Станислав Лем

Звездные дневники Ийона Тихого

Звездные дневники Ийона Тихого

(сокращенный перевод З. Бобырь)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Описание доблестей Ийона Тихого, имя которого известно в обеих частях Млечного Пути, не входит в намерения издателя. Мы представляем вниманию читателя избранные отрывки из «Звездных дневников» Ийона Тихого. Знаменитый звездопроходец, капитан дальнего галактического плавания, охотник за метеоритами и кометами, неутомимый исследователь, открывший восемьдесят тысяч три мира, почетный доктор университетов Обеих Медведиц, член Общества по опеке над малыми планетами и многих других обществ, кавалер орденов Галактики и туманностей, Ийон Тихий сам представится читателю в этих «Дневниках», ставящих его наравне с такими неустрашимыми мужами древности, как Карл Фридрих Иероним Мюнхгаузен, Павел Воскобойников, Лемюэль Гулливер или мэтр Алкофрибас.

Совокупность «Дневников», насчитывающих 87 томов ин-кварто, с картами всех путешествий и приложениями (звездным словарем и ящиком с образцами), находится в обработке у группы ученых — астрогаторов и планетников; вследствие огромного объема необходимой работы они выйдут еще не скоро. Полагая, что таить великие открытия Ийона Тихого от широчайших слоев читателей было бы неуместно, издатель выбрал из «Дневников» небольшие отрывки и выпускает их в необработанном виде, без сносок, примечаний, комментариев и словаря космических выражений.

В подготовке «Дневников» к печати мне не помогал никто; тех, которые мне мешали, я не перечисляю, так как это заняло бы слишком много места.

АСТРАЛ СТЕРНУ ТАРАНТОГА, профессор Космической зоологии, Университет Фомальгаута

Фомальгаут, 18 июня Космической пульсации

ПУТЕШЕСТВИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Вероятно, ни в каком путешествии я не подвергался таким поразительным опасностям, как в полете на Амауропию, планету в созвездии Циклопа. Приключениями, пережитыми на ней, я обязан профессору Тарантоге. Этот ученый-астрозоолог не только прославился как исследователь, но, как известно, он в свободное время занимался также изобретательством. Между прочим, он изобрел жидкость для смывания неприятных воспоминаний, банкноты с горизонтальной восьмеркой, означающие бесконечно большую сумму денег, три способа окрашивать туман в приятные для глаза цвета, а также специальный порошок для прессовки облаков в соответствующие формы, благодаря чему они получают плотность и долговечность.

Кроме того, он создал аппаратуру для использования бесполезно растрачиваемой (обычно) энергии детей, которые, как известно, ни минуты не могут обойтись без движения. Эта аппаратура представляет собой систему торчащих в разных местах жилища рукояток, блоков и рычагов; играя, дети толкают их, тянут, передвигают и, таким образом, сами того не зная, накачивают воду, стирают белье, чистят картофель, вырабатывают электричество и т. д. Заботясь о младшем поколении, остающемся иногда в жилище без присмотра, профессор изобрел незагорающиеся спички, выпускаемые сейчас на Земле в массовом порядке.

Однажды профессор показал мне свое последнее изобретение. В первый момент мне показалось, что я вижу перед собой обыкновенную железную печурку. Тарантога признался, что именно этот предмет он и положил в основу своего изобретения.

— Это, дорогой Ийон, извечная мечта человечества, получившая реальнее воплощение, — пояснил он, — а именно — это удлинитель или, если хочешь, замедлитель времени. Он позволяет продлить жизнь на сколько угодно. Одна минута внутри него длится около двух месяцев, если я не ошибаюсь в расчетах. Хочешь испробовать?

Любопытный, как всегда, к новинкам техники, я кивнул головой и охотно втиснулся в аппарат. Едва я там уселся, как профессор захлопнул дверку. У меня зачесалось в носу, так как сотрясение, с каким печурка закрылась, подняло в воздух невычищенные остатки сажи, так что, втянув их с воздухом, я чихнул. В этот момент профессор включил ток. Вследствие замедления времени мой чих продолжался пять суток, и, открыв дверку, Тарантога нашел меня почти без чувств от изнеможения. Он удивился и встревожился, но, узнав, в чем дело, добродушно усмехнулся и сказал:

— А в действительности по моим часам прошло только четыре секунды. Ну, что ты скажешь, Ийон, о моем изобретении?

— Сказать по правде, мне кажется, что оно еще не усовершенствовано, хотя и заслуживает внимания, — ответил я, как только мне удалось отдышаться.

Достойный профессор несколько опечалился, но потом великодушно подарил аппарат мне, объяснив, что он может служить одинаково и для замедления и для ускорения хода времени. Чувствуя себя несколько усталым, я временно отказался испытывать второе свойство удивительной машины и отвез ее к себе. По правде говоря, я не очень ясно представлял себе, что должен с нею делать, а потому поставил ее на крыше своего ракетного ангара, где она пролежала с полгода.

Работая над восьмым томом своей знаменитой «Астрозоологии», профессор ознакомился с материалами, касающимися существ, живущих на Амауропии. Ему пришло в голову, что они являются великолепными объектами для испытания замедлителя (а также ускорителя) времени.

Ознакомившись с его проектом, я так увлекся им, что в три недели собрал запас горючего и провианта, а затем, захватив с собою карты этого малоизвестного мне района Галактики и аппарат, вылетел, не медля ни минуты. Это было тем разумнее, что перелет на Амауропию продолжается около тридцати лет. О том, что я делал все это время, напишу где-нибудь в другом месте. Упомяну только об одном из наиболее крупных событий, каким была в районе ядра Галактики (кстати сказать, навряд ли можно встретить другое такое запыленное место!) встреча с племенем межзвездных бродяг, называемых Выгонтами.

У этих несчастных вообще нет родины. Зато фантазия у них, мягко выражаясь, богатая, так как почти каждый из них рассказывал мне историю племени по-другому. Позже я слышал, что они попросту растранжирили свою планету, по великой алчности своей хищнически разрабатывая ее недра и экспортируя различные минералы. В конце концов они так изрыли и перекопали всю внутренность планеты, что вовсе разрушили ее; в результате от нее осталась только большая яма, рассыпавшаяся у них под ногами. Некоторые, правда, утверждают, что Выгонты, отправившись однажды на пирушку, попросту заблудились и не смогли вернуться домой. Неизвестно, как там было на самом деле, но, во всяком случае, никто этим космическим бродягам не бывает рад; если, блуждая в космосе, они наткнутся на какую-нибудь планету, то вскоре всегда оказывается, что там чего-нибудь не хватает: либо исчезла часть воздуха, либо вдруг высохла река, либо недосчитаешься острова.

Однажды на Арденурии они слизнули целый материк, — хорошо, что непригодный, обледеневший. Они охотно нанимаются для чистки и регулировки лун, но мало кто доверяет им столь ответственные работы. Их детвора закидывает кометы камнями, катается на старых метеоритах — словом, хлопот с ними полон рот. Я увидел, что мириться с такими условиями существования нельзя; прервав ненадолго путешествие, я взялся помочь им, и так успешно, что мне удалось достать по случаю еще совершенно пригодную для употребления луну. Ее подремонтировали и благодаря моим связям произвели в ранг планеты.

Правда, на ней не было воздуха, но я объявил складчину; окружающие жители сложились — и нужно было видеть, с какой радостью вступили почтенные Выгонты на свою собственную планету! Благодарностям их не было конца. Сердечно попрощавшись с ними, я пустился в дальнейший путь. До Амауропии было теперь не более шести квинтильонов километров; пролетев этот последний отрезок пути и найдя нужную планету, я начал опускаться на ее поверхность.

В один из моментов, включив тормоза, я с изумлением увидел, что они не действуют и что я падаю на планету как камень. Выглянув из шлюза, я заметил, что тормозов вообще нет. С возмущением вспомнил я о неблагодарных Выгонтах, но размышлять о них было некогда, так как я уже находился в атмосфере, и ракета начала раскаляться до рубинового блеска, еще минута — и я сгорел бы заживо.

К счастью, в последний момент я вспомнил о замедлителе времени: включив его, я замедлил время настолько, что мое падение на планету продолжалось три недели. Разделавшись таким образом с затруднением, я вышел и осмотрел окрестности.

Ракета опустилась на обширной поляне, со всех сторон окруженной бледно-голубым лесом. Над деревьями с полупрозрачными стволами носились, очень быстро кружась, какие-то смарагдового цвета существа. Завидя меня, в лиловые кусты кинулась толпа существ, поразительно похожих на людей, с тою только разницей, что кожа у них была ярко-синяя и блестящая. Я уже знал о них кое-что от Тарантоги, а достав карманный космонавтический справочник, почерпнул оттуда пригоршню добавочных сведений.

Планету населяла порода человекообразных существ, гласил текст, называемых Микроцефалами и находящихся на крайне низкой ступени развития. Попытки связаться с ними не дали результатов. Было совершенно очевидно, что справочник не ошибается. Микроцефалы ходили на четвереньках, иногда садясь на корточки; когда я приближался к ним, они только таращили на меня изумрудные глаза, галдя без малейшего складу и ладу. Несмотря на отсутствие разума, поведение у них было спокойное и добродушное.

В течение двух дней я разведал голубой лес и окружающие его просторные степи и, вернувшись в ракету, захотел отдохнуть. Уже лежа в постели, я вспомнил об ускорителе и решил пустить его в ход на несколько часов, а завтра посмотреть, какие это даст результаты. Поэтому я не без труда вытащил его из ракеты, поставил под деревом, включил на ускорение времени и, вернувшись в постель, уснул сном праведным.

Разбудили меня сильные толчки и тряска. Открыв глаза, я увидел наклонившихся надо мной Микроцефалов, которые, стоя уже на двух ногах, крикливо переговаривались между собою, с огромным интересом изучали мои руки, а когда я попробовал сопротивляться, они чуть не вывихнули мне их. Самый крупный из них, фиолетовый великан, силком открыл мне рот и пальцем пересчитал все зубы.

Я тщетно вырывался из их рук. Меня вынесли на поляну и привязали к хвосту ракеты. Отсюда мне было видно, как Микроцефалы вытаскивали из ракеты все, что могли; крупные предметы, не проходившие в отверстие шлюза, они предварительно разбивали камнями на кусочки. Вдруг на ракету и на суетившихся вокруг нее Микроцефалов обрушился град каменьев, и один даже угодил мне в голову. Связанный, я не мог посмотреть, откуда летят камни, и слышал только шум сражения. Микроцефалы, связавшие меня, кинулись бежать. Подбежали другие Микроцефалы, освободили меня от веревок и с выражением великого почтения унесли на плечах в глубь леса.

У подножия развесистого дерева шествие остановилось. С ветвей дерева свисал на лианах какой-то воздушный шалашик с маленьким окошком. Через это окошко меня всунули внутрь, а собравшаяся под деревом толпа упала на колени, молитвенно голося. Хороводы Микроцефалов приносили мне в жертву цветы и плоды. В последующие дни я был предметом всеобщего поклонения, причем жрецы предсказывали будущее по выражению моего лица, а когда оно казалось им зловещим, они окуривали меня дымом, так что однажды я чуть не задохнулся. К счастью, во время жертвоприношений жрецы раскачивали мой шалашик, благодаря чему мне время от времени удавалось отдышаться.

На четвертый день на моих поклонников напал отряд вооруженных дубинами Микроцефалов под предводительством великана, считавшего мне зубы. Переходя во время битвы из рук в руки, я поочередно становился предметом то поклонения, то оскорблений. Битва закончилась победой нападавших, вождем которых был тот самый великан, по имени Глистолет. Я принимал участие в его триумфальном возвращении в поселок: меня привязали к высокой жерди, которую несли близкие родственники вождя. Это вошло в обычай, и с тех пор я стал чем-то вроде знамени, которое носили во всех военных походах — должность нелегкая, но с привилегиями.

Научившись немного языку Микроцефалов, я начал объяснять Глистолету, что он и его подданные обязаны столь быстрым развитием мне. Дело шло медленно, но у меня создалось впечатление, что он начинал кое-что понимать, когда его, к сожалению, отравил его же племянник Одлопез. Он объединил враждовавшие дотоле племена степных и лесных Микроцефалов, женившись на жрице Мастозимазе.

Увидев меня на свадебном пиру (я был отведывателем блюд, эту должность учредил Одлопез), Мастозимаза радостно вскричала: «Ах, какая у тебя беленькая шкурка!» Это наполнило меня злыми предчувствиями, которые вскоре оправдались. Мастозимаза задушила своего спящего супруга и вступила со мной в морганатический брак. Я пытался объяснить свои заслуги перед Микроцефалами и ей, но она поняла меня неправильно, так как при первых же словах крикнула: «Ага, так я тебе уже надоела!» — и мне пришлось долго успокаивать ее.

При последующем дворцовом перевороте Мастозимаза погибла, а я спасся бегством через окно. От нашего брака остался только бело-фиолетовый цвет государственных знамен. Убежав, я разыскал в лесу поляну с ускорителем и хотел выключить его, но потом мне пришло в голову, что лучше будет подождать, пока Микроцефалы создадут у себя более демократическую цивилизацию.

Некоторое время я прожил в лесу, питаясь лишь кореньями и только ночью приближаясь к стоянке, которая быстро превращалась в окруженный частоколом город.

Сельские Микроцефалы занимались земледелием, городские нападали на них, насиловали их жен, а их самих убивали и грабили. Из всего этого быстро родилась торговля. В то же время окрепли религиозные верования, ритуал которых усложнялся со дня на день. К моей великой досаде, Микроцефалы утащили ракету с поляны в город и поставили посреди главной площади как божество, окружив стенами и стражей. Несколько раз земледельцы объединялись, нападали на Лиловец (так назывался город) и общими усилиями разрушали его до основания, но каждый раз он очень быстро отстраивался.

Этим войнам положил конец царь Сарцепанос: он сжег деревни, уничтожил леса и земледельцев, а оставшихся в живых поселил как военнопленных, на землях под городом. Так как жить мне больше было негде, я пришел в Лиловец. Благодаря моим знакомствам (дворцовая прислуга помнила меня со времен Мастозимазы) я получил должность тронного массажиста. Полюбив меня, Сарцепанос решил дать мне чин помощника государственного палача, в ранге старшего мучителя. В отчаянии кинулся я на поляну, где работал ускоритель, и поставил его на максимальное действие. В ту же ночь Сарцепанос умер от обжорства, и на трон вступил военачальник Тримон Синеватый. Он ввел служебную иерархию, подати и принудительный войсковой набор. Меня спас от военной службы цвет кожи: меня признали альбиносом, и, как таковой, я не имел права приближаться к царскому жилищу. Я жил среди невольников, и они называли меня Ийоном Бледным.

Я начал проповедовать всеобщее равенство и разъяснять свою роль в общественном развитии Микроцефалов. Быстро сгруппировалось вокруг меня множество сторонников этого учения, которых назвали Машинистами, начались волнения и бунты, кроваво подавленные гвардией Тримона Синеватого. Машинизм был запрещен под страхом защекотания насмерть.

Несколько раз мне приходилось убегать из города и прятаться в городских рыбных садках, а мои горячие сторонники подвергались жестоким преследованиям. Потом на мои проповеди стало собираться все больше и больше высокопоставленных лиц — конечно, инкогнито. Когда Тримон трагически скончался, по рассеянности забыв дышать, царем стал Карбагаз Рассудительный. Это был сторонник моего учения, возведший его в достоинство государственной религии. Я получил титул Хранителя Машины и великолепное жилище по соседству с дворцом. У меня было множество дел, и я сам не заметил, как подчиненные мне жрецы начали проповедовать о моем небесном происхождении. Напрасно старался я запретить это. В то же время возникла секта Антимашинистов, утверждавших, что Микроцефалы развиваются естественным путем и что я — это бывший невольник, который, выбелившись мелом, пытается морочить людей.

Вождей секты схватили, и царь пожелал, чтобы я в качестве Хранителя Машины осудил их на смерть. Не видя другого выхода, я убежал через окно дворца и некоторое время скрывался в рыбных садках. Однажды до меня дошла весть, что жрецы проповедуют о вознесении на небо Ийона Бледного, который, выполнив свою миссию, вернулся к родичам-богам. Я пошел в Лиловец, чтобы выяснить дело, но толпа, преклонявшая колени перед моими изображениями, при первых же словах хотела забросать меня камнями. Жреческая стража спасла меня, но лишь затем, чтобы бросить в темницу как самозванца и обманщика. В течение трех дней меня скребли и терли, чтобы удалить предполагаемую краску, с помощью которой, как гласило обвинение, я притворялся Бледным. Так как я не голубел, решено было подвергнуть меня пытке. От этой неприятности мне удалось спастись благодаря одному стражнику, доставшему мне немного голубой краски. Я живо кинулся в лес, где находился ускоритель, и, порядком повозившись, поставил его на еще большее ускорение в надежде приблизить таким образом наступление порядочной цивилизации, а затем две недели скрывался в рыбных садках.

Я вернулся в столицу, когда были провозглашены республика, инфляция, амнистия и равенство сословий. На заставах уже требовали документы, а у меня никаких не было, так что меня арестовали за бродяжничество. Выйдя на свободу, я за неимением средств к жизни стал курьером в Министерстве просвещения. Министерские кабинеты сменялись иногда дважды в сутки, а так как каждое новое правительство начинало свою деятельность с отмены прежних законов и с издания новых, то мне все время приходилось бегать с циркулярами. В конце концов у меня распухли ноги, и я подал в отставку, которая не была принята, так как в это время было военное положение. Пережив республику, две директории, реставрацию просвещенной монархии, диктаторское правление генерала Розгроза и его падение, я потерял терпение при виде медленного развития цивилизации и еще раз принялся регулировать аппарат с тем результатом, что в нем сломался какой-то винтик. Я не обратил на это особого внимания, но дня через два заметил, что творится что-то необычайное.

Солнце вставало на западе, на кладбище слышались какие-то шумы, встречались воскресшие покойники, состояние которых улучшалось с каждой минутой, взрослые люди уменьшались на глазах, а маленькие дети куда-то исчезали.

Вернулись правление генерала Розгроза, просвещенная монархия, директория и, наконец, республика. Увидев собственными глазами идущее задним ходом погребальное шествие царя Карбагаза, который через три дня встал с катафалка и был разбальзамирован, я понял, что, вероятно, испортил аппарат и что теперь время пошло вспять. Хуже всего было то, что я замечал признаки помолодения на собственной особе. Я решил подождать воскресения Карбагаза I; тогда я снова стану Великим Машинистом и, пользуясь тогдашним своим влиянием, без труда смогу попасть внутрь считаемой божеством ракеты.

Однако самым страшным был поразительный темп изменений, я не был уверен, что дождусь нужной минуты. Каждый день я становился под деревом во дворе и отмечал черточками свой рост: я уменьшался с огромной скоростью. Сделавшись Хранителем Машины при Карбагазе, я выглядел не старше девятилетнего, а еще нужно было собрать запасы пищи на дорогу. Я сносил их в ракету по ночам, и это стоило мне немалых трудов, так как я становился все слабее. К величайшему моему изумлению, я увидел, что в свободные от занятий минуты меня охватывает непреодолимое желание поиграть в лошадки.

Когда ракета была уже готова к отлету, я на рассвете скрылся в ней и хотел взяться за стартовый рычаг, но он оказался слишком высок для меня. Я должен был взобраться на стул и только тогда смог передвинуть его. Я хотел выругаться и, к своему ужасу, убедился, что могу только пищать, как младенец. В момент старта я еще ходил, но, видимо, приданный мне импульс действовал еще некоторое время, так как уже вдалеке от планеты, когда ее диск превратился в светлое пятнышко, мне с трудом удалось подползти к бутылке с молоком, заранее припасенной мною. Таким способом я должен был питаться целых полгода.

Полет на Амауропию занимает, как я уже сказал, около тридцати лет, так что, вернувшись на Землю, я не вызвал своим видом тревоги у своих друзей. Жаль только, что я не умею фантазировать, ибо иначе мне не пришлось бы избегать встреч с Тарантогой, и я сумел бы, не обижая его, выдумать какую-нибудь сказку, чтобы польстить его изобретательским талантам.

ПУТЕШЕСТВИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

19.VIII.

Отдал ракету в ремонт. В прошлый раз я слишком приблизился к Солнцу: весь лак облез. Директор мастерской советует покрасить в зеленый цвет. Еще не знаю. Перед полуднем наводил порядок в своей коллекции. В шкуре лучшего гаргауна полно моли. Насыпал нафталина. После полудня — у Тарантоги. Пели марсианские песни. Взял у него «Два года среди курдлей и осмиолов» Бризара. Читал до рассвета, очень интересно.

20.VIII.

Согласился на зеленую краску. Директор уговаривает меня купить электрический мозг. У него есть один приличный, мощностью в двенадцать паровых душ. Говорит, что без мозга сейчас никто не летает даже на Луну. Я колеблюсь, потому что дорого. Весь вечер читал Бризара: захватывающее чтение. Даже стыдно, что я никогда не видел курдля.

21.VIII.

Утром — в мастерской. Директор показал мне мозг. Действительно, приличный, с пятилетним запасом анекдотов. По-видимому, это решает проблему космической скуки.

— Вы просмеетесь самый длинный перелет, — сказал директор. — Сработавшуюся батарею можно заменить новой.

Велел покрасить рули в красный цвет. Что касается мозга, еще подумаю. До полуночи читал Бризара. Не поохотиться ли на курдлей самому?

22.VIII.

В конце концов купил этот мозг. Велел встроить его в стену. Директор дал к нему еще электрическую подушку. Должно быть, порядком содрал с меня лишнего! Говорит, что я сэкономлю массу денег. Деле в том, что, прилетая на планету, обычно приходится платить въездную пошлину. Так вот, имея мозг, можно оставить ракету в пространстве, чтобы она вращалась вокруг планеты на манер искусственного спутника, и пройти остаток пути пешком, не платя ни гроша пошлины. Мозг рассчитывает астрономические элементы движения и сообщает, где потом искать ракету. Бризара я закончил. Почти уже решил лететь на Энтеропию.

23.VIII.

Взял ракету из мастерской. Выглядит очень хорошо, только рули по цвету не согласуются с остальным. Перекрасил их сам в желтый цвет. Гораздо лучше. Взял у Тарантоги том Космической энциклопедии на букву Э и выписал статью об Энтеропии Вот она:

«ЭНТЕРОПИЯ — шестая планета двойного (красного и синего) солнца в созвездии Тельца. Восемь материков, два океана, сто шестьдесят семь действующих вулканов, один сцьорг (см. СЦЬОРГ). Сутки двадцатичасовые, климат теплый, условия жизни, кроме периода спотыков (см. СПОТЫК), хорошие.

Население: господствующая раса — Ардриты, разумные существа, многопрозрачногранные, симметрично непарнощупальцевые (три), относящиеся к типу Силиконоидов, порядок Политерий, класс Люминифера. Как все Политерии (см. ПОЛИТЕРИИ), Ардриты способны к периодическому произвольному почкованию. Образуют семьи шаровидного типа. Система управления: градархия П-2 со введенным 340 лет назад пенитенциарным трансмом (см. ТРАНСМ). Промышленность высоко развита, особенно пищевая. Главные предметы вывоза: фосфоризованные манубрии, серцоклеты и лаупаны многих пород, ребристые и медленно обожженные. Столица — Этотам, 1 400 тысяч жителей. Главные промышленные центры: Гаупр, Друр, Арбагелляр. Культура люминарная, с признаками огрибления в связи с проникновением остатков цивилизации вытесненных Ардритами Фитогозиан. В последнее время в общественно-культурной жизни все большую роль играют сепульки (см. СЕПУЛЬКИ). Верования: господствующая религия — монодрумизм. Согласно этому учению мир создан Многим Друмой в образе Первичной Платвы, из которой родились солнца и планеты с Энтеропией во главе. Ардриты строят платвовые храмы, постоянные и складные. Кроме монодрумизма, существует несколько сект, из них важнейшая — Плакотралы (см.). Плакотралы не верят ни во что, кроме Эмфезы (см.), да и то не все. Искусство: танец (вращательный), радиоакты, сепуление, байная драма. Архитектура: в связи со спотыками — пневматически-прессованная, гмазевая. Чашевидные гмазы достигают ста тридцати этажей. На искусственных спутниках преобладают овицеллярные (яйцевидные) постройки.

Животные: фауна силиконоидального типа. Главные представители: мержавцы, дендроги осенние, асманиты, курдли и скотивные осмиолы. В период спотыков охота на курдлей и осмиолов запрещена. Для человека эти животные несъедобны, за исключением курдля. Водная фауна является сырьем для пищевой промышленности. Главные представители: инферналии (чертяги), клоупы, вшиветы и сместы. Особенностью Энтеропии является сцьорг с его мятлинной фауной и флорой. В нашей Галактике единственной аналогией являются алы в бесствольных лесах Юпитера. Как показывают исследования профессора Тарантоги, вся жизнь на Энтеропии в рамках сцьорга развивалась из балбазиловых залежей. В связи с массовой застройкой суши и воды нужно ожидать быстрого исчезновения остатков сцьорга. Подпадая под § 6 закона об охране планетарных древностей (Галактический кодекс, т. ДДДVII, часть 32, стр. 4670), сцьорг подлежит охране; особенно запрещено коренить его в темноте».

В этой статье все было для меня ясно, кроме упоминаний о сепульках, трансме и спотыке. К сожалению, последний из появившихся томов энциклопедии оканчивался статьей «Соус грибной», так что ни о трансме, ни о спотыке там ничего не было. Однако я пошел к Тарантоге, чтобы посмотреть, что такое «сепульки». Нашел короткую информацию:

«СЕПУЛЬКИ — важный элемент цивилизации Ардритов (см.) на планете Энтеропии. См. СЕПУЛЬКАРИИ».

Я заглянул туда и прочел:

«СЕПУЛЬКАРИИ — предметы, служащие для сепуления (см.)».

Я поискал слово «Сепуление», там стояло-: «СЕПУЛЕНИЕ — деятельность Ардритов (см.) на планете Энтеропии (см.). См. СЕПУЛЬКИ».

Круг замкнулся, больше искать было негде. Никогда в жизни я не признался бы профессору в подобном невежестве, а никого другого спросить не могу. Жребий брошен: я решил лететь на Энтеропию. Вылетаю через два дня.

28.VIII.

Вылетел в 2 часа, тотчас после обеда. Никакие книг не взял, поскольку у меня есть этот мозг. До самой Луны слушал анекдоты, которые он мне рассказывал. Много смеялся. Потом ужин и спать.

29.VIII.

Кажется, в Лунной тени я простудился, потому что все время чихаю. Принял аспирин. На курсе — три грузовые ракеты с Плутона; водитель телеграфировал, чтобы я уступил дорогу. Я спросил, какой груз, думал бог знает что, а оказались самые простые брындасы. Потом была скорая с Марса, битком набитая. Мы махали друг другу платками, так что ничего не было видно. До ужина слушал анекдоты. Замечательно, только я все время чихаю.

30.VIII.

Повысил скорость. Мозг работает бесперебойно. У меня даже живот заболел, так что я выключил его на два часа и включил электрическую подушку. Стало лучше. В 2 часа поймал радиосигнал, посланный с Земли Поповым в 1896 году. Отдалился от Земли уже порядочно.

31.VIII.

Солнце еле видно. Перед обедом — прогулка вокруг ракеты, чтобы не засидеться. До вечера — анекдоты. Большинство с бородой. Кажется, директор мастерской давал мозгу читать старые юмористические журналы и только сверху присыпал горсточкой новых анекдотов. Я забыл о картошке, которую поставил в атомный котел, и она сгорела до единой.

32.VIII.

Вследствие скорости время удлиняется: должен быть уже октябрь, а тут все август да август. В окне что-то замигало. Я думал, это уже Млечный Путь, а это только лак осыпался. Проклятая халтура! На курсе — станция обслуживания. Думаю, стоит ли останавливаться.

33.VIII.

Все еще август. После обеда подлетел к станции. Стоит на маленькой, совсем пустой планете. Здание станции словно вымерло, нигде ни души. Я взял канистру и пошел посмотреть, не найду ли какого-нибудь лаку. Хожу и вдруг слышу сопение. Смотрю, а за станционным зданием стоят несколько паровых машин и беседуют. Подхожу.

Одна говорит:

— Но ведь ясно же, что тучи — это форма загробной жизни паровых машин. Так вот, основной вопрос таков: что было раньше, паровая машина или водяной пар? Я считаю, что пар.

— Молчи, проклятая идеалистка! — зашипела другая.

Я пытался спросить насчет лака, но они так шипели и свистели, что я не слышал собственного голоса. Написал в книге жалоб и полетел дальше.

34.VIII.

Неужели этот август никогда не кончится? До полудня чистил ракету. Скука ужасная. Потом обратился к мозгу. Вместо смеха напала на меня такая зевота, что боялся за челюсти. По правому борту маленькая планета. Пролетая мимо, заметил на ней белые точки. В бинокль разглядел, что это таблички с надписью «Не высовываться». С мозгом что-то не в порядке: глотает знаки препинания.

1.Х.

Должен был высадиться на Строглоне, так как горючее кончилось. Тормозя, с разбегу перескочил через весь сентябрь.

На космодроме большое оживление. Я оставил ракету в пространстве, чтобы не платить пошлины, взял только жестянки для горючего. Предварительно рассчитал с помощью мозга координаты эллиптической орбиты. Через час возвращаюсь с полными жестянками, а ракеты ни следа. Разумеется, пустился искать. Думал, что язык высуну, так как прошел пешком что-то вроде четырех тысяч километров. Очевидно, мозг ошибся. Придется поговорить с директором мастерской, когда вернусь.

2.Х.

Скорость так велика, что звезды превратились в огненные полоски, как если бы кто-нибудь бросал в темной комнате пригоршни горящих папирос. Мозг заикается. Хуже всего, что сломался выключатель, и я не могу остановить его. Болтает без передышки.

3.Х.

Мозг иссякает, судя по тому, что говорит по складам. Постепенно привыкаю к этому. Насколько возможно, сижу снаружи, только ноги спускаю в ракету, потому что холодно.

7.Х.

Около половины двенадцатого прибыл на въездную станцию Энтеропии. Ракета сильно разогрелась от торможения. Я привязал ее на верхней палубе искусственного спутника (там находится станция) и пошел внутрь, чтобы выполнить формальности. В спиральном коридоре невероятное оживление. Посетители из самых дальних районов Галактики переходили, переползали и перепрыгивали от окошка к окошку. Я стал в очередь за светло-голубым Альголянином, который учтивым жестом предостерег меня, чтобы я не подходил слишком близко к его заднему электрическому органу. За мною тотчас же встал молодой Сатурниец в бежевом шлаулоне. Тремя присосками он держал чемодан, а четвертым вытирал пот. Действительно, было жарко. Когда подошла моя очередь, служащий, кристально-прозрачный Ардрит, пытливо взглянул на меня, позеленел (чувства у Ардритов выражаются изменениями окраски, зеленая соответствует улыбке) и спросил:

— Вы позвоночный?

— Да.

— Двоякодышащий?

— Нет, только воздухом.

— Благодарю вас, прекрасно. Всеядный?

— Да.

— С какой планеты, можно узнать?

— С Земли.

— Тогда прошу к следующему окошку.

Я подошел туда и, заглянув внутрь, убедился, что вижу того же самого служащего, вернее — его дальнейшую часть. Он перелистывал большую книгу.

— А, вот она! — сказал он. — Земля… гм, очень хорошо. Вы турист или торговец?

— Турист.

— Тогда позвольте… — Одним присоском он заполнил анкету, а другим в то же время подал мне другую для подписи, говоря: — Спотык начинается через неделю. Благоволите поэтому перейти в комнату сто шестнадцать, там наша фабрика резервов, которая вами займется. Потом прошу зайти в комнату шестьдесят семь, это фармацевтический кабинет. Та вам дадут пилюли Эвфруглия, которые вы будете принимать через каждые три часа, чтобы нейтрализовать вредное для вашего организма влияние радиоактивности нашей планеты… Угодно вам светиться во время пребывания на Энтеропии?

— Благодарю вас, нет.

— Как хотите. Прошу вас, вот ваши бумаги. Вы млекопитающее?

— Да.

— Ну, так счастливого млекопитания!

Простившись с любезным служащим, я пошел, как он советовал мне, в отдел резервов. В яйцевидном помещении было, как показалось мне с первого взгляда, пусто. Там стояло несколько электрически аппаратов, а под потолком сияла брильянтовыми лучами хрустальная лампа. Оказалось, однако, что это был Ардрит, дежурный техник; он тотчас же спустился с потолка. Я сел в кресло, а он, развлекая меня разговорами, совершил различные обмеры, а в заключение сказал:

— Благодарю вас, вашу папку мы передадим всем бридерам на планете. Если во время спотыка с вами что-нибудь случится, вы можете быть вполне спокойны… тотчас же доставим резерв!

Я не совсем понял, о чем он говорит, но многократные путешествия приучили меня к сдержанности, ибо для жителей любой планеты нет ничего неприятнее, чем разъяснять чужеземцу местные нравы и обычаи. В фармацевтическом кабинете я снова встал в очередь, но она подвигалась очень быстро, так что проворная Ардритка в фаянсовом абажуре вскоре уже вручила мне порцию пилюль, и с визой в руке я вышел на палубу.

Тотчас же за спутником начинается космотрасса в хорошем состоянии, с крупными рекламными надписями по обеим сторонам. Буквы отстоят друг от друга на несколько тысяч километров, но при нормальной скорости езды складываются в слова так быстро, словно их напечатали в газете. Некоторое время я с любопытством читал их: «Охотники! Пользуйтесь для охоты только пастой МЛИН!» или: «Охоться за осмиолом, будешь веселым!» и так далее.

Часов в 7 вечера я высадился на этотамском космодроме. Голубое солнце только что зашло. В лучах красного, стоявшего еще довольно высоко, все, казалось, было объято пожаром — необычайное зрелище! Рядом с моей ракетой величественно опустилась галактическая рейсовая. Под ее выходным шлюзом разыгрывались волнующие сцены встреч. После долгих месяцев разлуки Ардриты с возгласами восторга падали друг другу в объятия, а затем все: отцы, матери, дети — сливались в сплошные радостные шары, сверкающие отблесками алого солнца, и спешили к выходу. Пошел и я вслед за гармонически катящимися семействами; тотчас за космопортом находится станция гламбуса, в который сел и я. Экипаж этот представляет собою что-то вроде швейцарского сыра: в крупных его глазках помещаются взрослые, в мелких — детвора. Только я сел, как гламбус двинулся. Окруженный его кристальной массой, я видел под собой, над собой, вокруг себя приятно просвечивающие, разноцветные силуэты попутчиков. Я сунул руку в карман за томиком Бедекера, ибо пора было уже ознакомиться с его указаниями; каково же было мое удивление, когда я увидел, что держу том, в котором говорится о планете Энтеропии, отстоящей от места, где я нахожусь, на три миллиона световых лет! Нужный мне том Бедекера остался дома. Проклятая рассеянность!

Мне не оставалось ничего другого, как направиться в этотамское отделение известного астронавтического бюро «Галакс». Когда я обратился к водителю, он тотчас же любезно остановил гламбус, указал мне щупальцем на огромное здание и на прощание сердечно изменился в цвете.

С минуту я стоял без движения, наслаждаясь необычайным зрелищем, какое представлял погружающийся в сумерки центр города. Красное солнце только что скрылось за горизонтом. Ардриты не пользуются искусственным освещением, так как светятся сами. Авеню Мурдр, на которой я стоял, была полна мелькающими огнями прохожих; одна молодая Ардритка, проходя мимо меня, кокетливо засветилась золотистыми полосками под своим абажуром, но, узнав чужеземца, скромно пригасла.

Близкие и далекие дома искрились и светились возвращающимися обитателями, в храмах сияли молящиеся толпы, дети с поразительной быстротой переливались в лестничных клетках всеми цветами радуги — все это было так великолепно, так ярко, что мне просто не хотелось уходить, но я должен был уйти, боясь, что «Галакс» закроется.

В вестибюле бюро путешествий меня направили на двадцать третий этаж, в периферийный отдел. К сожалению, это печальная, но неоспоримая истина: Земля находится в малоизвестной, заколоченной досками глуши космоса!

Сотрудница, к которой я обратился в отделе обслуживания туристов, потускнела от замешательства и сообщила мне, что, к сожалению, «Галакс» не располагает ни проводниками, ни планами для Землян, так как они бывают на Энтеропии не чаще, чем раз в столетие. Она предложила мне справочник для Юпитериан, основываясь на общности солнечного происхождения Юпитера и Земли. Я взял его, поскольку ничего лучшего не было, и попросил заказать мне номер в отеле «Космония». Также я записался на охоту, организуемую «Галаксом», после чего вышел в город. Положение мое было тем неудобнее, что сам я не светился; поэтому, встретив на перекрестке Ардрита, регулирующего движение, я остановился и при его свете просмотрел полученный справочник. Как и следовало ожидать, в нем содержались сведения о том, где получить метановые препараты и что делать со щупальцами на официальных приемах и так далее. Поэтому я бросил его в мусорную корзинку, остановил проезжавший мимо эборет и велел ехать в квартал гмазов. Эти великолепные чашеобразные здания издали сверкали разноцветными огнями Ардритов, предающихся семейным радостям, а в административных помещениях грациозно извивались целые ожерелья служащих.

Удалив эборет, я некоторое время прогуливался пешком; когда я разглядывал возвышающийся над площадью гмаз Правления Пупсов, оттуда вышли двое высших сотрудников, которых можно было узнать по яркому блеску и по красным гребням вокруг абажуров. Они остановились недалеко от меня, и я расслышал их разговор.

— Значит, приказ о ребристости уже не действителен? — говорил один из них, высокий.

Другой посветлел на это и ответил:

— Нет. Директор говорит, что мы не выполняем программы, и все из-за Грудруфса. Не остается ничего другого, сказал директор, как переменить его.

— Грудруфса?

— Ну да.

Первый погас, потом он сказал, понижая голос:

— И запенится же он, бедняга!

— Пускай пенится, это ему не поможет. Иначе порядка не будет. Не для того так давно уже трансмутируют разных франтов, чтобы больше было сепулек!

Заинтригованный, я невольно приблизился к обоим Ардритам, но они молча удалились. Странное дело: после этого случая до моего слуха стало все чаще долетать слово «сепулька». В то время как я бродил по улицам, стремясь принять участие в ночной жизни столицы, из окружающих меня толп долетало до меня это загадочное выражение, произносимое то приглушенным шепотом, что намеренно громко; его можно было прочесть на объявлениях об аукционах и распродажах редкостных сепулек и в огненных неоновых рекламах, предлагающих модные сепулькарии. Напрасно раздумывал я над тем, что это может быть такое; наконец около полуночи, освежившись стаканом курдлих сливок в баре на восьмидесятом этаже большого магазина под звуки песенки «Моя сепулька, моя малютка», я ощутил такое любопытство, что спросил у проходившего мимо кельнера, где можно приобрести сепульки.

— Напротив, — машинально ответил он, подбивая счет. Потом он взглянул на меня и слегка потемнел. — Вы один? — спросил он.

— Да. А что?

— Ах, ничего. Простите, мелких нет.

Я отказался от сдачи и спустился лифтом вниз. Действительно, прямо против себя я увидел огромную рекламу сепулек, так что толкнул стеклянную дверь и очутился в пустом в эту пору магазине. Я подошел к прилавку и с деланным спокойствием спросил сепульку.

— Для какого сепулькария? — спросил продавец, спускаясь со своей вешалки.

— Ну, для обычного, — ответил я.

— Как для обычного? — удивился он. — У нас бывают только сепульки со свистом.

— Ну, так попрошу одну штуку.

— А где у вас жутка?

— Э, мгм, у меня ее нет с собой.

— Но как же вы ее возьмете без жены? — спросил продавец, испытующе глядя на меня и понемногу тускнея.

— У меня нет жены, — неосторожно вырвалось у меня.

— У вас… нет… жены?… — пробормотал, чернея, продавец, пораженно уставясь на меня. — И вы хотите сепульку?… Без жены?…

Он весь дрожал. Я слепо кинулся на улицу, поймал свободный эборет и в бешенстве приказал везти себя в какое-нибудь ночное кафе. Таким кафе оказался Иргиндрагг. Когда я вошел, оркестр только что умолк. Здесь висело, вероятно, более трехсот человек. Озираясь в поисках свободного места, я шел через зал, когда вдруг меня кто-то окликнул; с радостью увидел я знакомое лицо: это был один коммивояжер, с которым я познакомился когда-то на Аутеропии. Он висел с женой и дочерью. Я представился дамам и занялся разговором с сильно уже подвеселившейся компанией, причем каждый время от времени вставал, чтобы покружиться по паркету. Так как жена моего знакомого усердно приглашала меня, то в конце концов я отважился пуститься в танец, и вчетвером, крепко обнявшись, мы закружились в огненном мамбрине. Правду сказать, меня немного затолкали, но я делал хорошую мину при плохой игре и притворялся восхищенным. Когда возвращались к столику, я остановил своего знакомого и спросил у него на ухо насчет сепулек.

— Что такое? — переспросил он, не расслышав.

Я повторил вопрос, прибавив, что хотел бы приобрести сепульки. По-видимому, я говорил слишком громко: висевшие поблизости отворачивались и смотрели на меня с потускневшими лицами, а мой знакомый от страха спрятал щупальца.

— Ради великого Друмы, Тихий, но ведь вы один!

— Так что же такого? — выпалил я, несколько рассердившись. — Разве поэтому я не могу получить сепульки?

Слова эти упали во внезапно наступившей тишине. Жена моего знакомого в обмороке свалилась на пол, он кинулся к ней, а ближайшие Ардриты стали надвигаться на меня, выдавая окраской свои враждебные намерения; в этот момент появились три кельнера, взяли меня за шиворот и выбросили на улицу.

Я был попросту взбешен, остановил эборет и велел отвезти себя в отель. Целую ночь я не мог сомкнуть глаз, так меня что-то кусало и грызло; и только на рассвете я увидел, что отельная прислуга, не получив из «Галакса» более точных данных и по опыту зная, что бывают постояльцы, прожигающие постель до голой сетки, постлала мне белье из асбеста.

В утреннем свете неприятные впечатления предыдущего дня перестали меня мучить. С радостью встретил я представителя «Галакса», который в десять часов приехал ко мне в эборете, наполненном приманками, коробками с пастой для охоты и целым арсеналом охотничьего оружия.

— Вы никогда не охотились на курдлей? — осведомился мой проводник, когда эборет с огромной скоростью помчался по улицам Этотама.

— Нет. Может быть, вы проинструктируете меня? — спросил я, улыбаясь. Многолетний опыт охоты на крупнейших зверей в Галактике давал мне право оставаться спокойным.

— Я к вашим услугам, — любезно отозвался мой провожатый.

Это был худощавый Ардрит стеклянного цвета, без абажура, окутанный темно-синей тканью, — такой одежды я на планете еще не видывал. Когда я сказал ему об этом, он ответил, что это охотничий костюм, необходимый для приближения к зверю; то, что я принимал за ткань, было специальным веществом, которым покрывают тело. Словом, это набрызгиваемая одежда, удобная, практичная, а главное — совершенно маскирующая природное свечение Ардритов, которое может отпугнуть курдля.

Проводник достал из портфеля печатный листок и подал мне для изучения. Я сохранил листок в своих бумагах, вот он:

«ОХОТА НА КУРДЛЯ»

(Инструкция для чужеземцев)

«Как предмет охоты курдль предъявляет самые высокие требования и к личным качествам и к снаряжению охотника. А так как животное в процессе эволюции приспособилось к метеоритным дождям, создав себе непробиваемый панцирь, то на курдля охотятся изнутри.

Для охоты на курдля необходимы:

а) во вступительной фазе — охотничья паста, грибной соус, зеленый лук, соль и перец;

б) в активной фазе — рисовая метелка, бомба с часовым механизмом.

1. ПОДГОТОВКА. На курдля охотятся с приманкой. Охотник, намазавшись предварительно охотничьей пастой, притаивается в углублении сцьорга, после чего спутники посыпают его сверху мелко накрошенным луком и приправляют по вкусу.

2. В этом положении нужно ожидать курдля. Когда животное приблизится, нужно, сохраняя спокойствие, взять обеими руками заведенную бомбу, держа ее между колен. Голодный курдль обычно глотает сразу. Если курдль не хочет брать, можно для возбуждения аппетита слегка похлопать его по языку. Если грозит промах, некоторые советуют добавить соли, но это шаг рискованный, так как курдль может чихнуть. Немногие из охотников пережили чихание курдля.

3. Взяв приманку, курдль облизывается и уходит. Немедленно по проглатывании охотник приступает к активной фазе: стряхивает с себя с помощью метелки лук и приправы, дабы паста могла свободнее проявить свое слабительное действие, настраивает бомбу и возможно быстрее отходит в сторону, противоположную той, с которой прибыл.

Покидая курдля, надлежит постараться упасть на четвереньки и не разбиться.

Примечание. Пользоваться острыми приправами запрещено. Также запрещено подкладывать курдлям заведенные бомбы, посыпанные рубленым луком. Такие поступки преследуются и караются, как браконьерство».

На границе охотничьего участка нас уже ожидал помощник Ваувр, окруженный семьей, блестевшей на солнце, как хрусталь. Он оказался очень сердечным и радушным; мы провели в его семействе несколько приятных часов, слушая рассказы из жизни курдлей и охотничьи воспоминания Ваувра и его сыновей. Вдруг прибежал запыхавшийся гонец, сообщая, что выслеженная группа курдлей направилась в чащу.

— Курдлей, — пояснил мне помощник, — нужно сначала хорошенько погонять, чтобы они проголодались.

Намазавшись пастой, взяв бомбу и приправы, я в сопровождении Ваувра и проводника направился в глубь сцьорга. Дорожка быстро исчезла в непроходимой чащобе. Мы двигались с трудом, время от времени обходя следы курдлей, имевшие вид ям пятиметрового диаметра. Поход продолжался довольно долго. Потом земля задрожала, и проводник остановился, сделав нам щупальцем знак молчать. Послышался гром, словно за горизонтом бушевала гроза

— Вы слышите? — шепнул проводник.

— Слышу. Это курдль?

— Да. Бродит.

Теперь мы двигались медленнее и осторожнее. Грохот утих, и сцьорг погрузился в молчание. Наконец сквозь чащу показалась обширная поляна. Мои спутники разыскали на ее краю хорошую позицию, приправили меня и, убедившись, что метелка и бомба у меня наготове, отошли на цыпочках, советуя мне потерпеть. Некоторое время царила тишина, нарушаемая только щелканьем осмиолов; ноги у меня уже порядочно одеревенели, как вдруг почва задрожала Я увидел какое-то движение: вершины деревьев вокруг поляны шевелились и склонялись к земле, выдавая путь зверя. Животное было, очевидно, крупным. И вдруг курдль вышел на поляну, перешагнул через поваленные стволы и, величаво покачиваясь, направился прямо ко мне, громко принюхиваясь. Я схватил обеими руками ушастую бомбу и хладнокровно ждал. Курдль остановился, облизываясь, метрах в пятидесяти от меня. В его полупрозрачном нутре ясно виднелись останки охотников, потерпевших неудачу.

Некоторое время курдль размышлял. Я боялся что он уйдет, как вдруг он подошел и проглотил меня. Я услышал глухое чавканье, и земля ушла у меня из-под ног.

«Клюнуло! Наша взяла!» — подумал я.

Внутри курдля было не так темно, как мне показалось в первую минуту. Приведя себя в порядок, я поднял тяжелую бомбу и принялся настраивать ее, как вдруг до меня донесся звук чьего-то дыхания. Я поднял голову и с удивлением увидел перед собой незнакомого Ардрита, наклонившегося над бомбой, как и я. С минуту мы смотрели друг на друга.

— Что вы тут делаете? — спросил я.

— Охочусь на курдля, — ответил он.

— Я тоже, — сказал я, — но прошу не обращать на меня внимания. Вы первым сюда попали.

— Ничего подобного, — возразил он. — Вы чужеземец.

— Так что же? — ответил я. — Свою бомбу я сберегу до следующего раза. Прошу вас не смущаться моим присутствием.

— Ни за что на свете, — настаивал он. — Вы наш гость.

— Я прежде всего охотник.

— А я прежде всего хозяин, и я не позволю, чтобы вам пришлось из-за меня отказаться от этого курдля! Очень прошу вас поторопиться, так как паста уже начинает действовать!

В самом деле, курдль забеспокоился: даже здесь слышалось его могучее сопение, как от десятка или полутора десятков паровозов сразу. Видя, что мне не переубедить Ардрита, я настроил бомбу и подождал своего нового знакомого, который, однако, просил меня выходить первым. Вскоре мы покинули курдля. Падая с высоты двух этажей, я слегка вывихнул себе лодыжку. Курдль, которому явно полегчало, помчался в чащу, ломая там деревья с ужасающим шумом. Вдруг раздался страшный грохот, и все утихло.

— Готов! От всей души поздравляю вас! — крикнул охотник, крепко пожимая мне руку. Тут подошли проводник и помощник.

Так как уже смеркалось, то нужно было спешить с возвращением; помощник обещал мне собственноручно набить из курдля чучело и прислать его на Землю с ближайшей грузовой ракетой.

5.XI.

Четыре дня не записывал ни слова, так был занят. Каждое утро — доклады в Обществе культурной связи с космосом, музеи, выставки, радиоакты, а после полудня — визиты, официальные приемы и беседы. Я уже порядком устал. Делегат ОКСК, мой куратор, сказал мне вчера, что приближается спотык, но я забыл у него спросить, что это значит. Мне нужно повидаться с профессором Зазулом, выдающимся ардритским ученым, но не знаю, когда это будет.

6.XI.

Утром в отеле меня разбудил страшный гул. Я выскочил из постели и увидел, что над городом вздымаются столбы огня и дыма. Я позвонил в справочный отдел, спрашивая, что случилось.

— Ничего особенного, — ответила телефонистка, — просим не тревожиться, это только спотык.

— Спотык?

— Ну да, поток метеоритов, повторяющийся у нас каждые десять месяцев.

— Какой ужас! — вскричал я. — Может быть нужно спуститься в убежище?

— О, падения метеорита не выдержит никакое убежище. Но ведь у вас есть резерв, как у каждого из нас, вам нечего бояться.

— Какой резерв? — спросил я, но телефонистка уже повесила трубку.

Я быстро оделся и вышел в город. Движение на улицах было совершенно нормальным: спешили по своим делам прохожие, ехали в учреждения сверкающие орденами чиновники, а в скверах играли дети, пели и светились. Через некоторое время взрывы стали реже, и только издали доносился размеренный гул. Я подумал, что спотык, по-видимому, не очень опасен, поскольку из-за него никто не тревожится, и поехал в зоопарк.

Проводником у меня был сам директор, худощавый нервный Ардрит, отличавшийся красивым блеском. Этотамский зоопарк содержится очень хорошо; директор с гордостью сообщил мне, что у него есть коллекции животных с самых дальних окраин Галактики, в том числе и с Земли. Взволнованный, я захотел взглянуть на них.

— Сейчас, к сожалению, это невозможно, — ответил директор, а на мой вопрос объяснил: — Им время спать. Вы знаете, у нас было много хлопот с акклиматизацией, и я боялся, что нам не удастся сохранить в живых ни одного экземпляра, но, к счастью, витаминизированная диета, разработанная нашими учеными, дала превосходные результаты.

— Ах, вот как! А какие, собственно, у вас животные?

— Мухи. Вы любите курдлей?

Он смотрел на меня как-то особенно, выжидающе, так что я ответил, стараясь придать голосу оттенок искреннего энтузиазма:

— О, очень люблю, это такие приятные существа!

Он прояснился.

— Это хорошо. Идемте к ним, но сначала я попрошу вас подождать минутку.

Он быстро вернулся, обвитый веревкой, и провел меня к загону курдлей, окруженному девяностаметровой стеной. Открыв дверь, он пропустил меня первым.

— Можете идти спокойно, — сказал он, — мои курдли совершенно ручные.

Я увидел вокруг себя искусственный сцьорг; здесь паслось шесть или семь курдлей, превосходные экземпляры, занимающие около трех гектаров. Самый крупный, когда директор подозвал его, подошел и подставил нам хвост. Директор взобрался на него, знаком подозвал меня, и я последовал за ним. Когда крутизна стала слишком большой, директор развернул веревку и дал мне один конец, чтобы обвязаться. Связавшись, мы поднимались часа два. На вершине курдля директор молча уселся, явно взволнованный. Я не говорил ни слова, желая уважить его чувства. Через некоторое время он сказал:

— Разве не прекрасный отсюда вид?

Действительно, под нами простирался почти весь Этотам со своими башнями, храмами и гмазами; улицы кишели прохожими, маленькими, как муравьи.

— Вы любите курдлей? — тихо спросил я, видя, как ласково директор гладит спину животного близ хребта.

— Люблю, — прямо ответил он, глядя мне в лицо. — Ведь курдли — это колыбель нашей цивилизации, — добавил он и, подумав, продолжал: — Когда-то, тысячелетия назад, у нас не было ни городов, ни прекрасных зданий, ни техники, ни резервов… Тогда эти мирные могучие существа охраняли нас, спасали в тяжелые периоды спотыков. Без курдлей ни один Ардрит не дожил бы до нынешних прекрасных дней, а теперь он охотится на них, уничтожает их, губит… Какая чудовищная черная неблагодарность!

Я не смел перебивать его. Через минуту, справившись с волнением, он заговорил снова:

— Как я ненавижу охотников, воздающих подлостью за добро! Вы, наверное, видели рекламы охотничьей пасты, не правда ли?

— Конечно.

До глубины души пристыженный словами директора, я дрожал при мысли, что он может узнать о моем недавнем поступке: ведь я собственными рукам убил курдля! Желая отвлечь директора от столь опасной темы, я спросил:

— Так вы действительно столь многим обязаны им? Я не знал этого…

— Как, вы не знали? Но ведь курдли носили нас в своем чреве двадцать тысяч лет! Живя в них, защищенные их мощными панцирями от гибельных метеоритных дождей, наши предки стали тем, чем мы являемся сейчас: существами разумными, прекрасными, светящимися в темноте. И вы об этом не знали?

— Я чужеземец… — прошептал я, давая себе в душе клятву никогда не поднимать руки на курдля.

— Ну, да, да… — ответил директор, не слушая меня, и встал. — К сожалению, нам нужно возвращаться: я спешу к своим обязанностям.

Из зоопарка я поехал эборетом в «Галакс», где мне должны были оставить билеты на вечернее представление.

В центре города снова послышались громовые взрывы, все более громкие и частые. Над крышам взлетали столбы огненного дыма. Видя, что никто из прохожих не обращает на это ни малейшего внимания, я молчал, пока эборет не остановился перед «Галаксом». Дежурный спросил меня, как мне понравился зоопарк.

— Конечно, очень хороший, но… ох, боже мой!

Весь «Галакс» содрогнулся. Два здания напротив, видимые в окно как на ладони, разлетелись под ударом метеорита. Я лишился слуха и завертелся у стены.

— Это ничего, — сказал дежурный. — Пробыв у нас подольше, вы к этому привыкнете. Прошу вас, вот ваш биле…

Он не окончил. Что-то заблестело, загремело, поднялась пыль, а когда она осела, то вместо своего собеседника я увидел огромную дыру в полу. Я стоял как окаменелый. Не прошло и минуты, как несколько Ардритов в комбинезонах заделали дыру и привезли низенькую тележку с большим свертком. Когда его развернули, моим глазам предстал дежурный с билетом в руке. Он стряхнул с себя остатки упаковки, устроился на насесте и сказал:

— Вот ваш билет. Я же говорил вам, что ничего особенного в этом нет. Каждый из нас в случае необходимости дублируется. Вы удивляетесь нашему спокойствию? Но это продолжается уже тридцать тысяч лет, мы привыкли… Если хотите пообедать, то ресторан «Галакса» уже работает. Внизу, налево от входа.

— Спасибо, у меня нет аппетита, — ответил я и вышел на слегка дрожащих ногах среди непрестанных взрывов и грохота. Тотчас же меня охватил гнев.

«Не увидеть вам, что Землянин испугался!» — подумал я и, взглянув на часы, приказал ехать в театр.

По пути эборет был разбит метеоритом, так что я взял другой.

На том месте, где вчера стояло здание театра, сейчас возвышалась дымящаяся груда развалин.

— Возвращаете вы деньги за билеты? — спросил я у стоявшего на улице кассира.

— Ничуть. Спектакль начнется нормально.

— Как так нормально? Ведь метеорит…

— Осталось еще двадцать минут, — указал мне кассир время по своим часам.

— Но…

— Может быть, вы будете любезны не занимать места у кассы? Мы хотим купить билеты! — закричали на меня из очереди, образовавшейся уже за мною. Пожав плечами, я отошел в сторону. Тем временем две большие машины забрали обломки и повезли их прочь. Через несколько минут площадь был очищена.

— Разве будут играть под открытым небом? — спросил я у одного из ожидающих, обмахивавшегося программой.

— Ничего подобного; полагаю, все будет, как всегда, — ответил он.

Рассердившись, я умолк, думая, что надо мной насмехаются.

На площадь приехала большая цистерна. Из нее вылили смолистую, рубиново светящуюся массу, которая образовала большую груду; тотчас же в это пышущее жаром тесто всунули концы труб и начал нагнетать в него воздух. Тесто превратилось в пузырь, растущий с поразительной быстротой. Через минуту он превратился в точную копию театрального здания, только еще мягкую, колышущуюся от дуновения ветра. Еще через пять минут нововыдутое здание затвердело, в этот момент метеорит разбил часть его крыши. Поэтому пришлось выдуть новую крышу, и через широко открытые двери в здание хлынул поток зрителей. Занимая место, я заметил, что оно еще теплое — это было единственным свидетельством недавней катастрофы. Я спросил у соседа, что это за масса, из которой выдули театр, и узнал, что это и есть знаменитая ардритская гмазь.

Спектакль начался с опозданием на одну минуту. По звуку гонга зал потемнел, напомнив мне жаровню, полную тлеющих углей, зато артисты великолепно засверкали. Игралась символически-историческая пьеса, и я, по правде говоря, понял из нее немного, тем более что некоторые моменты изображались цветовой пантомимой.

Первый акт происходил в храме, группа молодых Ардриток венчала цветами статую Друмы и пела о своих возлюбленных. Вдруг появился янтарный жрец и разогнал всех девушек, кроме одной, прозрачной, как ключевая вода. Жрец запер ее внутри статуи. Пленница вызвала пением своего возлюбленного, который вбежал и погасил старика. В этот момент упал метеорит, уничтожив крышу, часть декораций и примадонну, но из суфлерской будки немедленно подали резерв, да так ловко, что те, кто в этот момент откашливался или закрыл глаза, вообще ничего не заметили. В дальнейшем влюбленные решили основать семью. Акт кончился тем, что жреца столкнули в пропасть.

Когда после антракта занавес поднялся, я увидел таинственный шар, состоящий из родителей и детей и катавшийся под звуки музыки из стороны в сторону. Появился слуга, объявляя, что неизвестный благодетель прислал супругам комплект сепулек. Потом на сцену внесли огромный тюк, к раскрыванию которого я приглядывался затаив дыхание. Но едва его раскрыли, как что-то сильно ударило меня в темя, и я потерял сознание. Очнулся я на том же самом месте.

О сепульках на сцене уже не говорилось, там, среди трагически светящихся детей и родителей, метался погасший жрец, сыпля страшнейшими проклятиями. Я схватился за голову — шишки не было.

— Что со мною было? — шепотом спросил я у соседки.

— Простите? А, вас убил метеорит, но вы из пьесы ничего не потеряли, этот дуэт как раз был отвратительным. Другое дело — скандал: за вашим резервом пришлось посылать в «Галакс», — прошептала в ответ любезная Ардритка.

— За каким резервом? — спросил я, чувствуя, что в глазах у меня темнеет.

— Ну, за вашим же…

— А где я?

— Как где? В театре. Вам плохо?

— Значит, я резерв?

— Конечно.

— А где тот я, что был тут раньше?

Сидящие впереди нас громко зашикали, и моя соседка умолкла.

— Одно слово, умоляю вас, — тихо прошептал я. — Где те… ну… вы знаете…

— Тихо! Что такое! Не мешайте! — кричали все громче с разных сторон. Мой сосед, став от гнева оранжевым, начал вызывать капельдинеров. Вне себя я выбежал из театра, первым попавшимся эборетом вернулся в гостиницу и подробно рассмотрел себя в зеркало. Бодрость уже начала возвращаться ко мне, ибо я выглядел совершенно так, как и раньше, но при более подробном исследовании я сделал потрясающее открытие. А именно: рубашка у меня была надета наизнанку, а пуговицы перепутаны — явное доказательство, что те, кто одевал меня, не имели о земной одежде ни малейшего понятия. В довершение всего из носка я вытряхнул остатки забытой в спешке упаковки. Дыхание у меня перехватило, тут зазвонил телефон.

— Звоню вам уже в четвертый раз, — сказала барышня из ОКСК. — Профессор Зазул хотел бы повидаться с вами сегодня.

— Кто? Профессор? — переспросил я, с огромным усилием собираясь с мыслями. — Хорошо, а когда?

— Когда вам угодно, хоть сейчас.

— Так я сейчас же к нему поеду! — решил я вдруг. — И… попрошу приготовить мой счет.

— Вы уже уезжаете? — удивилась барышня из ОКСК.

— Да, я должен. Мне очень нездоровится, — объяснил я и бросил трубку на подставку.

Переодевшись, я сошел вниз. Недавние события так на меня подействовали, что я назвал адрес профессора, не дрогнув, хотя в ту минуту, когда я садился в эборет, все здание отеля рухнуло под ударом метеорита.

Профессор жил в пригородном районе, среди мягко серебрящихся гор. Я остановил эборет довольно далеко, так как рад был пройтись пешком после нервного напряжения последних часов. Идя по дороге, я увидел невысокого пожилого Ардрита, неторопливо катившего впереди себя что-то вроде крытой тележки. Он любезно поздоровался со мной, я ему ответил. Несколько времени мы шли вместе. Из-за поворота показалась живая изгородь, окружающая дом профессора; оттуда поднимались к небу клубы дыма. Ардрит, шедший со мною рядом, споткнулся, тотчас же из-под покрышки раздался голос.

— Уже?

— Нет еще, — ответил тот.

Я немного удивился, но ничего не сказал. Когда мы приблизились к изгороди, меня удивил дым, валивший с того места, где я ожидал увидеть дом профессора. Я обратил на это внимание возницы, он кивнул головой.

— Ну да, тут упал метеорит, вот уже с четверть часа.

— Что я слышу! — пораженно вскричал я. — Но это ужасно!

— Сейчас приедут гмазевцы, — возразил возница. — В пригородах они не так спешат, знаете ли. Не то, что мы.

— Уже? — снова послышался из повозки скрипучий голос.

— Нет еще, — ответил возница и обратился ко мне. — Может, будете так добры открыть мне калитку?

Я машинально сделал это и спросил:

— Так вы тоже к профессору?…

— Да, привез резерв, — ответил он, поднимая покрышку. Дух у меня занялся, когда я увидел большой, старательно увязанный тюк; в одном месте бумага была надорвана, и оттуда смотрел живой глаз.

— Вы ко мне… а… это вы… — заскрипел из тюка старческий голос. — Я сейчас… я сейчас… прошу вас в беседку…

— Д… да… бегу… — еле ответил я.

Возница потащил свой груз дальше; тогда я повернулся, перепрыгнул через изгородь и со всех ног бросился на космодром. Через час я уже мчался в звездных просторах. Надеюсь, профессор Зазул не рассердился на меня за это.

ПУТЕШЕСТВИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ

Я сейчас очень занят классификацией предметов, привезенных мною из путешествий в самые отдаленные закоулки Галактики. Давно уже я решил передать всю эту коллекцию, единственную в своем роде, в музей; недавно директор сообщил мне, что для этого подготавливается специальный зал.

Не все экспонаты мне одинаково близки: одни будят приятные воспоминания, другие напоминают о зловещих и страшных событиях, но все они свидетели, полностью подтверждающие подлинность моих путешествий.

К экспонатам, воскрешающим особенно яркие воспоминания, относится зуб, лежащий на маленькой подушечке под стеклянным колпаком; у него два корня, и он совершенно здоровый, но сломался он у меня на приеме у Октопуса, владыки Мемногов, на планете Утраме; кушания там подавались превосходные, но чересчур твердые.

Такое же почетное место занимает в моих коллекциях курительная трубка, разбитая на две неравные части; она выпала у меня из ракеты, когда я пролетал над одной каменистой планетой в области созвездия Пегаса. Жалея о потере, я потратил полтора дня, разыскивая ее в дебрях изрытой пропастями скалистой пустыни.

Немного дальше лежит в коробочке камешек не крупнее горошины. История его довольно необычна. Отправляясь на Ксерузию, самую отдаленную звезду в двойной туманности С-887, я переоценил свои силы; путешествие длилось так долго, что я был близок к гибели; особенно мучила меня тоска по Земле, и я себе места не находил в ракете. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы на двести шестьдесят восьмой день пути я не почувствовал, как что-то давит у меня под левой пяткой; я снял башмак и со слезами на глазах вытряхнул из него камешек, кусочек самого настоящего земного песчаника, попавший туда, вероятно, еще на космодроме, когда я поднимался в ракету. Прижимая к груди этот крохотный, но такой дорогой мне кусочек родной планеты, я бодро долетел до своей цели; эта памятка мне особенно дорога.

Дальше лежит на бархатной подушке обыкновенный, желтовато-розовый кирпич из обожженной глины, слегка треснувший и с одного конца надломленный; если бы не счастливое стечение обстоятельств и не мое присутствие духа, я никогда не вернулся бы из путешествия в туманность Гончих Псов. Этот кирпич я обычно беру с собою, направляясь в самые холодные уголки космоса; у меня есть привычка класть его на некоторое время в атомный мотор, чтобы потом, когда он хорошенько разогреется, переложить незадолго до сна на свою койку. В верхнем левом квадранте Млечного Пути, там, где звездный рой Ориона смыкается с роями Стрельца, летя на малой скорости, я стал свидетелем столкновения двух метеоритов. Зрелище огненного взрыва во мраке так взволновало меня, что я схватил платок, чтобы вытереть себе лоб. Я забыл, что только что завернул в него кирпич, и чуть не разбил себе череп, с размаху поднеся кирпич ко лбу. К счастью, я со свойственной мне быстротой заметил грозившую мне опасность.

Рядом с кирпичом стоит небольшая деревянная коробочка, а в ней — мой перочинный ножик, спутник во множестве приключений. О том, как я к нему привязан, свидетельствует следующая история, которую стоит рассказать.

Я вылетел с Сателлины в два часа пополудни с ужасным насморком. Местный врач, к которому я обратился, посоветовал мне отрезать нос: для жителей планеты это дело пустяковое, так как носы у них отрастают, как ногти. Возмущенный таким советом, я прямо от врача отправился в космопорт, чтобы улететь в такие районы неба, где медицина лучше развита. Путешествие было неудачное. С самого начала, отдалившись от планеты на каких-нибудь девятьсот тысяч километров, я услышал позывные какой-то ракеты и спросил по радио, кто летит. В ответ раздался тот же вопрос.

— Отвечай ты первый! — потребовал я довольно резко, раздраженный дерзостью незнакомца.

— Отвечай ты первый! — ответил он.

Это передразниванье так меня рассердило, что я назвал поведение незнакомца наглостью. Он не остался в долгу; мы начали переругиваться все яростнее, и только минут через двадцать, возмущенный до крайности, я понял, что никакой другой ракеты нет и что голос, который я слышу, — это попросту эхо моих собственных радиосигналов, отражающихся от поверхности спутника Сателлины, мимо которого я как раз пролетал. Я не заметил этого спутника потому, что он был обращен ко мне своей ночной, затененной стороной.

Через несколько часов, захотев очистить себе яблоко, я заметил, что моего ножика нет. И тотчас же я вспомнил, где видел его в последний раз: это было в буфете космопорта на Сателлине; я положил его на наклонную доску прилавка, и он, вероятно, соскользнул на пол. Все это я представил себе так ясно, что мог бы найти его с закрытыми глазами. Я повернут ракету обратно и тут оказался в затруднительном положении: все небо кишело мерцающими огоньками, и я не знал, как найти среди них Сателлину, одну из тысячи четырехсот восьмидесяти планет, вращающихся вокруг солнца Эрипелазы. Кроме того, у многих из них есть по нескольку спутников, крупных, как планеты, что еще больше затрудняет ориентировку. Встревожась, я попытался вызвать Сателлину по радио. Ответило мне одновременно несколько десятков станций, отчего получилась ужасающая какофония; нужно знать, что жители системы Эрипелазы, столь же безалаберные, сколь и вежливые, дали название Сателлины, вероятно, двумстам различным планетам. Я взглянул в окно на мириады мелких искорок; на одной из них находился мой ножик, но легче было бы найти иголку в стоге сена, чем нужную планету в этой каше из звезд. В конце концов я положился на счастливый случай и помчался к планете, находившейся прямо впереди.

Уже через четверть часа я опустился в порту. Он был совершенно сходен с тем, с которого я взлетел, так что, обрадовавшись своей удаче, я бросился прямо в буфет. Но каково же было мое разочарование, когда, несмотря на самые тщательные поиски, я не нашел своего ножика! Прекратив их, я призадумался и пришел к тому выводу, что либо его кто-нибудь взял, либо я нахожусь на совсем другой планете. Расспросив местных жителей, я убедился, что верным было второе предположение. Я попал на Андригону, старую, рассыпавшуюся, одряхлевшую планету, которую, собственно говоря, давно уже нужно было бы изъять из употребления, но о которой никто не думал, так как она лежит в стороне от главных космических путей. В порту меня спросили, какую Сателлину я ищу, так как они перенумерованы. Тут я очутился в тупике, ибо нужный номер вылетел у меня из головы. Тем временем явились местные власти, уведомленные начальством порта; они желали торжественно приветствовать меня.

Это был великий день для Андригонов: во всех школах шли экзамены на аттестат зрелости. Один из представителей власти спросил, не угодно ли мне оказать экзаменам честь своим присутствием; так как приняли меня чрезвычайно радушно, то я не мог отказать в этой просьбе. Прямо из порта мы поехали на пидлаке (это большие безногие пресмыкающиеся вроде ужей, которыми здесь широко пользуются для верховой езды) в город. Меня представили множеству собравшейся молодежи и учителям как почетного гостя с планеты Земля. Преподаватели усадили меня на почетное место за жервой (это что-то вроде стола), и прерванные экзамены продолжались. Ученики, взволнованные моим присутствием, сначала пугались и сильно конфузились, но я ободрял их ласковой улыбкой, подсказывал тому или другому нужное слово, так что первый лед был сломан. Чем дальше, тем ответы становились все лучше. Но вот перед экзаменационной комиссией встал молодой Андригон, весь покрытый здренгами (род устриц, применяющихся в качестве одежды), такими красивыми, каких я давно не видел, и начал отвечать на вопросы с несравненным красноречием и искусством. Я слушал его с удовольствием, убеждаясь, что уровень науки здесь вообще стоит высоко.

Потом экзаменатор спросил:

— Может ли кандидат доказать нам, почему жизнь на Земле невозможна?

Слегка поклонившись, юноша приступил к исчерпывающим, логично обоснованным доказательствам, в которых бесспорно установил, что большая часть Земли покрыта холодными, очень глубокими морями, температура которых близка к нулю вследствие множества плавающих там ледяных гор; что не только на полюсах, но и в окружающих областях царят страшные вечные морозы и по полугоду стоит беспросветная ночь; что, как хорошо видно в астрономические приборы, большие области даже в более теплых поясах покрываются замерзшим водяным паром, так называемым снегом, который толстым слоем одевает горы и долины; что крупный спутник Земли вызывает на ней волны приливов и отливов, оказывающие сильное эрозионное действие; что с помощью сильнейших телескопов можно увидеть, как обширные участки планеты нередко бывают затенены слоями облаков; что в атмосфере бушуют страшные циклоны, тайфуны и бури; что все это, вместе взятое, исключает возможность существования жизни в какой бы то ни было форме. А если бы, закончил звучным голосом юный Андригон, какие-нибудь существа и попытались высадиться на Земле, они неизбежно погибли бы, раздавленные огромным давлением атмосферы, достигающим на уровне моря одного килограмма на квадратный сантиметр, или семисот шестидесяти миллиметров ртутного столба.

Такое исчерпывающее объяснение было единогласно одобрено комиссией. Оцепенев от изумления, я долго сидел неподвижно, и только когда экзаменатор хотел перейти к следующему вопросу, я вскричал:

— Простите меня, достойные Андригоны, но… но я сам прибыл с Земли; разве вы не видите, что я жив, и не слышали, как я был вам представлен?

Воцарилось неловкое молчание. Профессора, глубоко задетые моим бестактным выступлением, еле сдерживались; молодежь, не умеющая скрывать своих чувств, смотрела на меня с явной неприязнью. Наконец экзаменатор холодно произнес:

— Прости, чужестранец, но не слишком ли многого ты требуешь от нашего гостеприимства? Разве тебе мало торжественной встречи и всех оказанных тебе знаков уважения? Разве ты не удовлетворен тем, что тебя допустили к высокой экзаменационной жерве? Или тебе всего этого мало? Или ты требуешь, чтобы мы ради тебя изменили школьные программы?

— Но… Земля действительно обитаема, — смущенно пробормотал я.

— Если бы это было так, — произнес экзаменатор, глядя на меня так, словно я был прозрачным, — то это было бы нарушением законов природы!

Увидев в этих словах оскорбление для моей родной планеты, я тотчас же вышел, ни с кем не прощаясь, сел на первого попавшегося пидлака, поехал в космопорт и, отряхнув от ног своих прах Андригоны, пустился на дальнейшие поиски ножика.

Так я опускался поочередно на пяти планетах группы Линденблада, на планетах Стереопропов и Мелациан, на семи великих небесных телах планетного семейства Кассиопеи, посетил Остерилию, Аверенцию, Мельтонию, Латерниду, все ветви огромной спиральной туманности в Андромеде, системы Плезиомаха, Гастрокланциуса, Эвтремы, Оменофора и Паральбиды; на следующий год я систематически обыскивал окрестности всех звезд Саппоны и Меленваги, а также планеты: Эритродонию, Арреноиду, Эодокию, Артенурию и Строглон со всеми его восьмьюдесятью лунами, нередко такими маленькими, что едва было где посадить ракету; на Малой Медведице я не мог высадиться, так как там происходил переучет; потом настал черед Цефеид и Арденид; и руки у меня опустились, когда я по ошибке снова высадился на Линденбладе. Однако я не сдался и, как подобает подлинному исследователю, кинулся дальше. Через три недели я заметил планету, во всех подробностях сходную с Сателлиной; сердце у меня забилось быстрее, когда я спускался к ней по спирали, но напрасно искал я на ней знакомый космодром. Я уже хотел снова повернуть в бесконечное пространство, когда увидел, что какое-то крохотное существо делает мне знаки спуститься. Выключив двигатели, я быстро спланировал и приземлился близ группы живописных скал, на которых красовалось большое здание из тесаного камня. Навстречу мне по лугу бежал высокий старик в белой рясе доминиканцев. Оказалось, что это отец Лацимон, руководитель всех миссий, действующих на звездных системах в радиусе шестидесяти световых лет. В этот район входит около пяти миллионов планет, из них два миллиона четыреста тысяч обитаемых. Узнав о причине, приведшей меня в эти края, отец Лацимон выразил сочувствие и вместе радость по поводу моего прибытия: по его словам, я был первым человеком, которого он видит за семь месяцев.

— Я так привык, — сказал он, — к повадкам Меодрацитов, населяющих эту планету, что часто ловлю себя на одном жесте: когда хочу получше прислушаться, то поднимаю руки, как они.

Уши у Меодрацитов находятся, как известно, под мышками.

Отец Лацимон оказался очень гостеприимным: я разделил с ним обед, приготовленный из местных продуктов (я давно уже не едал ничего вкуснее), а потом мы сидели на веранде миссионерского дома. Пригревало лиловое солнце, в кустах пели птеродактили, которыми кишит планета, и в предвечерней тишине седой доминиканский приор начал поверять мне свои огорчения и жаловаться на трудности миссионерской работы в этих областях. Например, Пятеричники, обитатели горячей Антилены, мерзнущие уже при шестистах градусах, даже слышать не хотят о рае, зато описания ада живо интересуют их, по причине упоминаемых там благоприятных условий (кипящая смола, пламя). Кроме того, неизвестно, кто из них может принимать духовный сан, так как у них различается пять полов; это нелегкая проблема для теологов.

Я выразил сочувствие, отец Лацимон пожал плечами.

— Это еще ничего! Бжуты, например, считают воскресение из мертвых такой же будничной вещью, как одевание, и никак не хотят смотреть на него как на чудо. У Дартридов на Эгидии нет ни рук, ни ног, они могли бы креститься только хвостом, но я не могу решиться на это сам, я жду ответа из апостолической столицы, но что же делать, если Ватикан молчит уже второй год? А слышали вы о жестокой судьбе, постигшей бедного отца Орибазия из нашей миссии?

Я ответил отрицательно.

— Тогда послушайте. Уже первооткрыватели Уртамы не могли нахвалиться ее жителями, могучими Мемногами. Существует мнение, что эти разумные создания относятся к самым отзывчивым, ласковым, добрым и альтруистическим во всем космосе. Полагая, что на этом основании они хорошо воспримут семена веры, мы послали к Мемногам отца Орибазия, назначив его епископом язычников. Когда он прибыл на Уртаму, Мемноги приняли его как нельзя лучше, окружили материнской заботой, уважали его, вслушивались в каждое его слово, смотрели ему в глаза, выполняя тотчас же каждое его желание, прямо-таки впивали его поучения — словом, предались ему всей душой. В письмах ко мне он, бедняжка, не мог ими нахвалиться…

Отец доминиканец смахнул рукавом рясы слезу и продолжал:

— В такой приязненной атмосфере отец Орибазий не уставал проповедовать основы веры ни днем, ни ночью. Рассказав Мемногам весь Ветхий и Новый завет, Апокалипсис и Послания Апостолов, он перешел к житиям святых и особенно много пыла вложил в прославление святых мучеников. Бедный… это всегда было его слабостью…

Преодолев волнение, отец Лацимон продолжал другим тоном:

— Он говорил им о святом Иоанне, заслужившем венец, когда его живьем сварили в масле; о святой Агнесе, давшей ради веры отрубить себе голову; о святом Себастиане, пронзенном сотнями стрел и претерпевшем жестокие мучения, за что в раю его встретили ангельским славословием; о святых девственницах, четвертованных, повешенных, колесованных, сожженных на малом огне. Они принимали все эти муки с восторгом, зная, что заслуживают этим место одесную господа бога. Когда он рассказал Мемногам обо всех этих достойных подражания жизнях, они начали переглядываться, и самый старший из них сказал несмело:

— Преславный наш капеллан, проповедник и отче достойный, скажи нам, если только соизволишь снизойти к смиренным твоим слугам, попадает ли в рай душа каждого, кто готов на мученичество?

— Непременно, сын мой, — ответил отец Орибазий.

— Да? Это очень хорошо, — произнес медленно Мемног. — А ты, отче духовный, желаешь ли попасть на небо?

— Это мое пламеннейшее желание, сын мой.

— И святым ты хотел бы стать?

— Сын мой, кто бы не хотел этого? Но куда мне, грешному, до столь высокого чина; чтобы вступить на этот путь, нужно напрячь все силы и стремиться неустанно, со всею покорностью сердца…

— Так ты хотел бы стать святым? — снова переспросил Мемног и поощрительно оглянулся на своих товарищей, которые тем временем поднялись с мест.

— Конечно, сын мой.

— Ну, так мы тебе поможем!

— Каким же образом, милые мои овечки? — спросил, улыбаясь, отец Орибазий, радуясь наивной горячности своей верной паствы.

В ответ Мемноги осторожно, но крепко взяли его под руки и сказали:

— Таким, отче, какому ты сам нас научил.

Затем они сперва содрали ему кожу со спины и намазали это место горячей смолой, как сделал в Ирландии палач со святым Иакинфом, потом отрубили ему левую ногу, как язычники святому Пафнутию, потом распороли ему живот и всунули туда охапку соломы, как блаженной Елизавете Венгерской, после чего посадили его на кол, как святого Гугона, переломали ему все ребра, как сиракузяне святому Генриху Падуанскому, и сожгли медленно, на малом огне, как бургундцы Орлеанскую Деву. После этого отдышались, умылись и начали горько оплакивать своего утраченного пастыря. На этом я их и застал, когда, объезжая все звезды епархии, попал в этот приход. Когда я услышал о происшедшем, волосы у меня встали дыбом, и, ломая руки, я вскричал:

— Негодные бродяги! Ада для вас мало! Знаете ли вы, что навек погубили свои души?

— А как же, — ответили они, всхлипывая, — знаем!

Тот же старый Мемног встал и сказал мне:

— Досточтимый отче, мы хорошо знаем, что обречены гореть и мучиться до скончания веков, и чтобы решиться на свое дело, мы выдержали страшную душевную борьбу; но отец Орибазий неустанно повторял нам, что нет ничего такого, чего добрый христианин не сделал бы для своего ближнего, что нужно отдать ему все и на все быть для него готовым. Поэтому мы покорились, хотя и с великим отчаянием, и думали только о том, чтобы дражайшему нашему отцу Орибазию доставить мученический венец и святость. Не можем тебе сказать, как это нам было трудно, ибо до его прибытия никто из нас и мухи бы не обидел. Не однажды мы просили его, просили на коленях, смилостивиться и смягчить строгость правил веры, но он категорически твердил, что из любви к ближнему нужно делать все без исключения. Тогда мы увидели, что не можем отказать ему. Мы знали при этом, что мы существа ничтожные и вовсе недостойные этого святого мужа и что он заслуживает полного самоотречения с нашей стороны. Мы горячо верим также, что наше дело нам удалось и что отец Орибазий царит теперь в небесах. Вот тебе, досточтимый отче, мешок с деньгами, которые мы собрали на канонизацию: так нужно, ибо отец Орибазий на наши расспросы все объяснил нам подробно. Я должен сказать, что мы применили только самые его любимые пытки, о которых он рассказывал с наибольшим восторгом. Мы думали угодить ему, но он всему противился и особенно не хотел пить кипящий свинец. Мы, однако, не допускали и мысли, чтобы наш пастырь говорил нам одно, а думал другое. Крики, им издаваемые, были только выражением недовольства низменных, телесных частей его естества, и мы не обращали на них внимания, памятуя, что надлежит унижать тело, дабы тем выше вознеслась душа. Желая его ободрить, мы напомнили ему о поучениях, которые он нам читал, но отец Орибазий ответил на это лишь одним словом, вовсе не понятным; мы не знаем, что оно означает, ибо не нашли его ни в душеспасительных книгах, которые он нам раздавал, ни в святом писании.

Закончив свой рассказ, отец Лацимон отер крупный пот с чела, и мы долго сидели в молчании, которое он затем прервал словами:

— Ну, скажите теперь сами, каково быть пастырем душ в таких условиях? Или вот эта история! — Отец Лацимон ударил кулаком по письму на столе. — Отец Ипполит сообщает с Арпетузы, с этой маленькой планеты системы Веги, что ее обитатели совершенно перестали заключать браки, рожать детей, и им грозит полное вымирание!

— Почему? — в недоумении спросил я.

— Потому, что едва они услышали, что телесное общение — грех, как тотчас возжаждали спасения, и все дали обет чистоты и держат его! Вот уже две тысячи лет, как мы учим, что спасение души важнее всех мирских дел, но никто ведь не понимал этого буквально, боже мой! А эти Арпетузиане, все до единого, ощутили в себе призвание и толпами вступают в монастыри, образцово выполняют уставы, молятся, постятся и умерщвляют плоть, а тем временем промышленность и земледелие падают, голод угрожает всей планете. Я написал об этом в Рим, но ответ, как всегда, молчание…

— Рискованно было, — заметил я, — идти с проповедью на другие планеты.

— А что нам оставалось делать? Церковь, как известно, не спешит, ибо царство ее не от мира сего, но пока кардинальская коллегия обдумывала и совещалась, на планетах начали, как грибы после дождя, вырастать миссии всяческих сект, и нам приходилось спасать то, что остается. Ну, если уж говорить об этом… Идите за мной.

Отец Лацимон ввел меня в свой кабинет. Одну стену целиком занимала огромная синяя карта звездного неба, вся правая часть которой была заклеена бумагой.

— Вот видите! — указал он на заклеенную часть.

— Что это значит?

— Провал, сын мой. Полный провал. Эти области населены людьми с очень высоким разумом. Они исповедуют материализм, атеизм, прилагают все свои усилия к развитию науки и техники и к улучшению условий жизни на планетах. Мы посылали к ним своих лучших миссионеров, салезианцев, доминиканцев, даже иезуитов, самых сладкоречивых проповедников, и все они, все вернулись атеистами!

Отец Лацимон нервно подошел к столу.

— Был у нас отец Бонифаций, я помню его как одного из самых набожных слуг церкви; дни и ночи он проводил на молитве, лежа крестом; все мирские дела были для него прахом; он не знал лучшего занятия, чем перебирать четки. А после трех недель пребывания там, — отец Лацимон указал на заклеенную часть карты, — он поступил в политехникум и написал вот эту книгу!

Отец Лацимон поднял и с отвращением бросил на стол довольно толстый том. Я прочел заглавие: «О способах повышения безопасности полета на ракетных кораблях».

— Безопасность бренного тела он поставил выше спасения души, это ли не чудовищно? Мы послали тревожный доклад, и на этот раз апостолическая столица не замешкалась. В сотрудничестве со специалистами из американского посольства в Риме Папская академия создала вот эти труды.

Отец Лацимон подошел к большому сундуку и открыл его, внутри было полно толстых томов большого формата.

— Здесь около двухсот томов, где во всех подробностях описаны методы насилия, террора, внушения, шантажа, принуждения, гипноза, отравления, пыток и условных рефлексов, применяемых ими для удушения веры… Волосы у меня встали дыбом, когда я их просматривал. Там есть фотографии, признания, протоколы, вещественные доказательства, свидетельства очевидцев… Голова закружится от мысли, как они все это быстро сделали и что значит американская техника! Потому что, сын мой… действительность гораздо страшнее!

Отец Лацимон подошел ко мне и, горячо дыша прямо в ухо, прошептал:

— Я здесь, на месте, лучше ориентируюсь. Они не мучают, ни к чему не вынуждают, не пытают, не вгоняют винты в голову… они только попросту учат, что такое вселенная, как началась жизнь, как зарождается сознание и как применять науку на пользу людям. У них есть способ, по которому можно доказать, как дважды два четыре, что весь мир исключительно материален. Из всех моих миссионеров сохранил веру только отец Серваций, и то лишь потому, что глух, как пень, и не слышал, что ему говорили. Да, сын мой, это похуже пыток! Была здесь одна монахиня, кармелитка, одухотворенное дитя, предавшееся только небу; она все время постилась, умерщвляла плоть, имела стигматы и видения, беседовала со святыми, особенно любила святую Меланию, которой усердно подражала; мало того, она с часу на час ожидала даже архангела Гавриила… Однажды она отправилась туда, — отец Лацимон указал на правую часть карты. — Я спокойно разрешил ей это, ибо она была нищая духом, а таким обещано царствие божие; а как только человек начинает думать, как, да что, да почему, тотчас открываются перед ним бездны ереси. Я был уверен, что доводы их мудрости перед нею будут бессильны. Но едва только она туда прибыла, как после первого же публичного видения святых, сопряженного с приступом религиозного экстаза, ее признали невротичкой, или как там это называется, и лечили ее ваннами, работами по саду, давали какие-то игрушки, какие-то куклы… И через четыре месяца она вернулась, но в каком состоянии!

Отец Лацимон содрогнулся.

— Что с ней случилось? — с жалостью спросил я.

— Она перестала иметь видения, поступила на курсы ракетных пилотов и полетела с исследовательской экспедицией к ядру Галактики, бедное дитя! Недавно я услышал, что ей опять являлась святая Мелания, и сердце у меня задрожало от радостной надежды, но оказалось, что ей попросту приснилась ее тетка. Говорю вам, провал, разруха, упадок! Как наивны эти американские специалисты: присылают мне пять тысяч книг с описанием жестокостей, чинимых врагами веры! О, если бы они захотели преследовать религию, если бы закрывали церкви и мучили верных! Но нет, ничего подобного, они разрешают все: и совершение обрядов и духовное руководство — и только всюду распространяют свой метод и свои теории. Недавно мы попробовали вот это, — указал отец Лацимон на карту, — но безрезультатно.

— Простите, но что вы попробовали?

— Ну, заклеить эту часть космоса бумагой и игнорировать ее существование, но это не помогло. А теперь в Риме говорят о крестовом походе в защиту веры.

— Что вы об этом думаете, отче?

— Конечно, это было бы неплохо, если бы можно было взорвать их планеты, разрушить города, сжечь книги, а их самих исколотить в пух и прах, тогда еще удалось бы отстоять учение о любви к ближнему, но кто в этот поход пойдет? Мемноги? Или, может, Арпетузиане? Смех меня разбирает, а порой и тревога!

Наступило мертвое молчание. Охваченный глубоким сочувствием, я положил руку на плечо изможденному капеллану, чтобы подбодрить его, и тут что-то выскользнуло у меня из рукава, блеснуло и стукнулось об пол. Кто опишет мою радость и изумление, когда я узнал свой ножик! Оказалось, что все это время он преспокойно пролежал за подкладкой моей куртки, провалившись туда сквозь дыру в кармане.

ПУТЕШЕСТВИЕ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ

В «Космозоологии», известном труде профессора Тарантоги, я прочел о планете, вращающейся вокруг двойной звезды Эрпейи; эта планета настолько мала, что если бы все жители вышли из своих домов одновременно, то смогли бы разместиться на ее поверхности, только стоя на одной ноге. Хотя профессор Тарантога считается большим авторитетом, но его утверждение показалось мне необоснованным, и я решил лично проверить положение дел.

Путешествие мое было с приключениями. Близ переменной 463 двигатель испортился, и ракета начала падать на звезду; это меня встревожило, так как температура этой Цефеиды достигает 600 тысяч градусов Цельсия. Зной возрастал и сделался, наконец таким нестерпимым, что я не мог работать иначе, как втиснувшись в маленький холодильник, в котором обычно держу припасы, — поистине странное стечение обстоятельств, так как мне и в голову не приходило, что он может понадобиться мне самому. Благополучно устранив поломку, я уже без помех долетел до Эрпейи. Звезда эта действительно двойная, одно из солнц большое, красное, как кирпич, и не очень горячее, другое же — голубое, источающее жгучий зной. Сама же планета так мала, что я нашел ее с великим трудом лишь после того, как перерыл все окружающее пространство. Ее обитатели, Бжуты, приняли меня чрезвычайно радушно.

Чередующиеся восходы и заходы обоих солнц удивительно красивы: особенно живописными зрелищами бывают их затмения. Половину суток светит красное солнце, и тогда все предметы кажутся облитыми кровью; другую половину светит голубое солнце, такое яркое, что нужно ходить с закрытыми глазами, и, несмотря на это, все бывает видно совершенно ясно. Совсем не зная темноты, Бжуты называют голубой период днем, а красный — ночью. На планете действительно очень тесно, но Бжуты, очень разумные существа, обладающие большими познаниями, особенно в области физики, прекрасно справляются с этой трудностью, хотя способ, ими применяемый, отличается большим своеобразием. А именно: в соответствующем учреждении с каждого жителя планеты снимают с помощью прецизионного рентгеновского аппарата так называемую «атомную схему», то есть подробный план, где указаны все до единой материальные частицы, белковые молекулы и химические соединения, из которых состоит его тело. Когда наступает время отдыха, Бжут втискивается через маленькую дверку в специальный аппарат, распыляющий его тело на отдельные атомы. В таком виде, занимающем очень мало места, он проводит всю ночь, а утром в назначенный час будильник включает аппарат, который на основании «атомной схемы» снова соединяет все частицы в нужной форме и последовательности, дверка открывается, и Бжут, возвратившись таким образом к жизни, зевает разок-другой и идет на работу.

Бжуты хвалили мне достоинства этого обычая, указывая, что с ним не может быть и речи о бессоннице, плохом сне или кошмарах, так как аппарат, распыляя тело на атомы, отнимает у него жизнь и сознание. Этот же способ они применяют и при различных других обстоятельствах, например в приемных у врачей, в учреждениях, где вместо кресел стоят покрашенные в голубой или розовой цвет шкапчики аппаратов, на некоторых заседаниях и собраниях — словом, там, где человек осужден на скуку и бездеятельность, не может сделать ничего полезного и самым фактом своего существования только занимает место. Тем же остроумным способом Бжуты и путешествуют: кто хочет поехать куда-нибудь, тот пишет на бумажке адрес и наклеивает его на коробочку, которую ставит под аппаратом. Войдя в этот аппарат, Бжут распыляется и ссыпается в коробочку. Существует специальное учреждение, что-то вроде нашей почты, рассылающее эти коробочки по адресам. Если же кто-нибудь особенно спешит, то его атомную схему передают по телеграфу к месту назначения, где его восстанавливают в аппарате, исходного же Бжута распыляют и отправляют в архив. Такой телеграфный способ путешествия, очень простой и быстрый, кажется весьма привлекательным, но таит в себе и некоторую опасность. Как раз в то время, когда я приехал, пресса сообщала о только что происшедшем неслыханном случае. Одному молодому Бжуту, по имени Термофелес, нужно было отправиться в местность, находящуюся на другом полушарии планеты, чтобы там жениться. Желая с присущим влюбленному нетерпением поскорее попасть к своей невесте, он побежал на почту и был переслан по телеграфу; едва это произошло, как телеграфиста вызвали по какому-то не терпящему отлагательства делу, а его заместитель, не зная, что Термофелес уже телеграфирован, отправил его схему еще раз. И вот перед опечаленной невестой стоят два Термофелеса, похожие друг на друга как две капли воды. Трудно описать полное замешательство и недоумение бедняжки да и всего свадебного кортежа. Хотели уговорить одного из Термофелесов, чтобы он дал себя распылить, и этим закончить печальный инцидент, но ничего из этого не вышло, так как каждый из них упорно твердил, что именно он и есть настоящий, единственный Термофелес. Дело пошло в суд и ходило по разным инстанциям. Приговор верховного суда был вынесен уже после моего отъезда, так что я не могу сказать, чем дело кончилось.

Примечание редактора. Как нам удалось узнать, приговор предписывал распылить обоих женихов, а восстановить только одного, так что был поистине Соломоновым судом.

Бжуты усердно уговаривали меня тоже воспользоваться их способом отдыхать и путешествовать, заверяя, что ошибки, вроде описанной выше, чрезвычайно редки и что в самом процессе нет ничего ни загадочного, ни сверхъестественного: как известно, живые организмы состоят из той же материи, что и все прочие тела, вплоть до планет и звезд; разница заключается только во взаимном расположении и способе соединения частиц. Я прекрасно понимал все их доводы, но к уговорам оставался глух.

Однажды вечером со мной произошло странное событие. Я пришел к одному знакомому Бжуту, забыв предупредить его о своем визите по телефону. В комнате, куда я вошел, никого не было. Ища хозяина, я открывал поочередно все двери (в неслыханной, но обычной для бжутских домов тесноте) и в конце концов, открыв меньшую, чем прочие, дверь, увидел словно внутренность небольшого холодильника, совершенно пустого, за исключением полки, на которой стояла коробочка с каким-то сероватым порошком. Почти бессознательно я взял горсточку этого порошка, но от звука неожиданно открывшейся двери вздрогнул и рассыпал ее на пол.

— Что ты делаешь, почтенный чужеземец! — воскликнул сын моего знакомого, вошедший как раз в эту минуту. — Смотри, ты рассыпал моего отца!

Услыхав эти слова, я испугался и был сильно огорчен, но мальчик сказал мне:

— Это ничего, ничего, не беспокойся.

Он выбежал во двор и через некоторое время вернулся, неся порядочный кусок угля, мешочек сахару, щепотку серы, небольшой гвоздик и пригоршню обыкновенного песку; все это он положил в коробочку, закрыл дверку и повернул выключатель. Тотчас же раздалось что-то вроде глухого вздоха или чавканья, дверца раскрылась, и появился мой знакомый Бжут, здоровый и невредимый, усмехающийся моему замешательству. Позже в разговоре, я спросил, не повредил ли ему, рассыпав часть его вещества, и каким образом его сын сумел так быстро исправить мою неосторожность.

— Э, глупости, — возразил он, — ты ничуть не повредил мне, тут и говорить нечего. Ты ведь знаешь, милый чужеземец, каковы результаты физиологических исследований; они говорят, что все атомы нашего тела неустанно обновляются; одни соединения возникают, другие распадаются; убыль пополняется благодаря приему пищи и питья, а также процессу дыхания, и все это вместе называется обменом веществ. Итак, многие атомы из тех, что составляли твое тело год тому назад, давно уже покинули его и блуждают в самых отдаленных областях; неизменной остается только общая структура организма, взаимное расположение материальных частиц. В том способе, каким мой сын пополнил запас материалов для моего воссоздания, нет ничего необычного. Наше тело состоит из углерода, водорода, серы, кислорода, азота и щепотки железа, а в тех веществах, которые он принес, содержались именно эти элементы. Прошу тебя, изволь войти в аппарат, и ты сам убедишься, какая это невинная процедура.

Я ответил любезному хозяину отказом и некоторое время еще колебался, воспользоваться ли его предложением, но в конце концов после долгой внутренней борьбы принял смелое решение. В рентгеновском кабинете меня просветили и сняли с меня атомную схему, и после того я снова пошел к своему знакомому. Втиснуться в аппарат мне было не очень легко, так как я человек довольно упитанный, и радушный хозяин должен был мне помочь; дверку же удалось закрыть только с помощью всей семьи. Замок щелкнул, и стало темно.

Что было дальше, не помню. Я почувствовал только, что мне очень неудобно и что край полки упирается мне в ухо; я попробовал шевельнуться, дверка открылась, и я вылез из аппарата. Я сразу же спросил, почему со мной не сделали опыта, но хозяин, вежливо улыбнувшись, уверил меня, что я ошибаюсь. Один взгляд на стенные часы показал мне, что я действительно пробыл в аппарате около двенадцати часов, совершенно того не сознавая. Одно небольшое затруднение состояло в том, что мои карманные часы показывали то же время, что и при начале опыта: распыленные на атомы, они, конечно, не могли идти.

Бжуты, с которыми меня связывали узы все более тесной дружбы, рассказали мне и о других способах применения аппаратов; обычно выдающиеся ученые, бьющиеся над решением каких-нибудь проблем и не могущие их разрешить, остаются внутри аппаратов по нескольку десятков лет, а потом, воссоздавшись, выходят и спрашивают, решены ли эти проблемы; если решения еще нет, они снова подвергаются распылению и продолжают поступать так вплоть до получения результатов.

После первой отважной попытки я набрался смелости, и неведомый до сих пор способ отдыхать так мне понравился, что я проводил в распыленном состоянии не только ночи, но и каждую свободную минутку, это можно проделывать в парках, на улицах, где повсюду стоят аппараты вроде больших почтовых ящиков. Нужно только не забывать ставить будильник на желаемое время; люди рассеянные иногда забывают об этом и могли бы оставаться в аппаратах навсегда, если бы специальная комиссия не проверяла все аппараты ежемесячно.

К концу своего пребывания на планете я сделался настоящим энтузиастом обычая Бжутов и применял его, как уже сказал, на каждом шагу. Однако за это увлечение мне пришлось дорого поплатиться. А именно: однажды аппарат, в котором я находился, чуточку испортился, и когда утром будильник включил контакты, он мгновенно воссоздал меня не в обычном моем виде, а в образе Наполеона Бонапарта: в императорском мундире, опоясанном трехцветным шарфом Почетного легиона, со шпагой на боку, с раззолоченной треуголкой на голове, со скипетром и державой в руках — так появился я перед моими изумленными Бжутами. Тотчас же мне посоветовали переделаться в ближайшем аппарате, который был в исправности; это не представило бы никаких затруднений, так как моя верная атомная схема была налицо. Но мне эта идея так не понравилась, что я согласился только превратить треуголку в шапку с наушниками, шпагу — в столовый прибор, а скипетр и державу — в зонтик. Сидя уже за рулем ракеты и оставив планету далеко позади, во мраке вечной ночи, я подумал вдруг, что поступил легкомысленно, оставшись без осязаемых доказательств, которые подтвердили бы мои слова, но было уже поздно.

ПУТЕШЕСТВИЕ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ

На тысяча шестой день после отлета с местной системы в туманности Нереида я заметил на экране ракеты пятнышко, которое напрасно старался стереть кусочком замши. За неимением другого занятия я чистил и полировал экран четыре часа подряд, прежде чем заметил, что это пятнышко — планета, очень быстро увеличивающаяся. Облетев вокруг этого небесного тела, я с немалым удивлением увидел, что его обширные материки покрыты правильными геометрическими орнаментами и рисунками. Соблюдая необходимую осторожность, я высадился посреди голой пустыни. Она была выложена небольшими дисками, около полуметра в диаметре; твердые, блестящие, словно выточенные, они тянулись длинными рядами в разные стороны, складываясь в узоры, уже замеченные мною с большой высоты. Едва закончив предварительные исследования, я сел за руль и, поднявшись в воздух, носился низко над землей, пытаясь разгадать тайну этих дисков, которая безмерно интриговала меня. После двухчасового полета я обнаружил один за другим три огромных красивых города; я опустился на площадь в одном из них, но он был совершенно пуст; дома, башни, дворцы — все словно вымерло, нигде не было следов ни войны, ни стихийной катастрофы. Все более удивляясь и недоумевая, я полетел дальше и около полудня очутился над высоким плоскогорьем. Заметив вдали блестящее здание, а вокруг него какое-то движение, я тотчас же поспешил туда. На каменистой равнине возвышался дворец, весь прозрачный и сверкающий, словно изваянный из цельного алмаза; к его золоченым дверям вели широкие мраморные ступени, у подножия которых толпилось несколько десятков незнакомых мне существ. Я присмотрелся к ним и заметил, что, если только зрение меня не обманывает, они не только живые, но и похожи на людей (особенно издали) настолько, что я назвал их Animal hominiforme; это название было у меня уже готово, так как во время полетов я всегда сочинял различные определения, чтобы иметь их в запасе на подобный случай. Имя Animal hominiforme подходило к этим существам, так как они ходили на двух ногах, и у них были руки, головы, глаза, уши и рты; правда, рот у них находился посреди лба, уши под подбородком (по паре с каждой стороны), а глаз у них было по десятку, расположенных кружком по лицу; но путешественнику, который, как я, встречал в своих странствованиях самых удивительных тварей, эти существа до полной иллюзии напоминали людей.

Приблизившись к ним на разумное расстояние, я спросил, что они делают. Они не ответили и усердно заглядывали в алмазные зеркала, возвышавшиеся на нижних ступенях лестницы. Я старался оторвать их от этого занятия раз, другой и третий, и видя, что они не обращают на меня ни малейшего внимания, я нетерпеливо и энергично потряс одного из них за плечо. Тотчас же все обернулись в мою сторону, словно впервые заметив меня, слегка удивленно поглядели на меня самого, на мою ракету, после чего задали мне несколько вопросов, на которые я охотно ответил. Так как они ежеминутно прерывали беседу, чтобы заглянуть в алмазные зеркала, то я побоялся, что мне не удастся расспросить их, как должно; в конце концов, однако, я уговорил одного из них удовлетворить мое любопытство. Этот Дурдиот (ибо они называются, по его словам, Дурдиотами) сел со мною на камнях поодаль от лестницы. Я был рад, что именно он стал моим собеседником, ибо он отличался незаурядным умом, отражавшимся в десятке его глаз, сверкавших на лице. Откинув уши на плечи, он рассказал мне историю своих сородичей в следующих выражениях:

— Чужестранный путник! Ты должен знать, что мы народ с долгим, славным прошлым. Население нашей планеты издавна делилось на Спиритов, Достойных и Лямкарей. Спириты пребывали в ожидании Великой Дурды, которая сознательным творческим актом создала Дурдиотов, поселила их на этой планете и в безграничной своей любви окружила звездами, сверкающими ночью, а также создала Солнечный Огонь, дабы он освещал наши дни и ниспосылал нам благодетельное тепло. Достойные устанавливали подати, разъясняли значение государственных законов и пеклись о фабриках, на которых смиренно трудились Лямкари. Так все дружно работали на общее благо. Жили мы в мире и согласии и гармонии; цивилизация наша расцветала все пышнее. На протяжении веков изобретатели создавали машины для облегчения труда; и там, где раньше гнули облитые потом спины сотни Лямкарей, там через несколько веков стояло их у машин значительно меньше. Наши ученые все больше совершенствовали машины, и народ этому радовался, но последующие события показали, насколько эта радость была, к несчастью, преждевременной. А именно: один ученый-изобретатель создал новые машины, столь совершенные, что они могли работать самостоятельно, без всякого наблюдения. И это было началом катастрофы. По мере того как на заводах появлялись новые машины, толпы Лямкарей лишались работы и, не получая вознаграждения, становились лицом к лицу с голодной смертью…

— Погоди, Дурдиот, — прервал я его. — А что сталось с доходом, который приносили фабрики?

— Как что? — возразил мой собеседник. — Доход поступал Достойным, их законным владельцам. Так вот, я уже сказал, что нависла угроза голодной смерти…

— Что ты говоришь, почтенный Дурдиот! — воскликнул я. — Довольно было бы объявить фабрики общественной собственностью, чтобы новые машины превратились в благодеяние для вас.

Едва я произнес это, как Дурдиот задрожал, замигал тревожно своими десятью глазами и зашевелил ушами, чтобы узнать, не слышал ли моих слов кто-либо из его товарищей, толпящихся у лестницы.

— Во имя десяти носов Дурды прошу тебя, чужеземец, не высказывай такой ужасной ереси — это подлое покушение на самую основу наших свобод! Знай, что высший наш закон, называемый принципом свободной инициативы граждан, гласит: никого нельзя ни к чему приневоливать, принуждать или даже склонять, если он того не хочет. Кто же осмелился бы отобрать у Достойных фабрики, если Достойным угодно оставаться их владельцами? Это было бы самым вопиющим попранием свободы, какое только можно себе представить. Итак, я уже говорил, что новые машины создали огромное множество очень дешевых товаров и лучших припасов, но Лямкари ничего не покупали, ибо им было не на что…

— Но, дорогой мой Дурдиот, — вскричал я снова, — разве Лямкари поступали так добровольно? Где же была ваша вольность, ваши гражданские свободы?

— Ах, достойный чужеземец, — ответил, вздохнув, Дурдиот, — наши законы соблюдались полностью, но они говорят только о том, что всякий гражданин волен поступать со своим имуществом и деньгами как ему угодно, но ничего не говорят о том, где эти деньги взять. Лямкарей никто не угнетал, никто их ни к чему не принуждал, они были совершенно свободны и могли делать все, что захотят, а они, вместо того чтобы радоваться столь полной свободе, умирали, как мухи… Положение становилось все более угрожающим: на заводских складах росли под самое небо горы товаров, которых никто не покупал, а по улицам тащились толпы отощалых, как тени, Лямкарей. Правящий планетой Высокий Дуринал, состоящий из Спиритов и Достойных, целый год совещался о борьбе с этим злом. Члены его произносили длинные речи, с величайшим жаром ища выхода из тупика, но все их усилия ни к чему не приводили. В самом начале совещаний один из членов Дуринала, знаменитый автор книги о сущности дурдиотских свобод, предложит отобрать у конструктора новых машин золотой лавровый венок и выколоть ему девять глаз. Против этого восстали Спириты, умоляя во имя Великой Дурды сжалиться над изобретателем. Четыре месяца Дуринал занимался вопросом, нарушил конструктор законы нашей страны, изобретая свои новые машины, или нет. Собрание разделилось на два лагеря, вступившие в войну между собою. Конец этому спору был положен пожаром архивов, истребившим все протоколы; а так как никто из высоких членов Дуринала не помнил, какого мнения держался, то тем дело и кончилось. Затем предложено было уговорить Достойных — владельцев фабрик отказаться от новых машин; Дуринал выделил для этой цели смешанную комиссию, но никакие способы и уговоры не помогли. Достойные ответили, что новые машины работают быстрее и дешевле Лямкарей и что они всегда только о них и мечтали. Высокий Дуринал начал советоваться далее. Был разработан проект, предлагавший владельцам фабрик уделять частицу своих доходов Лямкарям, но и он был отвергнут, ибо, как ясно доказал Архиспирит Нолаб, такая даровая раздача средств деморализовала бы и унизила Лямкарей. Тем временем горы готовых товаров все росли и, наконец, стали ссыпаться через стены вокруг фабрик, а измученные голодом Лямкари кидались к ним с грозными криками. Напрасно Спириты с величайшею кротостью твердили им, что они нарушают неисповедимые пути Дурды, что они должны в покорности сносить свою судьбу, так как, умерщвляя плоть, они возносят ввысь свои души и снискают верную небесную награду. Лямкари оказались столь глухими к этим мудрым словам, что для усмирения их злодейских замыслов пришлось прибегнуть к вооруженной силе.

Однажды Высокий Дуринал призвал пред свое лицо ученого, конструктора новых машин, и сказал ему такие слова:

«Муж ученый! Великая опасность грозит нашей стране, ибо в массах Лямкарей рождаются бунтовские, преступные мысли. Они стремятся попрать наши великие свободы, нарушить законы народной инициативы! Мы должны напрячь все силы для защиты свободы. Обсудивши тщательно все дело, мы убедились, что не справимся с этой задачей. Даже одаренный величайшими способностями, самый совершенный и законченный Дурдиот может руководствоваться чувствами, колебаться, склоняться на чью-либо сторону, ошибаться, и у него не хватит смелости решиться на что-нибудь в столь запутанном и сложном деле. Поэтому ты должен в течение шести месяцев построить нам Машину Управления, строго логично мыслящую, совершенно объективную, не знающую ни колебаний, ни страхов, затемняющих работу живого разума. Пусть эта Машина будет так же беспристрастна, как беспристрастен свет солнца и звезд. Когда ты создашь ее и приведешь в действие, мы передадим ей бремя власти, слишком тяжелое для наших старых плеч».

«Пусть будет так, Высокий Дуринал, — ответил Конструктор. — Но каков должен быть основной принцип деятельности Машины?»

«Конечно, принцип свободной инициативы граждан. Машина не должна ничего ни приказывать, ни запрещать; правда, она сможет изменять условия нашего существования, но только путем предложений, предоставляя нам возможности, между которым мы будем свободно выбирать».

«Пусть так, Высокий Дуринал! — повторил конструктор. — Но это касается путей ее действия, a я спрашиваю о конечной цели. К чему должна будет стремиться моя Машина?»

«Стране нашей угрожает хаос; ширятся беспорядки и неуважение к законам. Пусть Машина установит на планете Высочайшую Гармонию, пусть проводит в жизнь, защищает и устанавливает Совершенный и Абсолютный Порядок».

«Будет так, как вы сказали! — подтвердил конструктор. — В течение шести месяцев я построю Добровольный Установитель Абсолютного Порядка. Я беру на себя эту задачу. Прощайте…»

«Погоди, — прервал его один из Достойных. — Машина, которую ты построишь, должна действовать не только совершенно, но и приятно, то есть ее действие должно возбуждать приятные ощущения и даже тонкие эстетические чувства…»

Конструктор поклонился и молча ушел. Напряженно работая, с помощью отряда искусных ассистентов он создал Машину Управления, ту самую, которую ты, чужеземец, видишь на краю горизонта, как темное пятнышко. Это была громада железных цилиндров удивительного вида, внутри которых что-то непрестанно громыхало и вспыхивало. День ее запуска был великим всеобщим праздником. Старший Архиспирит должным образом освятил ее, после чего Высокий Дуринал передал ей всю полноту власти над страной. Тотчас же Добровольный Установитель Порядка протяжно засвистел и приступил к делу.

Шестеро суток Машина работала непрерывно; днем над нею возносились клубы дыма, ночью ее окружало светлое зарево. Почва сотрясалась на сто шестьдесят миль кругом. Потом дверцы в ее цилиндрах раскрылись, и оттуда высыпали толпы маленьких черных автоматов, которые враскачку, словно утки, разбежались по всей планете, до самых отданных закоулков ее. Куда бы они ни попали, они собирались у заводских складов и в речах разумных и изящных требовали для себя различные товары, за которые платили без промедления. За одну неделю склады опустели, и Достойные — владельцы заводов — облегченно вздохнули, говоря: «Поистине превосходную Машину построил нам конструктор!» Действительно, изумление охватывало при виде того, как эти автоматы потребляют купленные ими товары: они одевались в парчу и атлас, смазывали себе оси косметиками, курили табак, читали книги, проливая над печальными страницами синтетические слезы, и даже нашли искусственный способ лакомиться самыми различными сластями (правда, без пользы для себя, ибо питались они электричеством, но зато с пользой для фабрикантов). Только толпы Лямкарей не выражали ни малейшего удовлетворения: напротив, поднимался в них все больший ропот. Достойные же с надеждой ожидали от Машины дальнейших действий, которые не заставили себя долго ждать.

Она накопила огромные запасы мрамора, алебастра, гранита, горного хрусталя, яшмы, груды меди, мешки золота и серебра, а затем, грохоча и дымя ужасно, построила здание, какого глаза Дурдиотов еще не видывали, — вот этот самый Радужный Дворец, возвышающийся перед тобою, чужеземец!

Я взглянул. Солнце как раз выглянуло из-за туч, и лучи его заиграли на шлифованных стенах, рассыпаясь сапфировыми и ярко-красными огнями; радужные пятна, казалось, порхали и трепетали вокруг украшений на углах башен, и даже крыша со стройными шпилями, выложенная золотой чешуей, вся сверкала. Я наслаждался этим великолепным зрелищем, а Дурдиот продолжал:

— По всей планете разнеслась весть об этом дивном здании. Пилигримы потянулись к нему из самых дальних стран. Когда вокруг него собрались толпы, Машина разверзла свои железные уста и заговорила:

«В первый день Месяца Стручьев растворятся яшмовые врата Радужного Дворца, и тогда каждый Дурдиот, знатный или незнатный, сможет по своей воле войти в него и вкусить всего, что его там ожидает. До этого времени сдерживайте добровольно свое любопытство, как потом добровольно будете его удовлетворять».

И вот утром, в первый день Месяца Стручьев, загремели серебряные фанфары, и с глухим рокотом растворились двери Дворца. Толпы народа стали входить в него широкой рекою, втрое шире, чем мощеная дорога, соединяющая обе наши столицы: Дебилию и Морону. Целый день двигались массы Дурдиотов, но толпа их вокруг Дворца не редела, так как из глубины страны прибывали все новые массы. Машина оказывала им гостеприимство: черные автоматы, ныряя в густой толпе, разносили всем освежающие напитки и подкрепляющую пищу. Так продолжалось недели две. Тысячи, десятки тысяч, даже миллионы Дурдиотов вошли в Радужный Дворец, но из тех, кто входил, никто не вернулся.

Кое-кто удивлялся, что бы это могло означать и куда могли сгинуть такие массы народа, но их одинокие голоса тонули в шумном ритме маршевой музыки; проворные автоматы поили жаждущих и насыщали голодных, серебряные часы на дворцовых башнях звенели курантами, а когда наступала ночь, то окна Дворца горели яркими огнями. Наконец толпы ожидающих значительно поредели; уже лишь несколько сот их терпеливо ждали на мраморных ступенях своей очереди, когда вдруг разнесся крик ужаса, заглушая веселый звон курантов: «Измена! Слушайте! Дворец совсем не чудо, но адская ловушка! Спасайся кто может! Горе! Горе!»

«Горе!» — отозвалась толпа на ступенях, заметалась на месте, кинулась врассыпную бежать. Ей никто в этом не препятствовал.

В эту же ночь несколько отважных Лямкарей подкралось к Дворцу. Вернувшись, они рассказали, что задняя стена Дворца медленно раскрылась, и оттуда высыпалось несметное множество блестящих кружков. Вокруг них засуетились черные автоматы, развозя их по полям и укладывая в замысловатые фигуры и рисунки.

Услыхав об этом, Спириты и Достойные, ранее заседавшие в Дуринале (они не ходили к Дворцу, ибо не желали смешиваться с уличными толпами), тотчас же собрались и, желая разгадать тайну, призвали к себе ученого-конструктора. Вместо него явился его сын, он был мрачен и катил перед собою блестящий кружок.

Достойные, не владея собой от нетерпения и гнева, бранили ученого и осыпали его самыми тяжкими проклятиями. Они забросали юношу вопросами, требуя от него объяснения тайны Радужного Дворца и того, что сделала Машина с вошедшими туда Дурдиотами.

«Не смейте оскорблять память моего отца! — гневно ответил юноша. — Он построил Машину, строго придерживаясь ваших приказов и пожеланий; приведя ее в движение, он не больше каждого из нас знал, что она будет делать, и лучшее доказательство этому то, что он сам одним из первых вошел в Радужный Дворец!»

«И где же он теперь?» — воскликнул весь Дуринал в один голос.

«Вот он», — скорбно ответил юноша, показывая им блестящий кружок. Надменно взглянул он на стариков и ушел, никем не задерживаемый, катя перед собою превращенного отца.

Члены Дуринала содрогнулись от гнева и тревоги; потом, придя к убеждению, что Машина не посмеет причинить им никакого зла, они запели гимн дурдиотов, а укрепясь оттого духом, вместе вышли из города и вскоре очутились перед железным чудовищем.

«Негодная! — вскричал старейший из Достойных. — Ты обманула нас и попрала наши законы! Останови сей же час свои котлы и винты! Не смей больше поступать так бесчинно! Что ты сделала со вверенным тебе народом Дурдиотов, говори?»

Едва он умолк, Машина остановила свои колеса. Дым растаял в небе, воцарилась полная тишина, потом железные уста задвигались, и зазвучал голос, подобный грому:

«О Достойные, и вы, Спириты! Я Владыка Дурдиотов, вами самими призванная к жизни, и я должна сознаться, что не могу стерпеть беспорядка в ваших мыслях и неразумности в ваших упреках! Сначала вы хотите, чтобы я установила порядок, а потом, когда я приступила к делу, вы мне мешаете! Вот уже три дня, как Дворец опустел; наступил полный застой, и никто из вас не приближается к яшмовым дверям, и завершение моего дела задерживается. Я же заверяю вас, что не остановлюсь, пока его не закончу».

При этих словах затрепетал Дуринал, как один человек, и воскликнул:

«О каком порядке говоришь ты, бесчестная? Что ты сделала с нашими братьями и ближними, нарушив законы нашей страны?»

«Какой глупый вопрос, — ответила Машина. — О каком порядке я говорю? Взгляните на себя, на несовершенство ваших тел: из них торчат всякие конечности, одни из вас высокие, другие низкие, одни толстые, другие худые… Двигаетесь вы хаотично, останавливаетесь, глазеете на какие-то цветы, на облака, бродите без цели по лесам, и ни на грош нету во всем этом математической гармонии! Я, Добровольный Установитель Абсолютного Порядка, изменяю ваши хрупкие, слабые тела, придаю им красивые, прочные, неизменные формы, из которых потом выкладываю приятные на вид, симметричные рисунки и орнаменты несравненной правильности, вводя таким образом на планете элементы совершенного порядка».

«Чудовище!!! — возопили Спириты и Достойные. — Как ты смеешь губить нас? Ты топчешь наши права, уничтожаешь нас, истребляешь…»

В ответ Машина пронзительно заскрежетала и промолвила:

«Я говорила уже, что вы даже логически мыслить не умеете. Я ввожу порядок, не применяя насилия, не прибегая к силе или принуждению. Кто не хотел, тот не входил в Радужный Дворец; кто же сделал это (и сделал, я повторяю, по своей собственной инициативе), того я изменяла, превращая вещество его тела так замечательно, что в новой своей форме он просуществует целые века. Ручаюсь вам в этом».

Некоторое время царило молчание. Потом, пошептавшись между собою, члены Дуринала решили, что права действительно не были нарушены и что дело обстоит совсем не так плохо, как сначала казалось.

«Мы сами, — сказали Достойные, — никогда бы не совершили такого злодейства, но вся ответственность падает на Машину; она поглотила огромные множества готовых на все Лямкарей, а оставшиеся в живых Достойные могут теперь вместе со Спиритами вкушать постоянный мир, восхваляя неисповедимые пути Великой Дурды. Будем, — сказали они себе, — издалека обходить Радужный Дворец, и тогда не случится с нами ничего дурного».

Хотели они уже разойтись, но тут Машина заговорила снова:

«Слушайте внимательно то, что я скажу вам. Я должна закончить начатое мною дело. Никого из вас я не буду приневоливать, уговаривать или склонять к каким-либо поступкам; я и далее предоставлю вам полную свободу инициативы, но заявляю, что если кто-либо из вас пожелает, чтобы его сосед, брат, знакомый или другой близкий человек поднялся до Круговой Гармонии, пусть он вызовет черные автоматы, которые тотчас же явятся к нему и по его указанию поведут указанного им человека в Радужный Дворец. Это все».

Воцарилось молчание, в котором Достойные и Спириты переглядывались со внезапно возникшими подозрением и тревогой. Архиспирит Нолаб заговорил дрожащим голосом, разъясняя, что было бы великой ошибкой превращать их всех в блестящие кружки; так будет, если такова воля Великой Дурды, но, чтобы познать ее, понадобится много времени. Поэтому он предлагает Машине отложить свое решение лет на семьдесят.

«Не могу этого сделать, — ответила Машинa, — ибо разработала уже подробный план работ на период после превращения последнего из Дурдиотов; ручаюсь вам, что готовлю планете блистательнейшую судьбу: пребывание в гармонии, которая, мне кажется, понравилась бы и той Дурде, о которой вы говорите. Нельзя ли и ее тоже привести в Радужный Дворец?»

Она умолкла, ибо поле перед нею опустело. Достойные и Спириты разбежались по домам, и каждый из них в своих четырех стенах предался размышлениям о своем будущем, и чем больше он думал, тем больший страх его охватывал; ибо каждый боялся, что какой-либо сосед или знакомый пришлет за ним черные автоматы, и каждый не видел для себя другого выхода, как лишь сделать это первому. Вскоре ночную тишину прорезали крики. Выставив из окон искаженные ужасом лица, Достойные кидали во мрак отчаянные призывы, и на улицах раздался топот множества железных ног. Сыновья приказывали вести во Дворец своих отцов, деды — внуков, брат выдавал брата, и за одну эту ночь тысячи Достойных и Спиритов растаяли, превратясь в малую горстку, которую ты видишь перед собою, чужеземный странник. Новый рассвет увидел в полях мириады гармоничных орнаментов, выложенных блестящими кружками, — это было все, что осталось от наших сестер, жен и родных. В полдень Машина заговорила громовым голосом:

«Довольно! Обуздайте свой пыл, Достойные, и вы, остатки Спиритов! Я закрываю двери Радужного Дворца, обещаю вам, что ненадолго. Я исчерпала чертежи, заготовленные для Введения Абсолютного Порядка, и должна подумать, чтобы создать новые; а тогда вы снова сможете поступать по своей свободной воле».

С этими словами Дурдиот поглядел на меня большими глазами и тихо закончил:

— Машина сказала это два дня назад… И вот мы собрались здесь и ждем…

— О почтенный Дурдиот! — вскричал я, приглаживая ладонью взъерошившиеся от возбуждения волосы. — Страшна твоя повесть и совершенно невероятна! Но скажи мне, очень тебя прошу об этом, почему вы не восстали против этого механического чудовища, истребившего вас, почему позволили принудить себя к…

Дурдиот вскочил, всем своим видом выражая самое горячее возмущение.

— Не оскорбляй нас, чужеземец! — воскликнул он. — Речь твоя необдуманна, но я тебя прощаю… Взвесь в своих мыслях все, что я рассказал тебе, и ты непременно придешь к тому правильному выводу, что Машина соблюла принцип свободной инициативы; и хотя тебе это может показаться удивительным, она оказала большую услугу народу Дурдиотов, ибо нет несправедливости, где закон провозглашает свободу превыше всего и где всякий, кто счел бы ограничение свободы…

Он не докончил, ибо раздался страшный скрип, и яшмовые двери величаво раскрылись. Увидя это, все Дурдиоты вскочили с мест и бегом кинулись к ведущей наверх лестнице.

— Дурдиот! Дурдиот! — кричал я, но мой собеседник только помахал мне рукой и исчез в глубине Дворца.

Я стоял довольно долго, потом увидал отряд черных автоматов; подтопав к стене Дворца, они открыли в ней дверку, и оттуда высыпалось множество красиво блестевших на солнце кружков. Потом они покатили эти кружки в чистое поле и там остановились, чтобы закончить какой-то неоконченный рисунок узора. Двери Дворца оставались широко открытыми; я подошел на несколько шагов, чтобы заглянуть внутрь, но по спине у меня прошел неприятный холодок.

Машина разверзла свои железные уста и пригласила меня войти.

— Но я-то ведь не Дурдиот, — возразил я.

С этими словами я повернулся, поспешил к своей ракете и уже через минуту работал рулями, возносясь с головокружительной скоростью в небо.

ПУТЕШЕСТВИЕ ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ

Один из главных ракетных путей в созвездии Большой Медведицы соединяет между собой планеты Мутрию и Латриду. Мимоходом он огибает Таирию — каменистый шар, пользующийся у путешественников самой дурной славой благодаря целым стаям каменных глыб, его окружающих. Местность эта являет собою образ первобытного хаоса и ужаса; лик планеты едва виднеется между каменных туч, в которых непрестанно сверкают молнии и грохочет гром от сталкивающихся между собою глыб камня.

Несколько лет назад пилоты, курсирующие между Мутрией и Латридой, стали рассказывать о каких-то чудовищных тварях, которые внезапно выскакивают из колеблющегося над Таирией тумана, накидываются на ракеты, охватывают их своими длинными щупальцами и пытаются увлечь в свои мрачные логовища. Сначала пассажиры отделывались легким испугом. Но вскоре разнесся слух, что эти чудовища напали на одного пилота, который, пользуясь обеденным перерывом, прогуливался в скафандре по палубе ракеты. Было в этом немало преувеличения, так как этот пилот (мой хороший знакомый) попросту облил свой скафандр чаем и вывесил его за иллюминатор просушить, но в этот миг налетели странные извивающиеся создания, сорвали скафандр и умчали его.

Тут на всех окрестных планетах поднялось такое возмущение, что на Таирию была послана специальная разведывательная экспедиция. Некоторые участники ее утверждали, что в глубине туч над Таирией живут какие-то змеистые, похожие на осьминогов существа; но это не подтвердилось, и через месяц экспедиция, не отважившись углубиться в мрачные лабиринты кремнистых туч Таирии, вернулась ни с чем на Латриду. Позже отправлялись и другие экспедиции, но ни одна не дала результатов.

Наконец на Таирии высадился известный космический бродяга Ао Мурбрас с двумя собаками в скафандрах, чтобы поохотиться на загадочных тварей. Через пять дней он вернулся один в состоянии крайнего изнеможения. По его словам, невдалеке от Таирии вынырнуло из тумана множество чудовищ, охвативших щупальцами и его и собак; но охотнику-силачу удалось, выхватив нож и размахивая им наудачу, освободиться от смертельных объятий, жертвой которых стали бедные псы. На скафандре Мурбраса, изнутри и снаружи, остались следы борьбы, и в нескольких местах к нему прилипли какие-то зеленые обрывки, словно от волокнистых стеблей. Ученая комиссия, тщательно исследовав эти обрывки, заявила, что это фрагменты многоклеточного организма, хорошо известного на Земле, а именно Solanum Tuberosum, клубненосящего растительного организма с перистораздельными листьями, привезенного испанцами из Америки в Европу в XVI веке. Это известие возбудило умы, и трудно описать, что произошло, когда кто-то перевел ученые выводы на обычный язык и оказалось, что Мурбрас принес на своем скафандре стебельки картофельной ботвы.

Доблестный путешественник, глубоко уязвленный тем предположением, будто в течение четырех часов он сражался с картошкой, потребовал, чтобы комиссия отказалась от этого унизительного вывода, но ученые возразили, что не могут вычеркнуть в нем ни единого слова. Волнения сделались всеобщими. Возникли клубы Картофелистов и Антикартофелистов, охватившие сначала Малую, а потом и Большую Медведицу; противники осыпали друг друга самыми тяжкими оскорблениями. Все это, однако, выглядело детским лепетом в сравнении с тем вкладом, который внесли в спор философы. Из Англии, Франции, Австралии, Канады и Соединенных Штатов собрались самые выдающиеся теоретики познания и представители чистого разума, и результат их усилий был поистине поразительным.

Физикалисты, исследовав вопрос всесторонне, заявили, что когда два тела А и В движутся, то можно выбирать, движется ли А относительно В или В относительно А. Так как движение — вещь относительная, то с одинаковым правом можно сказать, что человек двигается относительно картофеля и что картофель движется относительно человека. Поэтому вопрос о том, может ли картофель двигаться, становится бессмысленным, а вся проблема — мнимой, то есть вообще несуществующей.

Семантики заявили, что все зависит от того, как понимать слова «картофель», «может» и «двигаться». Так как ключом является глагол «мочь», то его надлежит тщательно исследовать. Затем они приступили к созданию Энциклопедии Космической Семасиологии, первые четыре тома которой были посвящены глаголу «мочь».

Неопозитивисты решили, что непосредственно нам даются не пучки картофеля, но пучки смысловых выражений; а затем они создали логические символы, означающие «пучок картофеля» и «пучок выражений», построили специальный расчет констатаций из одних только алгебраических знаков и, исписав море чернил, пришли к тому математически точному и, несомненно, верному выводу, что 0 = 0.

Томисты заявили, что бог создал законы природы для того, чтобы творить чудеса, ибо чудо есть нарушение законов природы, а где нет законов, там и нарушать нечего. В данном случае картофель будет двигаться, если на то будет воля Предвечного; но неизвестно, не шутка ли это проклятых материалистов, стремящихся подорвать авторитет церкви, так что нужно подождать решения Высшей Ватиканской Коллегии.

Неокантианцы заявили, что предметы являются творениями духа, а не чем-то познаваемым; если у нас появилась идея движущегося картофеля, то движущийся картофель будет существовать. Однако это только первое приближение, так как дух наш так же непознаваем, как и его создания; так что, значат, ничего не известно.

Холисты - плюралисты - бихэвиористы-физикалисты заявили, что, как известно из физики, истина в природе бывает только статистической. Подобно тому как нельзя вполне точно предугадать путь отдельного электрона, так нельзя предсказать в точности, как будет вести себя отдельная картофелина. Наблюдения до сих пор показывали, что миллионы раз человек копал картошку; но не исключено, что один раз из миллиона дело произойдет наоборот, и картошка будет копать человека.

Профессор Урлипан, одинокий мыслитель школы Расселла и Рейхенбаха, подверг все эти высказывания уничтожающей критике. Он утверждал, что человек не постигает смысловых выражений, ибо воспринимает всегда, например, не смысловое выражение стола, а самый стол; а так как, с другой стороны, известно, что о внутреннем мире не известно ничего, то не существует и никаких ни внутренних вещей, ни смысловых выражений. «Нет вообще ничего, — заявил профессор Урлипан, — а кто думает иначе, тот сумасшедший». Так что о картофеле ничего нельзя сказать, хотя и не по той причине, о которой говорили неокантианцы.

В то время как Урлипан работал без отдыха, не выходя из дому, перед которым его ожидали Антикартофелисты, вооруженные гнилыми клубнями, когда страсти разгорелись превыше всякого описания, на сцене появился, или, вернее, на Латриде высадился профессор Тарантога. Не обращая внимания на бесплодные споры, он решил исследовать тайну «без гнева и жалости», как подобает настоящему ученому. Дело свое он начал с посещения окрестных планет и сбора сведений среди жителей. Таким образом он убедился, что загадочные чудовища известны под названиями модраков, компров, марамонов, гараголи, тухли, сасаков, дабров, борычек, гардыбурков, харанов, близниц и под многими другими; это заставило его задуматься, так как, судя по словарям, все эти названия были только синонимами для обыкновенной картошки.

С изумительным упорством и неукротимым пылом стремился Тарантога к решению загадки, и через пять лет у него была готова теория, которая все объясняла.

Много лет назад в районе Таирии сел на метеоритные рифы корабль с грузом картофеля для колонистов Латриды. Через пробоину в корпусе весь картофель высыпался. Спасательные ракеты сняли корабль с рифов и увели на Латриду, после чего вся история была забыта. Тем временем картофель, попавший на поверхность Таирии, пустил корни и начал преспокойно расти. Однако условия существования для него были очень тяжелыми; с неба то и дело падал каменный град, сбивая молодые ростки, уничтожая порой целые кустики. Следствием было то, что из всех кустов картофеля уцелели только самые проворные, умевшие вовремя найти себе подходящее укрытие. Выделившаяся таким образом порода проворного картофеля развивалась все пышнее и пышнее. Через много поколений, наскучив оседлым образом жизни, картофель сам выкопался из земли и перешел к кочевому быту. В то же время он совершенно утратил кротость и добродушие, свойственные картофелю на Земле, прирученному благодаря заботливому уходу и удобрению; он дичал все больше и больше и в конце концов начал разбойничать. Для того у него были глубокие основания. Как известно, Solanum Tuberosum относится к семейству пасленовых или песленовых, а пес, как известно, происходит от волка и, убежав в лес, может одичать. Именно это и случилось с картофелем на Таирии. Когда на планете ему стало тесно, наступил новый кризис: молодое поколение картофеля сгорало жаждой подвигов, стремилось сделать что-либо необычное, совершенно новое для растений. Вытянув ботву к небесам, кусты картофеля достали до снующих там каменных осколков и решили перебраться на них.

Если бы я захотел излагать всю теорию профессора Тарантоги, это завело бы нас слишком далеко. В ней говорится, как картофель научился сначала летать, трепыхая листьями, как затем он вылетел за пределы атмосферы Таирии, дабы поселиться на обращающихся вокруг планеты каменных глыбах. Во всяком случае, это удалось ему тем легче, что, сохранив растительный метаболизм, он мог подолгу оставаться в безвоздушном пространстве, обходясь без кислорода и черпая жизненную энергию из солнечных лучей. Наконец он дошел до такой разнузданности, что стал нападать на ракеты, курсирующие в районе Таирии.

Каждый исследователь на месте Тарантоги огласил бы свою смелую гипотезу и почил на лаврах, но профессор решил не успокаиваться, пока не поймает хотя бы один экземпляр хищного картофеля.

Таким образом, после теоретической разработки пришла очередь практики, а это ничуть не легче. Известно было, что картофель прячется в расщелинах крупных скал, а пускаться на розыски в лабиринт движущихся утесов было бы равносильно самоубийству. С другой стороны, Тарантога не намеревался убивать картофель: ему нужен был живой экземпляр, в расцвете сил и здоровья. Некоторое время он подумывал об охоте с облавой, но оставил этот проект, как не совсем подходящий, и занялся совершенно другим, впоследствии широко прославившим его имя. Он решил поймать картофель на приманку. С этою целью он купил на складе школьных пособий на Латриде самый крупный глобус, какой только мог найти, красивый лакированный шар метров шести в диаметре. Потом он достал в больших количествах меду, сапожного вару и рыбьего клею, хорошенько перемешал их в разных пропорциях и полученной смесью покрыл поверхность глобуса. После этого он привязал глобус на длинной веревке к ракете и полетел в сторону Таирии. Достаточно приблизившись к ней, профессор укрылся за краем ближайшей туманности и забросил леску с приманкой. Весь его план основывался на том, что картофель чрезвычайно любопытен. Через некоторое время по легкому подергиванию лески он понял: «клюет». Выглянув осторожно, Тарантога увидел, что несколько кустов картофеля, трепыхая ботвой и перебирая клубнями, обходят вокруг глобуса, очевидно принимая его за какую-то неизвестную планету. Вскоре они набрались храбрости, схватились за глобус и прилипли к его поверхности. Профессор быстро рванул леску к себе, привязал ее к хвосту ракеты и помчался на Латриду.

Трудно описать, с каким энтузиазмом был встречен доблестный исследователь. Пойманный на клей картофель вместе с глобусом заперли в клетку и выставили для всеобщего обозрения. Охваченный бешенством и ужасом, картофель хлестал по воздуху ботвой, топал клубнями, но все это ему, конечно, не помогло.

Когда ученый совет на следующий день отправился к Тарантоге, дабы вручить ему почетный диплом и большую медаль за заслуги, профессора уже не было. Доведя дело до победного конца, он вылетел ночью в неизвестном направлении.

Причина столь внезапного отъезда известна мне хорошо. Тарантога спешил, ибо через девять дней должен был встретиться со мной на Церулее. Что до меня, то я в это же время мчался к условленной планете с другого конца Млечного Пути. Мы намеревались отправиться вместе на разведки еще не исследованной ветви Галактики, простирающейся за темной туманностью в Орионе. Мы с профессором еще не были знакомы лично; желая заслужить репутацию честного, пунктуального человека, я выжимал из мотора всю мощность, но — как бывает часто, когда мы особенно спешим, — со мною произошел совершенно непредвиденный случай. Какой-то маленький метеорит пробил у меня резервуар с горючим и застрял в выхлопной трубе двигателя, закупорив ее наглухо. Недолго думая, я надел скафандр, взял яркий фонарик, инструменты и вылез из кабины на кожух корпуса. Доставая метеорит клещами, я нечаянно выпустил из рук фонарик, который отлетел довольно далеко и начал двигаться в пространстве как самостоятельное тело. Я заделал дыру в резервуаре и вернулся в кабину. Гоняться за фонариком я не мог, так как потерял уже много горючего и едва добрался до ближайшей планеты, Прокитии.

Прокиты — существа разумные и очень похожие на нас; единственная незначительная разница состоит в том, что ноги у них есть только до колен, а ниже находятся колесики — не искусственные, а составляющие часть организма. Они двигаются на своих колесиках очень быстро и ловко, словно цирковые велосипедисты на одном колесе. Науки у них развиты, но особенно они любят астрономию; исследование звезд распространено так широко, что никто из прохожих, старых или молодых, не расстается с портативным телескопом. Часы здесь применяются исключительно солнечные, а публичное пользование механическими часами составляет тяжкую провинность против нравственности. У Прокитов есть немало и других культурных приспособлений. Помню, будучи там впервые, я участвовал в банкете в честь старого Маратилитеца, прославленного тамошнего астронома, и начал обсуждать с ним какой-то астрономический вопрос. Профессор возражал мне, тон дискуссии становился все более резким; старик метал в меня горящие взгляды и, казалось, каждую минуту готов был взорваться. Но вдруг он вскочил и быстро покинул зал. Через пять минут он вернулся и сел со мной рядом, кроткий, веселый, тихий, как дитя. Заинтересовавшись, я позже спросил, чем вызвана такая волшебная перемена в его настроении.

— Как, ты не знаешь? — ответил спрошенный мною Прокит. — Профессор побывал в бесильне.

— А что это такое?

— Название этого учреждения происходит от слова «беситься». Лицо, охваченное гневом или чувствующее злобу к кому-нибудь, входит в маленькую кабину, обитую пробковыми матами, и дает полную волю своим чувствам.

Когда я высадился на Прокитию в этот раз, то еще в полете увидел на улицах большие толпы; они размахивали фонариками и издавали радостные, возгласы. Оставив ракету под надзором механиков, я поспешил в город. Оказалось, что там празднуется открытие новой звезды, появившейся в небе прошлою ночью. Это заставило меня задуматься; а когда после сердечных приветствий Маратилитец пригласил меня к своему мощному телескопу, то, едва приложив глаз к окуляру, я понял, что мнимая звезда оказывается попросту моим фонариком, носящимся в пространстве. Вместо того чтобы объяснить это Прокитам, я решил — несколько легкомысленно — подшутить над их лучшим астрономом. Быстро подсчитав в уме, надолго ли еще хватит батареи фонарика, я громко заявил собравшимся, что новая звезда будет светиться белым светом еще шесть часов, потом пожелтеет, покраснеет и, наконец, совсем исчезнет. Предсказание это было встречено всеобщим недоверием, а Маратилитец со свойственной ему запальчивостью вскричал, что если это случится, то он готов съесть собственную бороду.

Звезда начала желтеть в предсказанный мною срок; и когда вечером я пришел в обсерваторию, то застал группу потрясенных ассистентов, которые сказали мне, что Маратилитец, глубоко уязвленный, заперся у себя в кабинете, дабы сдержать обещание. Обеспокоенный мыслью, не повредит ли это его здоровью, я пытался поговорить с ним через двери, но напрасно. Приложив ухо к замочной скважине, я услышал шорохи, подтверждавшие то, что сказали мне ассистенты. В сильнейшем замешательстве я написал письмо, в котором объяснял все случившееся, отдал его ассистентам с просьбой вручить профессору тотчас по моем отлете и, что было сил, кинулся на космодром. Я должен был сделать это, так как не был уверен, что профессору удастся побывать в бесильне до разговора со мной.

Я покинул Прокитию в первом часу ночи, и так поспешно, что совершенно забыл о горючем. Примерно в миллионе километров от планеты резервуары опустели, и я беспомощно болтался в космической пустоте, словно моряк, потерпевший крушение. Едва ли три дня отделяло меня от назначенного срока встречи с Тарантогой.

Церулея была прекрасно видна из окна, сверкая в каких-нибудь трехстах миллионов километров от меня, но я мог только смотреть на нее в бессильном отчаянии. Вот как иногда от незначительных причин родятся великие последствия!

Через некоторое время я увидел медленно увеличивающуюся планету; мой корабль, поддаваясь силе ее притяжения, мчался все быстрее и стал, наконец, падать как камень. Я решил примириться с неизбежным и сел к управлению. Планета была довольно маленькая, пустынная, но уютная; видны были оазисы с вулканическим отоплением и проточной водой. Вулканов было много, и они все время изрыгали огонь и клубы дыма. Маневрируя рулями, я мчался уже в атмосфере, стараясь во что бы то ни стало уменьшить скорость, но это только отдаляло минуту падения. И тут, пролетая над группой вулканов, я задумался на миг, озаренный новой мыслью, а затем, приняв отчаянное решение, направил нос корабля вниз и камнем упал прямо в зияющую подо мной пасть крупнейшего из вулканов. В последний момент, когда раскаленное жерло уже готово было поглотить меня, я ловким маневром повернул корабль носом кверху и в таком положении погрузился в клокочущую лаву.

Риск был огромный, но ничего другого мне не оставалось. Я рассчитывал на то, что, разбуженный сильным толчком от падения ракеты, вулкан ответит на него извержением; и я не ошибся. Раздался грохот, от которого стены затряслись, и вместе с многомильным столбом огня, лавы, пепла и дыма я вылетел в небо. Я маневрировал так, чтобы лечь прямо на курс к Церулее, что и удалось мне в совершенстве.

Я оказался на ней через три дня, запоздав против срока на каких-нибудь двадцать минут. Тарантоги, однако, я не застал: он уже улетел, оставив мне на почте такое письмо:

«Дорогой коллега, — писал он, — обстоятельства заставляют меня вылететь немедленно, и поэтому я предлагаю вам встретиться уже в глубине необследованной области; а так как тамошние звезды не носят еще никаких названий, то даю вам совет для ориентировки: летите прямо, за голубым солнцем сверните влево, за следующим, оранжевым, вправо; там будут четыре планеты, и на третьей слева мы встретимся. Жду.

Преданный вам Тарантога».

Запасшись горючим, я помчался по указанному адресу. Путь продолжался с неделю; проникнув в необследованную область, я без труда разыскал нужные звезды и, строго придерживаясь указаний профессора, утром восьмого дня увидел условленную планету. Массивный этот шар покрыт словно мохнатым зеленым мехом, это гигантские тропические джунгли. Такое зрелище меня несколько смутило, ибо я не знал, как пускаться здесь на поиски Тарантоги; однако я рассчитывал на его изобретательность — и не просчитался. Летя прямо к планете, часов в 11 утра я увидел на ее северном полушарии некие необычайные начертания, от которых у меня дух захватило.

Я всегда твержу молодым, наивным астронавтам: не верьте, если кто-нибудь рассказывает вам, что увидел, подлетая к планете, написанное на ней название. Это только пошлый космический анекдот, но на этот раз именно так и было, ибо на фоне зеленых лесов явственно вырисовывалась надпись:

«Не мог ждать. Встреча на соседней планете. Тарантога».

Буквы были километровых размеров, иначе бы я их, конечно, не разглядел. Вне себя от изумления, не понимая, как сумел профессор вывести эту гигантскую надпись, я снизился и увидел, что линии букв представляют собою широкие полосы поваленных, поломанных деревьев, резко отличающихся от нетронутого фона.

Не разгадав загадки, я помчался согласно указанию к соседней планете, обитаемой и цивилизованной. Едва сев на космодроме, я начал расспрашивать о Тарантоге, но напрасно. Вместо него меня и на этот раз ожидало только письмо.

«Дорогой коллега, — писал профессор, — горячо извиняюсь за невольный обман, но в связи с не терпящим отлагательства семейным делом я должен немедленно вернуться домой. Дабы смягчить ваше разочарование, оставляю в конторе порта посылку, которую вы можете получить; в ней находятся плоды моих недельных исследований. Вас, конечно, интересует, каким образом я оставил для вас письменное сообщение на предыдущей планете. Мой способ был довольно прост. Эта планета переживает сейчас эпоху, соответствующую каменноугольной на Земле, и населена огромными ящерами, среди которых есть ужасные атлантозавры сорокаметровой длины. Высадившись на планете, я подкрался к большому стаду атлантозавров и дразнил их, пока они не кинулись на меня. Тогда я быстро побежал по лесу, с таким расчетом, чтобы путь моего бегства образовал контуры букв, а стадо, мчавшееся за мною, валило деревья полосой подряд. Таким образом получилась просека шириной в восемьдесят метров. Повторяю, это было просто, но несколько утомительно, так как мне пришлось пробежать свыше тридцати километров, да еще быстро.

Сердечно сожалею, что и на этот раз нам не удалось встретиться лично. Жму вашу доблестную руку, присовокупляя выражения высшего восхищения вашими талантами и отвагой».

Я взял в конторе предназначенную мне посылку, велел отвезти ее в отель, а сам отправился в город. Он представляет довольно любопытное зрелище. Планета вращается так быстро, что время суток изменяется с каждым часом. Вследствие этого возникает центробежная сила, так что свободно висящий отвес не перпендикулярен грунту, как на Земле, а образует с ним угол в сорок пять градусов. Все дома, стены, башни — словом, все постройки стоят с наклоном в сорок пять градусов, что представляет собою довольно странное для земного глаза зрелище. Дома по одну сторону улицы словно ложатся навзничь, по другую — нависают над ней. Жители планеты, чтобы не упасть, приспособились естественным путем так, что одна нога у них короче другой. Земному же человеку приходится одну ногу поджимать, что с течением времени надоедает и утомляет.

Едва придя в отель, я распаковал посылку. В ней были звуковой киноаппарат, катушки, пленки и письмо следующего содержания:

«Дорогой коллега!

Конечно, вы не забыли нашего телефонного разговора, когда вы были на Малой Медведице, а я — на Большой. Я говорил вам тогда, что предполагаю наличие существ, способных жить при высоких температурах на горячих, полужидких планетах и что я намерен провести исследования в этом направлении. Вот вам доказательства. Выбрав раскаленную планету, я подошел к ней в ракете на возможно меньшее расстояние и тогда опустил на длинном асбестовом шнуре огнеупорный киноаппарат и микрофон; таким способом мне удалось получить очень интересные снимки. Позволяю себе приложить к этому письму кое-какие образцы.

Преданный вам Тарантога».

Жажда знаний сжигала меня до того, что, едва окончив читать, я вложил пленку в аппарат, повесил на двери сорванную с кровати простыню и, погасив свет, включил проектор. Сначала на импровизированном экране мелькали только цветные пятна, доносились хриплые звуки и треск, словно от щелкающих в печи поленьев, но затем картина прояснилась.

Солнце заходило за горизонт. Поверхность океана трепетала, по ней перебегали маленькие синие огоньки. Пламенные облака бледнели, мрак сгущался. Проглянули первые слабые звезды. Молодой Кралош только что сошел со своего стержня, чтобы насладиться вечерней прогулкой после целого дня утомительных занятий. Он не спешил никуда; мерно шевеля жабрами, он с наслаждением вдыхал ароматные струи раскаленного аммиака. Кто-то приближался, едва виднеясь в сгущающемся сумраке. Кралош напряг мембрану, но когда неизвестный подошел ближе, юноша узнал в нем своего друга.

— Какой прекрасный вечер, не правда ли? — сказал Кралош.

Его друг переступил с одного пучка щупалец на другой, до половины высунулся из огня и ответил:

— Да, действительно чудесный. Нашатырь уродился в этом году замечательно, знаешь?

— Да, урожай обещает быть великолепным.

Кралош лениво заколыхался, перевернулся на брюхо и, вытаращив все свои глаза, поглядел на звезды.

— Знаешь, дорогой, — сказал он через минуту, — каждый раз, когда я смотрю в ночное небо, как сейчас, я не могу отделаться от мысли, что там, далеко-далеко, есть иные миры, похожие на наш, точно так же населенные разумными существами…

— Кто говорит здесь о разуме?… — раздалось поблизости. Оба юноши повернулись в ту сторону спиной, чтобы разглядеть подошедшего; они увидели сучковатую, но еще крепкую фигуру Фламента. Седой ученый приближался к ним, а будущее потомство, похожее на виноградные кисти, уже поднималось и выпускало первые ростки на его развесистых плечах.

— Я говорил о разумных существах, обитающих на других планетах, — ответил Кралош, топорща чешую в знак почтительного приветствия.

— Кралош говорит о разумных существах на других планетах? — возразил ученый. — Поглядите на него! На других планетах!! Ах, Кралош, Кралош! Что ты делаешь, юноша? Даешь волю фантазии? Конечно… одобряю… в такой прекрасный вечер можно… А правда, сильно похолодало, вы не чувствуете?

— Нет, — ответили оба юноши в один голос.

— Конечно, молодой огонь, я знаю. Однако сейчас стало едва восемьсот шестьдесят градусов, мне бы нужно было надеть плащ на двойной лаве. Ничего не поделаешь, старость… Так ты говоришь, — прибавил он, поворачиваясь к Кралошу, — что на других планетах есть разумные существа? И каковы же они, по-твоему?

— Точно знать этого нельзя, — ответил несмело юноша. — Я думаю, что они бывают разные. Не исключено также, что живые организмы могли бы образоваться и на более холодных планетах из вещества, называемого белком.

— От кого ты это слышал? — гневно воскликнул Фламент.

— От Имплоза. Это тот молодой студент-биолог, который…

— Молодой дурак, скажи лучше! — вспыхнул гневно Фламент. — Жизнь из белка! Живые белковые существа! И тебе не стыдно повторять такую чепуху в присутствии своего учителя? Вот плоды дерзости и неуважения, распространяющихся сейчас все шире! Знаешь, что нужно было бы сделать с твоим Имплозом? Обрызгать его водой, вот что!

— Но, уважаемый Фламент, — осмелился возразить друг Кралоша, — почему ты требуешь для Имплоза такой страшной казни? Не мог бы ты сам рассказать нам, как могут выглядеть существа на других планетах? И разве они не могли бы стоять вертикально и передвигаться на так называемых ногах?

— Кто тебе это сказал?

Кралош испуганно молчал.

— Имплоз, — прошептал его друг.

— А, да оставьте меня лучше в покое с вашим Имплозом и с его выдумками! — вскричал ученый. — Ноги! Вот уж, конечно! Как будто еще двадцать пять пламеней назад я не доказал вам математически, что живое существо, вставшее на две ноги, немедленно перевернется вверх тормашками, ибо оно слишком длинное! Я даже сделал соответствующую модель и схему, но что вы, лентяи, можете знать об этом? Как выглядят существа на других планетах? Я тебе не скажу, сообрази сам, научись мыслить! Прежде всего у них должны быть органы для усвоения аммиака, не так ли? А какой орган справится с этим лучше, чем жабры? И они должны двигаться в среде, умеренно теплой, умеренно плотной, как наша. Должны, верно? Вот видишь! А чем это делать, как не щупальцами? Так же должны быть устроены и органы мышления: глаза, чешуя, сяжки. И они должны быть подобны нам, Пятеричникам, не только по устройству тела, но и по общему образу жизни. Ибо известно, что пятерка — это основной элемент вашего семенного устройства, попробуй выдумай что-нибудь другое, мучь свое воображение сколько хочешь, и я тебе говорю, что останешься ни с чем! Да, для того чтобы основать семью, чтобы дать жизнь потомству, должны соединиться Дада, Гага, Мама, Фафа и Хаха. Ни к чему взаимная симпатия, ни к чему планы и мечты, если не хватит представителя хоть одного из этих пяти полов; однако такая ситуация иногда встречается в жизни и называется драмой четверки, или несчастной любовью. Так вот, ты видишь, что если рассуждать без малейшей предвзятости, если опираться только на научные факты и действовать холодно и объективно, то придешь к тому неоспоримому выводу, что всякое разумное существо должно быть подобно Пятеричнику… Ну, надеюсь, теперь-то я убедил вас?

ПУТЕШЕСТВИЕ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ И ПОСЛЕДНЕЕ

Пятнадцать лет прошло с той минуты, как я покинул Землю, и ностальгия мучила меня все сильнее; в конце концов я решил навестить родные края. Это решение я принял на Теропии, третьеразрядной планете в созвездии Кита. Однако, придя в ракетный порт, я увидел довольно большую группу путешественников, читающих в унылом молчании объявление на доске Бюро Космической Навигации. В объявлении говорилось о вторжении крупных метеоритных масс на ракетные пути; в ожидании благоприятной погоды я провел несколько дней среди товарищей по несчастью. Был среди них один молодой хвастун, рассказывавший всякому, кому только мог, различные истории о планетах, которые он якобы сам посетил. С первого же взгляда я убедился, что это самый обычный обманщик, и когда подвернулся мне случай, я изобличил его. Он имел нахальство рассказывать в моем присутствии о жителях планеты Борелии из звездного роя в Орионе; он говорил, что живут там чудовища величиною с гору, называемые Медлитами за неслыханную медлительность их жизненных процессов, вызванную низкой температурой и оледенелостью планеты.

— Представьте себе, — говорил он, — что когда в Египте царствовал Аменготеп Четвертый из Фиванской династии, на Борелии встретились два Медлита. Один из них спросил: «Что нового?» После этого были сооружены Пирамиды, Александр Македонский покорил Азию и дошел до Тихого океана; Греция была покорена Римом; образовалась Римская империя германского народа; шли крестовые походы; ислам боролся с христианством; кипели войны Алой и Белой Розы, Тридцатилетняя война, Столетняя война… а другой Медлит все еще не отвечал, и только когда немцы победили Францию под Седаном, борелианское чудовище ответило: «Ничего нового…» Так невероятно, неслыханно медленно протекает жизнь этих поразительных созданий; я могу сказать это спокойно, ибо сам их видел и исследовал.

Тут терпение у меня иссякло.

— То, что вы рассказали, — холодно произнес я — это низкая ложь.

Став центром всеобщего внимания, я объяснил:

— Александр Великий никогда не доходил до Тихого океана, ибо, как хорошо известно, вернулся с пути в 325 году до нашей эры.

Раздались рукоплескания, и с этой минуты обманщик был окружен всеобщим презрением.

Среди присутствующих находился старик с почтенной внешностью; приблизясь ко мне, он выразил мне признательность за столь энергичное выступление в защиту точности и истины, после чего представился мне как профессор Тарантога. Я безмерно обрадовался тому, что счастливый случай наконец-то свел нас вместе. С этой минуты и до конца пребывания на Теропии мы были неразлучны. В ученых беседах время пролетело незаметно. Профессор рассказал мне о своем пребывании у Горготов в системе Эридана, об исследованиях над Труванками, этими необычайными созданиями с Пантелюзы, самыми болтливыми растениями в космосе, показывал мне фотографии Одоленгов. Эти последние передвигаются не известным нигде больше способом, выворачивая при каждом шаге свое тело то налицо, то наизнанку. Я, в свою очередь, поделился с ним впечатлениями своего двухлетнего пребывания на Стредогенции: ее обитатели хоронят своих покойников в небе, а именно — запаковав в гробы соответствующей формы, выстреливают их на большой скорости в пространство; вся планета окружена роями гробниц, вращающихся вокруг нее на манер искусственных спутников, и это летающее кладбище очень затрудняет ракетную навигацию. В благодарность за эти сведения профессор дал мне оттиск своего еще не опубликованного труда о планете Меопсере и о живущих на ней разумных существах — Муциохах. Он так много рассказал мне о их просто необычайном сходстве с людьми, что мне очень захотелось навестить Меопсеру. Некоторое время я колебался, помня о своем решении вернуться на Землю, но в конце концов исследователь победил во мне человека. Когда прогнозы Бюро Космической Навигации указали на летную погоду, я сердечно простился с Тарантогой и начал готовиться к отлету. Запасшись всем необходимым, я купил в киоске близ порта карту той части неба, где находится Меопсера. К несчастью, новую карту мне достать не удалось, так что я купил подержанную. И рок захотел, чтобы именно окрестности Меопсеры на ней нельзя было разобрать, так как там проходил сгиб. Полагаясь на свою опытность, я начертил по линейке прямую в качестве курса и пустился в путь.

Перелет должен был тянуться довольно долго, так что я взял с собою побольше книг, чтобы проводить время за чтением; это были труды научного содержания, описания различных трансгалактических путешествий, теория космодромии, спортивная астронавтика и тому подобное. По мере чтения мое неудовольствие и претензии к авторам непрестанно возрастали; наконец, разгневанный их недобросовестностью, частыми ошибками, извращениями и даже обманами, я решил коренным образом изменить столь губительное положение вещей и, действуя со свойственной мне импульсивностью, немедленно уселся писать. Именно таким образом появились мои теперешние записки. Я писал четыре недели, днем и ночью, и даже когда меня одолевал сон, я не выпускал пера из руки. Я так погрузился в свою работу, пейзажи планет так ясно вставали у меня перед глазами, такая живая толпа образов окружала мой стол, толкая друг друга в нетерпении поскорее попасть на страницы рукописи, что я совершенно забыл, где нахожусь и куда лечу. Однажды ночью из короткого, но глубокого сна, в который я погрузился, склонив голову на груду исписанных листов, меня вырвало сильное сотрясение. Я вскочил и бросился к окну. Снаружи царила абсолютная тьма.

Я обследовал внутренность ракеты и, убедившись, что она не повреждена, заключил, что мимо нее скользнул какой-нибудь метеорит. Спать мне не хотелось, и я вернулся к работе. Я писал уж много часов, как вдруг заметил, что в ракете становится все светлее. Снова подошел я к окну, и каково же было мое изумление, когда я увидел обширные поля, покрытые пышной растительностью, и над ними небо, розовеющее зарею! Не колеблясь, я открыл шлюз. Небо все светлело, высоко в нем плыли облака, тихий ветерок шелестел в верхушках деревьев. Моя ракета с разгона врылась до половины в мягкий песчаный холм; таким образом я приземлился на Меопсере довольно неожиданно для себя самого. Улыбаясь, я покачал головой над собственной рассеянностью, спрятал рукописи в шкаф и, выйдя из ракеты, отправился искать обитателей этого неизвестного мне мира.

Миновав отлогий склон, поросший мелкими растениями, я попал на что-то, напоминавшее прямую как стрела, широкую дорогу. Я пошел по ней, наслаждаясь утренней свежестью. Разглядывая окрестности, я убедился, что профессор Тарантога несколько преувеличил: планета действительно похожа на Землю, но небо у нее бледное, не такое голубое. Облака тоже, казалось, имели непривычную, не встречающуюся на Земле форму.

Из-за поворота дороги появилось какое-то существо; когда мы достаточно приблизились друг к другу, я убедился, что с виду оно похоже на молодого мужчину и что Тарантога был прав. Мысленно отметив это, я подошел к встречному, слегка согнул колени, описал распростертыми руками круг, что является обычным приветствием в южных районах Галактики, и спросил, нахожусь ли я на Меопсере и имею ли удовольствие говорить с Муциохом. Существо сначала вытаращило глаза, потом отступило шага на два и отозвалось:

— Чего? Не понимаю!

Язык, на котором оно говорило, был мне знаком, но я никак не мог вспомнить, в каких областях неба им пользуются, — это и неудивительно для человека, владеющего, как я, наречиями почти трехсот галактических племен. Не помня, где говорят на этом языке, я все же мог им пользоваться, так что спросил, нахожусь ли я на Меопсере, и возобновил кругообразные движения рук, выражая этим свои дружеские намерения. В ответ на это туземец сначала немного попятился назад, потом вдруг повернулся и огромными прыжками умчался прочь; в одно мгновение он исчез из вида.

«Какой пугливый экземпляр», — подумал я, записал наблюдение и пошел дальше. Вскоре мне встретилось другое существо; оно тоже шло по дороге, было значительно меньше первого — очевидно, было еще незрелым, — катило перед собой какой-то деревянный раскрашенный круг, издавая громкие возгласы; вероятно, это было что-то вроде пения. Я заговорил с ним, как и с первым, — оно застыло на месте и ничего не ответило. Я возобновил вопрос и приветственные жесты. Тогда существо вдруг присело на корточки, сунуло меньшие из пальцев себе в ротовое отверстие, растянуло его до ушей, а свободными пальцами стало перебирать себе по лицу, словно играя на невидимом инструменте; а потом вдруг вскочило на ноги и убежало через поля, громко крича: «Мейд, мейд!» Слово «мейд», насколько я мог припомнить, означает что-то вроде безумного, и потому я записал, что на Меопсере сумасшедшие ходят свободно по общественным дорогам и о своем состоянии предостерегают прохожих возгласами; после этого я пустился дальше.

Несколькими километрами далее над небольшим прудком сидело на берегу существо, одетое в белую ткань с зелеными, голубыми, лиловыми и оранжевыми полосками. Орудием, похожим на удочку, оно ловило рыбу. Я осторожно приблизился к нему, стараясь движениями и позой выразить свои дружеские чувства, и еще раз спросил, нахожусь ли я на Меопсере. Существо пытливо поглядело на меня, потом ответило:

— Что это за шутки? Какая Меопсера? Это Мерка.

— Как? — переспросил я; такая планета была мне неизвестна.

— Мерка. Откуда ты взялся?

— Приехал недавно, — уклончиво ответил я, зная по опыту, как недоверчивы иногда бывают туземцы планет к незнакомым пришельцам. — А кто ты? — спросил я, в свою очередь.

— Я? Я здешний «док».

Я сел рядом с существом и начал расспрашивать его о различных вещах. Оно говорило так быстро и невнятно, что я не понял и половины, но все же допытался, что планета, на которую я опустился, действительно называется Мерка, что ее жители называют себя Мерканцами и что «док» означает профессию, сходную с лекарской.

Это третье существо оказалось очень любезным; за пригорком стоял его экипаж, и оно предложило подвезти меня до ближайшего селения, на что я охотно согласился. По пути док отвечал на мои расспросы, так что я приблизительно ориентировался в существующих на Мерке условиях. Мерканцы обладают высоко развитой цивилизацией; поблизости от Мерки вращаются многие другие миры, в частности Чайна и Раша; между этими последними и Меркой существует вражда. Вскоре беседа закончилась, так как мы достигли селения. Здесь док дал мне на память несколько платежных знаков планеты и, выполнив какие-то формальности, усадил меня в железную повозку, которая ехала в столицу, называемую Нюок. В кабине повозки уже находилось несколько существ. Одно из них, не очень молодой, плешивый самец, сидело напротив меня. Оно всю дорогу непрестанно говорило что-то, размахивая руками и брызгая на меня слюной; я терпеливо переносил это и внимательно прислушивался к речи, хотя ее невнятность сильно затрудняла меня. Я ловил только обрывки, но и из них узнал, что на Мерке живут существа различного цвета: черные, белые, красные и даже зеленые; об этом последнем факте меня информировала фраза лысого самца:

— Кто, мой партнер? Но он совершенно зеленый!

Самец рассказывал, что купается в богатстве, так как изобрел новый, очень сильный яд.

— Жечь и топить припасы, — говорил он, — это дорого и хлопотно, а с моим средством можно управиться за десять секунд; четверти кубика хватает на шесть мешков зерна или плодов; только побрызгать — и готово. Кто попробует съесть, околеет на месте.

Меня это так поразило, что я спросил, является ли уничтожение припасов у них спортом или народным обычаем.

Все взгляды обратились на меня, а самец, яростно размахивая руками, заговорил так крикливо, что я ничего не понял: он часто повторял слова «Раша» и «пропаганда», потом вспотел и задохнулся. Не желая раздражать этого воинственного самца, я умолк. Некоторое время царило молчание, потом беседа возобновилась. Появилось в ней новое слово «Эйбом». Из того, с каким почтением оно произносилось, я заключил, что это какое-то местное божество; чтут его в образе столба огня и дыма, нисходящего с небес. Мне это показалось аналогией ветхозаветного Иеговы, и я сделал соответствующую запись, а потом, когда упомянули что-то о человеческих жертвах, я записал, что предметом их религиозного культа является страшное, кровожадное божество, вроде вавилонского Ваала. Последнее очень меня встревожило, но я не показал вида.

Наконец за окном появились огромные, возносящиеся в небо башни: мы достигли Нюока. Станцию покрывал металлический навес. Тысячи машин гудели, шипели и свистели со всех сторон; целые потоки Мерканцсв выливались из непрестанно подъезжавших повозок и спешили к выходу. Я присоединился к ним; в толпе меня все время толкали и тискали; улица, на которой я очутился, была полна мчащихся экипажей и пеших толп. Не отошел я от станции и на триста шагов, как воздух разорвало пронзительное завывание сирен; в то же время все Мерканцы кинулись бежать, крича: «Эйбом, Эйбом!» Экипажи остановились, зато серединой улицы промчались с огромной скоростью другие, большие, раскрашенные красными и серебряными полосами, и из них раздавался могучий голос, призывавший поклоняться Эйбому, падая ниц. Это еще больше напомнило мне культ Ваала, свирепого медного идола, пустого внутри; как известно, жрецы говорили из его нутра с народом, требуя кровавых жертв. Улица совершенно опустела. Растерявшись, полный самых скверных предчувствий, я кинулся сначала в одну сторону, потом в другую. В нескольких сотнях шагов от меня остановилась на перекрестке большая повозка; четыре существа, одетые в черное, вытащили на мостовую высокий металлический цилиндр и подожгли его и содержимое. Тотчас же к небу извились огромные клубы черного дыма, заволакивая все окружающее. Поняв, что это жрецы ограждают место, куда, по их верованию, должен вступить Эйбом, и боясь оскорбить их религиозные чувства, я повергся ниц и в тревоге ожидал, что произойдет далее. Примерно через минуту я услышал протяжный вой сирены. Возле меня остановился длинный низкий экипаж; из него выскочило пятеро черных жрецов в масках. Главный из них закричал:

— Очень хорошо, вот так и нужно лежать по правилам!

Двое других с силой схватили меня за руки, подняли, и четвертый прикрепил мне на грудь маленький прямоугольник с какой-то надписью. Я пытался сопротивляться. Тогда пятый жрец, стоявший в стороне и наблюдавший всю сцену сквозь темные стекла маски, резко крикнул:

— Это труп, кладите его сразу!

— Я не труп! — отчаянно закричал я.

— Без глупостей, ложись сюда! — крикнул жрец.

Он дал знак подчиненным, которые силой повалили меня и привязали к чему-то вроде подставки из двух шестов и куска ткани. Понимая, что приходит моя последняя минута, я боролся, что было сил. Что-то хрустнуло у меня в руке, я ощутил сильную боль и перестал бороться. Жрецы подхватили подставку, подняли ее вместе со мною и всунули внутрь повозки. Некоторое время было тихо, потом я услышал поблизости возглас и шум борьбы: это хватали другую жертву. Через минуту в повозку всунули и поместили надо мной Мерканца, приведенного к неподвижности, как и я.

Потом старший жрец закричал:

— Один труп, один живой с ожогами третьей степени, в трехстах метров от нулевой точки! Поехали!

Повозка взвыла и помчалась бешено быстро. Я не мог выговорить ни слова; слезы выступили у меня на глазах при мысли, что я должен погибнуть так трагически. Наконец я окликнул своего товарища по несчастью, спрашивая, что теперь с нами будет.

— Ох, пропади оно пропадом, — ответил он. — Не меньше как полдня нас протаскают, предстоит нам целая церемония — мытье, купание… отвратительно!

Я задрожал. Сомнений не было: точно так же обращались с обреченными жертвами ацтеки.

— А… а очень нас будут мучить?… — спросил я.

— Достаточно. Со мной это случается уже второй раз за месяц; хоть бы грянул, наконец, этот гром! Свобода, пес ее возьми!

То, что этот Мерканец пережил уже одну церемонию жертвоприношения, несколько ободрило меня. Я хотел узнать, что с нами сделают, но боялся оскорбить его религиозные чувства, так что осторожно спросил, верующий ли он.

— Да, — ответил он, — а что?

— Ничего, — сказал я, — мне хотелось только узнать, что означает этот обряд на улице.

Он долго молчал, потом сказал удивленно:

— Вы что, с цепи сорвались? Или вы приезжий, из провинции?

— Да, — ответил я, — я из галактической провинции, приехал недавно, ваших обычаев не знаю, так что прошу не обижаться на мой вопрос. Верно ли, что Эйбом — это ваш бог, а нас предназначили ему в жертву?

Мерканец засмеялся, потом вдруг перестал и громко выругался.

— Шутник же вы, — сказал он, — но это сущая правда. Эйбом — наш бог, но нам его владычество уже боком выходит. Подумать только, — рассердился он, — именно меня должны были поймать, и это уже второй раз! Каждую неделю устраивают такое свинство, спокойно нельзя на улицу выйти, всюду сирены, паника, шум, проверки, можно с ума сойти! А в результате страх еще больше… Ну, приехали.

За окном что-то мигнуло, раскрылись большие ворота, и мы очутились во дворе огромного здания. Едва вынесли меня из повозки, как я закричал, что у меня повреждена рука; отчасти я надеялся, что это спасет меня от всесожжения, так как из истории мне помнилось, что варварские племена не приносят в жертву больных. Минут через пять меня привезли в темную комнату, где мною занялись три существа, с головы до ног одетые в белое; я понял, что это — жрецы борющегося с Эйбомом божества, так как они уверили меня, что ничего дурного со мною не случится. Я узнал, что у меня сломана кость. Мне наложили повязку, и вскоре, вымытый, остриженный наголо и умащенный каким-то сильно пахнущим маслом, я лежал в зале вместе с тридцатью Мерканцами. Все они отчаянно ругались. Как я понял, все они очутились здесь таким же образом, как и я. У одного была сломана ключица, у другого нога, третьего помяли при спуске к подземной железной дороге. Один пожилой Мерканец то и дело срывался с постели, крича, что оставил дома маленького ребенка и зажженный огонь, но уйти ему так и не позволили.

Потом появилось существо в белом, поправило мне подушку и сказало:

— Вы не беспокойтесь, у нас каждый раз бывает не меньше как десятка полтора таких случаев; прошлый месяц трех старушек затоптали насмерть. Теперь вы можете спать, только попрошу сказать свой адрес, чтобы мы знали, куда послать счет.

Не зная, что сказать, я отговорился головной болью. Оставшись один, я еще раз мысленно пробежал все необычайные события, какие мне пришлось пережить за столь короткое время; ничего подобного не случалось со мною ни на одной из тысячи планет, на которых я побывал. После обеда в зал вдруг ввалилось с дюжину рослых Мерканцев; они обступили кровати и начали расспрашивать нас о впечатлениях. Один из них, узнав, что я чужеземец, заинтересовался мною; мы задавали друг другу самые различные вопросы. Только от него я узнал, что то, что я принял за религиозный обряд, было лишь учебной атомной атакой.

— Что, вы воюете с другой планетой? — спросил я.

— Нет.

— Так зачем же такое ученье?

— Потому что нам угрожают.

— Ах, да, — вспомнил я слова дока. — Вам угрожает Раша, правда?

— Да.

— Ужасно! И Раша создала это оружие, верно?

— Нет, это мы его изобрели.

— Вот как? — удивился я. — Но Раша вам угрожает? А разве вы не можете как-нибудь договориться с нею? Например, договориться о запрещении применять такое оружие?

— Такое предложение уже было.

— Ну и что же?

— Было отвергнуто.

— Понимаю: Раша на него не согласилась?

— Нет, отвергли его мы.

— Почему?

— Потому что нам угрожают.

— Понимаю, — сказал я, подумав. — Раша уже использовала против кого-нибудь это оружие, и вы боитесь, что теперь…

— Нет, первыми применили его мы. Уничтожили два города у Джепов.

— Вот как? А теперь, наверно, Раша грозит, что применит его против вас?

— Нет, она говорит, что хочет мира.

— Мира?… Вот странно! — сказал я. — Погодите… вот теперь я, кажется, понял: она говорит, что хочет мира, а в то же время массово проводит в своих городах противоатомные ученья, так?

— Нет, — возразил Мерканец. — Я был там месяц назад, они не устраивают никаких учений.

— Не устраивают?

— Нет.

— Так зачем же вы их устраиваете?

— Потому что нам угрожают.

— Кто?

— Я уже говорил вам. Нам угрожает Раша.

— Как? — удивился я. — Должен признаться, что совсем этого не понимаю. Очевидно, логика, которой вы пользуетесь, отличается от земной.

Я заметил, что к нам некоторое время прислушивался один невысокий туземец, который при последних словах моего собеседника куда-то исчез. Когда все ушли, Мерканец, лежавший поблизости, сказал мне:

— Вы неосторожны: таких вещей у нас нельзя говорить, за них можно дорого поплатиться.

Не успел я ответить, как в зал вошли, громко стуча, четверо высоких Мерканцев, одетых в темно-синее. Они велели мне немедленно встать и следовать за ними. Появилось белое существо и пыталось защитить меня, говоря, что я болен, что у меня сломана рука, но это не помогло. Меня поспешно одели и отвели вниз, где меня уже ожидала большая черная повозка. Мы быстро помчались и через несколько минут были у цели. В здании, куда меня ввели, царило большое оживление. Через некоторое время меня втолкнули в светлую комнату. За столом там сидело четверо Мерканцев. Главный из них потребовал у меня документы. Просмотрев их, он весь затрясся, ударил кулаком по столу и крикнул:

— Вы Мерканец?

— Нет, — ответил я, — я человек.

— Вот я тебе покажу шутки! — рявкнул он, вскакивая. — Откуда ты явился?

— Приехал недавно…

— Приехал? Поймалась птичка! Сознаешься?

— В чем?… Что это значит? — вскричал я.

— Не виляй, это тебе не поможет. Так тебе атомная бомба не понравилась, да? Ты шпионил в пользу Раши?

— Но я никогда даже не был на этой планете! — вскричал я.

— Говорят тебе, не притворяйся сумасшедшим, а то пожалеешь, — зарычал главный. — Чего ты искал у нас, а?

— Я летел на Меопсеру, к Муциохам, а так как карта была потерта, то я по ошибке попал сюда, на Мерку…

— Ах ты, дрянь! — опять зарычал старший. Потом он вдруг успокоился и сказал: — Вот как посидишь немного, так у тебя пройдет охота шутить. Ты и сам знаешь, что это вовсе не Мерка, а только Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности в Соединенных Штатах. А ты сначала критикуешь нашу внешнюю политику, а потом корчишь из себя младенца? Не бойся, ты у меня запоешь. И не таких я обводил вокруг пальца.

В это мгновение у меня словно чешуя упала с глаз. С минуты встречи с первым туземцем меня мучило то, что я никак не могу припомнить, на что похож их язык. Теперь в голове у меня прояснилось: ну, конечно же, это был измененный, искаженный английский язык! Я стал жертвой ошибки, вызванной расхождениями в произношении: Мерка — это была Америка, Раша — Россия, Чайна — Китай, Эйбом — атомная бомба, и так далее…

Волосы встали у меня дыбом; никогда еще я не находился в столь затруднительном положении. Я предчувствовал, что судьба моя будет плачевной, и не ошибся, ибо слова эти я пишу в следственной тюрьме Нью-Йорка, где нахожусь уже четвертый месяц. Боюсь, что путешествие на Меопсеру придется на неопределенное время отложить…

ЭДИП

(перевод Р. Нудельмана)

Погладив холеные седые бакенбарды, профессор Коулмэн взглянул на переполненный зал сквозь толстые стекла своих очков.

— Уважаемые коллеги! Как известно, в нашей стране вот уже семь лет проводится проверка лояльности граждан. На первом этапе мы ограничивались выявлением коммунистов и их сторонников. На следующем этапе сфера проверки расширилась благодаря тому, что Верховный Прокурор Соединенных Штатов опубликовал список 673 антиамериканских организаций. Таким образом, в прошлом году 821 комиссия заслушала показания 4,5 миллиона граждан, а общая стоимость этой процедуры составила 28 миллионов долларов. Дальнейшие исследования показали однако, что нельзя ограничиться и такими масштабами проверки, так как антиамериканские настроения возникают у многих людей, не связанных с подрывными элементами, так сказать, возникают сами собой.

Но по мере увеличения количества проверяемых лиц должно расти количество проверяющих, а где взять уверенность, что среди них не окажется лица со скрытыми подрывными наклонностями? Для научного анализа этого вопроса ФБР создало психологическую лабораторию, руководителем которой я имею честь быть.

Мы разработали подробную систему проверки лояльности, пригодную для всего американского народа. Дело обстоит следующим образом: личность с подозрительными наклонностями, оказавшись перед комиссией, конечно, старается скрыть свои убеждения, и потому прямой вопрос: «Думаете ли вы силой низвергнуть правительство США?» — не ведет к цели. Более того, нам удалось установить, что подозреваемый часто сам не отдает себе отчета в своих подрывных намерениях, ибо они таятся в глубине его души. Мы, однако, доказали, что тайные подрывные мысли существуют не сами по себе, а связаны с иными мыслями, на первый взгляд совершенно невинными. Выявление такой мысли, связанной с неосознанными антиамериканскими настроениями, конечно, не означает доказательства вины, но чем больше таких мыслей будет выявлено, тем больше оснований думать, что перед нами подозрительная личность.

После длительного экспериментирования мы составили список из 3265 вопросов, отредактированных таким образом, что они не возбуждают в проверяемом ни малейших подозрений, что позволяет получить правдивые ответы. Во избежание субъективности и в целях соблюдения справедливости мы создали специальную машину для проверки лояльности, электронный мозг нового типа — Электронный Детектор Идей Подозрительных, в сокращении ЭДИП. Подозреваемую личность мы помещаем в кабину, и ЭДИП приступает к проверке. Вот примерные вопросы:

Есть ли у тебя дома пластинки Поля Робсона?

Считаешь ли ты, что при переливании крови можно мешать негритянскую кровь с кровью белого?

Любишь ли ты русский борщ?

Читаешь ли ты толстые романы?

Джентльмены, все это вопросы, на которые в 80,1 процента отвечают «да» люди с подрывными наклонностями.

А вот другой вопрос:

Что такое атомная бомба?

Лояльные люди отвечают, что это средство защиты западной цивилизации. О человеке же, который говорит, что это орудие массового уничтожения, в 87,9 процента случаев можно утверждать, что у него имеется скрытое стремление к ниспровержению нашего строя. Вот серия связанных между собой вопросов:

Любишь ли ты птиц?

Любишь ли ты голубой цвет?

Любишь ли ты голубей?

Джентльмены, обратите внимание на расположение вопросов. Даже если подрывной элемент, догадавшись о политическом смысле последнего вопроса, ответит «нет», то, если он ответил «да» на предыдущие два вопроса, он тем самым доказал свои подрывные намерения.

Машина одновременно оценивает ответы в очках со знаком плюс или минус. Если проверяемый с удовольствием просматривал роман Л. Толстого у соседей — минус одно очко, если взял эту книгу в библиотеке — минус два, если купил — минус четыре. Кстати отмечу, что в ходе эксперимента мы выявили разлагающее влияние так называемой художественной литературы, особенно европейской, а также установили, что чтение комиксов оказывает благотворное воздействие на лояльность граждан.

После полуторачасового допроса ЭДИП немедленно выдает готовый расчет, показывающий лояльность или нелояльность данного лица.

Но это не все. Наша машина не механизированный бухгалтер, а Механизированный Судья. Она задает также вопросы другого рода, непосредственно касающиеся данного подозреваемого лица. Мы знакомим ЭДИПа со всеми отягчающими обстоятельствами, содержащимися в деле. К примеру, допустим, что речь идет об ученом, который год тому назад развлекался с двумя приятелями в баре. Тогда индивидуальная серия вопросов будет звучать так:

— Что вы делали 29 апреля 1952 года в 19:18?

Если обвиняемый ответит, что не помнит, он увеличит подозрения против себя на одно очко, и машина сообщает ему:

— Вы были в «Солнечном баре». Почему вы не хотели этого сказать?

Чаще всего ссылаются на забывчивость. За это следует еще минус одно очко. Машина спрашивает, с кем он говорил. Если обвиняемый не помнит и этого, еще минус очко. Следует вопрос: а известно ли ему, что эти люди красные? За ответ «нет» следует минус три очка.

Голос из зала:

— А если он и впрямь не знает?

— Лояльный гражданин всегда знает, с кем встречается, — таков его долг по отношению к государству. Но даже если он не знает, то согласно статистике он все равно внушает серьезные подозрения.

Как я уже сказал, количество вопросов составляет 3265. Это количество, к сожалению, не позволяет все-таки дать гарантию лояльности в 100 процентах случаев. Гарантия составляет только 99,861 процента. Но мы, ученые самой цивилизованной страны мира, не хотели подвергать проверяемых даже такому маленькому риску несправедливости, как один на 19500 случаев. Может быть, в какой-нибудь тоталитарной стране такую машину и сочли бы совершенной, но у нас, джентльмены, дело обстоит иначе. Мы, защитники западной цивилизации, думаем, что нужно устранить даже такую маленькую вероятность ошибки. Мы показали, что при числе вопросов 8767339 эта вероятность практически равна нулю.

Голос из зала:

— Доказали на опыте?

— Да, на опыте. Один из наших сотрудников, доктор Хаас, добровольно подвергся полному исследованию, а так как оно должно быть непрерывным, то он допрашивался в течение 29 часов. Герой науки, доктор Хаас, к сожалению, потерял сознание к концу допроса. Поэтому мы решили заменить эти дополнительные вопросы иным усовершенствованием — так называемой системой поощрений и наказаний.

Оно состоит в том, что, если допрашиваемый путается в показаниях и сам себе противоречит, он после предварительного предупреждения получает удар электрическим током — неприятный, но неопасный для жизни. Если он отвечает хорошо, то через десять минут получает папиросу, через двадцать — жевательную резинку, а через час — стакан кока-колы.

Голос из зала:

— Что значит — хорошо отвечает?

— Это проверяется специальными устройствами, измеряющими частоту пульса, влажность кожи, напряжение мускулов и изменения тембра голоса. Совершенно очевидно, что лояльный гражданин, не имеющий причин волноваться, не потеет и не дрожит. Наши конструкторы оборудовали кабину климатизационным устройством, изменяющим температуру. Таким образом, эта усовершенствованная машина для проверки лояльности…

Голос из зала:

— А кто проверял лояльность самой машины? (Смех.)

— Это важная проблема, и я не понимаю тех, кто смеется. Наш аппарат измеряет лояльность в единицах тысячеградусной шкалы. Каждое научное измерение предполагает наличие соответствующего эталона. С целью получить эталон для ЭДИПа мы обратились к пятидесяти выдающимся гражданам США. Каждый из них в часовой беседе с ЭДИПом широко высказался по философским, политическим, экономическим и культурным вопросам. Машина записала эти высказывания на перфоленте, являющейся ее органом памяти. Это и есть эталон, с которым сравниваются показания подозреваемых.

Голос из зала:

— Нельзя ли узнать, какие были высказаны взгляды?

— Пожалуйста, это не тайна. Вот некоторые определения понятия свободы: «Свобода — высшая привилегия каждого американского гражданина». «Из всех видов свободы высшая — это свобода частной инициативы».

Вот примеры определений коммунизма:

«Коммунизм — это болезнь на фоне подавленного Эдипова комплекса и связанной с этим ненависти к родному отцу, место которого в более зрелом возрасте занимает предприниматель или фабрикант».

«Коммунизм — это раздутое семантическое недоразумение».

«Коммунизм? Это ужасно».

Как видите, уважаемые коллеги, эталон ЭДИПа не имеет ничего общего с каким-нибудь тоталитарным монодеизмом, а дает широкую шкалу взглядов, отражающих свободу общественного мнения.

Голос из зала:

— В какой стадии находится производство?

— Уже сейчас 500 машин передано ФБР во всех крупных городах. Но недалек тот день, когда в каждом населенном пункте будет находиться такое количество наших ЭДИПов, что можно будет подвергнуть проверке весь американский народ дважды, а то и трижды в год.

Наш ЭДИП выносит также приговоры, причем Верховный Суд постановил, что они не подлежат обжалованию. Тем самым Верховный Суд полностью отдал должное подлинно научному методу автоматизированного определения справедливости…

По окончании годичной конференции общества инженеров-электроников в больших залах отеля «Империаль» был дан прощальный банкет. После ужина 320 участников конференции заполнили все этажи и коридоры отеля. В залах звучали разговоры, смех, доносился звон бокалов, аплодисменты. В курительной комнате, куда едва проникал отдаленный шум веселья, несколько мужчин вели негромкую беседу. Профессор Коулмэн, соблазнившись тишиной и уютом этого уголка, сидел в мягком кресле, курил сигару, потягивал из бокала и слушал одного из гостей, остряка и фантазера, который рисовал перед собравшимися юмористическую картину грядущего бунта электронных машин. Разговор перешел на проверку лояльности, заговорили об анонимных доносах, ложных обвинениях, несправедливых решениях, которые, случалось, ломали карьеру ученого или молодого инженера. Глотнув из бокала, Коулмэн, до сих пор молчавший, возразил:

— Джентльмены, отныне такие трагические ошибки исключены. Наступает эра механизированной Фемиды, и скоро можно будет ликвидировать все отделения ФБР, потому что ФБР станет совершенно ненужным. Новый способ определения справедливости станет достоянием всего американского общества. Лояльный гражданин, на которого падет тень подозрения, выйдет из кабины ЭДИПа, увенчанный ореолом невинности, ибо, как сказано в Писании… — но что сказано в Писании, профессор Коулмэн так и не договорил: от выпитого вина голова у него закружилась, язык стал заплетаться, и он, внезапно замолчав, упал в кресло. Дальнейшее он помнил плохо. Ему чудилось, что он еще что-то кричал, с кем-то целовался, потом он чувствовал, что кто-то энергично тянул его за воротник, ощутил холод осенней ночи, услышал шум автомобильного мотора, ему как будто что-то говорили. Что — он не понимал. Внезапно он оказался в каком-то непонятном помещении, хотел осмотреться, но тут же почувствовал сильное головокружение, упал на что-то твердое и тут же провалился в глубокий сон.

Он проснулся оттого, что его сильно трясли. Он открыл глаза и обнаружил, что лежит на нарах в небольшой комнате без окон. Вместо дверей Коулмэн увидел поднимавшуюся от пола до потолка решетку. Над профессором стоял плотный мужчина в мундире и фуражке.

— Ну что, проснулся? — спросил он, не переставая жевать резинку. — Тогда пошли!

— Что это… где я? — прохрипел Коулмэн. Голова у него раскалывалась, пересохший язык едва ворочался во рту.

— Пошли, пошли, все узнаешь! — буркнул мужчина в мундире и так профессионально ловко дернул его за плечо, что Коулмэн мгновенно оказался на ногах. По длинному мрачному коридору его провели в маленькую комнату ожидания с деревянными скамьями вдоль стен. Через минуту дверь открылась. Коулмэн заморгал, ослепленный ярким светом. Он оказался в большой, залитой солнцем комнате перед столом, за которым сидел человек в очках.

— Фамилия? — спросил он, оторвавшись от бумаг.

— Коулмэн, профессор Коулмэн… — начал ученый. — Простите… мистер… что это все, наконец, означает? Как я сюда попал?

— Здесь я спрашиваю, — сухо прервал его мужчина за столом. — Не являетесь ли вы коммунистом?

— Что? Я?! — взвизгнул профессор. — Это какое-то недоразумение… Прошу вас… я работаю… я руковожу лабораторией пси…

— Вас никто не спрашивает, где вы работаете, — резко оборвал его мужчина в очках. — Вы не хотите сознаться? Отлично. Молчать! — добавил он таким тоном, что Коулмэн едва не задохнулся от неожиданности. Человек за столом нажал кнопку. Вошел тюремщик, сопровождавший профессора.

— На допрос! — пробурчал ему человек в очках. Через минуту Коулмэн, бледный, как упырь, был водворен в маленькую кабинку.

— ЭДИП! — едва выговорил он с величайшим изумлением. Двери с треском закрылись за ним, ручки автомата толкнули его в обитое пробкой кресло, перед глазами в темноте зажглась надпись: «Тебе будут задаваться вопросы. Ты должен отвечать на них добровольно и исчерпывающе. Если будешь лгать, получишь наказание. Если будешь говорить правду, будешь награжден». Микрофон щелкнул, сделалось несколько светлей, и допрос начался.

Коулмэн отвечал, стараясь одновременно — но тщетно! — побороть легкую хрипотцу (минус одно очко).

— Читаешь ли газеты?

— Да.

— Любишь танцевать?

— Да.

— Держишь дома фотографии кинозвезд?

— Да.

— Есть ли у тебя фотографии людей с бородами?

— Нет.

— О чем ты говоришь с молодыми девушками?

— О веселых фильмах.

— Любишь ли серьезную музыку?

— Нет.

— Любишь ли джаз?

— Да.

— Много ли думаешь?

— Нет.

— Бывают ли у тебя сны, в которых фигурируют в основном нервные люди?

— Нет. Мне вообще ничего не снится.

— Что ты любишь делать больше всего?

— Делать бизнес.

До сих пор все шло великолепно. Профессор успокоился и находил даже определенное удовлетворение в этом молниеносном состязании. Незаметная саркастическая усмешка искривила его губы, ибо он, разумеется, и не помышлял отвечать согласно с истиной: ведь он великолепно помнил, какие ответы оцениваются наивысшим баллом, и именно эти ответы он бросал с холодной решительностью, но не очень поспешно, потому что при окончательном подсчете результатов имело значение и время реакции на вопрос. Внезапно быстрый обмен ответами и вопросами был прерван:

— Где был 27 января 1953 года в 23:35?

Коулмэн начал рыться поспешно в памяти, но никак не мог ничего припомнить.

— Я… я… взгляну в календарь… — пробормотал он, стараясь добраться до жилетного кармана, но покрытый резиной стальной держатель мягко, но непреклонно помешал ему в этом.

— Говори, где был 27 января 1953 в 23:35? — повторила машина низким голосом, в котором как будто зазвучала металлическая нота.

— Был… я… я не помню… Это было… — почти выкрикнул профессор.

— Это было вчера. Ты что, рассеянный?

— Нет!

— Что ты делал 27 января 1953 года в 23:35?

— Читал доклад… доклад на конференции электроников…

— Не выкручивайся! — басом прогудела машина, и Коулмэн покрылся гусиной кожей. — В 23:35 доклад давно уже был окончен. Ты разговаривал в курительной с несколькими людьми. Кто были эти люди?

— Э… коллеги… инженеры… ученые…

— Не выкручивайся. Кто они с точки зрения политической? Это были красные?

— Нет!!!

— Откуда ты знаешь, что нет?

Коулмэн молчал.

— Не знаешь, а говоришь, что нет! Значит, лжешь. Получаешь предупреждение. В следующий раз будешь наказан. О чем вы говорили?

— О тебе.

— Не выкручивайся. Что это такое — «о тебе»? О каком «тебе»? Говори — иначе наказание.

— Боже мой, — простонал Коулмэн («Минус шесть очков», — промелькнуло у него в уме: обращение к богу указывает на страх, возникающий при нечистой совести). — Говорили об ЭДИПе, то есть о тебе… о машине для допроса, для проверки лояльности…

— По какому праву ты говорил о государственных тайнах?

— Но ведь… но ведь это я тебя создал… я тебя сконструировал!.. — в отчаянии воскликнул Коулмэн, сознавая в то же время, что машина не поймет этих слов.

— Ты произносишь фразы, лишенные смысла. Не выкручивайся. О чем говорил в 23:35?

— Но я ведь сказал — о тебе!

— О чем еще?

— Больше ни о чем. Ой!!! — вскрикнул Коулмэн, стараясь вскочить, потому что в эту секунду удар электрического тока прожег его от пальцев ног до бедра. Но мягкие лапы держателей энергично прижали его к креслу.

— Видишь, как плохо лгать? — отеческим тоном сказал микрофон. — Говори правду, иначе будешь наказан. О чем ты говорил с этими людьми 23 января 1953 года в 23:35?

— Не… не помню… — еще выговорил Коулмэн.

— Почему не помнишь? Ты умственно больной?

— Нет! Нет! Просто… просто это была товарищеская беседа, мы говорили… так, без всякой связи… о разных вещах… пили вино…

— Ты хочешь этим сказать, что ты был пьян и поэтому ничего не помнишь?

«Опьянение — минус семь очков!» — молнией сверкнуло в памяти Коулмэна, и он растерянно воскликнул:

— Я не был пьян!!!

— Почему же не помнишь?

— У меня болит голова… Я не могу собраться с мыслями…

— Несобранность — это значит рассеянность, не так ли?

— Ну да, но я… Ой!!!

— Не лги, — сказал микрофон. — Видишь, как плохо лгать? Только что ты сказал, что совсем не рассеянный. Ты говорил этим людям, что нужно ликвидировать ФБР. Признаешься?

— Я говорил… но… не в подрывном смысле… наоборот…

— Что значит «наоборот»?

— Я говорил, что если ввести повсеместно машины для проверки лояльности, то не нужны будут люди для допросов, значит, ФБР не… того… не совсем… не будет так уж необходимо…

— Значит, ты говорил, что ФБР не будет «так необходимо»? Почему не будет необходимо? Может быть, потому, что изменится строй?

— Нет! Нет! Строй не изменится!

— Ах, не изменится… — почти ласково проговорила машина и внезапно: — Любишь птиц?

— Нет! — крикнул Коулмэн.

— Любишь голубой цвет?

— Нет!

— Любишь голубей?

— Нет! Я не терплю голубей!!! — заверещал ученый. Он потел все отчаянней, становился все более мокрым. Испаряющийся пот попадал в чувствительные гидрометры, за это полагались штрафные очки.

— Ты говорил, что нужно ликвидировать ФБР?

— Я говорил в хорошем смысле! Я лояльно говорил!

— Не выкручивайся. Отвечай точно на вопрос: говорил, что нужно ликвидировать ФБР или нет?

— Я не хотел… Ай!!!

— Перестань лгать. А что ты имел в виду, когда говорил: «Новый способ определения справедливости станет достоянием американского общества».

— Это мог только этот скотина кельнер!!! — завопил Коулмэн, дрожа от отчаяния и злости. Специальные устройства под креслом непрерывно регистрировали эту дрожь, добавляя за нее все новые штрафные очки.

— Почему бросаешь тень на лояльного обывателя? Заботься лучше о себе, правдиво отвечая на вопросы. Какой это должен быть новый способ?

— Я имел в виду автоматизированный… — начал Коулмэн, но, сообразив, что машина этого не поймет, ибо среди сформулированных для нее понятий ничего не было об автоматической Фемиде, поспешно поправился: — Я имел в виду всеобщую, американскую, демократическую справедливость…

— А почему ты противопоставляешь будущее настоящему? Разве теперь у нас нет всеобщей, американской, демократической справедливости?

— Есть! Есть!!

— А что же должно быть в будущем?

— Не знаю! Будет то, что есть! Нет, будет то, что сочтет нужным наше дорогое правительство и уважаемые тресты и монополии!

— А почему, говоря это, ты дрожишь и потеешь?

— Тут очень жарко… — простонал Коулмэн. В ту же секунду щелкнул выключатель и с потолка на него обрушилась струя холодного как лед, воздуха. Он застучал зубами.

«Спасите!» — хотелось ему закричать, но он только тщетно извивался в стальном объятии держателей. В это мгновение он вспомнил о контакте 67 Альфа. Если попробовать осторожненько нагнуться, просунуться под переднюю стенку машины — может быть, ему посчастливилось бы вытащить этот контакт из гнезда и вставить наоборот… Тогда все минусы будут пересчитаны на плюсы…

Дрожа от страха и нетерпения, Коулмэн, как уж, начал выскальзывать из охвативших его рукоятей, насколько это было возможно. Пальцы его уже нащупали холодную поверхность металла. Внезапно раздался громкий щелчок, двери распахнулись, и два стражника в мундирах ворвались в кабину.

Коулмэна в угрюмом молчании дотащили до камеры. Передавая его тюремщику, высокий стражник сказал, не переставая жевать:

— Мэтью, следи за этим типом, это не просто подрывной элемент, он машину сломать хотел. Представляешь, парень?

— Понятно, — флегматично ответил Мэтью. — Ученые — это самое дерьмо…

— Мало что ученый! Я тебе говорю, это шпион или еще хуже.

— Может, его еще раз проверить?

— Ладно, потом. Ему настукало почти четыреста минусов, представляешь, парень? И такие вот типы преподают в этих, как их там… универках…

— Самое время их всех прикончить, — подтвердил тюремщик и чмокнул так, что жевательная резинка отклеилась от нёба. Аккуратно вжевывая ее вновь, он испытующе посмотрел на ученого и взял его железной хваткой за плечо.

— Ты, большевик… чего трясешься? Уже все! Сколько ему вляпали? — обернулся он к стражникам.

— Чепухой отделался, восемь лет.

— Ну ты, старая обезьяна, — заорал тюремщик, звякнул ключом, ногой оттолкнул решетку и двинул профессора по затылку.

Коулмэн с глухим стоном рухнул на каменный пол.

Существуете ли вы, мистер Джонс?

(перевод К. Березовской)

Судья. Суд приступает к рассмотрению дела «„Сайбернетикс компани“ против Гарри Джонса». Присутствуют ли обе стороны?

Адвокат. Да, господин судья.

Судья. Вы выступаете от имени?..

Адвокат. Я юрисконсульт фирмы «Сайбернетикс компани», господин судья.

Судья. Где же ответчик?

Джонс. Здесь, господин судья.

Судья. Ваше имя, фамилия?..

Джонс. К вашим услугам, господин судья. Джонс Гарри. Родился 6 апреля 1917 года в Нью-Йорке.

Адвокат. Разрешите, господин судья, по существу вопроса. Ответчик говорит неправду: он вообще не родился.

Джонс. Пожалуйста, вот моя метрика. А в зале находится мой брат, который…

Адвокат. Это совсем не ваша метрика, а указанное лицо не является вашим братом.

Джонс. Чьим же? Интересно, чьим? Может быть, вашим?

Судья. Тише! Одну минутку, господин юрисконсульт. Итак, мистер Джонс?

Джонс. У моего покойного отца, Лексигтона Джонса, была авторемонтная мастерская, и он привил мне любовь к этой профессии. В семнадцатилетнем возрасте я впервые принял участие в автомобильных гонках. С тех пор я стартовал как профессионал восемьдесят семь раз и завоевал шестнадцать раз первое место, двадцать один — второе…

Судья. Благодарю вас, эти подробности к делу не относятся.

Джонс. Три золотых кубка, три золотых кубка.

Судья. Достаточно, благодарю вас.

Джонс. И серебряный венок.

Судья. Прошу прекратить! Есть ли у вас защитник?

Джонс. Нет. Я сам буду защищать себя. Мое дело ясно как божий день.

Судья. Знаете ли вы, мистер Джонс, какой иск предъявляет вам «Сайбернетикс компани»?

Джонс. Знаю. Я пал жертвой бесчестной деятельности коварных акул…

Судья. Благодарю вас. Господин юрисконсульт Дженкинс, можете ли вы изложить суду содержание иска?

Адвокат. Да, господин судья. Два года тому назад с ответчиком, принимавшим участие в автомобильных гонках под Чикаго, произошел несчастный случай. Ему отняли ногу. Тогда он обратился в нашу фирму. Как известно, «Сайбернетикс компани» изготовляет протезы рук, ног, искусственные почки, сердца и другие органы. Ответчик купил в рассрочку протез левой ноги, уплатив первый взнос. Четыре месяца спустя он обратился к нам снова, заказав на этот раз протезы обеих рук, грудной клетки и шеи.

Джонс. Ложь! Шею — весной, после автогонки по горной местности.

Судья. Будьте добры, не перебивайте.

Адвокат. После этой второй по счету сделки задолженность ответчика фирме составила 2967 долларов. Через пять месяцев к нам обратился от имени ответчика его брат. Ответчик находился тогда в больнице Монте-Роза под Нью-Йорком. По новому заказу фирма после получения задатка выслала ответчику ряд протезов, подробный перечень которых приложен к делу. В нем, в частности, указан заменяющий полушария головного мозга электронный мозг марки «Гениак» стоимостью 26500 долларов. Я обращаю внимание высокого суда на тот факт, что ответчик заказал у нас одну из лучших, наиболее совершенных моделей «Гениака» со стальными лампами, аппаратурой для цветных сновидений, горефильтром и печалеглушителем, хотя это в значительной степени превышало финансовые возможности мистера Джонса.

Джонс. О, конечно, вы бы предпочли, чтобы я удовлетворился вашим серийным мозгом!

Судья. Прошу не мешать!

Адвокат. О том, что ответчик действовал сознательно и совсем не намерен был уплатить фирме за приобретенные вещи, свидетельствует тот факт, что он заказал у нас не обыкновенный, а специальный протез руки с вмонтированными швейцарскими часами марки «Шаффхаузен» на восемнадцати камнях. Когда долг ответчика возрос до 29863 долларов, мы потребовали возвратить фирме все ранее приобретенные протезы. Однако суд штата отклонил нашу жалобу, мотивируя это тем, что, лишив ответчика протезов, мы тем самым отнимем у него возможность дальнейшего существования, ибо следует заметить, что к этому времени от бывшего мистера Джонса осталось всего лишь одно полушарие головного мозга.

Джонс. Что значит, от «бывшего Джонса»?! Уж не премирует ли вас, адвокатишка, фирма за оскорбления?

Судья. Прошу не мешать! Мистер Джонс, если вы будете оскорблять истца, я оштрафую вас.

Джонс. Но ведь это он меня оскорбляет!

Адвокат. При всем этом ответчик, имея такую задолженность, протезированный с головы до ног фирмой «Сайбернетикс компани», которая отнеслась к нему столь сердечно и беспрекословно исполняла малейшее его желание, публично поносил наши изделия, жалуясь на их плохое качество. Это, однако, не помешало ему три месяца спустя снова обратиться к нам. Он жаловался на недомогание и боли, которые, как определили наши эксперты, были вызваны тем, что старое полушарие головного мозга плохо себя чувствовало в новом, так сказать, протезном окружении.

Руководствуясь высокими принципами гуманизма, фирма и на этот раз удовлетворила просьбу ответчика и согласилась полностью «гениализировать» его, то есть заменить его собственную, старую часть мозга подобным же аппаратом-близнецом марки «Гениак». В счет этого нового кредита ответчик выдал нам вексели на сумму 26950 долларов, по которым уплатил нам всего лишь 232 доллара 18 центов. При таком положении… Высокий суд, ответчик умышленно мешает мне говорить, заглушая мою речь каким-то шипением, чириканием и скрежетом. Прошу вас, успокойте его!

Судья. Мистер Джонс…

Джонс. Это не я, а мой «Гениак». Он всегда так ведет себя, когда я напряженно думаю. Должен ли я отвечать за «Сайбернетикс компани»? Высокий суд обязан привлечь в данном случае к ответственности председателя Доневена за бракодельство!

Адвокат. При таком положении вещей фирма просит признать за ней полное право собственности на изготовленного ею и присутствующего здесь в зале самозваного набора протезов, незаконно выдающего себя за Гарри Джонса.

Джонс. Что за наглость! А где же, по-вашему, Джонс, если не здесь?!

Адвокат. Здесь, в судебном зале, нет никакого Джонса, так как бренные останки этого известного чемпиона покоятся на различных автострадах Америки. Таким образом, если мы выиграем дело, то никто не пострадает от этого, так как фирме будет передано то, что ей законно принадлежит, начиная с нейлоновой оболочки и кончая последним винтиком!

Джонс. Этого еще не хватало! Они хотят разобрать меня на части, на отдельные протезы!

Председатель Доневен. Не ваше дело, что мы сделаем со своей собственностью!

Судья. Господин председатель, будьте любезны, не перебивайте! Благодарю вас, господин юрисконсульт. Что вы хотите сказать, мистер Джонс?

Адвокат. Господин судья, я хотел еще заметить по существу, что ответчик фактически является не ответчиком, а своего рода неодушевленным предметом, утверждающим, что он это он. Однако в действительности, поскольку он не существует…

Джонс. Подойдите-ка ко мне поближе, вы убедитесь, существую ли я.

Судья. Да… гм, это на самом деле очень, очень странный случай. Гм! Господин юрисконсульт, вопрос о том, существует или нет ответчик, я оставляю открытым до тех пор, пока суд не вынесет решения, так как в противном случае это очень осложнило бы нормальное судопроизводство. Мистер Джонс, предоставляю вам слово.

Джонс. Высокий суд и вы, граждане Соединенных Штатов, являющиеся свидетелями бесчестных действий крупного концерна, направленных на подавление свободной, мыслящей личности…

Судья. Я прошу вас, обращайтесь только к суду. Вы не на митинге.

Джонс. Верно, господин судья. Дело было так: я действительно приобрел в фирме «Сайбернетикс компани» несколько протезов…

Председатель Доневен. Несколько протезов! Это мне нравится!

Джонс. Высокий суд, призовите, пожалуйста, к порядку этого господина. Так вот, я купил эти протезы. Не буду уже говорить о том, каковы они. Не буду говорить о том, что все время, хожу ли я, сижу ли, ем или сплю, в голове у меня такой шум, что я вынужден был даже переселиться в другую комнату, чтобы не будить ночью брата. Что из-за этих разрекламированных «Гениаков», переделанных из негодных к употреблению счетных машин, меня теперь преследует мания счета: я беспрерывно считаю, будь то заборы, кошки, столбы, прохожие или еще бог знает что. Я не буду распространяться на этот счет, во всяком случае, я был намерен уплатить все мои долги. Однако деньги я мог бы получить в том случае, если бы выиграл на гонках. Между тем я был в плохой форме, впал в уныние, потерял голову…

Адвокат. Ответчик сам признает, что потерял голову! Прошу суд обратить внимание на данное обстоятельство!

Джонс. Не перебивайте меня, пожалуйста! Я сказал это в другом смысле. Я потерял голову и начал играть на бирже, проигрался, и мне пришлось занять деньги. При всем том я чувствовал себя прескверно. В левой ноге все время покалывало, из глаз сыпались искры, мне снились какие-то идиотские сны о швейных, чулочных и трикотажных машинах. Я лечился у психоаналитиков, которые нашли у меня комплекс Эдипа, так как моя мать шила на швейной машине, когда я был ребенком. Как раз в это время, когда я уже совершенно ослабел, фирма начала таскать меня по судам. Об этом писали в газетах. В результате этой злобной клеветы община методистов (я методист) закрыла передо мной свои двери.

Адвокат. Вы жалуетесь на это? Значит, вы верите в загробную жизнь?

Джонс. Верю. А вам какое дело до этого?

Адвокат. Меня это очень интересует, так как мистер Гарри Джонс живет уже загробной жизнью, а вы просто узурпатор!

Джонс. Думайте, прежде чем говорить!

Судья. Я прошу обе стороны соблюдать порядок.

Джонс. Высокий суд, когда я находился в таком тяжелом положении, фирма предъявила мне иск. Когда же суд отклонил ее требования, ко мне обратился какой-то темный тип, некий Гоас, подосланный ко мне председателем Доневеном. Но я тогда обо всем этом еще не знал. Этот Гоас представился мне и сказал, что он монтер-электрик и что против всех моих недомоганий есть только одно средство: позволить полностью «гениализировать» себя. При тогдашнем состоянии здоровья я даже мечтать не мог об автомобильных гонках. Что же мне оставалось делать? Я дал свое согласие, и Гоас повел меня на следующий день в монтажный отдел фирмы «Сайбернетикс».

Судья. Значит, у вас вынули?..

Джонс. Да, конечно.

Судья. И вместо этого вмонтировали?..

Джонс. Ну да, но я никак не мог понять, почему они так охотно мне все это делали, притом на таких выгодных условиях — в рассрочку на много лет. Но теперь-то я хорошо знаю! Высокий суд! Они хотели лишить меня моего старого собственного полушария. Ведь суд отклонил их иск на том основании, что эта несчастная часть моей головы не могла бы самостоятельно существовать, если бы у меня отняли все остальное. Поэтому суд ничего не признал им. Они воспользовались моей наивностью и упадком умственной деятельности, вызванным несчастными случаями, и подослали ко мне этого Гоаса, чтобы я сам согласился на устранение этой старой части. Таким образом, я стал жертвой их коварных замыслов! Правда, это безумие недолговечно! Ибо, Высокий суд, что стоят их рассуждения? Они утверждают, что имеют какие-то права на меня. Но с какой стати? Скажем, кто-то покупает у лавочника в кредит муку, сахар, мясо и другие продукты, а тот обращается в суд с требованием, чтобы ему передали в собственность должника, потому что, как известно из медицины, телесные вещества непрерывно обновляются за счет питательных. Итак, по истечении нескольких месяцев весь должник, с головой, печенкой, руками и ногами, состоит уже из белков и углеводов, проданных ему лавочником в кредит. Есть ли где бы то ни было в мире такой суд, который удовлетворил бы иск лавочника? Живем ли мы в средневековье, когда Шейлок мог требовать фунт живого мяса от своего должника? Мы имеем дело с аналогичным случаем! Я чемпион автогонок Гарри Джонс, а не какая-то машина.

Председатель Доневен. Неправда, вы машина!

Джонс. Ах так! Так кого же в таком случае обвиняет ваша фирма? Кому выслана судебная повестка? Какой-то машине или же мне, Джонсу? Господин судья, может быть, вы объясните нам это?

Судья. Гм… да, повестка адресована Гарри Джонсу, Нью-Йорк, 44-я авеню.

Джонс. Вы слышите, господин Доневен? Кроме того, господин судья, разрешите мне задать еще один вопрос процессуального порядка: предусматривают ли законы Соединенных Штатов судебные процессы против машин? Можно ли, например, вызывать их в суд, обвинять в чем-то…

Судья. Нет… нет. Это законом не предусмотрено.

Джонс. В таком случае все ясно. Раз я машина, значит о судебном разбирательстве не может быть и речи, так как машина не может быть заинтересованной стороной в судебном деле. Если же я являюсь не машиной, а одной из сторон, то какие претензии имеет ко мне фирма? Должен ли я стать ее рабом? Хочет ли господин Доневен быть рабовладельцем?

Председатель Доневен. Что за наглость!.. И все же… эти наши «Гениаки»… что?

Джонс. Какое там ваши! Высокий суд, о применяемых фирмой методах пусть свидетельствует следующий факт. Когда я, измученный болезнью, кое-как собранный, вышел из больницы и пошел на пляж, чтобы подышать свежим воздухом, я заметил, что за мной ходят толпы. И что же? Оказалось, что на спине у меня надпись «Made in Cybernetik's Company». Мне пришлось на собственный счет вырезать ее и вместо нее поставить заплатку. И теперь меня еще преследуют! Да, бедняк всегда подвержен гневу богачей, мне неоднократно повторяли это мои незабвенные отец и мать.

Председатель Доневен. Ваши отец и мать — это фирма «Сайбернетикс компани».

Судья. Прошу успокоиться. Кончили ли вы вашу речь, мистер Джонс?

Джонс. Нет. Во-первых, я хотел подчеркнуть, что фирма должна обеспечить дальнейшее мое существование, так как мне не на что жить. Правление мотоклуба дисквалифицировало меня в панамериканских гонках, состоявшихся месяц тому назад, заявив, что моей машиной управляло какое-то «неодушевленное автоматическое устройство». Кто это все подстроил? Они! Фирма «Сайбернетикс компани», направившая мотоклубу клеветническое письмо, пасквиль! Они отнимают у меня хлеб, так пусть дают мне средства для дальнейшего существования, пусть снабжают меня запасными частями! Разве я виноват, что постоянно то тут, то там перегораю?! Этого еще мало, при каждой встрече служащие фирмы и особенно хозяева оскорбляют меня!

Председатель Доневен предлагал мне полюбовно решить этот вопрос, он хотел, чтобы я согласился стать рекламным макетом и ежедневно торчал восемь часов в витрине! Когда же я ему отказал, говоря, что это унизительное для автогонщика занятие, чтобы он подавился подобными мыслями, он ответил, что он уже подавился мной и что это обошлось ему в 56 тысяч долларов. За это и подобные оскорбления я подам на фирму в суд. А теперь я прошу, Высокий суд, выслушать в качестве свидетеля моего брата, так как он знает все подробности.

Адвокат. Господин судья, я протестую против вызова в качестве свидетеля брата ответчика.

Судья. По поводу родства?

Адвокат. И да и нет… Дело в том, что брат ответчика потерпел на прошлой неделе авиакатастрофу.

Судья. Вот как! И не может явиться в суд?

Брат Джонса. Могу. Я пришел.

Адвокат. Да, действительно он может. Но дело в том, что эта катастрофа оказалась для него трагичной и по заказу его жены фирма изготовила нового брата ответчика.

Судья. Что нового?

Адвокат. Нового брата и в то же время мужа вдовы.

Судья. Ах так!

Джонс. Что же такого? Почему же брат не может давать показания? Ведь жена брата уплатила наличными.

Судья. Прошу успокоиться! Ввиду необходимости рассмотреть дополнительные обстоятельства, суд решил отложить слушание дела «„Сайбернетикс компани“ против Гарри Джонса».

Испытание

(перевод Р. Нудельмана)

— Курсант Пиркс!

Голос Ослея Лончки пробудил Пиркса от грез о двукроновке, которая, как ему представлялось, лежит в кармане старых гражданских брюк на дне шкафа. Серебряная, звонкая, забытая. Минуту назад он хорошо знал, что там не было ничего. В лучшем случае — старая почтовая квитанция. Но постепенно он убедил себя в том, что монета могла там быть, а когда Ослей произнес его фамилию, он уже был в этом абсолютно уверен. Он буквально ощущал ее, видел, как она лежит в этом кармане. На эти деньги он мог бы пойти в кино, и осталось бы еще полкроны. А если бы он пошел только на хронику, то смог бы отложить целую крону, а на сдачу попробовать счастье в автоматической рулетке. И вдруг бы автомат испортился и начал бы непрерывно высыпать монеты прямо в подставленную ладонь — только успевай совать их в карман! Повезло же ведь так Смиге! Пиркс мысленно даже начал уже клониться под тяжестью неожиданного богатства, и в это мгновение голос Ослея пробудил его от грез.

Преподаватель, опираясь на здоровую ногу, заложив, по своему обыкновению, руки за спину, задал вопрос:

— Что бы вы сделали, встретив при патрулировании чужую ракету?

Пиркс открыл рот, как будто надеялся, что нужный ответ появится сам собой. Казалось, что он знает о том, что нужно в таких случаях делать, меньше всех других людей на Земле.

— Приблизился бы, — сказал он глухим, странно охрипшим голосом.

Курс замер. Запахло чем-то более веселым, чем лекция.

— Очень хорошо, — отеческим голосом произнес Ослей Лончка. — И что дальше?

— Затормозил бы, — сказал он, чувствуя, что находится далеко за пределами своих знаний. Он лихорадочно искал в опустевшей голове обрывки параграфов «Поведения в пространстве». Ему казалось, что он их вообще никогда не читал. Он скромно потупился и увидел, что Смига говорит что-то одними губами. Пиркс прочитал по губам и повторил вслух, прежде чем понял смысл подсказки:

— Представился бы.

Весь курс захохотал. Ослей секунду еще боролся с собой и тоже расхохотался. Но он быстро стал серьезным.

— Явитесь ко мне завтра со своей навигационной книжкой. — И вызвал следующего: — Курсант Бёрст.

Пиркс сел осторожно, как будто кресло было из стекла, к тому же еще не совсем остывшего. Пиркс даже не очень сердился на Смигу — уж такой это человек, Смига, не может упустить случая посмеяться над приятелем. Пиркс не слышал ни слова из того, что говорил Бёрст — тот рисовал на доске кривые, а Ослей, по обыкновению, приглушал ответы Электронного Калькулятора так, чтобы отвечавший в конце концов запутался в вычислениях. Регламент позволял пользоваться Калькулятором, но у Ослея на сей счет была собственная теория: «Калькулятор — тот же человек, — говорил Ослей, — и тоже может испортиться». Не сердился Пиркс и на Ослея. Пиркс вообще редко сердился. Почти никогда. Через минуту он уже видел себя стоящим перед магазином на Диерхоф и рассматривающим в витрине газовые пистолеты, из которых можно стрелять холостыми пулями и газовыми патронами — комплект шесть крон, сотня зарядов. Конечно, на Диерхоф он был только в воображении.

После звонка курс покинул зал не так, как первый или второй — с криками и топотом, нет, они-то ведь уже не были в конце концов детьми. Почти половина курсантов направилась в столовую — там, правда, в это время не было еще обеда, но была возможность встретить новую официантку, говорили, что она красивая. Пиркс медленно шел по проходу между стеклянными шкафами со звездными глобусами и с каждым шагом все более терял надежду, что в кармане брюк окажется монета. Сходя с последней ступеньки, он уже точно знал, что ее там никогда и не было.

У выхода стояли Бёрст, Смига и Пайяртц, с которым Пиркс когда-то полгода просидел за одной партой на лекциях космодезии. Пайяртц тогда еще замарал тушью все звезды в атласе Пиркса.

— У тебя завтра пробный полет, — сказал ему Бёрст, когда Пиркс проходил мимо них.

— Хорошо, — ответил Пиркс флегматично. Его не так-то просто провести.

— Не веришь — прочитай! — Бёрст стукнул пальцем в таблицу объявлений.

Пиркс хотел пройти не останавливаясь, но голова сама собой повернулась к списку. Там было всего три фамилии. «Курсант Пиркс», — торчало там, сак гвоздь, на самом верху.

Некоторое время он ничего не понимал. Потом он услышал, как будто издалека, свой собственный голос:

— Ну и что? Я же сказал — хорошо!

Он вышел и пошел по аллее между клумбами c незабудками и лютиками. Незабудки изображали приземляющуюся ракету, лютики — выхлопную струю газов. Пиркс не замечал ни клумб, ни дороги, не видел Ослея, который вышел из бокового крыла института. Поэтому он чуть не налетел на него, но, к счастью, успел все-таки отдать салют перед самым носом преподавателя.

— А, Пиркс! — сказал Ослей. — Завтра летите? Ну, счастливо! Может быть, вам удастся встретить тех — чужих…

Интернат находился в парке, в противоположном его конце, спрятанный за большими плакучими ивами. Здание интерната стояло над самым прудом, а боковое крыло поднималось на каменных колоннах над самой водой. Об этих колоннах кто-то пустил слух, что они привезены с Луны, — ерунда, конечно, но первокурсники вырезали на колоннах свои инициалы с чувством трепетного почтения. Фамилия Пиркса тоже где-то там была — нацарапал ее четыре года назад.

В своей комнате — она была такой маленькой, что он жил в ней один, — Пиркс постоял некоторое время, раздумывая, стоит ли все-таки открыть шкаф. Он отлично помнил, где лежали его старые брюки. Он хранил их просто потому, что этого делать не разрешалось, а так от них никакой пользы не было. Потом Пиркс закрыл глаза, присел перед шкафом, просунул руку внутрь и нащупал карман. Конечно, — он ведь так и думал — монеты в кармане не было…

Пиркс стоял в незастегнутом комбинезоне на стальной доске помоста, под самым куполом зала, придерживаясь локтями за натянутый, как поручень, трос: обе руки у него были заняты. В одной он держал навигационную книжку, в другой — амулет-шпаргалку, одолженную Смигой. Говорили, что с этой шпаргалкой летал весь курс. Правда, непонятно было, как же она тогда потом возвращалась в институт — ведь после пробного полета курсанты оставляли институт и направлялись на север, на базу, где начиналась муштра перед выпускными экзаменами. Но, наверно, шпаргалка как-то все-таки возвращалась. А может быть, ее сбрасывали на парашюте. Нет, конечно, парашют это шутка.

Он стоял на пружинящей доске над сорокаметровой пропастью и, чтобы сократить ожидание, гадал, будут ли его ощупывать, — это, увы, случалось, потому что курсанты брали с собой в пробные полеты самые странные и строжайше запрещенные вещи, начиная с плоских фляжек с вином и кончая жевательным табаком и фотографиями знакомых девчонок. Не говоря уже, конечно, о шпаргалках. Пиркс долго искал на себе место, куда бы можно было её спрятать: в ботинок, во внутренний карман комбинезона, в маленький звездный атлас, который разрешалось брать с собой? Он подумал было, что неплохо было бы в футляр для очков, но, во-первых, это должен был бы быть огромный футляр, а во-вторых, он не носил очков; потом он сообразил, что если бы он носил очки, его вообще не приняли бы в институт.

Так он стоял на стальном помосте и ждал Шефа и инструкторов, а те, неизвестно почему, опаздывали, хотя старт был назначен на 19.40, а было уже 19.27. Пиркс стоял и думал: если бы был кусочек пластыря, то можно было бы прикрепить шпаргалку под мышкой. Говорят, что маленький Йеркс так и сделал, а когда инструктор захотел его ощупать, Йеркс начал пищать, что боится щекотки. Но Пиркс не производил впечатления человека, который боится щекотки. Он сам это знал и не питал на сей счет никаких иллюзий. Поэтому он самым естественным образом держал свою шпаргалку в правой руке, и только когда он вспомнил, что этой рукой он должен будет поздороваться со всеми, он решил переложить шпаргалку в левую руку. Своими манипуляциями он, сам того не желая, раскачал помост и чуть не свалился вниз. Наконец на другом конце помоста послышались шаги. Людей Пиркс увидел не сразу, потому что под потолком зала было темно.

Все эти люди были, как обычно, в мундирах, щегольски одеты, особенно Шеф. На Пирксе же был комбинезон, который даже незастегнутый сидел на нем, как двадцать костюмов для игры в регби; вдобавок с обеих сторон высокого воротника свисали длинные провода интеркома и внешнего радиофона, на шее болтались шланги кислородного аппарата, на плечи давил запасной баллон, в двойном противопотном белье было чертовски жарко.

Внезапно весь помост начал подпрыгивать. Кто-то подходил сзади. Это был Бёрст в таком же комбинезоне. Он резко отсалютовал большой рукавицей и подошел так близко, точно хотел столкнуть Пиркса вниз.

Когда инструкторы и Шеф прошли вперед, Пиркс удивленно спросил:

— Разве ты летишь? Ведь тебя не было в списке.

— Брендан заболел. Я лечу вместо него, — ответил Бёрст.

Пиркс на мгновение почувствовал себя обманутым. Полет в конце концов был для него, Пиркса, единственным шансом хоть на миллиметр приблизиться к тому недосягаемому, что для него символизировал Бёрст, сам о том не подозревая. Бёрст был самым способным на курсе, но это Пиркс относительно легко прощал ему и даже питал к математическим талантам Бёрста некоторое уважение, особенно с того времени, как Пиркс был свидетелем успешного состязания Бёрста с Электронным Калькулятором, в котором Бёрст потерял инициативу, только начиная с корней четвертой степени. Бёрст имел состоятельных родителей, так что ему не нужно было предаваться мечтам о монетах, затерявшихся в старых брюках. Но ко всему этому Бёрст имел великолепные результаты в легкой атлетике, прыгал, как чёрт, замечательно танцевал, и, главное, он был красив, чего никак нельзя было сказать о Пирксе.

Они шли по длинному помосту между решетчатыми опорами крыши, проходя мимо стоявших в ряд ракет, до тех пор, пока не вошли в полосу света — в этом месте часть крыши была отодвинута на протяжении двухсот метров. На огромных бетонных воронках, назначением которых было поглощать и отводить вниз реактивную струю, стояли две колоссальные конусообразные ракеты — по крайней мере Пирксу они казались колоссальными: каждая сорока восьми метров вышиной и одиннадцати метров в донном диаметре.

К люкам, уже открытым, были переброшены маленькие мостки, но проход преграждали поставленные посреди мостков красные вымпелы. Пиркс знал, что ему предстоит самому отодвинуть вымпел в сторону после того, как он скажет, что готов к выполнению задания, и он знал также, что все это он будет делать первый раз в жизни. Внезапно им овладело предчувствие, что, отодвигая вымпел, он обязательно споткнется о канат и растянется во всю длину — такие вещи случались. А если с кем-нибудь такое могло случиться, то с ним-то наверняка должно было произойти, потому что ему временами казалось, что он неудачник. Преподаватели называли его иначе — зевакой, который всегда, думает о чем угодно, кроме того, о чем как раз нужно думать. Но все дело было в том, что ему просто легче было действовать, чем говорить. Между его действием и мыслью, оформленной словами, зияла… ну, может быть, не пропасть, но какая-то там была преграда, которая затрудняла его жизнь. Никто не понимал, что Пиркс был мечтателем, считали, что он попросту ротозей. Но это было совсем не так.

Пиркс глянул краем глаза и увидел, что Бёрст уже остановился как положено, на шаг от края мостика, и ждет Шефа, прижав руки к еще не надутым резиновым бандажам комбинезона. Пиркс подумал, что даже этот странный наряд идет Бёрсту, что комбинезон на нем выглядит действительно как просто незастегнутый комбинезон, тогда как на Пирксе он выглядел так, будто в нем еще много лишнего воздуха, и потому ему так неловко в нем ходить, и он вынужден так широко расставлять ноги. Он сдвинул ноги насколько было возможно — каблуки все равно не хотели сходиться. Почему у Бёрста они сходились? Это было совершенно непонятно. Если бы он не посмотрел на Бёрста, он бы, наверное, совсем позабыл о том, что нужно принять уставное положение — спиной к ракете, лицом к людям в мундирах. Те подошли сначала к Бёрсту — ну пусть потому, что его фамилия на «Б», но это тоже было не просто случайностью, а случайностью не в пользу Пиркса: уж лучше бы, как говорится, сразу.

Он слышал с пятого на десятое, что говорили Бёрсту. Тот отвечал быстро, так быстро, что Пиркс ничего не понял. Потом подошли к нему, но когда Шеф начал говорить, Пиркс почему-то вспомнил, что их должно было лететь трое, а не двое — куда же девался этот третий? К счастью, он услышал слова Шефа и в последнюю минуту успел выпалить:

— Курсант Пиркс к полету готов!

— М… так, — сказал Шеф. — И курсант Пиркс заявляет, что он физически и умственно вполне… мм… в пределах своих возможностей?

Шеф любил добавлять такие шутки к стереотипным вопросам и мог себе это позволить. На то он Шеф.

Пиркс подтвердил, что он здоров.

— На время полета именую курсанта пилотом, — произнес Шеф сакраментальную формулу и продолжал: — Задание: вертикальный старт на половине мощности. Выход на эллипс В-63. На эллипсе [поправка к постоянной орбите с периодом обращения четыре часа двадцать шесть минут. Ожидание на орбите двух ракет прямой связи типа ИО-2. Вероятная область радиолокационной связи — сектор три, спутник ПАЛ, возможное допустимое отклонение — шесть угловых секунд. Установить связь по радиофону с целью согласования маневра. Маневр: сойти с постоянной орбиты курсом шестьдесят градусов двадцать четыре минуты северной широты, сто пятнадцать градусов три минуты одиннадцать секунд восточной долготы. Начальное ускорение — две целых две десятых «g». Конечное ускорение через восемьдесят три минуты ноль. Не выходя за пределы радиофонной связи, пилотировать обе ракеты строем треугольник до Луны, войти в ее экваториальной зоне на временную орбиту согласно указаниям Луна Пеленг, удостовериться в том, что обе пилотируемые ракеты находятся на орбите, и, сходя с нее с ускорением и курсом по собственному выбору, вернуться на постоянную орбиту в районе спутника ПАЛ. Там ожидать дальнейших приказаний.

На курсе говаривали, что скоро появятся взамен прежних шпаргалок электронные амулеты — микромозги величиной с вишневую косточку, которые можно будет носить в ухе или под языком и которые везде и всегда подскажут как раз то, что окажется нужным. Но Пиркс в это не верил, считая не без оснований, что когда они появятся, то уже не нужны будут курсанты. Пока что ему приходилось самому повторить полностью содержание задания — и он сделал это и ошибся только один раз, но зато основательно, спутав минуты и секунды времени с минутами и секундами долготы и широты. После этого, вспотев как мышь в своем противопотном белье под толстым покровом комбинезона, он стал ждать дальнейшего развития событий. Повторить задание он повторил, но смысл его еще не начал проникать в его сознание. Он думал только: «Ну и влип!»

Он зажал в левой ладони амулет, подавая правой навигационную книжку. Устное повторение задания было обычной формальностью — задание и так вписывали в навигационную книжку вместе со схемой. Шеф вложил конверт с заданием в карманчик под обложкой книжки, отдал ему и спросил:

— Пилот Пиркс готов к старту?

— Готов, — ответил пилот Пиркс.

В эту минуту у него было только одно желание: очутиться в рулевой рубке и расстегнуть комбинезон хотя бы под шеей.

Шеф отступил на шаг.

— К ракете! — крикнул он великолепным стальным голосом, который, как колокол, прорезал глухой, непрерывный шум огромного зала.

Пиркс повернулся, схватил красный вымпел, споткнулся о его веревку, в последнюю минуту удержался на ногах и промаршировал, как Голем, по тоненькому помосту. Когда он был на полпути, Бёрст — сзади он все-таки напоминал футбольный мяч — уже входил в свою ракету.

Пиркс опустил ноги внутрь, ухватился за массивную облицовку люка, съехал вниз по эластичному желобу, не ставя ноги на ступеньки (ступеньки — это только для умирающих пилотов, говаривал Ослей), и принялся закрывать люк. Они тренировали это на моделях и на настоящем люке, только вырезанном из ракеты и укрепленном в тренировочном зале, сотни и тысячи раз. От этой процедуры делалось нехорошо — левая рукоятка, правая рукоятка до половины, проверить герметичность, обе рукоятки до конца, дожать, проверить герметичность под давлением, накрыть щиты люка внутренним покровом защиты, опустить противометеорную защиту, выйти из отсека, закрыть двери кабины, дожать, рукоятка, вторая рукоятка, рычаг, все.

Пиркс подумал, что Бёрст, наверно, давно уж сидит в своей стеклянной башне, пока он тут возится с маховиком давления, и ему пришло в голову, что ведь все равно они не будут стартовать одновременно, стартовали обычно с шестиминутными интервалами, и незачем было спешить. Но лучше все-таки сидеть уже на месте и включить свой радиофон — можно будет по крайней мере услышать команды, которые будут подавать Бёрсту. Интересно, какое он получил задание?

Свет автоматически зажегся внутри, как только он прикрыл наружный люк. Покончив со всей процедурой, по ступеням маленькой лестницы, устланным очень шершавым и мягким пластиком, он перешел на место пилота.

Черт знает зачем, но в этих маленьких одноместных ракетах пилот должен был сидеть в большой стеклянной башне трехметрового диаметра. Башня эта, хоть и совершенно прозрачная, не была, конечно, из стекла, и вдобавок она была упругой, эластичной, как толстая, очень твердая резина. Этот огромный пузырь с раздвижным креслом пилота посредине был, в свою очередь, вмонтирован внутри собственно рулевой каюты — помещения с немного наклонными стенами, — и, сидя в своем «зубоврачебном кресле», так его называли, вращающемся во все стороны, пилот видел сквозь прозрачные стены своей башни все циферблаты часов, стрелки, экраны — передние, задние, боковые, циферблаты обоих Калькуляторов и астрографа и, наконец, святая святых — траектометр, который толстой, ярко светящейся чертой рисовал на матовом выпуклом экране траекторию ракеты относительно неподвижных звезд в проекции Харельсбергера. Элементы этой проекции следовало знать на память и уметь прочитать их из любого положения, даже вися вверх ногами. Когда же пилот, наконец, располагался в кресле, он обнаруживал с обеих сторон четыре главные рукояти реактора и рулевых отклоняющих дюз, три аварийные рукоятки, шесть ручек малого пилотажа, пуска и холостого хода, а также регуляторы мощности, тяги, продувки дюз, а у самого пола — большой со спицами круг аппаратуры искусственного климата и дыхания, рукоятки противопожарного оборудования и выбрасывателя реактора (на тот случай, если бы в нем началась неконтролируемая цепная реакция), наконец, трос с петлей, прикрепленной к шкафчику с термосами и провизией, а под ногами — мягкие, снабженные петлями для захвата педали торможения и предохранитель выброса, нажатие на который (для этого нужно было сначала ногой разбить его колпак и толкнуть педаль вперед) вызывало выброс из ракеты башни вместе с креслом и пилотом на нитях ленточно-кольцевого парашюта.

Помимо этой главной цели — спасения пилота в случае аварии, — башня имела еще по меньшей мере восемь назначений, и Пиркс в особо благоприятных обстоятельствах смог бы, пожалуй, даже перечислить их, но все это было для него, как и для других курсантов, пустым звуком.

Расположившись как следовало, с огромным трудом сгибаясь в поясе, чтобы ввернуть все выступавшие из комбинезона трубки, кабели и провода в наконечники, торчавшие из кресла (причем каждый раз, как он нагибался вперед, комбинезон мягкой грушей давил его в живот), перепутав, как и следовало ожидать, кабель радиофона с обогревным — к счастью, они имели разную нарезку, но он убедился в ошибке не раньше, чем с него сошел седьмой пот, — под шум сжатого воздуха, который молниеносно заполнил весь комбинезон, Пиркс, наконец, упал с облегчением в кресло и начал укреплять плече-бедренные пояса.

Правый он закрепил сразу, а левый почему-то не поддавался. Надутый, как шина, воротник не позволял ему посмотреть назад, поэтому он впустую надрывался, тыча широкий карабин пояса на ощупь — и в эту минуту он услышал сдавленные голоса в наушниках:

— Пилот Бёрст на АМУ-18! Старт по звукосвязи момент «ноль». Внимание! Готов?

— Пилот Бёрст на АМУ-18! Старт по звукосвязи в момент «ноль» готов! — прозвучал, как пулеметная очередь, ответ.

Пиркс чертыхнулся — карабинчик сел на место. Пиркс упал в кресло измученный так, как будто он уже вернулся из долгого межзвездного полета.

— Двадцать три — до старта. Двадцать две — до старта. Два… — бормотали наушники.

Говорили, что однажды случилось так, что, услышав громовое «ноль», стартовали сразу два курсанта — тот, которому надлежало, и тот, который ждал своей очереди, — и шли на расстоянии двухсот метров вертикальными свечами, ежесекундно рискуя столкнуться… так по крайней мере рассказывали на курсе. С того времени как будто воспламеняющий кабель включали в самую последнюю минуту издалека, делал это сам комендант взлетной площадки из своей остекленной навигационной — и весь этот счет был самым обычным блефом. Но в общем-то никто ведь не знал, как обстоит дело в действительности.

«Ноль!» — раздалось в наушниках. Одновременно Пиркс услышал глухой протяжный грохот, его кресло слегка задрожало, отражения ламп чуть дрогнули в стеклянной стене, под которой он лежал, распростершись, глядя в потолок — точнее говоря, в астрограф, указатели циркуляции охлаждения, тяги главных дюз, вспомогательных дюз, плотности потока нейтронов, указатель радиоактивных загрязнений и еще восемнадцать других указателей. Дрожь ослабла, стена глухого грохота прошла где-то рядом и, казалось, тает вверху, как будто в небо подняли какой-то невидимый занавес — гром был все дальше и все больше походил на отзвуки далекой грозы, пока, наконец, не затих.

Что-то щелкнуло и зажужжало — он даже не успел испугаться: это автоматический предохранитель включил заблокированные до сих пор экраны. Они были закрыты снаружи, когда кто-нибудь стартовал поблизости, чтобы ослепляющий огонь атомного выхлопа не испортил объективов.

Пиркс подумал, что такие автоматические приспособления очень удобны, и начал размышлять о том, о сем, пока вдруг волосы не зашевелились у него на голове под пузатым шлемом:

«Господи, да ведь я лечу, я, моя очередь сейчас лететь!» — пронзила его мысль.

Он начал лихорадочно подготавливать рукоятки к старту, это значит касаться их пальцами, считая: «Раз-два-третья… а где четвертая? Потом эта — так, это тот указатель и педаль… Нет, не педаль, ага, есть — красная, зеленая рукоятка, потом на автомат… так… или, постой, может быть, сначала зеленая, а потом красная?!»

— Пилот Пиркс на АМУ-27, — сильный голос, бьющий прямо в уши, оторвал его от размышлений о рукоятках. — Старт по звукосвязи в момент «ноль»! Внимание! Готов?

«Еще нет», — хотелось крикнуть пилоту Пирксу, но он ответил:

— Пилот Бёр… пилот Пиркс на АМУ-27 готов… э… к старту по звукосвязи в момент «ноль»!

Он чуть было не сказал «пилот Бёрст», потому что он запомнил, какими словами отвечал Бёрст. «Идиот!!» — зарычал он на себя в наступившей тишине. Автомат (неужели все автоматы обязательно имеют голос младшего офицера?) отщелкивал:

— До старта шестнадцать, пятнадцать, четырнадцать…

Пилот Пиркс потел. Он старался вспомнить что-то страшно важное, какой-то — он был уверен — вопрос жизни или смерти, и никак не мог.

— …шесть, пять до старта, четыре…

Он стиснул мокрые пальцы на рукоятке старта. К счастью, она была шершавой. «Неужели все так потеют? Очевидно», — промелькнуло в голове в ту минуту, когда наушники прогрохотали:

— Ноль!!

Его рука сама, совершенно сама, потянула рычаг, толкнула его до половины и так оставила. Зарычало. Как будто эластичный пресс упал на голову и грудь. «Бустер!» — сумел он еще подумать, и у него потемнело в глазах. Но только на мгновение. Когда же он снова ясно, хотя и чувствуя ту же неуступчивую тяжесть, разлитую по всему телу, увидел экраны (те три, которые были прямо перед ним), они выглядели, как выбегающее из миллиона кастрюль молоко.

«Ага, пробиваю тучи», — подумал он. Ему думалось теперь как будто медленней, немного сонно, но совершенно спокойно. Он как будто был только зрителем всей этой немного смешной сцены: лежит парень, развалившись в «зубоврачебном кресле», ни рукой, ни ногой не пошевелить, облака исчезли, небо еще чуть голубовато, как подкрашенное тушью, что-то вроде звезд появилось — звезды или нет?

Да, это были звезды. Стрелки прыгали повсюду: на потолке, на стенах, все по-разному, все нужно было видеть, а у него всего только два глаза. Тем не менее левая его рука в ответ на краткий, повторяющийся свист в наушниках сама — снова сама — потянула рукоять бустера. Сразу сделалось легче: скорость 7,1 километра в секунду, высота 201 километр, заданная кривая старта кончается, ускорение 1,9 «g», можно сесть, и вообще вот сейчас-то и предстоит куча дел.

Он садился медленно, нажимая на поручень, поднимающий спинку кресла, и внезапно застыл.

«Где амулет?!»

Это и было то чертовски важное дело, которое он никак не мог припомнить. Он обшаривал взглядом пол. Амулет лежал под самым креслом — он нагнулся, пояса, конечно, не пустили, времени уже не было, и с таким чувством, как будто он стал на вершине очень высокой башни и падал вместе с ней в пропасть, он открыл навигационную книжку, лежавшую в надколенном кармане, вынул задание из конверта — не понимал ничего: «Где, к лешему, эта орбита В-68? Ага, вот она». Проверил траектометр и начал понемногу поворачивать. Немного удивлялся — получалось.

На эллипсе Калькулятор услужливо подал ему данные для поправки. Он снова начал маневрировать, сошел с орбиты, затормозил слишком резко и в течение десяти секунд имел минус 3 «g», но обошлось: физически он был очень крепок («Если б у тебя мозг был, как бицепс, — говорил ему Ослей Лончка, — может, из тебя что-нибудь и вышло бы».), с поправкой вошел на постоянную орбиту, подал через радиофон данные Калькулятору. Тот ничего не ответил, на его циферблате пробегали волны холостого хода. Пиркс прорычал данные еще раз — конечно, он забыл переключиться на прибор! Переключился, на циферблате немедленно выскочила мигающая вертикальная полоса, а все окошки дружно показывали только единицы. «Вышел на орбиту!» — утешился он. Да, но время обращения должно было быть 4 часа 26 минут, а было 4 и 29. Теперь уж он действительно не знал, является ли отклонение допустимым. Он порылся в памяти, потом начал соображать, стоит ли отстегивать пояса — амулет лежал под самым креслом, но, черт его знает, есть ли это в шпаргалке. Неожиданно он вспомнил, что говорил профессор Кааль: «Орбиты рассчитаны с ошибкой в 0,3 процента», — подал на всякий случай данные на Калькулятор: точно, сидел на пределе допустимой ошибки. «Вот было бы», — сказал он себе и только теперь по-настоящему огляделся.

Тяжесть исчезла, но он был распят на кресле как полагается, так что только чувствовал себя очень легким. Передний экран — звезды, звезды и рыжевато-белый рубчик в самом низу, боковой экран — ничего, только чернота и звезды. Задний экран — ага! Он внимательно рассматривал Землю — ракета шла над ней на высоте от 700 до 2 400 километров, в границах своей орбиты. Земля была огромная, заполняла весь экран, он как раз пролетал над Гренландией. «Гренландия, кажется?» Раньше чем сообразил, что это такое, он уже оказался над Северной Канадой. Вокруг полюса сверкали снега, океан был черно-фиолетовым, выпуклым, гладким, будто отлитым из стали, удивительно мало было туч, как будто кто-то кашицу разбрызгал там и сям. Он посмотрел на часы.

Прошло уже семнадцать минут.

Теперь предстояло поймать радиосигналы ПАЛа и положиться при прохождении его района на радары. «Как называются эти две ракеты? РО? Нет, ИО. А номера?» Он посмотрел на карточку с заданием, воткнул ее вместе с навигационной книжкой в карман и подвигал регулятор контроля на груди. Послышались попискивания и потрескивания. «ПАЛ — какой у него сигнал? Морзе, ага». Он напрягал слух, заглядывал в экраны, Земля медленно поворачивалась под ним, звезды быстро пролетали в экранах, а ПАЛа все не было и не было, ни слуху ни духу.

Внезапно он услышал жужжание.

«ПАЛ? — подумал он и немедленно отбросил эту мысль. — Идиотизм, спутники ведь не жужжат! Что же это жужжит?»

«Ничего не жужжит, — ответил он сам себе. — А что же это такое? Авария?»

Он как-то совсем не испугался. Какая там авария, когда он летит с выключенным двигателем? «Не рассыпается ли моя жестянка сама по себе? Или замыкание? А, замыкание! Боже милосердный, противопожарная инструкция IIIА: „Пожар в пространстве на орбите“, параграф — ах, чтоб тебя разорвало!» Жужжало и жужжало, он еле слышал попискивание далеких сигналов.

«Совсем как муха в банке», — одурев, подумал он, лихорадочно переводя взгляд с одного циферблата на другой, и в эту минуту он ее увидел.

Это была муха-великан, черно-зеленая, того отвратительного вида, который создан как будто специально для того, чтобы отравлять людям жизнь, нахальная, настойчивая, идиотская и вместе с тем хитрая и быстрая муха, которая каким-то чудом (а как еще?) влезла в ракету и теперь летала себе по ту сторону башни, тычась жужжащим комком в освещенные экраны приборов.

Когда она приближалась к Калькулятору, он слышал ее в наушниках, как четырехмоторный самолет. Над верхней рамой Калькулятора располагался резервный микрофон, к которому можно было дотянуться с кресла, если бы вдруг отключились кабели радиофона. Зачем? На всякий случай. Таких «на всякий случай» вещей было очень много.

Он проклинал этот микрофон. Он боялся, что не услышит ПАЛа. Вдобавок муха начала предпринимать эскапады в других направлениях. Сам того не желая, он следил за ней добрых две минуты, прежде чем не сказал себе твердо, что эта муха его нисколько не интересует.

Жаль, что туда нельзя напустить какой-нибудь ДДТ.

— Хватит!!

Зажужжало так, что он сморщился. Муха ползала по Калькулятору. Затихло — чистила себе крылышки. Что за отвратительная муха!

В наушниках возник мерный далекий писк: «Три точки, тире, две точки, два тире, три точки, тире». ПАЛ!

«Теперь внимание!» — сказал он себе, поднял немного кресло — так он видел сразу три экрана, проверил еще раз, как вращается фосфоресцирующий следящий луч радара, и стал ждать. На радаре не было ничего. Но кто-то кричал в эфире:

— А-7 Терралуна, А-7 Терралуна, сектор три, курс сто тринадцать, вызываю ПАЛ ПЕЛЕНГ. Прошу пеленг. Прием.

«Не везет. Как я тут услышу свои ИО!» — сокрушался Пиркс.

Муха завыла в наушниках и исчезла. Через мгновение тень накрыла его сверху, будто летучая мышь присела на лампе. Муха. Она ползала по стеклянному колпаку, словно интересуясь тем, что находится внутри него. Тем временем в эфире становилось тесно. ПАЛ, который был уже виден, летел над ним на расстоянии четырехсот километров, может быть немного больше, и медленно опережал его.

— ПАЛ ПЕЛЕНГ к А-7 Терралуна, сто восемьдесят запятая четырнадцать, сто шесть запятая шесть. Отклонение растет линейно. Конец.

— Альбатрос четыре Арестерра, вызывает ПАЛ Главный. ПАЛ Главный, направляюсь на заправку в сектор два, направляюсь на заправку в сектор два, иду в резерве. Прием.

— А-7 Терралуна, вызываю ПАЛ ПЕЛЕНГ…

Муха взвыла — он не услышал окончания. Затихла.

— Главный к Альбатросу четыре Арестерра, заправка в квадрате седьмом, Омега. Главная заправка перенесена на Омегу Главную. Конец.

«Они здесь нарочно все собрались, чтобы я ничего не слышал», — подумал Пиркс.

Он плавал в своем противопотном белье. Муха с воем описывала яростные круги над экраном Калькулятора, как будто старалась во что бы то ни стало догнать собственную тень.

— Альбатрос четыре Арестерра, Альбатрос четыре Арестерра, вызываю ПАЛ Главный, выхожу в седьмой квадрат, прошу пилотировать внутренним коммутатором. Конец.

Слышен был удаляющийся писк интеркома, который потонул в нараставшем жужжании. Сквозь жужжание прорвались слова:

— ИО-2 Терралуна, ИО-2 Терралуна, вызываю АМУ-27, АМУ-27. Прием.

«Интересно, кого они вызывают?» — подумал Пиркс и подпрыгнул в своих поясах.

«АМУ», — хотел сказать он, но из пересохшего горла не вырвалось ни звука. В наушниках жужжала муха. Он закрыл глаза.

— АМУ-27 к ИО-2 Терралуна. Нахожусь в квадранте четыре, сектор ПАЛ, включаю позиционные. Прием.

Он включил свои позиционные огни — два красных бортовых, два зеленых носовых, голубой кормовой и ждал. Ничего, кроме мухи.

— ИО-2 бис Терралуна, ИО-2 бис Терралуна, вызываю… — жужжание.

«Меня, наверно», — подумал он в отчаянии.

— АМУ-27 к ИО-2 бис Терралуна, нахожусь в квадранте четыре, крайний сектор ПАЛ, имею все позиционные. Прием.

Теперь оба ИО отозвались одновременно. Он включил селектор очередности, чтобы заглушить того, который отозвался позже. Продолжало жужжать — ага, конечно, муха.

«Я от нее повешусь!» Он не подумал о том, что при отсутствии тяжести это не так-то просто сделать.

Внезапно он увидел на экране радара обе свои ракеты — они шли за ним параллельными курсами, отдаленные друг от друга не более чем на 9 километров, то есть во взаимно запрещенных зонах; он, как пилотирующий, обязан был приказать им разойтись на разрешенное расстояние — 14 километров. Он начал проверять по радару положение точек, обозначавших ракеты. В эту минуту муха села на одну из них. Он швырнул в нее навигационной книжкой — не долетела, ударилась в стенки пузыря. Вместо того чтобы упасть, отлетела вверх, ударилась в потолок стеклянной башни и так и продолжала летать — невесомость.

Муха не соизволила даже отлететь — отошла пешком.

— АМУ-27 Терралуна к ИО-2, ИО-2 бис. Вижу вас. Имеете бортовое сближение. Перейти на параллельные курсы с поправкой ноль запятая ноль один. После выполнения маневра перейти на прием. Конец.

Обе точки начали медленно расходиться, может быть, даже говорили что-нибудь, но теперь он слышал только муху. Она предпринимала сопровождавшиеся грохотом прогулки по микрофону. Бросить в нее было нечем. Навигационная книжка парила над креслом, ласково шелестя страницами.

— ПАЛ Главный к АМУ-27 Терралуна. Выйти из крайнего квадранта, выйти из крайнего квадранта, принимаю транссолярный. Прием.

«Вот нахальство, транссолярный еще тут подвернулся — какое мне дело до него?! Корабли в строю идут первыми!» — подумал Пиркс и начал кричать, вкладывая в этот крик всю свою бессильную ненависть к мухе:

— АМУ-27 Терралуна к ПАЛ Главному. Не выхожу из квадранта, транссолярный меня не касается, иду строем треугольник. АМУ-27, ИО-2, ИО-2 бис, эскадра Терралуна, ведущий АМУ-27. Конец.

«Не нужно было говорить, что транссолярный меня не касается, — подумал он, — теперь, конечно, штрафные очки. Чтоб их всех черт побрал! А за муху кто получит штрафные? Тоже я».

Он подумал, что эта история с мухой могла случиться только с ним. Муха! Тоже мне вещь! Можно себе представить, как Смига и Бёрст надрывались бы от смеха, если б узнали об этой идиотской мухе. В первый раз с момента старта он вспомнил о Бёрсте. Но у него уже не было ни одной лишней минуты — ПАЛ явственно оставался сзади, они летели тройкой уже пять минут.

— АМУ-27 к ИО-2, ИО-2 бис Терралуна. Время двадцать ноль семь. Маневр выхода на параболический курс Терралуна начинаем в двадцать десять. Курс сто одиннадцать… — начал он по карточке, которую только что ухитрился акробатически поймать в воздухе над головой. Его ракеты отвечали. ПАЛа уже не было видно, но он все еще его слышал — его или муху. Внезапно жужжание как будто раздвоилось. Он протер глаза. Так. Их было уже две. Откуда взялась вторая?

«Теперь они меня прикончат», — подумал он абсолютно спокойно.

Было даже что-то утешительное в том, что уже не нужно дергаться, портить нервы — они и так с ним справятся. Это продолжалось секунду, потом он посмотрел на часы — была как раз та минута, которую он сам назначил для выполнения маневра, а его руки еще не лежали на рукоятках!

Однако муштра в зале тренировок, видимо, все-таки сказывалась. Он поймал на ощупь обе рукоятки, двинул левую, потом правую, не отрывая глаз от траектометра. Глухо отозвался двигатель, потом засвистело, он почувствовал такой удар в голову, что охнул от неожиданности — угол навигационной книжки ударил его в лоб точно под козырьком шлема! Она закрыла ему лицо, он не мог ее сбросить — обе руки были заняты. В наушниках бушевала любовная игра мух на экране Калькулятора. «Почему пилоту не дают револьвер?» — подумал он. Он чувствовал, как под влиянием растущего ускорения навигационная книжка сплющивает его нос, дергал головой, как бодливый бык, — он должен был увидеть экран траектометра!! Книжка весила теперь уже добрых три килограмма, наверно, потом она с треском упала на пол — ну, конечно, было почти 4 «g». Он немедленно уменьшил ускорение, сохраняя его в пределах маневра, поставил ограничители на рукоятках — теперь у него было 2 «g». «Интересно, неужели с мухами ничего не делается при таких ускорениях?» С ними ничего не делалось. Они чувствовали себя великолепно. Лететь предстояло 83 минуты. Он посмотрел на экран радара — оба ИО шли за ним, расстояние между его хвостом и ними возросло до 70 километров, потому что он несколько секунд имел 4 «g» и выскочил вперед. Это не страшно.

Теперь у него было немного свободного времени — до самого конца ускоренного полета. 2 «g» — это не так уж много. Он весил теперь 142 килограмма. Он не раз и по полчаса выдерживал на лабораторной карусели при 4 «g».

Другое дело, что это не было приятно — руки, ноги как из железа. Головой даже пошевельнуть нельзя — в глазах темнеет.

Он еще раз проверил положение обеих своих ракет за хвостом и подумал о том, что сейчас делает Бёрст. Он представил себе его лицо — оно должно было выглядеть как в кино. Бывают же такие красавцы! Нос прямой, глаза серые, стальные. Бёрст уж, наверное, не взял с собой никаких шпаргалок! Хотя ему она тоже пока что не пригодилась. Жужжание в наушниках затихло — обе мухи ползали над креслом по стеклянному потолку башни, их тени проползали по его лицу, так что он сначала вздрогнул от отвращения, посмотрел вверх. Они имели плоские утолщения на концах лапок, брюшко сверкало металлически в свете ламп. Вот гадость!

— ПОРЫВ-8 Арестерра вызывает Треугольник Терралуна, квадрант шестнадцатый, курс три запятая шесть. Иду курсом пересечения одиннадцать минут тридцать две секунды, прошу изменить ваш курс. Прием.

«Ну и везет же! — застонало что-то в нем. — Болван, лезет прямо на меня, ведь видит же, что я иду в строю!»

— АМУ-27, ведущий Треугольник Терралуна ИО-2 ИО-2 бис вызывает ПОРЫВ-8 Арестерра. Иду в строю, курса не меняю, выполняйте маневр расхождения. Конец.

Передавая это, он одновременно искал этот нахальный «ПОРЫВ» на экране радара — нашел! Не больше чем в полутора тысячах километров!

— ПОРЫВ-8 к АМУ-27 Терралуна, пробито гравиметрическое устройство, выполните немедленно маневр расхождения, точка пересечения курсов сорок четыре ноль восемь, квадрант Луна четыре, крайний пояс. Прием.

— АМУ-27 к ПОРЫВУ-8 Арестерра, ИО-2, ИО-2 бис Терралуна, выполняю маневр расхождения в двадцать часов тридцать девять минут, обратный маневр одновременно за ведущим на расстоянии видимости, отклонение северное, сектор Луна один ноль запятая шесть, включаю двигатели на малой тяге. Прием.

Одновременно с этим он включил две нижние отклоняющие дюзы. Оба ИО немедленно ответили, повернули, в экранах поплыли звезды. «ПОРЫВ» поблагодарил, удаляясь к Луне Главной. Пиркс пришел внезапно в хорошее настроение, пожелал ему счастливой посадки — это было в духе неписаных правил хорошего тона, тем более что на «ПОРЫВЕ» была авария, он видел его позиционные огни. Потом он снова вызвал свои ИО, начал поворот на прежний курс — мука мученическая! Известно, что нет ничего легче, чем сойти с курса, но найти потом тот же участок параболы кажется почти невозможным. Совсем иное ускорение, он не успевал подавать данные на Калькулятор, по нему ползали мухи, потом они начали гоняться друг за другом перед радаром — их тени метались по экрану. Откуда эти твари брали столько сил?

Только через двадцать минут он оказался на прежнем курсе.

«А у Бёрста дорога, наверно, чистенькая, как будто пылесосом прошлись, — подумал он. — Да и что ему! Он и так все сделает одной левой!»

Он включил автомат редуктора ускорения, чтобы на восемьдесят третьей минуте иметь ускорение ноль, как предписывала инструкция, и в ту же минуту увидел нечто такое, отчего его мокрая противопотная рубаха сделалась сразу ледяной.

Белая крышка над распределительной таблицей медленно выползала из зажимов — миллиметр за миллиметром. Она, видно, была плохо укреплена, и во время толчков при обратном маневре (он действительно швырял ракету немилосердно) зажимы ослабли. Между тем ускорение все еще составляло 1,7 «g», крышка потихоньку сползала, как будто ее кто-то тянул вниз, соскочила и упала. Ударилась в стекло башни, сползла по нему и неподвижно лежала теперь на полу. Обнажившись, засверкали четыре медных провода высокого напряжения и предохранители над ними.

«Ну, и чего же я, собственно, так испугался? — подумал Пиркс. — Упала крышка — ну, и упала, велика важность! С крышкой, без нее — не все ли равно?»

Беспокойство, однако, не исчезло — такие вещи не должны случаться. Если может упасть крышка с предохранителей, то почему не может отлететь хвост?

До конца полета с ускорением оставалось только двадцать семь минут. Он подумал, что после выключения двигателей крышка станет невесомой и начнет себе там летать, — не натворит ли она какую-нибудь пакость? Пожалуй, нет — она слишком легкая, даже стекла не сможет разбить. Э, ерунда!

Он поискал глазами мух. Кружа, жужжа, гоняясь друг за другом, они метались вокруг башни, потом сели под предохранителями. Он потерял их из виду.

По радару он отыскал оба свои ИО — были на курсе. На переднем экране полнеба занимал диск Луны. Когда-то у них были упражнения по селенографии в кратере Тихо — тогда еще Бёрст рассчитал по обычному, переносному теодолиту… черт возьми, чего он только не умел! Пиркс старался найти Луну Главную на внутреннем склоне Архимеда. Вся укрытая в скалах, станция вообще была едва видна, можно было заметить только сглаженную поверхность посадочной площадки с сигнальными огнями — конечно, только ночью, — но теперь там было солнце. Сама станция, правда, находилась в тени, отбрасываемой кратером, но контраст с ослепительно освещенной поверхностью вокруг был таким сильным, что невозможно было заметить слабенькие огоньки сигнализации.

Луна выглядела так, как будто на нее никогда не ступала нога человеческая — от лунных Альп на равнину Моря Дождей ложились длинные-предлинные тени. Он вспомнил, как перед полетом на Луну — целой группой, тогда они еще были обычными пассажирами — Ослей Лончка попросил его проверить, действительно ли звезды седьмой величины еще видны с Луны, а он, болван, принялся за это дело с воодушевлением! Забыл, начисто забыл, что с Луны днем вообще никаких звезд не видно — слишком ослепляет блеск Солнца, отраженный поверхностью Луны. Ослей Лончка потом долго еще донимал его этими звездами седьмой величины.

Луна постепенно распухала на экранах. На переднем она скоро вытеснит остатки черного неба.

Странно — не слышно было жужжания. Он посмотрел вбок — и обомлел.

Одна муха сидела на предохранителе и чистила себе крылышки, другая ухаживала за ней. В нескольких миллиметрах от них блестел ближайший провод. Изоляция кончалась немного выше — все четыре провода были оголены, каждый толщиной в карандаш. Напряжение не было таким уж высоким, тысяча вольт, и поэтому расстояния между проводами не были слишком большими — по семь миллиметров. Он случайно помнил, что семь. Как-то им пришлось разбирать всю электрическую часть, и за то, что он не знал расстояний между проводами, ему пришлось выслушать немало неприятных слов от инструктора. Муха оставила свои ухаживания и ползала теперь по голому проводу. Ей это, конечно, не вредило. Но если ей таким вот манером захочется перелезть на соседний провод? Ей, по-видимому, как раз захотелось, потому что она зажужжала и сидела теперь уже на крайнем проводе. Как будто бы во всей рулевой каюте не было другого места! Если она станет так, что передние лапки окажутся на одном проводе, задние — на другом… Ну и что? В худшем случае произойдет замыкание, в конце концов муха не так уж велика. В крайнем случае замкнет на секунду провода, автоматический предохранитель выключит ток, муха сгорит, автомат снова включит ток, и все снова будет в порядке, а с мухой будет покончено! Он смотрел как загипнотизированный на провода высокого напряжения. Ему все-таки не хотелось, чтобы эта тварь вздумала пробовать. Короткое замыкание — черт его знает, чем это может кончиться. Так вроде ничего, ну, а все-таки!

Часы — еще восемь минут на постепенно уменьшающейся тяге. Сейчас все будет кончено. Он как раз смотрел на часы, когда сверкнуло — свет погас. Это длилось не более трети секунды. «Муха!» — подумал он, ожидая с замиранием сердца, когда автомат снова включит свет. Включил.

Свет зажегся, но тускло, слабо, и немедленно предохранитель выстрелил снова. Темнота. Автомат снова включил. Выключил. Включил. Снова и снова — без конца. Лампы зажигались вполнакала. Что произошло? Он разглядел с трудом в наступавших равномерно друг после друга моментальных вспышках света: от мухи — она таки втиснулась между двумя проводами — остался маленький обугленный комочек, который продолжал замыкать оба провода.

Он не очень испугался. Правда, он был возбужден, но разве с самой минуты старта он хоть раз успокоился по-настоящему? Циферблат часов был плохо виден. Таблицы имели собственное освещение, радар также. Сила тока была как раз достаточна для того, чтобы ни аварийные лампы, ни резервная сеть не включались. Но, с другой стороны, слишком мала для того, чтобы лампы горели в полную силу. До выключения двигателей оставалось четыре минуты.

Пожалуй, оснований для беспокойства не было — автомат сам выключит двигатели. Холодный пот прошиб его — как же автомат выключит, если замыкание?!

С минуту он сомневался — может быть, это другая сеть? Потом понял, что это главные предохранители. Для всей ракеты и для всех сетей. Но реактор, реактор ведь отдельно?..

Реактор — да. Но не автомат. Он ведь сам его перед этим включал. Ну, так надо его выключить. Или лучше не трогать? Может, он все-таки сработает?

Конструкторы вряд ли предусмотрели, что в рулевую рубку может попасть муха, что крышка может упасть и будет замыкание — такое замыкание!

Лампы мигали беспрерывно. Нужно было что-то делать. Что?

Самое простое — нужно перебросить главный рубильник тут же за креслом, на полу. Он выключит главную сеть и включит аварийную. И все будет в порядке. Ракета в конце концов не так глупо сконструирована, все было предусмотрено с порядочным запасом надежности.

«Интересно, Бёрст тоже сразу бы догадался? Боюсь, что да. Наверное, даже…» Но осталось всего две минуты! Он не сумеет произвести маневр! Пиркс выпрямился. Он чуть было не позабыл о ведомых!!

Секунду он сидел с закрытыми глазами.

— АМУ-27 ведущий Терралуна к ИО-2, ИО-2 бис. Замыкание в рулевой рубке. Маневр выхода на временную стационарную орбиту над экваториальной зоной Луны выполню с опозданием… э… на неопределенное время. Выполняйте маневр сами в установленное время. Прием.

— ИО-2 бис к ведущему АМУ-27 Терралуна. Выполняю вместе с ИО-2 объединенный маневр выхода на временную стационарную орбиту над экваториальной зоной. Тебе осталось девятнадцать минут до поверхности. Удачи. Удачи. Конец.

Он едва дослушал, отвернул кабель радиофона, дыхательный шланг, второй кабель — пояса он уже успел отстегнуть. Когда он поднимался, автомат редуктора зажегся рубиновым светом — вся каюта то выскакивала из темноты, то погружалась в мутно-оранжевый от слабого напряжения свет. Двигатель не выключился. Рубиновый глазок смотрел на него из полумрака, как будто призывая на помощь. Редуктор не смог самостоятельно выключить двигатель. Стараясь сохранить равновесие, Пиркс прыгнул за кресло.

Рубильник находился во вмонтированной в пол кассете. Кассета — черт! — закрыта на ключ? Да, по-видимому, закрыта. Он рвал крышку — не поддавалась. Где ключ?

Ключа не было. Он дернул еще раз — ничего.

Он выпрямился. Как слепой, посмотрел прямо перед собой — в передних экранах сверкал уже не серебристый, а белый, как горные снега, лунный диск. Зубчатые тени кратеров проплывали по нему. Внезапно он услышал стук радиоальтиметра. А может быть, он уже давно стучал? Стучал мерно, зеленые цифры выпрыгивали из темноты: высота — двадцать одна тысяча километров.

Свет беспрерывно мигал, предохранитель через равные промежутки времени выключал ток. Когда свет гас, в каюте уже не становилось совсем темно — дьявольский блеск Луны наполнял ее целиком, незначительно ослабевая, когда лампы вспыхивали своим половинным накалом.

Ракета летела прямо, все еще прямо, и продолжала увеличивать скорость, сохраняя остаточное ускорение — 0,2 «g». Луна притягивала ее все сильнее. Что делать? Что делать? Он еще раз бросился к кассете, ударил ногой — стальная крышка даже не дрогнула.

Постой! Господи! Как же он мог так обалдеть!! Нужно, нужно попросту выйти из башни. Это ведь можно сделать! У самого выхода, там, где стальная башня переходит сужающимся тоннелем в воронку, кончающуюся у люка, там есть специальная рукоятка, красная, под табличкой: «Только в случае аварии управления». Достаточно ее перебросить — и стеклянная башня подымется почти на метр вверх, и можно будет пролезть под ее нижним краем на ту сторону! Там он каким-нибудь кусочком изоляции очистит провода и…

В один прыжок он оказался возле красной рукоятки.

«Идиот», — подумал он, схватил стальной рычаг и дернул с такой силой, что суставы хрустнули. Рукоятка выскочила на всю длину стального рычага, блестящего маслом. Башня даже не дрогнула. Ничего не понимая, он смотрел на нее — в глубине он видел экраны, заполненные пылающим лунным диском, свет все еще мигал над его головой. Он еще раз дернул рукоятку, хотя она была уже вытянута… Ничего.

Ключ! Ключ к кассете рубильника! Он бросился плашмя на пол, заглянул под кресло. Там лежал только амулет…

Свет беспрерывно мигал, предохранитель через равные промежутки времени выключал ток. Когда лампы гасли, все вокруг становилось призрачно белым.

«Конец! — подумал он. — Выброситься вместе с башней? Выстрелиться в кресле, с защитой? Нельзя, парашют не затормозит, на Луне ведь нет атмосферы. Спасите!!» — хотелось ему кричать, но кому? Он был один. Что делать?! Должно же быть какое-нибудь спасение!!

Он еще раз подскочил к рукоятке, чуть не выдернул руку из плеча. Ему хотелось плакать от отчаяния. Так глупо, так глупо… Ну где этот ключ? Почему не срабатывает механизм? Альтиметр! Он одним взглядом охватил циферблаты: девять с половиной тысяч километров. От раскаленного диска явственно отделялась скалистая пила хребта Тимохарис. Ему казалось, что он уже видит то место, где он врежется в покрытую пеплом скалу. Грохот, вспышка и…

Внезапно в секундной вспышке света его лихорадочно мечущиеся глаза упали на четверной ряд медных проводов. Там отчетливо виднелась грудка пепла — сгоревшая муха, соединявшая два провода. Выставив плечи, как выбегающий из ворот вратарь, он прыгнул на стенку башни, удар был страшный, он чуть не лишился сознания. Стенка башни отбросила его, как надутую автомобильную камеру, он упал на пол. Грудка пепла даже не вздрогнула. Он вскочил, тяжело дыша, готовый еще раз броситься на стеклянную стену.

Посмотрел вниз.

Ручка малого пилотажа! Для больших, кратковременных ускорений, порядка 10 «g», но только на долю секунды. Она работала непосредственно на механических сцеплениях и давала мгновенную, аварийную тягу.

Но ею он может только увеличить ускорение, это значит — еще быстрее долететь до поверхности Луны. Затормозить не сможет. Выхлоп был слишком кратковременным. Торможение должно быть длительным. Малый пилотаж — к чему?

Он бросился на ручку, падая, схватил ее, дернул, — лишенный амортизирующей опоры кресла, он чувствовал, что удар пола ломает его кости. Дернул еще раз. Такой же страшный мгновенный удар! Голова его стукнулась о пол — если бы не пенопластик, разбилась бы.

Предохранитель щелкнул — мигание внезапно прекратилось. Рулевую рубку залил спокойный, нормальный свет ламп.

Двойной удар молниеносных ускорений малого пилотажа выбросил обугленный трупик из зазора между проводами. Замыкание было устранено. Чувствуя соленый вкус крови во рту, он прыгнул в кресло так, как ныряют с трамплина, но не попал в него, а пролетел высоко над поручнями — страшный удар о потолок, едва смягченный шлемом.

В тот момент, когда он прыгнул, уже работающий автомат выключил двигатель. Остатки тяжести исчезли. Ракета, теперь уже только по инерции, падала как камень прямо на скалы Тимохариса.

Он оттолкнулся от потолка. Выплюнутая им кровавая слюна плыла рядом с ним в воздухе серебристо-красными пузырьками. Он отчаянно извивался, вытягивая руки к поручням кресла. Выхватил из кармана все, что там было, швырнул назад.

Реакция этого броска слегка толкнула его. Он стал медленно опускаться, пальцы, вытянутые так, что лопались сухожилия, царапнули ногтями по никелевой трубке, вцепились в нее. Не отпустили. Он стянул себя вниз головой, как акробат, делающий на брусьях стойку, схватил пояс, обернул его вокруг тела. Карабин!.. У него уже не оставалось времени для защелкивания его, он зажал его в зубах. Теперь руки на рукоятки, ноги в педали!!

Альтиметр — 1 800 километров до поверхности. Удастся ли затормозить? Исключено! 45 километров в секунду! Он должен повернуть — должен сделать глубокий вираж из пикирующего полета, только так!

Он включил отклоняющие дюзы — два, три, четыре «g»! Мало! Мало!

Он дал полную тягу. Горящая ртутным светом поверхность в экранах, до сих пор будто застывшая в них, дрогнула и все быстрее начала уходить вниз. Кресло скрипело под растущей тяжестью его тела. Ракета шла над самой поверхностью Луны по дуге огромного радиуса — радиус должен был быть огромным, потому что скорость была огромной. Рукоятка стояла твердо, выдвинутая до конца. Его вдавливало в губчатое сиденье, он задыхался, сжатый воздух был отключен от комбинезона, он чувствовал, как прогибаются его ребра, серые пятна поплыли в его глазах. Он ждал последней минуты, продолжая смотреть в рамку радиоальтиметра, который перемалывал в своих окошках цифры, один их ряд выскакивал на смену другому: 990—900—840—760 километров…

Хотя он знал, что двигатели включены на полную мощность, он продолжал давить на рукоять. Он производил самый крутой из всех возможных поворотов и, несмотря на это, не переставал еще терять высоту. Числа все еще уменьшались, хотя все медленней, — он шел еще по нисходящей части огромной дуги. Он посмотрел одними глазами на траектометр.

Как обычно, в опасной близости небесных тел траектометр рисовал, кроме кривой, описываемой ракетой, и слабо светящегося вероятного ее продолжения также и профиль поверхности Луны, над которой происходил весь маневр.

Обе эти кривые — полета и поверхности — почти сходились. Пересекаются ли они?

Нет. Но кривая полета была почти касательной к поверхности Луны. Нельзя было сказать, пройдет ли она над самой поверхностью, или врежется в нее. Траектометр работал с ошибкой в шесть-восемь километров, и Пиркс не мог знать, пройдет ли кривая на три километра выше скал, или настолько же под ними.

Темнело в глазах — 5 «g» делали свое дело. Но он все еще был в сознании. Он лежал, ничего не видя, сжав руки на рукоятках, чувствуя, как постепенно прогибаются амортизаторы кресла. Он не верил, что погибает. Он как-то не мог в это поверить. Губами он двигать не мог, поэтому в мыслях, в их черной пустоте, он считал: «21—22—23—24…»

На счете 50 появилось ощущение, что вот оно, столкновение, если оно вообще должно было произойти. Несмотря на это, он не опустил рукоятки. Ему делалось дурно: духота, звон в ушах, кровь в горле, кровавая темнота в глазах…

Пальцы сами собой разжались, рукоятка медленно поползла назад, он ничего не слышал, ничего не видел. Темнота вокруг него постепенно становилась серой, делалось легче дышать. Он хотел открыть глаза, они были все это время открыты, теперь в них появилась страшная резь — пересохли слезные железы.

Он сел.

На гравитометре было 2 «g». Передний экран — пустой. Звездное небо. Ни следа лунного диска. Куда девалась Луна?

Она была внизу, под ним. Он выстрелил вверх из своего смертельного пике и уходил теперь от Луны с уменьшающейся скоростью. На какой высоте он проскочил над поверхностью? Это должен был зарегистрировать альтиметр, но сейчас ему не до него. Только сейчас он осознал, что сигнал тревоги, который рычал все это время, затих. Гроша ломаного не стоит такой сигнал! Уж лучше бы колокол какой-нибудь повесили под потолком. Если кладбище — так уж кладбище! Что-то тихонько зажужжало — муха! Вторая муха! Осталась жива — тварь! Летала над самым колпаком. Во рту было что-то отвратительное, шершавое, веревочный вкус — конец предохранительного пояса! Он все это время зажимал его в зубах! Он понятия об этом не имел!

Он застегнул пояс, положил руки на рукоятки — нужно вывести ракету на правильную орбиту. Конечно, обеих ИО уже и след простыл, но он должен дотянуть куда нужно, и сообщить о случившемся на станцию Луна Навигационная. Или, может быть, на Луну Главную, ведь у него же была авария? Черт его знает! Или промолчать? Исключено! Стоит ему вернуться — сразу заметят кровь, даже стеклянный потолок забрызган красным (он только теперь это заметил), да и в конце концов регистратор записал на ленте все, что происходило: и лихорадочную работу предохранителя и возню с аварийным рычагом. Неплохие эти АМУ — ничего не скажешь! Ну и те, что подсовывают человеку такой гроб на старте, тоже «ничего себе», конечно!!

Нужно было, однако, все-таки докладывать, а он не знал кому, поэтому нагнулся, отпустив плечевой пояс, потянулся за шпаргалкой, лежавшей под креслом. В конце концов почему он не может в нее заглянуть? По крайней мере хоть теперь пригодится.

В эту минуту он услышал, как что-то хлопнуло — ну, совершенно так, как если бы открыли какую-то дверь.

Никаких дверей сзади него не было, он прекрасно это знал, да и не мог обернуться, прикрученный поясами к креслу. Но полоса света упала на экраны, звезды побледнели в них, и он услышал, словно издалека, голос Шефа:

— Пилот Пиркс!

Он хотел вскочить — пояса его задержали, упал обратно в кресло; ему казалось, что он сошел с ума. В проходе между стеной рулевой рубки и стеклянной башней появился Шеф. Стал перед ним в своем сером мундире, смотрел на него своими серыми глазами и усмехался.

Пиркс не понимал, что с ним происходит.

Стеклянная стенка поднялась вверх. Он инстинктивно начал отстегивать пояса, встал. Экраны за плечами Шефа внезапно погасли, словно задутые свечи.

— Очень хорошо, пилот Пиркс, — сказал Шеф,— очень хорошо.

Пиркс все еще не понимал, что происходит. Он остановился в уставной позе перед Шефом и сделал ужасную вещь — повернул голову, насколько позволял наполовину надутый воротник.

Весь проход в каюту вместе с люком был отодвинут — как будто бы ракета лопнула в этом месте надвое. В сумеречном вечернем свете виден был помост зала, стоящие на нем люди, канаты, решетки. Пиркс с открытым ртом посмотрел на Шефа.

— Идем, мальчик, — сказал Шеф. Он медленно подал ему руку. Пожимая ему руку, Шеф добавил: — Выражаю тебе благодарность от имени Службы, а от собственного имени прошу прощения. Это… необходимо. Теперь идем, пройдешь ко мне. Сможешь умыться.

Он направился к выходу. Пиркс пошел за ним, ступая тяжело и неловко. Снаружи было холодно, веял слабый ветер — он проходил в зал через отодвинутую часть крыши. Обе ракеты стояли на прежних местах — только несколько длинных толстых кабелей, провисая дугами над залом, подведены были к носам ракет. Перед стартом этих кабелей не было.

Инструктор, стоявший на помосте, что-то сказал ему. Через шлем было плохо слышно.

— Что? — спросил он инстинктивно.

— Воздух! Выпусти воздух из комбинезона!

— А, воздух…

Он нажал вентиль — засвистело. Он вступил на помост. Какие-то двое в белых халатах стояли перед веревочным барьером. Его ракета выглядела, как раскрытый птичий клюв. Его неотвратимо охватывало ощущение какой-то слабости, удивления, разочарования, которое переходило все явственней в гнев.

Открывали люк второй ракеты. Шеф стоял на помосте, люди в белых халатах что-то говорили ему. Внутри второй ракеты раздался слабый треск…

Какой-то коричневый полосатый, извивающийся клубок вырвался оттуда, неясным пятном моталась голова без шлема, давилась воем…

Этот человек… Бёрст врезался в Луну.

Патруль

(перевод Р. Нудельмана)

На дне коробочки стоял домик с красной черепичной крышей, похожей на малинку, ее даже хотелось лизнуть. Стоило потрясти коробочку, как из кустов вблизи домика вываливались три поросенка, похожие на розовые жемчужинки. И сразу же из норы под лесом — лес был только нарисован на внутренней стороне коробочки, но совсем как живой — вылетал черный волк и, щелкая при каждом движении зубастой красной пастью, бросался к поросятам, стараясь их проглотить, — наверное, внутри у него был магнитик. Требовалась большая ловкость, чтобы помешать волку. Нужно было, постукивая ногтем мизинца по донышку коробочки, успеть завести всех поросят в домик через дверцу, которая тоже не всегда достаточно широко открывалась. Вся игрушка была не больше пудреницы, а можно было над ней провести полжизни. Теперь, к сожалению, с ней ничего нельзя было сделать: из-за отсутствия тяжести игрушка не действовала. Пилот Пиркс тоскливо поглядывал на рукоятки ускорителей. Одно незначительное движение — и тяга двигателей, даже самая слабая, создаст тяжесть, и можно будет — вместо того чтобы вглядываться в черную пустоту — заняться судьбой поросят.

К сожалению, регламент не предусматривал пуска в ход атомного двигателя для спасения трех розовых поросят от волка. Хуже того — он категорически запрещал проведение лишних маневров в пространстве. Как будто это было бы лишним маневром!

Пиркс неохотно спрятал коробочку в карман. Пилоты брали с собой куда более странные вещи, особенно если патруль должен был продолжаться долго, так, как этот. Раньше руководство Базы смотрело сквозь пальцы на то, как расходуется уран при выбрасывании в небо разных непредусмотренных предметов, вроде заводных птичек, которые умеют клевать рассыпанный хлеб, механических шершней, гоняющихся за механическими осами, китайских головоломок из никеля и слоновой кости — и никто уже даже не помнил, что впервые заразил Базу всем этим помешательством маленький Аарменс, который, отправляясь в патруль, попросту отбирал игрушки у своего шестилетнего сына.

Такая идиллия продолжалась довольно долго — почти год, до тех пор, пока ракеты не перестали возвращаться из полетов.

В спокойные времена многие даже ворчали по поводу патрульных полетов, а назначение в группу «прочесывания» пустоты воспринималось как выражение личной неприязни Шефа. Пиркса это назначение совсем не удивило — патруль что корь: рано или поздно, но каждый его должен был пройти.

Но вот однажды не вернулся Томас, большой толстый Томас, который носил сапоги сорок пятого размера и воспитывал пуделя — конечно, самого умного пуделя в мире. Даже в карманах комбинезона Томаса можно было найти колбасную шкурку и кусочки сахару. Шеф подозревал, что Томас иногда ухитряется провести своего пуделя на ракету, хотя Томас клялся, что ничего подобного никогда ему даже в голову не приходило. Возможно. Никто этого уже не проверит, потому что в одно прекрасное июльское утро Томас стартовал, взяв с собой два термоса кофе — он всегда очень много пил — и, на всякий случай, приготовив для себя третий термос, чтобы по возвращении выпить такой кофе, как он любил, смешанный с кофейной гущей и прокипяченный с сахаром. Кофе стоял очень долго. На третий день в семь истек срок «допустимого опоздания», и на доске в навигационной было выписано мелом имя Томаса. Его одного. Такого еще не случалось — только самые старые пилоты помнили времена, когда на ракетах происходили аварии, и даже любили рассказывать молодым страшные истории тех дней, когда предупреждение метеоритной опасности приходило за пятнадцать секунд до удара — как раз такое время, которое необходимо для прощания с родными. Конечно, по радио. Но это и в самом деле было очень давно. Доска в навигационной всегда была чиста и фактически висела на стене только по недосмотру.

В девять было еще довольно светло — все дежурные пилоты вышли из радиорубки и стали на траве вокруг огромной бетонированной посадочной площадки, задрав головы в небо. В навигационную никого не пускали. Шеф, который был в городе, приехал вечером, снял с катушек все регистрирующие ленты с записями сигналов автоматического передатчика Томаса и пошел наверх — в остекленную башню обсерватории, которая вращалась как обезумевшая, стреляя во все стороны черными раковинами радаров.

Томас летел на маленьком АМУ, и хотя атомного топлива ему хватило бы на то, чтобы облететь половину Млечного Пути, как утешал пилотов младший офицер из танкерной группы, все сочли этого младшего офицера идиотом, а кто-то даже отвратительно ругнулся по его адресу — ведь кислорода на АМУ почти что не было — пятисуточная порция с восьмичасовым НЗ. В течение четырех дней восемьдесят пилотов станции, не считая множества иных — всего около пяти тысяч ракет, — обшаривали сектор, в котором исчез Томас. Не нашли ничего, как будто он растаял в пустоте.

Вторым оказался Вилмер. Этого, по правде говоря, мало кто любил. Для неприязни, собственно, не было ни одного серьезного повода, но зато множество мелких причин. Он глуповато посмеивался в самых неподходящих обстоятельствах, и чем больше этим кому-нибудь досаждал, тем громче смеялся. Когда ему не хотелось утруждать себя прицельной посадкой, он преспокойно садился на траву около посадочной площадки и выжигал ее вместе с корнями и землей на метровую глубину. Зато если кто-нибудь забирался хоть на четверть милипарсека в район его патрулирования, он немедленно писал рапорт, даже если это был его коллега по Базе. Были и другие совсем уж незначительные причины, о которых даже и говорить-то неприятно: он, например, вытирался чужими полотенцами, чтобы его собственное оставалось подольше чистым. Но когда Вилмер не вернулся с патрулирования, все вдруг обнаружили, что он самый порядочный парень и товарищ. Снова безумствовал радар, пилоты летали бессменно, вне очередности, радисты вообще не возвращались с Базы домой, спали по очереди на скамейке — им даже обед носили наверх. Шеф, который уже выехал было в отпуск, вернулся специальным самолетом. Пилоты прочесывали сектор в течение четырех дней. Настроение у всех было такое, что за какой-нибудь недовернутый шуруп в гайке они готовы были голову свернуть механику. Приехали две комиссии экспертов. АМУ-116, как близнец, похожий на ракету Вилмера, был буквально разобран по винтикам, как часы, и все это безрезультатно.

Сектор обнимал 1600 биллионов кубических километров, но он всегда считался спокойным — никаких там метеоритных угроз, ни постоянных метеорных потоков, даже пути старых, сотни лет уже не наблюдавшихся комет не пересекали его — известно, что такие кометы могут распасться на мельчайшие куски где-нибудь вблизи Юпитера, в его все перемалывающем поле возмущений, и оттуда «брызгать» потом время от времени по своей старой орбите кусками раздробленного своего ядра. Но в этом секторе вообще ничего не было — ни один спутник через него не проходил, ни один астероид, не говоря уже о Поясе, и именно из-за того, что пространство здесь было таким чистым, никто не любил здесь патрулировать.

И тем не менее Вилмер исчез именно здесь, вторым по счету, а его регистрационная лента, десятки раз прослушанная, сфотографированная, размноженная, пересланная в институт, объяснила ровно столько же, сколько лента Томаса, а это значило — ровно ничего. Какое-то время сигналы приходили, а потом перестали приходить. Автоматический передатчик высылал их довольно редко — раз в час. Томас оставил после себя одиннадцать, а Вилмер — четырнадцать таких сигналов. Вот и все.

После этого второго происшествия руководство развернуло бурную деятельность. Для начала проверили все ракеты — атомные реакторы, управление, каждую гайку. За царапину на стекле прибора грозили лишить отпуска. Потом заменили часовые механизмы всех передатчиков, как будто они были виноваты. С этого времени сигналы уходили с ракеты каждые восемнадцать минут. В этом еще не было ничего плохого; хуже, что перед выходом на взлет два старших офицера без всякой жалости отбирали теперь у пилотов буквально все: лишали их поющих, клюющих птичек, мотыльков, пчел, игрушек. Целая гора конфискованных вещей вскоре собралась в кабинете Шефа. Некоторые острили даже, что двери потому там так часто закрыты, что Шеф сам забавляется всеми этими игрушками.

Учитывая все эти события, можно в полной мере оценить высокое искусство пилота Пиркса, который, несмотря ни на что, ухитрился протащить на борт своего АМУ домик с поросятами. Хотя, с другой стороны, он не извлек из этого ни малейшей пользы, кроме морального удовлетворения.

Шел уже девятый час патрульного полета. Тянулся — вот как было бы правильней сказать. Пилот Пиркс сидел в своем кресле, обвязанный и обмотанный поясами, как мумия, только руки и ноги у него были свободны, и апатично поглядывал на экраны. В течение шести недель летали парами — на расстоянии трехсот километров друг от друга, но потом База вернулась к прежней тактике: сектор был пуст, абсолютно пуст, даже этой одной ракеты для него было слишком много, но не годится ведь иметь «дыру» на звездных картах, поэтому полеты продолжались, но уже в одиночку. Пиркс стартовал восемнадцатым, считая с момента ликвидации парных полетов.

От нечего делать он начал размышлять о том, что могло произойти с Томасом и Вилмером. На Базе никто уже о них не вспоминал, но во время полета человек достаточно одинок, чтобы позволить себе роскошь даже самых пустых мыслей. Пиркс летал уже почти три года (два года и четыре месяца, если говорить совершенно точно) и считал себя «старым волком». Космическая скука попросту съедала его, хотя он вовсе не был позером.

Патрульные полеты сравнивали, и не без оснований, с ожиданием в приемной у дантиста, и единственная разница состояла в том, что дантист не приходил. Звезды — понятное дело — не двигались, Земли вообще не было видно, или, если уж очень посчастливится, она появлялась в виде крохотного кусочка посиневшего ногтя, и только в первые два часа полета, потому что потом она становилась звездой, похожей на все остальные звезды, с той лишь разницей, что она медленно передвигалась. На Солнце, как известно, смотреть нельзя вообще. В такой ситуации китайские головоломки становились поистине жгучей необходимостью. Однако обязанностью пилота было висеть в коконе поясов, контролировать экраны — обычные и радарные, время от времени сообщать на Базу, что ничего не произошло, проверять показания холостого хода реактора, а иногда — но это уж совершенно редко — из сектора долетал сигнал, зовущий на помощь, или даже SOS, и тогда нужно было гнать сломя голову, но это был «сюрприз», который случался не чаще, чем раз или два в год.

Если все это хорошенько прочувствовать, то станет понятным, что самые невероятные мысли, приходившие в голову пилотам, преступные мысли, с точки зрения Земли и обычных пассажиров, были не более как человеческими мыслями. Когда человека окружает полтора биллиона кубических километров пустоты, в которой не найдется даже щепотки пепла от выкуренной папиросы, тогда желание, чтобы произошло хоть что-нибудь — пусть даже самая ужасная катастрофа, — это желание превращается в настоящую манию.

За время своих ста восьмидесяти двух полетов в патруле пилот Пиркс пережил всевозможные психические состояния: бывал сонным, впадал в отчаяние, чувствовал себя стариком, становился чудаковатым, близок был к мысли о каком-нибудь не очень тихом помешательстве и в конце концов, как во времена студенчества, начинал придумывать разные истории, иной раз такие запутанные, что для того, чтобы их закончить, не хватало одного полета. И все-таки он продолжал скучать.

Пускаясь в лабиринт одиноких раздумий о Томасе и Вилмере, Пиркс хорошо понимал, что он вряд ли что-нибудь придумает и что загадка исчезновения двух его товарищей наверняка останется неразгаданной. Разве не ломали над ней головы лучшие эксперты Базы и института в течение многих месяцев? Поэтому он охотнее занялся бы поросятами и волком, уж это-то занятие, может быть, не менее бесплодное, было по крайней мере менее ответственным. Но двигатели молчали, и не было ни малейшего повода для того, чтобы пустить их в ход; ракета мчалась по очередному отрезку громадного вытянутого эллипса, в одном из фокусов которого находилось Солнце. Поросятам приходилось ждать лучших времен.

А посему: что же произошло с Томасом и Вилмером?

Какой-нибудь профан прозаик начал бы с предположения, что их ракеты столкнулись с чем-нибудь, например с метеором или с облаком космической пыли, с остатками головы кометы или хотя бы с обломками какой-нибудь погибшей ракеты. Однако вероятность такого столкновения так же мала, как возможность найти большой бриллиант посреди городской шумной улицы. Расчеты показывают, что такой бриллиант найти даже легче.

От скуки — исключительно от скуки — Пиркс начал подавать своему Калькулятору цифры, составлять уравнения, подсчитывая вероятность столкновения, но вышла такая маленькая цифра, что Калькулятору пришлось срезать первые восемнадцать нулей, чтобы она вообще поместилась в его окошках.

В конце концов пространство было пустым. Никаких путей старых комет, никаких облаков космической пыли — ничего. Остов старой ракеты мог здесь оказаться, с теоретической точки зрения, с такой же вероятностью, как и в любой другой точке космоса, после невообразимо огромного количества лет. Но Томас и Вилмер увидели бы его издалека, по меньшей мере с расстояния 250 километров, а если бы он вышел прямо со стороны Солнца, то метеорадар все равно поднял бы тревогу за целых тридцать секунд до столкновения, а если бы пилот прозевал сигнал тревоги, скажем задремал бы, то автоматический пилот сам по себе выполнил бы маневр расхождения. Мог испортиться и автоматический пилот, такое чудо из чудес могло бы случиться однажды, но не два раза подряд на протяжении каких-нибудь нескольких дней. Вот что — более или менее — мог бы придумать невежда, который не знает, что в ракете во время полета могут произойти куда более опасные вещи, чем встреча с метеоритом или прахом заблудившейся кометы. Ракета, даже самая маленькая, как АМУ, состоит без малого из ста четырнадцати тысяч важных частей, важных — это значит таких, поломка которых влечет за собой катастрофу. Потому что менее важных частей насчитывается более миллиона. Но если и случится что-нибудь столь роковое, то ракета после смерти пилота никогда не разрушится и нигде не пропадет, потому что, как говорит старая пословица пилотов, в пространстве ничего не пропадает, и если ты оставишь где-нибудь портсигар, то достаточно рассчитать элементы его траектории и прибыть на то же место в надлежащее время, и портсигар, следуя по своей орбите, с астрономической точностью попадет тебе в руку в заранее вычисленную секунду. Каждое тело бесконечно долго вращается по своей орбите, поэтому остовы потерпевших аварию ракет можно почти всегда рано или поздно отыскать. Большие Калькуляторы института вычертили более сорока миллионов возможных орбит, по которым могли бы двигаться ракеты погибших пилотов, и все эти орбиты были проверены, то есть прозондированы концентрированными пучками сильнейших радарных излучателей, какими только располагает Земля. С известным уже результатом.

Конечно, нельзя утверждать, что при этом зондировании было проверено все пространство системы. Ракета в нем — это что-то невообразимо маленькое, далеко меньшее, чем, например, атом относительно земного шара, но искали везде, где ракеты могли находиться, предполагая, что их пилоты не покинули вдруг с максимальной скоростью пространство патрулируемого сектора. А с чего бы им вдруг покидать его? Ведь они не получили никакого радиосигнала, никакого призыва на помощь, ничего подобного с ними не случилось — это было проверено.

Дело выглядело так, как будто Томас и Вилмер вместе со своими ракетами испарились, как капли воды, упавшие на раскаленную плиту, или же…

Невежда с воображением, в противность невежде прозаику, назвал бы в качестве причины таинственного исчезновения в первую очередь загадочных, укрывающихся в пространстве, столь же высоко интеллектуальных, сколь и злобных существ с других звезд.

Но астронавтика развивается уже столь давно, что кто же поверит в это, коль скоро такие существа не были обнаружены в уже исследованной части космоса? Количество анекдотов о «существах» превышало уже, наверно, количество кубических километров в пространстве системы. Возможно, конечно, что существуют такие существа на далеких звездах, но опять-таки только на очень далеких.

А пока что в результате многочисленных долголетних экспедиций люди узнали о нескольких примитивных моллюскообразных, о растениях, бактериях, инфузориях, неизвестных на Земле. И в конце концов, если уж даже принять, что они существуют, — неужели у этих существ не было иной работы, кроме того, что подстерегать в одном из самых чертовски пустынных уголков пространства маленькие ракеты Патруля? И как они могли приблизиться к ним незаметно?

Таких вопросов, превращающих всю гипотезу в абсолютный, гигантский нонсенс, было много — так много, что игра и в самом деле теряла последние признаки здравого смысла. Пирксу, хоть и склонному на девятом часу полета к самым фантастическим гипотезам, стоило — перед лицом всех этих беспощадно трезвых истин — большого труда хоть на минуту найти в своем воображении место для этих демонических звездных существ.

Время от времени, когда, несмотря на отсутствие тяжести, Пирксу надоедала одна и та же поза, он менял наклон кресла, к которому был прикреплен, потом проглядывал слева направо пульт, причем — это может показаться странным — он вообще не видел трехсот одиннадцати стрелок, контрольных лампочек, циферблатов и экранов, потому что все они были для него тем же, чем для обычного человека черты знакомого лица, так хорошо и так давно известного, что совсем не нужно изучать кривизну его губ, наклон бровей или число морщинок на лбу, чтобы знать, что оно выражает. Экраны и контрольные лампочки сливались в глазах Пиркса в одно целое, которое говорило ему, что все в порядке. Когда он потом смотрел прямо перед собой, он видел оба звездных экрана, а между ними свое собственное лицо в окаймлении пузатого, закрывающего частично лоб и подбородок желтого шлема.

Между двумя звездными экранами находилось зеркало, не очень большое, но помещенное так, что пилот видел в нем только себя — и ничего больше. Никто не знал, зачем, собственно, нужно это зеркало и чему оно служит. Точнее говоря, все знали, но многочисленные доводы в пользу присутствия этого зеркала мало кого убеждали. Доводы эти придумали психологи. Человек, утверждали они, часто перестает надлежащим образом контролировать состояние своих мыслей и эмоций, особенно если он долгое время находится в одиночестве, и ни с того ни с сего может вдруг оказаться, что он впадает в какое-то гипнотическое состояние, в сон без сна, с открытыми глазами, в сон наяву, от которого ему не всегда удается очнуться вовремя. Иногда опять же некоторые становятся жертвами неизвестно откуда появляющегося страха, или слуховых галлюцинаций, или внезапного возбуждения — и вот против всех подобных неожиданностей великолепным средством должен был быть контроль за собственным лицом. Правда, видеть перед собой в течение многих часов собственное лицо и быть вынужденным следить за каждой его гримасой не очень-то приятно. Но об этом мало кто знал, кроме самих пилотов патрульных ракет. Начиналось обычно с чего-нибудь невинного: человек состроит себе какую-нибудь рожу, скривится слегка или усмехнется собственному отражению, а потом уж пошли одна за другой все более отвратительные гримасы; так получается всегда, когда какая-нибудь противоестественная ситуация длится дольше, чем позволяет обычная выдержка.

К счастью, Пиркс не очень интересовался собственным лицом в отличие от некоторых других пилотов. Этого, правда, никто не проверял, потому что проверить это было невозможно, но рассказывали, что некоторые в приступе скуки или какого-то превосходящего все приличия обалдения начинали делать вещи, о которых даже рассказывать тяжело — например, плевали в собственное отражение, а потом, устыдившись, должны были, естественно, делать то, что было запрещено строжайшим образом, — отстегивать пояса, вставать и в лишенной тяжести ракете идти, а скорее плыть, к зеркалу, чтобы как-нибудь очистить его перед посадкой. Были даже такие, которые упорно твердили, что Вюертц, который врезался на тридцать три метра в глубь бетонной плиты посадочной площадки, слишком поздно вспомнил о том, что нужно вытереть зеркало, и занялся этим как раз в тот момент, когда ракета входила в атмосферу.

Пилот Пиркс никогда ничего подобного не делал и, что еще более важно, никогда не испытывал ни малейшего искушения плюнуть в зеркало, а борьба с этим искушением, говорят, доводила некоторых до тяжелого внутреннего расстройства, и смеяться над этим мог бы только тот, кто никогда не был в одиночном патруле. Пиркс всегда, даже во время жесточайшей скуки, умел найти для себя что-нибудь и вокруг этого накручивал все остальные перепутанные и неясные мысли и чувства, как длинную и запутанную нитку вокруг твердого стержня.

Экран — обычные часы — показывал одиннадцать ночи. Через тринадцать минут АМУ Пиркса должен был достичь своего апогея. Пиркс кашлянул несколько раз, чтобы проверить микрофон, наугад предложил Калькулятору извлечь корень четвертой степени из 8 769 983 410 567 396, даже не посмотрел на результат, который Калькулятор сообщил с величайшей поспешностью, перемалывая в своих окошках цифры и нервно перетряхивая их, как будто от этого результата бог весть что зависело. Пиркс подумал, что когда он совершит посадку, он первым долгом выбросит из ракеты через шлюз рукавицу — просто так, потом закурит папиросу и пойдет в столовую, где попросит себе подать что-нибудь жареное, острое, с красным перцем и к этому — большую кружку пива: он любил пиво. И тут он увидел пятнышко в экране.

Он смотрел в левый передний экран отсутствующим взглядом и мысленно был уже в столовой, даже ощущал запах хорошо зажаренной картошки — ее готовили специально для него, — и, однако, едва лишь пятнышко поплыло в глубь экрана, он весь напрягся так, что если бы не пояса, то наверняка вылетел бы из кресла вверх.

Экран имел около метра в диаметре и выглядел как черный студень — почти в центре светилась Ро Змееносца, а Млечный Путь был разрезан надвое бегущим до самого края экрана зиянием пустоты — по обеим сторонам его горели рассыпанные порошинки звезд. В эту неподвижную картину вплыла, медленно перемещаясь, маленькая светящаяся точка, маленькая, но гораздо более отчетливая, чем любая из звезд. Не то чтобы она светилась особенно ярко, — нет, Пиркс заметил ее немедленно потому, что она двигалась.

В пространстве встречаются светящиеся движущиеся точки. Это позиционные огни ракет. Обычно ракеты не зажигают своих огней и делают это только по радиовызову для опознания. Ракеты имеют различные огни: у пассажирских одни, у товарных другие, свои у быстрых баллистических, у патрульных, космических, служебных, грузовых и т. д. Огни всех возможных цветов, за исключением одного — белого. Ракеты не имеют белых огней для того, чтобы их всегда можно было отличить от звезд.

Пятнышко, которое появилось в экране, было, однако, совершенно белым. Пиркс почувствовал, что глаза у него лезут на лоб. Он даже не моргал, потому что боялся, что утеряет его из виду. Когда глаза у него начало печь, он моргнул, но ничего не изменилось. Белая точка спокойно плыла в том же направлении — уже только несколько сантиметров отделяло ее от противоположного края экрана. Еще минута — и она исчезла бы из поля зрения.

Руки пилота Пиркса сами, без помощи глаз, схватили нужные рычаги. Реактор, работавший до сих пор на холостом ходу, внезапно пробужденный, дал мгновенный выхлоп. Ускорение вдавило Пиркса в глубину пружинящего кресла, звезды метнулись в экранах, Млечный Путь стекал теперь косо вниз, как будто действительно был рекой молока, зато движущееся пятнышко перестало двигаться — нос ракеты шел теперь прямо за ним, целился в него, как нос гончей в прячущуюся в кустах куропатку. Что значит все-таки опыт! Весь маневр продолжался каких-нибудь десять секунд.

До сих пор Пиркс еще не успел даже подумать — только теперь ему пришло в голову, что то, что он видит, должно быть галлюцинацией, потому что таких вещей в действительности не бывает. Такая мысль делала ему честь. В подавляющем большинстве своем люди чрезмерно доверяют собственным ощущениям и, когда видят на улице умершего своего знакомого, готовы скорей допустить, что он воскрес, чем то, что они сами обезумели.

Пилот Пиркс сунул руку во внутренний карман в обшивке кресла, достал оттуда маленький флакончик, ввел себе в нос две маленькие стеклянные трубки, выходившие из флакона, и потянул носом так сильно, что глаза у него наполнились слезами. Психран, как говорили, способен был прерывать даже каталептическое состояние йогов и видение ангелов господних. Пятнышко, однако, продолжало и далее двигаться в середине экрана перед глазами Пиркса. Поскольку он сделал все, что от него зависело, он с преспокойной совестью опустил флакончик на прежнее место, поманеврировал слегка рулями и, удостоверившись, что идет за пятнышком курсом погони, посмотрел на радар, чтобы оценить расстояние до этого светящегося предмета.

И это было второе потрясение, потому что экран метеорадара был пуст, зеленоватый следящий луч, блестевший, как сильно насвеченная полоска фосфора, вращался по экрану вкруговую, все время вкруговую, и не показывал никакой вспышки — ничего, абсолютно ничего.

Пилот Пиркс, конечно, не стал воображать, что видит перед собой призрак со светящимся ореолом. Он вообще не верил в призраки, хотя иногда рассказывал о них своим знакомым — женщинам, но в этих случаях речь шла совсем не о спиритизме.

Пиркс попросту подумал, что тело, за которым он летит, не является мертвым космическим телом, потому что такие тела всегда отражают пучок радарных лучей. Только предметы, изготовленные искусственно и покрытые специальным веществом, которое поглощает, погашает и рассеивает сантиметровые волны, не дают никакого оптического эха.

Пилот Пиркс откашлялся и сказал размеренно, ощущая, как его движущаяся гортань мягко нажимает на прикрепленный к ней ларингофон:

— АМУ сто одиннадцать патруль к объекту, летящему в секторе тысяча сто два запятая два, приблизительным курсом на сектор тысяча четыреста четыре, с одним белым позиционным огнем. Прошу подать свои SQD. Прошу подать свои SQD. Прием.

И ждал, что будет дальше.

Проходили секунды, минуты — ответа не было. Пилот Пиркс заметил зато, что пятнышко блекнет, следовательно — удаляется от ракеты. Радарный альтиметр не мог ему ничего сказать, но имелся еще, как резерв, хоть и примитивный, оптический альтиметр. Пиркс выдвинул ноги далеко вперед и нажал педаль. Альтиметр спустился сверху, он был похож на бинокль. Пиркс притянул его левой рукой к глазам и начал фокусировать.

Он поймал пятнышко в объективы почти немедленно. В поле зрения бинокля пятнышко выросло, стало величиной с горошину, разглядываемую с расстояния пяти метров, что с точки зрения соотношений в пространстве означало огромные размеры. Вдобавок к этому по его круглой, но как будто чуть приплюснутой поверхности медленно проплывали справа налево еле заметные потемнения, как если бы кто-то проводил толстым черным волосом прямо перед объективом альтиметра. Эти потемнения были фактически очень туманными, неясными, но движение их оставалось неизменным, они все время перемещались справа налево.

Пиркс начал крутить регулятор фокусировки, но оказалось, что светящееся пятнышко вообще не имеет желания становиться резким; тогда он второй призмой, специально для этого предназначенной, разделил изображение пополам и начал совмещать обе разведенные половинки и, когда ему удалось это сделать, посмотрел на шкалу — и изумился в третий раз.

Светящийся объект летел на расстоянии четырех километров от ракеты.

Это было в точности то же, как если бы кто-нибудь, мчась на гоночном автомобиле, оказался бы вдруг на расстоянии пяти миллиметров от другой машины — четыре километра считаются в пространстве опасным, недозволенным расстоянием сближения. Делать, собственно, оставалось очень немного. Он направил окошко наружной термопары на пятнышко, рукояткой дистанционного управления подогнал прицел, пока не накрыл полностью расплывчатое пятно, и краем глаза прочел показания: 24 градуса по Кельвину.

Это означало, что пятнышко имеет температуру окружающего пространства, которое везде имеет температуру на 24 градуса выше абсолютного нуля.

Теперь он был уже уверен, что это пятнышко не может существовать, светиться, а тем более двигаться, но так как оно все-таки продолжало плавать перед его носом, он продолжал гнаться за ним.

Оно ослабевало все явственней и все быстрей. Через минуту он убедился, что оно удалилось на сто километров, и увеличил скорость.

Тогда-то произошло наиболее удивительное.

Пятнышко сначала давало себя догонять. Оно было в 80, 70, 50, 30 километрах от носа ракеты. Потом оно снова рванулось вперед. Он увеличил скорость до 75 километров в секунду. Пятнышко делало 76. Пиркс снова значительно увеличил тягу: он сразу дал половину мощности в дюзы — ракету словно выстрелило вперед. Утроенное земное тяготение вдавило Пиркса в подушки кресла. АМУ имел малую массу покоя, поэтому он брал разгон, как гоночный автомобиль. Через минуту он делал уже 140 километров в секунду.

Пятнышко делало 140,5.

Пилот Пиркс почувствовал, что становится жарко. Он дал полную тягу. АМУ-111 весь запел как натянутая струна. Указатель скорости, производивший отсчет относительно неподвижного звездного скопления, быстро пошел вверх: 155—168—177—190—200.

При двухстах Пиркс посмотрел на альтиметр, что было равносильно настоящему подвигу, достойному легкоатлета-десятиборца, потому что ускорение составляло 4 «g».

Пятнышко явственно приближалось — росло: сначала оно было в нескольких десятках, потом в десяти, потом в шести — мгновение, и оно оказалось в трех километрах. Оно было теперь больше, чем горошина, видимая с расстояния вытянутой руки. Туманные затемнения продолжали перемещаться по его диску. Блеск его был сравним с блеском звезд второй величины, но оно было диском видимого диаметра, а не точкой, как звезды.

АМУ-111 давал все, что мог. Пиркс гордился им. В маленькой рулевой кабине ничего не дрогнуло даже при скачке на полную тягу — ни следа вибрации! Реакция шла точно по оси, полировка дюз была великолепной, реактор тянул как черт.

Пятнышко все приближалось — теперь очень медленно. До него оставалось два километра. В эту минуту пилот Пиркс начал быстро соображать.

Вся эта история была очень странной. Огонь не принадлежал никакому земному кораблю. Космические корсары? Смешно. Нет никаких космических корсаров, да и что им делать в этом секторе, пустом, как старая бочка? Пятнышко перемещалось в очень широких пределах, могло набирать ускорение столь же резко, как и тормозить. Когда ему хотелось, убегало от ракеты, а теперь позволяло себя понемногу догонять. Он подумал, что так ведет себя приманка. Например, червяк на удочке перед самым носом рыбы.

И, конечно, он немедленно подумал об удочке.

— Ну, подожди, голубчик! — сказал сам себе Пиркс и неожиданно дал такое торможение, как будто бы сию секунду перед ним выпрыгнул по меньшей мере астероид, хотя радар продолжал пустовать, а экраны не показывали ничего. Несмотря на то, что он инстинктивно втянул шею и прижал подбородок к груди как только мог, чувствуя одновременно, что автомат молниеносно наполняет его комбинезон дополнительной порцией сжатого воздуха, чтобы противодействовать удару торможения, он на некоторое время потерял сознание.

Стрелка гравиметра прыгнула на минус 7 «g», задрожала и медленно сползла на минус 4. АМУ-111 потерял почти треть своей скорости — теперь он делал только 145 километров в секунду.

Куда девалось пятнышко? На мгновение он забеспокоился, что вообще его потерял. Нет, оно было. Но далеко. Оптический прицел показывал дальность 240 километров. Значит, немедленно вслед за его маневром оно также мгновенно уменьшило скорость!

Тогда — позже он сам удивлялся, что только тогда, — ему пришло в голову, что это как раз, наверное, и есть то загадочное «что-то», что встретили в своих патрульных полетах Томас и Вилмер.

До этой минуты он вообще не думал об опасности. Теперь внезапно его охватил страх. Это продолжалось очень недолго. Совершенно очевидно, такое невозможно — ну, а если бы это все-таки был огонь чужой, неземной ракеты? Пятнышко приближалось к нему явственно, уменьшало скорость, было уже в 60—30—20 километрах. Он сам приблизился немного и даже удивился, увидев, как мгновенно оно выросло — теперь оно висело в двух километрах перед носом, снова было рядом!

По другую сторону кресла в кармане находился бинокль, ночной, двадцатикратный, им пользовались только в исключительных случаях, если, например, выходил из строя радар, а нужно было подойти к какому-нибудь спутнику с его теневой стороны. Теперь он был очень кстати. Увеличение приблизило пятнышко почти на расстояние 100 метров. Это был небольшой диск, белый, как молоко, но молоко разведенное, меньше по размерам, чем Луна, видимая с Земли. По этому диску проплывали вертикальные полосы потемнений. А звезды, когда диск их закрывал, исчезали не сразу, а только через некоторое время, как будто бы край белого диска был более разреженным и прозрачным, чем его середина.

Но вокруг молочного пятна ничто не заслоняло звезд. На расстоянии в 100 метров — через бинокль — можно было бы увидеть ракету, даже если бы она была не больше, чем шкаф. Но там не было ничего. Никакой ракеты. Пятнышко не было ни позиционным, ни выхлопным огнем какого-нибудь корабля. Наверняка.

Просто самостоятельное, летающее, белое пятнышко.

С ума можно было сойти.

Он почувствовал огромное желание выстрелить в молочный диск. Это было нелегко, поскольку на АМУ-111 не было никакого оружия. Регламент не предусматривал его применения. У Пиркса были только две вещи, которыми можно было выстрелить из кабины: он сам вместе с креслом и шар-зонд. Патрульные ракеты оборудованы так, что пилот может выстрелить себя в герметичной защите на тормозном парашюте. Это делается только в случае крайней необходимости, и, конечно, выбросившись из ракеты, вернуться в нее уже невозможно. Следовательно, оставался шар-зонд. Это было чрезвычайно простое приспособление — тонкостенный резиновый баллон, пустой, свернутый так плотно, что напоминал копье. Он имел алюминиевое покрытие для лучшей видимости. Очень часто приходилось сомневаться в показаниях аэродинамометра — неизвестно было, входишь ли уже в атмосферу планеты, или еще нет. В конце концов пилот хочет знать — и это весьма важно, — простирается ли разреженный газ как раз перед ним — там, куда он летит. Тогда он выбрасывает шар, который автоматически надувается и летит со скоростью, немного большей, чем скорость ракеты. Он виден, как светлое пятно, даже с пяти-шести километров. Если он попадает в разреженный газ, даже очень разреженный, он разогревается от трения и лопается. Тогда пилот знает, что пора начать торможение. Пиркс старался нацелиться носом в туманное пятнышко. Он не мог целиться радаром, поэтому воспользовался оптическим прицелом. Попасть в такой маленький предмет на расстоянии почти двух километров необычайно трудно. Несмотря на это, он хотел выстрелить, но пятно упрямо не хотело устанавливаться на прицеле. Сколько бы раз он ни начинал, осторожно маневрируя отклоняющими дюзами, передвигать нос АМУ, пятно преспокойно отодвигалось вбок и снова мчалось перед ним в центре левого звездного экрана. Этот маневр повторялся четыре раза подряд, каждый следующий раз немного быстрей, как будто бы оно все лучше ориентировалось в намерениях пилота. Оно попросту не хотело, чтобы нос АМУ был направлен точно в него, летело с еле заметным боковым отклонением.

Это было фантастично. Чтобы заметить маленький поворот носа ракеты на расстоянии двух километров, нужно обладать каким-то гигантским телескопом, но ведь его не было! И, несмотря на это, «оно» производило маневр ухода, опаздывая всего, может быть, на полсекунды.

Беспокойство Пиркса росло. Он сделал уже все, что он мог сделать, чтобы опознать этот сумасшедший летающий объект, и не подвинулся ни на шаг. И тогда, сидя неподвижно — руки незаметно затекали на рычагах, — он внезапно подумал, что с теми, должно быть, было именно так. Увидели пятнышко, старались получить его SQD, думая, что перед ними какая-то странная ракета; когда им не ответили, помчались за ним все быстрее; наверно, так же, как он, исследовали пятнышко в бинокль и заметили пересекающие его полосы, может быть, даже стреляли в него шарами-зондами, а потом сделали что-то такое, отчего уже не вернулись.

Когда он вдруг осознал, что находится на пути к тому же концу, он почувствовал даже не страх, а отчаяние. Это было совершенно как в кошмарном сне — мгновение он даже не понимал, кто он, — Пиркс, или Томас, или Вилмер. Потому что «тогда» должно было быть точно так же, как сейчас, в этом у него не было никаких сомнений. Он сидел как парализованный, полный глубочайшей уверенности в том, что спасения уже нет. Самым же отвратительным было то, что он даже не мог догадаться, в чем была опасность, — пространство было пусто…

Пусто?

Да, сектор был пуст, но ведь он гнался за пятнышком почти час, доходя до 230 километров в секунду! Вполне возможно — да нет, даже наверняка, — он находился уже на самой границе своего сектора или даже прошел ее. Что дальше? Следующий сектор, 1 009, следующих полтора триллиона километров пустоты. Пустота, со всех сторон на миллионы километров ничего, только пустота, а тут, на расстоянии двух километров от носа ракеты, танцевало белое пятнышко.

Он начал изо всех сил думать, что же могли сделать сейчас — именно сейчас — Вилмер или Томас. Вилмер и Томас. Потому что он должен сделать нечто совершенно противоположное. Иначе он тоже не вернется.

Он еще раз нажал тормоз. Стрелка задрожала. Он летел все медленней. Теперь у него было уже только 30, 22, 13, 5 километров в секунду. Вот уже 0,9. Уже всего несколько сот метров в секунду — стрелка едва заметно дрожала над самым нулем. В понимании регламента он остановился. В пространстве всегда имеешь какую-нибудь скорость относительно чего-нибудь. Стать как кол вбитый в землю, невозможно.

Пятнышко уменьшалось. Становилось все дальше и дальше — было все бледнее, потом перестало уменьшаться. Начало расти — снова увеличивалось, пока не остановилось так же, как и он. На расстоянии двух километров от носа ракеты.

Чего не сделали Томас и Вилмер? Чего они наверняка не сделали? Они не убегали от этого маленького, паршивого, идиотского пятна, от глупого, туманного светлячка.

Он не хотел поворачивать: если бы он сделал поворот, то потерял бы пятнышко из виду — оно осталось бы за хвостом, а то, что делается за хвостом, труднее наблюдать — приходится поворачивать голову к боковому экрану. И в конце концов он просто не хотел, чтобы оно оказалось за хвостом. Он хотел его все время, непрерывно видеть. Поэтому он дал задний ход, употребляя тормозные дюзы, как ускорительные. Такие вещи полагается уметь делать, это элементарный пилотаж. Сначала было минус 1 «g», потом минус 1,6, минус 2. Задним ходом ракета шла не так идеально, как на обычной тяге. Нос чуточку колебался — все-таки тормоза приспособлены для торможения, а не для ускорения ракеты.

Пятнышко как будто заколебалось. В течение нескольких секунд оно уменьшалось в пространстве, на мгновение закрыло Альфу Эридана, сошло с нее, потанцевало между маленькими безыменными звездами и потянулось за ракетой.

Не хотело отцепиться.

«Только спокойно, — подумал он, — что оно может в конце концов мне сделать? Такое маленькое светящееся дерьмо. И вообще какое мне до этого дело? Мое дело — патрулировать сектор, и пусть его холера возьмет, это пятнышко!»

Так он думал, но, понятное дело, ни на минуту не спускал глаз с пятнышка. С момента встречи прошло уже почти два часа. Временами в глазах у него появлялись резь и слезы. Он напрягал зрение как только мог и продолжал пятиться. Пятясь, нельзя лететь слишком быстро, тормоза не рассчитаны на непрерывное действие. Поэтому он старался держать 8 километров в секунду. Стараться приходилось до пота.

С какого-то момента он почувствовал, что что-то неладное творится с его шеей — как будто бы кто-то оттянул щипчиками кожу на горле вниз, к груди, к тому же у него немного сохли губы. Но он не обращал на это внимания, у него были дела поважнее, чем то, что сохнут губы и щиплет кожу на шее. Потом несколько раз он почувствовал себя как-то странно — перестал чувствовать положение собственных рук. Ноги он ощущал. Правая нажимала педаль тормозных дюз.

Он попробовал шевельнуть руками, потому что не хотел упускать из глаз пятнышка. Оно как будто бы подходило ближе — каких-нибудь 1,9 километра от носа, 1,8, может быть. Догоняло?

Он хотел поднять руку — и не смог. Другую — не то даже, что не смог! Он просто не чувствовал своих рук, как будто они вообще не существовали. Он хотел взглянуть на них — шея даже не дрогнула, она была напряжена, тверда, как дерево.

Паника охватила его. Почему он до сих пор не сделал того, что было его прямым долгом? Почему, встретив пятнышко, он не вызвал немедленно Базу и не сообщил о происшествии?

Потому что ему было стыдно! И Томасу и Вилмеру тоже, наверно, было стыдно. Он представлял себе хохот, который раздался бы в радиорубке Базы. Пятнышко! Белое пятнышко, которое сначала убегает от ракеты, а потом преследует ее! Да, действительно! Ему бы, наверно, сказали, чтобы он ущипнул себя и проснулся.

Теперь ему уже было все равно — он еще раз взглянул в экран и сказал:

— АМУ-111 патруль к Базе…

Точнее говоря, он хотел сказать. Но не смог. Горло его не издало ни звука — только какое-то хрипение. Он напряг все силы — из губ его вырвался рев. Тогда — впервые — глаза его оторвались от звездного экрана и метнулись к зеркалу. Перед ним, в кресле пилота, в круглом желтом шлеме сидело чудовище, урод.

Огромные, набрякшие, выкатившиеся глаза, полные страшного ужаса, растянутые в стороны, по-жабьи вывернутые губы — в них болтался темный язык. Вместо шеи дрожали какие-то натянутые жилы, дергавшиеся непрерывно, так что нижняя челюсть тонула в них, и вся эта чудовищная маска, с серым, стремительно опухавшим лицом, рычала.

Он силился закрыть глаза — и не мог. Он хотел повернуть их обратно к экрану — и не мог. Чудовище, привязанное к креслу, дрожало все яростней, как будто хотело разорвать пояса. Пиркс смотрел на него, потому что ничего иного он не мог сделать. Сам он не чувствовал никакой дрожи — ничего. Он чувствовал только, что начинает задыхаться.

Он слышал где-то рядом, тут, отвратительный скрежет зубов. Он перестал уже вообще быть Пирксом — ничего не знал, не имел ни рук, ни тела, у него оставалась только нога, которая нажимала на тормоз. Он чувствовал, что взгляд его становится мутным, в глазах начинают плавать многочисленные маленькие белые пятнышки. Он шевельнул ногой. Нога начинала дрожать. Он поднял ее. Опустил. Чудовище в зеркале было серым как пепел, на губах его выступила пена. Глаза совершенно вылезли из орбит. Дрожало всем телом.

Тогда он сделал то единственное, что еще мог сделать. Он замахнулся ногой, рванул ее вверх и изо всей силы ударил себя коленом в лицо. Он почувствовал страшную пронизывающую боль в разбитых губах, кровь хлынула на подбородок, на мгновение он ослеп.

— А-а-а-а-а, — захрипел он. — А-а-а-а-а.

Это был его голос.

Боль куда-то исчезла. Он снова ничего не чувствовал. Что это такое? Где он? Его не было нигде. Не было ничего…

Он колотил, разбивал коленом собственное лицо, дергаясь как безумный, но рычание уже прекратилось. Он услышал свой собственный, стонущий, давящийся кровью крик.

Он снова обрел руки. Они были как будто деревянными и болели так нестерпимо при каждом движении, точно в них полопались все сухожилия, но он снова мог ими двигать. На ощупь бесчувственными пальцами он начал отстегивать пояса. Схватился за поручень. Встал. Ноги у него дрожали, все тело болело, как после страшных ударов. Он ухватился за трос, наискось протянутый через рулевую рубку, и подошел к зеркалу. Обеими руками оперся о его раму.

В зеркале стоял пилот Пиркс.

Он уже не был серым — все лицо его было в крови, с разбитым, опухшим носом. Кровь текла из рассеченных губ. Веки были еще синие, набрякшие, под глазами черные круги, на шее что-то дрожало еще под кожей, но все слабее, слабее — и все-таки это был он, Пиркс. Он долго вытирал кровь с подбородка, кашлял, глубоко дышал, чувствуя себя слабым, как ребенок.

Потом отступил на шаг. Посмотрел в экран. Ракета летела все так же, пятясь, но уже без тяги, только по разгону. Белый диск летел за ракетой, за ее носом, на расстоянии двух километров.

Он подошел, держась за трос, к креслу. Думать он вообще не мог. Руки у него начинали трястись только теперь, но это был обычный эффект, наступающий после шока, — это он знал, этого он не боялся. Что-то изменилось перед самым креслом…

Край кассеты автоматического передатчика был вдавлен. Он толкнул крышку — она упала. Внутри множество разбитых деталей. Как это случилось? Неужели он сам ударил по передатчику? Когда?

Он сел в кресло, включил отклоняющие дюзы, начал поворот.

Белый диск заколебался, поплыл через экран, дошел до его края и, вместо того чтобы исчезнуть, отразился от него, как мячик! Вернулся в центр!

— Ты, тварь! — крикнул он с ненавистью и отвращением.

Из-за такого свинства он чуть не перешел на «вечную орбиту»! Если пятнышко не уходило при повороте за экран — это означало, что его вообще нет, что оно образуется в самом экране. Потому что ведь экран — это не окно, в ракете нет никаких окон. В ней имеется только телевизионное оборудование — снаружи, в обшивке, находятся объективы, а внутри — аппаратура, которая преобразует электрические импульсы в изображение на катодном экране. Испортилась? Каким таким чудом? Неужели у Вилмера и Томаса тоже? Как это возможно? И что с ними потом произошло?

В эту минуту, однако, мысли его вернулись к иному. Он включил аварийный передатчик.

— АМУ-111 патруль к Базе, — сказал он. — АМУ-111 патруль к Базе. Нахожусь на границе секторов 1 009 и 1 010, экваториальная зона, возвращаюсь после обнаружения аварии…

Когда шесть часов спустя Пиркс посадил свою ракету, началась великая серия исследований, продолжавшаяся целый месяц. Сначала специалисты взялись за телевизионную аппаратуру. Это была новая, усовершенствованная аппаратура — на всех АМУ патруля стояла такая. Она была смонтирована год тому назад и работала великолепно. Она никогда не обнаруживала ни малейших дефектов.

После многих мук электронщики выяснили, наконец, механизм возникновения пятнышка. Оказывается, через несколько тысяч часов работы телевизионной аппаратуры на внутренней стороне экрана возникал блуждающий заряд, который создавал при взгляде на экран видимость туманного пятнышка. Этот заряд двигался в трубке, подчиняясь довольно сложным закономерностям. Когда ракета получала внезапное ускорение, заряд расползался по несколько более широкой поверхности, как будто бы расплюснутый на внутренней стороне экрана. Это создавало такое впечатление, точно пятно приближалось к ракете. Когда давалась обратная тяга, заряд отплывал внутрь трубки, а когда ускорение устанавливалось и оставалось неизменным, блуждающий заряд постепенно возвращался к центру экрана. Он мог также двигаться по поверхности экрана во всех направлениях, но охотнее всего сосредоточивался в самом центре, если ракета шла по стационарной орбите, без тяги. И так далее и так далее — исследования заряда продолжались, а динамику его движения описывали уже шестиэтажные формулы. Оказалось также, что очень сильные источники света, то есть внутри трубки, сильные электрические импульсы рассеивали заряд. Он концентрировался только тогда, когда интенсивность импульсов, принимаемых катодной трубкой, была очень слабой — такой, какой она бывает в космическом пространстве, вдали от Солнца. Стоило солнечному лучу хоть раз упасть на экран — и заряд исчезал на целые недели.

Вот это — более или менее — все, что обнаружили электронщики, и из этого возникла целая книга, густо насыщенная математикой. Затем за дело взялись врачи, психологи, специалисты в области астроневрозов и астропсихозов. И снова после долгих исследований обнаружилось, что блуждающий заряд пульсировал, — невооруженному глазу это представлялось, как незначительные потемнения, ползущие по светлому диску, а частота возникающих миганий, слишком кратковременных, чтобы глаз мог зарегистрировать их по отдельности, налагалась на так называемый тэта-ритм колебаний коры головного мозга и «раскачивала» их до тех пор, пока не наступал внезапный припадок, подобный эпилептическому. Обстоятельствами, способствовавшими возникновению этого припадка, были полный покой, отсутствие каких-либо возбудителей, кроме световых, и длительное непрерывное всматривание в мигающее пятнышко.

Специалисты, которые все это открыли, стали, конечно, знаменитыми. Во всем мире электронщики знают теперь эффект Ледью-Харпера, состоящий в возникновении блуждающих зарядов в высоком вакууме катодных трубок, а астробиологи изучают объединенный атактично-кататанично-клоничный синдром Нуггельхеймера.

Особа Пиркса осталась неизвестной ученому миру — и только очень внимательные читатели газет могли узнать из небольших сообщений, набранных петитом в некоторых вечерних изданиях, что это благодаря Пирксу ни одному пилоту впредь не грозит судьба Вилмера и Томаса, которые, увеличив до предела скорость своих ракет и утратив сознание в погоне за обманчивым пятнышком, погибли в безднах космоса.

Вот так слава обошла Пиркса, но он о ней даже не думал. Он даже искусственный зуб, который вставил себе вместо выбитого коленом, оплатил из собственного кармана.

Content

Станислав Лем
Звездные дневники Ийона Тихого

Звездные дневники Ийона Тихого (сокращенный перевод З. Бобырь)

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПУТЕШЕСТВИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

ПУТЕШЕСТВИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

ПУТЕШЕСТВИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ

ПУТЕШЕСТВИЕ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ

ПУТЕШЕСТВИЕ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ

ПУТЕШЕСТВИЕ ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ

ПУТЕШЕСТВИЕ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ И ПОСЛЕДНЕЕ

ЭДИП (перевод Р. Нудельмана)

Существуете ли вы, мистер Джонс? (перевод К. Березовской)

Испытание (перевод Р. Нудельмана)

Патруль (перевод Р. Нудельмана)