Осень добровольца

Странник своей страны

Есть литераторы, которых создала война. Но Григорий Кубатьян состоялся — задолго до войны. О нём, о его умопомрачительной биографии можно было б снять кино, где начало войны — стало бы финалом фильма. Событий, поверьте, хватило бы на полноценную сагу и без войны!

Вкратце довоенную профессию его можно определить как «путешественник».

На самом деле, это как-то иначе должно называться. Странник? Пожалуй, странник больше подходит.

Он был на всех континентах и колесил по миру в неслыханных приключениях. Отказывался от имени и бродяжничал безымянным по Индии. Болел смертельными болезнями в тех местах, где помощи было ждать не от кого. В Ираке во время войны сидел пленным в американской тюрьме «Абу-Грейб». Ходил на паруснике «Паллада» в кругосветку, когда их так и не пустили ни в один порт из-за ковидного карантина…

Обычно люди такого плана — пересекающие планету наискосок в погоне за впечатлениями или за самим собой, — живут по принципу «ни родины, ни флага». Но тут — другая история.

В скитаниях своих Кубатьян точно понял цену Отечеству — и в сентябре 2022-го собрался и ушёл в батальон «Ахмат». Воевать за то, что все мы утеряли.

…вернулся по ранению — и написал эту книгу.

Я её ждал. Она мне очень нравится.

Бесхитростная как исповедь, удивительная по качеству и количеству наблюдений, предельно честная — вот какая эта книжка.

Быть может, стоит заметить, что сделана она, на первый взгляд, в модном ныне на Западе жанре «автофикшн»: детальное повествование от первого лица, иной раз напоминающее монолог у психоаналитика; там теперь все так пишут, от кинозвёзд и боксёров до генералов и президентов.

Но, думаю, на самом деле традиция Кубатьяна — иная. Что нам их «автофикшн», когда у нас своя традиция: от «Жития протопопа Аввакума» — до Арсеньева и Гиляровского, до бессчётных русских воспоминаний о Гражданской и Отечественной, среди которых есть удивительные образцы, являющие природу русского человека.

Какой он, этот человек? А вот такой, как в этой книге.

Тут есть многое — но здесь точно нет зла, мстительности, ненависти, самолюбования, сведения счётов.

Христианская книга простого советского парня Кубатьяна о русской беде, постигшей нас.

…Но раз мы по-прежнему умеем писать добрые книги о войне — беда преодолима.

Захар Прилепин

Достоинство правды

Григорий Кубатьян — путешественник и писатель, ныне военкор, в повести «Осень добровольца» предельно честно и точно, без надрыва и пафоса, описывает собственный боевой опыт в зоне специальной военной операции: от вступления в батальон «Ахмат» до ранения в бою, госпиталя в. ПНР и транспортировки в Москву.

Впрочем, эта проза, сделанная довольно лаконично и без затей в жанре автофикшн, — не так проста, как может показаться при поверхностном прошении. Основная её и вечная уже тема — опыт взаимодействия интеллигенции и народа в экстремальных условиях войны. (Под «интеллигенцией» мы всё чаще снимаем либеральных деятелей и симпатизантов, — о тут другой случай: Григорий Кубатьян с позывным «Репортёр» русский интеллигент-патриот: именно — истории формирования своих взглядов, которые привели его в добровольцы «Ахмата», и начинается история.)

Давно стало традицией иронизировать над дихотомией «интеллигенция и народ»: дескать, сочувствие — широким народным массам происходит от незнания их подлинной жизни, а восхищение неким обобщённым «Платоном Каратаевым» — явление совершенно умозрительное, возможное только на далёком и безопасном расстоянии. При этом совершенно не учитываются лучшие черты национальной интеллигенции — духовность, аскеза, самопожертвование.

Надо сказать, и Кубатьян вовсе не бравирует этим набором: напротив, он всячески не то чтобы принижает, но унифицирует собственный фронтовой опыт на общем фоне военного профессионализма и зрелости бывалых воинов.

«Я смотрю в окно на проносящиеся мимо деревья — и думаю о том, как красива луганская земля. Когда мы останавливаемся на светофоре, с нами рядом тормозит военный грузовик. В кабине — двое суровых бойцов: бородатые, со стальными глазами, выглядящие так, будто воюют всю жизнь. Тот, что ближе к двери, заметив, что я на него смотрю, отдаёт мне честь. У меня сжимается сердце: ведь я успел на войне так мало!.. А всё же, наверное, и моя жертва имела значение и смысл».

Помимо прочего, повесть Кубатьяна — это целая движущаяся галерея быстрых, мимолётных, но выразительных зарисовок сослуживцев, бойцов и командиров. Григорий никого не идеализирует, точно передаёт детали (иногда не самые аппетитные) и нравы фронтового быта, но в целом портреты получаются впечатляющими — это лучшие люди страны, это защитники, это герои. Вспоминается реплика Горького по адресу Семёна Буденного, обидевшегося на описания конармейцев у Исаака Бабеля: «Бабель с них иконы писал, а он ругается».

Впрочем, повесть «Осень добровольца» едва ли вызовет ругань (разве что в кругах той самой либеральной интеллигенции, но у них и ругань сейчас по-другому называется). Поскольку мировоззрение, путь и опыт автора равны исполнению и содержанию текста. А за ними — правда и достоинство.

И ещё одно принципиальное замечание. «Осень добровольца», при всей своей вполне линейной композиции и окопном реализме, представляется мне явлением экспериментальным. Даже точнее — результатом эксперимента. Здесь не какие-то литературные игры, а вещи посерьёзнее, и сразу на нескольких уровнях.

Первый — эксперимент над самим собой. Обычное, пацанское, на слабó, «а смогу ли я?» (поступить в «Ахмат», прибыть на фронт, участвовать в боях, пережить ранение и пойти на поправку) продолжается творческим заданием — суметь перевести этот опыт в литературу. При всей документальности, не требующей, повторимся, особых стилистических изысков, повесть обладает иными важными художественными достоинствами: убедительным (и убеждающим в выборе!) образом главного героя, быстрыми и чёткими зарисовками боевых товарищей — бойцов и командиров (тут целая галерея великолепных персонажей, которых хоть сейчас — в национальный миф), мягким юмором без намёка на злой сарказм, внутренним обаянием текста, увлекательностью сюжета — когда не только сцены боевой работы, но и рутинный быт в «располаге» воспринимаются как яркое, неповторимое свидетельство.

Добавлю: когда Кубатьян писал «Осень добровольца», прозы, условно говоря, «об СВО» ещё не существовало — не только в качестве направления, но и в отдельных образцах, которые сейчас, интересные и перспективные, появляются регулярно. (А речь о каких-то годе-полутора; вот как спрессовано время, и не только литературное.)

Второй уровень эксперимента — социальный. Проговорю ещё раз важное: автор, питерский интеллигент (пусть с бэкграундом путешественника-экстремала и журналиста в горячих точках), отправляясь на войну, на себе примеривает возможности плотного взаимодействия со своим народом, ощущения себя боевой единицей в общем потоке (вплоть до игнора собственной аллергии на табачный дым, а в армии, замечает Григорий, — диктатура курильщиков).

«На кухне постоянно работает телевизор. За столом сидят вернувшиеся с задания бойцы и угрюмо курят, уставившись в мерцающий экран. Антенны нет — ив ход идут DVD-диски, найденные в разрушенных домах, все подряд: военные фильмы, детективы, мультики… Странное зрелище: сидят крепкие, коротко стриженные мужики в камуфляже и молча, без улыбки смотрят „Приключения поросёнка Фунтика“. Или делают потише звук и сами что-то рассказывают:

— Снаряд рядом взорвался, меня волной подбросило. Я пролетел немного, упал. И ничего мне. Даже синяка нет. Повезло.

— Да-а, повезло. А помнишь Тяпу? Ему руку оторвало.

Над столом на кухне висит копия картины Шишкина „Утро в сосновом лесу“ в тяжёлой раме. На картине изображены медведи, сидящие на поваленных соснах. Такие же серьёзные, как собравшиеся под картиной мужики. Если бы медведи курили, сходство было бы удивительным».

«Курящие медведи» — это было бы хорошее название для повести Кубатьяна, подчёркивающее её духовный драйв и нерв. Однако «Осень добровольца» — конечно, точнее и значительней.

Алексей Колобродов

Кто я такой?

Вместо предисловия

18 октября 2022 года я получил осколочное ранение в бедро. Не смертельное, но неприятное.

Месяц валялся по госпиталям. Проваливался в забытьё — и мне снились тревожные сны. Будто я бегу, стреляю, и рядом со мной бегут люди, мы все стреляем, но противника не видно. Он прячется в темноте, в тумане. Невидимый, ускользающий прочь, как только я с яростным криком забегаю в темноту. Я спотыкался, падал на землю, а товарищи кричали мне: «Вставай! Поднимайся!». Я пытался встать, но не мог. Было не на что опереться. Мои руки и ноги были парализованы. Как воевать, если ты лежащее на дороге бревно, о которое спотыкаются товарищи?

«Вставай!» — повторяли голоса, сначала громким сердитым басом, а потом становясь тоньше и нежнее. Будто не боевые товарищи звали меня, а пели ангелы с неба. Я просыпался в поту — и сердце колотилось как загнанное.

— Вставай! Будем ставить капельницу, — ласково говорила медсестра.

Установив рядом с моей кроватью белую стойку, на которой висели несколько склянок с лекарством, она брала мою руку, перетягивала жгутом и вводила в вену иглу.

— Лежи спокойно. Не шевелись!

И я лежал, постепенно возвращаясь с поля боя в палату госпиталя. В ушах слегка билось «тын-тын-тын», уже не стрельба, а просто металлический стук: последствия лёгкой контузии.

— С добрым утром! — улыбался Артём, мой сосед по палате.

Артёму было тяжелее, чем мне. 25-летний снайпер-разведчик из Ростовской области потерял ногу в бою под Марьинкой, а вторая — еле двигалась. Его накрыло снарядом 152-го калибра. Герою вручили орден Мужества и кресло на колёсах. Обещали сделать протез.

Днём Артём был активен и бодр. Сколотил ватагу из таких же, как он, молодых колясочников. Они слушали модную музыку, катались по госпиталю, звонили по видеосвязи девушкам, ради смеха заказали себе яркие анимешные костюмы-кигуруми. Этой разноцветной банде улыбались безрукие, одноглазые и ковыляющие на костылях бойцы.

Но по ночам Артёма мучили боли, он не мог заснуть — и до утра смотрел японские мультфильмы, успокаивавшие его.

Иногда к нему приходила бригада медсестёр и охранник. Они делали ему уколы, облегчающие боль. В госпитале были случаи, когда раненые, приходя в исступление от сжигающего их изнутри огня, бросались на медсестёр, требуя вколоть ещё, — поэтому без охранников сильнодействующие препараты не приносили.

Артём терпел. Он купил в интернет-магазине длинную подушку с изображением сексуальной анимешной девушки, и когда ему было слишком тяжело — лежал в кровати, обнимая эту подушку. Он был совсем ребёнком, и в то же время — большим бойцом, чем я.

— Я с детства много дрался. Учился стрелять, — говорил Артём. — Мы с парнями долго тренировались, прежде чем поехали на войну. А тебе-то это было зачем? Ты кто вообще?

И я думал: а правда, кто я такой? Зачем поехал? И вспоминал сцены моей стремительной, как выстрел, военной службы и длинную запутанную жизнь, в итоге которой попал в добровольцы.

★ ★ ★

Я родился в Советском Союзе, когда Украина, Грузия, Эстония не были отдельными государствами.

Это была моя большая страна. Великая мирная страна, выбравшая путь прогресса и справедливости.

Я гордился, что живу в ней. Верил, что скоро все в мире будут жить так же хорошо, как я. И не только на нашей планете, но и на соседних, и даже у самых дальних звёзд.

Это позже я начал читать журнал «Огонёк», который покупали взрослые, — и узнал, что живу плохо, что страна моя ужасна и преступна, правительство коррумпировано, в армии дедовщина, космическая станция проржавела, в продуктах нитраты и радиация, а все наши герои — на самом деле злодеи.

Спустя время я случайно наткнулся на старый мятый «Огонёк» — и поразился, сколько диких нелепиц и злобной ерунды опубликовано там. Но было поздно: моя великая мирная страна распалась на большие и малые феоды, вздорные, подозрительные и желающие друг другу смерти.

Я пошёл учиться на государственного чиновника, чтобы починить моё несчастное испорченное государство. Мне казалось, что правители не понимают, что делать. Ослеплены свалившимися на них народными богатствами, ставшими их личной собственностью. Я видел, что мы движемся не туда и придём к катастрофе, — но верил, что научусь, и всё сделаю как надо.

К концу обучения я разочаровался в этой идее. Понял, что во власти нет идиотов. Там всё понимают, и направляют страну к пропасти — намеренно, из алчности, эгоизма и ложного мессианства, уверенные, что успеют сбежать, и даже будут обласканы западными хозяевами за выполнение важной исторической миссии. «Русская угроза» перестанет существовать вместе с Россией, наступит комфортный однополярный демократический мир, владеть которым будут избранные. Лишние русские вымрут, «не вписавшись в рынок». И слава богу! Ведь называть себя «русскими» могут только националисты и ксенофобы — так нас учили ежедневно со страниц книг и журналов, с экранов телевизоров. Я был в ужасе. Мне хотелось бежать из сотрясающейся в конвульсиях страны.

Мои поездки по миру, начавшись в институте, становились всё дольше, и уезжал я всё дальше. Денег на путешествия не было — я катался автостопом, ночевал в палатках, питался чем попало. Брался за любой труд: был маляром, плотником, матросом, сборщиком овощей, работал в ресторане и снимался в массовке. Потом начал писать о своих приключениях и зарабатывать журналистикой.

Я понял, что дело — не в России. Наша страна — не самая дурная и не самая несчастная. Просто по миру ездит тяжёлый колониальный каток, который раскатывает в плоский блин всех, кто приподнимает голову и пытается жить самостоятельно. Советская Россия и собравшиеся вокруг неё республики для многих народов мира были сияющим маяком — единственным союзом, способным противостоять безжалостному капиталистическому миру. Символом справедливости и равенства, хорошо заметным, если глядеть из унылого колониального сумрака.

В Азии, Африке и Латинской Америке все радовались, услышав, что я русский. Приятно удивлялись даже в Австралии. Лишь в благополучной Европе были приветливо равнодушны: русский, китаец, пакистанец — какая разница, главное — не сломай ничего и не укради. Но и я был приветливо равнодушен к европейцам. Не верил их улыбкам, их внешнему благополучию, исторически построенному на обмане и грабеже других народов.

Я всё ещё был молод — мне казалось, что мир можно изменить к лучшему. Ходил на митинги, выступал против американского вторжения в Ирак в 2003 году. Даже собрал группу желающих ехать в Багдад в качестве живого щита, чтобы предотвратить бомбардировки. У меня были иллюзии, будто американцы могут прислушаться к мнению людей, выступающих против войны. Мы не успели сделать визовые документы на нашу группу — началось вторжение. А европейские пацифисты и антиглобалисты — успели, но всё равно не смогли остановить войну. Их украшенные пацификами автобусы были сожжены во время американских обстрелов. Я чувствовал себя виноватым — в том, что едва не подверг своих товарищей смертельной опасности, но и в том, что не успел на войну, не спас обречённый Ирак.

Во мне не было ненависти к американцам. Нет её и сейчас. Их солдаты, малообразованные парни из рабочих и фермерских семей, выполняют приказы. Не понимая, что их звёзднополосатая страна — орудие банкиров, промышленников и миллиардеров, не имеющих родины. Крошечная группа богачей считает своей собственностью всю планету, и больше всего ненавидит — якобы «авторитарные» правительства, но на деле — пытающиеся вести собственную политику. Только тем странам, что стоят на коленях перед хозяевами всемирной демократии, разрешено называться «свободными и независимыми».

Я видел минные поля Лаоса и Шри-Ланки, был на обложенной санкциями Кубе, в разрушенных войнами Никарагуа, Мозамбике и Анголе. И в «независимых и демократических» Сальвадоре, Гондурасе, Панаме, Бразилии и ЮАР, где нельзя выйти на улицу без страха быть ограбленным или убитым.

Чем больше я видел, тем жальче было нашу страну. И тем больше я ей гордился. С гордостью говорил, что я — русский, и носил российский флаг на рюкзаке.

После 11 сентября 2001 года американские политики без всяких причин объявили нашу страну частью «оси зла». Вместе с нами на эту ось, как на шампур, они нанизали Ирак и Иран, Сирию и Ливию, Судан и Афганистан, Кубу и Северную Корею. Осталось лишь положить шампур на угли и греть до полной прожарки. Я видел, как по очереди обугливаются Афганистан, Ирак, Судан, Сирия, — и знал, что рано или поздно настанет наша очередь. С 2008 года, с грузинского «маленького победоносного» похода на Южную Осетию, стало ясно, что наша очередь пришла, и дальше температура нагревания будет повышаться.

2008-й был годом Олимпиады в Китае. 2014-й — годом Олимпиады в России. Соревнование величайших атлетов мира, считавшееся антивоенным символом, стало инструментом политики и дымовой завесой, за которой можно было стряпать неприглядные дела. В 2014-м вспыхнула Украина. Но ещё до этих событий — как же западные СМИ ругали русских с их Олимпиадой! Как рыскали британские и американские журналисты вокруг Сочи в поисках помоек и следов коррупции! С одним из них я даже познакомился в Абхазии, где жил в то время. Мы были виноваты до того, как всерьёз «провинились» с Крымом. Позже в западной прессе стало обычным делом называть нас преступниками и злодеями.

В 2015 году я впервые поехал на Донбасс в короткую командировку в качестве журналиста. Мне не было страшно — я уже видел воюющие и разрушенные войной государства. Но одно дело, когда война не касается тебя, другое — когда пришла к твоему порогу. Когда погибают наши русские, бывшие советские люди, росчерком пера ушедших в мир иной властолюбцев оказавшиеся «иностранцами». И кто убивает русских на Украине?! Воскресшие бандеровцы, облепившие себя немецкими символами, выбивающие их на своей коже. Нацисты и фашисты, которые, как мне казалось в детстве, больше никогда не будут топтать нашу землю. Но они — вернулись. Невероятно, какой пожар удалось раздуть из небольших и интеллигентных, казалось бы, «Огоньков»!

Я не был военкором и писал о вещах, далёких от войны и политики. Но когда в 2022-м началась спецоперация, бросился звонить в редакции газет с просьбой отправить меня на передовую. В июне 2022 года поехал в Донецк, чтобы писать для интернет-изданий и телеграм-каналов, сумевших сделать мне аккредитацию в ДНР.

На протяжении восьми лет, под одобрительное улюлюканье Запада, украинские войска разрушали города Донбасса, убивали жителей, решивших сохранить в себе русскость и отказывающихся поклониться нацистским идолам из ОУН-УПА. Было горько видеть это и жалко людей, сопротивлявшихся и погибавших. А моя Россия даже в 2022-м, несмотря на начало спецоперации, продолжала сомневаться: воевать с Западом или договариваться? Небось, худой мир-то лучше будет, чем ядерная зима?

Когда осенью 2022-го правительство объявило частичную мобилизацию, в кругу моих знакомых начался стон и плач. Многие уехали за границу, под видом пацифизма приняв сторону врага. А я думал: наверное, сбежавшие молодые люди не знают, что́ на самом деле происходит на Украине. Не научились любить Родину и поддерживать своих. Не помнят, что все мы — одна советская родня. Им внушили, что они — уникальные снежинки, и самая большая в мире ценность — их жизни и здоровье. А я с детства помню: сам погибай, а товарища выручай. Помню, кто такие Александр Матросов и Зоя Космодемьянская. И верю, что русские не сдаются, даже если враг силён и опасен.

Я решил, что должен взять оружие в руки. Чтобы помочь. Чтобы быть примером для заробевших. Чтобы не стыдиться потом, что отсиживался дома.

Стал искать, куда записаться. Спрашивал знакомых. И один из моих давних товарищей отозвался:

— Мы с отрядом едем в Чечню, а оттуда — «за ленточку» с добровольческим батальоном «Ахмат». У нас слаженная боевая группа, вместе брали Северодонецк и Лисичанск. Если хочешь, возьмём к нам. Приезжай в Грозный, поговорим. Мой позывной — Ставр.

Так я оказался в мэрии Грозного, и у меня появилась возможность наконец проверить, кто я такой.

Осень добровольца

В актовом зале мэрии немноголюдно. Над сценой висят портреты отца и сына Кадыровых. Батальон назван в честь отца, как и многое в Чечне: школы, магазины, небоскрёбы и спортивные клубы. На сцене — три офицера в камуфляже без знаков отличия. Периодически у них звонит телефон, и они отвечают по очереди:

— Слушаю… Да… Анкета ваша подходит, но вам уже 60 лет! Я не знаю, сколько придётся бегать!.. Может, раненого понадобится тащить…

— Алло. Да… Спасибо за вашу позицию, но мы не принимаем женщин.

— Да, набираем. Да, экипировку выдаём. Не служили? Ничего страшного. Так… А какая статья? Простите, не сможем вас принять.

Желающих служить в «Ахмате» много, но берут не всех. Отказывают судимым по статьям «наркотики», «торговля оружием», «организация незаконных вооружённых формирований».

Шумный широкоплечий чеченец, на входе радостно здоровавшийся со всеми за руку, как со старыми знакомыми, на вопрос офицера широко улыбается:

— Ну да, 208-я. Так это давно было! — похоже, он даже гордится своим «незаконным формированием».

— Ничем не можем… — вздыхает офицер. — Хотя… Приходите через полгода, может, что-то изменится.

Чеченец расстроен: его не пускают на войну…

— Слышь, брат, а ты чего кольцо не снял? — шепчет мне сосед, молодой одноглазый парень.

— Что?

— Ну, кольцо золотое! Лучше сними. Вместе с пальцем отрежут с трупа… или с живого. Тебе это надо?

Парень с позывным «Якудза» ехать на фронт не планирует: он своё отвоевал. Вёл с передовой видеоблог; когда его ранили, продолжил снимать себя окровавленного, с вытекающим глазом. А теперь он снимает отправку в зону СВО новых добровольцев «Ахмата».

Я стягиваю с пальца кольцо и прячу в кармане. Мало ли как выйдет? Пусть пальцы останутся на месте.

Придерживая рюкзачок с бельём, я размышляю о том, не совершаю ли ошибку. Вдруг меня убьют или покалечат? Неудобно жить без глаза или ноги. А ведь я даже никогда не стрелял из автомата… Но решение — принято, и назад поворачивать нельзя.

Я хотел остаться в ополчении ещё во время первой — журналистской — командировки в Донецк в 2015 году, но тогда меня отговорили. Один из командиров ополченцев, помню, строго допрашивал меня:

— А что ты умеешь? Из пулемёта — стреляешь? Может, из гранатомёта? Танк водишь?

На все вопросы я уныло мотал головой. Ничего не умею. А на фронте нужны — специалисты.

В середине девяностых, когда меня должны были по возрасту забрать в армию, я не очень туда стремился. Об армии в газетах писали ужасы: что солдаты голодают, что старослужащие избивают молодых, что офицеры продают рядовых в рабство чеченским боевикам… И я решил, что лучше поступлю в институт. А позже — получил травму. Будучи старостой группы, забирал в кассе стипендию на всех ребят, — и однажды, когда возвращался домой, меня подкараулили в подъезде, напали сзади и несколько раз ударили по голове тяжёлой металлической трубой. От налётчика я отбился, стипендию сохранил (её потом, уже без меня, раздавали группе по окровавленной ведомости), но попал в больницу — и получил освобождение от армии и ограниченную годность. Так и не служил в итоге — о чём жалел потом.

Впрочем, Ставр, позвавший меня идти добровольцем в «Ахмат», тоже не был профессиональным военным. Он отслужил срочку, увлекался охотой, неплохо стрелял — но на этом всё. Он работал инженером, строил завод для известной торговой компании. Заказчик обманул, начались проблемы… Нужно было «перезагрузиться». Знакомый чеченец позвал его принять участие в спецоперации на Украине в составе батальона «Ахмат». Первая боевая командировка прошла удачно, и Ставру предложили командовать ротой. Он предпочёл вернуться на фронт в качестве командира взвода, но в ту же часть, в которой служил, и с теми же парнями.

Мне Ставр сразу, ещё по телефону, сказал:

— Постарайся оставить дома незавершённое дело. Оно будет тебя ждать — и, значит, ты вернёшься.

Что у меня осталось незавершённым? В спальне ремонт сделать. Потолок побелить. Ванну покрыть новой эмалью. Книгу написанную опубликовать. Столько дел, что я просто обязан вернуться!

Близкие люди ждут, но о них думать нельзя, иначе расклеюсь, начну тосковать. А нужно быть твёрдым.

— Все, кого записали в список, берите вещи и поехали! — объявляет камуфляжный триумвират.

Добровольцы, подхватив рюкзаки и спортивные сумки, грузятся в пассажирскую «Газель». Те, кому не хватило места, теснятся в проходе, неловко согнувшись.

«Газель», заурчав, покатила по улицам Грозного в сторону Гудермеса. Там нас ждёт Российский университет спецназа и боевые тренировки перед отправкой «за ленту».

Неожиданный карьерный поворот. Надеюсь, на собеседовании не будут спрашивать, «кем вы себя видите через пять лет». Никогда не мог ответить на этот вопрос. А если спросят, то отвечу: живым.

★ ★ ★

Есть люди, карьера которых напоминает стремящуюся вверх кривую. Моя больше похожа на синусоиду. Или на кардиограмму с резкими вспышками удач и затяжными провалами.

Школу я не закончил. Ушёл в приборостроительный техникум и два года провёл там. Думал, научусь собирать компьютеры — и один соберу себе. Это всё, чего мне хотелось тогда, 17-летнему парню в начале девяностых.

Попав в техникум, я с разочарованием понял, что собирать компьютеры меня не научат. Или научат, но размером с МЭСМ, на 6 тысяч ламп. В «Принца Персии» не поиграешь.

Зато, в отличие от школы, здесь платили стипендию. Первая же стипендия обернулась катастрофой: темпераментные сокурсники пропили её, не дожидаясь окончания учебного дня. Мой приятель Василий во дворе техникума полез на водосточную трубу, но труба не выдержала и отвалилась вместе с полноватым Василием.

Вообще-то Василий был хорошим парнем. Сломал трубу не со зла, а ради друзей — надо было их чем-то развлечь. Он любил сделать что-нибудь эдакое, на публику. Однажды мы шли с ним по улице, он подобрал забытую дворником метлу. Шёл и подметал, пока улица не закончилась.

Мы часто гуляли с ним после окончания пар. Карманы наших спортивных штанов были пусты, а физиономии — самоуверенны.

— Пойдём в Апраксин двор коммерсантов пугать? — предложил Василий.

— Это как? — удивился я.

Василий загадочно улыбнулся.

Мы дошли до галереи, в которой скопились торговки, и пошли между арок.

— Смотри, смотри, — незаметно ткнул меня кулаком в бок Василий.

Тётки, ещё минуту назад трясущие какими-то тряпками, суетливо начали их убирать, отворачивать лица и прятаться за колоннами.

— Понял, да? — хихикнул Василий. — Это потому, что мы на рэкетиров похожи.

Ну, он-то — пожалуй. Рожа — бандитская, ещё не зажила после падения с трубы.

— Ерунда какая-то. Пойдём лучше в кино пролезем бесплатно, — предложил я. — Через выход.

Идея показалась разумной. Мы подошли к кинотеатру, покрутились вокруг, но выход был закрыт. Решили идти напролом.

— Здрасьте, у вас в зале есть свободное место для безбилетников?

— У нас полный зал! — строго сказала билетёрша с седым клубком на голове.

— А мы с краю, на стульчике. Мы студенты. Знаете, какая у нас стипендия маленькая? Её на один день только хватает. А потом весь месяц ходишь, чужую еду нюхаешь…

— У меня пенсия такая же… — задумчиво сказала женщина. — Ладно, проходите.

В зале почти никого не было. На заднем ряду дремал мужчина, ещё с предыдущего сеанса.

— Хорошо, что хоть вы пришли, — сказала билетёрша. — Уже думали отменять показ. Садитесь, где хотите. Начинаем.

Фильм был про американца, которому всё надоело. Дорожные пробки, высокие цены, преступность, наплыв иммигрантов… Он взял ружьё и начал стрелять во всё, что ему не нравилось. Но в конце фильма его убила полиция.

— Да-а, паршиво у них в Америке! — задумчиво сказал Василий, когда мы вышли из кинотеатра.

— У нас разве лучше? Вон, тоже ловят кого-то…

Район был оцеплен милицией. Люди в форме стояли вдоль дороги через каждые двадцать метров. На некоторых были бронежилеты.

Неожиданно по дороге пронёсся кортеж чёрных как нефть автомобилей и свернул за угол, на Лермонтовский проспект.

— Это кто поехал? — подошёл я к хмурому милиционеру.

— Изццка… — нехотя процедил тот.

— Что? Из ЦК? Слышал, Вась? Товарищи из ЦК поехали. Из Центрального комитета партии. А по телевизору говорили, что ЦК отменили. Наврали, похоже.

— Ицхак поехал, — сплюнул милиционер. — Ицхак Рабин, премьер-министр Израиля.

— А куда поехал-то?

— «Куда-куда»! Ты шпион, что ли? Это секрет государственный!.. — рассердился милиционер. — В синагогу он поехал. Здесь за углом.

— Пошли в синагогу, посмотрим на живого премьера! — обрадовался Василий.

Возле синагоги собралась толпа: охранники, журналисты, какие-то люди в пиджаках… Но проход в синагогу был открыт.

— Вы куда? — покосились охранники на разбитое лицо Василия.

— Шалом, — ответили мы. — В синагогу.

— Не забудьте надеть кипу, — пропустили нас.

Мы зашли внутрь. Ицхак Рабин, окружённый свитой, общался с людьми в холле синагоги. Он был седой, с высоким лбом. Смотрел чуть исподлобья.

— Без кипы нельзя! — подскочил к нам невысокий мужчина с совиными глазами и похлопал себя по макушке. Где взять кипу, он не пояснил.

Я заметил, что некоторые входящие клали на голову обычный носовой платок. С некоторой опаской я развернул свой платок — к счастью, он оказался чистым, — и положил его на голову. Василий тоже нашёл какую-то тряпочку.

Мы ввернулись в окружавшую Ицхака Рабина гудящую толпу, стараясь подойти поближе.

— Здравствуйте, товарищ Ицхак! Шалом! — крикнул Василий и помахал премьеру рукой.

Ицхак Рабин поднял глаза, чуть улыбнувшись. Его телохранители отнеслись к нам равнодушно. Никто не хватал за руки, не выталкивал из синагоги. Мы вышли на улицу сами.

— Надо же, в двух метрах от премьер-министра Израиля стояли! — удивился я. — Как он только не боится?

— А чего ему бояться? У нас здесь не Америка, — хмыкнул Василий и потёр слегка заплывший глаз.

Через два года я услышал в новостях, что в Тель-Авиве на одной из встреч Ицхака Рабина застрелили.

★ ★ ★

Я ушёл из техникума — приборостроение так и не захватило меня. Поступил в институт, чтобы учиться на государственного чиновника. Решил попробовать себя в этой сфере.

Днём учился, потом шёл на тренировки по рукопашному бою, а ночью работал охранником в гостинице — с 8 вечера до 8 утра, сутки через трое. Охранял сувенирные лотки.

Сувенирами торговали бывшие воины-афганцы. Они предлагали иностранцам картины, поделки из камней, матрёшки и прочий хлам, цена которого была завышена раз в пятнадцать. В этом я ощущал некоторое мошенничество, но формально всё было организовано по закону. Это были девяностые — пьянящие, безумные. Казалось, успех — вот он, уже близко, протяни руку и схвати крепко. Пока страна лежала в нокауте, молено было делать лихие дела.

Торговля шла в холле гостиницы. Нанятые коммерсантами продавщицы предлагали заграничным постояльцам товар, а я его охранял: сидел на диване и следил, чтобы посетители не утащили и не испортили развешенные на стене картины. За пропажу любой из них мне пришлось бы отдать «афганцам» сотню своих стипендий. Работа была несложной, одна проблема — туалет находился в соседнем зале. А как отлучишься?

Зато у меня был отличный вид из окна — на море. Многие ли петербуржцы видят море? Я видел постоянно. Правда, в конце осени оно замёрзло, и темнеть стало рано. Но я знал: там, в неподвижной ледяной темноте за окном, — море, и от этого мне было приятно.

Девушки-продавщицы, работавшие посменно, сидели со мной до 10 вечера. Они свободно говорили по-английски: «хелло», «сэнкью», — «фифти долларз». Меня это восхищало.

Аня приехала в Петербург из Владивостока. Приветливая и красивая светлой деревенской красотой, она знала себе цену — на работу ездила на такси, что обходилось ей в ту же сумму, которую она зарабатывала. Иногда она уходила с рабочего места, чтобы посидеть в кафе с друзьями, дорого одетыми людьми в два раза старше её. Думаю, она искала в гостинице мужа. В такие моменты я подменял её на кассе, говоря — «хелло» и показывая покупателям цену на калькуляторе. Аня знала всех звёзд, которые случайно появлялись в нашем холле, и, казалось, знакома вообще со всеми, кто живёт и работает в гостинице.

— Смотри, это пошёл Зверев! — мечтательно шептала она.

— Какой ещё Зверев? — удивлялся я.

— Ну, парикмахер же! Стилист, самый известный в России, — объясняла она.

Подумаешь, стилист какой-то, сердился я. Ножницами щёлкает — тоже мне звезда. Вот если бы он песни пел!

Другая продавщица, Тома, была студенткой. Кажется, грузинского происхождения. Худая, с огромными чёрными ресницами и афропричёской на голове. Я ей нравился, она часто угощала меня то пирожком, то конфетами. Пирожки я брал, но взаимностью ответить не мог. Однажды перед Новым годом она приехала ко мне домой с бутылкой вина и подарками. Я пригласил её зайти, но она клялась, что в качестве Деда Мороза объезжает всех своих друзей. И сбежала. Наверное, я должен был схватить её за руки, не отпустить и всё в таком роде. Но я даже не расстроился.

Потому что мне нравилась блондинка Лиза. Она тоже где-то училась, хотя искать работу по специальности не собиралась. Лиза мечтала уехать из России. Куда угодно, лишь бы там было тепло. Она не любила темноту, зиму и бедность. Лиза нежно улыбалась иностранцам, а на меня смотрела с дружелюбным сочувствием: у неё был шанс выйти замуж и уехать в райские земли, а меня ждали лишь морозы и термос с бутербродами.

Что за картины мы продавали, я не знал. Если девиц рядом не было, отвечал наугад.

— Это Малевич? — спрашивал мужик в дорогом пуховике, указывая на нелепую мазню в раме.

— Малевич! — соглашался я.

— А почему внизу написано, что какой-то Васюков?

— Может, псевдоним Малевича? Или качественная копия одного из учеников. Такие дороже, чем оригинал стоят! Это из запасников Эрмитажа, — выдумывал я от скуки.

Всё равно «пуховик» ничего покупать не собирался, он просто выпил — и ему хотелось поговорить и повздыхать на тему: ну, вот уже и коллекции Эрмитажа распродают, дожили!

На самом деле скучно мне не было. Я сидел на удобном диване в картинной галерее, пропитывался флюидами искусства, пусть и валютного. Читал забытые другими охранниками детективы в мягких обложках: поучительные истории из жизни ментов и братвы. Вдобавок в гостинице всё время что-то случалось.

Однажды там проходил конкурс красоты. По холлу гуляли умопомрачительные мини-юбки и макси-декольте. У конкурсанток на руках были прицеплены круглые таблички с номерами. Не меньше сотни, прикидывал я.

— Это ярмарка невест, — объяснила мне Лиза. — Компания пригласила иностранцев, которые хотят найти жену в России. И теперь они выбирают.

Иностранцев было всего пять. Один из них, длинноволосый кореец, долго смотрел на картину с краснощёкой бабой и самоваром, но так и не решился спросить цену. Ещё мимо прошли высоченный скандинав в спортивных штанах, негроамериканец в дорогом костюме, лысый коротышка в очках, вроде бы немец, и пожилой толстяк неизвестно откуда.

Мне было неприятно. Ну, что за дела?! По два десятка девиц на одного мужика, да и те — не красавцы…

— Я тоже выйду замуж за иностранца и уеду, — грустно провожала глазами Лиза блестящего поддельным «ролексом» негра (ну, это я так решил, что поддельным, — из зависти).

У люксовой гостиницы был секрет, который я не сразу разгадал: она была грандиозным инкубатором женихов. 16 этажей, больше тысячи номеров, и в каждом мог обитать перспективный жених: командировочный крупного предприятия, деятель культуры, учёный, бизнесмен, иностранец. Успешные и породистые самцы ходили по коридорам над моей головой. А я сидел внизу и охранял поддельные яйца Фаберже, которые они иногда покупали.

В гостинице было много девушек, искавших романтических встреч. Как выглядят проститутки, я понятия не имел. Вульгарных привокзальных дам сюда не пускали, а те, кого пускали, выглядели респектабельно.

Самые интересные сцены случались после полуночи, когда мои продавщицы уходили, стеллажи с сувенирами были запечатаны, а чай в термосе выпит наполовину.

— Я хочу эту картинку! — заявила юная красавица спутнику-иностранцу, годившемуся ей в отцы.

Картинка была откровенно дрянной — небольшая акварелька со случайным набором геометрических фигур и предметов, а в углу был нарисован дверной ключик.

— How much? — спросил иностранец.

— Фифтин. Пятнадцать, в общем, долларов, — ответил я.

— For this shit?! — возмутился мужчина; по его выражению лица было понятно, что за такую мазню ему жалко даже пятёрки.

— Ноу проблем! — пожал плечами я.

Процент от продажи мне не полагался.

К тому же я был согласен, что картинка эта ничего не стоит.

Но девушка упёрлась: хочу, и всё. Мужчина злился, объяснял на английском, что она ошибается, что он понимает в искусстве, а она нет, что вот рядом есть картинка гораздо лучше, да и вообще нет смысла тратить деньги на ерунду. Девушка презрительно улыбалась. Мужчина обругал её и бросил в зале.

Девушка плюхнулась на диван рядом со мной, закинув голые ноги на подлокотник. На вид ей было не больше семнадцати.

— Вернётся, никуда не денется, — усмехнулась она.

— Зачем тебе эта картинка? Она же и правда… странная, — спросил я.

— Мне нравится ключик, напоминает кое о чём. К тому же я хочу позлить его. Пусть платит, — и она зло сверкнула красивыми глазами.

Через десять минут мужчина вернулся, молча отсчитал доллары. Она взяла его под руку, и пара удалилась.

По ночам ко мне иногда приходили незнакомые женщины в нарядных платьях. Не знаю, что у них случалось с этими успешными мужчинами, но появлялись они в холле — расстроенные, пьяные, с размазанной на лице тушью… Говорили про каких-то подлецов или блестели похотливыми глазами и гладили меня по плечу.

Я пускал их посидеть со мной на диване и рассказывал, что вот там, за окном, — море. И хотя сейчас оно замёрзшее, а вокруг темно, — скоро наступит весна, и море оттает. Там будут волны, чайки и кораблики. Женщины успокаивались и уходили. А я допивал чай из термоса.

Уверен, все они дождались своего моря. А я — нет. Меня уволили до того, как оно растаяло. У моего сменщика во время дежурства пропала картина. Очень дорогая. Парень уверял, что лишь на пять минут отлучился в туалет, а когда вернулся — увидел пустой гвоздь. Другие охранники хмурились и за глаза ворчали, что, наверное, этот тип её продал, а врёт, что украли. Воины-афганцы собрали нас всех, обматерили и выставили счёт, предложив заплатить за пропажу коллективно. Или, обещали они, уволят нахрен всех разом. Цена оказалась высокой, мы столько не зарабатывали. И нас заменили. Людей, работающих на первом этаже, обычно легко заменить.

Так я вернулся в обычный мир — без валютных картин, валютных мужчин и грустных и прекрасных валютных женщин.

★ ★ ★

Российский университет спецназа (РУС) — учебный кампус на окраине Гудермеса. «Кампус» на латыни означает «поле», и да, сейчас это пока что огромное поле с редко разбросанными домами и строениями, иногда — ретро-футуристическими, в виде традиционных чеченских боевых башен, но современных, из стекла и стали. Судя по смелости замысла, университету, в котором будут обучать десантников и штурмовиков, запланировано большое будущее: административная зона, учебные аудитории, полигоны для стрельбы, взлётное поле…

Вывалившись из «Газели», мы строимся в две шеренги. Лагерь для новобранцев — палаточный, и палатки в нём — огромные, армейские. В центре плац, вокруг тянется проволочный забор, по углам которого дежурит суровая охрана в солнцезащитных очках, то ли защищая лагерь от диверсантов, то ли предотвращая возможный побег новобранцев.

— Рюкзаки и сумки открываем для досмотра, — командует инструктор в камуфляже. — Телефоны и ножи сдаёте на хранение. Не забудьте подписать имена, потом получите обратно.

Все начинают взволнованно отправлять домой последние сообщения. Выключенные телефоны заворачивают в бумагу и сверху обматывают скотчем. Телефоны летят в один короб, ножи — в другой. Некоторые бойцы притащили тесаки такого размера, будто собираются воевать исключительно в рукопашной. Один из чеченских добровольцев, хитро подмигнув соседям, кидает в коробку дешёвый телефон, а второй — прячет.

Связи с миром и прежней жизнью больше нет. Будто пересёк реку Стикс и оказался в долине, где царят другие законы, и ещё неизвестно, удастся ли выйти обратно.

Потом мы по очереди заходим в палатку, где сидят представители Министерства обороны, и подписываем договор. Вопросов нам почти не задают. Контракт — простой, на одном листочке. Я не удивился бы, если бы здесь стояла старая пивная кружка с закопчённым на свечке дном, и нам бы предлагали, измазав в копоти большой палец, просто оставить отпечаток.

— Видели, как легко попасть в армию? — ухмыляется крупный румяный парень с позывным «Барон». — Через три месяца посмотрите, как тяжело её покинуть…

В армейских палатках, огромных, похожих на ангары, в два ряда стоят простые двухэтажные кровати. В каждом из ангаров может поместиться до 40 человек.

Мне досталась койка на втором ярусе. Место привычное и удобное, я в поездах всегда так езжу. Сверху можно наблюдать за тем, что происходит вокруг, а тебя почти не видно, и с краю никто не присядет. Когда получается ловко запрыгнуть наверх, я чувствую себя молодым. И думаю: ай, красавец! Не ослаб ещё, не обветшал.

Парни без спешки знакомятся, приглядываются друг к другу. Для ветеранов это уже не первая командировка, и они делятся соображениями с новичками:

— Экипировку выдадут и деньги на карманные расходы — 50 тысяч. Раньше 300 давали. А в начале операции, говорят, 700 было.

— В месяц платят 150, а ещё боевые. И за каждый подбитый танк — премия. Только нужно сразу рядом с ним сфотографироваться, иначе не поверят, что это ты подбил.

— По телевизору говорили, что воевавшим долги спишут и проценты…

— Врут. Не спишут ничего, только отсрочку дадут.

Я этих денежных разговоров не понимаю. Какая разница, ведь не ради денег едем. Когда летел в Чечню, даже не знал, что за службу будут платить. Но, судя по блеску глаз участников разговора, многие рассчитывали на выплаты. Для кого-то это единственная возможность поправить материальное положение, избавиться от накопившихся долгов. А если убьют — так и чёрт с ним; лучше рискнуть, чем дома от коллекторов бегать.

Добровольцы приехали в «Ахмат» со всей России: Волгоградская область, Нижегородская, Дальний Восток, Северный Кавказ, Крым. Прибыли казахи, узбеки и таджики с российским гражданством. Чеченцев в нашем призыве — около трети. Они поселились отдельно, хотя двое обрусевших нохчей попали к нам. Молодой парень с позывным «Варяг» работал помощником шеф-повара в модном ресторане, чеченцем был наполовину и язык знал плохо. А через проход от меня койку занял пожилой чеченец из Брянской области.

— Почему к своим не пошёл? — интересуюсь я.

— Ты их видел? Зачем мне это нужно?

Молодые нохчи, ушедшие жить отдельно, — шумные, задиристые; за ними специально присматривают рослые чеченские инструктора, чтобы не натворили глупостей. Видимо, и ножи у всех отобрали по той же причине.

— Ты, братан, откуда? — приветливо улыбается другой мой сосед, крепкий парень с цепким взглядом.

По взгляду его можно было бы принять за милиционера, но нет: в миру он работал пожарным, вытаскивал из огня людей. Его позывной — «Турист». Я и сам думал взять такой же, пока не узнал, что это один из самых распространённых позывных; видимо, потому, что он звучал в фильме про русских военных инструкторов в Африке. Если позывные повторяются, их обладателям приходится себя нумеровать: Турист-1, Турист-2 и так далее.

— Из Петербурга.

— Ого! Ты-то что здесь делаешь? — Турист искренне удивлён; сам он — из небольшого городка в Московской области; а вот жителей Москвы и Петербурга среди добровольцев «Ахмата» мало. — Так ты — не из-за денег? Только идиоты едут на войну ради денег. Я таких не люблю.

Ветераны Барон, Ольхон и Гога в другом конце ангара азартно матерят друг друга. Барон задаёт тон, выдумывая ругательства позамысловатее; его приятели отбиваются, посылая Барона обратно в Ваканду или откуда он там приехал. Ольхон — бурят, и за его восточную внешность Барон дразнит его «нихао», что значит «привет» по-китайски. Гога — рыжебородый флегматик, полный скептицизма по поводу окружающего мира и предпочитающий топить его в алкоголе; но сейчас выпить нечего — и Гога пребывает в сумрачном настроении. В предыдущей командировке Гога прославился тем, что во время штурма вырубил прикладом пулемёта немецкого наемника и взял его в плен.

Ужин — в отдельной палатке. Несколько чеченских женщин в платках раскладывают еду на металлических подносах. Тушёное мясо с картошкой и компот — просто и сытно. Есть нужно быстро, чтобы всем места за столиками хватило.

— Построиться на плацу! — звучит голос, усиленный громкоговорителем.

Нам выдают снаряжение и обувь. Наборы экипировки — не одинаковы: могут достаться крепкие рюкзаки, а у других лямки держатся на честном слове, и нужно перепрошивать своей ниткой. Есть разгрузки под автоматные магазины — и под винтовочные; автоматчики и снайпера прямо здесь же, на плацу, меняются друг с другом. Берцы в основном дают тряпочные летние, промокающие во время дождя, — но некоторым достаются крепкие зимние ботинки белого «свадебного» цвета, выглядящие более подходящими к сезону.

— Можно нам белые? — просим мы с Варягом здоровенного инструктора по имени Тамерлан, выдающего экипировку.

— Что-о?! Вы что-о, на па-амидо-оры приехали?! Вам тут что-о-о, «Армия 2022»?! Цвет ещё будете выбирать!

Тамерлан, разозлившись, кидает нам тряпочные летние. Спорить — неразумно.

В палатке мы с интересом разглядываем новые вещи, раскладывая их на кроватях. Камуфляжные штаны, китель, ремень, тельняшка с красными полосами (спецназ внутренних войск), тёплая куртка, кепка, вязаная балаклава с прорезью для глаз, пластиковые наколенники и налокотники, спальный мешок и коврик, «си-душка» на резинке, металлическая кружка и миска, зубная щётка и паста, игла с нитками, трусы, носки, верёвка, карманный фонарик, бытовая рация. Всё — простенькое, китайское. Жаль, что наша промышленность почти перестала производить военное снаряжение.

Ветераны привезли с собой трофеи и вещи, сохранившиеся с предыдущей командировки, а новое снаряжение берут про запас или для обмена.

Барон распаковывает огромный баул:

— Парни, не нужна «черепаха»? Защищает колени и голени. Отдам дорого.

Боец из Волгограда с позывным Череп, покрутив в руках «черепаху» Барона, решает, что ему эта вещь пригодится. Череп воевал в Чечне, служил в СОБРе. Его лицо рассечено неровным шрамом: память о взорвавшемся фугасе.

Броню и шлемы нам не выдают — но их можно купить у торговцев в лагере, как и множество других полезных штук. Парни хвастаются покупками: кто-то уже приобрёл коллиматорный прицел, другой — огромный рэмбо-нож.

— Ничего не бери здесь, — шепчет мне Ставр. — На передовой найдём.

Бойцы подписывают фломастером свои позывные на каждом предмете экипировки: иначе потом всё перепутается, своё ни за что не найдёшь. Я всё ещё не придумал позывной, и что писать на вещах — не знаю. Пока что привязываю к куртке, рюкзаку и кружке по кусочку белой верёвки.

Раскатав на койке спальник, под бормотание и споры соседей залезаю внутрь. Завтра начнутся первые тренировки. Нужно выспаться.

★ ★ ★

Когда я был маленьким, меня водили в детский сад на Фонтанке. Не простой, а логопедический: мне не давались буквы «Р» и «Л». Если бы не этот сад, возможно, я сейчас разговаривал бы как Ленин. В начале восьмидесятых такое сравнение обидным не казалось, но в любом случае я благодарен детсаду за эти мучительные «р-ракета», «р-рука», «л-ласточка», «л-лошадь». У меня выходило «уакета», «уука», «уасточка» и «уошадь».

Детский сад находился в старинном особняке напротив Белинского моста. Раз в день нас выводили гулять в проходной двор-колодец с крошечным газоном и несколькими чахлыми деревьями.

Выходить за пределы двора было запрещено, поэтому во время игр мы изучили его вдоль и поперёк. Там была лавка, на которой сидела воспитательница, а ещё лестница, спускавшаяся в запертый подвал. На этой лестнице можно было прятаться во время игры в «войну».

— Tax! Tax! Ты убит, падай! — кричал мой товарищ Максим, целясь в меня деревянной рогулькой.

Я шатался, жмурился, но потом открывал один глаз и, наставляя на друга такую же деревяшку, хрипел:

— А я из последних сил… Пффф! Ты тоже убит!

Мы все смотрели советские фильмы — и знали, что герои из последних сил всегда могут совершить что-нибудь героическое, а сразу погибают только фашисты.

Шутить про фашистов было смешно. В садике был популярен стишок: «Внимание, внимание! Говорит Германия. Сегодня под мостом поймали Гитлера с хвостом».

То, что у Гитлера мог быть хвост, я не сомневался. Но часто думал: как бы это могло выглядеть? Я представлял себе Гитлера, виляющего собачьим хвостом, когда его вытаскивают из-под моста советские солдаты. А вообще, что это за мост? Если над рекой, то внизу должна быть вода — и, значит, у Гитлера был рыбий хвост. Было жутко и весело представлять, как там, под водой, где живут водяные и русалки, между мачт затопленных пиратских кораблей плавает Гитлер с рыбьим хвостом.

— Максим, скажи, как Гитлера ловили: сетью или на удочку? — спрашивал я товарища. — Удочка Гитлера, наверное, не выдержит — сломается.

— На Гитлера пушку наставили, и он сдался! — с важным видом отвечал Максим. — И ещё там парашютисты с неба прыгали.

Наша подготовительная группа занимала комнату с видом на Фонтанку. Окна были пыльными, зато подоконники — широкими. На них стоял целый ряд баночек с луком. У каждого из нас была своя стеклянная баночка с подписанным именем.

Каждый день я бегал смотреть, как растёт мой лук. Сначала в воду вылезли белёсые корни, потом показалась зелёная стрелка, и ещё одна. Лук рос прямо на глазах. Можно было отщипывать его, макать в солонку и есть. Он был чуть горьковатый, зато — свой собственный.

На завтрак давали кашу. Не то что бы я очень её любил. Но — умел её есть. Размазывал кашу по тарелке, а потом, надавливая краем ложки, делал лепестки. Получалась этакая ромашка из каши. Дальше можно было съедать один лепесток за другим. Так выходило интереснее. Этому способу меня научила бабушка, у которой я проводил каникулы.

После завтрака были занятия. Мы учились считать, изучали буквы. На логопедические занятия нас забирали по очереди. «Арбуз», «барабан», «перо», «Аврору» я освоил быстро. А вот буква «Л» долго не давалась. «Слон», «дятел», «яблоко» и «юла» будто специально хотели сжить меня со свету. Они кружились вокруг хороводом и гнусно хихикали.

Особенно раздражало слово «юл-ла» или, как её ещё называли, «вол-л-лчок». Зачем так сложно называть детские игрушки?! У меня был дома волчок; если понажимать на ручку, он начинал крутиться. Но после того, как мама спела мне колыбельную, я его разлюбил. Слова там были такие: «…придёт серенький волчок и укусит за бочок». Вечером, ложась в кровать, я со страхом смотрел на открытую щель двери, в которую проникал луч света. В этом луче в любой миг мог показаться жуткий серый крутящийся волчок, способный наброситься на меня и покусать. Но он всё не приходил, и со временем я успокоился.

В свободное от занятий время мы играли. Девочки — в куклы. А я с друзьями строил метро из доминошек. Коробка и крышка от домино становились поездом и вагоном. Они въезжали в тоннель и выезжали из него.

Ещё у нас были автомобильчики, у каждого свои. В основном — военные: «катюши», пушки, бронеавтомобили. У меня был железный. танк с крутящейся башней, самоходная установка и грузовичок со снимающейся крышей. Грузовичок я выменял на другой — поменьше и с заклеенными колёсами. Мне нравилось всё новое, а вот практичным я никогда не был. Колёса сразу отвалились, а меняться обратно владелец грузовичка не захотел. Мне было стыдно нести игрушку без колёс домой, и я её выбросил.

Игра всегда заканчивалась внезапно: объявляли обед и тихий час. Это было самое нелюбимое время. Нужно было тащить из подсобки раскладушку, матрас, бельё. И самое ужасное — бр-р-р — натягивать на огромное одеяло пододеяльник. У нянечки тёти Светы были свои любимцы и любимицы, им она помогала управиться с бельём. А на ребят вроде меня, путавшихся в пододеяльнике, шумно ругалась (но потом тоже помогала).

Во время тихого часа нужно было спать. Но не хотелось. Однажды я повернулся к лежащему на соседней раскладушке приятелю и спросил:

— Максим, как ты думаешь, может подводная лодка утонуть — или нет?

Но он не успел ответить. Воспитательница видела, что я не сплю и мешаю другим, вытащила меня к своему столу и схватила ножницы.

— Ты почему болтаешь?! — зло смотрела она на меня. — Это уже не первый раз! Хочешь, чтобы я тебе язык отрезала? Этого хочешь? Я отрежу!

Я с ужасом смотрел на щёлкающие перед моим лицом ножницы. Я верил, что она способна выполнить угрозу. Самое страшное было представить, как вечером за мной приходят родители — а у меня нет языка! Как же они расстроятся! А ведь я почти научился выговаривать букву «Л» — и что же, всё зря?! А вдруг новый язык никогда не вырастет? Это же не лук, который, сколько ни режь, никогда не заканчивается…

— Ну, высовывай язык, давай! — глумилась воспитательница.

Но я молчал, неспособный сказать ни слова.

Меня в итоге «простили», пообещав точно отрезать язык в следующий раз. Весь день я ходил, будто ушибленный: меня трясло от испуга.

А на следующий день так ходили все воспитатели вместе с нянечкой. Никто не шутил и не смеялся, не было занятий, и мы даже не играли в игры. За окном со стороны Фонтанки доносились протяжные заводские гудки. Умер Брежнев.

★ ★ ★

Мы стоим на плацу в полной экипировке. Новые резинки от пластиковых налокотников и наколенников мне давят — и я сдвигаю их на голени и предплечья, подсмотрев, как это сделали другие.

— Ассалям алейкум! — приветствуют нас командиры.

— Алейкум ассалям! — дружно отвечают бойцы. Постоянного командира у нас нет. Точнее, их несколько: кто выходит перед строем и громко что-то говорит — тот и командир. Я запомнил двух взводных: чеченца с позывным «Ноль Пятый» и русского с позывным «Мачета» (именно так, через «а»). Последний сморщенным лицом действительно похож на голливудского бандита Дэнни Трехо, но ниже ростом.

Поток людей, выплеснувшись за ворота лагеря, становится похожим на пчелиный рой: растягивается, утолщается, монотонно гудит. Только пчёлы — не жёлто-полосатые, а зелёнопятнистые, и почему-то ползут, а не летят.

Солнце зависло между облаками — словно горящая мишень, а вокруг наворачивает круги небольшой самолёт, из которого маленькими дротиками выскакивают парашютисты и втыкаются в небо рядом с солнцем. У одного запутался парашют, он выпускает запасной, но и у запасного раскрылась лишь половина крыла. Боец так и летит — на кривом парашюте, и мы, задрав головы, провожаем его взглядом: разобьётся или нет?..

Полигон находится в старом карьере, в паре километров от лагеря. На подходе к нему нужно сбежать по крутой, почти отвесной стене оврага. Будь я один — подумал бы, бежать или нет, и, скорее всего, поискал бы место для спуска попроще. Но человеческий рой лишь на миг замирает над оврагом — и, когда первые бойцы прыгают вниз по склону, за ними летят остальные.

Стрельбы проводят на поле, огороженном высокими насыпями в три человеческих роста. Тактические занятия идут на таком же поле по соседству. Десяток автоматов на двести бойцов. Инструктора несут цинки с патронами. Мы заряжаем ровно половину магазина — по 15 патронов, отстреливаемся быстро, и на позицию выходит следующая группа, потом другая. При желании, можно занять очередь снова и выпустить ещё 15 патронов.

Приклад моего АК-74 затёрт, покрыт царапинами и помнит руки тысяч курсантов. Курок после нажатия не отскакивает назад, его нужно поправлять пальцем. Тренировочный автомат, а стрелял чаще боевых.

— Вот так руки держим… Плечи сжимаем… Сильная позиция! — объясняет высокий чернобородый чеченский инструктор. — Огонь!

По полю взлетают фонтанчики песка. Попасть нужно в жёлтые металлические мишени в конце полигона, но выходит у всех — по-разному. Так, в группе передо мной молодой интеллигентный чеченец в очках никак не может вставить магазин в автомат; инструктор несколько раз подходит к нему, ласково и терпеливо показывает. Когда же молодой человек стреляет, пуля вонзается в землю в нескольких метрах от него. Это рекорд неточности, но инструктор не сердится, а снова подходит и поправляет автомат в руках парня.

— Внимание! Меняем магазин. Когда магазина нет, кричим: «Красный!». Чтобы товарищ знал, что вы стрелять не можете, и прикрыл. Поставили магазин на место, передёрнули затвор — и кричите: «Зелёный!», — громко объясняет инструктор.

Стреляем из разных положений — стоя, на ходу, с колена, сидя, лёжа. Вынимаем и вставляем обратно магазины, щёлкая затворами.

Ветераны косят от стрельб возле курилки. Они и так всё умеют, и стрелять по 15 патронов для них — ребячество.

На втором поле идут тактические занятия: учат перемещаться, прикрывая друг друга. Автоматы здесь не положены — приходится бегать, как в игре «Зарница», выставляя вперёд пальцы и крича «кхх!» вместо выстрела. Но главное тут — не «попасть», а правильно упасть. Старший кричит «противник справа» или «противник спереди» — и нужно реагировать. Чеченские инструктора, показав пару раз, что делать, удаляются. Некоторое время бойцы бегают и падают правильно, потом путаются — и уходят к курилке.

Многие успели подписать снаряжение и одежду. У бывалых бойцов позывные вышиты на шевронах, у новичков — написаны чёрным маркером на кепке и кителе. Я себе позывной не придумал, и пока что изучаю, что сочинили другие.

Волк, Кот, Лось — животный мир, тут всё понятно. Крупное животное — символ силы и неукротимости. Мелкое животное — осторожность, скрытность, такой позывной подойдёт разведчику или связисту.

Ржев, Ольхон, Новоросс — по месту происхождения. Новоросс — значит, из Новороссийска.

Таксист, Механик, Опер — по роду деятельности.

Святой, Ангел, Бог — по уровню амбиций. Хорошо, что Бог у нас пока в наличии только один. А то ходили бы по учебке Бог-1 и Бог-2, смущая умы верующих.

Тихий, Седой, Большой — по внешнему виду или по самоощущению. Мой сосед по кубрику Тихий — уже Тихий-3.

Ещё в нашем кубрике живёт молодой парень. Светлый, чуть пухлый, с добрыми глазами. Написал на кепке позывной — «Вереск».

Ветераны Барон, Гога и Ольхон зубоскалят:

— Что-о? Что ещё за «вереск»? Это что такое вообще?

— Растение такое. Из него напиток делают в Шотландии, — отбивается парень.

— Ха-га-га! Растение. Какой ты, нахрен, Вереск? Ты же Снежок! — веселятся бойцы.

— Ну, Снежок так Снежок, — добродушно машет рукой парень и исправляет позывной.

На траве сидят двое Бродяг. Хорошо, что я не успел взять себе этот позывной.

— Ну, какой ты «Бродяга»?! — смеётся, узнав об этом, Турист. — Ты же нормальный, а «Бродяга» — это для маргиналов, уголовников.

— А я в лагере ещё двух «Туристов» видел, — парирую я. — Не лучше ли было взять позывной, связанный с твоей профессией? Например, «Пожарный».

— «Брандспойт», «Шланг», «Помпа»… — сходу начинает накидывать варианты остроумный Варяг.

Стоящий рядом невысокий худощавый парень в очках и тюбетейке, надетой поверх капюшона толстовки, по виду татарин, прозвище себе придумал нелепое — «Киллер». Впрочем, про этого татарина я слышал, что на срочке он служил боевым пловцом. Если люди не соврали — то, может, и татарин не шутил, сочиняя позывной?

Я подхожу послушать, не рассказывает ли он что-нибудь интересное из жизни профессионального убийцы, — но Киллер в основном молчит, и лишь саркастически кривит губы, глядя на собеседника. Его приятель только что верил лея с фронта:

— Ещё знаешь, что было? Танк на нас выехал укропский. А подбить — нечем. Один из наших на этот танк забрался и в люк гранату кинул! Но убежать не успел. Танк взорвался, его тоже взрывом зашибло. А командир уничтожение танка себе записал. Сказал, что семье убитого и так денег дадут. Потом и вовсе сбежал, всех бросил. Мы пешком выходили. Нас в Россию обратно пускать не хотели: ни наличных, ни документов…

— И всё равно обратно на фронт едешь?

— А что делать? Нужно ехать…

Наконец, цинки с патронами на полигоне опустошены. Иссякли и желающие бегать по тактическому полю с воображаемыми автоматами. Бойцы расселись у края поля и дымят сигаретами.

— Чего отдыхаете?! Идите гильзы собирать, — командуют инструктора.

Толпа, бродящая по полю в поисках стрелянных гильз, похожа на сеятелей из стихотворения Некрасова, только наоборот. Подбирают с поля «доброе, вечное», пихают в карманы и кепки или несут в ладонях, потом ссыпают в деревянный ящик.

— Свежие гильзы берите! Старые не нужно, — привередничают инструктора, заглядывая в ящик; по количеству гильз им отчитываться о стрельбах.

Закончив с гильзами, двинулись в обратную сторону. В стороне я вижу учебный блиндаж.

— Интересно, окопы тоже будем учиться рыть?

Идущий рядом боец смотрит на меня с явным сочувствием к жизнерадостному, но бестолковому товарищу:

— На передке нароешься.

Ближе к лагерю колонну останавливают, чтобы дождаться отставших: в лагерь полагается входить с речовками.

— Ахма-ат… — заряжает командир.

— Сила-а! — грохочет в ответ.

— Россия-а… — ещё громче.

— Мо-ощь!

— Алла-ах…

— Акба-ар! — сливаются в могучем хоре голоса мусульман, буддистов и православных.

Ну вот, теперь я воин Аллаха. Пусть так!

Мусульмане в числе первых стали сопротивляться современному Западу, объявившему крестовый поход против семьи, традиции и разума. Под шлемами нынешних западных паладинов — ничего, кроме звонкой пустоты. За их легионами тянется кровавый след. От шума их боевых дудок государства и народы становятся безумны. На их рукавах — радужные повязки, не имеющие отношения ни к дождю, ни к солнцу. Лучше я пойду с мусульманами. Господь разберётся: кто свой, кто чужой. Даже если в некоторых случаях ему будет непросто.

★ ★ ★

— Эй, мистер, что вы делаете? — услышал я окрик полицейского во время прогулки по берегу моря.

— Фотографирую людей, — ответил я.

— Это не люди, это бездомные. Нечего тут фотографировать. Уходите!

Пакистан был страшно беден. Ужаснее всего он выглядел перед рассветом. Сотни людей в Карачи спали на тротуарах и даже на проезжей части. У кого-то была подстилка, у других — нет. Самые успешные сооружали на берегу моря домики из картонных коробок. Во всей этой нищете была «виновата», конечно, соседняя Индия.

У Пакистана с Индией — старый конфликт. Когда англичане уходили из своей бывшей колонии, то решили отделить от страны мусульман, ослабив её и связав конфликтами. Радикальные мусульмане были рады отделиться. Англичане потакали им, делая вид, что защищают их интересы. В исламской общине в то время распускали слухи, будто при демократии индуистское большинство заставит мусульман ходить голышом и молиться корове.

Страна раскололась по начерченным англичанами линиям на три части — Индию, Пакистан и Восточный Пакистан (он же Бангладеш). Да так, что на мусульманских территориях оказались индуисты, а на индийских — мусульмане; их в Индии до сих пор около 15 % населения. Началось великое переселение народов, погромы, стычки и борьба за приграничные территории. Вражда продолжается с 1947 года, за это время выросло три поколения. В Индии главной угрозой считают Пакистан, а в Пакистане во всех грехах винят Индию.

Нам с товарищем хотелось помирить эти страны. У нас был план. Мы решили, что будем выступать в школах, институтах и образовательных учреждениях — и рассказывать детям о том, как живут люди по ту сторону границы. И о том, как хорошо жить мирно и дружно. Взрослых не переделаешь, а дети, может быть, задумаются.

В Пакистане мы выступили в университетах Карачи и Исламабада, а теперь собирались в Индию. Деньги были на исходе, но я надеялся, что в Дели мы найдём спонсоров. Не может быть, чтобы такую полезную миротворческую деятельность никто не поддержал!

В российском консульстве в Карачи я получил новый паспорт: в старом закончились страницы. Но там же осталась индийская виза. Теперь было непонятно, пустят в Индию или нет. Старый паспорт аннулировали вместе с визой. А показывать на границе два паспорта — значит вызвать лишние вопросы и подозрения.

На границе я протянул в пограничное окошко старый паспорт. Его лицевая сторона была обезображена двумя жирными консульскими штампами «аннулировано».

— Что означает этот штамп? — удивлённо спросил индийский пограничник.

— Это означает «действительно», — не моргнув глазом ответил я.

Пограничник не стал возражать — и пропустил нас в страну.

Мы добрались до Дели, но первый же день в столице был омрачён происшествием. На улице к Юре подскочил индус и закричал:

— Мистер, позвольте почистить вашу обувь.

— Не надо, — протестующе поднял руку Юра.

— Надо, мистер. Посмотрите, у вас на туфлях дерьмо.

Юра посмотрел вниз — и действительно, сандалии были испачканы чем-то гадким. Пришлось согласиться на услугу чистильщика. Индус махнул пару раз щёткой и заломил за работу неслыханную цену. Юра дал бродяге пару монет, а от возмущённых воплей отмахнулся. Придя в гостиницу, мы открыли путеводитель и прочитали: в Дели следует опасаться мошенников, чистящих обувь и требующих за это деньги. Они сами незаметно пачкают туфли прохожим.

Мы дали интервью центральным газетам, выступили в двух университетах и нескольких школах. Индийские школьники с интересом расспрашивали о России:

— Мы слышали, что у вас на крышах храмов ставят луковицы. Почему луковицы? Это священная еда?

— Зачем вы делаете снеговиков? Вы им молитесь?

— Почему русские не верят в Шиву?

— Говорят, в вашей стране много медведей. У вас есть собственный медведь?

— Куда деваются бездомные, когда начинается зима?

Мы отвечали как могли. Заодно рассказывали о странах, в которых побывали, и о соседнем Пакистане.

В Российском культурном центре в Дели нашу фотовыставку открыл индийский министр. Он зажёг ритуальный масляный светильник, а потом вручил нам с Юрой медали за вклад в дело индо-российской дружбы.

— Если бы не мой возраст и высокая должность, я бы всё бросил и поехал с вами, ребята, — сказал министр.

Довольно быстро мы нашли спонсоров для продолжения поездки. Первыми оказались лети из школы при российском посольстве. Они разрешили нам забрать сломанный велосипед, ржавевший под дождём на территории посольства. За пять долларов мы починили его в мастерской на городском рынке.

Другим спонсором стал профессор из университета Джавахарлала Неру. Ему понравилось наше выступление, и он выписал нам чек на двадцать долларов. Этого хватило, чтобы купить на рынке дешёвый велосипед.

Так мы начали велопробег «За мир между Пакистаном и Индией».

Одна из индийских газет вышла с фотографией, где мы с Юрой сидели на велосипедах, и заголовком «Русские уже здесь». Мы выехали из центра столицы и влились в индийский велосипедный поток. Обгоняли велорикш, развозчиков товаров, даже велосипедные телефонные будки.

Ехать по Индии на двух колёсах оказалось сложнее, чем мы думали. То пешеход под колёса бросится, то корова путь перегородит, то трактор проедет с бамбуковыми жердями — чуть зазеваешься, и в тебя эти жерди воткнутся.

Дороги были забиты гудящим, фырчащим, разваливающимся на ходу транспортом, а обочины покрыты битым стеклом — того и гляди, останешься без шин. Мы не могли понять: откуда столько стекла? Но потом увидели, как по дороге шёл человек и катил велосипед. На багажнике лежала сумка с пустыми бутылками. Время от времени человек останавливался, доставал бутылку, разбивал её камнем и разбрасывал осколки. Кажется, это называется «агрессивный маркетинг». Человек был нанят одной из мастерских по ремонту велосипедов.

Мы ехали по «Золотому треугольнику»: из Дели в Джайпур, потом в Агру. Ехали не спеша, наслаждаясь свежим воздухом, но чаще — выхлопным дымом. Никто не обещал нам лёгкого пути, хотя желали многие.

На подъезде к Агре я заболел. Мне было так худо, что я не мог крутить педали. Меня лихорадило, а грудь горела как раскалённая плита.

Мы нашли госпиталь, и оказалось, что в нём работает русскоговорящий доктор. Раджеш учился в Киеве и говорил с лёгким украинским акцентом.

— Э, хлопец, да ты простудился, — сказал он.

— Если это обычная простуда, то почему мне так плохо?!

— А шо ты думал? Такие у нас в Индии болезни. Отдохни, чаю с лимоном выпей, и всё пройдёт.

Из госпиталя мы поехали в сикхский храм. Почти во всех сикхских храмах Индии можно бесплатно остановиться на три дня. Этого должно было хватить, чтобы я выздоровел.

Деньги у нас закончились, стоило заняться поиском средств. Мы сделали картонную коробку. нарисовали на ней бегущих вокруг земного шара человечков с рюкзаками и написали на английском: «Миссия мира».

С коробкой и ворохом газетных вырезок о нас Юра отправился на поиски желающих поддержать проект.

— Вы же не хотите воевать с Пакистаном? — обращался к лавочникам мой товарищ. — Нет? Тогда жертвуйте на мир.

Индийцы жертвовали неохотно, но Юра не сдавался.

— Не звенит, — с ухмылкой потряс коробку один из торговцев. — Что, никто денег не даёт?

— На дело мира мы берём только бумажные, — строго ответил Юра и открыл крышку.

На дне коробки лежала мятая банкнота в десять рупий (Юра сам её туда положил). Индиец почесал в затылке и добавил ещё одну бумажку.

В одном из магазинов, где продавали компьютеры, хозяин, прижатый к стене коробкой для пожертвований, скривился, но деньги дал, а потом, подумав, посоветовал:

— Тут через дорогу есть ещё один компьютерный магазин. Зайди туда.

— Там работает твой друг? — обрадовался Юра.

— Нет, мой конкурент, — хмыкнул индиец.

Когда нищие города Агра обнаружили, что Юра ходит с коробкой, они стали таскаться за ним следом. Юра поступал справедливо: давали ему двадцать рупий — несколько рупий отдавал нищим. Те были довольны и сопровождали его, как свита короля. А если жадные лавочники не желали поддержать борьбу за мир, нищие хором ругали их.

В одной из лавок сидел бородатый сикх. Он выслушал Юру и сказал:

— Хорошее дело вы затеяли, ребята. Сикхская община вас поддержит. Но и вы должны нас поддержать. Я приглашу журналистов.

Юра согласился, и сикхи организовали для нас пресс-конференцию. Приехали корреспонденты с четырёх телеканалов и из газеты.

За пару дней, употребляя в основном лечебный чай с лимоном, я пришёл в себя и мог самостоятельно ходить. Но сильно похудел.

Специально для телеоператоров мы проехали на велосипедах по одной из улиц Агры. Теперь наш велопробег назывался «За мир между Пакистаном и Индией и в поддержку сикхской общины города Агры». Операторы перегородили улицу. Они стояли вчетвером с видеокамерами наперевес, как ковбои из вестерна, а мы лихо неслись прямо на них.

Сюжет про нас показали в новостях не менее сорока раз (наш знакомый сикх специально считал). Горожане узнавали нас на улице и кричали «Хелло!». Впрочем, то же самое нам кричали и раньше, когда мы не были телезвёздами.

Нужно было двигаться дальше, но после болезни я чувствовал слабость и долгий путь не выдержал бы. Мы продали велосипеды и продолжили путь обычным транспортом. Пожертвования решили больше не собирать. Руки-ноги есть — заработаем.

★ ★ ★

После обеда — построение и проверка личного состава по списку. Загружаемся в фургон с зарешёченными окошками в кузове, похожий на омоновский, набившись яростно и плотно, как оппозиционеры в автозак. Сегодня — теоретические занятия.

— Времени у вас мало, а запомнить нужно много, — с грустью говорит преподаватель, седой русский полковник с ледяными глазами; в руках у него футляр, похожий на кофр для музыкального инструмента. — Начнём с того, как правильно держать автомат. У каждого скрипача своя скрипка, у меня — вот такая…

Автомат у него — такой удивительной и ладной конструкции, что сидящие на заднем ряду даже поднимаются от любопытства.

Полковник объясняет, как правильно ходить в патруле, как стрелять из-за угла здания, как взаимодействовать с бронетехникой, как пользоваться станковым гранатомётом и тепловизором, как рыть и укреплять окоп, как читать карты и правильно передавать координаты артиллеристам. В иной военной академии меньше узнаешь за семестр, наверное, чем мы узнали тут за пару часов. Только как это всё запомнить?

— Парни, не расходимся! — останавливают нас после лекции чеченские командиры. — Нужно помочь разгрузить «камаз».

Университет спецназа расширялся, строились и ремонтировались новые корпуса. Отчего бы не использовать добровольцев для разгрузки нескольких тонн кирпичей?

Мы выстраиваемся цепочкой. Кирпичи — дешёвые, треснутые, некоторые из них нужно держать двумя руками, чтобы не развалились. Это идеальные кирпичи для показательных выступлений десантников: такой разобьёшь о голову — и он разлетится в крошево, а на лбу не останется даже шишки. Наверное, когда производитель услышал, что заказ пришёл от спецназа, то обрадовался возможности одновременно сбыть неликвид и оставить головы солдат целыми.

Бойцы, конечно, не в восторге, что после занятий их заставляют бесплатно работать на стройке. Некоторые через пару минут сбегают «на перекур». Другие, не скрывая раздражения, с треском складывают кирпичи в штабели, отчего те ломаются, и рядом с башней из уцелевших кирпичей растёт куча обломков.

Небольшая группа чеченцев отлынивает от работы. Они сидят и хмуро смотрят на муравьиную возню на стройке.

— А эти чего не работают? — уточняет у Ноль Пятого белобрысый доброволец, показывая на чеченцев.

— Наказаны. Уф, они такую ужасную вещь сделали, тебе лучше не знать! — с усмешкой отвечает Ноль Пятый.

Позже мне рассказали, что общественная организация чеченских матерей устроила антивоенный митинг в Грозном. Женщины протестовали против призыва их сыновей на фронт. Строгие власти республики разыскали этих сыновей, прятавшихся по деревням, и отправили в добровольцы. А чтобы молодые бунтари-добровольцы не сбежали, к ним приставили охрану.

Возвращаемся в лагерь уже в темноте.

Работа на стройке мне понравилась. Кирпичи я не ломал, даже спас некоторое количество, сменив возле штабеля раздражённого сослуживца. Пусть неказист кирпич и родился инвалидом — но мы же не кидаем больных детей с обрыва, не в Спарте живём! Если класть кирпич бережно и аккуратно, то и он послужит. Так что мы с парнями сделали полезное дело, и теперь можем рассказывать, что помогали строить Российский университет спецназа.

★ ★ ★

Физический труд меня никогда не пугал.

В детстве я помогал на даче — копал землю, приколачивал доски, таскал тяжелые вёдра с торфом и песком. Когда поступил в институт, работал охранником и грузчиком на складе.

Шли девяностые годы — весёлое безумие. Именно тогда на складе промышленной химии мне предложили заняться химией всерьёз. Я согласился сразу, хотя ничего в этом не понимал.

В школе у меня по химии была «тройка». Из всего курса помню, что наша молодая учительница не носила лифчик под тонким свитером. Это был единственный урок в школе, на котором хулиганы садились не на задние парты, а на передние. Если бы знал, как всё повернётся, — учился бы лучше.

Меня вызвал шеф:

— Поедешь в Челябинск в командировку. С тобой будет Толстый Коля, присмотри за ним, он любит выпить. И Душный Алик. Присмотрит за вами обоими, но с Аликом будь осторожнее: очень хитрый.

Институтская учёба была в разгаре, но от поездки я отказаться не мог: шеф платил хорошие деньги.

Мы работали мародёрами. Ездили по оставшимся без заказов, полузаброшенным заводам и скупали за бесценок ненужные химреактивы, редкие металлы и списанное оборудование. В Петербурге всё это красиво упаковывалось и продавалось как новое компаниям, оживавшим после перестроечного шока.

Ехать на поезде до Челябинска — два дня. Толстый Коля взял жареную курицу, палку колбасного сыра, банку маринованных грибов, нарезной батон и две бутылки водки. С некоторой тревогой я глядел на бутылки, ведь нас было даже не трое. Душный Алик на поезд не пришёл, он выпросил у шефа 200 долларов и взял билет на самолёт. К счастью, в наше купе подсели два зоотехника и у Коли появилась достойная компания. А я за время пути узнал про рогатый скот больше, чем за всю остальную жизнь.

В Челябинске мы отправились в гостиницу «Малахит», самую многоэтажную в городе. Из её окон открывался вид на мутноватую реку Миасс.

— Мужчины, вы откуда? — спросили дежурящие на этаже девушки.

Они были ярко накрашены и одеты в блестящее. Сидели втроём на узком диване и были похожи на проституток.

— Из Петербурга, — вежливо ответил я.

Проститутки одобрительно захихикали.

Мы с Толстым Колей заселились в двухместный номер. Отдельный полагался лишь Алику, который должен был прилететь позже.

Я купил телефонный справочник и начал обзванивать предприятия, а затем, не теряя времени, отправился по заводам. Металлургический, Механический, Трубопрокатный, Тракторный, Электродный… В химии я разбирался плохо, но у меня была шпаргалка со списком нужных реактивов. Почти везде можно было найти «неликвид».

— Покупаете? За деньги? — радовались сотрудницы отделов снабжения. — Пожалуйста, забирайте. А нельзя сделать, чтобы часть денег шла через кассу, а часть наличными?

Я ещё не умел, как Толстый Коля, хитро прищуриваться и дёргать глазом, поэтому просто соглашался, что да, мы со всеми так и работаем.

Заводские склады были похожи на пещеру Али-Бабы. Сотрудницы сами не представляли, что именно отдают. Здесь была старая аппаратура, из которой можно было извлечь золотые и серебряные контакты, банки с редкими и редкоземельными металлами, мешки с реактивами. Главное — не перепутать мелкие буквы на пакете: «ч.» — чистый, «х.ч.» — химически чистый. Вроде похоже, а разница в цене — огромная. И ещё, если пакет с надписью «х.ч.» разорван, то это уже другая квалификация — «технический», он вообще ничего не стоит.

На очередном заводе, обо всём договорившись, я зашёл в столовую. Еда в заводских столовых была сытной, а цены низкими. Я взял котлету с пюре и капустным салатом на пластиковой тарелке, а компот мне налили в баночку из-под детского питания.

— Куда делась посуда? — удивился я.

— Продал предыдущий начальник, — флегматично ответили мне.

Все собравшиеся в столовой пили из таких баночек.

Асфальт на заводском дворе был в ямах. Все они были засыпаны металлоизделиями. Такой ремонт я встречал часто. На трубном заводе ямы засыпали обрезками труб, на абразивном — осколками шлифовальных дисков.

Дым из заводских труб смешивался с низкими тучами. И было непонятно: то ли природа накинула на город ватное одеяло, то ли его натянули люди. Кое-где лежал первый снег. Не белого, а угрюмо-серого цвета. Я наступил на снег ботинком, надеясь, что проступит белизна. Но нет, внутри снег тоже был серый.

Вечером я вернулся в гостиницу. В комнате никого не было. Через пару часов вернулся мрачный Коля, от него несло перегаром.

— Челябинские менты спалили! — заявил он. — Зашёл отлить в кусты, а они выскакивают. Наверное, в засаде сидели. Хулиганство, говорят, непотребство. Вы в своём культурном Петербурге такого себе не позволяете, чтобы в публичном месте это самое. Вот вам штраф, чтобы никогда больше… Хорошо, не обыскивали, только паспорт проверили. У меня все деньги с собой. Вот бы попал, если б нашли!

Коля грузно опустился в кресло и с серьёзным видом посмотрел на меня:

— Отсюда мораль: деньги в гостинице не оставляй: украдут. По городу с ними не шляйся: отберут. Повсюду бандиты и мошенники. И главное… — Коля поднял указательный палец и поводил им из стороны в сторону: —…не напивайся!

Утром в гостинице объявился Душный Алик. Маленький, круглый, деловой. Алик торговал валютой, драгоценными металлами и подержанными швейцарскими часами. В общем, всем, что стоило денег.

— Так! Времени не теряем. Пошли-пошли.

Мы разбежались по заводам. В этот день мне повезло ещё больше. Я притащил в гостиницу небольшие, но тяжёлые банки с цезием, церием, ртутью и ещё какой-то дорогой и ядовитой химической редкостью. Если судить по каталогу, сходил не зря — шеф обрадуется. Банки были пыльными, я помыл их с мылом и поставил сушиться на сливном бачке. Реактивы довольно заблестели этикетками с черепами на жёлтом фоне.

Вернулся Коля, зашёл в туалет и от удивления крякнул:

— Специально сюда поставил, к члену поближе? Они ж токсичные. А может, даже радиоактивные!

Толстый Коля — тот ещё химик… Вряд ли радиоактивные. Но на всякий случай мы переставили банки под ванну.

Коля ушёл в номер к Алику. Они тоже нашли что-то ценное, но показывать не торопились. Некоторое время я помаялся в номере, потом решил прогуляться.

Зашёл в геологический музей. Всё-таки я на Урале: малахитовые шкатулки, каменный цветок, всё такое. В музее я был единственным посетителем.

— Вас камни интересуют? — спросил меня тощий длинноволосый служитель музея. — Не желаете посмотреть?

Он потянул меня в подсобку-мастерскую, где сооружал аляповатые поделки из самоцветов. Приклеивал к камням металлических ящерок. Поделочные камни стоили смехотворно дёшево, и я набрал их полные карманы. Шефу подарю — он любит геологию.

У служителя разгорелись глаза:

— Вот ещё есть малахит, агат, гранат, опал, нефелин, турмалин, обсидиан, авантюрин, еврейский камень. Только обрезать надо и пошлифовать.

Он доставал булыжники всё большего и большего размера. Я уже начал отказываться: куда мне столько! Тогда служитель потащил меня в зал, открыл ключом стеклянный стеллаж и вынул потрясающе красивый кусок яшмы, килограммов на восемь. На куске были приклеены инвентарные номера. Я чувствовал себя купцом Демидовым. Надо же, на одни командировочные могу полмузея купить.

Нагруженный самоцветами, я вернулся в гостиницу. Постучал к Алику. Никто не ответил. Постучал ещё. Прислушался. Из-за двери раздавался звук, будто стригли ногти, но никто не отзывался.

— Это я, открывайте! — подёргал ручку двери.

Замок щёлкнул, показалось недовольное лицо Алика. Он выглянул в коридор, покрутил головой и лишь потом пустил меня внутрь. На полу стояла сумка, доверху набитая электронными платами, радиодеталями и микросхемами.

Алик и Коля отстригали ножки деталей, выламывали разъёмы и аккуратно складывали в пластиковые коробочки отдельно золото, серебро и платину. На руках Алика я заметил татуировки. Не драконы, не голые русалки, а какие-то буквы, совсем мелкие.

— Алик, ты что, сидел? — спросил я.

— Кто тебе сказал? — он царапнул меня глазами.

— Никто, — смутился я. — Просто татуировки у тебя…

— Так! Поработали и хватит, — Алик схватил коробки с деталями и задвинул под кровать. — Пора отдохнуть. На концерт пойду, Наговицын выступает. Приличные люди придут.

Алик достал из кармана две пары часов, похмыкал и надел те, что выглядели дороже. Примерил мобильный телефон к левому боку, потом к правому, и в итоге нацепил посередине, чтобы было виднее.

— «Я с пелё-о-онок знал понятия в делах…» — хрипло пропел Алик, выпятив животик с гордо торчащим мобильником.

Мы завистливо качали головами: у нас даже пейджера не было.

Алик ушёл на концерт, Коля — в ресторан, а я остался в номере. Идти на концерт — дорого, пить водку не хотелось. Стал читать новый детектив про антикиллера. Потом выключил лампу и лег спать.

Проснулся, услышав возню в комнате.

— Не включай. Товарища разбудишь, — шипел Коля. — Вот сюда садись, на кровать. Да тише ты, кукуруза.

— Ла-адно тебе… Не проснётся… — отзывался пьяненький женский голос. — Снимай свои штаны… А-а-а… а-а-а-а… а-апчхи!

Было непонятно, что делать. Попросить быть потише? Не обращать внимания? Встать и возмутиться? На всякий случай я продолжал притворяться, что сплю.

— Ой, мамочки, не могу, — хлюпала носом проститутка. — Насморк замучил. Не бойся, не французский… Простудилась. А-а-апчхи!

Я не выдержал:

— У меня лекарства есть от простуды. Надо?

— Мальчик! Ты не спишь, что ли? Давай свои лекарства, — обрадовалась девица.

Включил лампу. Достал таблетки и микстуру. Проститутка, нетрезво переставляя ноги, скрылась в ванной. Через минуту оттуда раздался звон.

— Блин, я какую-то банку у вас разбила. Поставили тоже…

— Ёлки-моталки! — испугался Коля. — Сейчас у всех насморк будет. Чернобыльский. И зубы выпадут. Убирай, быстро!

Я бросился в ванную. Банка была расколота, внутри хищно блестел металлический порошок с окраины таблицы Менделеева. Спрятал банку в пакет, замотал мокрой тряпкой, сунул ещё в два пакета, потом в сумку. Выбежал из гостиницы. Куда девать? В мусорку — нельзя. В канализацию или в реку — тем более нельзя. В милицию, пожалуй, тоже нельзя… Обежал весь район, пока не нашёл тёмный пустырь с промышленным хламом. Схватил железный прут, выкопал яму, как смог, бросил сумку туда, сверху накрыл толстым листом металла и закопал.

Ну вот, я — чудовище! Злодей-отравитель! А вдруг банку кто-нибудь откопает? Даже не знаю, что это за дрянь. У неё, может, период распада миллион лет или что-то вроде. А вдруг она разъест пакет, смешается с грунтовыми водами, и у жителей города выпадут зубы или они станут мутантами? Убыток тоже приличный: долларов пятьсот похоронил на пустыре.

Расстроенный, я вернулся в гостиницу. Проститутка ушла. Коля как ни в чём не бывало храпел на кровати.

На следующий день я рассказал Алику о ночных событиях.

— Как твой реактив назывался? — спросил он. — Ерунда. Ничего не будет. Его даже глотать можно. Забей. У нас сегодня важное дело. Грузимся.

Я нашёл водителя фуры, согласившегося перевезти «удобрения». Погрузка должна была идти на пяти предприятиях.

— У нас электропогрузчик сломался, — на первом же предприятии радостно сообщила дама из снабжения. — Будут грузчики. Они вам мешки на руках перенесут, нежно, как ребёнка.

Грузчики бойко взялись за работу.

— Барий хлористый, 10 мешков по 25 килограмм, — следил я по накладной. — Натрий бромистый, 12 мешков.

Мешки были старыми и легко рвались, превращая реактивы из «химически чистых» в бесполезный химический мусор.

— Эй, куда суёшь! — кричал Алик грузчику. — Написано же, «химически чистый». А тут пакет надорван!

Грузчик уносил рваный мешок прочь, но потом норовил вернуться с ним, когда Алик не видит, и всё-таки запихать в машину.

Мешки были тяжёлые, времени на погрузку — мало. Алик и Коля помогали рабочим. Я тоже хватал мешки и нёс в кузов.

— Держи, — взвалил мне на плечи 25-килограммовый мешок Алик.

— Это же йодистый калий, — закряхтел я. — А по накладной у нас — фосфорнокислый, он намного дешевле.

— Неси, говорю, — зарычал Алик. — Калий-шмалий… И побыстрее. Не видишь, они нам брак подсовывают! Как будем потери компенсировать?

Наконец, погрузка закончилась. Фура была забита до упора старым оборудованием, стеклянными колбами и мешками с «удобрениями». Туда же я засунул сумку с обсидианом, яшмой и другими уральскими камнями.

Передал водителю пухлый конверт с деньгами для гаишников. Путь до Петербурга неблизкий, должно на всех хватить. Откроют на посту, а там мешки подозрительные. Лишь бы не решили, что фура с Чечни идёт. Иначе ни груза больше не увидим, ни водителя, курносого блондина с круглым весёлым лицом.

Алик уехал на такси в аэропорт. Мы с Колей доехали до вокзала и сели в поезд.

— Ну что… за успех нашего безнадёжного предприятия! — и Коля достал из сумки жареную курицу и две бутылки водки.

Фура благополучно доехала. Денег на взятки не хватило, пришлось водителю добавить ещё. По дороге мешки растряслись, удешевив покупку и создав проблемы с утилизацией. Часть самого ценного товара Алик втихую отжал у шефа. В итоге поездка оказалась менее выгодной, чем планировалось. В химические командировки меня больше не посылали.

★ ★ ★

Я полагал, что пробуду в учебке около месяца. Но потом узнал, что самолёты с добровольцами улетают раз в неделю. Что ж, неделя — тоже неплохо.

Позже выяснилось, что ветераны боевых действий специально приезжают за несколько дней до вылета, чтобы получить экипировку, но не тратить время на ненужную им учёбу. Я приехал с группой Ставра, поэтому на обучение у меня оставалось три дня. Можно было договориться и задержаться на неделю — но тогда пришлось бы ехать на войну с людьми, которых я не знал.

Мои три дня в режиме «стрельба, теория, кирпичи» пролетели мгновенно. Медкомиссию мы не проходили. Наверное, в «Ахмате» считали, что если пришёл служить добровольно, то, как взрослый человек, должен отвечать за своё здоровье сам.

Нас привели в санитарную палатку, чтобы снять отпечатки пальцев. Снимают их тщательно: пальцы отдельно, ладони полностью и под разными углами.

— Это на случай, если руку оторвёт, чтобы с чужой не перепутать? — пытаюсь пошутить.

— Чтобы твой труп опознать, — без улыбки отвечает врач.

В углу палатки сидит один из добровольцев, прибывших с нами из Грозного. Он ехал в Чечню на поезде — и несколько дней без остановки пил водку, после чего не сумел прийти в себя. Бедолагу трясёт, по лбу текут капли пота. Врач оформляет ему освобождение от службы. Я смотрю на парня с жалостью. Если так боишься, зачем поехал? Хотя во время взятия отпечатков я сам чувствую себя неуютно, воображая, как возвращаюсь домой без руки. Или, наоборот, домой едет одна рука в деревянном ящике, поскольку больше ничего от меня не осталось. И к рукаву приколота медаль «За отвагу».

И вот наступил день отъезда. Нас выводят на плац, чтобы разбить на взводы.

— Сейчас будем вас делить. Никаких разговоров «хочу с этим, хочу с тем»! Как поделим, так и поедете. Иначе до вечера не управимся. Всем ясно?

У меня нехорошо ёкает сердце. Если отделят от группы Ставра, то мы, скорее всего, разъедемся по разным участкам фронта, я останусь один, в незнакомом подразделении, и попаду неизвестно куда. Нужно держаться ближе к своим. Я с напряжением вглядываюсь в стриженые затылки и одинаковые бушлаты, ищу своих. Где они?.. Наконец, замечаю Ставра в четвёртом взводе — и в последний момент успеваю встать в строй.

— Не переживай, — говорит Ставр рассеянно, заметив мою суету. — Это ерунда. Потом ещё раз делить будут. Я заранее списки в часть подал. Нас ждут. Тебя в списке нет, но я договорюсь, чтобы включили.

Ставр озабочен тем, что несколько человек из его группы приехали позже, чем нужно, не успели сдать отпечатки, заполнить бумаги и получить снаряжение. Это значит, что они полетят следующим рейсом — и действительно могут попасть в другую часть.

— Сейчас будем выдавать подъёмные, — объявляют командиры после того, как все бойцы поделены и списки составлены. — Подходите с паспортами и заполняйте заявление.

Получив конверты с подъёмными деньгами, некоторые тут же бегут их отдавать — потому что успели накупить в долг всякой амуниции.

— А телефоны?

— Достали уже с телефонами! В аэропорту получите, — раздражённо рявкает один из командиров. — Ножи свои пока заберите.

В большой коробке — тесаки, от вида которых побледнели бы карибские пираты. Я не могу вообразить ситуацию, в которой мне понадобился бы длинный кривой нож с зазубринами и кровостоком. Разве что будем брать на абордаж плывущие по Днепру украинские галеры? Никто о подобных планах не рассказывал.

Собрав вещи и обмундирование, выносим всё на плац. Тут стоят автобусы, милицейские машины с мигалками и грузовик.

— Парни, закидывайте рюкзаки в кузов. Когда будете на аэродроме, не ищите свой. Времени на это не будет. Хватайте и несите любой. Потом разберётесь.

Я спохватываюсь, что мой рюкзак не подписан, ведь я до сих пор не придумал позывной. А висящая на лямке белая верёвочка в грядущем вещевом хаосе будет слабой помощницей. Размышлять некогда; схватив чёрный маркер, я крупно пишу: «Репортёр».

…На аэродроме нас строят в шеренги, дают в руки флаги России и Чечни. За нашими спинами раскрыт люк военно-транспортного Ил-76, кормовые пушки над люком нацелены в небо.

Корреспонденты чеченского телевидения устанавливают на взлётную полосу треногу с видеокамерой — и бойцы приосаниваются, расправляют плечи, выпятив вперёд мужественные челюсти. Журналисты выхватывают самых харизматичных — и донимают вопросами типа «Что вы чувствуете перед отправкой?».

Перед строем даёт напутствие главный командир. Настолько важный, что даже не стал представляться. А может, я просто не услышал, потому что стоял далеко. Из-за ветра и шелеста флагов я вообще ничего не слышу, кроме мусульманского приветствия, на которое мы отвечаем «алейкум ассалям». Командир говорит что-то одобряющее, патриотичное. До меня долетают отдельные слова: «долг», «Родина», «спецоперация». Все слушают, но поглядывают в сторону: там Мачета и Ноль Пятый принесли коробку с мобильниками и разложили их на бетонной полосе, подстелив картонку. По окончании речи командира, дружно грохнув: «Ахмат сила! Россия мощь!», мы рассыпаемся по полю в поисках своих телефонов, чтобы успеть до вылета позвонить домой.

Грузовая кабина Ил-76 разделена на два этажа. Я попадаю на верхний.

— Плотнее, плотнее садитесь! — подгоняют командиры. — Здесь триста человек помещалось, а вас двести всего!

И мы сдвигаемся плотнее, плечом к плечу, пытаясь втиснуть ноги между лежащими в проходе рюкзаками.

Напротив меня — крупный пожилой дядька с красным лицом. «Вася!» — протягивает он мне сильную руку, и — видимо, от волнения, — сходу начинает рассказывать о себе. Что воевал в двух чеченских войнах, что работает мастером на кирпичном заводе, и что с их завода почти все ушли на фронт по призыву или добровольцами.

Кратко пересказав мне основные события своей жизни, Вася звонит семье. Разговаривает с женой, потом с дочкой, потом с внучкой. Выключив телефон, умолкает — а по красному его лицу катится слеза. Вряд ли он боится смерти. Но, может, представил, как расстроится внучка, если ей сообщат, что дедушка убит и не вернётся. Уже через пару минут лицо его — упрямо и спокойно. Будь что будет!

Гул двигателей становится сильнее, закрывают грузовые ворота — и самолёт катится по полосе, разгоняясь.

— Аллах акбар!

Снизу передают мешки с хлебом, коробки с халяльной колбасой и упаковки с водой. Радостные бойцы достают гигантские рэмбо-ножи и маленькие складные ножики — и кромсают хлеб и колбасу. На войну лучше лететь сытым. Появляется коробка со «сникерсами» — и все тут же тянут к ней руки, распихивая американские шоколадки по карманам.

Наевшись, все закуривают, несмотря на гигантскую надпись на грузовом люке о том, что курить во время полёта строго запрещено. Душный табачный дым висит в воздухе.

Снизу появляется голова Мачеты:

— Там пилоты просят не курить. Говорят: вы охренели, что ли?

— Да мы пару затяжек всего… — курильщики всё равно продолжают дымить, но самые совестливые теперь выдыхают дым в пластиковые бутылки из-под воды; туда же кидают окурки.

Молодым чеченским парням скучно сидеть — и они с кошачьей ловкостью пробираются по балкам и металлическим перекрытиям грузового салона, чтобы выглянуть в находящиеся под крышей иллюминаторы. Возможно, ни разу в жизни они не летали на самолётах, и им интересно посмотреть на мир с высоты.

★ ★ ★

Сжатый с двух сторон плечами соседей, окутанный сигаретным туманом, я вспоминаю о военных бортах, на которых приходилось летать. Их было не так много, и я помню все.

На таком же военном транспортнике в 2008 году я улетал с мотоциклом из Африки после 9-месячного путешествия. Мой японский мотоцикл был примотан ремнями к башне из армейских ящиков. Самолёт принадлежал ВВС Анголы и летел в Минск на ремонт. Я устроился на железном откидывающемся боковом сиденье, а напротив сидели инвалиды, возвращавшиеся домой сотрудники белорусских и российских организаций: кого-то покусали ядовитые насекомые, кто-то случайно сломал ногу. Самолёт был ветхим, выработавшим ресурс по всем стандартам: советским, белорусским и даже африканским. Пассажиры волновались: долетим или разобьёмся? Но мы долетели.

Ещё был двухбашенный «Чинук» в Ираке во время войны 2003 года, этапировавший меня с американской военной базы в Вавилоне в концлагерь «Абу-Грейб». Я был задержанным и летел под конвоем, но не мог скрыть юношеского восторга от того, что лечу на настоящем, чёрт возьми, американском военном вертолёте, как из фильмов про вьетнамскую войну. Мои конвоиры тоже были молоды — и сами предложили: «Ты хотел увидеть Вавилон? Смотри!». И вертолёт заложил вираж вокруг античных руин, а мне позволили высунуться в открытый дверной проём, из которого торчал крупнокалиберный пулемёт, и посмотреть вниз.

Это было в тот раз, когда мы с моим другом Юрием Болотовым решили поехать в кругосветное путешествие с миротворческой миссией, чтобы выступать в горячих точках с лекциями, устраивать встречи и фотовыставки на антивоенные темы. Мы побывали в Нагорном Карабахе, в турецком Курдистане, в иракском Курдистане, в Мосуле, Киркуке и Багдаде. Американцы тогда задержали нас — и несколько дней мы провели в концентрационном лагере «Абу-Грейб», том самом, где практиковались пытки и издевательства над пленными. Нас не пытали — мы просто сидели на пустом песчаном прямоугольнике, окружённом колючей проволокой, с натянутым сверху армейским тентом, а за колючкой ходили американские часовые с автоматами М16. Потом нас отпустили, и мы продолжили свой миротворческий маршрут в Иран, Пакистан и Индию.

Позже был военный Ми-8 в Абхазии. Я работал оператором и снимал фильм про тренировки абхазского спецназа. Спецназовцы выскакивали из зависшего над горами вертолёта и ловко съезжали вниз на тросе. Я снимал их на камеру и завидовал: ведь они — воины, настоящие мужчины, а я всего лишь делаю про них кино.

Теперь я сам лечу воевать. Меня не учили прыгать из летящего вертолёта, метать ножи, голыми руками раскидывать врагов. Долго ли я продержусь на войне?

Хотя, если подумать, наши деды тоже не знали, как воевать. Кого забрали на войну из технического училища, кого из музыкального, кого из циркового… Научились. И я научусь.

★ ★ ★

Наш самолёт приземляется на военном аэродроме. Люк открывают, все прыгают на поле и бегут оправляться, а потом — сразу же звонить родным.

— Я горжусь тобой, сынок! — слышу от мамы нужные и правильные слова.

Мама не испугалась моего отъезда на фронт. А может, сделала вид, что не испугалась. Но именно это мне и нужно было сейчас услышать, чтобы не везти с собой на передовую, кроме своих страхов, ещё и страхи родных людей.

Получаю сообщение от жены: «Сидела весь день в обнимку с твоей футболкой». Перезванивать не решаюсь. Это слишком тяжело. Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

Низко над нами со страшным рёвом проходят две «сушки».

— Пошла жара! — в энтузиазме вопит кто-то. — Самим бы не изжариться, — ворчливо отвечают ему.

Но вид летящих «сушек» нас, конечно, радует. Небо — наше. Значит, победим.

На полосе нас ждут несколько тентованных «камазов» с луганскими номерами. К каждому кузову приставлена лесенка, чтобы давно отвыкшие от военной службы, растолстевшие и не всегда юные добровольцы смогли забраться.

— Садимся в первый, держимся вместе, — предупреждает Ставр парней из нашей группы.

Никто не сообщил нам, куда едем: то ли «камазы» поедут одной колонной, то ли разъедутся по разным маршрутам, поэтому главное — не потеряться в суете.

Все рассаживаются, и «камазы» с рычанием стартуют, один за другим. Кто-то из бойцов крестится, прикрыв глаза, кто-то, весело гы-гыкнув, закуривает.

— На войне, пацаны, нужно смеяться! — громогласно объявляет Барон. — Иначе сдохнешь.

Мне не хочется ни курить, ни хохотать, ни креститься. Ни о чём особенном я не думаю. Просто еду, ощущая под собой покрытую старым матрасом деревянную скамейку. Не очень комфортно, но терпимо. Что с нами будет на войне — неизвестно, но главное, что я — не один. Вместе с товарищами — не страшно.

…В Луганск мы въезжаем уже в темноте.

Ночь. Улица. Вместо фонаря — фары грузовиков. Строимся в шеренги повзводно, чтобы получить напутствие от бородатого генерала:

— Друг с другом — не ругайтесь. Чтобы не было разговоров: «ты русский, ты чеченец»… Все — братья. Вместе сражаемся против нацизма. Не мародёрьте. Местных жителей не обижайте. Возвращайтесь живыми. Аллах поможет!

После окончания речи, собрав вещи, идём заселяться в огромное пустующее здание — то ли бывшую общагу, то ли заброшенную гостиницу.

— Чёрт, рюкзак порвался! — ругается в темноте боец, не догадавшийся заранее прошить хлипкие лямки китайской заплечной сумки, притворявшейся штурмовым рюкзаком и обольстившей армейских снабженцев.

Здание — старое, с узкими коридорами, гулкими лестницами и обваливающейся штукатуркой. В маленьких комнатах вплотную друг к другу стоят продавленные койки. Из плохо заклеенных окон тянет сквозняком.

— Парни, сдаём по 500 рублей на завтрашний обед, — объявляет Ноль Пятый.

Все лезут за кошельками, даже практичный Барон, хоть и строит недовольную гримасу. А потом открывают рыбные консервы, которые привёз Чукча.

— Это только в анекдотах про чукч всякую ерунду рассказывают, — улыбается он. — А так-то мы, чукчи, нормальные.

Он — не настоящий чукча. Приехал из Нижегородской области. А прозвище ему дали ещё во время срочной службы. Дед Чукчи был алеутом. А прадед в одиночку ходил в море на каяке и охотился на китов с гарпуном.

Мой сосед по комнате, маленький пожилой боец, кипятит воду на газовой горелке.

— Меня Тайга зовут. Садись, будем пить чай, — улыбается он.

Зубов во рту Тайги не хватает, а глаза из глубины морщинистого лица смотрят пронзительно и мрачно, будто их хозяин всю жизнь охотился на таёжных волков — и потом ел их.

— Я в охране служил, — рассказывает Тайга, разливая чай и нарезая хлеб с халяльной колбасой. — У меня слух чуткий. Всё слышу. Мне видеть противника не нужно, по звуку стреляю. Ночь — лучшее время, чтобы воевать. Держись меня, не пропадёшь!

Я думаю о том, какой странный этот Тайга, какой кинематографичный. Какие у него огромные волосатые уши! Он мог бы играть лесного злодея или следопыта. Настоящий Дерсу Узала.

Война собрала таких разных людей, у которых в обычной жизни нет ничего общего. И вот они вместе пьют чай, едят халяльную колбасу и готовятся умирать друг за друга. Разве не удивительно?

Тайга воевал в Чечне в девяностых. Его записали в без вести пропавшие, и потом потеряли все документы, и, пока не восстановил их, он был человеком-тенью, без имени и прошлого.

Я слушаю его с интересом — но усталость, горячий чай и большой бутерброд с колбасой побеждают… Я засыпаю.

★ ★ ★

На летних каникулах после третьего курса института я поехал в Европу автостопом — и познакомился там с египетскими студентами. Они пригласили навестить их в Египте, и я пообещал, что непременно доберусь туда автостопом.

Но одно дело — хвастаться, а другое — ехать в одиночку до Африки… Да и денег у меня в тот момент не было.

Мне посоветовали обратиться в автостопный клуб «Академия вольных путешествий»: московские путешественники тоже собирались в Африку. Я приехал в Москву знакомиться.

— Кто это пришёл? — спросили сидящие в комнате люди; я тут не знал никого.

— Какой-то левак питерский, — ответил бородатый хозяин дома. — До Египта нас провожать просится.

Для участия в экспедиции было два условия. Первое: подписать бумагу, что бородатый организатор не несёт ответственности, если я умру в дороге. Второе: я должен самостоятельно добраться до Батуми, где все мы, участники африканской поездки, встретимся друг с другом. Не ехать же автостопом всем вместе, вдесятером!

Было выбрано место встречи — железнодорожный вокзал в Батуми. Старт назначили зимой. У меня начались длинные каникулы — и было два свободных месяца, чтобы добраться до Египта и вернуться (как буду возвращаться, я ещё не знал). Максимум я мог пропустить месяц учёбы, но не больше — отчислят.

Выезжал из Петербурга в мороз. Под ноги подкладывал ветки, чтобы не мёрзли ступни. Лимонад в рюкзаке заледенел: когда я сжал пластиковую бутылку, из горлышка вылезла сосулька.

Подвозившим меня водителям я не говорил, что моя цель — Африка. Вдруг посчитают сумасшедшим? Отвечал, что еду в Краснодар.

— Ого! Краснодар! Ну, ты даёшь! — уважительно отзывались они.

Постепенно место назначения отодвигалось: Владикавказ, Грузия…

Я ехал быстро, не делая перерывов на сон. Искать ночлег в незнакомой местности я не смел, а денег на гостиницу не было. Дремал в машинах, разочаровывая водителей, надеющихся на интересную беседу. Хотелось выспаться, постирать одежду. Но как?

Ел одну гречку. Вёз её с собой в полуторалитровой пластиковой бутылке. Отсыпал немного в кружку, заваривал кипятком. Если водители делились бутербродами, не отказывался.

В Ставрополье один из водителей предложил:

— Можешь бесплатно остановиться в Батуми с Джевдета. Он хороший человек, друг нашей семьи. Только я адрес не помню. Карту нарисовать могу, ты быстро найдёшь. Скажешь, что от Николая.

И Николай нарисовал в моей записной книжке план города.

— Вот здесь, — объяснял он, — улица Свободы, бывшая Ленина. Тут театр, тут дома…

В одном из тех домов и жил Джевдет. Предложение было отличным: я устал трястись в машинах и мечтал об отдыхе.

Военно-осетинская дорога была занесена снегом. Грузовики скользили по льду, едва не падая в пропасть. Но я верил: ещё немного — и приеду туда, где тепло, море, пальмы. Нужно лишь чуть-чуть потерпеть.

Границ с Грузией было две. Первая — в Южной Осетии. На грузинскую визу в моём паспорте там едва посмотрели.

Цхинвал недавно пережил первую войну и был малолюден. Над крышами стоял печной дым: люди грелись.

Я купил пару свежих лавашей, но не стал задерживаться — и пересёк ещё одну грузинскую границу. Она выглядела как шлагбаум со скучающими рядом вооружёнными людьми. Казалось, несмотря на конфликты, никто до конца не верил, что Советскому Союзу конец. Люди по привычке ходили через границу, забывая дома паспорт. Если их не пускали через КПП, шли в обход. Пограничники ругались на нарушителей, но не слишком сильно.

В Кутаиси я разговорился с уличным торговцем.

— Как же так? У меня есть «мерседес», но я не могу поехать в Африку. А у тебя «мерседеса» нет — и ты едешь! — удивлялся он. — Как ты путешествуешь без денег? Бесплатно тебя даже из Грузии не выпустят!

— Как это?

— Закон такой. Все выезжающие должны платить по 10 долларов. Сколько вас путешествует? Вот и считай.

Я рассердился: что за несправедливый закон! Деньги рассчитаны — до доллара, а тут придётся выкинуть целую десятку!

— Вот что… — смягчился грузин. — Раз уж вы такие… путешественники, — он покрутил ладонью у виска, — зайдите в Батуми в приёмную к Аслану Абашидзе, президенту Аджарии. Он дядька хороший. Справку напишет, чтобы вас бесплатно выпустили.

Было непонятно, захочет ли нас принять президент, но на всякий случай его имя я записал. Вдруг получится?

Аджария, маленькая автономия на грузинской территории, практически не подчинялась Тбилиси. Она контролировала черноморский порт и турецкую границу, а таможенные сборы оставляла себе. У неё был свой президент и своя армия. В зоне пограничного контроля стояли тяжёлые бетонные надолбы и несколько будок без света. Бородатые аджарские автоматчики в камуфляже коротали вечер при свечах.

— Эй, куда едешь? — спросили меня. — В Батуми? Ну, езжай. На́ вот, мандаринов возьми.

Попутная машина высадила меня поздним вечером на окраине города и уехала. Район не освещался, даже в окнах свет не горел. Город казался вымершим. Несколько мрачных фигур грелись у металлических бочек, в которых развели огонь. Такое я видел в фильмах про жизнь после ядерного апокалипсиса.

Ходить по ночному городу не было смысла, да и страшновато. Я решил, что попробую найти Джевдета. Вдруг ещё не спит, вдруг не выгонит?

Через час блужданий я вышел на улицу Свободы, бывшую Ленина. Там горел свет. Мерцающие лампочки украшали деревья у дорог. Но горожан не было видно. Дорогу перегораживали чёрные джипы, возле которых замерли фигуры в спецназовских шапочках-масках и с американскими автоматами в руках. Охранники? Интересно, что они охраняют?

Возле здания театра меня окликнул милиционер.

— Ты кто такой?

Я рассказал про путешествие в Африку, про Джевдета и про то, что мне негде ночевать. Милиционер решил меня проводить. Довольно быстро мы нашли дом, указанный на плане. Но это оказался не маленький дом с табличкой «здесь живёт Джевдет», а трёхэтажный многоквартирный. Было непонятно, в какую квартире стучаться, да и время позднее — два часа ночи.

— Не будем весь дом будить, — решил милиционер. — Мне нужно возвращаться на пост. Моя смена скоро заканчивается. Можешь заночевать у меня, а утром найдёшь своего Джевдета.

Мы вернулись к театру, но тут моего спутника отозвали в сторону, а меня окружили люди в кожаных куртках, представились сотрудниками госбезопасности и попросили показать документы. Им я тоже рассказал про Африку и про Джевдета.

Кожаные сотрудники поскребли пальцами визы арабских стран, изучили нарисованный план в блокноте — и предложили проехать с ними.

Меня затолкали в тёмный кузов микроавтобуса, и мы куда-то поехали. В темноте я не понял, куда меня привезли. Хлопнула дверь, и я оказался в небольшой комнате — два на три метра. Мебели здесь не было, только узкая деревянная лавка у стены. Но мне было всё равно: я лёг на лавку и уснул.

Ночью из дыры в стене вылезла мышь. Она забралась в мой рюкзак и устроила беспорядок, изорвав пакет с едой.

Утром меня повели на допрос.

— Пиши объяснительную записку на имя министра госбезопасности Аджарии, — сказал мне офицер.

— Что писать? — удивился я.

— Лучше во всём сознаться, — доверительно сообщил он. — Напиши, что делал ночью возле охраняемых объектов? Откуда в записной книжке план этих объектов? Для чего указано имя Аслана Абашидзе? Почему в паспорте визы арабских стран?

— Подождите… Какие охраняемые объекты?

— Всё в твоей книжке нарисовано. Вот резиденция президента, вот министерство обороны, вот ещё охраняемые объекты…

Оказалось, что за две недели до моего задержания на президента Аджарии было совершено покушение. Его машину обстреляли. И вдруг ночью перед его резиденцией появляюсь я. Да ещё с планом местности. И с его именем в записной книжке.

Перед поездкой я переживал, что во время путешествия зарасту волосами, пойду стричься в антисанитарную арабскую цирюльню и там меня чем-нибудь заразят. Поэтому на всякий случай ещё дома подстригся наголо. К приезду в Батуми волосы и щетина отросли ровно настолько, чтобы я стал похож на боевика или беглого преступника.

— Почему у тебя разбиты костяшки пальцев? — продолжался допрос.

— Занимался рукопашным боем, — ответил я.

— Ага: проходил спецподготовку, — следователь продолжал делать пометки в своих листках. — Ну, а с друзьями-товарищами ты собирался встретиться на каком вокзале?

— На старом? — предположил я.

О таких деталях в Москве мы не договаривались, но в Грузии мне объяснили, что в Батуми два железнодорожных вокзала — старый и новый.

— Понятно… Сообщники будут тебя ждать на старом вокзале! — повторил следователь, заложив пальцем страницу в моей записной книжке, где было указано время встречи.

Больше я ничего о «сообщниках» не знал. Ведь даже не успел с ними толком познакомиться! На встрече в Москве было много людей — кто из них поехал, а кто остался дома, я не знал. Для следователей всё это выглядело подозрительно.

— Скажи, ты мог бы убить человека? — спросил один из чекистов.

Пока я думал, он резко отбросил стоящий перед ним стул, прыгнул ко мне и прижал ствол пистолета к моему животу. Я не знал, как реагировать. Просто молча сидел и смотрел.

— Ты не террорист. Нет у тебя никакой реакции, — заявил опер.

— Ещё какой террорист. Смотри, какая выдержка! — возразил другой.

Мой паспорт забрали, а меня заперли в маленькой комнате с деревянной лавкой. Обвинений не предъявляли, в российское консульство не сообщили, позвонить родителям не дали. Просто заперли «до выяснения».

Тараканы и мыши доели мои скудные припасы. Но я не голодал. Рядом с моей комнатой дежурили охранники, простые и общительные парни. Периодически они заходили ко мне, приносили еду.

Всё время расспрашивали, сколько у меня денег. Я соврал, что 30 долларов. На самом деле было 70, но часть купюр я зашил в одежду. Если тридцатку отберут, решил я, кое-что останется, и я смогу продолжить путь.

Если бы в госбезопасности думали, что я настоящий террорист, то отнеслись бы ко мне строже. Но меня не обыскивали, далее не отобрали рюкзак. А вдруг у меня в рюкзаке оружие и боеприпасы?

Оружие у меня как раз было. Пижонский выкидной нож-бабочка, который я купил в кооперативном ларьке. Сталь была не очень хорошей, но кусок хлеба отрезать можно. Один из охранников заметил этот нож:

— Ого, у меня тоже такой был. Умеешь его крутить? Давай научу, — и он показал, как крутить нож.

Делать всё равно было нечего — и несколько часов подряд я крутил в руках эту бабочку. Нож хищно вылетал из руки и тут же прятался обратно. Охранникам из следующей смены моё занятие не понравилось. Слишком уж криминально я выглядел, сидя на лавке, скрестив ноги и крутя ножом. У меня отобрали нож и вместо него дали спичечный коробок:

— На вот, его крути. Или, если нечего делать, отжимайся.

Крутить коробок было неинтересно. Поджигать в знак протеста единственную деревянную лавку я не хотел. Поэтому отжимался.

Иногда ко мне заходили, чтобы расспросить о петербургской жизни.

— Слюшай, у вас в городе дискотэки есть? — допрашивал меня очередной горец в камуфляже. — И дэвушки туда ходят? Красивые, да?! С ними танцевать можно, да?.. Эх, нас бы туда!

Приходили и спецназовцы.

— Ты, говорят, спецподготовку проходил? Покажи что-нибудь.

Аккуратно, как на тренировке, я бросил на пол одного бойца. Старший из них хмыкнул:

— Дай-ка я! — схватил меня за грудки и так швырнул, что в глазах потемнело.

Это были не спортсмены, а военные: кидали так, чтобы соперник уже не встал. С пола я поднялся с трудом.

На следующий день начальство госбезопасности каким-то образом узнало, что русского пленника чуть не покалечили. Спецназовцев заставили извиниться. Они пришли и принесли в пакете жареную курицу.

— Ты это, брат, прости. Мы не хотели.

Раз в сутки меня водили обедать в столовую в соседнем корпусе. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через двор. Меня сопровождал автоматчик. Вёл как на расстрел, подталкивая вперёд дулом. Но сам незаметно совал в руку то пряник, то апельсин.

Мои охранники всё время старались выяснить, что́ именно я ещё не пробовал из грузинской кухни.

— Ты пробовал хинкали?

— Нет.

— Как?! Ты не пробовал хинкали?! Ты жил зря! Сейчас мы принесём тебе хинкали! А пробовал лобио?

— Нет.

— Не пробовал лобио? Сейчас принесём! А пиво грузинское пробовал?..

Отношения с охранниками у меня были хорошие. Но с каждым днём я чувствовал себя хуже. Было непонятно: сколько мне сидеть? Что с моими попутчиками? То ли я их невольно подставил, и они тоже теперь в тюрьме. То ли они забыли про меня, и уже неделю путешествуют по Ближнему Востоку…

Чтобы развлечь меня, один из охранников принёс найденную дома книгу на русском языке — «Госпожа Бовари» Флобера. Сам он её не читал, но верил, что мне понравится. Даже сделал дарственную надпись на грузинском языке. Каждый день я читал Флобера и отжимался.

Однажды утром стало известно, что меня снова повезут на допрос. Охранники пришли подбодрить меня:

— Если будут бить, ни в чём не сознавайся. Если что — мы с тобой!

За мной зашли четыре кожаных куртки размера ХХL, и посадили в джип с тонированными стёклами. Мы выехали за пределы министерства госбезопасности — и я впервые увидел Батуми при солнечном свете.

Город показался мне красивым. Мы ехали по набережной с пальмами, которые я так мечтал увидеть.

Ехали молча. Я думал: вот сейчас меня вывезет за город и как опасного международного террориста отправят в мир иной. Так же молча. И про последнее желание не спросят. А какое у меня последнее желание? Я ведь даже не курю. Хотя можно было бы и покурить, чтобы пожить ещё минутку. Обидно умирать в тёплый и солнечный день, когда жизнь кажется прекрасной.

Мы остановились у невысокого здания.

— Выходи.

Я вышел из машины.

— Заходи.

Открыл дверь и зашёл в помещение со столами и стульями.

— Садись.

Сел на стул.

Один из оперов хитро улыбнулся:

— Так ты говорил, что никогда не пробовал хачапури? Сейчас попробуешь! Это — лучшее место в городе!

Всем принесли огромные жаркие хачапури-лодочки с яичницей в середине. Нужно было отламывать куски теста и макать в яйцо. Оперативники расспрашивали о моей жизни, о семье, об учёбе в институте, о погоде в Петербурге. Это не было похоже на допрос. Скорее, на обычную беседу.

Мне сказали, что «был сделан запрос в Россию», и выяснилось, что я не террорист. Что моих попутчиков задержали, но собираются отпустить. Что приезжали московские журналисты и хотели снять о нас репортаж, но их в здание госбезопасности не пустили.

Позже я узнал, как всё произошло на самом деле. Ребят задержали, но посадили не в тюрьму, а в изолятор вытрезвителя. Они не понимали, что происходит, и, добиваясь освобождения, устроили голодовку. Один из них попросился в туалет, выпрыгнул из окна на втором этаже, прибежал на телефонную станцию и оттуда позвонил родителям в Россию. А после вернулся в вытрезвитель. Родители подняли шум: обратились в МИД, ФСБ, грузинское посольство и к журналистам.

В Грузию посыпались запросы российских официальных органов. В Батуми вылетели репортёры то ли программы «Время», то ли «Времечко». Их к нам не пустили, поэтому они взяли интервью у случайного охранника и сняли видео с колючей проволокой. Что такое автостоп, грузинский охранник не знал, поэтому рассказал как сумел.

На центральном телевидении вышел репортаж: «Группа российских велосипедистов, направлявшихся в Турцию, была задержана в Батуми возле секретного объекта с подробной картой местности. У велосипедистов на всю группу оказалось лишь 30 долларов. Теперь они сидят в тюрьме».

Этот репортаж видели многие. Когда я верил лея в Россию и рассказывал про свои батумские приключения, мои собеседники восклицали: «Да, в Грузии сейчас неспокойно! Мы слышали, там недавно наших велосипедистов задержали!».

В последние дни заключения у меня появились поблажки: мне разрешили гулять по двору комплекса госбезопасности, водили в душ. Среди сотрудников разошёлся слух, что я не террорист, а хороший парень, путешественник, в институте учусь.

— Оставайся с нами, — говорили водители служебных автомобилей. — Будешь начальство возить на 500-м «мерседесе». Отличная машина, не пожалеешь.

— Оставайся, — говорили оперативники. — Будешь работать в госбезопасности. Женишься на девушке хорошей, тут как раз одну выдают. В приданое мандариновый сад предлагают. Дело верное. Любишь мандарины?

Однажды, когда я гулял во дворе, к главным воротам подъехал лимузин. Тонированное стекло опустилось, и из окна выглянул министр госбезопасности Аджарии. Он внимательно посмотрел на меня, потом сказал:

— Ты, что ли, террорист Кубатьян? Слышал, слышал. Отпускаем тебя. Только больше терроризмом не занимайся!

Я пообещал, что не буду, и лимузин уехал. Ко мне подошёл начальник контрразведки по имени Резо и протянул пачку паспортов. Это были паспорта моих задержанных товарищей. Я с интересом разглядывал документы. Вот и познакомились!

Собрал рюкзак, и мы с Резо сели в машину. Он был весел и возбуждён.

— Ошибки случаются. Но вы сами виноваты, что никого не предупредили о своём приезде. Ещё этот твой «секретный план»… — Резо посерьёзнел, достал мою записную книжку, выдрал страничку с «планом» и изорвал на куски.

Забирая пострадавшую книжку, я кое-что вспомнил:

— Правда ли, что за выезд из Грузии нужно платить 10 долларов? Я бы хотел, чтобы в качестве компенсации нас выпустили бесплатно.

Резо засмеялся.

Мы приехали в загородный ресторан. Работники госбезопасности устроили банкет в нашу честь: камин, живая музыка, столы ломились от деликатесов и напитков. Вскоре к ресторану подъехал микроавтобус с моими сообщниками. Выглядели они мрачно. В изоляторе вытрезвителя не было возможности принять душ, да и голодовка не прошла бесследно. Радоваться грузинскому гостеприимству им не хотелось.

В зале ресторана собрались начальники аджарских силовых структур. Произносились тосты за здоровье и грузино-российскую дружбу. Начальник контрразведки выпил и, склонившись ко мне, предлагал приезжать ещё, обещая, что проблем в Аджарии у меня больше не будет.

Потом нас посадили в автобус и отправили на границу с Турцией. Увидев наш эскорт с мигалками, таможенники не вспомнили о выездных сборах. Жаль, что Батуми я так и не увидел.

★ ★ ★

Утром мы, собрав вещи и поделившись на группы, грузимся по машинам, чтобы отбыть в место расположения.

Тайга хочет поехать с нами — но в нашей группе уже есть один Тайга, молодой красивый лезгин, для которого это вторая командировка на Украину, — и Ставр отказывает: «Нахрена нам два Тайги? По рации начнёшь вызывать, только запутаешься».

Нас везут в военную часть, где должны выдать оружие.

— Только не эти! — недоволен Варяг, увидев в очередном вскрытом ящике старые «Калашниковы» с коричневым деревянным прикладом. — Хочу, чтобы был чёрный, пластиковый.

— Почему?

— Эстетика.

Варягу везёт: когда очередь доходит до нас, в новом ящике лежат чёрные АК74М.

Каждый получает автомат, два магазина, штык-нож, подсумок и ремень.

— Подсумок можешь выкинуть, он не нужен, — советуют мне. — Магазины в разгрузке будешь носить. Штык спрячь, он как нож бесполезен, слишком хрупкий. И в штыковую ты вряд ли пойдёшь. Но не теряй, его потом сдать нужно.

Прицепить к автомату ремень оказалось непросто. Стоящие рядом бойцы мне помогают, успев ещё и поспорить, как удобнее вязать: по-охотничьи, когда ремень цепляется за основание ствола и приклада, и можно повесить автомат на грудь или закинуть за спину, или по-штурмовому, когда петля держится на прикладе, и автомат свисает с одного плеча. Считается, что второй вариант удобнее для стрельбы, потому что ремень не мешает. Я пробую оба варианта, но выбираю первый: в походных условиях так носить автомат легче.

Кроме меня, ещё несколько бойцов не привыкли держать в руках боевой автомат — и путаются в ремне. Но большинство берёт оружие радостно: так встречают старых друзей.

Тут же, на месте, договариваемся, кто пойдёт получать снайперскую винтовку, кто пулемёт, кто гранатомёт, кто подствольник.

— Пулемётчиком быть опаснее всего! Его первым стараются убить, — важно заявляет Барон, отправляясь за пулемётом; вместе с ним идёт Гога.

Тихий и Чукча выбирают снайперские винтовки, Крас и Старóк — гранатомёты, Алекс подл чает подствольник с гранатами.

В каждой боевой группе должно быть два снайпера, два пулемётчика и два гранатомётчика. К последним прилагаются вторые номера, чтобы таскать боекомплект и гранаты, а в случае гибели первого номера — подобрать оружие и продолжить бой.

Ставр назначает меня вторым номером гранатомётчика и определяет в пару к Старку.

Мы идём к старшине получать коробки с патронами, запасные магазины и гранаты.

— Ты когда-нибудь кидал гранату? — внимательно смотрит на меня Тихий.

— Никогда.

— Тогда не бери, от греха подальше. Возьми лучше ещё шесть магазинов. И патронов побольше. Вот эти, с зелёными головками, бронебойные, тоже можешь поставить. Бронники пробивают на раз.

Я немного расстроен, что не дают гранату. Граната нужна обязательно — чтобы не попасть в плен как минимум. Но Тихий прав: мало ли что ждать от новичка? Случайно кольцом зацеплюсь — и привет всей группе. Мне рассказывали историю, как тяжело контуженного парня отнесли в медицинскую палатку. В суете боя забыли проверить его карманы. Он пришёл в сознание — и обнаружил, что вокруг него ходят странные фигуры, говорят что-то непонятное… Решил своей повреждённой головой, что попал в плен. Достал гранату, выдернул чеку — и подорвал себя с другими ранеными.

— Парни, кому симки местные? Сдавайте деньги, — опять объявляет сбор Ноль Пятый.

Получить луганскую сим-карту хочется, но поборы эти выглядят подозрительно. Деньги собирали в лагере, чтобы отблагодарить командиров, собирали на обед, которого не было, сейчас на симки…

— Не бери, — морщится Ставр. — Успеешь. Всё равно на передке связи не будет.

…Я крепко сжимаю автомат. Мне он нравится. Красивый, ладный, весь чёрный, приятно тяжёлый. Ну, здравствуй, оружие. Надеюсь, подружимся.

★ ★ ★

Мы долго едем. Делаем время от времени остановки.

Пейзажи постепенно меняются. Чем дальше, тем больше сгоревших и разрушенных домов.

Местные жители приветственно машут нам или улыбаются, иногда — долго и печально смотрят вслед.

На одной из остановок нас снова делят. Бегают со списками командиры, выкрикивая фамилии. Ставр терпеливо объясняет им, что нас нельзя делить, что у нас — единая боевая группа, что нас — ждут. После долгих споров от нас отстают, и мы снова трясёмся в кузове.

Наконец, мы на месте — в Попасной. Спрыгиваем на асфальт и строимся. Вдали тревожно ухают взрывы. Решаю для себя, что это стреляют наши. Так спокойнее.

— Мой позывной — Белуга, — представляется крепкий лысый командир роты и зовёт двоих товарищей. — Это вот Назар, начальник нашего штаба. И Жиган, наш старшина. По всем хозяйственным вопросам — к нему. Он вас будет кормить и одевать. А сейчас распределяйтесь по группам и выбирайте старших.

— У нас группа собрана, — обращается к ротному Ставр. — Пятнадцать человек.

— Заселяйтесь тогда. Назар вас проводит.

Пока остальные бойцы делятся по группам, мы идём отдыхать. Но оказывается, что всё не так просто. Располага занимает длинный коридор первого этажа здания — раньше здесь были какие-то учреждения или магазины, но после взятия города они перестали существовать. На потолке, балках, стенах видны следы пуль и осколков. На месте окон приколочены листы фанеры, а сверху натянуты ковры. Нам дают — не комнату, а кусок коридора, который мы должны превратить в жилое помещение сами. От соседних подразделений нас отделяют натянутые на верёвке занавески. Несколько кроватей стоят на кирпичах, но на всю группу их не хватает.

— Ну, вот, — водит руками жизнерадостный худой Назар. — Устраивайтесь. Стены сделаете, кровати сколотите, или можете из заброшенных домов принести. Советую найти доски и построить двухъярусные лежанки, как у ваших соседей. Тогда в «комнате» останется свободное место. Можно даже телевизор поставить. Электричество — от генератора. Свет подключите сами, если умеете.

…Город разрушен, но сохраняет следы прежней красоты. Остались высотные дома и парки, заводы и железная дорога. Мы идём в частный сектор, предполагая, что доски и электрический кабель для проводки найдём скорее там, чем в квартирах.

— Сюда не заходйте, — кивает в сторону деревянного дома сопровождающий нас солдат. — Там женщина живёт, мы её не трогаем. А вот на той улице — никого не осталось. Деревянный брус, доски, дрова, железные печи, кровати, ковры и всё тяжёлое несите к грузовику. Под ноги смотрите. Тут много раз проходили, но так бывает — сто человек пройдут, а сто первый подорвётся.

Расходимся в разные стороны. От вида заброшенных домов становится тяжело. Я захожу внутрь, наступая берцами на осколки посуды, обломки мебели и старые тряпки. Стены, а кое-где и крыши, проломлены. Валяются книги и детские игрушки. В одном из раскрытых настежь гаражей на полу лежит советская медаль «За долголетний добросовестный труд». На лицевой стороне изображены серп и молот, за которыми солнечными лучами расходится надпись «СССР», а под ней — оливковая ветвь, символ мира. Наверное, здесь жил хороший человек; он много трудился, построил дом, надеялся оставить его детям. А от трудов всей его жизни остались — руины завода, руины дома и втоптанная в грязь старая медаль.

Некоторые дома были брошены так стремительно, что их владельцы не успели забрать с собой вещи. Остались и альбомы с фотографиями. С их страниц на меня смотрят люди, кажущиеся счастливыми. Как произошло, что от прошлого остались лишь осколки?

Мне неловко рыться в чужих вещах, поэтому я ничего не беру. Но в одном из домов нахожу старый, чуть отсыревший матрас. Вот и лежанка для меня. Вернувшись на улицу, помогаю парням закинуть в грузовик доски, железки, листы фанеры, кабели.

Однажды в лесу я видел муравьёв, которые с деловым видом несли огромного дохлого кузнечика, чтобы с пользой применить его в своём муравьином хозяйстве. Вот так и мы разбирали на части умирающий город, чтобы выстроить свой военный лагерь. Муравьи — санитары леса, а мы — санитары города. Прогоним дальше коричневую чуму — и город оживёт снова.

Вернувшись, начинаем возводить стены комнаты. Досок не хватает, поэтому для стен используем старые ковры, половики, паласы. Чтобы вытряхнуть несколько пыльных ковров, выхожу во двор и, повесив их на стоящие во дворе самодельные спортивные брусья, выбиваю деревянной палкой. Облако пыли расползается по двору, так что даже из курилки возмущаются:

— Грёбаный экибастуз! Иди отсюда со своими коврами!

Хотя курильщиков собралось много, и дыма от них не меньше, чем пыли от ковров.

Пока я занимался коврами, парни установили брус, набили на него поперечины, приколотили ковры и половики, — получилась стена. Ковёр — отличное изобретение. Плотный, тяжёлый, от холода убережёт и от осколков. Соорудили из досок высокий топчан на четверых, на него уложили матрасы. Под топчан засунули рюкзаки с вещами. Стало просторнее.

Ставр сделал проводку, подключил диодную лампу и несколько новогодних гирлянд для ночного света; кроме того, у нас есть стол, стулья и этажерка для посуды. Тихий, раздобыв где-то тяжёлый старый казан для плова, начищает его до блеска.

— Группа Ставра, идите получать продукты, — кричит старшина.

Продукты хранятся в каптёрке на стеллажах. В захваченные нами мешки и коробки летят доширак, растворимое картофельное пюре, крошечные пластиковые упаковки масла, банки с говяжьей и куриной тушёнкой, хлеб. Отдельно нам выдают две упаковки 1,5-литровых бутылок с питьевой водой.

— О, тушёнка-петушёнка! И хлеб всё тот же, «волшебный»? — улыбается Ставр, трогая круглый чёрствый хлеб.

В городе не работают пекарни, поэтому хлеб привозят издалека и хранить его приходится долго.

Гражданских поваров и официанток на фронт не повезёшь. Что ж, будем есть сублиматы и сухпайки. Или — готовить сами.

В нашей располаге, к счастью, оборудована кухня. Там лежат мешки с рисом, свеклой, морковью, картофелем, а главное — есть плита и газовый баллон. Но боевых групп — несколько, а плита — одна. Если поставить на неё кастрюлю с борщом на 15 человек, другая посуда не помещается. А есть хотят все. Поэтому ставят в основном чайники с кипятком, чтобы заварить пюре или доширак; чайников помещается сразу четыре.

На кухне постоянно работает телевизор. За столом сидят вернувшиеся с задания бойцы и угрюмо курят, уставившись в мерцающий экран. Антенны нет — и в ход идут DVD-диски, найденные в разрушенных домах, все подряд: и военные фильмы, и детективы, и мультики… Странное зрелище: сидят крепкие, коротко стриженные мужики в камуфляже и молча, без улыбки смотрят «Приключения поросёнка Фунтика». Или делают потише звук и сами что-то рассказывают:

— Снаряд рядом взорвался, меня волной подбросило. Я пролетел немного, упал. И ничего мне. Даже синяка нет. Повезло.

— Да-а, повезло. А помнишь Тяпу? Ему руку оторвало.

— А мы уходили с позиций, я вещи собрал, взял пулемёт с коробами и два бронника. Пацан ранен был и свой бросил. А я подумал: зачем добру пропадать? Возьму. Надел на себя, иду в двух бронниках. И вдруг прилетает кассета. До взрыва полторы секунды. Я снаряд хватаю и выкидываю. Он в воздухе взрывается. Осколок один бронник прошил, а во второй воткнулся. Не было бы второго, тогда мне конец!

Над столом на кухне висит копия картины Шишкина «Утро в сосновом лесу» в тяжёлой раме. На картине изображены медведи, сидящие на поваленных соснах. Такие же серьёзные, как собравшиеся под картиной мужики. Если бы медведи курили, сходство было бы удивительным.

Душа в располаге нет, и водопровод не работает. Туалет — уличный, построенный дембелями. Бойцов, у которых контракт подходит к концу не посылают на боевые задания. Но занимать солдат нужно, поэтому они участвуют в хозяйственных и строительных работах. Дембеля выкопали яму, построили будку туалета на две кабинки. Вместо дверей прибили ковры.

Рядом с туалетом на дереве висит деревенский рукомойник, тут же стоят баки и бочки с ледяной водой. Бойцы по утрам моют грудь и плечи, отфыркиваясь и растираясь полотенцем. Раз в несколько дней воду привозят на цистерне, заполняя ей стоящие во дворе пластиковые короба, бутыли и любые подвернувшиеся ёмкости. Вода заканчивается быстро — всем нужно умыться, постирать, и потом баки стоят пустыми, а солдаты всё равно с надеждой заглядывают внутрь, пытаясь нацедить хоть немного жидкости.

По вечерам поход в туалет становится сложной задачей. В темноте нельзя светить фонарями, чтобы не привлекать внимания противника, наблюдающего за городом с воздуха: централизованная подача электричества в городе давно не работает, а генераторы только у военных. Город каждый вечер погружается во тьму, и частое мелькание огоньков вызовет подозрение врага, а следом — прилёты. Приходится идти в темноте, чертыхаясь, наступая ногами в лужи, грязь и проломы в асфальте.

Курильщики толпятся на крыльце, под защитой козырька: так незаметнее. Это те, кого выгнали из комнаты некурящие. А если в боевой группе курильщики — активное большинство, то они дымят прямо в «комнатах», отчего коридор всей располаги затягивает белёсым смогом. Вот, оказывается, что такое «туман войны»! Это когда все курят, а будущее — непонятно. Ну, что ж, время есть, разберёмся.

★ ★ ★

Прежде всего я хочу разобраться, как разбирать и собирать автомат. Я это пробовал в школе на уроках ОБЖ, но так давно, что уже не помню. Ещё видел, как это делают в кино разведчики и наёмные убийцы. Они собирают оружие за несколько секунд, если верить фильмам. А за какое время смогу это сделать я?

Бойцы расстилают в коридоре занавески и одеяла, садятся на пол, смазывают механизмы или, наоборот, вытирают лишнее масло ветошью. Особенно внимательны снайпера.

— Оружие — как женщина: любит ласку и смазку, — бормочет Киллер и щурит близорукие глаза, прилаживая к снайперской винтовке Драгунова надставку из пенопласта для уменьшения отдачи.

Мой автомат АК-74М немолод по возрасту, но девственен: после появления на свет его запеленали в масляную бумагу и ни разу не стреляли. Я его первый хозяин. Крышка ствольной коробки, ствольная накладка — всё вынимается с трудом. Как разобрать такой автомат за секунды? Это с разболтанным учебным «калашом» можно фокусы перед камерой показывать: стукнул по нему — и он распался на части. А тут с одной только крышкой возишься минуту, и рычажок предохранителя еле двигается…

— Ну-ка, дай, — заметив мои мучения, Турист поддевает рычажок ножом и немного отгибает. — Вот так попробуй.

Теперь рычажок скользит легче. Я разбираю автомат, вынимаю шомпол, продеваю в его отверстие тряпочку и чищу ствол. Затем протираю тряпкой остальные детали, чтобы не осталось лишнего масла, и собираю автомат. Всё, он готов к работе.

Кладу перед собой телефон с секундомером. Телефон без симки и в авиарежиме, как требуется по правилам безопасности. Запускаю секундомер, поехали: вынуть магазин, передёрнуть затвор, убедиться, что патрона в патроннике нет, спустить курок, отделить дульный тормоз-компенсатор, вынуть шомпол, снять крышку ствольной коробки, вынуть пружину и затворную раму, вынуть затвор, снять ствольную накладку. Вроде всё. Две минуты. Слишком долго. Норматив по разборке для оценки «отлично» — пятнадцать секунд.

Собираю в обратном порядке. Ещё три минуты. Всего — пять.

Снова разбираю и собираю. На две минуты быстрее. Уже лучше.

Через полчаса тренировок я могу разобрать и собрать автомат за полторы минуты. До рекордов далеко, и даже в обычный армейский норматив не уложился. Зато руки привыкли к автомату, и я могу без труда его разобрать и почистить.

Едва заканчиваю тренировку, как начштаба Назар вызывает на работу:

— Будем строить забор. Вон там пустые ящики, здесь лопаты, за мусорной свалкой куча земли. Берёте тачку, ставите на неё ящики, заполняете землёй, выставляете ящики по периметру. Задача ясна?

Часть забора уже построена. Заполненные землёй оружейные ящики огибают двор со стороны дороги, а у въезда из них выстроена башенка пропускного пункта с бойницами. Теперь нужно целиком огородить двор и оборудовать пару входов, но уже не для машин, а для людей.

Мы приступаем к работе: роем землю, отвозим тачки, наполняем ящики и выставляем по периметру. Сделав несколько ходок, некоторые бойцы садятся курить. Ещё несколько человек просто исчезают, и через полчаса от работников остаётся едва ли половина.

— Ящик полностью не засыпай. Хватит! Хватит! — протестует работающий со мной в паре лезгин Тайга. — Как его потом наверх ставить?

— Если в ящике останется пустота, его пуля пробьёт.

— Ты прав. Это называется «халатное отношение к работе». Но подумай сам: какая пуля? Кто сюда сунется? А вот риск получить грыжу — опасность реальная!

— Тайга, ты ведь второй раз на фронте? Тебе не страшно? — пытаюсь отвлечь его разговором, чтобы насыпать в ящик побольше земли: всё-таки укрытие должно быть укрытием, а не решетом.

— Страх — не повод, чтобы не делать то, что должен, — философски рассуждает Тайга, отталкивая мою лопату и захлопывая ящик. — Просто нужно быть аккуратнее.

Несмотря на молодость, у Тайги не очень хорошее зрение. Он носит линзы. Когда и как их меняет, и где берёт новые, — для меня загадка. У моей жены тоже линзы — но у неё куча баночек, коробочек, пинцетов, жидкостей для омывания… И вечный стресс, когда что-то из этого теряется или заканчивается. А у Тайги — ничего, будто он носит их, не снимая. Я спрашиваю его об этом.

— В прошлую командировку было сложно. Новые линзы взять негде, специальной жидкости нет, даже обычной воды мало. Вообще их не снимал. Сначала больно глазам было, потом привык. Самая большая проблема — это когда снаряд рядом ударит, и песок в глаза летит. Один раз линза вылетела и в грязь упала. А что делать? Без линз я не вижу ничего. Подобрал, вытер и в глаз обратно вставил. Да ну, почему ужас? Проморгался, и нормально. Прицел видно.

Покурившие бойцы снова берутся за ящики, перебрасываясь прибаутками:

— Ох, и была же сила, когда мать на горшок носила!

— Уф, мля! Это ж не забор. Это Великая Луганская стена. Из космоса будет видно!

— А я ни разу в жизни за границей не был. Первый раз выбрался. Чувствуете, воздух здесь какой? Другой совсем воздух!

Учитывая, что тачку с землёй мы возим мимо свалки, воздух и правда специфический.

Наконец, все, не сговариваясь, молча сходятся во мнении, что пора отдохнуть. Приказа остановить работу не поступало, но все работники, как песчинки в часах, исчезли один за другим в располаге. Я тоже сбрасываю рабочие перчатки и, умыв лицо, возвращаюсь в «комнату». Там бушуют религиозные дебаты.

— А вы знаете, о чём сура Аль-Фатиха? — патетически обращается к слушателям Старóк, когда-то изучавший ислам, но теперь считающий себя язычником. — Не следуй путём заблуждающихся и проклятых! Заблуждающиеся — это христиане, а проклятые — евреи…

Камень этот — в огород Барона, утверждавшего, что он из еврейской семьи. Хотя, глядя на его круглое розовое лицо, это сложно предположить.

— Кто?! Что?! — возмущается Барон. — А ты сам-то знаешь, за что Каин Авеля убил?..

Ставр с Тихим пьют чай, скептически улыбаясь спорщикам.

Чукча спит, с головой завернувшись в спальный мешок.

Крас, сидя на топчане, жуёт бутерброд и читает «Бесов» Достоевского: старое, ещё советское издание, взятое в заброшенном доме. Крас спокоен, толст, равнодушен к работе и религиозным спорам. Контракт он подписал, чтобы поправить материальное положение, — и не скрывает этого. Но это раздражает остальных — и все постоянно пытаются его поддеть:

— Крас, перед боем наедаться нельзя! При ранении в живот вытекает брюшная жижа, начинается абсцесс… — ехидничает Тайга, но его прерывают:

— Тихо все! — кричит Гога. — Путин выступает…

Гога подключает к радиоприёмнику самодельную антенну. Приёмник, прочихавшись, продолжает голосом президента:

«…Сегодня мы подписываем договоры о принятии в состав России Донецкой Народной Республики, Луганской Народной Республики, Запорожской области и Херсонской области…»

Все затихают. Смолкают даже голоса соседей за перегородкой. Из-за занавески высовывается несколько бородатых голов.

«…Повторю: это неотъемлемое право людей, оно основано на историческом единстве, во имя которого побеждали поколения наших предков…»

Мы сидим на койках и внимательно слушаем. Ещё утром мы воевали за границей, а сейчас — в своей стране. Родина взяла и расширилась. Догнала нас. Теперь любая атака противника — это атака на территории России. Значит, спецоперация автоматически становится войной.

Путин говорит долго и внятно. Про претензии Запада на мировое господство, про колониальную политику и лицемерные двойные стандарты. Про власть доллара и уничтожение традиционной культуры и ценностей по всему миру. Про наш справедливый и свободный путь.

Я слушаю — и думаю о том, что к словам президента нечего добавить. Жаль только, что эта речь произнесена так поздно. Её бы сказать двадцать лет назад! Но тогда эти идеи и формулировки считались маргинальными. Их могли себе позволить только старушки-коммунистки, стоящие у метро с боевыми листками и портретами Сталина. А теперь они оказались пифиями. жрицами-прорицательницами. Они видели опасное и трагичное будущее, в которое летела страна. Спустя двадцать лет его увидел и президент. А может, увидел раньше, но только сейчас набрался смелости, чтобы назвать вещи своими именами. И за это его прокляли зарубежные партнёры и окормляемые за государственный счёт журналисты, режиссёры, певцы и литературоведы, и даже некоторые друзья и соратники… Но зато он сказал то, что давно хотел услышать народ. Тот самый, глубинный, который впервые выбрался за границу, да и то — в полыхающую огнём Украину. Вопрос в том, не поздно ли президент сказал свою речь?

«…Сегодня мы сражаемся, чтобы никому и никогда не пришло в голову, что Россию, наш народ, наш язык, нашу культуру можно взять и вычеркнуть из истории…»

Может быть, он не мог раньше. Может быть, мы сами раньше не были готовы к этим словам.

Но впереди — большая схватка. Нам не дадут лёгкой жизни. Не дадут отсидеться дома или за границей. Значит, будем сражаться.

Речь заканчивается — и бородатые головы исчезают за занавеской. Парни расходятся молча, каждый думает о своём.

Россия только что приросла четырьмя новыми областями: Донецкой, Луганской, Херсонской и Запорожской. Теперь их нужно освободить и защитить.

Погружённый в раздумья, я наливаю себе чай, — как вдруг на улице раздаются выстрелы, а следом и взрывы. Что такое?! Учебная стрельба? Или… началось?

— Хохлы прорвались в город? — по коридору бегут бойцы, натягивая разгрузки.

Противник же должен был отреагировать на решение российских властей о присоединении территорий? Вот, похоже, и отреагировал…

— Всем построиться по боевой! — кричит Назар. — Группа Ставра, по боевой! Всем собраться в коридоре!

Мы бросаемся надевать берцы и разгрузки, хватаем и заряжаем автоматы и пулемёты. Выскакиваем в коридор, застёгиваясь на ходу. Рядом с нашим зданием продолжается безостановочная пальба. Назар что-то орёт в рацию.

— Ты, ты и ты… занимаете оборону у въезда, — командует Белуга, размахивая руками, как регулировщик на перекрёстке. — Вы четверо — налево, пулемётчик с вами…

Он успевает отправить во двор половину роты, когда пальба вдруг стихает. Рация ещё немного бубнит — и тоже замолкает. Я стою в коридоре, сжимая в руках автомат, готовый бежать и занимать позицию, — но новых команд не поступает.

— Отбой боевой, — объявляет Белуга.

Со двора возвращаются парни, расходятся по комнатам, разочарованно кидая оружие на кровати.

— Что случилось?

— Да так… — неохотно отвечает Ставр. — Тут по соседству вагнера стоят. К ним пополнение прибыло. Потренироваться решили, а нас — не предупредили. А что мы могли подумать? Они из пулемётов и гранатомётов стреляли! Пулями столбы и ветки деревьев посекло. Мы чуть в ответ палить не начали. Сейчас бы такая война началась!

«Недопонимание — опасная штука», — думаю я.

Только что вагнера с ахматовцами едва не разнесли в пыль и без того разрушенный город.

Что уж говорить, когда сцепляются не сумевшие договориться государства!

Наша страна долго и честно пыталась решить вопрос миром. Может, даже слишком долго и слишком честно. Теперь — будем палить; будет большая война.

★ ★ ★

Когда бездельничаешь, время тянется медленно, а когда работаешь — быстро. Поэтому я берусь в лагере за любую работу: разгружаю «камазы», готовлю еду, копаю землю, таскаю ящики и брёвна. Если устаю, то иду отдыхать, — и никто меня не дёргает.

Мне поручили сжечь мусор. Гигантская мусорная куча выросла на краю располаги, привлекая бродячих собак и кошек, и выглядела скверно. Там были пустые консервные банки из-под тушёнки, пластиковые контейнеры от пюре быстрого приготовления и доширака, рваная одежда, цинковые коробки от патронов и чёрт знает что ещё.

Куча не нравилась и мне тоже, я и сам подумывал её сжечь, — но, представляя столб тошнотворного чёрного дыма, демаскирующего нас, не решался на этот шаг. Но один из командиров взводов с позывным Таджик сообщил, что ему нужны добровольцы, чтобы с этой кучей разобраться. Предполагалось, что добровольцев будет пятеро, но двое не смогли, а другие двое, выйдя на улицу и увидев масштаб задачи, быстро испарились. Копаться в мусоре никто не хотел. Я же решил, что потрачу свободное время, чтобы сделать мир — и конкретно наш лагерь — немного чище.

«Всё, к чему прикасается война, — размышляю я, орудуя лопатой и заполняя баки всякой дрянью, — превращается либо в помойку, либо в морг. Воскресить мёртвых я — не могу; нет таких способностей. Но расчистить грязь — в моих силах».

Вокруг стоят каштановые деревья с позолоченными листьями. Их ветки посечены очередями, а каштаны упали на землю. Я нахожусь в красивейшем месте — и должен радоваться —  тому, но вид портит мусорный Эверест…

Для сжигания отходов я прикатываю два металлических мусорных бака на колёсах. В стенках баков подозрительные отверстия: то ли от пуль, то ли от осколков.

Если бы здесь были индийцы-шудры или египетские копты из Квартала Мусорщиков, они бы возмутились тем, что я делаю. В этой мусорной куче — богатств на многие доллары! Пластиковые бутылки можно сложить отдельно, алюминий отдельно. Вот книги, чуть намокшие, их можно читать. Электрические провода, ложки и гаечные ключи могут пригодиться. В обломках электрических плат можно выстричь золото и платину…

Если поискать, тут одних случайно выброшенных патронов наберётся целая коробка! (Только бы никто не догадался выбросить гранату! Только не гранату!)

Раздобыв у водителей бутыль с соляркой и плеснув немного, я торжественно чиркаю спичкой. Мусорные баки дымятся, сначала неохотно, потом веселее. Огонь начинает потрескивать, пробуя острым красным зубом рваные берцы, старый торшер и обломки досок.

Выудив из мусорной кучи раскисшие под дождём сочинения Лермонтова, я листаю страницы. Всё-то у автора такое восторженное! Гремят трубы, скачут кони, даже артиллерия стреляет как-то празднично. Моя же война — совсем не романтическая.

Полистав классика, бросаю его к богато изданным книгам на украинском языке про голодомор и советские преступления. Пламя облизывает влажные страницы, но будто не решается их проглотить.

Жечь книги — есть в этом что-то преступное… Но читатели Лермонтова покинули город, и владельцы антисоветских книг — тоже. Кому они теперь нужны? Солдатам — точно нет: они предпочитают телевизор и записанные на дисках боевики, преимущественно про войну (будто мало войны вокруг…).

Огонь, на время став жёлтым, превращается в синий — ага, значит, горит какая-то электроника. Дым меняет окраску, перебирая оттенки серого; вряд ли их пятьдесят, но довольно много. Подбросив в топку ещё мусора, я сажусь подальше от вонючего дыма в брошенную тачку.

В баке грохает выстрел. В металлической стенке появляется ещё одна дырка. Особенность «мусорной» стрельбы в том, что направление пули нельзя предсказать. Вот сижу я на тачке — вдруг в меня? Буду надеяться, что нет.

Это у Лермонтова просто: смотришь на поле, знаешь — там враг. Оттуда летят пули и ядра.

А на этой войне — всё непонятно. Пули, снаряды и мины прилетают внезапно, не поймёшь откуда. Просто с неба, как сердитый божий глас: «Вот ты! Да-да, не крути головой, тебе говорю! Собирайся. Вещи не бери, не понадобятся. Персональный нимб, белый балахон и номерное облачко выдадут на месте». И всё, полетела душа. Там, на небесах, простые солдаты — наши и украинские — будут сидеть на соседних облачках и недоумевать: чего не поделили внизу?! И будут хором петь славянские песни, тренькая на гуслях или колёсной лире. А военные преступники отправятся в ад, чтобы вариться в общем котле и переругиваться. Наказание их будет — в том, что ругаться друг с другом придётся вечность.

Бах! — ещё что-то взрывается в металлическом баке. На всякий случай я отодвигаюсь вместе с тачкой чуть дальше.

В стороне видны трубы советского завода. Пробитые насквозь снарядами, трубы похожи на стволы старых деревьев: полые внутри и изъеденные гигантскими короедами. А ведь те, кто с великими трудностями строил этот завод, мечтали о том, как внуки и правнуки будут радостно здесь трудиться. Но потомки решили, что завод им не нужен, а потом и вовсе возненавидели его. За что? Видимо, об этом написано в хорошо изданных книгах на украинском языке, что сейчас так ярко горят, но я не могу их прочитать, да и не стал бы. Мне завод нравится. Даже такой, продырявленный, апокалиптический.

Та-дах! Пиу! — то ли лопаются детали в электрических платах, то ли опять мусорный бак стреляет наугад автоматными патронами.

Жечь военный мусор — дело рискованное. Ещё поймаю пулю, вооружённый даже не автоматом, а лопатой…

Главное, чтобы близкие не узнали, что я просто жёг мусор. Лучше так: погиб смертью храбрых, очищая украинскую землю. Гордо звучит — и, в принципе, правдиво. Скажу парням, чтобы запомнили. А то возле баков становится жарко во всех смыслах.

Приставив лопату к пустым оружейным ящикам, я возвращаюсь в наш уютный и безопасный полуподвал.

★ ★ ★

В Мумбае я жил в дешёвой ночлежке туристического района Колаба. В комнате размером с гроб. Моя голова упиралась в одну стену, а ноги — в противоположную. Со дня на день я ждал, что меня выселят за неуплату. с криками и угрозами.

Путешествовать без денег по Азии — можно. В мусульманских странах приютят и накормят, потому что ты путник. Коран такую помощь одобряет, и в целом люди гостеприимны. В буддийских странах можно останавливаться на ночлег в монастырях.

Но в Индии — всё сложнее. Здесь слишком много несчастных бродяг с пустым карманом. Некоторые из них — неграмотны, им не хватило места в родной деревне; другие — ушли скитаться по своей воле. Чтобы поесть, им приходится выдумывать разные фокусы. Они притворяются странствующими святыми, спят в храмах или на улице. Изображают из себя гуру, живут подаянием. Пытаются заработать на чужом горе и страхах.

Но встречаются бездомные, которые ничего не изображают — и довольны жизнью.

Так, в Мумбае я познакомился с моряком из Шри-Ланки. Он кормил лепёшкой хромую уличную собаку и говорил ей что-то ободряющее. Я удивился: ведь в Индии собак недолюбливают.

В портовых кварталах этого моряка называли Силони, то есть «цейлонец». Силони опоздал на своё судно — и застрял в Индии, без денег и документов. Но он не унывал, и говорил, что однажды судно обязательно вернётся за ним в Мумбай, и тогда он уплывёт обратно на родную Шри-Ланку.

Силони жил на узкой портовой улице возле скрюченного от времени могучего дерева. Вся улица знала, что это его личное дерево. Между корней было пристроено сиденье от автомобиля, на котором моряк спал, а в дупле хранилась чистая смена белья и пистолет. Силони не объяснял, зачем ему оружие, а я не спрашивал.

Мы подружились с цейлонцем. Он не был похож на попрошайку. Несмотря на бедность, моряк сохранял достоинство. Каждый день мылся в уличной душевой кабине, и там же стирал вещи.

— Всего две рупии — и ты снова сэр! — смеялся Силони.

Он знал всех в портовом районе. Для каждого при встрече у него находилось доброе слово.

— Пошли пить чай! Нас угостят бесплатно. Здесь работает Нарендра, человек большого сердца. Привет, Нарендра, угостишь меня и моего русского друга? Он тоже на мели, но отличный парень.

Нарендра наливал два стакана чая с молоком и, улыбаясь, отказывался от денег.

— Пошли смотреть телевизор. Я познакомлю тебя с моими друзьями. Прекрасные люди. Очень бедные. Живут в палатке. Зато вид красивый — на старую церковь.

И мы шли смотреть телевизор к его друзьям, жившим в центре Мумбая в палаточном гетто, от вида которого содрогнулись бы цыгане.

Телевизор в палатке действительно был — и, чтобы включить его, нужно было завести дымный трясущийся дизель-генератор.

Друзья цейлонца угощали нас хрустящей пакорой из бобовой муки и фантазировали, как мне помочь.

— Некоторые возят с Сингапура electronic parts, — говорил суровый индиец с крашеной бородой.

— Что это?

— Дорогие штуки. Процессоры, карты памяти и прочее. На них есть спрос. Можно возить наркотики — но ты, наверное, не захочешь? Нет? Так, может, тебе стать моряком, как Силони?

Цейлонец, услышав эти слова, оживился.

— Точно! Мы сделаем тебе паспорт моряка и все сертификаты. Понадобится 200 долларов. Деньги найдём. И ты уплывёшь отсюда. Тебе ещё и заплатят. Знаешь, какие зарплаты у матросов? Тысячи две, не меньше!

Индиец с крашеной бородой мечтательно цокал языком. Он сам бы сбежал в море, если бы был на 30 лет моложе, не имел пятерых детей и нашёл лишние двести долларов.

— Хорошо иметь друзей! — восклицал Сило-ни, когда мы шли по вечернему Мумбаю. — Сегодня в порт вернулся мой друг Джонни, моряк с Тувалу. Он толстый и весёлый. Хороший человек. У него куча денег. Мы поедем в район Камтипурам к девочкам. Не хочешь с нами? Ну, зря! Это часть морской жизни, а ты — будущий моряк.

Полинезиец Джонни действительно был невероятно толст и весел. Первым делом он накормил нас с Силони так, что мы едва могли двигаться. Потом мы отправились в бордель. За месяцы плавания Джонни соскучился по женщинам, но был разборчив. Мы заехали в одно место, потом в другое. Кварталы были тёмные, страшные, грязные. Там гремела музыка и раздавались крики сумасшедших. С моряком Джонни мы не боялись неприятностей, он выглядел как гуляющий по джунглям невозмутимый слон — такой затопчет и даже не заметит.

Увязавшийся за ним Силони не собирался пользоваться услугами проституток, ему просто нравились ночные приключения.

— Какие девочки! Невероятные! — восклицал он, замечая выглядывающих из окон хмурых проституток, и в восторге хлопал меня по плечу.

У него горели глаза. Интерес его был не плотоядный, а будто ребяческий.

Из глубины плохо освещённых комнат к нам выходили смуглые девицы с раскосыми глазами, похожие на уроженок Юго-Восточной Азии, а не Индии.

— I love, — настойчиво трогала меня за руку одна из девиц и показывала зубы. — I love!

Я опасливо отодвигался. Мне не хотелось такой любви, тем более за счёт толстого полинезийца. Во втором или третьем заведении моряк Джонни нашёл подходящую подружку и уединился с ней, а мы с Силони отправились обратно в порт.

Силони предлагал и следующий день провести вместе с Джонни — чтобы ещё лучше почувствовать «морскую жизнь». Но я отказался. Мне нужно было решить вопрос с жильём, а не ездить по трущобным борделям к девочкам, увидев которых, румынские цыгане приняли бы обет безбрачия и ушли жить в католический монастырь.

— Я знаю, где находится хорошая гостиница — «Seamen’s Club», — сказал Силони. — Комфортная и дешёвая — 1 доллар в сутки. Только для моряков. Попасть туда — привилегия.

Цена была в пять раз ниже, чем я платил за свой колабский гроб. Но как притвориться моряком?

— Возьми любой русский документ — и скажи, что это паспорт моряка. Они всё равно не разберутся.

— А почему ты сам не живёшь в этой гостинице?

— Я люблю свободу и своё дерево, — ответил моряк. — А ещё у них правило: только один месяц можно жить, потом выгоняют.

Даже ради ночлега мне не хотелось никого обманывать. Но потом я подумал: обман ли это? Мой дед был военным моряком, капитаном первого ранга. Дядя — капитаном второго ранга. Родители строили подводные лодки. А сам я родился на берегу Балтийского моря. Бабушка водила меня гулять к крейсеру «Аврора», он казался огромным и непотопляемым. Я — из касты моряков! А в Индии это имеет значение.

И я отправился в гостиницу.

— Вы моряк? — спросил меня индиец на стойке регистрации.

— С рождения, — выдохнул я и показал внутренний российский паспорт.

Администратор с сомнением полистал его, но не смог прочесть ни слова.

— На какую компанию работаете?

— Балтийское морское пароходство, — назвал я первое, что пришло в голову.

— Какой корабль?! — не унимался администратор.

— «Аврора»!

Индиец записал эти сведения в гостевой журнал и выдал ключ от номера.

Комната была просторная, светлая. С окном и умывальником.

Настоящий паспорт моряка я так и не получил: в районе Колаба меня завербовали агенты Болливуда, и я устроился работать в кино. Снимался в массовке, поработал каскадёром. В одной из сцен военного фильма переправлялся через озеро на лодке, изображая британского офицера. У меня были каска и автомат, рядом сидели индийские солдаты. По сюжету нас обстреляли враги, лодка завертелась, мы все попадали в воду. Я почти не обманул ожиданий цейлонца: стал военным моряком, пусть и в индийском кино.

За месяц я заработал достаточно денег и улетел из Индии. Мой друг Силони остался жить в порту.

★ ★ ★

Мы запрыгиваем в «Урал» в полной темноте. Закидываем сумки, цинковые короба с патронами, упаковки с едой, запаянные в плёнку «морковки» для гранатомёта.

— Быстрее, быстрее! — командует ротный. — Все на месте? Так, парни, слушайте… Если кого-то убьют — получите джигурды, поняли?

Все кивают: в том смысле, что погибать никто не хочет.

Мы едем на первое боевое задание.

За рулём — отчаянный водитель с позывным «Кабан». С виду на кабана он не похож, скорее — на волка или крупную гиену: высокий, худой, с прореженными в драках и приключениях зубами.

— Где случается джигурда, там я! — с гордостью говорит Кабан, и вспоминает, как, находясь в тюрьме за незначительный проступок, умудрился попасть во внутреннюю тюрьму — для тех, кто и так уже сидит.

На фронте он чувствует себя уверенно: носится с горящими глазами, повсюду таскает с собой «калаш» с глушителем, на водительскую дверь повесил бронник, а фары, когда едет на передовую, всегда выключает.

— Кабан, как ты ночью видишь дорогу? — спрашиваю его.

— Вижу, — хищно прищуривается Кабан, поглаживая автомат.

Первое боевое задание: можно не вернуться обратно. Но я ничего особенного не чувствую: ни волнения, ни страха, ни лишних мыслей. Только собранная и готовая к бою пустота внутри.

Дорога разбита снарядами и разъезжена гусеницами, нас трясёт и бросает из стороны в сторону. Сидящий рядом со мной Барон, чтобы не упасть, держится за металлическую трубу, на которой закреплён брезентовый тент. Барон — парень тяжёлый; труба, хрустнув, вылетает из сочленения. В темноте конец трубы бьёт мне прямо в висок. Течёт кровь. Я матерюсь, но решаю, что это ерунда, разберусь позже, — потом)' что мы как раз куда-то приехали.

— Быстрее, быстрее прыгайте, грёбаный почеши! — кричит голос снаружи. — Здесь нельзя находиться! Накроют!

На улице дождь. Мы выпрыгиваем из грузовика в жидкую грязь, хватаем барахло и бежим к подвалу полуразрушенного жилого дома. Двигаемся молча, в полной темноте.

Наконец, все в сборе. Пока осматриваемся в подвале, снаружи раздаётся звериный рык двигателя: наш «Урал» уезжает.

— Меня зовут Медведь, — говорит мужик с рацией и в камуфляже; он действительно немного похож на медведя: крупный, невысокий; но не гризли, а обычный бурый. — …Что такое?! У кого кровь?

Парни озираются, и я тоже ищу взглядом, у кого кровь, — но, оказывается, речь обо мне. Медведь, достав аптечку и протерев перекисью водорода мой висок, мрачно ворчит:

— Грёбаный почеши! Даже доехать не могут нормально… Если собираешься с этим трёхсотиться — я тебя лично застрелю! Выплата даже больше выйдет…

Я смеюсь. Делать вид, что обычная ссадина — это боевое ранение, мне и не пришло бы в голову. Хотя я слышал истории в духе «Похождений солдата Швейка», что те, кому не нравится на фронте, используют любой повод, чтобы удрать. Кто-то падает с лестницы и тут же оформляет ранение. Был случай, когда повздорили два вояки и один сломал челюсть другому, а себе при этом выбил палец. Оба записались трёхсотыми и уехали домой, вроде даже получили компенсацию, положенную раненым.

— Значит, так: часть группы до рассвета выходит на позицию, часть остаётся в резерве здесь, — командует Медведь. — На улицу без нужды не выходить, а по нужде — бегом. Прилёты идут — полная джигурда! А сейчас спать.

К торчащей из потолка трубе прицеплен карманный фонарик, освещающий небольшое помещение подвала. У одной стены плотно друг к другу уложены старые кушетки и матрасы, собранные в разрушенных квартирах. Почти все заняты: на них лежат неизвестные мне бойцы. У другой стены — стол, заставленный пластиковыми бутылками, чашками и пустыми консервными банками, превращёнными в пепельницы. В углу — пирамиды из деревянных ящиков с патронами, груды «морковок» и ПТУРов, наваленных беспорядочно, как дрова. Паутина на потолке, судя по её косматому виду, ещё с советских времён. На полу посреди комнаты — огромная лужа, в которой при желании можно мыть берцы. Дверной проём закрыт плотным одеялом, к углу которого прицеплена лимонка — она без взрывателя, просто в качестве груза, чтобы одеяло не распахивалось от ветра.

— Внутри есть свободные места, — показывает Медведь на ещё один проход, закрытый двумя одеялами.

Там — второе помещение, больше и чище. По сравнению с первым, его можно назвать благоустроенным. Есть печка и газовая плита, в центре комнаты — аккуратный обеденный стол. На полу лежит ковёр, луж и грязи нет. У стен на матрасах тоже лежат люди.

— Вон туда ложись, — предлагает мне силуэт в темноте, закуривая.

В комнате тепло, душно и накурено. Вряд ли её когда-либо проветривали. Вряд ли это вообще возможно в подвале без окон и вентиляции.

Я приписан к первой группе, поэтому ставлю будильник на половину четвёртого и, сбросив тяжёлую разгрузку и сняв берцы, устраиваюсь на свободном матрасе. Поспать пару часов — удовольствие и необходимость.

Рано утром, ещё в полной темноте, переговариваясь вполголоса, мы, собрав рюкзаки, взяв БК и продукты и навьючив на себя «граники» с «морковками», выдвигаемся на позиции. Ставр ночью успел сбегать туда и разведать маршрут.

Мы идём, соблюдая дистанцию. С опаской поглядываем в небо: каждая предательски мерцающая звезда может оказаться вражеским дроном. Последствия такой встречи — сброшенная на голову граната или обстрел из арты. Поэтому дистанция должна быть не меньше трёх метров между бойцами, а лучше — пять: чтобы, если ранит одного, не зацепило остальных. Но луна спряталась, на небе тучи, и в кромешной темноте не видно идущего впереди… Я стараюсь не отставать, прислушиваясь к шлёпанью ног впереди. Наугад ступаю в лужи и грязь. Лишь бы не на «лепесток»! Так называется противопехотная мина ПФМ-1, мелкая и подлая — отрывает ступню. Их разбрасывают при помощи кассетных снарядов, ВСУ засыпали ими все лесопосадки.

Мы идём долго, муторно; начинается подъём. Снежок очень устал, садится отдохнуть. Он — в броннике и разгрузке, тащит рюкзак с вещами, автомат, цинковые короба с пулемётными патронами и мешок с тушёнкой на всю группу.

— Снежок, твою налево! — грозно рычит Ставр. — Ты у меня в броннике и с полной выгрузкой по утрам бегать будешь до конца контракта! Не подставляй группу!

Часть вещей забираем у несчастного Снежка. Ему чуть легче. Он отдышался — и может продолжать путь.

— Вон там, у дороги, ВСУ-шники прикопаны. Одна нога торчит, — показывает Ставр.

Но я в темноте ничего не вижу. Хочу спросить: почему прикопаны? Почему не похоронить по-человечески? Но догадываюсь сам — здесь некому это сделать. Местных жителей в посёлке не осталось. Военным — не до того. Никто не будет возиться с вражескими телами на дороге, которую постоянно обстреливают. Землёй присыпали — и довольно. Если линия фронта сдвинется вперёд — может, тогда похоронят.

— Всё, пришли! — объявляет взводный, и мы, один за другим, ныряем в просвет в лесопосадке.

На ближайшую неделю — это наш дом.

★ ★ ★

Хорошего человека лес не обидит.

На туристическом слёте я познакомился с Шерманом. Он был высок, бородат, чуть хмур, похож на альпиниста. Его легко представить с ледорубом, с гитарой за спиной и в растянутом свитере. Кажется, именно такой свитер и был на нём в тот день.

— Я живу в лесу, — сказал он. — С женой и детьми.

— Как — в лесу? — удивился я. — В палатке?

— Я построил дом в лесу. В Ленинградской области. Живу там седьмой год. На машине не доедешь. Нужно через лес идти. Хочешь посмотреть?

Через две недели я поехал к нему в гости. По Приозёрскому шоссе, по просёлочным дорогам, затем пешком — по полю, через лес, продираясь сквозь заросли малины, а потом снова через поле и лес.

Если бы Шерман не встретил меня, я бы никогда не нашёл его обетованный медвежий угол.

Шерман родился в Ленинграде, потом эмигрировал в Израиль. Там работал экономистом, у него был дорогой костюм и новая машина. Неизвестно, какие демоны заставили его отказаться от благополучной жизни, но через 12 лет он бросил Израиль и вернулся в Петербург. Начал переводить художественную литературу, перевёл на русский несколько книг. Потом решил, что устал от городской жизни, от пробок, шума, человеческих толп и телевизионных новостей.

— В городе ты постоянно кому-то должен, не защищён, не можешь жить как хочешь. Нужно всё время зарабатывать деньги и потом их тратить… Я так не хочу!

Для счастья Шерману была нужна свобода, дом на природе и единомышленники.

Он начал ездить по экопоселениям, выясняя, как построить дом. Для интеллигента-филолога — дело непростое. Прибиться к такому поселению он не захотел: все они смахивали на секты со своей иерархией и правилами, то есть тем, от чего ему хотелось бежать.

В одном из посёлков ему подарили плотницкий топор для обтёсывания бревен. Вот и начало будущей жизни; осталось найти подходящий лес.

В поисках лесной глуши Шерман объездил Ленинградскую область. Везде рядом проходила дорога или электросеть, были посёлки и вырубки. Люди, кадастры, запреты и правила. А ему хотелось жить одному и никого не видеть.

Наконец, неподалёку от финской границы идеальный лес был найден.

— Я сразу понял, что это то самое место. Видишь камень, на котором дом стоит? Он огромный, плоский. Фундамент не нужен. Я дом прямо на него поставил.

Дом у Шермана был добротный, двухэтажный. Правда, без электричества. С туалетом на улице. Зато вокруг были сосны, мох, а внизу под откосом — река с прозрачной питьевой водой.

— В Европе есть пустующие дома. Хозяева там не живут: уехали, умерли или купили недвижимость, чтобы в будущем перепродать, — рассуждал Шерман. — В эти дома вламываются бездомные «сквоттеры», и там живут. Я не знаю, кому принадлежит этот лес, но я — его «сквоттер». Вся эта купля-продажа — чистое мошенничество. Земля принадлежит людям, и они имеют право сами выбирать место жительства.

Шерман сдал однокомнатную квартиру в Петербурге и с женой Соней, маленькими детьми и парой приятелей ушёл в лес. Всё лето они валили деревья, чтобы соорудить сруб. Жена помогала, готовила и следила за детьми, жившими в палатке. Первый приятель сдался быстро: лесоповал не каждому в радость. Второй терпел до осени, но когда начались холода, уехал в город и не вернулся. Община не сложилась.

Зимовали семьёй в ближайшем посёлке, в 10 километрах от леса. Снимали комнату в деревянном доме. Сельская жизнь Шерману не понравилась: снова люди, магазины, флаг над зданием администрации, президент по телевизору. Всё это слишком напоминало город.

Весной Шерман и Соня начали строительство. Таскали и пилили огромные брёвна, поднимали сруб. Тяжёлая работа даже для бригады крепких мужиков, а Шерман был один. Ему помогала Соня. Как настоящая еврейская жена, она переживала, что муж не в себе, но хранила ему верность и не пыталась сбежать.

Пролетело ещё одно короткое северное лето. Сруб был готов, затем крыша, окна, двери. Третье лето ушло на внутреннее обустройство дома.

— Я мог всю мебель сколотить из пней и досок, но зачем? Моей семье должно быть удобно.

Шерман купил мебель в «Икее». Заказал доставку до реки, выгрузил всё на берег, а оттуда перевозил на надувной лодке: диван, стулья, шкафы.

Изнутри дом выглядел как в каталоге загородной недвижимости: комфортный и экологичный. На кухне — современная печка-буржуйка. На потолке и стенах прикреплены фонарики на батарейках (электричество взять неоткуда). Но летом в северных широтах светло, а зимой можно жечь свечи.

— Это ж сколько свечей за зиму сгорает?! Дорого выходит, наверное? — удивлялся я.

— Свеча стоит 10 рублей. Хватает на 6–8 часов, считай, на весь день. За зиму на две тысячи рублей сожжёшь. В городе за электричество больше платишь!

Часть помещений занимали книжные полки.

— В лесу нет пробок, пустых разговоров, телевизора и соцсетей. Свободного времени много. Поэтому я решил, что буду читать книги. Даже тетрадку завёл. Вот здесь всё записано, что я за последние годы прочитал, — пояснял Шерман.

Тетрадь была толстой, список — впечатляющим.

— Книги мне привозят друзья. Или сам покупаю, когда в город езжу. Детей тоже к чтению приучаю. У нас есть глобус, атлас мира, энциклопедии, словари. Я даже привёз книги, которые сам переводил, и детям говорю: «Почитайте отца своего!». И они читают.

Шерман и Соня учили детей самостоятельно. В поликлиники их не водили, но в доме у них никто не болел. Время от времени выбирались всей семьёй путешествовать — на Байкал или на Соловки.

В целом быт удалось наладить. Село Шермановка, дом номер один. Сам себе глава администрации. А точнее — нет никакой администрации. И флага нет. Свобода!

Грибы, черника, малина, зелень — всё из леса. Разбил огород, посадил смородину. Но тяги к сельскому хозяйству Шерман не испытывал. Заводить козу или корову не стал — лишние обязательства и морока. Раз в неделю ходил в посёлок за продуктами.

Пока Шерман показывал мне двор, Соня на костре приготовила суп из крапивы. Можно было и в доме готовить, но летом во дворе находиться приятно.

— Как ты решился на это? — пытал я Шермана.

— Хотел найти себя, найти Бога!

— Нашёл?

Шерман не ответил, но, помолчав, сказал:

— Лето закончится, и я сожгу этот дом.

Я опешил:

— Как?! Почему?!

— Мечта — осуществилась. Мы были счастливы здесь. Но уже седьмой год, как мы живём в лесу. Пора двигаться дальше. Я хочу уехать. Соня считает, что дети подросли, им нужно в школу, мы не сможем их выучить сами. Пора закрыть этот этап.

— Но зачем сжигать? Такой хороший дом! Пусть он даже нелегальный и его нельзя продать. Подари кому-нибудь.

— Кому? Хочешь, тебе подарю? Будешь здесь жить?

Я завидовал Шерману. У него был свой дом, а у меня — только съёмные квартиры. Завидовал даже не наличию дома, а тому, что вот он смог. Построил дом своими руками в том месте, где мечтал. Но чужую мечту на себя не натянешь. Я с сомнением покачал головой: жизнь в лесу не для меня.

— Вот видишь! А я не хочу, чтобы кто-нибудь разорил этот дом. Я вложил в него много сил. Но больше не хочу здесь жить. И не хочу сюда возвращаться.

Мы помолчали, и Шерман добавил:

— У меня скопилось много вещей. Можешь забрать, что захочешь. Всё равно они сгорят.

Я выбрал несколько книг, набор отвёрток и тот самый плотницкий топор, с которого всё началось. Как знать, вдруг займусь строительством?

Выбрался из леса и поехал домой, гадая: сожжёт Шерман свой дом или не решится?

Целый год я ничего не слышал о нём, а потом получил сообщение: они с женой и детьми вернулись в Израиль. Соня устроилась на работу, дети пошли в школу. Некоторое время Шерман был с ними, потом в одиночку отправился в кругосветное путешествие. Тяга к свободе не давала ему жить нормальной жизнью.

Русский лес был добр к Шерману. Но их отношения длились недолго. Свой лесной дом он сжёг — и на это место никогда не возвращался. Я слышал, что он бродяжничал в Европе и Америке, за какие-то визовые нарушения попал в тюрьму на Барбадосе. А позже в качестве добровольца участвовал в СВО.

★ ★ ★

Посветлело, но рассвета нет. Сгустились тучи, льёт дождь. Грязь хлюпает под ногами.

Мы входим в лесопосадку: она тянется налево и направо, а шириной метров тридцать, не больше.

— Вот наше место, — говорит Ставр. — Выбирайте окопы, располагайтесь. Можете поспать.

«Наше место» выглядит как большая помойка. Всюду консервные банки, пластиковые бутылки, пустые пакеты. Будто здесь гудел развесёлый пикник, после которого забыли прибрать, или проходил фестиваль панковской песни и пляски, вообще не подразумевавший уборку.

— Почему так грязно? Может, почистить? — предлагаю я.

— Ничего не трогай. Это маскировка, — объясняет Ставр. — Позиция эта якобы заброшена. Здесь стояли украинцы, потом ЛНР-овцы. А может, наоборот. Считается, что сейчас здесь никого нет. Пусть все так и дальше думают. Вражеские дроны летают, фотографируют. Важно, чтобы пейзаж не менялся.

Парни разбредаются по посадке; каждый присматривает себе окоп и забирается внутрь. Я же в сомнении брожу между деревьев, не понимая, куда деваться.

— Ну-ка, не отсвечивай, — недовольно морщится Ставр. — Вот сюда залезай и там сиди, — он показывает на узкую дыру в земле.

На окоп из военного кино дыра не похожа. Скорее, на нору большого крота. Чертыхаясь, я влезаю в неё и с трудом умещаю внутри автомат, рюкзак и сумку с гранатами.

— Чем уже, тем лучше, — смеётся вслед Ставр. — Зато мина не залетит.

Чувствую, что забрался в земляной склеп. Пахнет сыростью, глиной, прелыми листьями. На дне ямы холодная вода. С грустью вспоминаю ночной подвал: там сейчас спят парни из резерва, им тепло и сухо.

Ладно, чего ныть. Мы на войне, а не на курорте. Пока мины не начали летать, условия сносные.

Пытаюсь заснуть, но не получается. Вспоминаю худшие места, где я когда-либо спал.

В Гималаях и в Андах было так холодно, что к утру я примерзал ко дну палатки. В Монголии в мороз спал в заброшенном хлеву в горах, меня тогда чуть не сожрали волки, а к утру пальцы скрючились от холода, еле смог их разогнуть. Во время путешествий ночевал на вокзалах, заправках и уличных скамейках. Подвешивал свой гамак под днище стоящего вьетнамского грузовика, рядом с выхлопной трубой. Спал в едущем пакистанском грузовике на вершине раскачивающейся башни из коробок. Чтобы не свалиться с этой башни во время движения, придавил себя тяжелой запасной шиной. Ночевал в сирийской пустыне, где от яростного ветра мой спальный мешок превратился в ковёр-самолёт и пытался улететь вместе со мной куда-нибудь в Багдад. Спал и на окраине Багдада в концлагере «Абу-Грейб» вместе с Юрой Болотовым, куда нас, задержанных, привезли американцы. Днём было невыносимо жарко, а ночью нас грызли выбирающиеся из песка насекомые. Однажды я уснул на берегу Яванского моря в Индонезии. Утром начался прилив, мои вещи намокли, а меня самого едва не утащило в море.

Всё это в прошлом. Но неужели я испугаюсь какой-то земляной норы?!

Поворочавшись с боку на бок и совершенно измазавшись в глине, решил вылезти из окопа и поискать лопату. Руки и ноги есть, выкопаю другой окоп, просторнее и суше. Что я, мышь какая-то?! А мины — да хрен с ними, самоуважение дороже.

Но вылезти из окопа оказалось непросто: мокрая земля скользит под ногами, обваливается. Я хватаюсь рукой за колючие ветки, тяну за собой автомат. Мой АК-74М выглядит таким же чумазым, как я. Только что в располаге я его полностью вычистил, смазал, протёр. Теперь ствол забился грязью. Снова придётся чистить.

Я видел, как парни во время дождя надевали на дуло презерватив, но мне это казалось неэстетичным. Боец Тихий, самый опытный из нас, советовал найти резиновую ручку от старой тачки или велосипедного руля. Она надевается плотно, не рвётся и выглядит внушительно, как глушитель.

— Ты чего вылез? — возникает из ниоткуда Ставр. — Не понравился окоп? Ладно, пойдём, там другой есть.

Хлюпая по лужам, глубоким, как сон демобилизованного, я иду за ним к другому окопу. Тряпочные летние берцы вымокли. Зато на солнце высохнут быстро…

«Другой окоп» похож на берлогу. Поверх ямы набросаны толстые палки, ветки и старые одеяла. Эта яма больше, но на дне тоже скопилась вода. Подобрав валяющуюся лопату, начинаю копать. Дождь прекращается, тучи рассеиваются, становится теплее. Я зарываюсь в землю всё глубже. Чтобы вода не заливалась внутрь, копаю отдельный сток и накрываю его найденной среди мусора деревянной решёткой. Это уже не обычный окоп — а целое гидротехническое сооружение. Теперь здесь будет сухо даже во время ливня. Вытягиваю на растяжках одеяло, чтобы защитить вход от осколков, — и, довольный, устраиваюсь, как медведь в берлоге.

★ ★ ★

Два летних месяца за полгода до начала СВО я провёл на Охотском море. Наш туристический лагерь находился в бухте на тонкой полосе пляжа между морем и лесом.

В холодном Охотском море живут киты, косатки и тюлени. Время от времени они приплывали, чтобы посмотреть на нас, а мы смотрели на них. Удивлялись друг другу и недоверчиво фыркали.

Лес тоже был обитаем. Приходившие оттуда бурундуки по ночам забирались в палатки к девушкам в поисках печенья или орешков. Девушки просыпались от шороха и вопили: «Ой, мамочки! Мы-ы-ышь!». Мужские палатки бурундуков интересовали меньше: коньяк грызуны не употребляли.

В лесу водились лисы, но они были умнее и осторожнее. Не приближались к лагерю, а охотились за растолстевшими от печенья бурундуками.

Настоящим хозяином леса был медведь. Изредка он приходил в лагерь, чтобы порыться в помойке. По утрам мы видели на пляже отпечатки его лап. Несколько ночей сотрудник базы и по совместительству спасатель МЧС Влад дежурил у костра с карабином, чтобы отпугнуть медведя. В такие ночи наша помойка была самой защищённой на Дальнем Востоке.

Конечно, не следовало выкидывать туда остатки пищи. Это даже было запрещено. Но в лагерь приезжали разные люди. Кого-то интересовали киты и экология, а кого-то — выпивка на природе. Иные мужички в камуфляже, расправившись с ящиком виски, теряли способность сортировать мусор и оставляли после себя бардак и объедки на радость косолапому.

К счастью, медведь был молодой и ненавязчивый. Его почти никто не видел, кроме Влада. Лишь несколько раз мы слышали предупредительные выстрелы из карабина, когда медведь высовывал морду из леса.

Я медведя не боялся, хотя моя палатка стояла на окраине лагеря, близко к ящику с отходами. Я чувствовал себя почти местным — и днём спокойно гулял по лесу, вооружившись сигнальным огнём-фальшфеером и фанатским гудком. Если мне суждено было стать ужином, то как минимум праздничным — с музыкой и фейерверком.

Лес казался пустым, нехоженым, загадочным. Его хозяин не показывался. Лишь на деревьях висели клочья коричневой шерсти, а на протоптанных зверем тропах, по которым мы ходили за ягодой-шикшей, встречались медвежьи лепехи.

Однажды ночью я вылез из палатки, чтобы прогуляться по берегу и, так сказать, полюбоваться звёздами. В лагере был предусмотрен туалет, комфортабельный и освещённый, — но на другой стороне, от моей палатки идти было далеко. А тут — только помойка за огромным валуном и лес.

Я решил, что сегодня природа мне ближе, чем цивилизация, и осторожно пошёл по берегу. Даже фонарик не взял, чтобы не светить бездумно по сторонам и никого не будить. В темноте звёзды виднее — вроде как на романтическую прогулку вышел. Я тихо шагал по песку, как вдруг у закрывавшего помойку валуна почувствовал резкое движение, а потом услышал сильный, рвущий душу рык.

На миг я превратился в соляной столб, неспособный двинуться с места. Чудище стояло в паре метров от меня, но в темноте я не мог его разглядеть. Раздался топот лап, треск веток, и медведь скрылся в лесу. Я остался один, лишь билось сердце — так громко, что, казалось, его стук разбудит весь лагерь.

На следующий день опасную помойку сожгли. Начальник лагеря задумчиво гладил приклад карабина:

— Молодой ещё медведь. Человека боится. А через год-два станет матёрым. Придётся от него избавиться.

В лагере все принялись вспоминать, как встречали медведей, и что из этого вышло. Один утверждал, что при такой встрече нужно стоять на месте, сохраняя спокойствие, другой советовал поднять над головой руки, а лучше посадить себе на плечи спутника, чтобы напугать медведя высотой и массой.

— Я раньше над головой штатив поднимал, — поделился опытом видеооператор. — Но потом понял, что это плохая идея. Медведь думает, что это у тебя рога над головой. Что ты вроде как олень. А олени — съедобные.

Капитан катера вспомнил, как медведи сожрали кита.

— Не знаю, как это случилось. Может, ещё живого штормом на берег выбросило. Мы эту тушу издалека заметили. Хотели подойти поближе, но куда там! Медведей тридцать вокруг сидело. И внутри кита ещё несколько копошилось. Так нажрались, что двинуться не могли.

Кто-то рассказал, что на Камчатке голодные медведи жрут друг друга:

— Я тогда егерем работал. Ехал на квадроцикле, смотрю, на дороге туша медведя лежит. Трогать не стал — там рядом другой медведь бродил, здоровенный. Потом еду снова по этой же дороге — ещё один медведь дохлый! Так они по одному прибавлялись. Приходили на запах, чтобы мяса поесть, — а этот каннибал их убивал и в кучу складывал. Спустя время я снова поехал, смотрю, а этот сам в куче лежит. Нашёлся, значит, кто-то ещё сильнее и опаснее.

По всему выходило, что мне повезло. В темноте не было шансов убежать. И вообще, как жить в тонкой палатке, когда вокруг бродят голодные медведи?! Но я дружил с работавшими в лагере биологами и на этом шатком основании считал себя в некоторой степени знатоком местной фауны. В поисках новых мест, где не ступала нога человека, гулял по зарослям кедрового стланика, держа перед собой гудок и хлопушку.

Приехавший в наш лагерь фотограф расставил на медвежьих тропах фотоловушки. Спрятанные в коробки и примотанные к деревьям камеры реагировали на любое движение. Позже он показывал нам снимки медведей, лис и даже северного оленя. Одну из ловушек он оставил, попросив биологов снять её в конце сезона.

Осенью медведи куда-то исчезли и больше нас не беспокоили. Будто их что-то напугало. Я ещё подумал: что теперь снимет эта ловушка, кроме птиц и пляски кустов на ветру? В октябре лагерь закрывался, и биологи фотоловушку сняли. Она поймала ещё одного лесного жителя. Этот зверь водится на 400 километров южнее, никогда раньше его здесь не встречали. По нашему лесу гулял… амурский тигр. К счастью, он никого не тронул. Вот его сложно было бы отпугнуть фейерверком.

★ ★ ★

С наступлением дня начинаются обстрелы. Работают с нашей стороны — вроде «Василёк», миномёт 82-го калибра. И по нам стреляют — кажется, «польки». Хотя нет, «польки» — бесшумные. Их слышишь, уже когда взрывается рядом с тобой.

Неприятель обстреливает позиции ЛНР-овцев неподалёку. Но иногда снаряды и мины ложатся рядом с нами. Очередной прилёт!.. Окоп тряхнуло, на меня сыпется земля.

Наконец, канонада стихает. Немного подождав, выглядываю из норы, осматриваюсь, потом беру лопату и продолжаю закапываться и доводить до ума свой окоп. Бережёного бог бережёт.

К нам в посадку заранее притащили рулон линолеума для защиты блиндажей и окопов от дождя. Я отрезаю от рулона несколько кусков, креплю их на стены и дно своей берлоги. На стенах он не хочет держаться, но я, вырезав из веток колышки с сучками, прибиваю ими линолеум как гвоздями. Теперь у меня в окопе — евроремонт. Не бетонированная крепость, конечно, но сухо и чисто. И оружие есть где хранить.

Закончив с окопом, выбираюсь наружу, в мир. На краю посадки — наш наблюдательный пост, укрытый защитным тентом. Парни кипятят воду на горелке, спрятав её в пустой корпус от джавелина, чтобы огонь и пар не было видно.

— Вот в той стороне укропы, — показывает Ставр. — Они будут наступать во-о-он туда. А мы ударим сбоку, во фланг им. Ну, а если пойдут на нас, то примем бой. Здесь у нас всё есть: ПТУРы и даже «Корд» прикопан, он броню пробивает. Вот там ЛНР-овцы стоят, в ту сторону не стреляем. И вообще никуда не стреляем. Позиция — секретная, выдавать её нельзя.

Я пробираюсь к горелке, чтобы налить кипятка и заварить чай, — но Ставр вскидывает руку:

— Слышите жужжание? Дрон летит. Все замерли! Прижались к деревьям. Притворяемся грибками.

Мы замерли, прижались и притворились грибками.

Жужжание становится слабее, потом затихает. Дрон улетел — и лагерь оживает снова: парни уже заварили доширак, кинули в него тушёнку. Самое время оглядеться.

Посадка — полоса худых деревьев и кустов. Их сажали специально, чтобы защитить поле от ветра и эрозии почвы. Теперь эта земля долго будет бесплодной. На поле торчат подсолнухи — обгоревшие, скрюченные; видевшие, в отличие от меня, реальный бой. Среди подсолнухов таятся мины и неразорвавшиеся снаряды. А за полем — неприятель, готовый в любой момент пойти в атаку. Важно успеть к ней подготовиться.

Рядом с наблюдательным постом поселился Тихий. Даже находясь в укрытии, он слышит, что происходит на посту. Устроил себе хорошо оборудованную нору, выстелив её плёнкой. Тихий всё делает основательно и продуманно. Его автомат чист, будто не было ни дождя, ни грязи. Дуло защищает резиновая ручка от тачки — даже здесь, на лесной помойке, Тихий умудрился её найти.

На краю поля соорудил гнездо снайпер Чукча. Оттуда местность хорошо просматривается через прицел СВД. Когда Чукча хочет, он становится совершенно невидимым. Перемещаясь среди деревьев со своей винтовкой, он — часть леса, как индеец с луком и стрелами. Вот он стоит — и вот исчез, не найдёшь.

Дежурим по очереди. Днём по одному, ночью по двое. Задача простая: сидеть под тентом, наблюдать за полем, слушать треск телефона. Аппарат — старинный, проводной. Этот провод, называющийся «тапик», соединяет штаб и соседние позиции. Из-за обстрелов тапик обрывается, и связистам приходится идти вдоль него и искать обрыв. Это дело непростое, опасное. Но такой разговор нельзя перехватить, и у тапика никогда не сядут батарейки.

Периодически телефон трезвонит — штаб интересуется, как дела на позициях. Все позиции отвечают по очереди. Если спрашивают нашу, дежурный говорит: «у нас порядок»; вся движуха происходит на «тридцатке» и «пятёрке», с ними же чаще всего пропадает связь.

На позиции много военного хлама. Найдя старую каску, я её примеряю. Каска советская, дизайн не менялся со времён Великой Отечественной. Если деды воевали в таких — может, и я смогу?

— Брось ты её, — морщится Ставр. — Это резервистам ЛНР такие выдавали. Ни от чего не защищает и на голове болтается как ведро. Думаешь, случайно её тут оставили? Мы потом тебе нормальную найдём.

Чтобы найти хороший шлем, нужно убить иностранного наёмника. Например, во время штурма или если наёмники сами побегут на наш пулемёт. А во время затяжной артиллерийской дуэли — трофеев нет.

В одном из окопов лежат и ждут своего часа ПТУРы, «шмели» и прочие опасно выглядящие трубы, в основном иностранного производства — трофейные. Надеюсь, они исправны, не успели отсыреть или испортиться.

За постом расположен капонир — огромный окоп для пушки или танка. Он пуст, и мы его используем для туалетных нужд.

Тихий идёт по нужде — и возвращается с ПТУРом, найденным случайно. Тихий — из тех людей, кто может выйти из лагеря на пять минут и обратно привести трёх пленных и прикатить полевую кухню.

Некоторое время я разглядываю поле в бинокль. Вдалеке виден подорванный «Урал»; вроде наш, как говорят парни. Ещё видны редкие деревья и невысокий домик, уже непонятно, наш или вражеский.

С 2 ночи до 4 утра мы со Старком должны заступать на дежурство. Я ставлю будильник на телефоне. На передке лучше иметь наручные часы — они незаметные, а с телефоном морока: и потерять легко, и слишком ярко светится в темноте, и разряжается. Даже по выключенному телефону тебя могут вычислить и бахнут снарядом прицельно. Но наручных часов у меня нет.

Сплю я — в одежде и спальнике, подо мной кусок линолеума и коврик, а сам окоп закрыт одеялом, — так что ночной холод не страшен.

К назначенному времени выхожу на пост; там меня ждёт Старою

— Вот, держите! — отдаёт нам рацию Ставр. — Потерять ни в коем случае нельзя, если что — уничтожайте. Раз в час выходите на связь с ротным и докладываете ситуацию.

Это «Гранит», очень ценная радиостанция. Считается, что противник её перехватить не может, поэтому важно, чтобы она не попала к нему в руки.

Кроме рации, нам дают тепловизор Тихого. Я смотрю в окуляр в сторону поля, но, кроме сияющих листьев — интересно, они тоже отдают тепло? — ничего не вижу.

Мы со Старком, заварив чай, сидим на пустом корпусе от джавелина. Старóк — гранатомётчик, а ещё язычник. Он носит на шнурке языческий символ.

Старóк родился в Алтайском крае. Невысокого роста, сдержанный. Страха перед боем он не испытывает, о своей судьбе не волнуется, ведь в языческом загробном мире с воинами всегда происходит что-то хорошее. Погибать он не собирается и уже планирует своё будущее:

— В вагнера запишусь. В Африку поеду воевать. Там жарко, наверное? Зато не холодно!.. Или, может, жениться лучше?

Я не знаю, что ему посоветовать. Оба пути таят неведомые опасности.

В стороне слышится шум.

— Стой, кто идёт? — передёргиваем затворы.

— Парни, не стреляйте! Мы сапёры, будем ночью мины мимо вас таскать. Заранее предупреждаем.

Сапёров — шесть человек. Все — недавно призванные резервисты ЛНР: прошли 3-дневный экспресс-курс молодого подрывника, и теперь отправлены перенести полсотни противотанковых мин, каждая весом по 20 кг. Нужно проползти на животе через поле и расставить их напротив позиции противника. Желательно до утра.

Выглядят сапёры взмокшими, и понятно, почему. Их старший садится с нами перекурить:

— Я эти мины вот здесь вертел, — доверительно сообщает он. — Я вообще не сапёр. Просто ребят охраняю. Таскать с ними не буду, ну нахрен! Так-то я инвалид. У меня в затылке пластина, я в бок ранен, в руку и в ногу. Приехал в часть из госпиталя, чтобы деньги получить. Мне сказали, деньги получишь, но мы тебя снова на фронт отправляем. Я говорю: да вы чего! Меня комиссовать должны. А они: ах, ты дезертир! Завели в подвал и всё доходчиво объяснили, так, что мне сразу на фронт захотелось.

Жалко бойца: весь изувеченный, уставший от войны, дома побыть не дали. Но речь — о выживании республики. Не будет воевать — враги разрушат его дом, убьют родных. Безвыходная ситуация: умри с оружием в руках или умри безоружным.

Мы угощаем парней чаем. Сапёры выглядят как обычные деревенские ребята. Ничего героического в их виде нет: форма не по размеру, встрёпанный и слегка ошарашенный вид… Этой ночью они совершают подвиг.

Парни уходят в темноту, унося свои мины, каждая весом с канализационный люк.

Я, вызвав по рации командира, сообщаю: у нас порядок.

★ ★ ★

Витрины ювелирных и модных магазинов парижских улиц были похожи на офисные аквариумы с экзотическими рыбками: дорого, красиво и не особенно нужно. Свет витрин падал на сквер с деревянными лавками. На одной из них развалился сопящий клошар.

— Может, подождём, пока бомж уйдёт? — неуверенно спросил я.

— Он не будет мешать! — уверенно ответил Женя, поднял прямоугольную крышку канализационного люка и спустился вниз.

Я придерживал крышку и чувствовал себя стоящим на стрёме жуликом, пока сообщник грабит склад. А разглядывающий мою спину бездомный бродяга казался воплощением европейской добропорядочности. Белокурая голова моего товарища вынырнула обратно:

— Не пролезем! Заварили проход!

Мы с грохотом захлопнули люк и пошли искать другой вход.

Женя жил во Франции много лет — приехал сюда с родителями, когда был ребёнком. Так что он — настоящий парижанин. Но в катакомбы ходил лишь однажды, да и то — в сопровождении катафила. Так в Париже называют диггеров-неформалов, любящих спускаться в закрытые подземелья.

Парижские катакомбы — это сотни километров тоннелей, целый город под городом. Отсюда веками брали камень, из которого построена французская столица. Внизу образовались пустоты, в которых прятались религиозные фанатики, преступники и революционеры. Под толщей каменистой породы скрываются заброшенные военные бункеры, подземные церкви, залы с колоннами.

Сотни молодых парижан каждую ночь спускаются в катакомбы, несмотря на полицейские запреты и штрафы. Городские службы заваривают люки, ставят металлические решётки. Но катакомбы велики, а информация о новых точках доступа быстро распространяется среди посвящённых. К тому же, если запереть входы, люди не смогут выбраться наружу и окажутся в ловушке, — поэтому власти в основном ограничиваются полицейскими облавами. По совету Жени я держал в нагрудном кармане 60 евро: во столько обойдётся штраф, если нас поймают.

Днём небольшой участок катакомб открыт для туристов. Туда стоит очередь из желающих увидеть подземный оссуарий: место, где хранят кости мертвецов. За тысячу с лишним лет парижские кладбища разрослись, отобрав жизненное пространство у горожан и став рассадником чумы. Поэтому в XVIII веке старые могилы частично уничтожили, а кости собрали, помыли, посчитали — получилось 6 миллионов покойников — и по-европейски аккуратно, с узорами, сложили в катакомбах. Что делает это место ещё более жутким.

Мы проигнорировали туристический «мертвятник» и отправились в запретную часть катакомб, по-настоящему опасную. В рюкзаки сложили сменную одежду, бутерброды и запас воды на два дня: вдруг заблудимся.

— Нет… нет… не то… — бурчал Женя, проверяя люки под ногами, пока мы шли по центру французской столицы.

Вышли на бульвар Сен-Мишель и решили подождать. И не зря! Вскоре на другой стороне улицы я заметил цепочку светящихся огоньков. Человек двадцать, не меньше. С налобными фонариками. Они собрались возле одного из люков и открыли его.

— Бон суар! — приветствовал компанию Женя, когда мы подошли ближе.

Это была группа молодых студентов, причём девушек здесь было большинство. Нам разрешили присоединиться к группе.

Спустившись по вертикальной металлической лестнице, мы попали в наклонный тоннель с крюками для телефонных кабелей. Старые кабели были обрезаны и больше не использовались.

В конце тоннеля был тупик, но сбоку в стене кто-то проломил дыру, через которую можно было проползти на животе. Мы поползли один за другим, как вьетнамские партизаны в тоннелях под Сайгоном.

Через некоторое время мы вывалились в большой зал. Стены до потолка были разрисованы граффити: черепа, грибы-поганки, цветные надписи на разных языках, даже вопрос на русском: «Зачем?». Я задумался над ответом, но не успел ничего придумать: меня позвали к столу.

Ребята разложили на камнях еду и напитки и соорудили из зажжённых свечей сердечко. Оказывается, компания решила отпраздновать в катакомбах день рождения своего товарища Тима, опытного и заслуженного катафила. Это он привёл всех сюда.

Тиму исполнилось 26 лет. Он учился в Сорбонне, изучал возобновляемую энергию. Первый раз спустился в катакомбы для университетского проекта. Исследовал подземную воду: можно ли её пить? Оказалось, нельзя: слишком много химических примесей. Студент влюбился в катакомбы — и последние четыре года ходил сюда каждую неделю. Вместе с друзьями он играл в «catagame» — игру, похожую на спортивное ориентирование. Участники ищут выход из катакомб, не используя свет фонарей. Однажды во время игры Тим упал с лестницы, подвернул ногу и не мог выбраться самостоятельно. Позвать на помощь было невозможно: телефон в подземелье не ловит сигнал. Пришлось дожидаться, пока кто-нибудь случайно не пройдёт мимо. Тиму повезло — его нашли, хотя могло повернуться и по-другому.

Катакомбы практически бесконечны, чтобы их обойти, нужно недели две, не меньше. Часть их изучена и нанесена на карту, но часть — неизвестна даже катафилам. Ещё раз поздравив Тима, мы простились с ребятами и отправились внутрь лабиринта.

Узкие тоннели в срезе напоминали гроб. Такой 4D-ящик, вытянутый в пространстве и времени, в котором покойник — это ты. В стены были вмонтированы таблички, отмечающие годы прокладки шурфов — 1814, 1813, 1812… — и названия улиц, находящихся над нами. Полезно, если нет карты. Навигатор под землёй не ловит, как и телефон.

В катакомбах было тихо. В городе всегда слышен гул моторов, говор людей, шум ветра, шелест листьев, а здесь — ничего. Пугающая тишина. Все, кто спускается в катакомбы, берут с собой плеер с колонками — для храбрости. И найтись легче, если потеряешься: по шуму музыки можно найти других людей.

Компании в подземелье встречаются разные. Не все настроены доброжелательно. В одном закутке мы столкнулись с группой агрессивных парней. Я не понял, что они нам сказали, но Женя нахмурился и потащил меня дальше. Под землёй не действуют законы и нет полиции, которая бы следила за их соблюдением. Здесь много пьяных, наркоманов и сумасшедших.

Иногда тоннель был залит водой. Приходилось искать обход. Если воды было не слишком много, мы шли, упираясь ногами в камни у стен, стараясь не намочить обувь. Но в основном в подземелье было сухо, даже слишком. В свете фонаря я заметил, как от моих ладоней поднимается пар. Инфернальное зрелище.

Кое-где попадались человеческие кости. Их специфический запах сохранился, и от этих останков хотелось держаться подальше. Костей было много, а черепов — мало. Не иначе, ката-филы разобрали на память, воображая себя гамлетами.

Тоннели меняли форму. Иногда потолок опускался низко, приходилось идти гусиным шагом — на корточках. Проковылять несколько метров — ещё ничего, а пройти полкилометра с рюкзаком за спиной — тяжело. В особенности потому, что не знаешь, как долго тянется этот гномий тоннель, и куда выведет: может, в тупик или к подземной реке?

Попадались лестницы, ведущие на уровень ниже. Там была ещё более жуткая тишина, грубо отёсанные стены и полная оторванность от внешнего мира. В одном месте мы заметили каменные морды, вырубленные в стене. Может, здесь был сектантский храм?

Мы поднялись выше, прошли вперёд и услышали голоса. В квадратном зале расположилась компания ребят с гамаком и газовой горелкой. Они готовили фасоль с тортильями.

Посреди зала находилась широкая каменная лестница. Она никуда не вела, а упиралась в низкий каменный потолок. На стене были вырезаны каббалистические знаки.

— Это зал минералогии. Что-то вроде биржи, — пояснил Женя. — Здесь была граница старого города. Сюда спускались строители, чтобы выбрать и приобрести камень для возведения новых зданий. Образцы камней выставлялись на этой лестнице.

— Хотите тортилью?! — француженка протянула нам лепёшку с фасолью.

Мы поблагодарили и поделились с ребятами бутербродами и водой.

В коридоре раздались звуки хип-хопа, и в комнату вошёл улыбающийся редкими зубами мужик с бумбоксом. Вошедшему было около пятидесяти. Он был небольшого роста, но места сразу занял много. Что-то шепеляво рассказывал, приставал с вопросами.

— Я — Ниндзя, — сообщил мужик. — Так меня называют. Хожу по катакомбам с восьмидесятых, начинал ещё с родителями. Мне тогда было 15 лет. Пойдёмте со мной, я знаю все секретные места!

Но мы с Женей вежливо отделались от него и пошли в галерею, в которую ежегодно спускаются выпускники элитной «École des Mines de Paris» — Горной школы Парижа. Студенты этого заведения — единственные гражданские лица, которым разрешено спускаться в запретную часть катакомб. Здесь они проходят посвящение в шахтёры. В память об этом они оставляют рисунок на стене галереи. Традиция началась в 80-х, а теперь эта галерея студентов — своеобразный музей (в который запрещён доступ посетителей).

Поскольку под землёй нет правил, молодые шахтёры рисуют, что хотят. Здесь дворцы и драконы, рыцари и мультипликационные зайцы. Вот шахтёр в фуражке лежит на морском берегу. Рядом с ним столб с указателями: вниз — «шахты», и в сторону моря — «всё остальное». Вот скелет в шахтёрской каске и обнажённая блондинка с заступом в руке. Самый откровенный рисунок сделали выпускники 1995 года: голый мужчина, придерживая руками земной шар, вонзает в него эрегированный член, символизирующий шахтёрский бур.

Во Франции учащиеся Горной школы считаются чопорными молодыми людьми. Они — будущие промышленники, политики, члены влиятельных академий.

— Франция — страна инженеров, — сказал Женя. — Благодаря им она стала великой. У нас было несколько президентов с инженерным образованием. Но сейчас их заменили юристы и экономисты, они ничего не строят. Их интересуют только деньги.

Мы вернулись в систему тоннелей. В одном из проходов висел загадочный сизый туман. То ли подземный газ, то ли ночная сырость. А может, кто-то прошёл с сигаретой. Пройдя несколько коридоров, мы заметили мельканье фонарей. Это Тим с друзьями! Он уже крепко выпил — и шёл, пошатываясь, но всё равно ловко перепрыгивал лужи и нырял в проломы в стенах.

— Мы идём на большую вечеринку, — позвали с собой ребята.

За пятнадцать минут скачков и нырков мы преодолели чуть не треть лабиринта, если судить по нашей карте. Сами бы потратили не меньше часа.

Перед нами открылся средневековый подземный зал с мощными колоннами.

— Это фундамент Госпиталя ветеранов, — объяснил Тим. — Когда здание строили, грунт провалился. Пришлось поставить такие колонны. Строительство обошлось в два раза дороже, чем планировали.

— В семидесятых годах здесь собирались анархисты и готовили теракты, — добавил Женя. — Хотя громких дел у них не было.

— Посмотрите на эти ракушки в стене, — позвал нас Тим. — Они очень древние, им миллионы лет.

Мы шли по системе залов; чем дальше, тем громче была слышна музыка. В одной из комнат собралось человек тридцать, атмосфера была как в пабе. Один из парней играл на диджериду, другой жонглировал светящимися шарами. На каменной стене были намалёваны ритуальные или анархистские знаки. Горели свечи. Молодёжь пила алкоголь, наслаждаясь свободой в подполье. Нас тоже угостили пивом.

Наступило утро, и мы собрались уходить: от бессонной ночи головы отяжелели.

— Стойте! — закричал нам один из парней. — Вы наружу? Возьмите с собой девушек! Они не знают дороги, а мы пока остаёмся здесь.

Мы закивали. Ещё бы — у нас и карта с собой. А у девушек не было даже фонариков. Только сапожки, курточки и женские сумки. Это мы шли в поход, полный опасностей, а они — на вечеринку.

Чтобы попасть к выходу кратчайшим путём, пришлось пройти по затопленному туннелю около сотни метров, глубина воды — по бедро. Не утонешь, но нога может провалиться в яму. Четыре француженки отважно ковыляли за нами. Чумазые и мокрые, но весёлые и модные.

Пролезли через узкую нору, подхватили девушек, затем поднялись по наклонному тоннелю вверх. Вот и последняя лестница. Что такое?! Люк открыт! Может, наверху полицейская засада?

Женя осторожно полез вперёд и затем помахал рукой: всё чисто. Просто кто-то из катафилов поленился закрыть тяжелый люк, устроив ловушку для случайных пешеходов. Мы выбрались наружу, по французскому обычаю расцеловались с девушками и пошли к автобусной остановке. До первого автобуса нужно было сменить промокшие штаны на запасные и вылить воду из ботинок.

★ ★ ★

Положенное время на позиции пролетело быстро. Рядом с нами шёл бой — вагнера штурмовали Соледар. Мы хорошо видели вспышки. Но до наших позиций боевые действия не докатились.

Пришла пора возвращаться в подвал, в резерв. Тихий и Старóк отказались идти, решили сидеть в окопах всю неделю. Я бы тоже остался — это лучше, чем скучать в прокуренном подвале, — но на позициях не требовалось столько людей, а резерв на случай боя был нужен.

Мы выходим ночью. Светит луна, и дорогу хорошо видно. Над украинскими позициями взлетают осветительные ракеты, огромные жёлтые люстры; они зависают в небе, и становится слишком светло. На всякий случай пригибаемся: вдруг заметят?

Дорога неровная, разбитая. Подходя к посёлку, замечаю глубокую яму от прилёта. В прошлый раз мы шли здесь в полной темноте и чудом не переломали ноги.

В подвале стало грязнее, чем раньше. Лужа никуда не делась, на полу валяются обёртки, окурки и всякий мусор. Ничего, приберём; не сложнее, чем привести в порядок окоп. Даже теплее и безопаснее.

— Ну, как там обстановка? — с интересом смотрят на нас парни, сидевшие в подвале всё это время.

— Нормально. Вам понравится, — скупо и загадочно отвечаем мы, «окопные ветераны».

— А по нам так долбили — мы думали, дом развалится!

Подвал находится на «нуле» — в месте высадки подкреплений. Противнику этот дом хорошо известен, и он бьёт прямо по нему, отчего верхние этажи превратились в бетонные лохмотья.

Парни, подхватив рюкзаки и оружие, уходят, чтобы занять наши места на позициях.

Под ногами крутится Бэка — небольшая лохматая собака, принадлежавшая одному из артиллеристов ЛНР. Хозяин ушёл на задание, и Бэка переживает. Поняв, что среди нас хозяина нет, она ныряет обратно под одеяло, закрывающее проход в комнату ЛНР-овцев. Бэка умна — и понимает, что такое обстрел, умеет ползать по-пластунски, прятаться в окопе и главное — молчать, когда нужно.

Кроме неё, в нашем подвале живут три кота. Красивая серая кошка и её великовозрастный котёнок обитают здесь легально: бойцы их приняли и подкармливают. Третий кот — приблудный, рыжее облезлое безобразие. Никто его гладить не рвётся, наоборот — прогоняют на улицу веником. Но кот упрям, жаждет тепла и тушёнки. Сначала прячется под станиной от тяжёлого пулемёта, там его не видно: потом переселяется на груду «морковок» для гранатомёта, и оттуда смотрит на нас воспалёнными глазами.

Погладить рыжего кота отваживается лишь Тайга. Парни пугают его заразными болезнями, но он усмехается:

— Глупо бояться лишая, если не знаешь, будешь ли завтра живой.

Облезлый кот согласно мурчит.

До рассвета достаточно времени, и мы ложимся спать на продавленных диванах и матрасах.

Утром нас будит прилёт. Что-то крупное влетело во двор. Стены дрожат, на голову сыпется труха с потолка. Бетонные плиты надо мной выглядят хлипко и ненадёжно. Я сдвигаюсь в угол. И ещё раз!.. Хрррясссь!!! С добрым утром, бойцы! Если перекрытия обрушатся и дом сложится, выбраться из подвала никто не сможет. Одеваться мне не нужно, я сплю одетым, но на всякий случай натягиваю берцы.

В одной из книг польского фантаста Станислава Лема описывалась обитаемая планета, по которой постоянно били метеориты. Каждого прибывающего на эту планету клонировали. Если тебя на улице убивал метеорит, тут же приезжал грузовик, и из ящика со стружкой и опилками вынимали нового тебя. Жаль, что в реальности это невозможно.

Прилёты прекращаются — и мы с Чукчей затеваем уборку: собираем обёртки и окурки в старый металлический таз, сметаем со старых водопроводных труб паутину. Пересчитав гранаты и ПТУРы, укладываем по порядку ящики с патронами.

Таз с мусором я отношу во двор, к стихийно сложившейся куче хлама. Никто не вывозит мусор отсюда — это невозможно, поэтому куча постепенно растёт. Но вид она не портит, потому что вокруг и так настоящий апокалипсис. Разбитые остовы домов, искорёженные автомобили, дырявые мятые гаражи, обугленные культи деревьев, переломанные столбы. Ни одной целой постройки, ни даже одного целого предмета; весь посёлок будто пропустили через мясорубку. Вдали видны живописные холмы, луга, — но и над ними что-то дымится; идёт война.

В подвал спускается молодой крепкий парень в зимних камуфляжных штанах на подтяжках. Он подвыпивший, раскачивается и пытается пританцовывать.

— О, зда-арóва! Ахматовцы, чи що? А меня Саня зовут, — зло и нервно улыбается он. Говорит с лёгким малороссийским акцентом. — Я знаю, где вы стоите. Там ещё нормально. А мы — на тридцатке. Там ваще капец, — хохочет он.

— Сильно стреляют?

— Сильно? Та не-е-е, в самый раз. Нас как привезли сюды, сразу в окоп. Ну, шо, сидим. И «птаха» их прилетает: ж-ж-ж. И потом сразу: бах, бах, бах! Все наши двухсотые та трёхсотые. Командира сразу вбило. Я один выжил. В блиндаже «лисячья нора» была, успел в неё забиться, скрючился.

— Страшно было?

— А ты как думаешь? Легко труп товарища с окопа за ногу тянуть как собаку? Я вообще не военный, даже не служил. В деревне живу, недалеко от Луганска. Мне это надо всё?! Подъехал автобус — и меня туды затолкали. Дали пулемёт. Как забрали, я первый раз помылся через 37 дней. А сейчас уже не страшно. Я вообще бессмертный. Видишь медвежонка? — он достаёт из кармана маленького плюшевого мишку. — Подарок от дочки. Мой оберег. С ним — ничего не боюсь.

Саня ныряет за висящее одеяло к своим товарищам ЛНР-овцам. Оттуда доносятся громкие голоса, хохот, ругань, потом рыдания.

— Ты чего? Ты чего? — утешает кто-то Саню.

Тот всхлипывает:

— Та дочке сейчас звонил из штаба… — и потом сразу, злобно: — Отцепись, сука! Ну, шо пристал? Шо тебе надо?

Выскочив из-за одеяла, Саня убегает во двор.

У ЛНР-овцев греется печка, там тепло. На газовой плите бурлит чайник. С утра уже завели дизель-генератор — поэтому горит лампа, а в лежащий на столе переходник воткнуты мобильные телефоны.

У бойцов завтрак. Едят вкусное: пюре с сосисками. Кипяток мне разрешают взять, но к столу не приглашают. Разговор идёт — между своими.

— Мой отец шёл через пограничный переход от нас к хохлам, — рассказывает артиллерист Серёга. — Они его задержали, издевались, один из них отцу руку прострелил. Вот тогда я решил идти в ополчение.

— А нас мобилизовали, — вспоминает другой боец; его история вроде дополняет предыдущую, но не связана с ней; каждый вспоминает что-то своё, наболевшее: — Выдали оружие и отправили на передовую, не сказав, где она. Приказали: идите. Мы целый день шли, тащили на себе барахло, — а нам говорят, дальше идите. Пешком 40 километров гнали…

— Ладно тебе, не болтай лишнего. С конторой давно не общался? — Серёга с подозрением косится на меня.

Забрав кипяток, я возвращаюсь в нашу часть подвала заваривать доширак, от которого грустно в животе. Неожиданно, откинув входное одеяло, в подвал заходят Барон, Тайга и Турист, ушедшие ночью на позиции.

— За продуктами вернулись. А Барона сдаём обратно — не пригодился, — холодно сообщает Турист.

— Запятисотился Барон, — с трудом сдерживая смех, шепчет мне на ухо Тайга.

— Я заболел, — громко объявляет на весь подвал Барон. — Еле на ногах держусь!

В армии любят присваивать шифры. Отметка «груз 100» при перевозке — боеприпасы. «Груз 200» — гробы с телами погибших. «300» — раненые. Пленных считают четырёхсотыми. Отказавшихся участвовать в боевых действиях и дезертиров называют пятисотыми, хотя для перевозки такое обозначение уже не требуется.

Пятисотых отправляют заниматься материальным обеспечением, они помогают с ранеными в медроте или трутся возле штаба, занимаясь неизвестно чем. Но лучше — так, чем сбегут во время боя или сдадутся врагу.

В холодном и сыром окопе Барону не понравилось. Ему стало худо по пути к лесопосадке, пока нёс пулемёт и БК к нему. А на позиции начались прилёты, возникла угроза прорыва. Его организм запротестовал — и могучего Барона свалил сильнейший приступ инфлюэнции.

Тайга и Турист уходят, нагруженные дошираком, тушёнкой и питьевой водой. Барон садится смотреть боевик на телефоне. В тёплом и надёжном на вид подвале ему становится легче.

Вернувшийся в подвал Медведь удивляется, заметив Барона, который должен находиться на позиции:

— Ты как здесь оказался?!

— Заболел. Простудился. Еле на ногах стою.

— Так возвращайся в располагу!

— Не поеду. Меня там в «пятисотые» запишут. Лучше я здесь, в резерве буду. Мало ли что понадобится! — мужественно стонет Барон.

— Ну, в комнату иди, к печке. Погреешься.

— Не могу пацанов бросить. Они тут у входа дежурить будут — а я, значит, там, в тепле? Не такой я человек! Своих не бросаю!

Медведь хмыкает и уходит. А из-за одеяла выглядывают двое ЛНР-овцев:

— Парни, не хотите присоединиться? — один из них держит под мышкой бутылку.

Все отказываются, но Барона терзает соблазн:

— Если только для здоровья?

— За здоровье! — ЛНР-овцы разливают и радостно чокаются с Бароном.

К счастью, застолье продолжения не имеет: у ЛНР-овцев появляются дела, а Барон понимает, что сбежать с боевого задания и сесть пить водку — не лучшая идея.

Есть и плюсы от его возвращения: наладив контакт с соседями, Барон выменивает на коробку с дошираком огромный шмат сала.

…Ночью наша с Чукчей очередь дежурить. Взяв автоматы, наливаем крепкий чай в кружки и садимся у стола, поглядывая на вход. Одной заброшенной внутрь гранаты достаточно, чтобы устроить в подвале беспорядок, несовместимый с нашими жизнями.

Чтобы отогнать сон, беседуем. Чукча вспоминает, как служил кинологом во внутренних войсках. У него был огромный ротвейлер. Пса сдали в питомник хозяева, после того как он чуть не загрыз их насмерть. Ротвейлер был плохо воспитан и агрессивен. Чукча пытался научить его забегать на бревно, но тот рычал и кусался.

— Когда он меня укусил, терпение лопнуло, — вспоминает Чукча. — Я вытащил из забора штакетину — и начал его лупить. Бил до полуживого состояния…

С этого момента у злобного пса появился новый хозяин. Чукча тогда охранял зону с зэками. Его ротвейлер был не только предан ему до смерти, но оказался очень умным — ни одного нарушителя не упустил.

Ночь длинная — и мы завариваем ещё по стакану чая, обсуждая разные подлости, которыми может встретить нас враг.

— Минируют трупы, оружие, боеприпасы, планшеты с картами. Если что-то нашёл — не трогай. Осторожно зацепи крюком на верёвке — и дёрни. Ставят растяжки на входных дверях. Леску — не перерезай, сначала посмотри: на растяжке может стоять ещё одна растяжка, контрольная. Перережешь — взорвёшься. Ещё изготавливают напалм из мыльной стружки и горючей жидкости, заливают в лампочку. Зайдёшь в комнату, включишь свет и — бах!

Время от времени я меняю позу — чтобы не задремать. Стараюсь запоминать рецепты вражеских подлостей: значит, мыльная стружка, ага… Хотя вряд ли в занятых нами домах вообще будет электричество. Судя по тому, что я видел, после штурма от домов мало что остаётся.

— …Если лампочка находится над столом, делают так, чтобы взрыв произошёл не сразу, а спустя время, когда лампочка нагреется. За стол успеют сесть, так можно ранить несколько человек. Найдёшь брошенные боеприпасы или гранату — не подбирай. Патроны кипятят, и потом при выстреле пули застревают в стволе, — вот ты и без оружия. А у гранат может отсутствовать времязамедлитель, кольцо вынешь — и она в руке взорвётся. Если стреляют, сразу падай — в лужу, в грязь, не важно, — выбирать нет времени. В проёме двери — не вставай, уходи в тень…

Снаружи раздаётся шум мотора: подъехал грузовик. В подвал спускаются бойцы:

— Свои! Свои! Как дела, парни?

Это ахматовцы из нашего батальона. Они должны идти на указанную им позицию; выходят на боевое задание в первый раз. Бойцы с рюкзаками и оружием заполнили весь подвал. Ну, и хорошо. Скоротают с нами время до выхода, и нам с Чукчей не будет скучно на дежурстве.

Рано утром молодые ахматовцы уходят на позиции. На время в подвале становится тихо, но вскоре из комнаты ЛНР-овцев доносятся споры и крики, затем — звуки ударов. Несколько мужиков вываливаются из-за одеяла в нашу часть подвала, встают кругом:

— Парни, извиняемся. Нам тут надо порешать между собой…

— Без проблем. Решайте, — двигаемся мы, освобождая драчунам место.

Наш знакомец Саня сцепился с могучим бородатым дядькой, похожим на крепкого лесного хряка. Майка лопается на широкой волосатой спине бородача. Такого не собьёшь с места. Но выросший в деревне Саня — парень рослый и сильный.

— Давай! — кричит Саня. — Бей!

— Да пошёл ты! — яростно и глухо рычит мужик; кажется, ему уже досталось от Сани, но он не сдаётся.

— Ну, сам напросился! Н-на, — с размаха бьёт мужика Саня, а потом ещё, и ещё раз.

Бородач, пошатнувшись, закрывает лицо руками. По его лицу текут слёзы и кровь.

— Слышь, брат, прости, а? — неожиданно говорит Саня и обнимает бородача.

Драка заканчивается миром.

— …Братишки, извините, крыша едет. За 8 месяцев бомжевания всего пять дней дома были, — извиняется Саня перед нами, вытирая окровавленные руки о штаны.

…В подвале мы проводим три дня, пока не возвращается наша группа и на нашу позицию не заходит смена.

Забираемся в «Урал» в темноте, но уже налегке — без провианта, только с оружием.

— Что же, это всё боевое задание? — разочарованно смотрю я на Ставра. — Мы даже ни разу не выстрелили!

— Бывают войны, которые можно выиграть, ни разу не выстрелив. Это лучше всего, — задумчиво отвечает Ставр.

★ ★ ★

Я встретил его на улице. Бывшего одноклассника из старой школы. Я ушёл из неё по настоянию родителей: по их мнению, она была недостаточно хороша.

Но и новая школа оказалась не лучше. Там я чувствовал себя неуютно. За четыре первых года обучения в классе сложилась своя компания, не спешившая принять новичка. Да и я, откровенно говоря, был не слишком общителен. Помню упрёки учителей, насмешки одноклассников, драки на переменах — тогда все подражали героям азиатских боевиков. В классе я старался занять последнюю парту, чтобы во время урока незаметно читать приключенческую книгу из районной библиотеки, в надежде, что учитель не заметит меня за спинами одноклассников.

В школе я был чем-то вроде оболтуса-диссидента. Возможно, потому что от безделья всё время что-нибудь читал, и до меня раньше, чем до остальных, добралась пресса, расшатывавшая основы советской государственности. Однажды классная руководительница читала нам стихи про солдата, матроса и строчащий пулемёт. Ещё там было что-то про герб: мол, мирные серп и молот лучше хищного орла или агрессивного льва. Не то чтобы я был с ней не согласен. Просто она слишком неожиданно попросила меня объяснить классу, чем советский герб лучше иностранных. Не зная, что ответить, я объявил, что не согласен. Что серп и молот — устаревшие символы. И что если выбирать правильный символ для прогрессивного и смотрящего в будущее государства, то нужно разместить на гербе компьютер или станок с ЧПУ. Класс засмеялся, а учительница рассердилась и вызвала в школу моих родителей.

Когда отец пришёл в школу, учительница разговаривала со мной ласково, как с больным ребёнком. Пыталась выяснить, что я люблю, что мне нравится. Я рассказал, что мне нравятся фокусы. Родители недавно подарили мне книжку с описаниями фокусов, и кое-что я уже попробовал. Например, фокус с карандашом, который вылезает из стеклянной бутылки, привязанный за невидимую ниточку. Договорились, что я выступлю перед классом с номером — буду показывать фокусы.

Но моё выступление с треском провалилось. Верёвка в нужном месте не разрезалась. К ножу, который я схватил со стола, была приклеена монетка для следующего фокуса, а я и забыл про неё. Одноклассники увидели эту монетку и захихикали. Когда нужно было разорвать афишу и мгновенно восстановить из обрывков, я тоже что-то напутал. В общем, героем дня стать не удалось, — скорее, посмеiищем.

В школе стало тоскливо — и я начал прогуливать уроки. Шлялся по улицам в старых отцовских кроссовках, на три размера больше, и в стройотрядовской куртке матери. Иногда мне удавалось бесплатно или со скидкой проникнуть в видеосалон на фильм со Шварценеггером или про японских убийц-ниндзя. А ещё можно было дойти до Витебского вокзала и украсть у кооператоров чёрно-белые фотографии с Брюсом Ли и теми же ниндзя.

Снимки лежали стопками на столах, рядом всегда толпились любопытные зеваки, и, когда продавец отворачивался, можно было стащить пару штук. Затем при помощи фотоувеличителя я переснимал эти карточки на кусочек плёнки. Технологии фотокопирования меня научили во Дворце пионеров. Руководительница фотокружка вряд ли думала, что дома в ванной я буду тиражировать украденных на вокзале Шварценеггеров.

В школе снимки можно было продать. Но иногда у меня их отбирали ребята постарше. Всё-таки сам я не был ни Брюсом Ли, ни Рэмбо. Мой виноватый вид как будто притягивал ко мне хулиганов. Меня останавливали развязные парни, ходившие группами по 2–3 человека, и требовали отдать им то 10 копеек, то 20. Если говорил, что ничего нет, то заставляли прыгать и слушали: не звенит ли? Я уже знал про этот трюк — и старался рассовывать монеты по разным карманам, чтобы прыгать без звона.

В один из унылых весенних дней я шёл по улице Марата, сбивая ногой торчащие из водопроводных труб сосульки. И наткнулся на него: Мишку из старой школы.

Он всегда слыл хулиганом. А за прошедшее время успел сделать хулиганскую карьеру. Потерял часть зубов, не раз сидел в детской комнате милиции и, по его словам, хранил дома пистолет. Ну, про пистолет, положим, мог приврать. Но про милицию, скорее всего, говорил правду. Мишка был парень резкий, блажной, с безумными искрами в глазах. Он занимался ушу и в первые пять минут встречи уже успел продемонстрировать мне «хвост дракона» и ещё какой-то неизвестный приём, забрызгав мне куртку грязной водой из лужи. Сегодня (как и во все другие дни) Мишке тоже было нечем заняться.

— Пошли на шоколадную фабрику? — предложил он. — У меня тётка знакомая есть. Она нам конфет из окна кинет.

Мы пошли во двор фабрики имени Крупской. Я подсаживал Мишку, а он, хватаясь за металлические прутья окна, ноющим голосом клянчил у работниц фабрики шоколад. Знакомой тётки на месте не было, а строгие женщины в рабочих халатах на Мишкино нытьё не поддались.

— Ладно. Тогда пойдём в ТЮЗ, — решил мой спутник, и мы отправились в парк при Театре юного зрителя.

В парке было много замёрзших луж, и можно было прыгать в них, разламывая тонкий лёд и поднимая брызги. Но Мишку это не забавляло — он хотел развлечений посерьёзнее. Заметив пару подростков, он скомандовал им подойти. Подростки нерешительно топтались на месте.

— Эй вы, сюда идите! Чё, глухие?! Ну-ка, перенесите меня через лужу! — глумился Мишка.

Подобные «наезды» были мне знакомы. Правда, обычно я был с той стороны конфликта, где находятся пострадавшие. А тут — неожиданно для себя — оказался гопником. Пока Мишка издевался над ребятами, я молча стоял и хмурил брови. Мне было неловко, но максимум, что я смог выдавить из себя, — это:

— Да ладно тебе… Они вроде нормальные, пусть идут.

— Щас перенесут меня через лужу и пойдут! — блажил Мишка. — А нет, так будут здесь стоять до вечера! Хоть до завтра!

Пацаны приуныли. Наконец, один из них покорно взял Мишку на закорки и понёс через лужу.

— Чёрт с вами, можете идти! — милостиво разрешил Мишка, и ребят как ветром сдуло.

Мы ещё немного побродили по парку. Можно было зайти во двор больницы — там в мусорном баке попадались использованные пластиковые шприцы. Отмыть их и брызгаться водой — классная вещь. Только в больничной помойке лазать неприятно. Там вата окровавленная и прочая дрянь.

— Давай на крышу сарая залезем? — предложил Мишка.

Мы полезли. Кровельная жесть прогибалась под нашими ногами с грохочущим звуком. На крыше лежали забытые старые лыжи — целая вязанка.

— Пригодится, — сказал Мишка и сбросил их вниз.

Мы спустились и надели лыжи на ноги. Снега в парке не было. Жёсткий наст, лёд и вода. Но на таких лыжах можно было и по воде. Поднимая брызги, мы прошлёпали через весь парк, а потом Мишка с яростью ударил лыжей о дерево. Обломок лыжи пролетел через дорогу и стукнул в бок стоящего на обочине УА3а-«буханки».

Мишка неторопливо и с интересом обошёл машину кругом.

— Я знаю, как внутрь попасть, — заметил он. — Она с полпинка открывается. Надо за ручку подёргать…

Как взламывают машины, я видел только в кино. Мишка навалился на ручку, та щёлкнула, и дверь открылась. Мы залезли в кабину. Она была тесная и душная. Мишка сел на водительское сиденье, покрутил руль, но ему это наскучило, и он начал рыться в вещах.

— Так, что тут?.. О, ботинки нормальные… Матери отдам, она продаст… Куртка старая… Пригодится… Шахматы… Тебе надо?.. Бери!

Дорожные шахматы были в грязном чехле, и от них пахло сигаретами. Зачем мне такие? Их даже домой не принесёшь.

Выпотрошив кабину, Мишка набрал бесполезного барахла, и мы пошли к нему домой.

— Опять чего-то украл! Вот урод! — с порога заявила ему мать.

От неё пахло спиртным. На меня она взглянула быстро и без интереса. Решила, что я — один из мутных ребят, с которыми ворует Мишка. Потом начала разглядывать принесённые ботинки, немного покричала для приличия и унесла добычу вглубь комнаты.

Просить еды или чаю было бесполезно. Под тускло горящей люстрой висела деревянная птица счастья. Мы покрутили её в одну сторону, потом в другую.

— Пошли отсюда, — Мишка тоже понял, что делать здесь нечего.

Мы вышли на улицу и отправились бродить по лабиринту дворов. На улице Марата таких много — проходных, тёмных, загадочных. Зашли в один из подъездов.

— Ты когда-нибудь ездил в лифте с открытой дверью? — спросил Мишка. — Садись внутрь, увидишь.

Я забрался в лифт, но с открытой настежь решётчатой дверью он поехать не мог.

— Сейчас… Поедет… — бормотал Мишка, нажимая на рычажки за дверным косяком.

Наконец, лифт взвыл и дёрнулся вверх. Он проехал полтора этажа и неожиданно остановился. Я пытался нажимать кнопки, но они не срабатывали.

— Всё, я пошёл! Пока! — крикнул снизу Мишка, и я услышал, как хлопнула дверь парадной.

Лифт был старый, по габаритам и освещению напоминал гроб. Я ещё немного потыкал кнопки, а потом нажал красную с изображением колокольчика — вызов мастера. Раздался пронзительный звонок. Не сидеть же в лифте вечность?! Может, кто из жильцов сумеет меня вытащить отсюда. Я звонил и звонил, но ни одна дверь не открылась.

— Чего трезвонишь, дурак что ли? — заорал снизу вернувшийся Мишка.

— Я думал, ты ушёл! — крикнул я в ответ.

— Ну, дурак! Я своих не бросаю! Давай жми на первый! — ответил Мишка.

Хорошо, когда рядом есть тот, кто не бросит в трудную минуту. Хотя если это Мишка, то трудные минуты могут растянуться в трудные часы, а то и дни.

Кнопки заработали, лифт дёрнулся и спустился вниз. Мы вышли из подъезда.

— Пошли на Витебский вокзал фотографии воровать? — предложил я, чтобы показать, что я тоже настоящий хулиган.

Предложение показалось Мишке интересным, и мы пошли. Но в этот вечер кооператоров с их столиками не было. Делать на вокзале оказалось нечего. Потоптались в зале с игровыми автоматами. Мишка одолжил у меня денег, купил один жетон и проиграл. Больше денег у меня не было, а выпросить жетон у зашедшихся в азартной лихорадке играющих оказалось непросто.

Очень хотелось есть, и Мишка потащил нас в кулинарию. Встал в очередь, в которой терпеливо ждали люди с подносами. Очередь тянулась к кассе мимо прилавка с салатами и пирожками. Быстрым движением Мишка схватил один пирожок с тарелки и спрятал под куртку. А перед кассой вышел из очереди — и, как ни в чём не бывало, пошёл к выходу.

— Видал? — гордо сказал он и отломил мне половину.

Пирожок был тёплый. Один раз я и сам в булочной попросил подарить мне бублик, и сердобольная продавщица дала его бесплатно. Но чтобы вот так лихо, на глазах у всей очереди…

— Слышь, полезли в ларёк с мороженым? — вдруг предложил Мишка. — Там нет никого. А мороженое у них в холодильнике спрятано.

Мишка встал на стрёме, а я должен был перелезть деревянную загородку, соединявшую ларёк со стеклянной стеной вокзала. Перемахнув загородку, я оказался внутри. Но там были лишь пыльные коробки и никакого мороженого. Зато я обнаружил старые картонные ценники: «Ленинградское», «Лимонное», «Ореховое», «Сливочно-клубничное», «Пломбир малиновый». Большую часть сортов я никогда даже не пробовал. Неожиданно в стекло за моей спиной кто-то постучал. Это был Мишка.

— Нас засекли! Там милиция! Выдёргивай резиновый шнур вокруг стекла, выдави его и вылезай. Они не успеют добежать, — вполголоса затараторил он.

Милиция?! Сердце упало. Меня, наверное, в тюрьму посадят?.. Родители рассердятся, когда узнают!.. Бабушка расстроится… А в тюрьме плохо… Там все такие, как Мишка, а то и хуже.

Я приложил ухо к деревянной перегородке. Тётка в пальто объясняла милиционеру, что видела, как хулиган залез внутрь. И ещё один рядом маячил, но убежал.

Что делать?! В страхе я бросился к окну, но резиновый шнур не поддавался. Ножа у меня не было. Пальцами не подцепить. Разбить стекло ногой? А вдруг милиционер услышит и вломится в ларёк? Только хуже будет! Пока что я ничего ужасного не сделал. Ну, сунул в карман несколько ценников. Вспомнив о них, я вытащил картонки из кармана и положил на место.

— Давай же! Тяни шнур! — суетился за окном Мишка.

Он-то ничем не рисковал: и в ларёк не лазал, да и убежит, если что.

Фигура милиционера маячила за пыльной витриной ларька, как воплощённое Возмездие, суровое и неотвратимое. Наконец, я сдался. Раньше сяду, раньше выйду. Явка с повинной снижает срок минимум на треть (и откуда у меня это было в голове?). Я зацепился за край перегородки и высунул голову.

— Вылезай уже. Долго тебя ждать?! — лениво произнёс милиционер.

— Я добровольно… Сам… Ничего не брал… — мычал я, переваливаясь через перегородку.

Милиционер больно схватил меня за локоть и повёл в комнату милиции.

Там никого не было, и некоторое время я сидел на обитой рваным дерматином скамейке совсем один. Пахло кислятиной, где-то за стенкой смеялись, обо мне никто не вспоминал. Вдруг дверь открылась, и вошёл Мишка.

— Ты как здесь оказался? — удивился я.

— Что же, я тебя одного оставлю? Сам к ним пришёл. Я своих не бросаю! — сообщил Мишка с видом героическим, будто мы не в милиции сидели, а в плену у немцев, и за это нам теперь дадут по ордену, посмертно.

Мне было приятно, что Мишка вернулся. Неизвестно, как я сам поступил бы на его месте. Может, испугался бы? А он — нет!

На пороге возникла усталая женщина в форме.

— Ну, рассказывайте…

Я начал рассказывать. Чистосердечно. Мороженого захотелось, вот и полез. Дома из сладкого — только хлеб чаем полить и сверху сахаром посыпать. А родители строгие, если узнают, что в милицию попал, — пороть будут.

Женщина равнодушно спросила мой домашний номер и стала звонить. На звонок никто не ответил. Тогда она набрала Мишкин номер. Трубку сняла его мама. Она отлично знала, что нужно говорить. Что Мишка болен и состоит на учёте по здоровью. И что сама она тоже больна и не может за сыном уследить. И прочее жалобное.

Из милиции нас отпустили, взяв обещание, что больше хулиганить не будем и сейчас же пойдём по домам. Мы пообещали и вышли с вокзала. Вокруг было темно. Шли через парк. Мишка предлагал пойти ещё куда-то, но я устал от приключений — и с тоской думал о том, как избавиться от беспокойного друга и вернуться домой к родителям.

— У тебя дома есть что пожрать? Тогда пошли к тебе, — разрешил он.

Я вообразил, как представляю родителям нового друга Мишку, хулигана и вора, стоящего на учёте в милиции и в каких-то сомнительных лечебных учреждениях. Что они скажут на это? По дороге раздумывал, не броситься ли мне бежать в темнот)7 проходных дворов. Но не решился, это было бы предательством, после того как Мишка сам пришёл за мной в милицию.

В подъезде я долго шёпотом внушал Мишке, что идти к нам в квартиру нельзя. Что родители сидят дома злые и, наверное, будут меня бить. Я действительно опасался родительского гнева за позднее возвращение, но на всякий случай сгустил краски.

— Ладно, бутерброд хотя бы вынеси… — согласился подождать Мишка.

На пороге квартиры повисло тягостное молчание.

— Где был? — холодно спросил отец. — Заходи, что стоишь. И дверь закрой.

Родители меня допрашивали, я врал что-то неубедительное, а сам думал о Мишке, ждущем в тёмном подъезде. Мне хотелось отнести ему еды, ведь своих — не бросают! Но было стыдно и страшно показывать его, ободранного и беззубого, родителям. Что же делать? Мои душевные терзания прервал звонок в дверь. Отец открыл её. На пороге стоял Мишка, сердитый и жалкий одновременно:

— Дайте булки, а?… А то я там жду-жду…

Опешившие родители разрешили мне вынести товарищу хороший кусок батона. Я виновато улыбнулся Мишке, тот сунул батон в карман, угрюмо хмыкнул и ушёл в темноту вниз по лестнице. Гораздо более одинокий, чем я сам.

Больше я его никогда не видел.

На следующий день я пошёл в школу, решив, что с хулиганством покончено. Я не хотел стать таким, как Мишка. Мне было плохо в школе, а Мишке — во всём мире.

★ ★ ★

Вернувшись в располагу, я чувствую страшную усталость от грязи. Обувь, штаны, куртка — всё измазано в глине. Я не мылся больше недели, не менял и не снимал одежду, спал прямо в ней.

Солнце едва встало, парни ещё отдыхают, — а я отправляюсь стирать вещи. Бойцов в роте много, поэтому вода быстро заканчивается. На дне баков осталось немного жидкости с плавающими листьями, — и я надеюсь успеть постираться.

Один раз заливаешь в тазик ледяную воду для стирки, один — для полоскания. Больше нельзя — другим не хватит.

Постирав вещи, я остаюсь без штанов. Вернувшиеся с боевого задания бородатые мужики дефилируют по располаге в легкомысленных термолосинах, уместных скорее на подмостках «Евровидения», чем в военной части. А что делать, если единственные армейские штаны сохнут во дворе на верёвке? Посомневавшись, надеваю джинсы — и тут же ловлю несколько неодобрительных взглядов и усмешек; решаю убрать гражданские джинсы подальше и ходить в одобренных уставом лосинах.

— А что, вода закончилась? — проснувшиеся бойцы заглядывают по очереди в каждый из баков; кроме меня, успели постираться двое или трое, — и да, вода закончилась.

— Парни, сегодня поедете в баню, там вещи постираете! — успокаивает командир.

Это привилегия для тех, кто вернулся с БЗ.

— Могу одолжить запасные штаны и куртку, — заметивший мои страдания Тихий с улыбкой протягивает совершенно новый комплект военной формы.

В рюкзаке Тихого неизъяснимым образом способно поместиться всё, что можно вообразить: любые лекарства, специи для плова, тепловизор, маскировочная сеть, запасной ствол для танка…

Тихий воевал в Средней Азии, охотился на боевиков-ваххабитов. Был телохранителем в семье президента Узбекистана. Работал начальником охраны в престижном ночном клубе. Он мог бы писать учебники по военному делу.

— Тихий, зачем ты на фронт поехал? — спрашиваю его.

— Не хочу, чтобы была мобилизация и чтобы сюда ехали срочники, — отвечает он. — Воевать должны такие, как я.

Если бы в нашей армии все были такими, как Тихий, то войн не было бы вовсе. Никто бы не решился на нас напасть.

Армейская походная баня — это стоящий на тихой улочке военный грузовик, в фургоне которого обустроено несколько душевых.

— Мужики, мойтесь быстро, воду экономьте. Горячей на всех не хватит, последние будут мыться холодной, — предупреждает мужичок в камуфляже, распорядитель бани.

Из двери фургона вырывается пар. Рядом с дверью — зеркало, и можно разглядеть свою физиономию; редкое удовольствие, потому что в располаге зеркал нет.

Чтобы скоротать ожидание, Череп решает пройтись по дворам разрушенных частных домов — и находит заросли марихуаны.

— Весело они тут жили! — демонстрирует он нам зелёные комки.

Череп — парень не злой, но вид у него зловещий: шрам через всё лицо на память о чеченской войне. Видимо, с тех времён Череп в курсе, что это за комки и для чего служат. Парни, посмеявшись, интереса к находке не проявляют. Война для нас только началась, и глушить чувства наркотиками или алкоголем необходимости никто не видит.

В фургоне устроена раздевалка и пять душевых с перегородками. Распорядитель, недовольно поглядывая на моющихся, торопит:

— Поэкономнее! Вода скоро закончится.

Сполоснувшись, я закручиваю кран с водой, намыливаюсь, потом ненадолго открываю снова. Для меня в этом нет ничего необычного — я жил несколько месяцев в Австралии, там все так моются. Экономят, потому что вода — дорогая.

После бани тело звенит от свежести. Забравшись в «Урал», мы едем обратно.

В располаге встречаем с десяток незнакомых бойцов, чумазых и осунувшихся. Они обустраивают жильё в необитаемом подвале нашего дома, затаскивают внутрь матрасы и доски. Я помогал чистить этот подвал от хлама, но думал, что это — на случай обстрелов. Там слишком сыро, холодно, грязно, чтобы жить постоянно. Но другого места для новоприбывших нет.

— Эти парни из другой роты, — поясняют нам. — Их командир, козёл, отправил парней на позицию и забыл про них. Решил, что пропали без вести. Они там три недели сидели без еды, пока сами не выбрались. Их Белуга обнаружил, решил к себе забрать. А их прежнего командира, говорят, генерал к себе вызвал. Будет ему голову откручивать.

Щедрый старшина выдал каждому взводу по большому куску мяса — и Тихий, раздобыв на кухне рис, морковь и чеснок, сварганил плов в казане.

Есть этот ароматный плов в нашей «комнате» со стенами из ковров — огромное удовольствие. Сытно поев, бойцы травят байки под чай с печеньем:

— Я в прошлой командировке на высоте стоял, — рассказывает Алекс. — Смотрю, укры в атаку пошли. Но далеко. Выстрелил в одного, пуля в плечо попала. Он идёт. Я выстрелил ещё раз, опять попал. Он продолжает идти, как зомби. Мне не по себе стало. Чем они себя колют, что их пули не берут?! Только с третьего выстрела тот упал.

— А слышали, как Череп пошёл по нужде и подорвался?

— Да ну? Как так? Вот же он ходит, живой!

— Это ему повезло. На нашей позиции раньше Тяпа сидел. Он в нескольких местах заложил запалы от гранат, чтобы хлопнули, если диверсанты придут. Только нам не сказал. Череп присел над запалом, тот и взорвался. Полная ляжка осколков. Они мелкие — вроде заноз, не страшно. А всё равно Тяпе бы за такое руки оторвать!

— Ему и оторвало, говорят.

Вспомнили Тяпу, бедового парня с безумными глазами и татуировками до подбородка. Помолчали.

— Ха, а Мачету помните? Ну, который в РУСе нами командовал? Запятисотился. Отказался на передовую ехать. При штабе его видели, он там асфальт подметает.

Вспомнили Мачету, в учебке изображавшего из себя опасного бойца. Посмеялись.

— Парни, к нам едут волонтёры и везут гуманитарную помощь, — отодвинув ковёр, заглядывает к нам Назар. — Их нужно встретить в Луганске и сопроводить.

Вызываются ехать Тайга и Барон. Попасть в Луганск — само по себе приключение, к тому же есть шанс по пути поймать интернет и заскочить в супермаркет, чтобы купить энергетиков. Я не понимаю любви парней к энергетикам, даже ни разу их не пробовал. Мне говорили, что на передовой без них никак, но желания пить сладкий ядрёный лимонад у меня нет. Многие же закупают энергетики целыми упаковками…

Бойцы, уехавшие вечером, возвращаются под утро. Кузов «Камаза» заставлен коробками, мешками, свёртками. Тут санитарные носилки, тюки с одеждой, продукты, личные посылки. Двое волонтёров ходят и фотографируют разгрузку — для отчёта. Их организация из Белгорода, но продукты и вещи присылают им со всей России: короба с мёдом и надписями «Желаем победы!», закрутки с солёными огурцами, пакеты с печеньем, вязаные носки и перчатки, шапки и шарфы, письма и детские рисунки.

Тайга и Барон раскладывают в нашем закутке покупки: банки с энергетиком, батарейки, пачки кофе.

— Времени было мало. Я автомат в кузове оставил, а про гранаты забыл, — смеётся Тайга. — Забежал в супермаркет в разгрузке с гранатами. Вообще так нельзя. У них там всё по гражданке, мирное время, как в Москве почти. Зато молодые девчонки-продавщицы только на меня смотрели!

Коробками и тюками с гуманитарной помощью забит весь коридор. Старшина раздаёт, зимнюю одежду. Выдаёт на пару размеров больше, чтобы можно было поддеть под неё несколько комплектов термобелья. На случай если придётся спать зимой в окопах.

У меня теперь есть зимние штаны с подтяжками — огромные, похожие на клоунские; сначала начинаю движение я, потом штаны. Зато с тёплой курткой они смотрятся хорошо: я выгляжу массивнее, чем есть на самом деле. Нам выдают новые футболки, шапки, зимнюю обувь с тёплыми стельками. Теперь ноги не будут мокнуть и мёрзнуть.

Детские рисунки развешиваем в коридоре, превратив его в подобие картинной галереи. Школьники желают бойцам победы и благополучного возвращения домой. Некоторые из картинок очень забавные: танк загнул вверх кривое дуло и стреляет по летящему в небе чёрному вражескому самолёту. В целом рисунки трогательные и милые. На одном из них среди дымящихся руин стоит российский флаг, надпись внизу гласит: «Солдат, тебя ждут дома!». Пока я их разглядываю, несколько раз подступает ком к горлу.

Одна из девочек, по имени Вероника, вместе с рисунком передала самодельную игрушку — плюшевого кролика.

— Надо же, кролик! — удивляюсь я, трогая эту игрушку. У меня был когда-то почти такой, живой.

Девочка оставила и свой номер телефона — на случай, если бойцы захотят ей позвонить. Мы договариваемся, что когда будет возможность, обязательно ей наберём — и поблагодарим.

★ ★ ★

Пашка был невысоким, коротко стриженным. У него был мрачный взгляд, он любил странные присказки и мечтал заняться хоть чем-нибудь.

В девяностых Пашка был предпринимателем. То бегал с пистолетом за должниками, то разбирал закрывшиеся предприятия на цветной металл. Однажды отобрал у колхозников грузовик. Потом занимался транспортными перевозками, хорошо заработал. Но не выдержал успеха — запил, разругался с бизнес-партнером и всё потерял. Правда, у него ещё оставалась недвижимость.

Мы сидели в его большой петербуржской квартире. Обстановка была из «Икеи» и для нулевых смотрелась модно.

— У меня всё было, шишки-кукушки, но я всё потерял из-за пьянства, — сказал он. — Теперь хочу начать заново. Нам нужен бизнес.

В бизнесе я ничего не понимал, денег у меня не было. У Пашки тоже, зато времени у обоих было много. Следующие две недели мы обсуждали бизнес-проекты.

— Товарный склад в Подмосковье!.. Строительство апартаментов в Сочи!.. Разлив питьевой воды!.. — выкрикивал он.

— Хостелы на баржах!.. Интернет-провайдинг!.. Производство табуреток!.. — придумывал я.

Мы пытались искать бизнес-идеи в Сети, но «гугл» ещё не знал ответы на все вопросы и предлагал приобрести мягкую мебель и посетить сайт знакомств.

— Хоть бордель открывай, — ворчал Пашка. — Выделю одну квартиру, пусть резвятся, как кролики.

— Точно! Кролики! — завопил я. — Давай разводить кроликов!

Пашка с удивлением на меня посмотрел и задумался:

— Тема нормальная. Сейчас в интернете всё про кроликов узнаем.

Мы нашли видео. На нём выступал тип в кроличьей шапке и шубе. Он был похож на престарелого оперного певца. Тип утверждал, что нет бизнеса выгоднее, чем кролиководство. Он демонстрировал огромные участки, заставленные кроличьими клетками. Там всё было автоматическое — поилки, кормилки и туалеты. Всё приносило прибыль — мясо, шкура, даже отходы кроличьей жизнедеятельности. Секрет успеха был в чудо-клетках. На них коммерсант, судя по всему, и зарабатывал.

Но мы — попались.

— Это будет не просто кролиководство. Мы тоже начнём изготавливать и продавать клетки. У нас будет своя столярка и сотрудники. Будем вязать веники для бань. И собирать берёзовый сок. И разводить карпов в пруду. И производить древесный уголь в металлических бочках, — фантазировали мы.

Пашка вспомнил, что у него есть земля в Новгородской области — деревенский домик его бабушки, но она редко приезжала.

Мы встретились с кролиководом в шубе и купили две самых лучших клетки, собранную и разобранную, а заодно чертёж, чтобы научиться эти клетки собирать. Оставшихся денег нам хватило на одну крольчиху. Но её специально перед покупкой подсадили к самцам, чтобы она забеременела. Даже, как сообщил нам работник фермы, два раза сажали — для верности.

Дальше мы с Пашкой стали считать: через месяц крольчиха родит десять крольчат. Допустим, половина из них тоже крольчихи. Когда они подрастут, то родят ещё пятьдесят кроликов. А потом их будет несколько сотен. Через год можно кроликами заселить все новгородские леса! Причём лишних кроликов-самцов можно с первых дней продавать или пускать на мясо.

И мы отправились в деревню. Ехали целый день на раздолбанной «газели», которую взяли в аренду. Приехали замёрзшие и усталые, а на, месте дома обнаружили сугроб.

— Ну вот, зима-холода, выпал дятел из гнезда, — протянул задумчиво Пашка.

Мы стояли чуть не по пояс в снегу.

— Ладно, откопаем дом — и начнём бизнес-шмизнес, — решил он. — Давай искать лопату.

На следующий день мы сломали внутренние перегородки, сожгли мусор и превратили старую избу в офис. Клетку поставили во дворе. У крольчихи была собственная шуба, и холод ей был не страшен.

Попытались собрать вторую клетку по чертежу. Получалось не очень хорошо.

— Попросим кого-нибудь в деревне нам помочь? — предлагал я.

— Запомни главное правило бизнеса, — учил меня напарник. — Прежде чем поручать дело другим, нужно самому в нём разобраться. К тому же, какие в деревне работники? Алкоголики одни, «ручки-ножки стали зябнуть, не пора ли нам дерябнуть». Лучше будем возить китайцев.

— Эй, город, поддержи село чем не жалко! Вам молоток не нужен? И гвозди хорошие! — к нашему дому как раз подошли местные алкоголики; в руках они держали гнутый молоток и горсть ржавых гвоздей.

— Не нужен нам молоток! Вот, возьмите полтинник и идите, — прогнал мой напарник деревенских, и обернулся ко мне: — Ну, ты видел? Таким доверишь клетки делать — так они кривые будут, как их молоток. Нет уж, сами справимся.

Но мы почему-то не справились. Клетка — не получилась.

Через неделю Пашка уехал в город, чтобы раздобыть денег. Я остался охранять крольчиху. Утро начинал с того, что проверял, жива ли она. Крольчиха косилась на меня чёрным выпуклым глазом и шмыгала носом. С каждым днём она становилась толще.

— Бизнес растёт… — с надеждой смотрел я на неё и подкладывал корм.

Вместо зарядки чистил снег во дворе. Ходил в ватнике и шапке-ушанке. И уже привык к туалету с мёрзлой дырой вместо унитаза. Еду готовил на печке. Иногда ходил к соседской бабке за молоком. У меня была только крольчиха, а у бабки — настоящая корова, приносящая прибыль. Ну и что! Бабка давно на рынке, а я — начинающий бизнесмен.

Однажды, выглянув в окно, я заметил возле клетки лису. Вытянувшись и привстав на задние лапы, она пыталась заглянуть в клетку.

— Ах ты, сволочь рыжая! — закричал я.

Прыгнул в валенки, схватил веник и выскочил во двор. Оранжевая молния пронеслась через заснеженное поле и скрылась в лесу. Почувствовав хищника, крольчиха дрожала, забившись в угол клетки.

— Не бойся, она убежала. А вернётся — мы из неё воротник сделаем! А из тебя — нет… — успокаивал я крольчиху. — Ты у нас матриархом будешь, главой рода. Мы кроликами всю область заселим, а тебя — на почётную пенсию. Морковки сколько хочешь, капусты. Клетку отдельную, благоустроенную…

Не знаю, поверила ли крольчиха, но звук моего голоса её успокоил.

Так прошла неделя. Пару раз я видел лису на поле, но близко она не подходила.

Несколько дней подряд валил снег. А потом случился ураган. Крыша скрипела и стонала. Я боялся, что старый дом развалится. Дом выдержал, а кроличья клетка — нет. Она хрустнула и завалилась на бок. Я бросился спасать крольчиху. Завернул её в рубаху и бережно отнёс в избу. Когда ветер стих, пошёл собирать клетку заново. Это была большая и тяжёлая конструкция — железки, поддоны, поилки, кормилки весили столько, что боялся, не справлюсь. Но выхода не было.

Крольчиха сидела на подоконнике и смотрела через окно, как я с уханьем и руганью пытаюсь заново собрать её дом. Уже в темноте я закончил, и вселил крольчиху обратно.

Через несколько дней вернулся мой напарник, привёз деньги и продукты. От него пахло городом.

Ночью крольчиха родила восемь крольчат. Точнее — семь, один родился мёртвый. Может, от стресса: сначала лиса, потом ураган… Мы похоронили мёртвого кролика в лесу. Хотели поставить крестик, но передумали: кролик был некрещёный и очень маленький. Такой, наверное, и в рай не попадёт. Хотя было бы неплохо: кроликовый рай, где много капусты и моркови, и никаких лис.

Выжившие кролики были розовыми, с непомерно большими головами и крошечными тельцами.

— Ты смотри на них, братцы-кролики, — причитал мой бизнес-партнёр. — Долго глаза не открывают. Может, нездоровы?

— Надо подождать. Маленькие ещё, — предположил я.

Но и сам переживал. Вдруг кролики слепые, и не смогут размножаться и давать здоровое потомство? Хотя в размножении зрение не главное, люди в темноте размножаются, и ничего — всю планету заселили.

Через две недели крольчата открыли глаза. Они ползали по клетке и досаждали мамаше. Я смотрел на них и не понимал: как можно зарезать таких милых зверьков? Ведь это чудовищно! Но я знал, что у Пашки рука не дрогнет: он в девяностых всякое повидал.

…Но однажды застал его возле клетки. Он держал одного из крольчат в руке и гладил по голове.

— Смотри, какой ушастый! — задумчиво сказал Пашка, потом мрачно посмотрел на меня. — А знаешь, чепухню какую-то мы с тобой придумали. Не хочу я их убивать. И вообще, никакой это не бизнес. Давай закроем это всё…

— А как же кролики? — спросил я.

— Отдадим соседям. Попросим, чтобы не убивали; пусть растут. Только нужно стены в избе на место вернуть. А то летом бабуля вернётся, ей наш офис не понравится.

Мы отдали кроликов соседям и уехали из деревни.

★ ★ ★

Целый день поблизости грохочут взрывы. — Парни, укрытие не покидать! Прилёты идут! — кричит начштаба Назар. Начался штурм укреплённого посёлка Яковлевка, который наши войска не могли взять с конца лета. Штурмуют его то ли в четвёртый, то ли в пятый раз. Молодёжь в приподнятом настроении: теперь точно возьмут! Ветераны кривят лица: не возьмут, только парней положат.

Противник, накопивший серьёзные силы, совсем рядом. В последние дни линия фронта сдвинулась к нашим позициям, и это вызывает тревогу.

— Лиман взяли, могут и нас в коробку закрыть… Будем здесь как в августе 2008-го, когда наших прямо в части обстреливали…

Если попадём в окружение, будем пробиваться с боем. Но пока что в атаку идут наши.

Мы с Туристом заступаем на дежурство на КПП. Я недавно приобрёл у каких-то ребят бронеплиты 4-й степени защиты. Они вставляются в разгрузку и защищают грудь и спину. Плиты обошлись недорого: 5 тысяч за пару. Не натовский бронник, но хоть что-то. Они стальные и тяжёлые, я хожу в них постоянно, чтобы привыкнуть. В разгрузке 8 магазинов, к ней подцеплена аптечка, служебные сумки и фляга с водой. Всего выходит около 20 килограмм. Как рыцарские латы, осталось только шлем найти. Я пробовал подтянуться в разгрузке, но отказался от этой затеи. Турник во дворе и так опасно изогнут: раньше на нём упражнялись парни тяжелее меня.

Мне рассказывали историю про бойца, который боялся ранения в грудь. Он раздобыл самую тяжёлую и прочную бронеплиту, воткнул её в разгрузку и с ней ходил, несмотря на тяжесть. И однажды в неё действительно попал танковый снаряд. Плита выдержала удар! Её даже можно было использовать снова. Но от самого бойца, к сожалению, ничего не осталось.

Я всё же надеюсь, что мне снаряд в грудь не попадёт. А если попадёт, то это смерть быстрая и безболезненная, как поцелуй Судьбы: собирайся, твоя очередь лететь в облака!

Турист пришёл на КПП налегке, с одним автоматом. Враг ещё не проник в город. Что может случиться?

Но в воздухе ощущается напряжение. Командиры нервничают, слишком часто въезжают и выезжают машины.

Мы записываем в журнал всех, кто пересекает КПП, и сообщаем в штаб по рации.

В какой-то момент рация оживает — требует сообщить, всё ли у нас в порядке. Турист отвечает, но нас явно не слышат, задают вопрос снова. Мы пытаемся вызвать штаб, но уставшая за день рация работает только на приём.

Думаем, что хуже: оставить на время пост или держать в неведении командиров? Договариваемся, что Турист сходит в штаб, чтобы доложить всё лично и заменить рацию на рабочую.

Из штаба он возвращается мрачный, в полной разгрузке и с новой рацией:

— Наорал на меня. Говорит, что мы здесь в смартфонах сидим, рацию не слышим. И без разгрузок ещё… А если нападение — отстреливаться, говорит, чем будете? Он сказал: до талого будете на посту стоять.

— Кто сказал?

— Медведь. Белуга уехал раненых забирать. Медведь его замещает. Нервничает. Штурм тяжело идёт, — Турист мрачно сплёвывает.

Стоять «до талого» значит — неопределённо долго. Не два часа, как положено, а пока весна не придёт и трупы не оттают. Нас наказали за то, что у рации сей аккумулятор. И за то, что вражеский укрепрайон не получается взять, и ночью в город поедут машины с ранеными и убитыми…

— Парни, вас на посту оставляют. Медведь все смены отменил, — выходит к нам Тайга. — Вы чего натворили?

Тайга приносит нам чай и пирожки из гуманитарной посылки — до весны времени много, не сидеть же голодными. Из сумерек выныривает бродячий шелудивый пёс, смотрит на нас умными глазами. Даём пирожок и ему. Пёс проглатывает его в один укус, ложится на дорогу и яростно чешется.

Пёс прибился к располаге давно. Он хотел служить в нашей части, сразу догадался, где находится КПП и стал его охранять. Кто-то из бойцов построил ему деревянную будку и подкармливал. В обычное время пёс лежал на дороге, строго осматривая въезжающие машины и входящих людей, — и был страшно доволен. Но всё время чесался, нервируя сменяющихся часовых. А горячей воды, чтобы отмыть его, в располаге не было.

В другой день мы с Туристом вот так же стояли на КПП. В тот день ждали генерала, и нас, часовых, несколько раз предупредили, что проезд нужно открыть заранее, а кортеж ни в коем случае не останавливать. Но пёс этого не знал, с дороги не уходил и собирался обнюхать генерала, как и всех прочих.

«А-а-а, застрелю эту чесотку!» — разволновался и раскричался тогда Белуга. Но угрозу не выполнил. Пёс в тот раз обиженно покинул КПП и потрусил охранять стоящих по соседству вагнеров. А теперь вернулся обратно.,

…В шесть вечера нас не меняют. И в восемь тоже. И в десять.

Тяжёлые плиты давят на плечи, но я им благодарен. В бою — пригодятся. А я привыкну к их весу и не буду замечать.

Когда я устаю, сажусь на ящик с землёй. Из этих ящиков сложена стена и будка КПП. Если из гранатомёта по нам выстрелят, ящики разлетятся. Но от стрелкового оружия — защитят.

Когда подъезжает очередная машина, мы принимаем строгий вид, светим на водителя фонариком, сообщаем в штаб.

— Куда ты светишь?.. Твою налево!.. — ругаются командиры из машины.

Будто мы должны узнавать их в темноте — по шелесту шин, наверное. Но пусть лучше ругаются, чем проедет диверсант. Часовой на посту — лицо неприкасаемое. Если что, может и на землю положить. До выяснения.

Иногда рация ловит разговоры соседей. Говорят: штурм закончился без результата. И мы, и противник понесли потери.

— Остатки группы Хамида, построиться внизу! — бубнит рация.

Это не наша рота, но парней жалко. Вдали видны суетливые огоньки фонариков и фары грузовиков. Видимо, подвозят раненых.

Небо — чистое, звёздное. Прилёты прекратились, и стало тихо. Из-за деревьев поднимается луна.

На КПП появляется чёрный кот. Покрутившись рядом со мной, он, цепляясь когтями за разгрузку, забирается мне на плечо, устраивается там и мурчит. Некоторое время я так и стою — с котом на плече и с автоматом, но потом кота снимаю: на посту не положено.

Кот не обижается, и ложится на пустое кресло. По забору из ящиков приходят ещё два кота, и тоже устраиваются рядом. Не военная часть, а театр Куклачёва!

В городах, по которым прошлась война, много брошенных домашних питомцев, и военные — единственный источник пропитания для них. Популярный в соцсетях образ бойца с котом на руках — не преувеличение. Точнее было нарисовать, что котов — целая стая.

В полночь за нами, наконец, приходят:

— Смена! Идите отдыхать, парни!

Мы простояли на посту 8 часов.

Почти все в располаге уже спят, а немногие бодрствующие вполголоса обсуждают результаты неудачного штурма. В соседней роте потеряли 15 человек… Потерь могло быть меньше, но враг попал в БТР, вывозивший с поля боя раненых; все погибли.

В нашем закутке вместо ночника горит синяя новогодняя гирлянда, и это придаёт комнате таинственный вид.

Наскоро перекусив, ложимся спать, не раздеваясь: разбудить по боевой тревоге могут в любой момент.

★ ★ ★

Поздним вечером мы с женой сидели на кухне нашего вьетнамского дома.

На террасе за дверью покачивалась на ветру пучеглазая вяленая рыба и несколько бледных кальмаров, которых выловила на удочку жена. Во дворе трепетали листьями кусты с красными шишками цветов; я сам привёз их на мотороллере из ближайшей цветочной лавки и посадил в проломах между бетонными плитами — для красоты. У входа в сад тренькали метровые трубки колокольчика, купленного в буддистском монастыре. Наша жизнь в курортном поселке Муйне казалась комфортной и благополучной.

— Слышишь?! — приподнялась с плетёного кресла жена.

Издалека донёсся жалобный писк. Потом затих, но через пару минут раздался снова. Писк был настойчивый, будто кто-то возмущённо кричал Вселенной: «Я здесь, я один, почему, про меня забыли?!». Вселенная невозмутимо ответила треском цикад, звяканьем колокольчиков и хрюканьем свиней с ближайшей свинофермы.

— Он давно кричит. Кажется, я вчера его слышала. Это, наверное, котёнок, совсем маленький, — сказала жена. — Пойдём его искать?

Мы вышли во двор. Пронзительные жалобы на несправедливый мир доносились из-за забора соседнего дома. Соседи, какие-то иностранцы, появились здесь всего один раз, на Новый год. В прочее время дом пустовал.

Я осмотрел забор: высокий, надёжно защищавший дом от грабителей. Глухие ворота были заперты. Что делать? Лезть в дом спасать котёнка? Незаконно! Вызвать вьетнамскую полицию? Но кто приедет в поздний час, да ещё ради бездомного котёнка?!

Существо продолжало пищать. Жена с надеждой смотрела на меня. Я положил под ноги несколько кирпичей, забрался повыше, схватился руками за край забора и подтянулся наверх. Прыгать пришлось наугад в темноту; я надеялся, что на земле не лежат бутылочные осколки или колючая проволока. Приземлился в траву. Крики раздавались совсем близко. Осторожно шагая между кустов, я пошёл к дому.

Среди скопившегося на крыльце хлама лежал крошечный комок. Это был котёнок нескольких дней от роду, у него едва открылись глаза. Мамы-кошки рядом не было; наверное, забыла его, или с ней что-то случилось. Котёнок был-голодным и вопил без остановки.

Я взял дрожащее тельце в руку и понёс к забору. Осторожно передал жене и спрыгнул вниз. При свете лампы мы рассмотрели это существо, сморщенное и несчастное.

— Кажется, это мальчик! Нужно его накормить, — сказала жена. — Он хочет молока.

Молока в доме не было. Может, йогурт? Я налил белой жижицы в блюдце, обмакнул туда палец и попытался намазать котёнку пасть. Тот уворачивался и йогурт есть не хотел.

— Запрём его на кухне. Завтра что-нибудь придумаем, — решил я.

Оставил немного йогурта в блюдце, и мы пошли спать.

Но выспаться не удалось. Одуревший от голода котёнок ползал по кухне и вопил так отчаянно, что измучил не только нас, но и вьетнамских соседей с другой стороны дома. Среди ночи раздался грохот: в крышу нашей кухни прилетел камень. Но я не стал устраивать русско-вьетнамскую войну и кидаться камнями обратно. Запер котёнка в туалет, а рано утром поехал в посёлок за молоком.

Молоко продавалось только ароматизированное в маленьких упаковках — с ванилью, клубникой или шоколадом. Взял несколько упаковок на выбор, пусть сам решает. Вернулся домой и налил молоко в блюдце. Но тот не умел лакать и не понимал, что от него хотят. Я макал котёнка в блюдце, мазал ему нос, пытался кормить из ложки, показывал язык. Через полчаса возни вся кухня была в сладком молоке, но внутрь кота оно не заливалось. Если бы мне выдали верблюда и попросили засунуть его в угольное ушко, то, вероятно, это было бы проще. Может, коту не нравится сладкое? Но другого нет.

— Этак ты, дружище, не выживешь!

«Что, если попробовать клизму?» — подумал я. Буду заливать молоко тонкой струйкой, к тому же кончик клизмы будет похож на сосок вьетнамской кошки.

Завёл мотороллер и поехал в аптеку.

— Дайте клизму!

— Что?

— Ну, клизму. Проблемы с желудком. Когда съел плохое. И тошнит. В туалет хочется. Её сзади втыкают. Круглая такая, с хвостом.

Знания вьетнамского не хватало, пришлось объяснять знаками. Продавцы хохотали, но клизмы у них не было.

Наконец, в одной из аптек мне повезло. Там была пластмассовая детская клизмочка с уже залитым внутрь лекарством. Я выпрыснул жидкость в траву и промыл клизму.

— Сэр, не желаете 20 грамм ванильного? — наставил пластмассовое орудие на котёнка.

Тот попятился. Но отступать было некуда. С клизмой дело пошло. Котёнок не смог увернуться, и ему пришлось напиться молока. В тот день он не орал, а тихо заснул, свернувшись в сытый пушистый комок.

Спустя пару дней котёнок и клизма стали лучшими друзьями. Он обнимал её, спал с ней и вылизывал её.

— Отдай, отдай! — тянул я клизму, чтобы снова наполнить её молоком, на этот раз — клубничным; но котенок цеплялся за неё лапами и не отпускал.

Вскоре он научился пользоваться блюдцем. А затем я решил, что пить одно сладкое молоко для котёнка вредно, сунул существо за пазуху и понёс на рынок, чтобы поискать другой еды.

— Миу-миу! Кот! Кот! — развеселились вьетнамские торговки.

Они же придумали ему имя — Чуп-чуп, что можно перевести как Царапка. Торговки собрали мешок рыбных потрохов и голов, и я сварил Чуп-чупу первый в его жизни суп.

Котенок наелся ухи, но потом пошёл в угол, обнял и лизнул ненужную уже клизму. Что-то он видел в ней родное, материнское.

Чуп-чуп освоил дом и сад, устроил подкоп под мой любимый куст с красными шишками, научился забираться на манговое дерево, выяснил, где находятся границы нашего участка и где хранят продукты соседи.

Через месяц мы с женой покинули Вьетнам. Сдали дом нашему товарищу. К дому прилагалось обременение — подросший кот. Товарищ обещал кота кормить.

Вскоре он прислал нам снимок здоровенного чудовища пиратского вида. Сиротинушка Чуп-чуп уже не гулял одиноко по саду, а носился по берегу моря, самостоятельно ловил крабов и воровал рыбу у сердитых вьетнамских рыбаков. На всём побережье Южно-Китайского моря не было кота отчаяннее.

★ ★ ★

Утреннее построение в коридоре располаги.

С передовой вернулся Белуга. Вид у него усталый и сердитый.

Ротный ругает тех, кто распространял слухи о потерях. Ругает ЛНР-овцев, которых в критический момент не оказалось на позиции: по рации они утверждали, что находятся там, а после выяснилось, что «там» — это в пяти километрах в стороне. Ругает снайпера-татарина с позывным Киллер, который перешёл в соседнюю роту, потому что торопился принять участие в штурме.

— Падать надо было и лежать! — кричал Белуга. — А он — стоял! Теперь «двухсотый». Вам говорю: если не научитесь падать, враг научит. Но для вас поздно будет!

Расходимся подавленные.

Под иконостасом в конце коридора зажигают свечи в память об убитых. Татарин был мусульманином, но всё же нашим товарищем.

На войне грустить нельзя. И даже запрещено.

От грусти нас отвлекает Тайга, появившийся с хорошими новостями: на крыше высотки в соседнем дворе ловится телефонный сигнал и даже есть интернет. Одно время связь отключали в этой части республики, чтобы не пользовались наводчики. Теперь включили снова.

Надев разгрузки и снарядив автоматы, мы отправляемся обновлять мессенджеры, которые молчали три недели.

Подниматься на полуразрушенную высотку нужно пешком по заваленной мусором лестнице: лифт не работает. В броне идти тяжело, но я это воспринимаю как тренировку. Зато в бою смогу в ней бегать и прыгать.

Командиры предупреждали не толпиться наверху — враг засечёт активность, и в высотку прилетит снаряд. Но на верхнем этаже оживлённо. Бойцы не только из нашей, но и из других рот собрались, чтобы лично увидеть это чудо — интернет. Чудо, как часто бывает, явлено не всем. Нужно долго махать телефоном в воздухе, переходя от одного пролома в стене к другому, чтобы зацепить сеть и получить сообщения из дома. О том, чтобы зайти на какой-нибудь сайт, нет и речи.

После нескольких неудачных попыток я отправляю жене свою фотографию в военной форме. И тут же получаю от неё сообщение: «Ты — вся моя жизнь». Сердце сжимается. Я знаю, чего стоят моей жене эти слова. Сдержанная и избегающая всякого пафоса, она никогда не говорит даже простого «люблю». Ещё я знаю, что обязательно должен вернуться. Если погибну, то загублю сразу две жизни — свою и её. Но нельзя давать чувствам воли, иначе можно испугаться за свою жизнь — и отступить перед опасностью. Будь что будет. Судьба сама распорядится моей жизнью лучшим образом. Если буду достоин, вернусь домой героем. А если недостоин, то и возвращаться стыдно.

Больше я никому не пишу и не звоню. Брожу среди обломков штукатурки и торчащей из стен арматуры, слушая, как бойцы что-то втолковывают родственникам: обсуждают семейные дела, решают деловые вопросы. Мне всё это кажется малозначимым.

— А давайте позвоним Веронике! — неожиданно предлагает Барон, вспомнив девочку, написавшую письмо солдатам. — Я телефон записал.

Это хорошая мысль.

— Привет, Вероника! Это солдаты с фронта звонят! Ты нам письмо прислала с рисунком и игрушку, помнишь? Спасибо тебе!!! — наперебой кричим в трубку, боясь, что связь прервётся.

— Ой! — испуганно отвечает девочка. — Пожалуйста!

Спускаемся уже спокойными и собранными. Зачем мы здесь? Зачем наши товарищи гибнут? Ради близких. И ради этих детей. Чтобы росли и не боялись восставших из гробов фашистов. Наши деды заколотили их туда крепко. Добренькие «партнёры» больше семидесяти лет занимались некромантией, чтобы воскресить эту нечисть. Но ничего, загоним оживших мертвяков обратно.

★ ★ ★

Возвращаясь в располагу, замечаю в соседнем дворе местных жителей. Мужчина средних лет раскручивает электрический провод, на лавочке рядом сидит женщина, греется в лучах тщедушного осеннего солнца.

Возле крыльца устроен небольшой огород с кустами смородины, здесь же — самодельная душевая кабина: канализация в доме не работает, как и электричество.

Я не спеша подхожу к гражданским, надеясь, что не напугаю их. Вид у меня устрашающий: автомат, разгрузка с кучей магазинов, всклокоченная борода — дресс-код и корпоративный стиль «Ахмата».

— Здравствуйте. Что вы делаете?

— Так это… ваши согласились нас к генератору подключить. Теперь у нас тоже свет будет, — отвечает мужчина.

Электрический свет! А как же маскировка?! Но стёкла в доме отсутствуют, оконные рамы затянуты коврами: свет не пробьётся.

— Что-нибудь вам нужно? Продукты, вода?

— Продукты есть. Гуманитарку на той неделе раздавали. Воду военные привозят.

Я обещаю принести ещё продуктов, но разговор не клеится. Я стесняюсь гражданских, а они меня побаиваются: мало ли, ходит, интересуется, а потом проблемы начнутся.

Мне хочется расспросить их о жизни, об отношении к войне, к приходу России, о том, как пережили штурм города. Но когда вооружённый человек задаёт вопросы, это не интервью, а допрос. И я заранее знаю, что мне ответят что-то односложное, осторожное.

Однажды на курсы известного российского фотографа, проводившего мастер-класс в Африке, пришёл богатый студент. Он буквально воспринял совет найти «фиксера» — местного авторитетного человека, способного провести в деревню и договориться с местными жителями о съёмке (иначе селяне могут оказаться не слишком приветливыми). В качестве фиксера студент (деньги позволяли!) нанял местного криминального авторитета, чуть ли не полевого командира. Съёмка аборигенов выглядела так: вооружённые люди выбивали дверь хижины, вытаскивали несчастного жильца во двор и кричали: «Снимайте, сэр! А ты не шевелись, гад, а то убьём!». Студент сам был не рад тому, во что ввязался, — но было поздно, приходилось фотографировать…

Такого интервью я не хотел бы. Но женщина не против поговорить с солдатом:

— Живём неплохо. Нас в доме четверо. Мы вдвоём, ещё мужчина этажом выше и дед в соседнем подъезде.

— А обстрелы?

— Мы привыкли. Когда штурм был, хоронили людей из нашего подъезда прямо здесь — в огороде. Ну, так… слегка засыпали землёй, как могли. Когда лето началось, запах пошёл, пришлось перезахоранивать. А сейчас ничего, спокойнее.

Находиться на линии фронта даже военному тяжело, а для мирных жителей — это трагедия. И всё же некоторые отказались уезжать. В городе их около четырёхсот человек. И ещё двести в ближайших к городу деревнях. Ни магазинов, ни транспорта, ни электричества, ни связи. И диктат военных: в том смысле, что ты для них — помеха. Носятся танки и тяжёлые самоходные установки, а ты крутишься на своём велосипедике с сумками, рискуя попасть под гусеницы.

— Многие в Луганск уехали или в Россию. Но мы не можем. Если уедешь, назад не пустят: особая зона. Квартиры наши пропадут. Пока здесь живём, нас не трогают.

Отчасти их можно понять. Уедешь — останешься без жилья, без имущества, без работы. А если ты мужчина, в республиках тебя сразу мобилизуют и отправят на фронт. Будешь так же жить под обстрелами, но не дома, а в холодном окопе.

На воротах домов и на дверях квартир, где остались жильцы, пишут большими буквами: «Здесь живут люди». Это для солдат, которые ходят по домам, ищут материалы для обеспечения быта: полиэтиленовую плёнку для блиндажей, ковры для утепления подвалов, доски, дрова для печи.

Обеспечение быта — задача естественная и законная. Но мародёрство запрещено законом. Был случай, когда солдат решил прихватить в подарок жене шубу. Подержанную, зато норковую. Сунул в рюкзак, а на границе с Россией его остановили сотрудники ФСБ — и солдат поехал не домой, а в тюрьму.

Ещё строже относятся к мародёрству среди гражданских — застрелят на месте. Потому что непонятно, кто рыскает по чужим квартирам, — вор, диверсант, шпион? В любом случае — враг, а на выяснение подробностей нет ни времени, ни желания.

— …Когда зачистка была — я напугалась! — вспоминает женщина. — Чеченцы по подъездам. ходили. Я на кухне готовила, вдруг входная дверь вылетает от удара, а на пороге — огромный бородатый чеченец. Затвор передёргивает и кричит: «Выходи, мародёр!». Я в переднике с кастрюлькой из кухни выглядываю, плачу: «Я не мародёр. Я здесь живу». А он: «Ой, извините, пожалуйста. Я сейчас всё починю». На место дверь поставил и ушёл.

Надписи «Живут люди» украшают два подъезда — их и соседнего, где живёт дед. Никто из солдат в эти подъезды не заходит, чтобы не беспокоить людей.

Но и гражданские не ходят в чужие дома, чтобы не рисковать. С верхних этажей ближайшей 9-этажки ловится сотовая связь. Но наверх ходят только военные, а гражданские остаются без связи.

— У меня в том доме тоже квартира была, — вздыхает женщина, кивая на нашу «телефонную» 9-этажку. — Танк мимо проезжал и выстрелил в дом. Зачем? Я не знаю. Боевых действий уже не было. Может, для тренировки? Нет теперь квартиры.

Фасад дома и правда раскурочен, но, кажется, тут стрелял не один танк, а целое танковое соединение. Во многих квартирах нет стен, кое-где обрушились перекрытия.

Я заходил в такие квартиры — жуткое зрелище. Выбитые окна, кирпичи, перемешанные с обломками мебели. Кое-где сохранились остатки прежней жизни: фотоальбомы, книги, старые удостоверения. В одной из квартир заметил на полу диск с видеоуроками танцев живота. Почему-то этот диск тронул меня больше, чем старые фотоальбомы. Здесь жила молодая девушка, мечтала, что будет танцевать восточный эротический танец, училась этому. А теперь в квартире — только пыль, мусор, болтающаяся на одной петле дверь и провал вместо окна. Мне хотелось верить, что девушка успела уехать, а не закопана в огороде.

— Да что говорить! Тяжело живётся. Сначала нацисты пришли, потом — ваши. Когда штурм был, еле выжили. Сейчас ещё холода начнутся. Утепляемся: печку в квартире поставили, дровами запасаемся. А об имуществе — чего жалеть? Живы — и слава богу! Уезжать всё равно не будем. Некуда нам. Да и не хотим.

На следующий день, взяв из нашего пайка «волшебный» чёрствый хлеб, тушёнку, доширак, растворимое пюре, приношу большую коробку с продуктами мужчине и женщине с лавочки.

— Вот, держите. Зима будет долгой. Пригодится.

Они молча берут коробку и уносят в дом.

★ ★ ★

Православная церковь в районе Гленайрис представляла собой мрачное готическое сооружение со стрельчатыми окнами. Здание осталось от англикан. Внутри было людно. Служба шла на трёх языках: русском, греческом и сербском. Три священника совершали обряд, вступая один за другим.

Сюда пришли верующие и неверующие. Для русской общины Мельбурна эта церковь была единственным местом в городе, где можно было встретиться и познакомиться друг с другом. Да ещё, может, пара русских ресторанов, дорогих и суетных.

Я дождался окончания службы и подошёл к русскому священнику.

— Нельзя ли у вас в церкви переночевать?

— В церкви? — удивился он. — А что так?

— Я сегодня приехал в Мельбурн. Денег нет, в городе никого не знаю. Мне бы осмотреться, может, работу найду.

— В церкви я тебя оставить не могу, нет таких полномочий, — задумался батюшка. — И домой не приглашу. Домишко маленький и детей ватага. Но помочь смогу. Есть человек, у которого можно остановиться. Он не против будет, один в трёх комнатах живёт. Только есть проблема: пьющий он. Я ему жильцов посылаю, чтобы в запой не ушёл. Человек неплохой, но как выпьет — дураком становится. Не испугаешься? Ну, смотри… Эй, Дударев, подойди…

Так я познакомился с Дударевым и поселился в его трёхкомнатной квартире в социальном доме. Старая неуютная многоэтажка, больным зубом торчащая посреди ухоженного района, была архитектурным позором Мельбурна. Ходили слухи, что её скоро снесут, но у властей не хватало духу. Было непонятно, куда девать жильцов?

В доме жили безработные, инвалиды, гомосексуалисты и маргиналы, получившие жильё бесплатно от австралийского правительства. Многие приехали из бывшего СССР: украинцы, молдаване, евреи, грузины. Был даже русский из Харбина. Рядом с домом висела табличка с надписями на английском и — крупными буквами — на русском, призывавшая жильцов не мусорить и не портить городское имущество.

На окнах дома стояли решётки до самой крыши. Не для защиты от воров, а чтобы жильцы не выбрасывались из окон. Пару раз это случалось, и власти решили вопрос радикально: теперь дом напоминал тюрьму.

Рядом с домом стояли украденные тележки из супермаркета «Таргет». Супермаркет как мог воевал с беспокойными жильцами: собирал за аренду тележек монеты, пристёгивал цепями, грозил штрафами. Но всё было бесполезно. Жильцы социального дома перекусывали цепи кусачками, монеты выковыривали из монетоприёмника, а штрафы не платили. В итоге магазин нанял сотрудника, чтобы тот ходил к социальному дому и забирал брошенные тележки.

Мы вызвали лифт. С нами вошёл худой улыбающийся австралиец с крошечной собачкой на руках.

— Хелло! — крикнул ему Дударев и громким шёпотом мне: — Видел гомика? Им здесь хорошо живётся, на государственные-то денежки…

Безработный Дударев тоже жил неплохо. У него была огромная бесплатная квартира и парковочное место под окнами. Приличный автомобиль ему достался почти даром: старую машину в Австралии продать невозможно. Наоборот, придётся заплатить деньги за её утилизацию. Поэтому кто-то решил сэкономить — подарил машину Дудареву.

Раз в месяц Дударев ходил получать пособие. А если бы попросил, ему бы принесли деньги домой, и продукты тоже. Но Дударев не хотел, чтобы чиновники ходили к нему домой: он их недолюбливал.

Главным условием приятной растительной жизни было отсутствие работы. Стоило Дудареву заняться трудом, все блага у него бы отобрали. Пришлось бы платить налоги, отдавать деньги за аренду квартиры и парковку, покупать еду. Поэтому, как все жители социального дома, он работал изредка и нелегально. Помогал на стройке. А в свободное время, которого у него было много, пил дешёвое пиво, одну упаковку за другой.

Разделавшись с упаковкой в 6 небольших бутылочек, Дударев становился болтлив, и отделаться от него было сложно.

— Знаешь, кем я был в рашке, юноша? — преследовал он меня. — Я был врачом… хирургом… Заведующим отделением меня хотели сделать! Уроды. Я сам отказался… Не надо мне их подачек… врачи-вредители… Я в Афгане служил… в Афганистане, в «чёрном тюльпане»… Слышал про такую страну?

Дударев брал гитару и начинал петь, не вынимая изо рта сигарету. Потом бросал гитару и распечатывал новую упаковку пива.

— Все к нам в Австралию едут. Всем здесь нравится. Вот ты чего приехал? Столько русских уже, вон, справочник «жёлтые страницы» на столе лежит, видишь, толстый какой? Это только русские компании Мельбурна! Смотри, сколько вас, чертей, сюда понаехало! В справочник не помещаетесь!

Он швырял справочник в угол — и его глаза мечтательно туманились.

— К нам Розенбаум приезжал. В русском ресторане для нас пел. Потом я пел. Потом мы вместе пели. И он вот так меня обнял и говорит: ты, Дударев, — настоящий человек. Вот, че-ло-век! Два, говорит, есть музыканта в мире — ты только, и я ещё.

Дударев снова тянулся к гитаре и глухо рычал: «в Афганистане, в чёрном тюльпане…». И представлял себя стреляющим из пулемёта по своим врагам, настоящим и вымышленным, по русским и австралийским чиновникам, по коммунистам и империалистам, по бывшим коллегам-врачам, по магазину «Таргет», по соседу-гомосексуалисту и по всей несправедливости этого мира. А рядом с ним сидел воображаемый Розенбаум и смотрел на Дударева восхищёнными глазами.

Окурки Дударев тушил в бутылках с недопитым пивом, в тарелках с недоеденной едой, в вафельнице, в сахарнице или просто кидал на пол. Мне хотелось бежать из этой душной квартиры с прожжённым ковролином, с валяющимися по углам пустыми бутылками, с решётками, не дающими безответственному квартиросъёмщику выпрыгнуть в окно. Но с работой пока не получалось и деваться было некуда.

В часы трезвого просветления Дударев говорил:

— Ну, всё, довольно! Больше пить не буду. И ты меня в магазин не пускай. У меня сын твоего возраста. Мы с ним давно не виделись. И вот что: мы тебе купим велосипед. На гаражной распродаже копейки стоит. Будешь по городу на велосипеде ездить, зачем на трамвай тратиться? Здесь это дорого. С украинскими строителями тебя познакомлю. Будешь на стройке помогать. Их там целая семья. Дочка красивая, фигуристая. Вот точно, женить тебя надо! А я уеду на острова. На пляже буду валяться, загорать!

Воодушевлённый новыми планами, Дударев решал, что мою будущую свадьбу нужно отметить, — и бежал в магазин. И всё начиналось сначала: плаксивые песни, ненужные исповеди, хвастовство, презрительные комментарии по поводу знакомых.

Однажды Дударев выпил лишнего и начал буянить. Опасаясь за его и свою безопасность, я спрятал под матрас кухонные ножи.

— Ножи куда-то пропали… — озабоченно бормотал Дударев и, спотыкаясь о мебель, бродил по квартире. — Ты не видел?.. О, погоди-ка, погоди… Вот он, родимый… Смотри какой, но-жи-чек.

Он откуда-то вытащил охотничий тесак и крутил им перед моим носом.

— Отдай нож! — рассердился я.

— Боисся? — хихикнул Дударев. — Не боись.

Он допил ещё одну бутылку и рухнул на пол.

Нож выпал из его руки, я подобрал его и спрятал под матрас к остальным. Поднял уснувшего Дударева и уложил на диван. Потом вздохнул — и начал собирать вещи, чтобы навсегда уехать из Мельбурна.

★ ★ ★

Мы снова на боевом задании.

Десять человек из нашей группы ушли на позицию в лесопосадку. Мы пятеро — в резерве, и должны позже сменить тех, кто простудился, промок, устал и нуждается в отдыхе в подвале. Остальные останутся в окопах всю неделю. Не так плохо: свежий воздух, красивый пейзаж. Главное, взять тёплые вещи: по ночам температура ниже нуля.

В подвале нервно и многолюдно. На «Урале» приехала ещё одна группа в 15 человек — взвод Гордея. Парни забились в подвал, но свободных мест на стульях, лежанках и ящиках не осталось, они садятся на собственные рюкзаки. Тесно, как в тамбуре электрички.

Бубнят рации. Говорят, противник пошёл в атаку. Не с нашей стороны, а у соседей.

Из подрулившего к дому БТР высовывается Медведь:

— У нас прорыв! Быстро все собрались, поехали! И вы тоже! Вещи не берите!

Наша группа сейчас на другой позиции, у нас приказ Ставра оставаться в резерве. Но Медведь — вышестоящий командир, нужно подчиняться.

Я забираюсь на броню, ухватившись за железную скобу. Пока устраиваюсь удобнее, БТР резко сдаёт назад. Едва успеваю отдёрнуть ногу — железным бортом машина чиркает по столбу. Ещё чуть-чуть, и ногу бы оторвало. У водителя БТР нет зеркал заднего вида, и вряд ли он задумывается о такой мелочи, как бетонные столбы. Особенность езды на бронемашине в том, что на ней можно ездить без правил.

Я выдыхаю. Отправляемся в бой. Нужно сосредоточиться и быть внимательнее.

БТР, выпустив клуб чёрного дыма, рвёт с места в карьер.

Едем на броне, все в штурмовом камуфляже и оливковых балаклавах. Машина бойко несётся по выбоинам дороги. Погода — хорошая, солнечная.

Посёлки, которые мы проезжаем, можно было бы назвать живописными — будь в них хотя бы один неразрушенный дом. Пахнет гарью. В стенах и крышах зияют проломы. Впереди слышен грохот пушек.

Пару раз навстречу попадаются хмуро бредущие солдаты. То ли ранены, то ли возвращаются на отдых.

Куда именно едем, сколько времени там проведём, что будем есть и пить, как ночевать без спальников, — эти вопросы второстепенны. Разберёмся на месте.

БТР пересекает поле и останавливается недалеко от лесопосадки.

Здесь идёт бой. На поле вокруг нас взлетают фонтаны земляных брызг от прилётов артиллерии и миномётов противника.

— Приехали! Прыгайте!

— Куда бежать-то? — в ошеломлении кричит кто-то, спрыгивая на землю под рёв снарядов.

— Туда, к посадкам!

Часть вещей в суматохе падает на землю, в том числе труба ПТУРа. У меня мелькает мысль подобрать её, но рядом бахает ещё один взрыв, и я решаю, что лучше вернусь за ней позже. Мчусь со всеми в сторону лесопосадки и спасительных окопов.

БТРы разворачиваются и уезжают. Выскочивший из посадки офицер с рацией машет руками и орёт им вслед:

— Сто-о-ой! Куда, сссуки?! Назад! На войну!

Но бронемашины торопятся прочь от обстрелов, полагая, что приказ они выполнили, пехоту доставили, и можно возвращаться на базу. Офицер яростно кричит в рацию, угрожая невидимому собеседнику и требуя, чтобы техника вернулась в бой.

Эх, танкисты, в каком баке с соляркой утопили вы свою смелость?!..

Мы добегаем до посадки. Вокруг свистит и взрывается.

Пригнувшись, продираюсь через ветки. Бойцы разбегаются кто куда, прячутся в окопах. Присоединиться не к кому, и я лишь надеюсь, что бегу в нужную сторону.

Система окопов — не сплошная, а рваная, как азбука Морзе. Окоп подлиннее, окоп покороче. Добегаю до глубокого капонира, в котором поместилась бы пушка или танк.

— Давай к нам, брат! — кричат оттуда.

Прыгаю в глубокую яму. В ней сидят несколько человек, прижавшись к земляной стене. Они двигаются, позволяя мне тоже вжаться в землю. Прилёты оглушительные, и так близко, что после каждого взрыва на нас сверху сыпется глина.

Мимо бежит солдат с выпученными глазами.

— Сюда, сюда!

— Мужики, водички попить нет? — задыхаясь от бега, просит он, вытирая пот.

— Бутылку в углу возьми.

На земле лежит измазанная в глине пластиковая пятилитровка, на дне которой плещется вода.

— О! И ты здесь! — в капонир прыгает Алекс. — Нам дальше нужно бежать, до самого конца.

Парни недоверчиво смотрят на Алекса: неужели найдётся сумасшедший, готовый выпрыгнуть из укрытия и бежать дальше? Но Алекс высовывает наружу голову в каске, осматривается — и ползёт вперёд. В нём ни страха, ни мальчишеского восторга. Скорее — оживлённая деловитость. Наконец пошла нормальная работа!

Алекс из города Камышина. Записался в «Ахмат», потому что потерял военный билет и не мог пойти служить через военкомат. Успел повоевать под Рубежным, в Северодонецке и Лисичанске. Опытный боец и знает, что делает.

— Удачи вам, парни! — я отправляюсь вслед за Алексом.

— Береги себя! — раздаётся вслед.

Мой товарищ уже скрылся. Часть пути ползу на четвереньках по неглубокому окопу, который мне по пояс. Когда окоп заканчивается, приходится нестись по посадке бегом. Лишь бы не наступить на «лепесток»!

Взрывы рядом. Ныряю лицом в землю. Вроде не задело. Поднимаюсь и, стряхнув с рук грязь, бегу дальше.

Снова начинаются окопы. Они вырыты зигзагом: если внутрь залетит мина, то осколки разлетятся не по всему окопу, а только по одному углу.

За поворотом встречаю группу людей. Среди прочих, в земляной нише сидят Гога и Снежок. Хорошо, что вместе. Значит, пулемёт и боекомплект к нему не разбежались по разным участкам фронта. Здесь же Алекс.

— Ранило меня! — усмехается он. — Один осколок в банку с энергетиком попал. Она в кармане куртки лежала, весь энергетик вытек. И ещё мелкий осколок в поясницу воткнулся. За ранение теперь деньги дадут.

Сзади на его штанах расплывается небольшое красное пятно.

— За такое не дадут… — Гога скептичен. — Слишком лёгкое.

— Дадут! Судиться буду, — ворчит Алекс. — Ладно, я дальше.

— Давай. Мы пока здесь посидим… — чешет бороду Гога.

Он прав: пулемётчику не стоит под обстрелами бегать. Лучше укрепиться и ждать.

Я следую за Алексом. Ползти и бежать в броне тяжело, поэтому немного отстаю.

Страха нет, действую на автомате, будто по заложенной программе. Вот здесь нужно нестись бегом, а здесь — падать на землю и лежать. Есть задача: дойти до позиции и укрепиться. Есть цель: не допустить прорыва врага. Всё понятно.

Запрыгиваю в очередной капонир. Там тоже прячутся люди. Взрослые дядьки в камуфляже, касках и бронниках жмутся друг к другу при каждом выстреле.

— Привет, мужики! Вы здесь Алекса не видели? Крупный ахматовец в каске!

— Видели. Дальше побежал.

— А сами откуда? Из какой части?

— Мы… от министерства обороны.

— А-а-а… Понятно, — отвечаю я, хотя ничего не понятно.

— Зэки мы, — сопит дядька постарше. — Траншеи копаем. Сказали, что освободят через б месяцев. Обещали, что только хозработы будут… В гробу я видал такие работы!..

— Не бойтесь, мужики. Всё нормально будет!

— Вам легко говорить, вы профессиональный военный…

Я даже радуюсь. Ну, а что? На самом деле военный. Спецназовец, штурмовик!

— С той стороны поля снайпер работает, — предупреждают меня.

— Во весь рост не вставайте. Лучше вот так, поближе к земляному валу, коленями на песок. Вас из-за куста будет не видно.

Зэков жалко. С одной стороны артиллерия и миномёты лупят, с другой — невидимые снайпера… «А в тюрьме сейчас обед…»

— Ничего. Несколько дней назад страшная мясорубка была, и то выжили! И сегодня продержимся, — говорит пожилой зэк. — Я погибшего помогал выносить, татарина…

Может, это был наш Киллер?

— Всё, парни, я побежал. Держитесь!

Зэки одобрительно смотрят мне вслед. Ну, или мне так кажется.

★ ★ ★

Я иду вперёд и чувствую себя благословлённым на бой бывшими заключёнными. В России нетрудно пересечь границу между грехом и праведностью. Что в одну, что в другую сторону. Когда-то эти парни оступились — и теперь искупают прошлые ошибки кровью, живут в окопной аскезе, в труде, посте и молитве. Что ещё остаётся, когда по окопу стреляет танк? В любой момент они могут погибнуть. Русские люди, не идеальные, а всё же — свои. И вот я, «профессиональный военный», иду вперёд, чтобы защитить их тоже.

В поле за посадкой идёт танковый бой. Украинский танк обстреливает наши позиции. Иногда на поле выскакивает наш БТР, проезжает вперёд, стреляет в сторону вражеского танка, а потом уносится прочь. То ли дразнит и провоцирует, пытаясь вытащить противника под огонь наших гранатомётчиков, то ли надеется сбить с назойливого танка гусеницу и хотя бы так остановить его.

Дожидаясь затишья, я перебегаю от одного укрытия к другому. Начинается новая система траншей, и на одном из перекрёстков я попадаю в пробку. Там сгрудились солдаты. Часть из них прячется в небольшом блиндаже с крышей из деревянных брёвен, другие пытаются укрыться в вырытых в земле «лисьих норах» или просто сидят и стоят в окопах. Часть приготовилась к бою, целясь из автоматов в сторону, откуда звучат выстрелы.

— Мужики, парня здесь не видели? Ахматовца. Высокий такой, Алекс зовут.

— Не видели. Ты из «Ахмата», что ли? Говорят, вам платят дофига, — кривится один из солдат; он с комфортом сидит на краю траншеи, безмятежно курит и, кажется, не придаёт значения визгу пуль и грохоту снарядов.

— Говорят… Но до зарплаты не все доживают.

Куда же делся Алекс? Прошёл вперёд и вступил в бой? Или разведал путь и вернулся к нашим, разминувшись со мной по дороге? Если пойду вперёд, то окажусь под огнём своих же.

Совсем рядом взрываются два снаряда.

— Парни, врачи есть здесь? Человека контузило!

— Нет никого… Тащи его сюда. Или там оставь, пусть лежит. Отлежится, и ему полегчает.

Нахожу рукой аптечку; она на месте, но лекарства от контузии в ней нет… Нелепая ситуация, когда не знаешь, что делать. Командира нет, связи нет, группа разбежалась. Где наша позиция — неизвестно. Вражеский танк стреляет, но подбить его — нечем; зря я трубу ПТУРа не подобрал при высадке! И оказать первую помощь контуженному я не могу, потому что не умею…

Нужно искать своих. Два десятка ахматовцев не могли исчезнуть без следа! Вернусь назад, спрошу, вдруг Алекс в обратную сторону побежал. В траншее, забитой солдатами, и без меня слишком тесно.

Отползаю на пару десятков метров назад — и вижу, как по тропинке вдоль поля несут на носилках раненого в ахматовской куртке.

— Мужики, вам помочь?

Подхватываю ручку носилок. Один из бойцов, с рацией, — видимо, командир, — вызывает санитарную машину на «ноль». В то же место, где нас высадили утром. Если по прямой, то полчаса хода.

Тяжелораненый парень, красивый, кудрявый, лежит в полубреду, обколотый промедолом. Обе ноги и рука перетянуты жгутами, штанины и рукав красные от крови.

— Пулемётом срезало. Высунулся вперёд — и вот.

— Брат, как тебя зовут?

— Метла, — хрипит он.

Я уже слышал этот позывной. Метла был командиром отделения соседнего взвода. Солдаты часто ворчат на командиров, что те, дескать, отсиживаются с рациями по подвалам. И такое бывает. Но когда командир храбро рвётся в бой и первым падает под пулями — это тоже ни к чему.

— Держись, Метла! Всё хорошо будет!

Мы почти бежим по тропинке. От врага нас отделяет лесопосадка, но снаряды и мины пролетают её насквозь и ложатся на поле, изрытое ямами от прилётов. Здесь нам не укрыться от осколков. Слыша близкий звук летящего снаряда, мы синхронно падаем на землю вместе с носилками, стараясь не ушибить Метлу слишком сильно. Потом встаём и продолжаем бег. Если устаём, то меняемся местами, чтобы заменить правую руку на левую.

Под ноги попадается совершенно новый магазин увеличенной ёмкости для АК. На 60 патронов. Ценная вещь! Даже с патронами внутри. Кто-то обронил. Но подобрать его я не могу, так как держу носилки. Здешние окрестности — оружейный Клондайк! ПТУРы, магазины… Может, и каску себе найду?

Часть пути нужно пробежать по открытому пространству. Это очень страшно. Даже небольшой ряд деревьев кажется слабой, но защитой. А здесь ты — готовая мишень. На четверых бойцов и одного раненого враг не пожалеет снаряд. Выдыхаю и бегу, думая об одном: если убьют сейчас, мне не стыдно. Я делаю доброе дело — спасаю раненого.

Выбегаем на «ноль». К нам выходит командир разведчиков, прятавшийся в деревянном укрытии. У командира нет знаков различия, но есть рация с толстой антенной. Дорогая, хорошая, такие только у офицеров.

— Раненого принесли!

— Сейчас машина придёт. Положите в капонир пока.

— Пить… — шепчет Метла; я отдаю ему свою бутылку с питьевой водой.

По полю в нашу сторону летит санитарный УАЗ «буханка». Враг знает, что на «ноль» приезжает техника, и старается попасть именно по ней. Действовать нужно быстро. Мы хватаем носилки и бежим навстречу машине. Санитары укладывают Метлу внутрь, а нам отдают новые носилки. Мало ли кому ещё понадобятся!

УАЗ, взревев, мчится в обратную сторону. Провожаю его взглядом, переживаю. Несколько раз на поле взвиваются дымки от прилётов, но машину не задевают. Я надеюсь, что Метла останется жив.

Отдышавшись, возвращаемся обратно на позицию. И тут я слышу:

— «Ахмат»?! Эй, мы здесь!

Из окопа машет парень в ахматовской форме. Я спрыгиваю в окоп.

— Ты Злой?

Его позывной написан на каске, но иногда бойцы меняются вещами и не сразу замазывают чужие позывные.

— Злой, — грустно соглашается «ахматовец».

Вид у него — усталый и добрый, а вырытый им окоп похож на могилу. Впору лечь и вытянуться во весь рост. Но для двоих — маловато.

Обстрелы возобновляются с новой силой.

— Можно? — показываю на лежащую под ногами лопату.

Злой не возражает, и я принимаюсь углублять и расширять окоп, выбрасывая землю наверх.

По нашим позициям бьёт вражеский танк. Снаряды ложатся близко.

Столб земли взлетает вверх и проливается грязным дождём на наши головы.

Чёртов танк! Ни гранатомёта, ни ПТУРа с собой нет. И сам танк — слишком далеко. Ему же расстреливать нас — вполне удобно. Танковый снаряд пробивает окоп насквозь. А грохот от выстрела такой, что может оглушить или контузить.

Снаружи сущий апокалипсис. Яркие вспышки озаряют небо. Непонятно, кто и по кому стреляет. С неба падают, разделяясь на части, огненные шары, и поджигают поле. Если фосфорные, думаю я, то должны быть белыми, а эти — красные и жёлтые.

Я бросаю лопату и корчусь на дне окопа, закрыв голову руками. Что-то взрывается, свистит, шипит. В воздухе раздаётся чмокающий звук, будто разлетаются в стороны кассетные снаряды или «лепестки». Раньше я подобного не слышал, но высовывать голову из ямы и проверять не хочется. От близких прилётов земля кажется горячей.

Что за война такая, когда тебя расстреливают как в тире, а врага не видно, и как в него стрелять — непонятно!

Наконец, грохот стихает. Отряхнув шапку, смотрю на Злого:

— В порядке?

— Нормально. Здесь товарищ мой рядом… Эй, Комбайнёр, ты живой?!

— Ага! Вроде, — раздаётся из ямы неподалёку.

— Пойдём на позицию, — говорю я. — Сейчас, пока затишье. Ахматовцам сказали на дальней позиции собираться. По пути своих встретим. Закат начинается, лучшее время. Потом в темноте идти не сможем.

— Ладно, пойдём, — легко соглашается Злой. — Только гранаты нужно взять.

Подобрав запакованные в плёнку морковки для гранатомёта, мы со Злым и Комбайнёром осторожно идём вдоль посадки. Если слышим свист — пригибаемся и падаем. Но в основном взрывается в стороне.

Полыхает закатом небо, горит поле со стороны неприятеля. Так красиво, что хоть останавливайся и любуйся. Но приходится спешить: до темноты нужно найти своих.

Останавливаемся отдохнуть в одном из капониров — и замечаем идущих по тропинке бойцов.

— Ахматовцы? Вы что здесь сидите? Идём с нами!

Это парни из группы Гордея, которых я потерял утром. С облегчением присоединяемся к ним. Теперь мы не одиноки. С нами в сумерках идёт сам Гордей; фиг знает, как он выглядит, но всё же он — командир, и наверняка понимает, что делать дальше.

— У вас гранатомёт есть? — спрашиваю парней.

Глупо тащить тяжёлую гранату — и не иметь гранатомёта.

— Да есть…

Продираемся по посадке почти в темноте, гранатой-морковкой я раздвигаю ветки.

— Далеко ещё?

— На Т-шку идём. Это в самом конце.

Идём туда, где днём гремел стрелковый бой, где заканчиваются наши позиции и начинается неизвестно что, но людей оттуда выносят на носилках.

Спустя время делаем остановку. Здесь в окопах сидит не меньше двух десятков человек, а среди них — Чукча, Гога и Снежок.

— Ого, Репортёр! А мы думали: куда ты пропал?!

Окопы здесь неглубокие, ниже пояса. Я не понимаю, как здесь прятаться в случае обстрела. Ещё и толпа народа… Одной миной всех накроет.

— Ахматовцы, идём дальше! — слышу команду из темноты.

На Т-шке нас ждёт Алекс. Несмотря на лёгкое ранение, он добрался сюда первым.

Группа Гордея распределяется по окопам — таким же, как предыдущие. Не окопы, а скорее канавы. Я отдаю гранатомётчику гранату, немного жалея, что тащил её; лучше бы взял с собой лопату.

Хотя гранаты нужны. Утром, имей мы гранатомёт, могли бы попробовать подбить танк, кошмаривший наши позиции. Из гранатомёта танк подбить непросто; нужно метить в гусеницы. Часто бывает, что одной гранаты недостаточно, понадобятся две. Но остановить танк — большое дело. Очень уж опасная штука.

— Парни, в тот окоп не залезайте. Там «лепесток» лежит.

— В какой окоп? — переспрашиваю темноту.

— Вон тот, — отвечают мне, но я ничего не вижу.

Вот отлично! Мало того, что здешние окопы — маломерки, рассчитаны на гномов, так ещё в них «лепестки» лежат, отрывающие ноги.

— Кто у вас в группе главный? — спрашивает меня то ли Гордей, то ли кто-то ещё.

— Гога, кто у нас главный?

И взводный, и командиры отделений — все на другой позиции. А мы пятеро остались сами по себе. Гога быть главным не хочет, машет рукой.

— Ты, значит, будешь главный, — откликается невидимый офицер. — Расставляй людей. И на пост отправь двух человек, чтобы к нам с тыла не зашли.

Ну, вот я и командир! Слышал от людей, что на войне можно сделать карьеру, — но чтобы настолько быстро, не ожидал.

Значит, так: Гога — пулемётчик, ему нужно обустроить гнездо на краю окопов. Снежок останется помогать Гоге. Алекс ранен, пусть отдыхает. Чукча — снайпер, ему стоять на посту с винтовкой неудобно, лучше туда отправить автоматчика. А автоматчики — я и Комбайнёр.

Раздав указания, забираю с собой Комбайнёра, и мы идём обустраивать пост. Командир с рацией шепчет мне на ухо секретный пароль, чтобы мы знали, что идут свои.

Отойдя на 30 метров назад, мы с Комбайнёром располагаемся в кустах у тропинки. Договариваемся, что будем дежурить по очереди. Измучившийся за день Комбайнёр засыпает. На вид ему лет пятьдесят. Мне жалко дядьку, не хочу его будить, даже если придётся самому сидеть на посту всю ночь.

В стороне за кустами устраиваются Алекс и Снежок. Они не поместились в окопе и легли спать на ледяную землю, накрывшись куском полиэтилена. Никто из нас не взял ни спальник, ни коврик. Немного поёрзав, я кое-как усаживаюсь, подложив под себя несколько веток.

Если бы я мог, выкопал бы окоп или укрытие. Просто сидеть в кустах — небезопасно. Но лопаты нет, а искать её в темноте по посадкам, где лежат противопехотные мины, — невозможно. Остаётся надежда, что нас не заметят.

Автомат лежит на коленях, я вглядываюсь в темноту, из которой в любой момент могут появиться вражеские разведчики и диверсанты. Но никого нет. Всё стихло. Огни на поле потухли. Слышно, как лают собаки. Занятый врагом посёлок оказался крепким орешком. Ну, ничего, расколем. На каждый орех найдётся щелкунчик. И пусть лопнет от злости крысиный король в зелёной футболке.

Вдруг — шум шагов.

— Кто идёт?

— Это я… Чукча! — отвечает силуэт. — Говорят, что снайпер им ночью не нужен, всё равно ничего не видно. А в окопах нет места. Отправили сюда.

Я рад Чукче. Теперь нам диверсанты не страшны, нас целый боевой отряд. Чукча, выбрав себе место, растворяется среди стволов и веток.

★ ★ ★

«Петух просыпается рано, а злодей ещё раньше», — писал Козьма Прутков. Экскурсионный гид просыпается гораздо раньше злодея. Задолго до рассвета я выходил на дорогу, поправляя висящую через плечо сумку с надписью «Лампа-тур».

На перекрёстке меня ждал автобус. Или не ждал. Зависело от того, позвонил накануне наш вьетнамский менеджер Забинь в транспортную компанию или нет. Если автобуса не было, я звонил Забиню, и мы вместе пытались найти автобус.

В 4 утра жизнь на курорте Муйне кипела. Вставшие пораньше домохозяйки подметали опавшие листья, спортсмены бегали трусцой или играли в футбол, русские туристы возвращались из кабаков.

А я — собирал по отелям людей. Кто-то проспал, кто-то всю ночь веселился в клубе и теперь ехать на экскурсию отказывался, кому-то отельные гиды по ошибке назначили время сбора на час раньше, люди пришли, обматерили пустую дорогу и ушли спать. Но вот все собраны; можем ехать.

Водители ни на каком языке, кроме вьетнамского, тут не говорили. Хороший водитель знал короткую дорогу, ехал быстро, аккуратно объезжал кочки, оберегая пассажиров и автобус. Он был не жадным и всегда доволен чаевыми и комиссией, которую получал. Плохой водитель в первый раз в жизни сел за руль автобуса (родственник попросил подменить), дороги не знал, путался с передачами, не мог заехать в горку, а съезжая с неё, сжигал тормоза и сцепление. По прямой и ровной дороге еле тащился, по ямам и ухабам нёсся, не снимая руки с автобусного гудка. Ещё он был очень жадный: сколько денег ни дай, всё мало. Хороших и плохих водителей работало примерно поровну, но каждое утро я надеялся, что именно сегодня мне повезёт.

Микрофон в автобусе то работал нормально, то дребезжал, иногда и вовсе отсутствовал — и мне приходилось орать. Экскурсия в Далат считается сложной: дорога в одну сторону — 4 часа по горному серпантину, а весь экскурсионный день — 17 часов. Три экскурсии подряд, и ты — живой труп. Когда я начинал работать, то пытался что-то рассказывать на протяжении всего пути. Потом понял, что долго не протяну. Поэтому советовал людям поспать первые два часа пути, и отдыхал сам. Изредка попадались буйные, которые возмущались:

— Почему вы нам ничего не рассказываете?!

Тогда у меня портилось настроение — и я начинал рассказывать про дорожные аварии. Я всегда рассказывал про аварии, если устал или экскурсия не задалась.

В Далат вели две горных дороги. Одна, плохая и длинная, шла через городок Зи Линь, в окрестностях которого в середине XX века французы охотились на тигров. Другая была короче, но разбита дождями и селями. На обеих дорогах трясло так, что туристы просили бумажные пакеты.

На протяжении первых трёх часов пути туалета не было. На серпантине остановиться невозможно. А если остановился, главное — не отходить от дороги. В придорожных кустах водились ядовитые змеи и 10-сантиметровые сколопендры.

По дороге я рассказывал про историю Вьетнама с древних времён: про индийских купцов и китайских завоевателей, про французских колонизаторов и американскую военщину, про жизнь Хо Ши Мина и его связи с Коминтерном и разведкой США, про советскую помощь и вьетнамскую перестройку. Но иногда меня перебивали вопросом типа: «А вот мы дерево проехали 15 минут назад, как оно называется?» или «А вот люди мешок потащили. Что там у них в мешке?». Ну, ладно, хотите послушать про дорожные аварии — пожалуйста…

В парке Пренн можно было прокатиться на слоне или страусе. Этот аттракцион рекламировали отельные гиды, поэтому народ — требовал. Раз обещали катание, будем кататься! 10-минутное катание на слоне — 15 долларов за двоих. 2-минутное на страусе, пара кругов по крошечной площадке — 5 долларов.

Животных во Вьетнаме не любят: для местных — это просто еда. Я специально так говорил туристам, чтобы их не шокировало состояние слонов и страусов. Вроде как животные, катая туристов, продлевают себе жизнь, иначе их убьют. Туристы делились на тех, кто при виде слонов плакал, и на тех, кто на такие мелочи, как незаживающие язвы, рваные уши и подтёки свежей крови, не обращал внимания.

— Катать страус! Давай катать страус! — вопили вьетнамцы по-русски.

Хозяева животных были садистами. Слонов без причины били острой палкой. У страусов были вытерты перья под сёдлами, которые, кажется, с них вообще никогда не снимали.

Покатав туристов на слоне, садисты с палками предлагали пожалеть бедное животное и покормить сахарным тростником — 1 доллар.

— Кормить слон! Давай кормить!

Хозяева страусов и слонов платили мне комиссию — 20 %. Когда я брал деньги, то чувствовал себя злодеем, соучастником издевательств над животными. Отказывался, но меня догоняли и совали деньги в карман — нечего ломать установленный порядок.

А в парк Датанла туристов возили ради водопада: здесь построили аттракцион вроде американских горок, можно было скатиться по рельсам на скоростных тележках. Из средств управления у тележки — только рычаг тормоза. Вся конструкция скрипела и тряслась, на поворотах её наклоняло и заносило. На каждую тележку садилось два человека, водитель обхватывал ногами пассажира. Дородные тётки сидели в этой тележке, как в гинекологическом кресле. Хорошо, если в брюках, но наши женщины брюки на курортах не носят.

На входе в пагоду Чук-Лам стоял информационный щит: женщинам и мужчинам входить в коротких юбках и шортах запрещено, плечи должны быть прикрыты. Взять с собой платки и парео рекомендовали и отельные гиды. Но следовали этим советам не все: иные девицы в буддистский монастырь одевались так, что доброжелательные монахи бледнели и кусали губы. И даже когда туристки повязывали вокруг бёдер прозрачные платки, всё равно выглядели порочными мессалинами.

В буддистский храм наши люди заходили как в Луна-парк. Фотографировались на фоне Будды, складывали руки в молитве или принимали позы, уместные в журнале «Плейбой». Однажды три пьяных туристки из моей группы потерялись в монастыре и потом догоняли группу на такси.

Во Вьетнаме две напасти: дожди и туристы. В сезон дождей бетонные стены домов покрывались плесенью, а после набега туристов эти стены украшали надписи «Вася», «Тагил» и «Украина».

Сувенирный магазин — кульминационный момент экскурсии. То, ради чего гиды и водители вообще соглашались ехать в Далат. Здесь продавали горький зелёный чай, сомнительный кофе-лювак, кисловатое далатское вино, поддельное серебро и страшные на вид изделия из крокодильей кожи.

Район Далата у парка Аллея Любви был полон сувенирных магазинов. Но я мог возить только в один конкретный, так как часть комиссии (30 % от стоимости покупок) забирала «Лампа-тур», оставляя нам с водителем делить остаток. Если бы я направил автобус в другой магазин, в компании бы это не одобрили.

Хозяева нашего магазина: профессионально жизнерадостный мужичок, его жена с накрашенным белилами лицом и живенькая старушка-мама. Плюс штат безмолвных одинаковых девушек, заваривающих чай и расставляющих чашки. Едва увидев остановившийся автобус и входящих в магазин туристов, мужичок вопил на русском:

— Попробуй чай, кофе!.. Чай, зелёный чай-улун, хор-р-роший… Кофе-лювак… Давай… Корень женьшень! Бум-бум! — он показывал мужчинам большой палец и заходился в смехе.

Мужчины смущённо хихикали и отнекивались, дескать, рано им ещё, они и без корня бум-бум ого-го. Но кусочек корня пробовали, на всякий случай.

Чай в магазине заваривали крепко, вкуса из-за горечи было не разобрать. В магазине продавали чай нескольких видов: улун с жасмином, женьшенем и имбирём. Кофе был жирным и пережаренным. Среди обычных робусты, арабики и мокко выделялся экзотичный кофе-лювак, или кофе-чон, что одно и то же. Это кофейные зёрна, которые однажды съел и пропустил через себя похожий на куницу зверёк, называющийся мусанг или пальмовая циветта.

Заваривать экскременты мусангов придумали в Индонезии. Считается, что у прошедших этот нелегкий путь зёрен особенно сладкий вкус. Оригинальный кофе-лювак очень ценится: килограмм стоит тысячу долларов. В окрестностях Далата разводили мусангов, скармливая им кофейные ягоды мешками. Местная цена за килограмм такого кофе — 300 долларов. В нашем магазине кофе-лювак 1-го сорта стоил, 27 долларов за кило, а 2-го сорта — 13,5 долларов. Я объяснял туристам, что это настоящий кофе-лювак, разведённый обычными зёрнами, поскольку кто же будет употреблять звериные экскременты в чистом виде? Все соглашались: в чистом виде — не вариант; и покупали разведённый лювак на подарки соседям и начальству.

Цены в магазине были такими же, как на курорте в Муйне, откуда мы приехали. Самые прожжённые туристы уверяли, что покупали на улице рядом с отелем такой же чай дешевле. Я рассказывал им, что «на улице» можно приобрести подделку и подвергнуть риску здоровье, потому что во Вьетнаме поддельный чай сушат на расстеленных на земле тряпках, и иногда на него писают чёрные вьетнамские свиньи, со времён войны с США заражённые бруцеллёзом. Примерно так и было. Поэтому говоруны замолкали и переставали смущать умы других покупателей.

Покупку каждого туриста продавцы записывали в соответствующий чек. За последним покупателем вставал в кассу я, для вида прихватив в магазине что-нибудь полезное: пачку чая, коробку конфет или банку варенья. Вместе с моей покупкой в пакет клали чек с комиссионными деньгами. Если я не брал ничего, работники магазина, как настоящие разведчики, передавали мне заправленную комиссией сигаретную пачку.

Водитель ожидал, что я поделюсь с ним сразу. Большинство из них хотело половину: на таких условиях работают вьетнамские гиды. Но у меня 4 большая группа и строгий работодатель, я отдавал лишь треть, а если сумма была велика, то четверть. Чтобы избежать конфликтов, расплачивался с водителями по возвращении, при высадке. Обычно всё проходило нормально, но в Муйне бывали случаи, когда гиды отказывались делиться комиссией с водителями — и те не выпускали их из автобусов, случались даже драки.

Возле храма Фат Нгой на горе сидела огромная статуя Будды. Она была покрыта золотой краской, и некоторые всерьёз спрашивали:

— Он что, золотой?!

Нет, конечно. Как всё во Вьетнаме — бетонный.

Возле входа в храм висели чугунные болванки — колокола первых восстановленных после войны храмов. Вьетнамские монахи собирали в джунглях неразорвавшиеся американские снаряды и бомбы, выкручивали из них взрывоопасную начинку и подвешивали на деревянных рамах. Получались колокола примитивные, зато бесплатные.

Путь домой был долгим и утомительным. Я почти ничего не рассказывал, а просто дремал, слушая аудиокнигу. В 10 вечера ложился спать — а в 4 утра нужно выезжать на очередную экскурсию.

★ ★ ★

Сидя на земле, я смотрю на мерцающие звёзды. Иногда звезда двигается: то ли спутник, то ли вражеский дрон. Если дрон — плохо. Мы здесь как на ладони. У современных беспилотников есть тепловизоры, и через редкую осеннюю листву нашу группу легко заметить.

Несколько раз рядом взрываются мины; слыша свист, я ныряю лицом в траву, пластаясь на земле. Осколок пролетает над моей шапкой и втыкается в дерево. Надо же, как близко!

Я раньше гадал: что чувствует человек, когда у него над головой пролетает пуля? Оказалось — ничего особенного. Пролетела, и всё. Главное, что мимо.

От земли тянет холодом. Глаза слипаются. Хорошо бы смениться и поспать. А вместо меня подежурит Чукча. Но как заснуть на ледяной земле?..

Я вспоминаю, как попал в учебку, потом в располагу, потом в тёмный подвал на «нуле», потом в окоп. Каждый раз это было движение вниз, как по ступеням: становилось всё труднее. Но в том, что я здесь мёрзну, есть смысл. Я — часовой, охраняю своих товарищей. Завтра будет бой, и, возможно, мне придётся кого-то убить. Но и меня могут убить, так что всё честно.

В окопе в ста метрах от меня враг. Может, он обычный советский человек, такой же, как я. Играл в детстве в войнушку, где пацаны делились на «наших» и «фашистов». Вряд ли в детстве он хотел играть за фашистов. А сейчас, став взрослым, сделал этот страшный выбор. Самое нелепое, что он до сих пор считает слово «фашист» ругательным. Обзывает русских «рашистами», а российского президента «путлером». Но при этом набивает на теле свастики, кидает «зигу», участвует в факельных шествиях, развешивает портреты нацистских преступников, ломает статуи советских солдат. И ликует, когда на землю падает и разбивается на осколки памятник, поставленный в честь его собственного деда, освобождавшего эту землю от фашизма. Бедный хлопец, ты так долго и так громко кричал, что будешь убивать русских. Мы тебя услышали и пришли. Давай начнём убивать друг друга. Надеюсь, теперь ты будешь доволен?

Раздаётся противный, разрывающий воздух свист, следом — гром. Я падаю на землю, и меня пронзает боль: такая острая, что в голове темнеет. Грохает ещё раз. Враг всё-таки нас обнаружил.

★ ★ ★

Мыслей нет. Только пульсирующая боль.

Фоном я слышу приглушённые стоны и беготню. Парни пытаются разглядеть в темноте, кого ранило. Через минуту шок проходит, и я могу нормально дышать.

— Кто здесь? — слышу голос Алекса.

— Ранило… в бедро…

— Репортёр, ты, что ли?!

Алекс помогает мне подняться. Но разогнуться и встать — не получается. Страшно болит правое бедро.

Нас обстреляли из миномёта. Попали точно. Значит, заметили с беспилотника.

Ранило несколько человек — в основном тех, кому не нашлось места в окопе.

Осколками задело Чукчу: бок и бедро. Ранения нехорошие, но идти он может.

Досталось Алексу и Снежку — кусок полиэтилена оказался плохой защитой от миномёта. Мелкие осколки попали Алексу в кисть и в ногу, а взрывом оглушило — одно ухо перестало слышать. Снежку повезло больше. Один осколок чиркнул по каске, другой попал в бронежилет. Снежок ещё сомневался, надевать ли броню на задание: очень уж тяжёлая. А теперь приобретённая по случаю у кого-то из сослуживцев защита спасла от тяжёлых травм, а возможно — от смерти. Но третий осколок всё же задел поясницу, а четвертый — пробил голень насквозь.

Гога находился в окопе и не пострадал. Легко ранило двух бойцов Гордея, но большая часть группы осталась невредимой, в том числе — уютно спавший в кустах Комбайнёр.

— Раненые, выбирайтесь к точке эвакуации, — командует Гордей из темноты.

Отправляемся к «нулю».

Дыра в бедре не даёт опереться на ногу, пытаюсь использовать автомат в качестве костыля. Боль не отпускает; штанина пропиталась кровью.

Возле ближайших окопов садимся отдохнуть. Там несколько бойцов не спят — и пытаются оказать нам первую помощь.

— Что у тебя? В бедро попало? Высоко. Жгутом не перетянешь. Артерию не задело? Давай хоть бинтом поверх штанины замотаем, чтобы кровь медленнее текла…

Разрезать штаны и осмотреть рану — невозможно: темно и грязно, можно инфекцию занести. Остаётся уходить с позиции и ждать, что скажут в медроте.

Поднимаемся и продолжаем путь. Чукча, Снежок и другие парни ушли далеко вперёд. Я еле переставляю ноги и не могу догнать остальных. Алекс остался, чтобы присмотреть за мной.

Сворачиваю на тропинку, идущую вдоль поля.

— Вернись в посадку, — просит Алекс. — Здесь опасно!

Но продираться через ветки и прыгать по окопам я не могу. Алексу приходится тоже выйти на тропу и следовать за мной. Я то и дело останавливаюсь и сажусь отдыхать — сперва редко, потом всё чаще. Боль потеряла остроту, но расплескалась по организму — и уже непонятно, что именно болит. Чем больше крови я теряю, тем слабее становлюсь, и тем дольше остановки.

— Идём! Идём! — подбадривает меня Алекс. — Нужно идти, пока обстрелы снова не начались или нас не засёк дрон.

Медленно бреду по тропинке, опираясь на автомат. Алекс следом. Иногда он обгоняет меня и потом ждёт, тоже отдыхая.

— Чёрт! Ногу почти не чувствую… — сердится Алекс и ослабляет свой жгут.

Учитывая осколок, зацепивший днём поясницу, Алексу серьёзно досталось; но уж очень велик его природный запас здоровья и энергии.

Я думаю о том, что Гордей по рации наверняка вызвал санитарную машину, и сейчас она уже ждёт нас на «нуле». Значит, нужно торопиться, чтобы не уехала, забрав других раненых и решив, что этого достаточно.

На остатке сил я вываливаюсь на поле возле «нуля» — и вижу уезжающую прочь «буханку»… Неужели Снежок и Чукча уехали без нас?

— Точка эвакуации не здесь, — объясняет Алекс. — С этого «нуля» тяжелораненых вывозят, кто сам идти не в состоянии. А мы идти можем. Нам в посёлок нужно. Все туда пешком идут. Там машина будет нас ждать.

Через тёмное глинистое поле вьётся разбитая грунтовая дорога — и уходит за горизонт.

— Как же я дойду до посёлка? — с удивлением спрашиваю в пустоту.

Я сижу на поваленном дереве — даже встать с него мне трудно.

— Ничего. Ты сможешь! — Алекс поднимает меня и тихонько подталкивает вперёд.

Несколько километров — не расстояние, когда здоров. Но когда каждый шаг даётся с трудом, путь кажется бесконечным.

Два УАЗа Росгвардии промчались навстречу. Наверное, потом поедут обратно и смогут нас забрать?

…Я уже даже не сижу, а лежу на земле — и смотрю на разноцветные звёзды, опутавшие небо, как новогодние гирлянды. Лежать приятно. Вот звезда упала. Тихо так. Где-то в стороне постреливают, но не в нас.

— Пойдём. Пойдём, — переживает Алекс. — Скоро рассвет начнётся, по дороге начнут бить.

— Я немножко ещё полежу… — прошу я.

— Я тебя понесу. Держись за автомат…

Алекс подсаживается под меня и какое-то время пытается нести меня на закорках. Но это ещё большее мучение. Лучше ползти, чем биться о спину товарища. Который к тому же сам серьёзно ранен.

УАЗы Росгвардии едут обратно. Несутся быстро и с выключенными фарами. Сидя на земле, я машу рукой: стойте!

Но они пролетают мимо. Наверное, не увидели меня. Или им запрещено останавливаться.

Всё равно обидно. Как же так?! Ведь русские своих не бросают!

Прохожу ещё чуть-чуть и снова ложусь. Расстояния, которые я могу преодолеть, становятся совсем короткими.

— Там что-то блеснуло на поле… Снайпер? — Алекс встревожен. — Нужно идти быстрее.

Идти… Нужно… Сначала повернуться на бок… Встать на колени… Упереться в автомат… Получилось. Встал. Могу сделать несколько шагов. И ещё чуть-чуть… И ещё… Всё. Не могу больше. Нужно посидеть. Или лечь…

На дороге возникает силуэт. В нашу сторону идёт человек. Разведчик.

— У старой остановки «Урал» стоит. На рассвете в город пойдёт. Сможет всех забрать. Я ваших там видел, они ждут, — говорит он.

— Далеко до остановки?

— Рядом. Километр всего.

— Ки-ло-метр, — пробую слово на вкус.

Нехорошее слово. Как счёт в ресторане, оказавшийся не по карману. Как математическая задача, которую не можешь решить. Из пункта А в пункт Б идёт раненый пешеход. Из него со скоростью X выливается кровь. Дойдёт ли?..

Слышен рык мотора. В нашу сторону едет БТР.

— Может, остановится? — с надеждой предполагаю я. — Провезёт этот километр…

— Не остановится, — качает головой разведчик. — Лучше отползи в сторону…

БТР приближается к нам в темноте, пыхтит, крупный и хищный. Пытаюсь встать, не получается; тяну вверх руку, машу. Бесполезно: меня не видят.

— Репортёр, отползай, блин! — кричит Алекс.

Успеваю откатиться в сторону — за считаные секунды до того, как колёса бронированной машины промнут глинистый бугор, на котором я только что лежал.

Разведчик и Алекс задумчиво смотрят на меня.

— Как бы не отошёл вообще! Промедолом нужно уколоть, — разведчик роется в аптечке. — В правое бедро попало? Значит, надо колоть в левое плечо.

Чтобы освободить плечо, снимаю разгрузку и бушлат… На морозе холодно, меня потряхивает от озноба. Кружится голова. Штанина — вся красная от крови.

— Ты ещё и в броне?! И так еле идёшь…

— Забыл про неё. Нужно было выкинуть…

— Не нужно, — сказал Алекс. — Я понесу.

Сам он, чтобы избавиться от лишнего груза, оставил сумку с гранатами от подствольника парням, сидевшим в окопе. А теперь готов взвалить на себя моё барахло.

— Удачи, парни! — разведчик растворяется в ночи.

Промедол действует — и я могу подняться на ноги.

Раз, два, три, четыре… Раз, два, три, четыре… Считаю шаги про себя. Нужно переставлять ноги — и не думать. Я — автомат, предназначенный для ходьбы. Как часы с маятником. Тик-так, левой-правой.

Небо начинает светлеть. Впереди видны дома.

— Вон остановка. И «Урал» стоит! — подбадривает меня Алекс.

На остановке сидят несколько человек. Всех ранило сегодня ночью. Мне уступают место на бетонной тумбе, но сидеть я могу с трудом. Больше всего хочется сползти на землю и лечь в изнеможении, не обращая внимания на пластиковые стаканчики, окурки и прочий мусор.

— Всё, поехали! — водитель открывает борт «Урала».

Инвалидная команда, столпившись у машины, поддерживает и подсаживает друг друга. Меня кое-как втягивают на борт.

Размещаемся на пыльных скамейках и оружейных ящиках.

Я с грустью смотрю на свой автомат — он измазан в глине. Может быть, лёжа полвека в промасленной бумаге, он надеялся попасть в чьи-то более умелые руки. Чтобы истреблять врагов и собирать почётные зарубки на прикладе. А со мной благородное оружие превратилось в костыль!..

Дорога разъезжена танками, разбита снарядами. Мы трясёмся и катаемся по кузову, будто в барабане огромной стиральной машины, только работающей — наоборот: выберешься из неё грязнее, чем забрался.

В минуты, когда меня не бьёт о борт и боль ненадолго отступает, я смотрю наружу, на мелькающие красивые пейзажи. Трава, подсолнухи, кусты чертополоха — всё покрыто инеем, сверкает на утреннем солнце. Скоро зима.

★ ★ ★

Идти в горы и подниматься на большую высоту — опасно. Но необходимость серьёзной подготовки, временные и финансовые траты пугают так, что вы никуда не едете.

Поэтому я сначала ввязываюсь, а проблемы решаю потом. Иногда жизнь подтверждает мою правоту. А иногда нет.

Мы с Юрой Болотовым отправились на велосипедах в Тибет. Для нас это была первая велоэкспедиция и первый горный поход. Мы читали о горной болезни, но решили, что к нам это не относится. Мы поедем на велосипедах: очень медленно, а значит, акклиматизация произойдёт сама собой.

Прилетели в Урумчи, купили горные велосипеды. Неделю или две ехали по Синцзян-Уйгурскому региону, затем въехали в Тибет.

Кабины редких встречных грузовиков были украшены свастиками, а радиаторы — белыми шёлковыми шарфами-хатаками, которые буддисты дарят ламам в знак почтения. Такие шарфы ламы благословляют и возвращают дарителям — на счастье и в качестве оберега. В Тибете обереги есть почти у всех. Позже мы поняли, почему.

Пейзажи сменились. Казалось бы, те же горы, только формы и краски ярче, сочнее.

Красота гор коварна. Про здешний перевал Чирагсалди Ла рассказывали страшное. От высотной гипоксии здесь погибали туристы, а несколько лет назад сгинул отряд китайских срочников. Под воздействием горной болезни люди совершают безумные поступки, впадают в эйфорию, сбегают с маршрута, рвут на себе одежду — и очень сложно угадать, в какой момент это может случиться. Но зловещий перевал мы счастливо миновали и поднялись ещё выше.

К концу дня устали, а впереди был новый высокий перевал. Собрались поставить палатку на поле у дороги, как вдруг увидели тяжело поднимающийся в гору грузовик. Если в Тибете живёт чёрт или его местный аналог, то именно он дёрнул нас махнуть грузовику рукой.

— Поднимемся на перевал на грузовике, а вниз скатимся, — предложил я Юре. — Сэкономим силы и время. А то, пока в гору заберёмся, дальние перевалы снегом завалит!

Юра согласно кивнул. Грузовик остановился. Мы закинули велосипеды в кузов и сели в кабину. Грузовик раскачивался из стороны в сторону, и меня укачало. Водитель и его напарник без конца курили, так что в кабине было нечем дышать. Я почувствовал дурноту, голова кружилась, содержимое желудка рвалось на свободу.

Грузовик остановился в деревушке Сумжи на высоте 5080 метров.

Тибетская бабушка из ближайшего дома напоила нас горячим молочным чаем и разрешила поставить палатку возле её дома. Можно было поехать дальше, но сил продолжать путь не было. Я с благодарностью выпил жирный солоноватый чай, с трудом залез в палатку, закрыл глаза и… на следующий день не проснулся.

Мы были утомлены, замёрзли, в последние дни плохо питались. Но главное — не успели акклиматизироваться.

Почти четыре дня я пролежал без сознания. Только две сцены, будто застывшие снимки, сохранились в памяти. Первая: улыбающееся семейство нарядно одетых тибетцев перед открытым входом в нашу палатку. Они что-то протягивают: кажется, вод}' и белые паровые булочки на тарелке. Вторая: я в холодной темноте, а Юра пытается надеть на меня тёплый свитер и засунуть в спальный мешок.

Возможно, мне не хватало воздуха, и я пытался освободиться от одежды, чтобы облегчить дыхание. Не помню.

На четвёртый день я пришёл в себя. Голова ужасно болела. Я не мог ни говорить, ни думать, ни стоять на ногах. Полчаса потратил, чтобы надеть кроссовки. Зашнуровать не получалось — шнурки выскальзывали из пальцев. Цепляясь за забор, отошёл от палатки на несколько метров. На этом мой поход закончился. Что-то случилось с вестибулярным аппаратом — я не мог удержать равновесия. И ступней не чувствовал — онемели.

Юра все эти дни сохранял сознание, но чувствовал себя разбитым, больным и помочь мне не мог. Он рассказал, что пару раз тибетцы приносили воду и еду, а потом перестали.

— Э! Э! Ни хао ма? — прозвучал вопрос на китайском.

Он означает «как дела?» и считается вежливым, но задали его строго. На нашем пустыре появились китайские военнослужащие с базы неподалёку. Их позвали тибетцы, увидевшие, как я ползаю по двору. Солдаты подхватили меня под руки и отвели на базу. Заботу о моём здоровье взяла на себя армия КНР. Армейский врач принёс чемодан с лекарствами. Там были завёрнутые в бумажки шарики, сухие стебли, чуть ли не крылья летучих мышей.

— Хао-бухао? — опасливо посмотрел я на эту коллекцию снадобий.

Дескать, безопасные ли эти лекарства? Хорошие ли?

— Хао! Хэнь хао! — ответил доктор, что значило: «Офигенные!», развернул бумажку, достал из неё козий шарик и протянул мне.

Военный врач принялся за моё лечение. Я дышал кислородом, глотал хитрые разноцветные таблетки, сидел под капельницей, выпил три флакона глюкозы и получил уколы. Уже к вечеру я смог съесть пару ложек риса и ковылять по округе. Юра поддерживал меня, чтобы я не упал.

Периодически я пытался фотографировать окрестности, всё-таки я был на журналистском задании:

— Юра, посади меня на землю! Мне нужно сделать кадр снизу, — просил я, а затем: — Подними меня! Поменяю ракурс.

Другой бы взбунтовался, но Юра терпел. Он — очень надёжный друг.

На следующий день военные собрались ехать в поселок Рутог и предложили взять нас с собой. Ехать на велосипеде я не мог, и мы согласились.

Перед выездом заночевали на военной базе. Юра ворчал:

— Мне тоже было плохо, и хоть бы одну пи-люлечку дали!.. А ему три кислородных подушки, капельницу, уколы…

Хотя таблетки Юре предлагали, но он не стал их принимать.

До чего холодно было той ночью! Я пережил горную болезнь, но теперь опасался, что замёрзну насмерть. Китайцы постелили нам лёгкую циновку на полу барака, а вместо одеял выдали короткие бушлаты.

Ранним утром по двору в морозном тумане бродил долговязый призрак и сердито размахивал рукавами бушлата, отбиваясь от окруживших его китайцев. Солдаты упаковывали армейское имущество в грузовик и пытались отобрать казённый бушлат у замёрзшего Юры. Но тот не отдавал.

Из-за гор показалось солнце. Вслед за мешками и ящиками мышиного цвета в нутро грузовика отправились наши рюкзаки и велосипеды. Сверху сели китайские солдаты, рядом пристроились мы.

Было тесно, и ноги сидящих переплелись, как корни бамбука. В дороге нас трясло, мы толкались и мешали друг другу. Один из китайцев толкал меня особенно сильно. Я мысленно назвал его Сяо. Слово «сяожэнь» на китайском означает «дурной, низкий человек» или «коротышка».

Пыль грунтовой дороги вырывалась клубами из-под колёс грузовиков. Эта пыль оседала на стенках тента, на армейских мешках, на наших руках и лицах. В волосах было столько грязи, что я чувствовал себя мешком от пылесоса.

Виновата была горная болезнь или цветные китайские таблетки, но я заметил у себя необычные способности. Перед глазами сверкали яркие шары, катящиеся по наклонной плоскости. А ещё возникали узоры и разные предметы, как фракталы, повторяющие себя до бесконечности. Можно было заказать изображение любого предмета, и оно появлялось в огромном количестве, объёмное и яркое. Я придумывал: «компьютерный стол» — и видел тысячи компьютерных столов, «одноногий пиратский капитан» — и перед глазами возникали тысячи одноногих капитанов. Мозг работал как разогнанный компьютерный процессор; чуть не дымился. Его нельзя было успокоить, и всё время нужно было чем-то занимать.

Пока меня трясло в грузовике, я искал рифмы к необычным словам, сочинял бизнес-проекты, которые можно реализовать в Тибете, придумывал университетские лекции по литературе и географии и разрабатывал план строительства собственной империи, причём в активе у меня лишь кривой уйгурский нож и горстка оборванных крестьян. Это была не просто фантазия, а пошаговый план: что и как сделать, кому и что сказать, какими словами. Где применить уговоры, где хитрость, а где силу. Когда мы добрались до посёлка Рутог, где планировали остановиться на ночлег, я уже владел двумя воображаемыми городами и составлял свод законов, предусматривающих за неповиновение императору, то есть мне, самые жестокие кары.

Кажется, и характер у меня изменился. Появились властность и агрессия, которых раньше у себя не замечал. Толкающего меня ногами вредного китайского солдатика на одной из остановок я решил прилюдно расстрелять из несуществующего ружья.

— Эй, Сяо, пойдём со мной. Иди, иди! — вытащил я его из грузовика.

Поставил Сяо к борту, я достал невидимое помповое ружье, перезарядил и — бах! бах! — выстрелил прямо в него.

Солдатик изменился в лице и молча полез обратно в грузовик. Остаток пути он не толкался.

Находиться в мире фантазий было интересно, но в реальном мире я еле переставлял ноги. Чтобы не упасть, хватался за Юру. В ступни не вернулась чувствительность, шевелить ими я мог, но ощущения были странные. Вечером в ночлежке, отпаривая ноги в тазу с горячей водой, я решил, что могу передавать мысли на расстоянии.

«Принеси мыло!» — мысленно скомандовал я пожилому хозяину заведения, возящемуся за стеной. Через минуту дверь открылась, и старичок молча протянул мне мыло. Я не удивился своим сверхспособностям, я твёрдо знал о них. Поэтому начал мысленно сочинять на английском языке передовицы для индийских газет о приезде в Мумбай великого чудотворца — меня.

Спать я не мог, голова была занята работой, которую я не контролировал. Мозг мне не принадлежал. Наоборот, это он решал, кто я такой и что мне делать.

Перед рассветом мне пришло в голову, будто я — командир секретного диверсионного подразделения «Слоновья нога». Наш отряд разбит, а под моим началом остался один боец — Юра, и теперь нам нужно любой ценой выйти из окружения.

— Отряд «Слоновья нога», подъём! — заорал я в темноте, испугав ночующего с нами в комнате тибетца.

Дальше из меня без остановки, как из военного репродуктора, извергались речи на тему выживания нашего отряда.

Юра против статуса «последнего бойца» не возражал. Мы носились по городу, пытаясь «прорваться к своим». Лишь к полудню наваждение прошло, и стало понятно, что я — это снова я, обычный. И голова работала как надо: медленно и не перегреваясь.

Юра облегчённо вздохнул:

— Ну, наконец-то, пришёл в себя. Добро пожаловать!

★ ★ ★

В медроте с меня срезают штаны и берцы, бинтуют рану.

— Фамилия, имя, отчество! — строго склоняется надо мной помощник врача с блокнотом в руках.

— Га-га-га… Гы-гы-гы… — я пытаюсь произнести имя, но меня бьёт озноб: то ли от потери крови, то ли от действия промедола; несколько раз с силой выдохнув, я справляюсь с этой задачей.

В дверях появляется начштаба Назар и раздаёт раненым документы — паспорта и военники. Меня, накрыв одеялом, на носилках перемещают в медицинский УА.З-«буханку». Рядом — парни из нашего батальона. Нас везут в больницу города Первомайск.

«Буханка» подскакивает на кочках, моя нога бьётся о край носилок — и я вскрикиваю при каждом ударе.

— Сейчас запишем, как ты стонешь… Будешь потом слушать и вспоминать, — смеются парни.

В больнице санитары, переложив меня на каталку, везут в смотровую. Поднять голову и посмотреть по сторонам я не могу, поэтому в ожидании врача разглядываю больничные потолки — белые и довольно скучные.

Доктор, откинув одеяло и равнодушно взглянув на мою забинтованную ногу, двумя росчерками чёрного фломастера перечёркивает бинт и молча уходит.

— Понятно без слов, — вздыхает медсестра.

Неужели мне отрежут ногу?..

— … никогда нормально направление на рентген не выпишет. Всегда — вот так, — продолжает жаловаться одна медсестра другой, и я с облегчением выдыхаю.

— Фамилия, имя, отчество!

Озноб стал тише — и теперь я без труда называю своё имя.

Медсестра выписывает мне «форму 100» — главный документ раненого. В нём значится МРТ (минно-разрывная травма) правого бедра и касательное ранение головы. Оказывается, второй осколок рассёк мне лоб, и его залила кровь. Ещё сантиметр — и пробил бы голову насквозь. А так на лбу лишь глубокая царапина — ерунда.

Когда меня везут на рентген, в коридоре я вижу своих товарищей, сидящих на скамейке. Только сейчас замечаю, что их лица — черны от копоти.

— Парни, какие вы чумазые!

— На себя посмотри, — улыбаются они.

После долгого пути по больничным переходам мою каталку паркуют возле одного из кабинетов. Медсестра уходит — и я снова лежу и смотрю в белый потолок, разглядывая лампу, тоже белую, продолговатую.

Опять начинает бить озноб. Попеременно сводит то правую руку, то левую ногу. Точно — промедол. Достав руку из-под одеяла, пытаюсь её размять. Со стороны это выглядит так, будто я вцепился рукой в невидимого врага и пытаюсь его душить.

— У-у-у, какой бабайка! — идущая мимо пожилая санитарка удивлённо цокает языком.

Шапка порвана осколком. Лоб в крови. Лицо как у шахтёра, вышедшего из забоя. Встрёпанная борода. Скрюченная ладонь. И правда — бабайка, точнее не скажешь.

Рентген — хороший: ранение бедра сквозное, осколок вылетел наружу; кость не задета.

В душевой мне протирают лицо, грудь и спину влажным полотенцем. Это и впрямь необходимо: я давно не мылся…

— Мест в больнице нет, — сообщает один из врачей позднее. — Нужно везти в Стаханов.

Я слушаю эту новость без радости, с содроганием вспоминая дорогу в Первомайск. Слава богу, в Стаханов нас везут на современной машине «скорой помощи», с мягкой лежанкой.

— А где рентген? Не дали? Вот они всегда так. Ну, поехали делать заново. И голову тоже, — говорят в больнице в Стаханове.

Повторный рентген не обнаружил в моей голове и ноге осколков и опасных предметов. В этой больнице тоже нет мест в хирургии — слишком много раненых, — поэтому меня размещают в урологическом отделении.

— Как быстро заживёт? — разглядываю кровавую дыру в ноге, пока медсестра делает мне перевязку.

— Точно не скажу… Мы… другими органами занимаемся. Не задело, кстати?

Я мотаю головой.

— Ну и славно! Пригодится ещё.

Нас распределяют по разным отделениям, и я оказываюсь в палате с незнакомыми ребятами.

— Кто может ходить, тех завтра эвакуируют в Россию, — сообщает вечером врач.

Я — лежачий, значит, мне придётся подождать.

— Держи, браток, — сосед по палате отдаёт мне пару носков, трусы и блокнот с фломастерами. — Гуманитарка. Мы в Ростов летим, а тебе — пригодится.

★ ★ ★

Меня колют антибиотиком и обезболивающим — и я сразу засыпаю. Проснувшись на следующее утро, понимаю, что не могу открыть глаза. Неужели ослеп? Парализован? Оказалось, ресницы слиплись от грязи. Тру глаза пальцами; наконец, мне удаётся их разлепить. Нужно умыться. Одолжив у соседей костыли, медленно ковыляю в туалет, с трудом переставляя ноги.

— Э, братишка, ты неправильно костыли держишь. Их под рост отрегулировать нужно, — окликает меня из соседней палаты пожилой мужик. — Я-то знаю, мне ноги на шахте отдавило… Сам на костылях сколько отходил! Меня Саня зовут. А ты откуда? Отту-уда?! Ох ты!.. А сам откуда? Из Пи-итера?! Го-осподи!

Саня провожает меня по коридору, помогает, придерживает дверь. А чуть позже — приносит мне в палату пакет с фруктами и салатом:

— Вот, возьми. Жена принесла. Мне всё равно есть не хочется.

Я тоже не могу есть. Точнее, могу хлебать бульон от супа, а от остального меня выворачивает. Накатывают приступы тошноты; у меня жар.

— Ой, мамочки, 40! — переживает медсестра, проверяя термометр. — Сейчас укол поставим.

После укола я не засыпаю, а проваливаюсь в лихорадку, горячку, грёзу. Мне кажется, что бой ещё продолжается, что я стреляю по врагам. Главное — каким-то образом я точно знаю, откуда прилетит снаряд или мина, и ловко успеваю уворачиваться. И вот я уже в том самом посёлке, который мы так долго не могли взять. Побеждаю врагов. Даже беру в плен польскую снайпершу-блондинку и чернявую украинскую медсестру. Они во всём раскаялись, и теперь ходят за мной и воюют за меня — белый ангел смерти и чёрный ангел сострадания. Что это значит и чем заканчивается, я не успеваю досмотреть, — меня будит разговор санитарок:

— …Лена, вот здесь нужно планку прибить, отвалилась. И слив раковины забился совсем.

— А я что сделаю?! Мужиков в больнице не осталось. Все воюют.

Я хочу сказать им, что могу приколотить и прочистить, — но у меня не получается даже приподняться в кровати.

В палату заходят двое пожилых дядек с пакетами в руках: Саня, мой вчерашний знакомый, и Женя, его сосед.

— Вот, держи, братишка, поешь! Тут жареная печёнка, гречка… Тебе нужно! А ещё сало, я сам солил.

— А ты правда — оттуда? Где стояли? — спрашивает Женя. — У меня сын под Соледаром сейчас… А я в 2014-2015-м поучаствовал. Но теперь — всё, старый стал. Держи и от меня тоже: тут хурма, мандарины…

…Саня и Женя навещают меня по несколько раз на дню, проверяя, всё ли у меня в порядке. Саня попросил жену принести для меня его старые треники и тапки, поскольку ни штанов, ни обуви у меня нет — а впереди долгая дорога в Россию.

Когда мне становится легче, я приподнимаюсь в кровати, пишу заметки или рисую что-то детскими фломастерами в блокноте.

Звоню жене с чужого телефона, говорю, что ранен в ногу и что скоро вернусь домой.

— Сильно ранен? А через дырку в ноге что-то видно? — интересуется жена.

Я смеюсь — и говорю, что попрошу не зашивать, пока она не посмотрит. Или, специально для неё, вставлю в рану небольшое стеклянное окошечко.

Несколько раз по ночам слышны прилёты. Бьют по Стаханову или рядом. Я надеюсь, что не попадут в госпиталь. Не хочется умирать тут, раз уж повезло выжить на поле боя.

На четвёртый день нам объявляют, что сегодня эвакуируют лежачих. Меня везут на каталке, выкатывают во двор. Погода хорошая; я любуюсь осенними деревьями и с наслаждением дышу свежим воздухом, по которому соскучился в палате.

Раненых размещают в медицинском «пазике» с надписью на двери «груз 300». Обидно: был бойцом — а стал грузом, обузой.

Самых тяжёлых — в физическом или клиническом смысле — подвешивают ниже ярусом или кладут на пол. Меня подвешивают выше.

Едем в Луганск, в аэропорт, откуда нас должен забрать вертолёт. «Пазик» трясётся на кочках и ямах, раненые хором стонут и матерятся. Я нахожу удобную позу, чтобы не биться раненой ногой, — и в общем хоре почти не участвую.

Кто-то из парней, достав телефон, включает музыку.

— Вот это правильно! Звука добавь, братишка, — прошу я в надежде, что музыка будет громче и веселее, чем стоны.

«Разбежавшись, прыгнуть со скалы-ы! Вот я был — и вот меня не ста-а-ало!..» — доносится из телефона. И весь «пазик» подпевает или старается хотя бы мычать в такт.

Я смотрю в окно на проносящиеся мимо деревья — и думаю о том, как красива луганская земля.

Когда мы останавливаемся на светофоре, с нами рядом тормозит военный грузовик. В кабине — двое суровых бойцов: бородатые, со стальными глазами, выглядящие так, будто воюют всю жизнь. Тот, что ближе к двери, заметив, что я на него смотрю, отдаёт мне честь. У меня сжимается сердце: ведь я успел на войне так мало!.. А всё же, наверное, и моя жертва имела значение и смысл.

После долгого пути автобус въезжает на территорию аэропорта.

— Выписку из больницы держите крепко, — ворчит сопровождающий нас санитар. — Там винты работают, буду потом по всему полю ваши документы ловить…

Я сую выписку под куртку и прижимаю рукой.

Носилки заносят в ревущий зелёный Ми-8 с бронированными пластинами — и нас встречают две восхитительные стюардессы в военной форме: блондинка и брюнетка, почти как в моём сне. Блондинка поправляет мне одеяло, а брюнетка улыбается так ослепительно, как никогда не улыбались мне стюардессы «Аэрофлота», и протягивает бутылку питьевой воды «Родничок».

★ ★ ★

Бутилированная вода в Судане не продавалась, вскипятить обычную было негде. Приходилось пить воду из Нила, коричневую от грязи. Эта вода отстаивалась в огромных глиняных кувшинах с острыми донышками, и на донышке образовывался конденсат. Его по капле собирали в подставленную пустую консервную банку, и за день набиралась полная банка прозрачной воды. Но в основном приходилось пить грязную воду из кувшина, ведь пить хотелось постоянно.

Однажды я попробовал сырого молока. Очень ему обрадовался. Целыми днями пил мутную дрянь, а тут — настоящее молоко! Но лучше бы ограничился водой. В молоке бактерий оказалось ещё больше — и мой желудок начал протестовать.

Судан был жаркий, пустынный, а на севере Эфиопии начались горы, леса, дожди. В реках плавала шистосома — это черви-паразиты, в такой воде даже купаться нельзя, не то что пить. Кипятить воду стало ещё сложнее: ни электричества, ни газа, ни дров — собранные в лесу палки оказывались сырыми. Хоть эфиопскую хижину на дрова разбирай! Сами эфиопы покупали уголь, полдня раздували огонь картонкой и нагревали крошечный чайник. Потом за пять минут чай выпивали, и ставили заново. Сильно не напьёшься. В лесных туманах водился зловредный кусачий малярийный комар.

Дороги в Эфиопии — грязевые колеи, человеку по грудь. В России такие тоже есть. Джип не проедет, но грузовики пытались. Ехать автостопом тяжело: голосуй, не голосуй — никто тебя в тумане не разглядит и не остановится. Да и мало грузовиков, один упустишь — потом полдня ждёшь или пешком бредёшь по горам. К счастью, я путешествовал не один. Чтобы остановить грузовик, мы с товарищами находили бревно потолще и клали поперёк дороги. Пока водитель и его помощники оттаскивали бревно в сторону, мы успевали забраться в кузов.

В кузове уже сидели два десятка пассажиров, закутанных в одеяла. Это только кажется, что в Африке жарко. Бывало так холодно, что я дрожал от озноба.

Эфиопы носили с собой палки, чтобы отбиваться от зверей, жуликов и опираться при ходьбе. В грузовике эти палки держали в руках, на них накидывали тент и получался коллективный зонт.

Через каждые 10–20 километров грузовик застревал в грязи, приходилось спрыгивать на землю, впрягаться в ремни и тянуть его на себе, как бурлаки в советское время тянули в автосервис сломавшуюся «волгу». Эфиопы впрягались, и мы тоже. Кроссфит по-африкански: километр тянешь, десять едешь, потом снова тянешь.

Из еды была одна инжера — пресный блин из зёрен растения типа сорго. У нас из него силос для рогатого скота делают. На инжерной диете эфиопы худые, поджарые и выигрывают все соревнования по бегу. Но в тяжёлой атлетике у них нет шансов. На одном силосе сил не наберёшь.

До эфиопской столицы Аддис-Абебы я добрался измученным и больным. Поселился в католическом монастыре у итальянских монахов. Мне выделили келью, в которой я надеялся отлежаться и поправиться. До этого я заходил в эфиопские православные церкви, в армянские, даже в мечеть. Никто не пускал. Не идти же в гостиницу за 50 долларов за ночь?! Это был месячный бюджет поездки. А итальянцы не только пустили пожить, но ещё и кормили каждый день.

Во время трапезы монахи аккуратно отрезали битые и потемневшие попки у бананов. А я от голода ел бананы целиком.

— Зря… — укоризненно смотрели на меня монахи. — Это не полезно для здоровья.

— Ха, — говорил я. — Своё здоровье я растратил в пути, и бояться мне нечего.

У меня началась тропическая лихорадка, как в романах Жюля Верна и Фенимора Купера. Я лежал в келье и трясся. В ознобе натягивал одеяло на себя, становилось жарко, сбрасывал его — и тут же замерзал. Казалось, будто проваливаюсь внутрь кровати и лечу куда-то. И было слышно, как небеса поют на итальянском. Или это звенело у меня в ушах?

Мои товарищи сообщили, что в российском посольстве всем желающим делают вакцину от менингита: в Эфиопии бушевала эпидемия этой болезни. Я решил, что лишним не будет. Выбрался из монастыря и приковылял на вакцинацию. Но чувствовал себя плохо.

— Тебе пока не нужно, — внимательно посмотрел на меня врач и предложил посидеть на лавочке в консульском дворе.

Я сел. Потом лёг. Потом упал под лавочку, где меня и нашли. Ответить, что со мной случилось, я не мог, только молча открывал рот. Меня повезли в госпиталь.

В Аддис-Абебе был отличный госпиталь, который построили в советское время. Работали там российские специалисты. Теперь госпиталь стал коммерческим и очень дорогим. Госпиталь взял меня на лечение по страховке посольства, на три дня.

— Ууу, да у тебя целый букет… — сказал мне врач. — Амебиаз, брюшной тиф, малярия. Поздно обратился. Ещё несколько дней — и можно было уже не приходить.

Меня прокапали физраствором, сбили температуру, поставили на ноги и выписали. Три дня я гулял по Аддис-Абебе, даже успел сделать визы следующих по маршруту Кении и Танзании. Их поставили бесплатно, услышав рассказ о нашем путешествии.

Что за ужасный был город — Аддис-Абеба! Грязь, нищета, люди в тряпье, а иногда совершенно голые, лежали на тротуарах и проезжей части, и было непонятно, живы они или уже умерли. Рядом бродили коровы. Если шёл дождь, вода не уходила в ливневые канализации (их не было), а текла по асфальту, поднимаясь по щиколотку.

У меня начался новый приступ малярийной лихорадки.

Мои приятели подхватили меня на руки, усадили в такси и повезли в больницу. Нашли каталку, положили на неё и покатили в кабинет главврача. Но русский врач заупрямился:

— А кто за него платить будет? Я за свой счёт лечить должен?

— Вы же клятву Гиппократа давали! — кипятились мои товарищи и заталкивали каталку в кабинет. — Это ваш больной. Вы его не долечили!

— Мой больной? — возмущался врач и выталкивал каталку в коридор. — Это я его, что ли, в Африку притащил?

Они толкали меня туда и сюда, и я, лёжа на каталке, представлял, как передо мной открываются и закрываются врата рая. Я находился в болезненной апатии — и наблюдал за этой борьбой отстранённо.

Силы были неравны: приятелей собралось много, а врач был один. Нехотя он оформил меня ещё на три дня.

Выйдя из больницы, я понял, что ехать дальше по маршруту не смогу. Что, если приступ случится по дороге в Кению? Кто меня вылечит? Нужно возвращаться домой. Но как? Прямой рейс «Аэрофлота» из Эфиопии отменили. Да и денег нет, чтобы улететь. Решил, что поеду автостопом, но в сторону дома, — всё полегче будет.

Посмотрел карту: что там по пути? Джибути, Йемен, Оман, Иран, Армения, Грузия, а там до дома рукой подать. За месяц-другой доберусь. Пошёл за визой Джибути.

— Может, вы террорист? — засомневались в консульстве Джибути. — Говорите, что «нет», а сами бомбу в рюкзаке везёте? Принесите справку из российского консульства, что вы не террорист, — тогда о визе поговорим.

Я пошёл в российское консульство:

— Дайте справку, что я не террорист!

— А мы откуда знаем? — удивились в консульстве. — Если не террорист, зачем тебе в Джибути, да ещё и в Йемен? А если больной и домой возвращаешься, то, конечно, поможем. Отправим тебя «Аэрофлотом».

— Но «Аэрофлот» из Эфиопии не летает!

— А ты доберись до страны, откуда летает, и тебя бесплатно заберут.

Снова посмотрел на карту. Было два варианта: Египет и Эмираты. Оставшихся денег хватало на билет до Эмиратов. Распорол джинсы, в которых были зашиты доллары, спрятанные от грабителей. Поменял их на эфиопские быры. С мешком мятых быров я пришёл в агентство и купил билет в Дубай.

В аэропорту Дубая пришлось задержаться. В город не выпускали. Рейс «Аэрофлота» через полтора дня, а у меня — ни копейки. И вокруг всё такое роскошное… Арабские шейхи важно ходили с охотничьими беркутами на плечах, за ними на электромобилях ехали замотанные в ткань жёны и сверкали подведёнными глазами. Попадалась и малобюджетная публика вроде меня: бангладешцы, пакистанцы, малайцы. Они лежали в проходах, за скамейками и кадками с пальмами. И что-то жевали.

Надо продать шейхам что-нибудь ненужное, думал я. Порылся в рюкзаке — и обнаружил мешочек с монетами. Это были юбилейные советские рубли с Лениным, купленные в лавке старьёвщика. Я брал их с собой в Африку на сувениры, чтобы дарить хорошим людям.

Подходя к арабам, я заводил разговор издалека:

— Салям алейкум! Говорите ли вы по-арабски?

Арабы удивлённо кивали. Первое «да» получил — считай победил; важное правило уличного торговца. Развивая успех, я предлагал: «Купите Ленина!». Знания арабского мне хватало, чтобы рассказать мою историю. О том, что проехал через Ближний Восток и Северную Африку, заболел малярией и теперь возвращаюсь домой. А Ленин — не просто монета. Это оберег на счастье!

Цену я не устанавливал. Сколько шейхи за Ленина предлагали, на столько и соглашался.

За день заработал огромную сумму — почти 150 долларов.

Домой я возвращался с деньгами — причём с суммой чуть ли не большей, чем та, что была на старте поездки.

В самолёте рядом со мной сидела пара отдыхающих, возвращавшихся с дубайского курорта. Они были румяны, полны собой, — и слегка вжали меня в иллюминатор.

— У меня малярия, — сказал я им доброжелательно. — Но не бойтесь, она не заразная. Если только в салоне самолёта не летают комары.

— Выздоравливайте, — испуганно сказали отдыхающие и пересели на другие места, не притронувшись к принесённой им еде; пришлось съесть три порции.

Дома в Петербурге я пошёл в поликлинику.

— Что это вы такой жёлтенький, заболели? — спросила женщина-врач, и отправила меня в инфекционную больницу им. Боткина.

Я пришёл в больницу и сказал на регистрации, что у меня малярия.

— Посидите, — указала на лавку сотрудница в белом халате и убежала.

Через десять минут примчалась бригада с кроватью на колёсах.

— Вы не видели, тут больного с малярией привезли? — крикнули они мне.

Я признался, что пришёл сам, меня уложили на каталку и повезли. Но потом сотрудники по одному исчезали, и в конце концов осталась одна молоденькая медсестра, которая докатила каталку до высокого поребрика и застряла. Пришлось мне слезать с каталки, перетаскивать её через поребрик, потом ложиться обратно.

— Э, брат, да у тебя тропическая малярия 4-й степени! Очень редкая. Странно, что ты выжил, — с восхищением сказал врач. — За год во всей России всего двадцать случаев малярии было. Отлично! Будем тебя изучать. И вылечим, не сомневайся.

Каждый день ко мне приходили делегации профессоров, военных врачей и студентов. Симпатичные студентки приносили фрукты и писали по моему случаю курсовые и дипломные работы.

— Вот здесь болит? — ласково давили они мне на живот и заглядывали в глаза. — А вот здесь?

— О-о-ох! — говорил я. — Нажмите ещё раз? Пока непонятно…

★ ★ ★

Медицинский «пазик» подъезжает к госпиталю.

Парнишки-срочники в голубых пижамах с надписью «Армия России» вытаскивают носилки и перекладывают раненых на каталки, стоящие в светлом и недавно отремонтированном холле. Срочники в госпитале лечатся, а заодно помогают в качестве санитаров.

Возле рентген-кабинета сидит крупный боец в тельняшке и с перевязанным плечом.

— Что, пропустить тебя, браток? — участливо предлагает он.

— Я не тороплюсь.

— Да я тоже… — улыбается он щербатой улыбкой. — Со мной знаешь чего приключилось? Еду на грузовике, а тут обстрел. Я — по газам, несусь на полной скорости, но смотрю: попали гады, тент загорелся… А у меня в кузове — ящики с БК и бочки с горючим… Сейчас ка-а-ак рванёт — гайки не останется! Я дверь на ходу открываю и прыгаю. Ну, и неудачно так, плечо — хрясь! Грузовик вперёд ещё проехал и остановился. Тут дождь пошёл — и огонь потух. Вот же хрень! Я к своему грузовику поковылял, завёл его и обратно в часть поехал. Командир орал на меня: «Дебил, самострельщик!». Но всё же оформил 300-го. Я поехал в медчасть. А накануне им вот эти бандажи для переломов привёз, видишь? Мне один из моих же бандажей и выдали. Сижу теперь здесь. Давай, ты иди вперёд, я ещё посижу…

На рентгене у меня в ноге снова не находят ни осколков, ни переломов, отправляют в палату.

Везущие мою каталку срочники шутят о чём-то своём, далёком от фронтовых тем. Каталка еле протискивается по коридору, заполненному тюками и коробками с гуманитарной помощью; госпиталь сейчас похож на склад.

— Приехали, сюда закатывайте, — командует медсестра паренькам. — Да не ногами вперёд, чудаки, разверните!

Я сам перебираюсь в больничную койку: над ней — удобный поручень, как ручка у хлебной корзины; мне сложно задействовать ноги, зато я могу по-обезьяньи подтягиваться на руках.

— Брат, хочешь шашлык? — вместо приветствия спрашивает чеченец, сосед по палате, когда медсестра уходит.

— Да я кашу с трудом ем, — слабо улыбаюсь я. — Тошнит…

— Э! Ты что-о-о? То каша, а то шашлык! Разницу понимаешь? Шашлык — лечебный! На вот, один кусок съешь, сам увидишь!

Взяв с тарелки кусок жареного мяса, я начинаю жевать. Пережёвываю долго, пытаясь ощутить его запах и вкус. Запах — чудесный, но он смешивается с запахом лекарств, сигарет и хлорки, и от этого сочетания у меня кружится голова.

Напротив меня на койке лежит молодой парень с забинтованными ногами. Степану 18 лет. Он из Алтайского края. Призвали на срочную службу — а через 3 месяца он подписал контракт и поехал на Украину.

И Степан, и чеченец по имени Арс — курильщики. Арс выпускает дым в открытое окно, а Степан не может встать — и курит прямо в постели вонючий вейп. От табачного запаха меня мутит, и я захожусь в тяжёлом надсадном кашле.

— Ты чего так тяжело кашляешь? — обеспокоенно спрашивает утром улыбчивая молодая медсестра.

— Не знаю.

Жаловаться на курильщиков мне неловко: ведь им деваться некуда. Да и кто я такой: вернувшийся «из-за ленты» спецназовец — или снежинка?! Потерплю.

— Сейчас с врачом поговорю, — медсестра идёт в коридор звонить по телефону и, вернувшись через несколько минут, объявляет: — Всё в порядке. Переведём тебя в другую палату.

Новая палата чуть больше, светлее и рассчитана на пятерых. Койки стоят плотно друг к другу.

— А почему сюда?

— Это палата для кашляющих.

Перебинтованные соседи и правда кашляют на разные лады — так, что кровати их трясутся.

Бойцы, посмотрев на меня доброжелательно, дружно щёлкают зажигалками. Все они — курильщики с большим стажем, и все — лежачие. Я понимаю, что попал в ловушку, но уже поздно.

Я ненавижу табачный дым. Но в армии — диктатура курильщиков. Курят все и везде. И там, где спят, и там, где едят. В окопах, в блиндажах, в транспортных самолётах и на складах с горючим. Вспыхнувший в ночи огонёк может привлечь внимание вражеского гранатомётчика или снайпера, но даже это не останавливает курильщиков. Прячут цыгарку в ладонь, в рукав, надеясь: авось пронесёт.

Если бойцы прячутся от обстрелов в тесном подвале, то наглухо закупоривают дверной проём одеялом или куском ковра, а потом дружно закуривают. Многие простужены из-за сквозняков, сырости и ночёвок на земле. Все без конца кашляют, как чахоточные. И я с ними, пассивный курильщик. Всякий раз, когда рядом со мной затягиваются, начинаю кашлять.

Я надеялся, что хотя бы в госпитале отдохну от дыма, — но вот, услышав мой кашель, меня перевели в палату для кашляющих, чтобы никого не заразил. Она же оказалась — палатой для курящих…

★ ★ ★

Напротив меня лежит казах из Омска.

У него единственного есть мобильный телефон — и он не выпускает его из рук. Все остальные вернулись с фронта без телефонов — и с завистью смотрят на казаха. Тот щедро разрешает соседям позвонить, если просят, а в остальное время звонит домой сам по видеосвязи. У него — большая семья, много родственников и маленьких детей, со всеми нужно пообщаться. Наше утро всегда начинается с того, что казах набирает домашний номер:

— Желданчик! Желданчик! Посмотри на папку. У-у-у, ты уже встал. Как хорошо стоишь! Ну-ка, не падай. Ну-у… А где мамка? Где мамка? Ищи мамку…

Эти разговоры длятся долго. Он обсуждает с женой, что та готовит на завтрак, обсуждает с родственниками что-то про землю и лошадей… Я, независимо от своего желания, начинаю лучше разбираться в казахской кухне, особенностях содержания лошадей и в ценах на аренду пастбищ в Омской области.

Когда жена и родственники устают от часовых видеоразговоров, казах принимается листать ленту с короткими роликами — и палату оглашают звуки восточной музыки, советы по ремонту автомобиля, купленного за 100 тысяч рублей, звонкие шлепки лучших нокаутов по версии UFC, советы, как правильно войти в камеру к уголовникам, грохот самых эффектных автоаварий месяца, советы, как ответить стерве, и прочие полезные и поучительные вещи.

Так к моим новым знаниям о лошадях прибавляются широкие знания о жизни в целом.

Несколько раз в день мне колют антибиотики и обезболивающие, дают таблетки.

Еду приносят не санитарки, а волонтёрки из благотворительных организаций. Кажется, в госпитале вообще нет кухни, и приготовление пищи полностью отдали волонтёрам. Добросердечные женщины, готовые накормить раненых, меняются посменно, у каждой бригады — своя униформа. У одной из групп «сестёр милосердия» форма выполнена в дореволюционной стилистике: длинные серые платья, белые передники с нашитыми на них красными крестами, спадающие на спину монашеские платки.

Одна из таких сестричек-монашек — очень красива. Высокая стройная женщина за тридцать, с огромными грустными глазами и золотой цепочкой на открытой шее. Ухоженная, обеспеченная. Может, у неё муж погиб на фронте, поэтому теперь она посвятила себя заботе о раненых бойцах?

Новые волонтёрки появляются постоянно.

— Вас приветствует группа «Ростовский тыл фронту»! — вбегают в палату несколько женщин с накладными ресницами и инстаграмными губами, но в белых халатах. — Мы вам принесли сувениры и жареную картошку с мясом!

Женщины, водрузив на стоящий в углу столик кастрюлю с картошкой и мясом, раздают всем полиэтиленовые пакеты с сувенирами — и торопятся дальше. В доставшемся мне пакете — несколько открыток и буклетов о деятельности группы «Ростовский тыл», пара новых носков, упаковка печенья, шоколад и мешочек с грецкими орехами.

Мы с соседями озадаченно смотрим на стоящую в углу на столике кастрюлю. В нашей лежачей палате нет никого, кто смог бы дойти до кастрюли самостоятельно.

На следующий день волонтёрки уже другие: коренастые пожилые женщины в белых шапочках с толстыми красными крестами. Одна из женщин приносит мне стакан чая — но, отхлебнув немного, я чувствую, как от сладкого мне дурнеет и кружится голова.

— Заберите, пожалуйста. Слишком много сахара.

— Вам тут что, ресторан? — Женщина явно обижена.

Но, посопев сердито, она вспоминает, что разговаривает с раненым, а они все контуженные и не в себе, — и, потеплев взглядом, приносит мне простой воды.

На койке в углу за казахом — дядька без ноги до колена. Он крепкий, под пятьдесят, с крупными чертами загорелого лица и жёсткими волосами. Похож на казачьего атамана. На лице у него постоянно насмешливое выражение.

Дядька этот — ЧВК-шник, вагнеровец. Провоевал четыре месяца. Был командиром взвода.

— От нашего первоначального состава не осталось никого, — рассказывает он. — Все 200 и 300. Я такое видел — не дай бог никому! Несколько городов штурмовал. Ни пули, ни снаряды меня не брали. Думал, и не возьмут. А подорвался — на мине. Знал же, что по обочинам ходить нельзя! У дороги самоделку замаскировали, а я был уставшим и не заметил…

Если и можно представить русского Рэмбо, то вот он. Похожий не на длинноволосого голливудского наёмника, а скорее на Степана Разина или Емельяна Пугачёва. Умеет стрелять из всех видов оружия. Выживал в ситуациях, в которых выжить невозможно. Представлен к ордену Мужества.

— Поеду домой, в Сибирь. Мать увижу. Позвонил ей — она счастлива, ждёт. А нога… Да чёрт с ней! Закажу протез, ещё в футбол играть буду.

Вот настоящий воин!

Но когда в палату приходят брать у всех тест на ковид — это обязательная процедура перед отправкой на лечение в другие госпиталя, — через пару часов результат нас обескураживает: у всех — чисто, а у нашего воина — плюсик. Все полетят на лечение в Москву, а его с отрезанной ногой переводят в ковидный госпиталь. Санитары надевают на дядьку одноразовую масочку — с таким же успехом эту масонку можно было надеть на лесного медведя, — сажают его в инвалидное кресло и увозят.

★ ★ ★

Вечером нас должны эвакуировать санитарным бортом в Москву. Лежачих выносят на носилках во двор и складывают в штабеля внутри металлических каркасов. Я оказываюсь сверху — могу глядеть в небо и на покачивающуюся надо мной ветку дерева. И — наконец-то! — дышать свежим воздухом, а не табачным дымом.

Я лежу под деревом и думаю радостно и благодарно о том, что жив и могу смотреть на прекрасные ночные звёзды.

— Зашибись природа у нас! Куришь, браток?! — доброжелательно улыбается мне сосед, затягиваясь чем-то фантастически душным.

И весь наш штабель, и столпившиеся вокруг люди тоже принимаются дымить, потому что место у входа в госпиталь — это курилка.

Сердобольная бабушка из христианской миссии ловко суёт мне под одеяло несколько вафелек и бутерброд с колбасой в пластиковом кулечке:

— В дороге поешь, сынок! Господи, дай тебе сил!

Я не хочу есть, меня тошнит. Особенно невыносим запах колбасы, затерявшейся под одеялом. Спелёнатый как мумия, я не могу пошевелиться и достать её.

Погрузка затягивается. Накрапывает дождь, я лежу под моросящими каплями, ещё и эта чёртова колбаса!.. Господи, дай мне сил!

…В аэропорту для осмотра пациентов в автобус заходит военный врач, молодой осетин с умным и серьёзным лицом.

— Что у вас? Сопроводительные документы давайте… Ясно… Рану показывайте… Живот и рука… Долетите?…Этого — ближе к хвосту, к реанимации.

Так он осматривает каждого. Из обрывков разговоров я понимаю, что лежачих мест в самолёте недостаточно, и кого-то могут отправить обратно в госпиталь: то ли самых тяжёлых, то ли, наоборот, лёгких, готовых потерпеть. Я волнуюсь: мне не хочется обратно.

— Что у вас? — спрашивает врач меня.

— Осколочная рана бедра. Сквозная. С ней всё хорошо.

— Да? Судя по намокшей повязке, я этого не вижу. В самолёте разряженный воздух. Станет хуже.

— Долечу, — шепчу я.

— Долетите, — хмурится врач. — Но я вас предупредил.

Вяло переругиваясь, кому нести тяжёлые носилки, а кому уже можно отдохнуть и покурить, парнишки-срочники вынимают носилки из «пазика» и несут в самолёт. Я надеялся, что поставят ненадолго на взлётной полосе, и я смогу отползти в сторону и освободить мочевой пузырь. Но несут сразу внутрь…

— В начало его, — указывает кто-то, и меня тащат мимо стеллажей с висящими на них ранеными бойцами. Если в санитарном «пазике» мы висели в три яруса, то здесь, в самолёте, — в четыре, плотно друг к другу. Лишний раз не повернёшься и не согнёшь колено, потому что рискуешь задеть висящего сверху:

— А-а-а, брат! Не делай так больше. В самую систему мне ногу воткнул!

Меня засунули в нижний ярус; надо мною покачиваются трое. И четверо висят напротив. А сколько ещё висит дальше по проходу? Полсотни или больше? Человеческая матрица. Это в кино достаточно одной таблетки, чтобы вырваться из такой. А у каждого из нас впереди — десятки таблеток и уколов.

Те, кто не висит в стеллаже, сидят вдоль борта: у кого ранена рука, у кого замотана голова или заклеен глаз. Пальцы нетерпеливо ныряют в карманы в поисках курева, но в самолёте нельзя курить, и за этим строго присматривают.

Ближе к кабине жарко. В госпитале мне посоветовали одеться теплее, и я был благодарен за этот совет, когда лежал в штабеле на улице и ждал погрузки. Но в самолёте — парилка, а раздеться так, чтобы не потревожить соседа сверху, я не могу, поэтому обливаюсь потом.

— Здорово, братишка! Как ты? — улыбается мне со второго яруса напротив веселый голубоглазый парень, похожий на Арамиса: такие нравятся девушкам.

Я видел его и госпитале в Стаханове: тоже «ахматовец», и тоже попал в замес, когда мы удерживали прорыв неприятеля. Ему повезло меньше, чем мне: осколок раздробил кость. Теперь на его ноге выросла футуристическая система из палок и шарниров аппарат Илизарова.

— Ахмат? — тянет мне руку красивый смуглый парень, лежащий напротив меня; узбек или таджик. — Я — музыкант.

Я жму руку. Понятно, вагнеровец. Что-то начинаю говорить ему, но он печально мотает головой:

— Я тебя не слышу... Танк...

Парень контужен и оглох. Он даст мне бутылку с водой, я делаю небольшой глоток и передаю её Арамису.

Двигатель гудит, обещая скорый взлёт, но мы не взлетаем.

— Братик, а туалет здесь есть? — спрашиваю я у стоящих в проходе ботинок авиамеханика.

— Откуда? Два часа всего лететь. Потерпи.

И я терплю. Меня тошнит: от жары, от тесноты. от головной боли.

Подошедший врач вкладывает «музыканту» в уши кусочки бинта: десантный самолёт не герметичен — при перепаде высот может пойти кровь.

Наконец, люк закрывают, и мы взлетаем. С набором высоты у меня закладывает уши, и я пытаюсь «продуваться», как учил тренер по дайвингу: зажимаю нос, надуваю щёки, но это плохо помогает.

В какой-то момент понимаю, что сейчас потеряю сознание. Перед глазами идут круги. Найдя висящую на потолке между труб тусклую лампу, начинаю молиться ей. Другой иконы всё равно нет, а Бог — это всё-таки свет. Прошу Его помочь мне выдержать этот путь.

Проваливаюсь в забытьё — и прихожу в себя, лишь услышав, как скрипят открывающиеся шасси. Мы в Москве.

В открывшийся люк заходят люди: офицеры, врачи в тёплых куртках поверх белых халатов, деловитые женщины со списками в руках.

В первую очередь выносят тяжёлых — их сразу забирают реанимационные машины. Мы — в конце очереди.

По проходу бежит девушка, испуганно заглядывает в лица раненых, смотрит на меня, понимает: «не он» и мчится искать «его».

Смуглый вагнеровец, показав мне пустую пластиковую полторашку, делает жест рукой: отрезать.

— Лю-ю-юди! — кричу я топчущимся в проходе ногам. — У кого есть нож? Сил терпеть нет!

Чья-то рука подхватывает бутылку — и возвращает с прорезью нужного размера. Накрывшись одеялом, заполняю бутылку наполовину. Её очищают, и я передаю соседу. Давно я не испытывал такой радости от простого физиологического действия!

Женщина-врач, заглядывая в списки, командует, кого и в какой очерёдности снимать. Срочники, хоть и выполняют её указания, но при этом спорят и кричат, что разбирать нужно — по порядку, потому что нельзя вынуть носилки из стеллажа, не задев другого раненого… Арамис, откинув одеяло, показывает врачам и срочникам голые ноги с системой, обещая страшные кары тем, кто, не дай бог, уронит на его ноги носилки.

Наконец, начинают разбирать нашу секцию. Когда меня уносят, Арамис успевает сунуть мне в руку шоколадный батончик с орехами:

— Держи, брат!

Я благодарно сжимаю кулак.

…Нас везут по длинным ночным московским хайвеям. Так непривычно смотреть на эти чудные осенние улицы после сырых окопов Донбасса.

В госпитале — невыносимо светло, до рези в глазах. Столпились люди, будто встречают правительственную делегацию.

Безопасники забирают мой пакет с вещами на досмотр. Мало ли что могут привезти «из-за ленты»? Случайно или сознательно везут гранаты, патроны, штык-ножи… А есть и такие, кто способен прихватить золотую цепочку из опустевшей квартиры. За мародёрство — положен срок.

За вещи я не беспокоюсь: у меня их нет. В пакете — подаренные волонтёрами в госпитале футболки и носки да блокнот с фломастерами. Весь низ, от штанов до берцев, у меня срезали ещё в медроте. А скромное моё армейское имущество осталось в подвале на «нуле» и в «располаге». Вряд ли когда-нибудь увижу его снова. Но жаль потерять — лишь дневник с записями.

Я лежу на носилках — в чужих старых трениках и в кителе, на погон которого намотана георгиевская ленточка.

— Всё в порядке, боец? — приветливо улыбается врач. — Не переживай, вылечим!

Меня перекладывают на каталку — и везут по длинным и светлым лабиринтам московского госпиталя.

★ ★ ★

Наша штурмовая группа больше так и не собралась полностью. Кто-то после ранения остался дома, другие поехали воевать снова.

Ольхона убили в атаке под Кременной.

Там же, во время обстрела, погиб Ставр.

Позднее, при штурме Клещеевки, не стало Старкá.

Я — живой; вернулся на фронт, но теперь — военным корреспондентом.

События моей жизни, мирной и военной, иногда кажутся мне хаотичным набором происшествий, поисков и метаний, — но потом я думаю, что всё же это симфония. Просто получившаяся музыка — не классическая. Тут и этнические мотивы, и русские народные, и тяжёлый рок…

Я не хочу выбирать: любить мир или любить Россию. Мне нравится мир — как планета и как состояние. Но Россия — мой дом. Свой дом нужно защищать, нужно о нём заботиться. Нужно поддерживать своих и не бросать их.

Наверное, из меня вышел не очень хороший солдат. Я не убил ни одного врага. Даже не встретил его в бою.

Зато я видел своих — и это гораздо важнее.

Совсем юных бойцов и уже пожилых, седобородых.

Тех, для кого слово «Родина» — не пустой звук. Пошедших воевать и умирать за неё.

Эти люди — и есть Россия.

Content

Осень добровольца

Странник своей страны

Достоинство правды

Кто я такой? Вместо предисловия

Осень добровольца