая истомная…

— Почему все фарфоровые — как люди, а ты — как зараза?! — закричала я.

— Прости, леди-рыцарь, — сказал Клай смиренно. — Видимо, я просто счастлив, а потому хочется прыгать и скакать. Я больше не буду.

— Вот интересно! — возмутилась я. — А кто будет?

— А можно я вас обвенчаю, дети Божьи? — спросил Авис.

— Нет! — тут же сказали мы слаженным дуэтом.

— Карла продала семейное счастье, — со вздохом сказал Клай. — Мы уже пытались надуть судьбу… хотели Долику и Дорина забрать себе… Но вот видишь, святой человек: нельзя нам детей, даже чужих детей забрать — и то нельзя. И рисковать Карлой я не могу. И вообще — я же мёртвый. Я просто её фарфоровый ослик — и только, — и покачал головой, вперёд-назад.

— Думаете, это грех, наставник Авис? — спросила я.

Взяла руку Клая и лбом ткнулась в холодную ладонь. Кости и металл.

Моё.

— Не знаю, милое дитя, — сказал Авис грустно. — Помоги вам Господь.

Перед тем как уйти, мы с Клаем собрали мою пропитанную адом форму и сунули её в печь. Поверх галифе я положила алую куртку Хаэлы. Авис зажёг от лампады лучинку, шевеля губами, — наверное, просил Бога всё тут очистить — и поджёг грязные тряпки.

И мы снова учуяли, как пахнет адский дым. Авис распахнул дверь на двор — и мерзкий запах дыма смешался с запахом мелкого холодного дождя. Я стояла на пороге и пыталась понять: почему же дождь, когда должно вовсю сиять солнце — в честь нашей победы?

Что же небеса оплакивают?

Туфельки казались совсем невесомыми после кавалеристских ботинок. И я поняла: стоит наступить в лужу — тут им и конец. Клай тоже понял — по-своему: накинул на меня плащ-палатку, а потом сгрёб и поднял.

И нёс до мотора на руках. Фарфоровый и бронзовый воин.

Я даже не попыталась возмущаться.

Дипломатов мы, кажется, слегка шокировали. Или не слегка. Зато здорово порадовали кавалеристов, живых и фарфоровых. Валор открыл передо мной дверцу мотора с нашей прибережской короной, я уселась рядом с ним и с мессиром Вэгсом, Тяпке было тесно, она крутилась и вертелась у нас в ногах, Вэгс отодвигался и отодвигался — и в конце концов мы с Валором устроили мою собаку на коленях.

Сыпал дождик, мелкий и серый, как пыль, и газетёры паковали светописцы и прочее оборудование. Только Ликстон ещё успел несколько раз щёлкнуть Ланса — в обнимку с фарфоровыми кавалеристами, рядом с костяшкой, с весёлой и злой улыбкой. Ликстона, кажется, беспокоил только пасмур: вдруг для карточек недостаточно света, даже со вспышкой. Этот ушлый тип как-то ухитрялся не бесить наших прибережцев. Даже Ланс перекинулся с ним парой слов — с другими газетёрами, а тем более с дипломатами, он по-прежнему не разговаривал.

Кавалеристы строились в походный порядок. И Ильк лихо, как другой фарфоровый красавчик когда-то давным-давно, свистнул и запел:

— Приедет милый друг ко мне

На механическом коне.

Ах, мама, даже на войне

Любви есть место!

Сверкает сталь, сверкает взгляд,

Медали весело блестят —

Готов и в бой, и на парад,

И в храм с невестой!

Клай и кавалеристы подхватили припев — и Ланс с ними. Я только удивилась: когда он успел выучить слова! А Шкилет вскинул череп, будто хотел заржать, — и я подумала, что было бы очень забавно уговорить Фогеля вставить Шкилету такой же органчик, как Тяпке. Пусть ржёт, ему, наверное, будет радостно.

Клай весело махнул мне рукой. Я бы тоже должна была радоваться, но проклятущий дождь доломал меня, душу накрыло серой тоской. Вместо того чтобы весело ждать встречи с Виллеминой, я думала о том, как ей было холодно и одиноко все эти дни… о том, как водяная пыль сеется на адский пепел, как дождь сыплется на останки наших несчастных огнемётчиков… о Триксе, о близнецах, о потерях, про которые я ещё не знаю.

Кто из наших друзей ещё погиб…

Живой водитель не гнал мотор, как любили гонять фарфоровые, — мы ехали, по моему ощущению, слишком медленно. Я прислонилась лбом к стеклу, гладила Тяпку, задремавшую у нас с Валором на коленях, слушала, как Валор толкует Вэгсу о необходимости сумеречной защиты, — и мне хотелось в седло к Клаю, или хоть к Ильку.

Несмотря на дождь.

Когда весь наш торжественный кортеж выехал на большой проезжий тракт, ведущий на запад, нам встретились идущие к Жемчужному Молу войска. Междугорские тяжеловозы, тёмные и блестящие под дождём, тянули пушки, а по мокрой дороге молодцевато маршировали солдаты. Радостно махали руками некрокавалеристам, наши парни отвечали им таким же дружеским и весёлым приветствием.

А я думала: зачем они туда идут? Ведь Перелесье должно вывести оттуда войска?

Кто-то снаружи закричал: «Драконы! Драконы!» — и перелесские кавалеристы потрясённо заорали на разные голоса. Я удивилась, подумала, что выходит странно: на нашей старой базе драконы и не вышли, и вообще не показывались людям, а на полпути к столице, значит, вдруг форсят… Но долго размышлять не пришлось.

Это были не те драконы.

Они низко опустились, качая крыльями, как у них полагается приветствовать жалких существ, что ходят по земле, — и даже в пасмурном небе, в пелене дождя, полыхнула яркая медь. Это были южные драконы.

Мало того: это были мёртвые южные драконы.

Мой старый дружок Лаурлиаэ — и, видимо, ещё один бедолага, давший опрометчивую клятву и погибший в нашем небе. Фогель научился поднимать драконов, подумала я. И если я когда-то верно поняла и аглийе, и Далеха — эти ребята теперь наши, совсем-совсем наши. Гвардейцы Виллемины.

Может, поэтому они нас встречают.

Серебряные междугорцы, наверное, улетят, как только станет понятно, что война закончена. А вот эти — останутся.

Знак?

— Что это за… ужас? — вполголоса спросил Валора Вэгс.

— Никакого ужаса, дорогой граф, — сказал Валор невозмутимо. — Я ведь не так уж и ужасен, верно? Вот и они — фарфоровые аглийе, только и всего. Наши товарищи и союзники.

Вэгс содрогнулся и попытался скрыть это любезной улыбкой. Взял себя в руки за время пути.

Когда мы въезжали в столицу, неожиданно распогодилось. Дождь перестал, даже солнечные лучи пробились сквозь облака. Я опустила стекло — и в мотор ворвался ветер, очень свежий, пахнущий дождём и морем. Мостовые были ещё темны от влаги, блестела мокрая зелень — нас встречала заплаканная, но улыбающаяся столица: все, от портовых мальчишек до почтенных дам, глазели на кортеж и махали нам вслед. Девушки-цветочницы бросили нашим кавалеристам букетики фиалок, а за ними — и другие горожане.

Дарили цветы фарфоровым воинам. Лансу и Майру, гарцевавшим на костяшках словно по плацу на параде, поймавшим цветы с небрежным изяществом. Клаю и Ильку, другим парням со сколами и трещинами на закопчённых лицах. Бросали мальвы и фиалки на капот и крышу мотора с прибережской короной.

Перелесцы как-то стушевались, оказавшись внезапно позади всех, и уж совсем в хвосте плелись мотопеды, скинув скорость, треща и рыча, как раздосадованные звери. Я подумала, что весь город сейчас явственно видит, кто тут победитель.

На площади у Дворца нас встретил гвардейский караул — и встретить вышли Раш, Лиэр, Норис, Андор и какие-то мессиры… не то чтоб миродержцы, но явно миротворцы, в роскошном штатском, очевидно из дипломатического корпуса.

Жейнар, в жандармской форме и золотых очках специального назначения, поломал весь этикет, рванув вперёд, чтобы придержать стремя Лансу.

— Сестра говорила, пусть хоть фарфоровый придёт!

Ланс доломал церемонию, спрыгнув с коня, — и они обнялись, наши названые братья. А из-за спин мессиров миротворцев вдруг выпорхнула Мельда, которой явно не полагалось здесь быть, — и раньше, чем кто-то успел среагировать, Ланс и Жейнар обняли её тоже.

Из-за Жейнара выглядело очень семейно. Мельда, светясь так, будто внутри неё целое солнце горело, прицепила мальву к погону Ланса.

Раш смотрел на них и улыбался: у него очень явственно отлегло от сердца.

— Ну вот, видишь — пришёл не фарфоровый, — сказал Ланс.

Он хотел поцеловать Мельду, но она смутилась, отвернулась — и Ланс попал в скулу рядом с ухом. И Жейнар хихикнул.

Норис сам открыл дверцу мотора и подал мне руку.

— Привет, Норис! — радостно сказала я.

Он широко улыбнулся. А я вдруг поняла, — и по его лицу, и по улыбке — как страшно он устал за последнее время. И я не стала спрашивать про Броука: ясно, что его тут нет потому, что нет ни одной свободной минуты.

— Прекраснейшие мессиры! — возгласил перелесцам дипломатический господин с белой гвоздикой в петлице. — Государыня примет вас в пять часов пополудни, а пока соблаговолите следовать за мной. Вам необходим отдых.

Так он забрал Вэгса со свитой, но их газетёры сделали вид, что отправятся отдыхать с солдатами. Явно надеялись улизнуть и всё хорошенько рассмотреть.

— Леди Карла, дорогой Валор, мессир Клай, мессир Майр, — весело сказал Раш, — вас ждут.

И я, совершенно уже не в состоянии блюсти церемонии, будь они неладны, проскочила вперёд, взлетела по лестнице — и Виллемина поймала меня в объятия.

Я сгребла её в охапку, мою Вильму, тёплый фарфор, родной запах фиалковой воды и леденцовый запах клея, сестру мою — и изо всех сил постаралась не разреветься навзрыд. А она смотрела мне в лицо — и её глаза сияли, и лицо светилось, и не было в ней ничего от куклы.

— Ты привезла мне мир, — шепнула Вильма. — И спасла страну. Я всё знаю, милая моя девочка. Я знаю, что нет достойной тебя награды. Я перед тобой в долгу — и Прибережье тоже.

— Ты несёшь вздор, ваше прекраснейшее величество, — сказала я. — Мы с тобой должны были победить и победили. Я и ты. Я ведь тоже всё знаю.

А Тяпка всунулась между нами, как всегда, и Вильма погладила её нос.

— Удивляюсь, как я не умерла с тоски, — сказала моя королева. — И от ужаса. Я не смогла спать ни минуты в ту ужасную ночь… но всё это пустяки — важно, что ты вернулась. Я хочу смотреть на тебя, в идеале — тебя кормить, слушать твои новости и рассказывать свои, милая, чудесная, самая лучшая на свете Карла, победительница ада! Но пока придётся кратко, только самое главное.

— А что самое главное? — спросила я. Я держала Вильму, и у меня отлегало от сердца.

— Самое главное — это письмо от его прекраснейшего величества, моего августейшего брата и коллеги, — хихикнула Вильма. — От Майгла Святоземельского. Это хорошая новость?

— Ого, — мне тоже захотелось хихикнуть. — Смотря что в письме.

Вильма мечтательно махнула ресницами. Кукла или нет — она была лучше всех.

— Лучезарный и благой государь выразил уверения в совершеннейшем почтении и преданности, — сказала она весело. — Целует мои руки — фигурально, потому что, увидев их наяву, сбежал бы с воплями, я полагаю. Клянётся, что чудовищные события в Перелесье и его приводят в ужас, уверяет, что косвенное участие Святой Земли в войне на стороне Перелесья было непростительной и непоправимой ошибкой. Предлагает денег, — и тут Виллемина расхохоталась. — Заём! Огромный! На пятьдесят лет! На восстановление моей прекрасной страны, вставшей на пути ада! Он слишком здорово держит нос по ветру для благого, верно?

— Ничего себе! — восхитилась я. — Как это у них так выходит, у святоземельцев?

— Наверное, он советовался с Иерархом, — сказала Вильма. — И Иерарх дал ему хороший совет: быстренько мириться со мной, чтобы Святой Земле не пришлось посылать армию по зачумлённым и затопленным адом землям Перелесья. Чтобы им не пришлось сцепиться с нами — с нашей уже проверенной в боях фарфоровой гвардией, например. А может, они ещё получили весточку от островитян.

— А что с великим государем Жангором? — фыркнула я. — Перехотелось топить наши корабли и жечь наши города? Чего ради?

Вильма потёрлась тёплой фарфоровой щекой о мою, обняла меня — и мы пошли в нашу любимую гостиную. Моя королева была права: сколько же можно стоять на лестнице!

— Как мне не хватало тебя, сестрёнка! — мурлыкала Вильма. — Моя душа облекается божественным покоем, когда я слышу, как ты фыркаешь! А великому государю Жангору впрямь перехотелось: мы методично уничтожаем его флот. На море Прибережье всегда немало стоило, а сейчас и вовсе — с нашими союзниками-русалками!

Мы так в обнимку и уселись на наш любимый диван — и Тяпка немедленно забралась туда же. И явдруг учуяла, что Тяпка припахивает адом, — её надо бы отмыть и почистить. Взяла её голову, принюхалась — и смутилась ужасно.

— Это неважно! — догадалась и рассмеялась Виллемина. — О нет, это важно! Важно, что вы с Тяпкой принесли сюда запах этого страшного дыма. Так я лучше понимаю, через что вы прошли, дорогие.

Тяпка немедленно полезла к ней лизаться и тыкаться, а я напомнила:

— Уничтожаем флот?

— Ну да, — махнула рукой Вильма. — Пока они гоняются за лунными корабликами Далеха и пытаются как-то бороться с таким же призрачным подводным флотом, — второй подводный корабль уходит в поход только на будущей неделе — совершенно обычные наши моряки гоняют их по Благим Водам, как акулы — косяки серебрянки. И русалки ждут их на рейдах, в наших портах и даже в их собственных портах! О, сколько шуму было, когда на столичном рейде у них взлетел на воздух линкор «Добрая надежда»! Вместе с их надеждами отобрать у нас морские пути!

— Вид у тебя пиратский, — рассмеялась я.

— Я живу на побережье! — радостно сказала Вильма. — Приходится соответствовать!

И тут в гостиную заглянула Друзелла — я немедленно поняла, что по ней очень скучала тоже.

— Государыню ожидают в Жемчужной столовой, — сказала Друзелла, улыбаясь. — И леди Карлу. Прошу прощения.

— О да! — воскликнула Виллемина. — Не годится сидеть здесь и болтать с голодной сестрёнкой, когда друзья, тоже голодные, наверняка нетерпеливо ждут. Пойдём, дорогая!

— А почему в Жемчужной? — спросила я. — Ты же там не любишь?

— Чтобы не мешать нам с тобой болтать на лестнице, — объяснила Виллемина невозмутимо. — Милая Друзелла сберегла мне несколько драгоценных минуток. Но впрямь пора!

И мы ушли в Жемчужную столовую, нежно-серую и серебряную, всю в старинных зеркалах и и серебряных, с перламутровыми подвесками, бра эпохи государя Эрвина. Там нас впрямь ждали все наши друзья и коллеги, живые и фарфоровые — по мне, для полной радости не хватало только вампиров.

И встали, приветствуя Виллемину. Раш с детьми, Ланс, Валор и Клай, Преподобный Грейд, улыбающийся до ушей Ольгер и Далех, сияющий, как надраенный медяк, Далех, рядом с которым два фарфоровых дракона смотрелись словно верная свита, Норис, уставший, но весёлый — и, вот невероятно! — Броук!

Вот тут у нас и случился тот самый обед, о котором я мечтала изо всех сил почти с начала войны. Тот самый обед, где обмениваются новостями, теми новостями, которые душе уже давным-давно были нужны, как вода в жару — до мучительной жажды.

Мои любимые лица… Валор в сюртуке с хризантемой, в роскошном парике с чёрным бантом — с разбитым глазом и тенью адского дыма на фарфоре лица. И Клай — в парике, и все трещины и сколы его фарфоровой маски уже кажутся родными чертами. И Раш — с явственной сединой и в чёлке, и на висках, и с глубокими морщинами, которых раньше не было, зато глаза светятся. И Ланс с Мельдой сидят рядом, касаясь друг друга локтями, а Жейнар хихикает, будто думает про них «жених и невеста», хоть они уже муж и жена давно. И Далех, у которого чёрные круги под глазами, а физиономия всё равно лоснится. А Грейд кажется совсем невесомым стариком — зато улыбается веселее всех.

И Броук, который, кажется, и не изменился совсем, такой же маленький, серенький… только сутулится сильнее… не в жандармском мундире, а в сюртуке.

И разговор такой бестолковый, с темы на тему, потому что сказать-то надо так много…

— Нам совершенно необходимо обменяться новостями! — весело сказала Виллемина. — Тем более что новости не так уж и плохи.

— Надо было заманить на этот обед мессира маршала, государыня, — сказал Ланс с этакой многообещающей ухмылочкой. — Ух-х бы обменялись!

— Помилосердствуйте, дорогой Ланс! — рассмеялась Вильма. — Вы же страшный! Вас демоны боятся! К чему же пугать своих, а?

Мельда слушала её, розовая от счастья.

— Клай, а где Майр? — спросила я. — Я думала, он придёт с тобой.

— Приношу государыне и вам, достопочтенное общество, извинения от его имени, — сказал Клай, встав и раскланиваясь. — Майр совершенно не в состоянии, правда, и многие некромеханические — тоже. Какой-то нехороший человек сболтнул, что они сопровождают послов, и в сквере у Дворца собрались жёны, дети, матушки, батюшки и прочие друзья и родственники. Пока гвардия встречала послов, всю эту публику как-то ещё удерживали в рамках приличия, но когда послы ушли во Дворец… ну вы сами понимаете! У мессира Майра положение особенно острое: у него жена, две девочки и старушка-мать. Он честно попытался. Но они бы не выпустили бы его даже на встречу с вестником Божьим.

— Я рада за него, дорогой мессир Клай, — сказала Виллемина. — В этом нет ничего дурного, свои награды мессиры кавалеристы получат на официальной аудиенции, а любящая семья, конечно, важнее, чем всяческие рауты.

— Точно, государыня! — заметил Жейнар. — Если, конечно, твоя семья не присутствует на том рауте почти что в полном составе.

— Рада видеть, Жейнар, — сказала я. — Так жаль, что остальных деточек нет… Как-то они?

— По-всякому, дорогая леди, — сказал Норис, пожалуй, печально. — Райнор воюет, сейчас полк, к которому он приписан, перебрасывают обратно на Жемчужный Мол. У Райнора орден Звезды с жемчужиной. Кроха Ларс тоже воюет, остался в Западных Чащах — связной с вампирами с двух сторон. Ален по-прежнему работает в столице, спит после ночного дежурства, будить было жаль. Норвуд работает в госпитале во имя Лаола и учится на фельдшера-техника. А Байр в другом госпитале, лечится: остановил одного подонка, да тот успел выстрелить. В плечо, поправится.

— Деточки нас здорово выручили, — сказал Броук. — Ален — чистое золото, мои глаза в столице. Если бы не он, многие погибли бы… И если бы не вы, леди Карла, и не вы, барон Ланс, многие погибли бы, многие очень нужные стране люди. Пришлось проверять всех офицеров и дворян, что вернулись с фронта раненые, бежали из плена, числились пропавшими без вести — и нашлись… Ох, мессир Ланс, честь и слава вам и вашим друзьям, которые остались в аду. Те, кто выменял себе свободу, вернулись домой адскими тварями…

— Бог им судья, дорогой Броук, — сказал Преподобный. — Сломанные души… у всех разная сила…

— А до меня дошло, — сказал Далех, — что наимудрейший Фогель и какие-то юноши из его механиков изыскивают способы летать.

— О да, — сказал Лаурлиаэ. — Мы приходим к ним, они рассматривают нас, они взвешивают нас на весах, они рисуют нас, они рисуют наши крылья, у них в мастерской — кости и чучела птиц, рисунки и схемы. Они хотят сделать рукотворного дракона, плывущего в воздухе.

— А кто из некромантов в проекте? — спросила я. Уже поняла, что всякие там дирижабли здесь ни при чём: команда Фогеля хочет совсем особую машину. И особые возможности.

— Я! — торжественно объявил Жейнар, блеснув очками. — По части некромеханических машин — я! Мессир Фогель говорит, что у меня способности!

Раш, глядя на него, улыбнулся гордо.

— Неплохо, правда? — сказала мне Виллемина. — Проект под названием «Нетопырь».

— Вот нет бы назвать «Ласточка», — Грейд покачал головой. — Всё какие-то… мыши летучие…

— «Дракон»! — сказал Далех. — «Дракон» — это красиво, отец? Я знаю: по-вашему это всё равно что «аглийе»!

— Ольгер, — окликнул Клай, — а ты уедешь? К себе в Заболотье? С той стороны ходят слухи, что Заболотье будет требовать независимости, откалывается, всё такое… Мне заболотцы и на адской базе, и по дороге череп насквозь прогрызли, мол, их великая страна снова станет великой, вот это всё…

— Я?! — Ольгер врезал себе ладонями по груди. — Государыня! — взмолился он. — Заступница! Пощадите! Вот! — и трагическим жестом указал на Клая. — Гонят со двора взашей, в пекло, вашего бедного слугу, который за то, что вы его приютили, ну всё прям! Всё для вас, и для побережья — всё!

Виллемина звонко рассмеялась, и я тоже, а Клай воздел руки, изображая собой фразу «а что я-то?». Раш, улыбаясь, покачал головой:

— Прекраснейшего мессира Ольгера нельзя отпускать. На него алхимики и аптекари молятся, как на языческое божество.

— В Заболотье в ближайшее время будет очень неуютно, — грустно сказал Валор. — Мне очень жаль пророчить настолько мрачное будущее вашей прекрасной родине, милый граф, но… Ваши болтуны-кавалеристы из Заболотья, Клай, это ещё цветочки сравнительно. Ягодка осталась на базе, это прекраснейший мессир Хельд из дома Вереска, демонолог. Патриот. Практически наш союзник. Когда он вернётся домой, заболотцы будут его на руках носить… а потом вместе станут резать сперва перелесцев из мессиров у власти, потом просто перелесцев, что не успеют сбежать. И под конец, на всякий случай, прирежут прекраснейшего мессира Хельда. Вспомнят, что он из приближённых Хаэлы, что он служил и Перелесью, и аду.

— Звучит тошно, — кивнул Броук. — Слушать тяжко. Но вы правы, Валор. Мы сами прошли по лезвию. Наши люди — даже господа гвардейцы — больше не считают, что служить в жандармерии низко. Наши люди рыщут по всему побережью в поисках артефактов ада. Мы стали похожи на средневековую церковную стражу… огнём и мечом, да… Прекраснейшая государыня знает.

— Знает, дорогой мессир Броук, — ласково сказала Вильма. — Понимает, насколько это всё непросто. Но так боится ада… Дорогие друзья, я так боюсь ада, я так хорошо представляю себе, во что ад может превратить и страну, и людей! Мне порой кажется, что война — это ещё не самое страшное зло, которое ад несёт. Искалеченные души, исковерканные души… сейчас я понимаю, что у нас на побережье это началось задолго до войны — и, видимо, будет вспыхивать то там, то тут ещё долго после заключения мирного договора…

— Вы окончательно решили подписать мирный договор с Перелесьем в лице Норфина, драгоценнейшая государыня? — спросил Раш. — Честно говоря, меня берёт оторопь от того, что нам всем придётся совершенно официально иметь дело с узурпатором и убийцей…

— Большой грех, большой грех они там, в Перелесье, сотворили, — сокрушённо покачал головой Грейд. — И нет на них более небесной защиты, стоят они перед адом нагие, и какие страшные бедствия грядут — тяжело предсказать человеку… Будь этот Норфин здравый человек — спас бы сына Рандольфа и объявил бы его наследником трона… пусть и себя бы регентом. А так… убийца короля — страшный грех, а тут ещё и убийца его семьи, детей…

— Теоретически, — сказал Раш, — ещё, вероятно, можно найти кого-нибудь, кто имеет права на престол. Какого-нибудь племянника, кузена… наверняка кто-то из королевской семьи уцелел. Герцоги Солнечнолесские, скажем… или дом Дубравы…

Виллемина чуть развела руками.

— Дорогой мой мессир Раш, это, несомненно, было бы лучшим, самым лучшим выходом. Мы обсуждали это с благороднейшим мессиром Эглиром, и он согласился со мной. Но при этом отказался даже заикаться на сей счёт в обществе своего правнука. Потому что, зная характер мессира Норфина, не сомневается: сообразив, что кто-то из потенциальных наследников уцелел, мессир Норфин поспешит исправить эту прискорбную ошибку.

— Он совсем чокнутый? — фыркнула я.

— Он властолюбец, — сказала Виллемина, и я услышала стальные нотки в её голосе. — Судьба сделала его диктатором, посадила на престол великой державы. Он не в состоянии отказаться от такого её подарка, даже если подарок припахивает адским дымом. Предположу, он грезит о собственной династии. Очевидно, надеется на благословение Иерарха Святоземельского. Будет прелюбопытно, если это благословение будет получено.

— Премилостивая государыня, — сказал Грейд, держа чашку двумя руками, словно храмовую курильницу, — не соблаговолите ли повелеть мне побеседовать с сим упорствующим? Быть может, я смогу его убедить?

— Конечно, — сказала Виллемина. — Вы можете попробовать, благой отче. Но мне бы хотелось, чтобы вы приняли во внимание: Норфин — хоть и заключает мир с Прибережьем — перелесец. Нашу веру считает еретической. А ваше слово, мудрое и доброе, может натолкнуть его на мысли о репрессиях и убийствах. Друзья мои, — продолжала она печально, — я хотела бы, чтобы вы все, особенно те из вас, кому придётся беседовать с перелесцами по долгу службы, учли: наш милый друг, наш бесценный Ричард Перелесский — не правило, а редкостное и прекрасное исключение из правил. Прочие по-прежнему считают нас рыбоедами, наших аристократов — пропахшими рыбой и морем плебеями, не знающими тонкостей этикета и общения, наших военных — кошмарным сном, наших некромантов — прислужниками ада, наших святых наставников — язычниками, если не богоотступниками. Они вряд ли станут говорить об этом прямо… но уверяю вас, дорогие друзья мои: они об этом думают.

Раш тяжело вздохнул.

— То есть мы с вами, дорогая моя государыня, должны принимать во внимание, что по ту сторону границы у нас по-прежнему враги, что политическое положение у них самое шаткое, что земли под властью ада, что можно ждать чего угодно? Законы Перелесья грохнулись с дребезгом и разлетелись осколками, права больше нет — как им можно доверять? Как заключать с ними договоры? Прошу простить меня — душа у меня болит…

Виллемина положила на руку Раша, сжимающую блокнот, свою — в белой атласной перчатке:

— Дорогой мессир Раш, мой добрый друг, не терзайте себя. Вы ведь знаете, насколько могло быть хуже. Норфин — преступник, властолюбец, он не умеет править страной. Умение он, скорее всего, заменит свирепой тиранией. Скорее всего, он дурной человек. Но ад он ненавидит всей душой — и войной он сыт по горло. В ближайшие годы внутренние дела будут заботить его куда более, чем внешняя политика, в которой он несведущ. Поэтому я готова разговаривать с ним. Он выгоден прибережной короне.

Броук смотрел на Виллемину с обожанием. Раш поцеловал её руку.

— Поэтому ты не убираешь войска с границ? — спросила я.

— Да, сестрёнка, — сказала Вильма. — Не только с границ: перелесцы ещё стоят в Западных Чащах, хоть им и недолго там оставаться. Но даже когда Перелесье выведет войска, там останутся наши стражи. За время войны наша армия превратилась в заговорённый сияющий клинок, она не даст адским тварям просочиться через границу на наши земли. А заботиться о землях Перелесья — нет у меня ни сил, ни желания.

— А на границах всегда беспокойно, — печально сказал Валор. — И будет беспокойно — и возможны любые провокации и мерзости.

— Да, — согласилась Виллемина. — Нам необходимо обдумать охрану границ. Та черта, которая отделит нас от Перелесья, должна стать благословлённой, заговорённой и неодолимой. А желающие с нами повоевать — те, живущие далеко на севере, — вряд ли смогут легко и с комфортом промаршировать по Перелесью, как по столичному плацу.

— Тц-тц-тц, — зацокал Далех, и я чуть неуместно не прыснула, я отвыкла. — Гиблые места это будут… земли хаоса и ужаса, злые леса. Не я так вижу — Белый Пёс из Белых Псов так видит, так чует. Кому-то там надо… отмыть. Стереть грязь и кровь.

— Не мне, — твёрдо сказала Виллемина. — Кто залил свой дом грязью и кровью, тот и должен его отмывать. А моё дело — чистота моего дома и покой его жителей.

— А мы обещали помощь Ричарду, — заикнулась я.

— Конечно, — безмятежно согласилась Виллемина. — У нас общие Сумерки, прекраснейший мессир Олгрен — друг нашего дорогого Ричарда. В ближайшее полнолуние Ричард также будет представлен и прекраснейшему мессиру Оскару, Князю Междугорскому. Юным обращённым Ричарда старшие товарищи обещали помогать всецело… Но ты же знаешь, дорогая сестрёнка: Сумерки кончаются с рассветом. И мы с тобой, как это ни прискорбно осознавать, власти в Сумерках не имеем, а наш замечательный Ричард… помоги ему Господь протянуть руку тому, до кого он из Сумерек сможет дотянуться.

Все оценили. И я оценила. Ни одна живая душа, взглянув на нашу прекрасную фарфоровую государыню, не сравнила бы её с её знаменитым предком, — но, по мне, сходство было вопиющее. Настоящее фамильное сходство.

28

Переговоры мы организовали феерично. Современно до предела.

На переговорах присутствовали с нашей стороны, само собой, Виллемина, Раш, Валор, Броук и я. А с той стороны — Вэгс со своим референтом и Норфин со своими советниками! Потому что зеркальный канал наладили уже давно — так чего стесняться и что мелочиться!

В зале Малого Совета теперь стояло то самое громадное зеркало в старинных рамах, которое когда-то расколотила Виллемина. Теперь в нём было новое стекло, с тонкой гравировкой по краям. В защитных знаках от посторонних вторжений: новинка от Валора и Грейда.

И новый эликсир для «зеркального телеграфа» держал собеседников на связи до нескольких часов — это уже Ольгер постарался, недаром алхимики считали его подарком небес. А с той стороны отправил вызов один из парней Трикса: раскрывать механику этого дела перелесцам мы не спешили. Группу наших бойцов верхом на оставшихся костяшках, оказывается, послали в столицу Перелесья, как только наши войска пришли на секретную базу.

Наши болтали, что это было удивительное приключение, что перелесцы шарахались от дороги, будто видели сам ад во плоти, а какой-то служилый дурак даже попытался упокоить фарфоровых, как поднятые трупы. По бумажке. Я слышала, фарфоровые дали ему мимоходом по шее, но это неточно. До столицы, во всяком случае, они добрались совершенно благополучно, были нормально приняты во Дворце и спокойно открыли «зеркальный телеграф», когда получили приказ. В общем, это был первый случай, когда столица Перелесья впервые увидела фарфоровых воинов, а они — её. Друг другу на первый раз они не особенно понравились, но на тот момент и задача понравиться не стояла.

Парни просто сделали своё дело, и сделали хорошо.

Я впервые увидела Норфина. На прадеда он был не особо похож: его прадед-вампир, Эглир из дома Седых Елей, худой, жёсткий, с острым профилем, с длинной шеей, с длинными пальцами, в кружевах и бантах, с копной тёмных кудрей, выглядел утончённым, умным и злым. А Норфин, широкий и грузный, с залысинами, с квадратным тяжёлым лицом, маленькими глазками и носом картошкой, никак не тянул на утончённость, и ум в очах не светился. Зелёный маршальский мундир Перелесья только подчёркивал его грубую силу: кулаки Норфина точно не для пера Господь создавал.

Клай сказал, что слышал от перелесцев — в молодости Норфин мог убить кулаком молодого быка. Байка или нет, а звучит выразительно.

Свита Норфина, военные, выглядела ровно ему под стать. Вэгс на их фоне просто-таки сиял утончённостью и аристократизмом.

На свиту государя эта компания походила мало, слово «банда» больше к ней подходило.

— Счастлива видеть вас в добром здравии, прекраснейший мессир Норфин! — прощебетала Виллемина, когда мы с Валором закончили работу и изображение стало достаточно чётким. — Надеюсь на самую плодотворную беседу!

— Здравствуйте, — сказал Норфин. — Однако, государыня, мне изрядно непривычно говорить через зеркало.

— Вы вскоре забудете о нём, — весело сказала Виллемина. — Это пустяки, условности. Главное — цель и смысл беседы. Полагаю, наш дорогой мессир Эглир рассказал вам о моих предложениях в подробностях?

— Я не собирался выводить войска из Западных Чащ, — мрачно сказал Норфин. — То, что островитяне убрались с Жемчужного Мола, их дело, но та часть Западных Чащ, которая занята перелесцами, по логике вещей и по логике войны должна остаться за нами. Это отправная точка, с неё и начнём.

— Хорошо! — легко согласилась Виллемина с чуть слышной в голосе улыбкой. — Вы забираете Западные Чащи до местечка Солнечная Роща, а я приказываю прекратить всякий контроль над этими местами. Отзываю боевых некромантов, а драконы улетают сами. И вам остаются эти прекрасные земли, которые граничат с Синелесьем. Но зачем, дорогой мессир Норфин? Просто объясните мне: зачем?

— Отступление на ваших условиях будет тяжело объяснить народу, государыня, — сказал носатый офицер тоном почти ехидным. — За что же мы воевали?

Виллемина рассмеялась:

— Я понятия не имею, за что вы воевали, мессир Дайр! Впрочем, если вам и мессиру Норфину так нужны эти леса, нашпигованные смертью так, что оттуда разбегается даже зверьё, — ах, отчего бы мне вам отказывать? Мы выводим людей из уцелевших деревень, а вы можете играть во что хотите в этой выморочной зоне. Но мне представлялось, что мессир Норфин больше заботится о своих солдатах. Оставлять там бойцов без прикрытия с сумеречной стороны — всё равно что просто убить.

— Вы мне угрожаете?! — нахмурился Норфин.

— Я?! — Виллемина страшно удивилась. — Вы плохо ознакомились с предоставленными вам материалами, дорогой мессир Норфин. Разве светокарточки не дают некоторого представления о том, что происходит на этих землях? Чернокнижники Хаэлы оставили там легионы адских тварей, что ждут своего часа. Вы ведь знаете, что они не разбираются, кто из людей перелесец, а кто — с побережья.

Норфин хмыкнул:

— До сих пор они вели себя тихо…

— Верно, — согласилась Виллемина. — До сих пор мои люди их контролировали. Но ведь вы не думаете, что мои специалисты будут это делать, считая земли уже вашими?

Норфин переглянулся с мрачным типом в тяжёлых роговых очках. У типа были интересные хрящеватые уши — как крылья, сошли бы за клеймо ада. Но через зеркало тяжело чувствовалось, есть у него Дар или нет, и я спросила:

— Мессир Норфин, у вас есть специалисты по аду? Некроманты, демонологии?

Ушастый тип поднял на меня глаза: веки — как печные заслонки.

— Вы хотели что-то сказать специалисту, милая леди? Гоурус из дома Полыни, к вашим услугам.

— Мессир Гоурус, — сказала я, — а вы хоть одного демона, вселённого в тело, развоплотили? Вернули в ад? Хоть одного-единственного?

Он смерил меня взглядом «девочка, ты вообще понимаешь, с кем говоришь?» — но ему что-то шепнул сам Норфин. И Гоурус выговорил, очень нехотя:

— Вы полагаете, это такая уж серьёзная проблема для специалиста?

— Пфе! — фыркнула я, не выдержала. — А вот давайте я вам подниму, а вы попробуйте!

— Так! — Норфин ляпнул ладонью по подлокотнику, с треском. — Меряться силами сейчас не время!

— Ах, отчего же! — улыбнулась Виллемина. — Мы всегда рады продемонстрировать вам, куда приводят дурные амбиции. И безответственность. Со своей стороны, вопрос со спорными территориями я предлагаю решить так. В качестве жеста доброй воли мы позволяем вам вывести войска из Западных Чащ, Синелесья и Ельников, до самого Серого Брода — и пытаемся сделать эту территорию безопасной и пригодной для человеческой жизни. Предлагаю исключительно из любви к вашему прекрасному народу, мессир Норфин, и ради ваших дивных лесов, которым нет равных. Тем более что так уж получилось: Синелесье и Ельники контролируются нашими войсками, а ваши части, находящиеся под Солнечной Рощей, в каком-то странном и сложном положении…

— С позволения государыни… — заикнулся Вэгс.

— Конечно-конечно, прекраснейший мессир Вэгс! — мурлыкнула Виллемина.

Норфин вопросительно на него посмотрел.

— Эти земли, мессир Норфин, — сказал Вэгс, — напоминают даже не пресловутый чемодан без ручки, который тяжело нести и жалко бросить. Я бы уточнил: в этом чемодане лежит адская машина, заведённая на неизвестное нам время.

— Я предупреждал, — скучным голосом заметил Гоурус. — Ехать надо было мне, а не дуракам-газетёрам.

— Я видел достаточно, — сказал Вэгс. — Предположу, что груда сгоревших тел этих… стражей Хаэлы… неплохо характеризует спецвойска Прибережья. Груда, мессир Гоурус. Не один, не два… не десять…

— Если это всё не театр для простецов, — отрезал Гоурус тем же тоном.

Я слушала всё это — и мне хотелось стукнуть себя по лбу ладонью. Подозреваю, приблизительно это чувствовали в разной степени все наши. Я только даже представить себе не могла, как изменить это положение… судя по тому, как Виллемина слушала препирательства перелесцев, у неё тоже не было особенно блестящих идей.

Они, скорее всего, умели воевать. Думаю, даже отлично — никто никогда бы не обвинил перелесцев в том, что они воевать не умеют. Но они просто не представляли себе толком, во что ввязались. Даже некромант, которого они где-то добыли, не помогал.

Это был штабной некромант. Который не только пороха, но и адского дыма не нюхал.

И вдруг высказался Валор:

— С вашего позволения, прекраснейшая государыня, я бы хотел обратиться… э… к духам по ту сторону зеркала.

— К духам? — удивилась Виллемина.

— Да, — невозмутимо ответил Валор. — Наш спиритический сеанс затягивается.

У «духов по ту сторону зеркала» отвисли челюсти. У наших — тоже.

— Что вы, Валор! — в настоящем ужасе воскликнул Вэгс. — Они живы!

— Они так думают, дорогой мессир Вэгс, — самым светским тоном и с лёгким поклоном ответил Валор. — Я специализируюсь на общении с духами. Поверьте, это случается часто. Несчастный призрак ещё не осознал, что мёртв, он может даже строить планы на будущую прекрасную жизнь…

Пока он говорил, у Норфина багровело лицо — и в конце концов он не выдержал.

— Что вы себе позволяете?! — рявкнул он так, что задребезжали стекляшки на люстре.

— Я позволил себе сообщить вам неприятную правду, мессир Норфин, — сказал Валор спокойно и любезно. — При существующем положении дел вы всё равно что мертвы. Откровенно говоря, я удивлён, что вы ещё ходите по земле. Очевидно, вашим врагам нужно какое-то время, чтобы опомниться. Но это ненадолго, поверьте старому некроманту и мертвецу. С этой стороны многие вещи и события видятся иначе.

Норфин растерялся. И его свита — тоже, это было видно по лицам. Валор взглянул на Виллемину вопросительно, а она ответила нежным взглядом и лёгким кивком.

— Осмелюсь заметить, — продолжал Валор, — что беседа изначально ушла в неверное русло, мессиры мертвецы. Вы обсуждаете вчерашний день… даже позавчерашний. Мне представляется, что линия будущей границы между Прибережьем и Перелесьем, её маркировка, то, кому будут принадлежать земли от Солнечной Рощи до Синелесья… даже до Серого Брода, да — это самое последнее, что должно занимать нас всех. Простите меня, прекраснейшая государыня — и вы, мессир мёртвый маршал: нам всем было бы выгоднее видеть вас живым, но вы отважно и отчаянно сопротивляетесь всем нашим попыткам.

Норфин остыл, он слушал. Я подумала, что не такой уж он болван, каким кажется.

— Прошу вас, дорогой мессир Валор, продолжайте, — тихонько сказала Виллемина. — Сейчас мне представляется, что вы понимаете суть лучше всех.

— Я был там, — сказал Валор. — Драгоценнейшая государыня и достопочтенный маршал, видите ли, я был там, на базе в Синелесье, как раз тогда, когда наши бойцы своими жизнями закрыли портал, ведущий в ад. Видел и ощущал. И леди Карла была там — полагаю, она тоже многое может сказать на эту тему. Вряд ли до штаба донёсся запах того дыма… поэтому мессиры перелесцы, очевидно, в глубине души надеются вернуться в Синелесье, рассмотреть уцелевшие артефакты… что-то использовать, быть может… я верно понял вас, Гоурус?

Гоурус не удостоил Валора ответом, но резанул взглядом очень красноречиво и ухмыльнулся, как оскалился.

— Так вот, нет, — сказал Валор. — Нет. Оставьте эти надежды. Во-первых, у вас нет достаточных сил, мессиры. Да, Гоурус. У вас. Нет. А во-вторых, у вас катастрофически нет времени.

— Всё настолько ужасно? — тихо спросил Норфин. — Или вы нагнетаете ужасы, потому что так положено у дипломатов, Валор?

Валор встал.

— Я приношу извинения всем собравшимся, — сказал он. — В дипломатических играх нет смысла. Я много думал, государыня… очевидно, всё это прозвучит совсем не так, как мы с вами планировали. Но наша часть Западных Чащ — под угрозой, как и обширные земли на северо-западе от столицы. И угрожает не армия Перелесья, а сонмы кромешных тварей, оставленные в лесах… кто-то должен всё это вычистить… э… залечить. Даже у нас. Что ж до Синелесья, Ельников, Серого Брода — и дальше на север и на запад — там дела несравнимо хуже. И в Заболотье. А вы, мессир Норфин, вместо того чтобы думать о том, как спасти собственную землю, прикидываете, как бы откусить клочок нашей.

— Я отдам, — сказала Виллемина, и её голос прозвучал таким ледяным холодом, что Вэгс содрогнулся. — Если вы так жаждете их забрать, я вам отдам.

И тут Валор преклонил колено.

— Нет, — сказал он. — Простите меня, прекраснейшая государыня. Мы не можем. Не можем отдать и закрыть границу. Не можем бросить этих несчастных идиотов, потому что никто из нас — вообще никто, кроме Господа Бога — не предскажет, во что весь этот ужас выльется через пять лет.

Виллемина посмотрела на меня. А у меня перед глазами встали полулошади, поднялись из-под земли и медленно, будто в тягучем кошмарном сне, шли на меня.

— Ричард просил помощи, — вырвалось у меня. — У нас вообще нет выхода. Прости.

— Так, — горько сказала Виллемина. — Даже мои самые близкие считают, что именно я должна чистить эту выгребную яму? Жизнями своих людей?

— Норфина убьют максимум через месяц, — сказал Валор, глядя на неё снизу вверх. — А кто займёт трон после его смерти?

Вэгс плакал. Слезами. Слеза капнула на лацкан, а он и не заметил.

Раш, белый, как бумага, крутил в руках свой блокнот. На лице Броука застыла мрачная усмешка. А по ту сторону зеркала команда Норфина смотрела на нас как из загробного мира.

— Встаньте, пожалуйста, дорогой Валор, — ласково сказала Виллемина. — Я поняла.

Валор поклонился ей, поднялся и сел на своё место рядом с нами.

— Мы будем? — спросила я. — Помогать будем?

Виллемина воздела руки:

— Боже, видишь ли эти цепи?! Куда же мне деваться… Мессир Норфин, скажите, готовы ли вы слушать?

— Вы меня похоронили, — еле выговорил Норфин. — И прадед сегодня ночью сокрушался, что не может присматривать за нами днём… Что же мне делать?

— Ах, наконец-то я слышу правильный вопрос, прекраснейший мессир Норфин! — улыбнулась Виллемина. — Скажите только: всерьёз ли вы спрашиваете? Или ваш вопрос — лишь фигура речи?

— Да уж, фигура… — Норфин покачал головой. — Мне просто нужно время, чтобы прийти в себя… а ваша свита… Валор, почему вы думаете…

— А вы думаете, ваш штабной некромант способен вас защитить, мессир? — спросил Валор. — Вы впрямь так думаете? У него ведь почти нет опыта… Дар — это неплохо, мессир, но этого мало. А хуже того — на вас нет защиты небес. Вы получили письмо от Иерарха Святоземельского, мессир Норфин?

— Нет, — мрачно ответил Норфин и спохватился: — А почему бы мне ждать от него письма?

— А я думала, что Святая Земля вас признает, — задумчиво проговорила Виллемина. — Сейчас им это было бы на руку… но не хотят мараться, похоже. Собираются дождаться вашей смерти и договариваться с вашим преемником… А быть может, попытаются ускорить события, наймут убийц и сами выберут преемника. В любых глазах это будет прекрасно выглядеть. Вы виновны в убийстве короля, а тот, другой — всего лишь в том, что покарал преступника…

На свиту Норфина было жалко смотреть. Он сам, бледный и уставший, будто мы заставили его целый день рубить камень, шумно вздохнул:

— Гады они.

— Вы не удержитесь на троне, Норфин, — сказал Валор. — С благословением Святой Земли или без него.

— Я это уже слышал! — огрызнулся Норфин. — Нет! Тварей, которые довели Перелесье вот до этого вот, на троне не будет! Не будет! Пусть я сдохну — неважно!

— И во главе страны встанет новый узурпатор, — тихонько сказала Виллемина. — Чернокнижник. Я практически ручаюсь, что чернокнижник. И займётся созданием собственного государства на месте вашей несчастной родины — отдаст аду всё, что ещё уцелело.

— Не рвите мне сердце, Виллемина! — взмолился Норфин. — Я ж и так всё делаю, чтобы…

— Вы не можете всё, дорогой мессир Норфин, — сказала Виллемина. — У вас нет людей и компетенций.

— Ага, есть у вас, — Норфин саркастически усмехнулся. — Купить у вас, ага? Заплатить вам за помощь? Откуда деньги, Виллемина?

Виллемина рассмеялась. Просто искренне расхохоталась:

— Господи, милейший мессир Норфин, вы такой забавный! Может, это я должна заплатить вам за позволение разгребать кровавую грязь на вашей территории?! После того, что творили с моей могущественные державы? Из моих несчастных грошей, вдовьих и сиротских?

Раш тоже улыбнулся — и я, глядя на них. Стало чуть легче дышать.

Единственный советник Норфина в штатском наклонился к нему и что-то шепнул.

— Эх… мне придётся искать для вас средства, — сказал Норфин с глубоким вздохом. — Казна пуста, мы можем по миру пойти… но, видимо, уж так, мне придётся. Если положение настолько опасное…

— Дорогой мессир Норфин, — сказала Виллемина, прижимая обтянутые белой лайкой руки к сердцу, — я очень вас прошу, постарайтесь! Не скупитесь. Вы же видите: мои самые компетентные специалисты в стране просто требуют, чтобы я не устранялась… Я согласна вам помочь практически против собственной воли… но ведь вы же не попытаетесь заставить меня мучить моих собственных профессионалов? Отправлять их на работу, опасную, словно война, без финансирования, голодных и холодных?

По ту сторону зеркала устроили совещание шёпотом. Оно становилось всё более и более страстным, Норфин даже рявкнул почти в полный голос: «Ты что, обалдел?!» — и все снова перешли на шёпот, заменяя громкие вопли размахиванием руками.

Вэгс наблюдал с напряжённым вниманием, Броук и Раш переглянулись с еле заметными улыбками. Виллемина удобно устроилась в кресле, как дилетантка и любительница музыки в королевской опере. Меня отпустил ужас — и теперь хотелось хихикать.

— Всё! — гаркнул наконец Норфин. — Я принял решение. И, думаю, нам теперь надлежит переписать проект мирного договора, Виллемина.

— С интересом выслушаю ваши соображения, — сказала Виллемина, чуть потягиваясь, как кошка. Искусственное тело уже не стесняло её вовсе.

— Я предлагаю, — изрёк Норфин, очевидно, чувствуя себя героем древней саги, — не просто заключить мир. Я предлагаю добавить пункт о союзе против адских сил и взаимопомощи в этом вопросе… Я не мастер красно говорить, Вэгс и Хаут сформулируют грамотно. Объявить Западные Чащи — ну пусть от Солнечных Рощ до Серого Брода — нейтральной и опасной зоной, требующей армейского присутствия… общего. Не считать ваших солдат в Синелесье, а наших — в Солнечных Рощах оккупационными войсками… а, может, не знаю… адоборцами? Воинами Господа? Ну, Хаут придумает… или вы, государыня. Вы тоже мастерица красиво говорить. Но по сути?

Виллемина, улыбалась, опустив ресницы. Но под её шикарными кукольными ресницами глаза блестели, как отточенный клинок.

— Вы оговариваете себя, прекраснейший мессир Норфин, — сказала она. — Ваши речи льются солнечным мёдом на мою душу. Вы войдёте в историю как Норфин-Освободитель, возможно — как Норфин Справедливый.

Норфину польстило. Он с большим трудом овладел лицом, которое само собой расплывалось в улыбку.

— Вы прекрасно обозначили важнейшие пункты, — сказала Виллемина. — Я бы хотела добавить лишь пару крохотных частных деталей.

— Разумеется! — щедро воскликнул Норфин.

— Превосходно! — просияла Виллемина. — Включите, пожалуйста, непременный пункт о невозможности потенциальных военных альянсов со Святой Землёй и Королевством Трёх Островов и уточните, прекраснейший мессир, что отказываетесь от любых притязаний на порты всего нашего побережья.

Норфин аж задохнулся, будто ему врезали кулаком под рёбра. У его свиты сделался примерно такой же вид.

— Невозможно, — сипло высказался носатый, который ехидничал.

— О да! — сказал Гоурус. — Цель владык Перелесья с незапамятных времён, об этом ещё при Ричарде Золотом Соколе мечтали предки… росчерком пера…

И Норфин очнулся.

— Предки, значит? — сказал он тихо. — Рандольфа? А мы не из-за этих мечтаний сейчас сидим в дерьме по шею?! Простите, дамы. Отложить войну предлагаете? Ну-ну…

— Разумеется, — сказала Виллемина нежно, — мы с прекраснейшим мессиром Рашем обсудим все возможности облегчения ваших торговых путей, дорогой мессир Норфин. Мы бы могли обсудить также и снятие таможенных пошлин с грузовых перевозок по реке Синяя Лента — буквально к Благим Водам через нашу столицу, свободно, как было во времена Риэля Чайки…

— Ах, сожри меня холера! — восхищённо ляпнул Норфин и тут же поправился. — В смысле, это было бы, знаете ли, славно, государыня Виллемина. Даже очень. Это ведь тоже был Рандольфов пункт — беспошлинные перевозки по Ленточке…

— Можете вписать также и это, — улыбаясь, сказала Виллемина. — Что мы открываем Синюю Ленту для грузовых и пассажирских судов — благо она у нас общая. Но не сейчас. Сейчас это было бы просто опасно, ведь Синяя Лента протекает по самым отравленным адом местам. Вы видите, у нас появилась серьёзная общая цель, мессир Норфин.

Свита Норфина оживилась и заулыбалась.

— Видите, прекраснейший мессир, на что я иду, — продолжала Виллемина, а по ту сторону зеркала ей готовы были аплодировать. — Я отказываюсь от прибылей ради вашего блага. Как же вы можете не оплатить мою помощь вашему народу?

И всё они приняли. И документ составили совместными силами. И под конец беседы Норфин даже вспомнил, что обязан Виллемине жизнью и что без неё, скорее всего, вся его банда в лучшем случае уже сидела бы в крепости, а в худшем — кормила демонов где-нибудь в Западных Чащобах. Насчёт крепости, я думаю, он преувеличил — не сунулись бы они с переворотом, останься в живых Хаэла… но вот кормить демонов — это запросто. Даже маршал мог попасть в немилость, на фронт и в пасть при том порядке вещей. Чернокнижники всех военных считали не больше чем смазкой для штыка.

В общем, официальное оглашение договора назначили на завтра, подтвердив права Вэгса как полномочного представителя… ну и прочая эта дипломатическая суета.

И под конец разговора Норфин сказал Валору:

— Жаль, что не могу пожать вашу руку через зеркало, мессир. Вот каковы они, настоящие-то дипломаты: умом работают, а не языком, сразу видно, что старая школа.

— Признателен за доверие, прекраснейший мессир маршал, — отвечал Валор с церемонным полупоклоном.

На фоне свиты Норфина он был аристократичен до невозможности — и это уже само по себе было уморительно, потому что это перелесцы обычно кичились аристократизмом перед нами — рыбоедами.

А уже когда мы распрощались, прервали связь, закрыли зеркало от любых попыток подслушать, просто на всякий случай, и распрощались с Вэнсом самым любезным образом, пришло время уйти, наконец, в нашу любимую гостиную. Мы с Вильмой, Валор, Раш и Броук — поговорить наедине. Как следует.

Вильма обняла меня и положила голову мне на плечо.

— Устала от них? — спросила я.

— Не то слово, сестрёнка, — сказала она, и я поняла по голосу, что устала моя королева и впрямь смертельно. Но, похоже, было сделано ещё не всё.

— Перелесские кровопийцы, — усмехнулся Броук. — Не сказать им пару добрых слов было непросто.

— Я признательна вам всем, — сказала Виллемина. — И особенно вам, драгоценный мессир Валор! Вы спасли проект, я вам обязана.

Валор ответил старомодным поклоном — и поднял глаза, взглянув ей в лицо:

— Государыня, нам необходимо принять меры, чтобы сохранить Норфину жизнь. Насколько я понимаю, сейчас его охраняют фарфоровые мальчики из проекта «Зеркало»? Хорошие мальчики, каждый — с неплохой тенью Дара, но этого мало. Нужен опыт… Мессир Броук, кого из ваших людей вы порекомендуете ко двору Перелесья в качестве телохранителя?

Броук взглянул на него с некоторой даже жалостью.

— Милейший барон, — сказал он ласково, — вы, быть может, думаете, что в жандармерии и Особом Отделе избыток сильных некромантов? Ну да, мы же в кандидатах-то как в сору роемся! Даже не знаем, кого прогнать, кого оставить… Ну честное слово, кого я вам дам? Алена? Да я проще глаз себе выколю! А у новичков, которые работают в провинциях… какой у них опыт, так… чутьё…

— Жейнара не отдаст Фогель, — сказал Раш. — Умолчим, что мальчик охраняет мою семью, мы бы пережили… но я слышал от инженеров, что в деле управления некромеханикой ему просто нет равных…

— Простите, дорогие мои, — сказала Виллемина, — Жейнара я сама не позволю забрать. Кроме прочего на нём впрямь держится новый проект воздушных машин.

— А у мальчиков из госпиталя довольно специфический опыт, — сказал Валор. — Я понимаю.

— Остальные воюют, — сказала я с досадой. — Райнор… так ведь и у него, выходит, довольно специфический опыт. А остальные офицеры-некроманты — они солдаты, я тоже понимаю…

— О да, — кивнул Валор. — Вариантов, прямо скажем, не так уж много… один, говоря откровенно.

И я поняла. Поняла даже, почему Валор не произнёс имя.

— Оди-ин, — взвыла я, как бродячая собачонка. — Ви-ильма… я… я понимаю! Туда просто некого больше послать! Чтобы точно справился… и…

И ткнулась лицом ей в плечо. Мысль меня просто резала, от боли даже дышать было трудно.

Вильма обняла меня, но промолчала. И это я тоже понимала: нечего ей сказать.

Никто из мальчишек не потянет. Все эти разговоры про специфический опыт — в пользу бедных, просто неизвестно, что с ними будет в чужой стране. Там мало опыта некроманта — нужен ещё опыт жизни, тяжёлый… И я видела только одного человека, у кого точно хватило бы сил — и кому мы все верили настолько, что любой из нас пошёл бы с ним и в огонь.

— Валор, — всхлипнула я, — только скажите ему вы. Я не могу, я реветь буду.

— Это да, — сказал Броук. — Клай — отличная кандидатура, практически идеальная. Мне даже кажется, леди Карла, что он впрямь единственный на побережье некромант, который в некоторой степени способен заменить вас или барона Валора.

— Верно, — грустно сказал Валор. — Доказал многократно. И я полностью доверяю этому юноше: нам с ним случилось побывать в серьёзнейшей переделке, у него есть силы… Простите меня, деточка. Я знаю, вам хотелось бы хоть немного побыть вместе… но мы все принадлежим Предопределённости.

— У меня не пошло с языка, — совсем уж печально сказала Вильма. — Сестрёнка, я ведь понимаю: на всём побережье есть только три некроманта, которые могут в одиночку выполнить такую сложную миссию. Ты же знаешь, да? Ты сама, драгоценный мессир Валор и не менее драгоценный Клай. Но я не могу отпустить членов Малого Совета…

Я вытерла глаза и взглянула ей в лицо.

— Ничего. Всё правильно. Я ж продала… сама дура. Но ведь если бы я не продала, то ничего бы и не было… так что и жалеть грех. Мы служим Прибережью и Предопределённости… а дальше — ну… как Бог даст.

29

Вильма сама, закатав рукава и повязав фартучек с оборочками, вместе со мной мыла в ванне Тяпку. Специальный состав для чистки, с бергамотом, чтобы наша собака приятно пахла, составил Ольгер — и Тяпка была его работой страшно недовольна. Мы её намылили и смывали особым раствором, полезным для её искусственных суставов, а она рычала и хамкала клочья пышной пены — и потом никак не могла прочихаться.

А потом мы её вытирали — и я думала, что мыть Тяпку было гениальной идеей. Мне впрямь немного полегчало. И когда я увидела Мышонка… его высочество Гелхарда — полегчало ещё заметнее. Он, оказывается, здорово вырос за это время — теперь был не младенчиком, а довольно толстым белокурым карапузом, который пытался ползать по ковру, подбирая рассыпавшиеся цветные чурочки. Сын Луфы, молочный братец его высочества, высунув язык, лупил такой чурочкой по перевёрнутой раскрашенной жестяной тарелке, явно наслаждаясь звуком, и сам его высочество тоже не без удовольствия прислушивался. Полнейшая идиллия.

Виллемина велела Луфе, которая за это время уже сделалась леди за заслуги перед короной, читать ему новейшую книжку для детского чтения — «Дитя, рассуждающее здраво», хотя, по-моему, его высочество в ней занимали только яркие картинки.

— Он ещё совсем маленький, — сказала я. — Ему и «Рассуждения о громе», и «Рассуждения о лошадях, собаках и других добрых зверях», и «Рассуждения о стране» — всё едино, ему эти брусочки и Тяпка нравятся. И рамочки из цветочков.

— Пусть слушает, — сказала Виллемина весело. — И «Балладу о Звезде», и «Летопись Риэля» — это леди Луфа читает ему на ночь, чтобы убаюкать. Пусть эти слова отложатся у него в душе, поймёт потом. Меня обучали так же.

— Ты хочешь обучать его, как учили тебя? — хихикнула я. — Бедный принц, в какие руки он попал!

— Жизнь сурова, — безмятежно сказала Вильма.

У моей королевы был настоящий дар меня утешать. Во всяком случае, отвратительное предчувствие, что я умру от слёз, когда увижу Клая, прошло. Я встретила его не то чтобы спокойно, но в более или менее здравом рассудке.

Но всё равно вцепилась в него изо всех сил. Будто он мог провалиться сквозь землю прямо сейчас.

И он коснулся губами моей щеки. Твёрдый тёплый фарфор…

— Тёплый… — удивилась я.

— Третий Узел всем желающим, — сказал Клай с явственной улыбкой в голосе. — Делал мессир Валор, твоим именем — героям Синелесского Рейда. Небось, и ордена дадут: все участники приглашены на большой официальный приём, послезавтра. Я уже не успею, леди-рыцарь.

— Ты уже знаешь… — у меня сердце сжалось.

— Так точно, — сказал Клай. Держал меня, как хрупкое сокровище. — Мне Валор сказал ещё до обряда. Чтобы я подумал, наверное. Я подумал. Третий Узел, конечно, жизнь мне малость осложнит… но чутьё очень обостряется. Как у живого. И память ярче.

— Память…

Я взяла его руку, стащила офицерскую перчатку и прижала его ладонь к своей щеке. Тёплую. Слёзы потекли всё-таки.

— Не очень нам везёт, да? — сказал Клай. — Не плачь, пожалуйста, леди звезда сердца моего, мы встретимся. Мы встретились после Синелесья — и снова встретимся… Просто вот такая уж судьба нам нарисована. Это не самый худший случай, правда…

— Но я-то хочу…

— Чтоб твой фарфоровый ослик — всегда рядом, на подушечке? — фарфоровая маска Клая была ещё не настолько высвечена, как у Вильмы, но улыбка всё равно бросала на неё заметный отсвет, вроде огоньков в глазах. — Не могу я на подушечке, ты ж знаешь. Я солдат, мне приказывают — я иду сражаться. Но я ж всё равно твой ослик, Карла.

— Мы встретимся, — сказала я с таким чувством, будто заклинала ад. — Мы всё пройдём и встретимся. И я хочу, чтобы ты точно знал… — и не смогла выговорить.

— Я точно знаю, — сказал Клай. — Я чувствую. Ты ж меня подняла… Послушай, я где-то оставил офицерский планшет… когда обедали с государыней. Бросил куда-то, дурак, а теперь не могу найти. Тебе не попадался?

— Нет, — сказала я. — Друзелла бы нашла…

Но в этот момент меня поскребли по ноге лапой. Я посмотрела вниз, и Клай посмотрел тоже — рядом с нами сидела Тяпка, довольнёшенька, держа планшет в пасти. Определённо ожидала похвалы — и Клай присел рядом, чтобы её погладить.

— Умная, умная собака! Нашла мою ценную вещь, да? Нашла?

Тяпка скакала вокруг в полнейшем восторге. Клай прицепил планшет — и мы снова обнялись.

— Ты уезжаешь вместе с Вэгсом и их делегацией? — спросила я.

— Так точно. Со мной Барн — ординарец и на всякий непредвиденный случай. И в перелесской столице — ещё трое ребят Трикса, — напомнил Клай. — Так что я буду среди друзей и в полном почёте. Важное лицо же ж! Особа, приближённая к диктатору! Наши уже уладили все формальности, насколько я понимаю.

— Я приду тебя проводить, — сказала я… и у нас нашлось ещё немного времени на поцелуи.

Тёплый и чуть шероховатый фарфор. Моё живое-мёртвое… к моей душе привязанное тремя узлами…

За Клаем зашёл гвардеец. Мне снова пришлось втягивать слёзы обратно в глаза. Я ещё смотрела в окно, как они садятся в мотор… и тут уже ничего не втягивала.

От мрачных мыслей меня отвлекла Тяпка: она что-то копала под диваном и бухтела, словно погавкивала про себя.

— Нельзя! — крикнула я. — Мышь там, что ли…

И заглянула под диван. Не мышь.

Сложенный вдвое листочек, выдранный из офицерского планшета. С куском какого-то чертежа вроде защитной звёздочки. Просто выпал, пока Тяпка планшет таскала.

— Ну вот, — буркнула я, разворачивая листок.

Я больше не буду плакать, думала я. У нас слишком много дел. У нас слишком тяжёлые роли. Их надо сыграть как следует. А бумажку я отдам ему, когда буду прощаться.

И случайно прочла несколько строф, написанных наискосок, чернильным карандашом, мелким угловатым почерком Клая:

Кидался в ноги нам прибой,

И небеса вокруг синели.

И нашу странную любовь

Мы сохранили, как сумели.

Стоял послевоенный день

В столице светлой и усталой.

Из будущего наползала

Тревоги грозовая тень.

Но это всё — потом, потом.

Пока же с нас войны довольно,

Ты улыбаешься невольно,

И говорю я не о том.

Смеётся море, как дитя,

Рассыпав солнечные блики.

На берегу войны великой

Гуляем мы под птичьи крики.

Идём — и ракушки хрустят.

Content

Макс Далин
Костёр и Саламандра
Книга третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29