Марк Блау

Человек, который изобрел джинсы. Биография Ливая Страусса

Ливай Страусс (Levi Strauss; 1829–1902)

Предисловие

Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами. В большом мире изобретен дизель-мотор, написаны «Мертвые души», построена Днепровская гидростанция и совершен перелет вокруг света. В маленьком мире изобретен кричащий пузырь «уйди-уйди», написана песенка «Кирпичики» и построены брюки фасона «полпред». В большом мире людьми двигает стремление облагодетельствовать человечество. Маленький мир далек от таких высоких материй. У его обитателей стремление одно — как-нибудь прожить, не испытывая чувства голода.

И. Ильф, Е. Петров. Золотой теленок

В своих воспоминаниях Надежда Яковлевна Мандельштам обозвала И. Ильфа и Е. Петрова молодыми дикарями за то, что они от души позубоскалили над злоключениями Васисуалия Лоханкина в коммунальной квартире. Каковое зубоскальство Надежда Яковлевна Мандельштам сочла издевательством над всей многострадальной русской интеллигенцией.

Правда, к русской интеллигенции, если вспомним, Васисуалий Лоханкин причислил себя самочинно. В принадлежности его к этой «прослойке» авторы сомневались вместе с Остапом Бендером. Помните: «…из какого класса гимназии вас вытурили за неуспешность? Из шестого?.. И с тех пор вели исключительно интеллектуальный образ жизни?»

Так что Н. Я. разгневалась на обоих авторов «Золотого теленка» зря. Тем более, что произошло это лет тридцать спустя после их «преступления». Ни И. Ильфа, ни Е. Петрова к тому времени не было в живых. Да и Надежда Мандельштам фактически была уже другим человеком. А в пору юности — не стоит сомневаться — Надя, которая всего на два года была моложе Ильюши Ильфа, принадлежала к племени тех самых «молодых дикарей». И по молодости своей вполне искренне презирала бедного дурака Васисуалия Лоханкина, не доучившегося в гимназии до физики Краевича. Так же, как и всех мещан, строителей брюк фасона «полпред», эгоистично мечтающих о собственном пропитании, а не о счастье человечества.

Тот же юношеский романтический бред но в более основательной форме выразил в своем выпускном гимназическом сочинении молодой Карл Маркс.

История признает тех людей великими, которые трудясь для общей цели, сами становились благороднее; опыт превозносит, как самого счастливого, того, кто принес счастье наибольшему количеству людей…

Если мы избрали профессию, в рамках которой мы больше всего можем трудиться для человечества, то мы не согнемся под ее бременем, потому что это — жертва во имя всех; тогда мы испытаем не жалкую, ограниченную эгоистическую радость, а наше счастье будет принадлежать миллионам, наши дела будут жить тогда тихой, но вечно действенной жизнью, а над нашим прахом прольются горячие слезы благородных людей

Размышления юноши при выборе профессии

Обычно желание осчастливить человечество проходит само собой годам к сорока. Пропорционально уменьшению концентрации гормонов в крови возникает понимание того, что незадолго до смерти сформулировал сгорающий от туберкулеза И. Ильф: «В фантастических романах главное это было радио. При нем ожидалось счастье человечества. Вот радио есть, а счастья нет».

Дизель мотор и перелет вокруг света счастья роду людскому не принесли. А печальным итогом романтического стремления насильно облагодетельствовать человечество оказалось только изрядное усечение численности этого самого человечества.

Выходит, зря юные прометеи карабкались на высокий пьедестал демиурга, пытаясь раскассировать людей по странным признакам, взятым, как оказалось, с потолка? Выходит, зря драли глотку, пытаясь доказать истину в последней инстанции? Словно бы не для них сказано было: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется». А дело, тем более.

Посему до сих пор открытым остается вопрос, кто может оказаться бóльшим благодетелем человечества: Гарибальди какой-нибудь бесбашенный или же скромный торговец рабочей одеждой из американского города Сан-Франциско.

Первый, войдя в долю с королем Виктором-Эммануилом, и обидев Папу римского, способствовал появлению на карте Европы немаленького государства Италии. За что заслужил признательность всего прогрессивного человечества.

Второй всего-навсего наладил выпуск брюк из синей парусины с карманами, укрепленными заклепками и дал им свое имя, «Levi’s». Брюки «Levi’s», они же «деним», они же «джинсы» прославились сначала, в качестве рабочей одежды, потом стали одеждой стильной, потом завоевали весь мир. Такого не удалось до сих пор никаким Чингиз-ханам. Будем надеяться, и впредь не удастся.

Писатели любят описывать жизнь первооткрывателей, воров, революционеров. Сколько путешествий, сколько головокружительных приключений! Я, начиная жизнеописание торговца штанами, тоже обещаю уважаемому читателю: будут путешествия, будут! Упомянутый торговец за время своей жизни совершил два больших путешествия. Сначала переселился с одного континента на другой, а потом — с восточной оконечности того континента перебрался на оконечность западную. Чуть ли не полмира объехал! Приключений в жизни ему тоже хватило. Довелось побывать и бродячим торговцем, и портным, и капитаном бизнеса. Капитаном, который вывел в дальнее плавание крупную промышленную компанию. Довелось ему пережить и два разрушительных землетрясения. Ни в коем случае не являясь пламенным революционером, наш герой за свою жизнь ухитрился сменить и имя, и фамилию, и стал в конце концов Ливаем Страуссом (Levi Strauss; 1829–1902). Но все же бóльшую часть своей жизни он прожил спокойно и размеренно, мирно занимаясь бизнесом.

У детища Ливая Страусса жизнь оказалась гораздо более бурной. Джинсы для нас, безусловно, не просто холщовые брюки с заклепками. Сперва они стали атрибутом американских вестернов. А после в них облачились юные дикари-бунтари, по-прежнему безуспешно штурмующие небо, смешащие господа Бога своими планами и докучающие ему своими советами. Джинсы стали символом молодежных и студенческих волнений в Америке и Европе в конце 1960-х годов и культом советской молодежи, странным апофеозом ее представлений о западном образе жизни. В истории ХХ века мало найдется символов столь же емких, конкретных и в то же время универсальных. Ведь джинсы — интернациональная одежда; лишь по происхождению они из Америки. Впрочем, если копнуть чуть глубже, все равно окажешься в Европе.

Буттенхайм (1829–1847)

Вряд ли до сегодняшнего дня кто-либо из моих читателей слышал о немецком городке Буттенхайм. Микроскопический этот городок находится в Баварии, а точнее в северной ее части, Франконии, неподалеку от Нюрнберга.

Чтобы попасть в Буттенхайм, следует свернуть с общегерманского автобана номер 73 и проехать около двух километров в сторону. Этого будет достаточно, чтобы стих шум моторов, и Вы почувствовали, что находитесь в ужасной глуши. Поле, лес на горизонте, стрекот кузнечиков. Идиллия…

Расположенному среди всей этой идиллии мельчайшему городку есть чем гордиться. Вернее, кем. Здесь 26 февраля 1829 года родился всемирно известный Лейб Штраусс (Löb Strauß; 1829–1902). Не сделав большой ошибки его можно назвать изобретателем джинсов, которые носит нынче весь мир. И плакат на обочине автобана заманивает проезжих туристов в Буттенхайм, где находится музей, посвященный знаменитому человеку и его изобретению.

Микроскопичность Буттенхайма в годы Второй мировой войны спасла его от бомбежки союзников. Поэтому здесь уцелели старинные фахверковые дома. А еще уцелели документы, которые безошибочно указывают: немаленькое семейство Штрауссов обитало в одном из старых домов на улице Марктштрассе, 33. Дом этот подремонтировали, побелили, балки, окна и двери выкрасили в необычный для здешних мест голубой, «джинсовый», цвет. На двух этажах и в мансарде размещается экспозиция музея, включающая обширную коллекцию джинсов всех времен, собранную Йоргом Катинсом (Jörg Katins) и Юргеном Депкеном (Jürgen Depken).

Отец Лейба Штраусса, Гирш Штраус (Hirsch Strauß) (1778–1845), был бродячим торговцем, коммивояжером. А по-русски говоря, коробейником. В начале 19-го века этот промысел был очень распространен среди евреев Центральной и Восточной Европы. У христиан он считался такой же традиционно еврейской профессией, как ростовщичество и медицина. Конечно, профессия эта была гораздо менее доходной, зато почти не требовала больших знаний или начального капитала. Главным капиталом Гирша Штрауса были здоровые ноги и крепкая спина.

Это для нас сейчас проехать на автомобиле пятьдесят километров — безделица. А ведь чтобы пройти такое расстояние пешком, требуется два дня. И двести лет назад в Германии было множество людей, которые за всю свою жизнь не удалялись от родного дома так далеко. Даже на ярмарку. Немцы тогда слыли изрядными домоседами. Пословица «Где родился, там и пригодился» — это про них.

Впрочем, если до ярмарочного города далеко, ярмарка сама может прийти в деревенскую глушь, к твоему дому.

Рис. 1. Дом в Буттенхайме, где родился Л. Штраусс. Сегодня здесь музей

Гирш Штраусс, подобно многим другим бродячим торговцам, приходил в глухие хутора и деревни с коробом за плечами, в котором были товары самые необходимые. В первую очередь деревенские жители покупали ткани и галантерею. Для женщин были у коробейника иголки, нитки, булавки и пуговицы. Для мужчин — ножи и ножницы. Довольно часто бродячие торговцы выполняли индивидуальные заказы, по предварительной договоренности покупали и приносили на дом заказчику украшения, инструменты или какой-нибудь сложный инвентарь.

И всегда они приносили новости. За этот товар не платили, зато он позволял сблизиться с будущим покупателем. Народ в глуши на росказни падкий. Ладный язык помогал коробейнику не меньше, чем крепкие ноги.

Кстати, о языке. После победы в Германии нацистов партийные филологи начали распространять «научные» теории о том, что евреи — зловредные пришельцы, которые к прочим своим грехам еще испортили Великий Немецкий Язык, превратив его в ублюдочный идиш. Утверждение весьма удивительное в стране, где в каждой земле говорили и говорят на своем диалекте, по своему «искажающем» немецкий литературный язык. Который, к слову сказать, возник только в 16-м веке. Идиш прекрасно вписывался в большое семейство немецких языков, оставаясь по сути своей языком германским, несмотря на древнееврейскую его письменность и большое количество слов, позаимствованных в иврите и в арамейском языке. Случай в истории не единичный. Например, существует мальтийский язык, причудливая смесь арабского и итальянского. Его относят к семитским языкам, и это единственный семитский язык, пользующийся для письма латинским алфавитом. Так почему бы не быть германскому языку с еврейской письменностью[1]?

Что же касается «пришельцев», то на территории Германии евреи оказались едва ли не одновременно с самими германцами. В римских пограничных городах-колониях проживало изрядное количество евреев. На месте этих поселений впоследствии возникли такие города, как Трир, Франкфурт и Кельн.

В Буттенхайме тоже существовала еврейская община со всеми присущими ей атрибутами. Первые упоминания о ней встречаются в 1450 году. Судя по всему, община была не маленькая, если стояла в городке синагога, и было еврейское кладбище. И если в 1822 году после смерти жены Гирш Штраусс без труда отыскал себе жену для второго брака. От первой жены, Мейделе Шнайдер, у него было четверо детей: сыновья Якоб, Йонас, Липпман и дочь Майла. Вторая жена, Ривка Хаас, родила дочь Фейгеле и сына Леви. В свидетельстве о рождении на немецком языке он записан как Лейб Штраусс.

В течение жизни, перебравшись в другую страну, наш герой изменит и имя, и фамилию, став, в конце концов, Ливаем Страуссом. Пока же этого не произошло, поинтересуемся происхождением немецкой фамилии Штраусс, которую носили многие знаменитые люди.

У немцев фамилия эта не относилась к разряду типично еврейских. Были даже дворянские семейства Штрауссов, герб которых неизменно украшала экзотическая длинноногая и длинношеяя птица страус, по-немецки «Straussenvogel». Хотя, скорее всего, у рыцарей эта фамилия возникла от средневекового немецкого слова «struz», что означало «битва, борьба, драка» Фамилия же горожан или крестьян — простонародное прозвище для долговязого человека, особенно с длинной шеей. Шея, как у страуса, значит, и будет тебе прозвище «страус» (Strauß).

Самый известный из множества Штрауссов — это, без сомнения, венский композитор Иоганн Штраусс младший (Johann Strauss II) (1825–1899), очаровавший весь мир своими волшебными вальсами и польками. Его отец Иоганн Штраусс старший (Johann Strauss I) (1804–1849) тоже писал вальсы, но больше всего его прославил «Марш Радецкого». В конце 19-го — начале 20-го века этот марш был непременным хитом во всех военных оркестрах Европы. Еще один весьма известный композитор среди Штрауссов, немец Рихард Штраусс (Richard Strauss) (1864–1949), автор опер и симфонических концертов, которому выпала нелегкая доля — быть едва ли не главным композитором Третьего Рейха. Так что в его «арийском» происхождении нацистское начальство не сомневалось.

Так же не стоит выискивать еврейские корни в биографии баварского политического деятеля Франца Йозефа Штраусса (Franz Josef Strauß) (1915–1988), чьим именем назван аэропорт Мюнхена. Таких корней не могло быть, иначе вряд ли этот Штраус был бы активным членом «гитлерюгенда» и воевал во время Второй мировой войны в вермахте.

Зато несомненным евреем был другой очень известный однофамилец нашего героя — французский антрополог Клод Леви-Стросс (Claude Lévi-Strauss) (1908–2009). Как видим, во французских пределах Штрауссы превращаются в Строссов просто в силу французской орфографии. Точно также житель Эльзаса, ювелир Георг Фридрих Штрасс стал Жоржем Фредериком Страссом (Georges Frédéric Strass) (1701–1773). Этот Штрасс-Страсс научился изготавливать из стекла имитации драгоценных камней, чем и прославился. Не желая быть обвиненным в подделке, он неизменно предупреждал клиентов, что его украшения — не настоящие. Но камни Страсса, действительно, были очень красивы. И почти не отличимы от настоящих драгоценностей. Поэтому, в конце концов, клиентурой страсбургского ювелира стали дамы парижского высшего света. А камешки получили гламурное название «стразов».

Жителям Израиля, несомненно, известны еще два Штраусса. Именем одного из них, Натана Штраусса (Nathan Straus) (1848–1931), известного американского промышленника и филантропа, назван город Нетания. Разумно было бы предположить, что сделали это в знак признательности за его пожертвования, в результате которых в 1929 году в Шаронской долине появилось новое еврейское поселение. Ничего подобного. Натан Штраусс не скрывал своих симпатий к сионистам и финансировал несколько филантропических проектов в Палестине. Но как раз на основание нового города денег не дал. Впрочем, для укрепления еврейского присутствия в Палестине он сделал немало. В частности, в области здравоохранения и охраны материнства и младенчества. Одна из крупных центральных улиц Иерусалима названа в честь Натана Штраусса, потому что здесь находился созданный при его финансовой поддержке пункт детской медицинской помощи.

Не менее известна в Израиле продукция концерна «Штраусс»: творог, йогурты, мороженное и шоколад «Элит». Концерн — наследник молочного завода, основанного в 1930-х годах в Нагарии эммигрантами из Германии, Рихардом и Хилдой Штраусс.

Однако, вернемся в Баварию 1830-х годов. В это время на карте Европы еще не существовало страны под названием Германия. Зато на ее месте были 36 самостоятельных немецких государств. Только два самых крупных из них, Пруссия и Баварское королевство, пытались каким-то образом влиять на большую европейскую политику. Впрочем, простым подданным прусского и баварского короля от борьбы их монархов за гегемонию было не много пользы.

Евреям — в особенности. С 1818 года по баварской конституции им гарантировалась свобода вероисповедания. Однако, государство, позиционировавшее себя в качестве католической монархии, сделало достаточно для того, чтобы баварским евреям жизнь медом не казалась.

К примеру, в городах евреям разрешалось селиться только в пределах определенного района. И даже на это не всякий мог получить разрешение от магистратского чиновника. Более того, чтобы вступить в брак, евреям тоже требовалось официальное разрешение. Обычно право на вступление в брак получал только один, самый старший в семье, сын. А прочие? Пусть сами выбирают путь. Тем более что выбор был не богат: терпеть, креститься или покинуть Баварию.

Покинуть? Хорошая мысль! Однако, соседние германские государства были тоже весьма далеки от религиозной терпимости. Существование евреев и там обставляли множеством ограничений, иной раз еще более «веселых», чем в Баварии. На фоне этих ограничений даже жизнь в пределах черты оседлости в Российской империи казалась вполне приемлемой. А относительно недалекая Франция вообще виделась светочем свободы. Однако то и дело этот светильник разума сотрясали революции. А где революции, там и погромы. Не правда ли?

Далекая Америка казалась гораздо более заманчивой страной для потенциальных эмигрантов. По слухам, за океаном любой мог стать миллионером. В это верилось с трудом. По слухам, там совсем не было антисемитизма. В это не верилось совсем. Впрочем, почему бы и не попробовать?

Наиболее смело решались на эмиграцию в Америку именно бедняки. На «старом континенте» им искать было нечего. Евреям — тем более. Практически в любой европейской стране к евреям относились тем более терпимо, чем толще был у них кошелек. А уж если беден — не обессудь! Так не лучше ли уж податься туда, где светила какая-никакая а надежда? Хотя один переезд, как говорится, равен пожару.

В 1839 году старшие братья Штрауссы, Йонас и Липпман, уехали искать счастья в Америке и обосновались в Нью-Йорке. В 1845 году, после смерти отца, семейство Штрауссов поняло, что теперь их ничто не держит не только в Буттенхайме, но и в Баварии тоже. Было распродано все, включая дом. В июне 1847 года Ривка Штраусс получила выездную визу и паспорт. В паспорт были вписаны трое ее детей: Майла, Фогеле и Леви. Паспорт был надеждой на новую жизнь.

А начиналась новая жизнь с изматывающего путешествия в Америку. Сперва семейству Штрауссов предстояло пересечь всю Германию с юга на север, чтобы в Гамбурге сесть на корабль. Сейчас, на поезде, это занимает несколько веселых часов. В те годы, когда семейство Штрауссов покидало Европу, по всей Германии уже полным ходом велось строительство железных дорог. Еще через несколько лет благодаря им будут отменены внутригерманские таможенные тарифы. Железные дороги фактически объединили Германию в единое государство за десяток лет до того, как это сделал «железный канцлер» Отто фон Бисмарк (Otto Eduard Leopold von Bismarck-Schönhausen) (1815–1898). Чуть позже, мы увидим (см. стр. 48), как чудесная стальная нить свяжет воедино еще более гигантскую территорию, Соединенные Штаты Америки.

Но семейство Штрауссов новым видом транспорта так и не воспользовалось. До Гамбурга они добирались на дилижансах. Это заняло неделю. В конце июня они покинули Европу навсегда. Корабль взял курс на Нью-Йорк.

Регулярные трансатлантические рейсы между Америкой и Европой начались в 1816 году. Первые суда ходили под парусами. Поэтому путешествие между континентами могло занять две недели, а могло продлиться и месяц. Как повезет с ветром. Трансатлантические суда назывались почтовыми, потому что главным образом, они перевозили почту, а пассажиров брали как бы между прочим. О комфорте говорить не приходилось. Даже пассажиры первого класса размещались в маленьких каютах. А пассажиры четвертого класса вообще ехали в трюме, где для них специально были построены двухэтажные нары.

Удобств для пассажиров не прибавилось и после того, как на трансатлантические трассы вышли пароходы. Впрочем, долгое время пароходы имели парусную оснастку. Паровая машина потребляла много угля, более 1 т в час, и поэтому, пока позволяла погода, корабли шли под парусами. К 1847 году, когда наш герой плыл через океан, пароходы все еще оставались «гибридными».

Как и большинство бедных еврейских семей, перебиравшихся из Европы в Америку, Штрауссы занимали самые дешевые места четвертого класса. Это значило ютиться под палубой, где не было ни окон, ни свежего воздуха, ни туалетов. Поэтому, если погода стояла хорошая, эмигранты весь день проводили на палубе. В случае же непогоды приходилось мучиться в задраенном трюме.

Немаловажный вопрос в длительном плавании — питание. Всех пассажиров кормили достаточно однообразно. Пассажирам четвертого класса доставались обычно вареные бобы с солониной, иногда изрядно протухшей.

Можно не сомневаться, что еврейские эмигранты, как правило, люди религиозные, соблюдая кашрут, такую еду есть бы не стали. По флотским правилам тот, кто отказывался от общего стола, должен был готовить сам, для чего иметь с собой запас продуктов, а также посуду: котелок, сковороду, кружку, чайник, нож, вилку и ложку. Набор продуктов обязательно включал большое количество галет, муку, картофель, чай, сахар или патоку, сушенное или копченое мясо. Запас продуктов и посуду следовало предъявить помощнику капитана. Без этого пассажир на борт не допускался. Продукты хранились на камбузе, и выдавались владельцу в момент приготовления еды. Но все равно к концу путешествия запасы плесневели и изрядно портились.

Если везло, и погода была ясная, главным испытанием на корабле для пассажиров была скука. В противном же случае, когда корабль попадал в мало-мальскую качку, почти все пассажиры страдали от морской болезни. А сороковые широты, в которых шли корабли из Европы в Америку, не зря назывались «ревущими». Иной раз здесь, казалось бы, без причины, поднимались огромные волны. Так что морское путешествие бедные эмигранты должны были запомнить. И сойдя на берег в Нью-Йорке почувствовать, что путь назад закрыт навсегда. Даже если и удалось бы насобирать денег на обратный билет в Европу, от одной мысли о повторном морском путешествии многих явственно мутило.

Песня эмигранта

И сказал Бог Авраму: «Уходи из страны твоей, от родни твоей из дома отца твоего в страну, которую я укажу тебе».

Бытие, 12:1

И пока плещет в борт атлантическая волна и, слава Богу, нет на горизонте бури, выберемся из мрачного трюма, поглазеем вокруг и поговорим об эмиграции и об эмигрантах. Вон, сколько их собралось на палубе!

В русском языке после 1917 года слово это имело устойчивую отрицательную коннотацию. А как же могло быть иначе? Советские пропагандисты старались изо всех сил и черной краски для белых эмигрантов не жалели.

По звериным тропам крались те в страну Советов, чтобы всячески вредить рабочим и крестьянам. Гайки на рельсах откручивали. Или опять же гайками заклинивали шестеренки, чтобы сломать на заводе токарный станок со звонким названием «ДиП», «Догнать и Перегнать!» В крайнем случае, могли бывшую усадьбу спалить, как в рассказе «Ханский огонь» М. Булгакова.

Мысль о том, что предводитель уездного дворянства для чего-то зловредного возвратился из Парижа в родной Старгород, не казалась слишком смешной даже молодым смехачам И. Ильфу и Е. Петрову. Вопрос о том, какого лешего было ему покидать уютный Старгород ради блистательного, но чужого города Парижа, к тому же зная французский на уровне: «Мсье, же не манж па сис жур», как бы выносился за скобки. Все и так знали, что это был за леший.

Перековавшийся в красного графа Алексей Толстой, вернувшись из Парижа, авторитетно подтвердил: плетут, плетут эмигранты козни против Советской России. Для пущей убедительности даже красочно описал зловещую эмигрантскую жизнь. Впрочем, как известно, граф врал обильно и радостно. Потому особой веры ему не было.

Осколки правды стали появляться то тут, то там уже во времена вегетарианские. Из осколков этих официальная пропаганда складывала нечто грустное, пропетое обаятельным Михаилом Ножкиным во всесоюзном блокбастере «Ошибка резидента»:

И носило меня, как осенний листок.

Я менял города и менял имена.

Надышался я пылью заморских дорог,

Где не пахли цветы, не блестела луна.

И окурки я за борт бросал в океан.

Проклинал красоту островов и морей,

И бразильских болот малярийный туман,

И вино кабаков, и тоску лагерей.

Это было красиво. Это была неправда. К тому времени ностальгировать на березки было уже некому. Старики-белогвардейцы упокоились на каком-нибудь Сен-Женевьев де-Буа. А их дети и внуки вполне вписались в жизнь новых родин: Франции, Америки, Канады. Русские эмигранты внесли свой вклад в историю даже таких экзотических стран, как Лихтенштейн и Парагвай. К родине отцов и дедов потомки относились чаще всего с доброжелательным интересом. Ну, а березок им хватало и своих. Скажем, в штате Вермонт их целые рощи.

Пока старший лейтенант КГБ, притворяющийся блатным по кличке Бекас, душевно пел с экрана о тяжелой жизни эмигрантов, многие советские люди решили таковыми стать. Обнаружилось, что при некоторых условиях переезд из Харькова в Нью-Йорк или Иерусалим оказывался гораздо легче, чем переезд из того же Харькова в Москву. Осколки же правды, долетавшие через границу, на то и осколки, что при желании складывалась из них совсем другая картинка заграничной жизни. Блистательная, как аксеновский остров Крым! По сравнению с этим блистающим и свободным миром Красная Москва казалась каким-то заскорузлым Чугуевым.

Хотя, скажу правду, Чугуев — городок приятный во всех отношениях. Зеленый, теплый, в основном одноэтажный, что ни сколько его не портит. А дешевый рынок! А полчаса езды на электричке до Харькова! А вполне пригодный для купания Северский Донец!

В прелестном провинциальном Чугуеве я побывал более чем тридцать пять лет назад в гостях у своего друга. С ним мы вместе учились в московском институте. Теперь он живет в Ашдоде.

Что ему, что мне эмигрантскую жизнь довелось попробовать задолго до пересечения каких-либо государственных границ. Для нас, юных провинциалов, в 1970-е годы переезд в столицу был вполне сравним с эмиграцией. Утверждаю это со всей ответственностью, поскольку есть с чем сравнивать

Москва была другой страной. Она задавала другой темп жизни, здесь была другая еда, другое питье, другие зрелища, другие девушки. Москвичи мало походили на лениво-неспешных сибаритов из Чугуева или, скажем, Мелитополя. Даже язык в Москве был хоть русский, но все же другой. Помню, как сначала резал мне ухо мАсковский гАвАроЧЧек. И как смешило москвичей и москвичек наше с другом южное мягкое «г» и всякие украинские словечки.

Перед нами-то языковый барьер не возникал, а бедный паренек, кореец откуда-то из Узбекистана, по-русски говорил совсем «мала-мала». Однако, скидок на это, как студенты из Вьетнама или Нигерии, он не получал. Изучение иностранного языка превращалось для него в каторгу двойного перевода. Перед ним лежало сразу два словаря: англо-русский и русско-узбекский. Подозреваю, что и узбекский язык тоже был для него не родной.

Московская жизнь стоила гораздо дороже провинциальной. Даже при советских ценах не всякий сладкий пирожок с золоченой московской тарелочки был по карману бедному студенту. Так что, несмотря на родительские субсидии и на повышенную стипендию жить все время приходилось в условиях жесткой экономии и в поисках какого-нибудь заработка. Нет, точно, по всем параметрам студенческая жизнь — лучший тренинг для эмигранта!

Кстати, о ностальгии. Эта пресловутая болезнь совсем не мучила ни меня, ни моих друзей, иногородних студентов московских вузов. Ну, совсем не вспоминали мы родную Чердынь или Вапнярку! Видать, нечего особенно было вспоминать.

Зато у меня, к примеру, ностальгусики включились на полную мощность потом, когда по окончании института я уехал из Москвы. Несколько лет они не давали мне покоя. Стоило увидеть по телевизору какой-нибудь Столешников переулок или же улицу — пардон — Хулиана Гримау, накатывали, как слезы, воспоминания. Я истово ностальгировал по «своей» Москве на берегу Верх-Исетского пруда. Почти так же, как генерал Чернота по своей — на берегах Босфора.

Ностальгией желательно переболеть пораньше, чтобы выяснить: это тоска не по месту, а по времени. По времени, когда ты был молод и потому счастлив. Тогда станет понятен и А. И. Куприн, вернувшийся в Москву умирать в шестьдесят восемь лет, и сорокалетний В. В. Набоков, ни о каком возвращении «в край березового ситца» даже не помышлявший. Прорыдав проклятие России и русскому языку

Навсегда я готов затаиться

и без имени жить. Я готов,

чтоб с тобой и во снах не сходиться,

отказаться от всяческих снов;

обескровить себя, искалечить,

не касаться любимейших книг,

променять на любое наречье

все, что есть у меня, — мой язык.

он стал писать по-английски. Словно бы начал жизнь сначала.

Собственно говоря, соблазн новой жизни — движущая сила любого эмигранта. Всякая перемена места — намек на начало новой судьбы. Любой эмигрант робко желает перемены участи. Даже тот, которому было что терять на оставленном берегу. Как праотцу Аврааму, сделавшему с точки зрения современников странный выбор. Отказаться от комфортной и обеспеченной оседлой жизни в приличном городе Уре ради бедуинской палатки! И всех своих родственников ввергнуть в эту безнадежную авантюру!

…Просто уму непостижимо, как можно было все бросить — крышу над головой, налаженный быт, могилы родителей, языковую среду, знакомых и друзей и вот так бездумно, не имея ни малейшего представления о стране, куда мы едем… Без каких-либо собственных средств к существованию и какой-либо поддержки, по сути, нищими, голыми и босыми, как в омут головой.

А. Б. Файншмидт. Моя жизнь. Красноярск, 2009

Подобного рода причитания, совсем не безосновательные, и мне, и многим моим читателям, совершившим свое путешествие из Ура в Ханаан, наверняка приходилось слышать не раз. В них все правильно. И все неправильно.

Уходить из Ура необходимо! Уходить из Ура полезно! Перемена места, в самом деле, совершенно изменит тебя. Придется обживать другую страну, учить новые языки, обзаводиться новыми привычками, а зачастую, и новым именем.

И, пройдя через все это, отдыхая под сенью своей смоковницы и виноградной лозы, пусть даже виртуальных, придется понять самый главный секрет, рано или поздно открывающийся любому страннику. Ни в какие дальние страны от себя, родненького, не убежать!

Рис. 2. «Пассажиры 4-го класса». Фотография знаменитого американского фотографа Альфреда Штиглица (1864–1946)

Может, потому так спокоен бородатый старик-еврей, сидящий на палубе и углубленный в свою толстенную книгу. Углубленный настолько, что некогда ему глаз от страницы поднять, чтобы окинуть взглядом океанские просторы.

Впрочем, на что там смотреть? Сегодня морской горизонт еще ровен и пуст. И завтра будет таким. А послезавтра он ощерится неровным долгожданным берегом. Который приблизится внезапно и откроется перед глазами уставших путников большим портом большого города на берегах большой реки.

Нью-Йорк (1847–1853)

Итак, после 48 дней трансатлантического плавания, в августе 1847 года восемнадцатилетний юноша Лейб Штраусс вместе с матерью и сестрами спускается с корабля на американскую землю, в Нью-Йорке.

В то время Нью-Йорк еще не успел обзавестись ни одним из символов, которыми известен нынче во всем мире. Не было ни статуи Свободы, ни небоскребов. Центром того Нью-Йорка был не Бродвей и не Уолл-Стрит, а нью-йоркский порт. Здесь и на соседних верфях во всю кипела работа. Городские улицы начинались едва ли не у причала. Большая часть иммигрантов оседала здесь же, в районе порта, в Нижнем Манхеттене.

Рис. 3. Порт Нью-Йорка в 1850-м году

Евреи селились тогда главным образом в южной части острова Манхеттен. Эта часть Нью-Йорка напоминала большой рынок, где каждый занимался своим маленьким или не маленьким бизнесом. Некоторые арендовали на этом торжище магазины. Однако, большинство не могло позволить себе такой роскоши. Такие люди занимались продажей товара с телег или в разнос. Те, кто бывал на одесском Привозе, может себе представить, как выглядела сто шестьдесят лет назад нью-йоркская площадь Чэтхем сквер (Chatham Square) — главная площадь еврейского квартала.

Жизнь иммигрантов, и без того нелегкая, омрачалась то и дело вспыхивающими возмущениями на национальной, религиозной или расовой почве. Протестанты были недовольны наплывом ирландцев-католиков. Всерьез распускались слухи, что они хотят создать в стране сеть католических приходов, через которые в США будет установлена тайная власть папы римского. Ирландцы отнимали рабочие места у чернокожих (их тоже было в Нью-Йорке изрядное количество), и одновременно ненавидели этих самых чернокожих. Те, в свою очередь, возмущались «понаехавшими» откуда-то из Европы белыми и евреями. Одним словом, терпимость и в Америке тогда была не в моде.

Неверно думать, что США с момента своего возникновения были образцом демократии и свободы. Уже в 1795 году конгресс принял закон о натурализации, с современной точки зрения совершенно расистский. В законе говорилось, что гражданами молодой республики могут становиться только свободные люди белой расы. Черных рабов из Африки гражданами, естественно, не считали. Впрочем, и приезжали они сюда не по своей воле.

С началом «золотой лихорадки» в США появились люди другой небелой расы, китайцы. Они проникали в страну не через порт Нью-Йорка, а высаживались на тихоокеанском берегу, в Калифорнии. В 1848 году их было всего трое: двое мужчин и одна женщина. В 1851 году в Калифорнии жило уже около 25 тысяч китайцев.

Они селились обособленно в своих «чайнатаунах» и не спешили ассимилироваться. Белое население тоже весьма подозрительно относилось к желтокожим соседям. Губернатор Калифорнии Уильям Ирвин в 1876 году заявил: «Китайцы не едины с нами и никогда едины не будут; они принадлежат к другой расе, у них своя особенная цивилизация, они не говорят на нашем языке, не принимают наших манер, обычаев и привычек; к тому же они язычники». Его слова были поддержаны одобрением многотысячной толпы. Повторяю, говорилось это уже после Гражданской войны. Право чернокожих на американское гражданство уже было официально признано.

Впрочем, неприязнь прагматичных американцев подпитывалась не столько культурными различиями. Китайцы отнимали у них работу, будучи удивительно послушными и работая за гроши. В результате по Калифорнии, где китайцев было особенно много, прокатилась волна погромов. Законодатели отреагировали на это весьма своеобразно. В 1882 году конгресс принял акт, фактически закрывавший въезд китайцам в США. Дискриминационный этот документ действовал до 1943 года.

Запоздалую признательность американцам китайского происхождения, внесшим свой вклад в развитие и защиту США, выразили уже в наше время. Нью-йоркский чайнатаун нынче расположен там, где сто двадцать лет назад ютились евреи, в Нижнем Манхэттене. Площадь Чэттем-сквер переименовали в площадь Кимлау в честь американского военного летчика китайского происхождения, Бенджамина Ральфа Кимлау (Benjamin Ralph Kimlau) (1918–1944). В ее центре установлен вполне политкорректный монумент, памятник Линь Цзэсюю (1785–1850). Этот императорский чиновник высокого ранга в первой трети 19-го века боролся против контрабанды опиума в Китай.

Но вернемся в 1847 год. Старшие братья Лейба, Йонас и Липпман, уже несколько лет жили в Нью-Йорке, продолжая отцовский бизнес, галантерейную торговлю. К ним и направилась прямо с корабля Ривка Штраусс с детьми.

В Америке все Штрауссы превратились в Страуссов. Или даже в Строссов. Эти американцы — чтоб они были здоровы — говорят, словно рот у них кашей забит! Свои еврейско-немецкие имена иммигранты тоже поменяли на американские. Йонас и Липпман уже давно были Джонсом и Луисом соответственно. Лейб превратился в Ливая. Сестры Фейгеле и Майла стали называться Фанни и Мэри.

Обе сестры довольно скоро вышли замуж. Фейгеле-Фанни стала супругой Дэвида Стерна (David Stern) (1823–1874), тоже эммигранта из Германии. Через несколько лет молодые перебрались на запад, в город Сент-Луис, штат Миссури. Позже Дэвид Стерн станет одним из совладельцев фирмы «Levi Strauss & Co»

Мэри вышла замуж за Уильяма Салейна (William Salein). Сначала Уильям работал портным в Нью-Йорке. С началом золотой лихорадки в Калифорнии он со своей семьей переедет на Запад и поселится в Сан-Франциско.

В 1848 году Джонс и Луис Страуссы открыли в Нью-Йорке свой галантерейный магазин. До этого они были, как их отец, коммивояжерами. Под руководством братьев Ливай начал постигать азы бизнеса. Братья учили его правильно отбирать товар, правильно вести себя с клиентами при купле-продаже. Английскому языку его они тоже учили. В 1848 году девятнадцатилетний Ливай перезжает в штат Кентукки. В то время этот штат был пограничным. За рекой Миссисипи начинались «дикие» западные территории, плохо освоенные американцами. В Кентукки Ливай, по семейной традиции стал коммивояжером, бродячим торговцем галантерейным товаром.

Первоначально торговцами-коробейниками здесь были обитатели Новой Англии, «янки». Приблизительно в середине 1830-х годов коммивояжеров-протестантов из Новой Англии постепенно вытеснили евреи-иммигранты из Германии. Для многих из них, и для нашего героя тоже, это была наследственная профессия, привычное ремесло. Искать другую работу в новой стране смысла не имело. Гораздо проще было выучить еще один, английский, язык, закупить товара на сумму около десяти тогдашних долларов[2] — и в путь. Гирш Штраусс исходил пешком окрестности Буттенхайма, его сын освоил лесистые просторы «штата мятлика». «Bluegrass state», таково официальное американское прозвище штата Кентукки.

Своеобразные «ходячие универмаги», коммивояжеры переходили из города в город и от фермы к ферме. Все свое «бедное богатство» бродячие торговцы переносили на закорках в мешках или же в чемоданах. В их коробках были очень необходимые в хозяйстве товары: иголки, нитки, булавки, пуговицы и крючки для одежды, ножницы, бритвы, женское белье, мануфактура, часы и даже парфюмерия.

Сколько можно унести на себе? Здоровый и молодой парень (таким был и Леви, когда занялся торговлей вразнос) может поднять на спину килограмм 30–35 (100 фунтов, если считать по-американски) Да, коммивояжеру лучше было быть здоровым и молодым! Ну, и не трусливым тоже. Не бояться ходить одному от фермы к ферме по дорогам лесистого штата, ночевать на постоялых дворах, а то и в лесу. Многие коробейники, опасаясь разбойников и диких животных, устраивались на ночь в амбарах у фермеров. За ночлег и кормежку гостеприимные фермеры получали существенные скидки.

Покупателями были в первую очередь фермерские семьи, жившие «на отлете» от городов. Сейчас нам трудно представить, что означала в середине девятнадцатого века в Америке жизнь в десятке миль от города, пусть даже самого небольшого. А значила она полную оторванность от мира, надежду только на Бога, а после него, на свои силы и на свое оружие. И еще двум-трем поколениям американцев из глубинки предстояло жить так до тех пор, пока не изобретут автомобиль, изменивший привычные понятия о том, что такое «далеко» и что такое «близко».

В кентуккийской глухомани коробейники были желанными гостями фермеров. Бродячему торговцу иногда случалось проходить десяток миль, чтобы продать товара на несколько долларов. Зато на каждой ферме его ожидали с нетерпением. И не только потому, что он приносил с собой вещи, остро необходимые в любом хозяйстве. До изобретения радио и телевидения новости и слухи по американской глубинке разносили бродячие торговцы. Как это делали в далекой Германии их отцы и деды.

Где «затаривался» Ливай Страусс перед своими походами по фермам Кентукки? Там же, где и большинство коробейников, на одном из крупных оптовых складов вблизи Нью-Йоркского порта. И занятие это было совсем не из легких. Среди множества товаров следовало отобрать те, что с охотой купят фермеры и лесорубы. Не много — всё ведь тащить на своей спине, но и не мало — не возвращаться же обратно с полдороги, потому что товар закончился, а нового взять кроме как в Нью-Йорке негде.

Так еврейский паренек, иммигрант из Баварии мерил своими ногами дороги американской глубинки, потихоньку учил английский и становился настоящим американцем, предприимчивым, здравомыслящим и смелым.

Рис. 4. Коммивояжер

Обычно ноги кормили коробейника несколько лет. Со временем разбогатев, коммивояжер покупал лошадь и телегу. Эта покупка переводила бродячего торговца в другую «весовую категорию». В телеге могло поместиться больше товара. И товара более серьезного. Например, отрезы ткани или готовая одежда. Если, благодарение Богу, дела шли хорошо в какой-то момент коробейник прекращал свои коммерческие «путешествия», останавливался в каком-нибудь городе, открывал свой магазин и становился уважаемым коммерсантом. Многие владельцы крупных американских универмагов начинали свою карьеру на американской земле, как бродячие торговцы.

Но Ливай Страусс не осел в одном из штатов Восточного побережья. Его судьба совершила крутой поворот. Через несколько лет Ливаю пришлось второй раз в жизни совершить морское путешествие для того, чтобы на другом краю американского континента начать новое дело, прославившее его не только на новой родине, но и во всем мире.

Урок географии

Из долины Тавазэнта,

Из долины Вайоминга,

Из лесистой Тоскалузы,

От Скалистых Гор далеких,

От озер Страны Полночной…

Г. Лонгфелло. «Песнь о Гайавате»

Теперь нам следует на несколько страниц отвлечься от жизни героя нашей книги, чтобы лучше узнать страну, в которой он поселился и гражданином которой стал в 1853 году. Это немаловажно. «Мир — театр, люди — актеры» сформулировал когда-то Шекспир. Он даже не представлял насколько прав. И сцена, на которой приходится нам играть, оказывает на нашу игру определяющее влияние.

Европейская сцена, которую покинул Лейб Штраусс, была тесна и слабо освещена. Мало того, на этой сцене повсюду, как назло, валялись всякие старинные обломки, затруднявшие перемещение. Выбросить бы все эти бесполезные артефакты к чертовой матери! Да вот беда — главный режиссер на это никак не решался. Память о дорогом дедушке, ничего не поделаешь!

Ливаю Страуссу довелось сыграть свою жизнь на другой сцене, очень просторной. Даже несколько пустоватой.

Соединенные Штаты Америки уже в середине девятнадцатого века стали одним из самых крупных государств в мире. Между Нью-Йорком и Сан-Франциско расстояние приблизительно такое же, как между Москвой и Иркутском. Расстояние же от северной до южной границы страны сравнимо с расстоянием от Балтийского до Черного моря. Впрочем, Америку с Евразией нужно сравнивать очень осторожно. Здесь больше различий, чем сходства.

Главное отличие Американского континента: горы здесь тянутся не в широтном направлении, с запада на восток, а в меридиональном, с юга на север.

Вдоль побережья Тихого океана идут высокие отроги Кордильер. Влажные океанские ветры выпадают здесь снегом и дождями. Как следствие, восточным склонам гор влаги достается мало. Дереву, чтобы вырасти, воды не хватает.

Поэтому к востоку от горных цепей лежит широкий пояс степей и пустынь, который называется Великими равнинами. На севере, где летом прохладнее, находятся прерии. Романтическое это слово происходит от французского слова «pré», которое означает всего-навсего «луг». Травы здесь стоят все лето. К югу же, где жара летом становится жестче, вся (или почти вся) растительность выгорает. Здесь начинается зона полупустынь и пустынь.

Кордильеры — горы молодые. Гигантской цепью они протянулись через два континента, от мыса Горн до Аляски, и на всем своем протяжении то и дело сотрясаются от землетрясений и извержений вулканов. Герою нашей книги, когда он жил уже в Сан-Франциско, пришлось испытать удар большого землетрясения (см. стр. 51). А вскоре после его смерти, в 1906 году, город был едва ли не до основания разрушен землетрясением просто катастрофическим.

Но нет худа без добра. Геологи утверждают, что именно молодые горы — настоящие кладовые, переполненные самыми разнообразными полезными ископаемыми. Золотом, в том числе. Открытие месторождений драгоценного металла в Калифорнии произошло почти сразу же после появления этого штата на карте США. В результате эти совсем не райские края очень быстро оказались заселенными и обжитыми не менее чем «старые» штаты на восточном побережье. И поныне Калифорния — самый населенный штат США.

На востоке континента, вдоль Атлантического побережья, тоже тянется горная цепь, Аппалачские горы. В отличие от Кордельер, это горы старые, по возрасту сравнимые с Уральскими. Старые, значит, спокойные. О землетрясениях здесь не слыхали. Но минеральных богатств и в Аппалачах хватает. Черный уголь и красная железная руда могут совершать чудеса не меньшие чем блестящее золото. Благодаря их чудесному содружеству покрытый лесами штат Пенсильвания (название которого в переводе с латинского, собственно, и означает «лесная страна») стал в конце девятнадцатого века одним из главных мировых центров производства и обработки стали.

Впрочем, и с лесами в Аппалачах полный порядок. В самом центре этого горного массива, на границе между штатами Теннеси и Северная Каролина находятся Большие Дымные горы (Great Smoky Mountains). Почему дымные? Не из-за пожаров конечно. Просто над этими горами постоянно клубится туман. Такая высокая влажность создается миллионами деревьев и кустарников, произрастающими здесь.

Из-за меридионального расположения горных цепей погода в Америке с точки зрения европейца своеобразная. Неустойчивая погода. Тропическим вихрям, возникающим в Мексиканском заливе, ничто не мешает двигаться на север и спокойно достигать Великих озер, например города Чикаго. А то, что смерчи и ураганы беспрепятственно перемещаются по Техасу и Канзасу знают все, кто смотрел фильм «Смерч» или же читал «Волшебника Изумрудного города» Журналисты даже окрестили те места в штатах Техас, Канзас и Оклахома, где зарождается максимальное количество смерчей, «аллеей торнадо». Да и в долине реки Миссисипи зимой может произойти все что угодно: то по-летнему сияет солнышко, то снега навалит — не разгребешь. Невысокие Аппалачи — не серьезное препятствие для снежных вихрей. Поэтому заваленные снегом Нью-Йорк или Вашингтон довольно часто можно увидеть в телевизионных новостях. А на берегах Великих озер постоянно дует сильный ветер. Известно, что официальное прозвище Чикаго — «город ветров»

Так, если продолжать сравнивать Соединенные Штаты со сценой, мы, осмотрев боковые кулисы, принялись разгуливать по сцене. А что же у нас собственно в центральной части страны? А здесь у нас протекает великая река Миссисипи. Река могучая, многоводная, то и дело меняющая русло. О капризном нраве этой реки писал человек, этот нрав хорошо изучивший, бывший лоцман на Миссисипи, писатель Марк Твен (Mark Twain) (1835–1910). Он же — автор, пожалуй, самого знаменитого описания путешествия по этой реке, «Приключений Гекльбери Фина»

Там, где Миссисипи впадает в Атлантический океан, сейчас находится небольшой штат, называемый Луизианой. В 17-м же и в 18-м веке так называлась вся огромная долина Миссисипи. В 1682 лихой французский предприниматель и офицер Рене-Робер Кавелье де Ла Саль (René-Robert Cavelier de La Salle) (1643–1687) со своим напарником Анри де Тонти (Henri de Tonti)(1649–1704) на индейских пирогах спустился по Миссисипи сверху, от того места, где в нее впадает река Иллинойс, до самого устья. После чего назвал этот край Луизианой в честь правившего тогда во Франции монарха, Людовика (Луи) XIV. Назвал и присоединил к Новой Франции, обширным французским владениям в Америке. «Король-солнце» благосклонно принял этот подарок.

В то время Франция имела шанс стать главным хозяином североамериканского континента. Английские колонии на Атлантическом побережье были немногочисленны. Колонисты только-только начали взбираться на восточные склоны Аппалачских гор, а путь на запад им уже надежно перекрывали французские владения на Миссисипи. К тому же, поскольку точную границу между колониальными владениями в Америке никто не проводил, французские войска начали потихоньку продвигаться к востоку, расширяя, где можно свою территорию. Крепость Питтсбург (будущий центр сталелитейной промышленности) англичане построили на западной границе Пенсильвании именно для того, чтобы противостоять французским поползновениям.

В 1684 году французский король воевал с Испанией. Неутомимый Ла Саль предложил ему послать в Америку флот, чтобы закрепиться в устье Миссисипи. В случае успеха Ла Саль планировал даже отнять у испанцев северную часть Техаса. Он надеялся получить под свою команду полк — не меньше. Король, однако, выделил Ла Салю только 4 корабля, 200 солдат и офицеров да сотню колонистов.

Это, как говорится, был облом. Военная экспедиция против испанских владений в Америке начинала походить на авантюру. Но отказаться от королевского задания Ла Саль уже не мог. Он возглавил эту экспедицию, расчитывая привлечь на свою сторону карибских пиратов, многие из которых были французами. Кроме того, Ла Саль надеялся на помощь дружественных индейских племен, которые могли бы выделить 15 тысяч воинов. Ну, и еще на улыбку Фортуны.

Однако, в этот раз удача повернулась к искателю приключений спиной. Карибские пираты не помогли. Наоборот, они захватили один из кораблей Ла Саля.

Далее начались блуждания по водам. У капитанов кораблей были плохие карты, и за цель своего путешествия, устье Миссисипи, они приняли бухту Матагорда, находящуюся в Техасе, на 500 миль западнее. Здесь утонул второй корабль флотилии, а третий бездарно сел на мель.

Надежды на помощь индейцев тоже не оправдались. Ла Саль по суше отправился в сторону Луизианы с тем, чтобы привести солдат на подмогу и погиб. Скорее всего, его убили спутники, обозленные тем, что по его вине попали в такую переделку.

Граница Луизианы с испанскими владениями осталась достаточно неопределенной. Почти через полторы сотни лет эта неопределенность была разрешена в ходе войны между США и Мексикой, в результате которой северная часть полуострова Калифорния стала американским штатом.

Но пока судьба Америки решалась в Европе. В ходе Семилетней войны (1756–1763) Франции пришлось расстаться со своими владениями в Канаде. 18 сентября 1759 года Великобритания захватила Квебек. После этого слабо населенную Луизиану начали по кусочку «откусывать» испанцы и англосаксонские колонисты.

К началу 19-го века западной границей Соединенных штатов де-факто стала река Миссисипи. Правый берег с 1762 года был колонией Испании, но в 1800 году Наполеон Бонапарт вернул его под французское управление. Заметим, что для этого он не посылал экспедиционный корпус в далекую Америку, а в ходе своего испанского похода завоевал саму метрополию. То есть, опять же, судьба американских колоний решилась в Европе.

Однако, у Франции уже не было ни ресурсов, ни людей, ни желания удерживать эту заморскую территорию. Поэтому в 1803 году Луизиана была продана Соединенным Штатам Америки за 15 миллионов долларов. С процентами по кредиту эта сумма составила 23.2 миллиона долларов. Один гектар новоприобретенных земель обошелся Соединенным Штатам в 7 центов3. В результате этой сделки США практически удвоили свою территорию. Сейчас на земле бывшей французской Луизианы размещаются 15 американских штатов.

Первопроходцы

В 1803 году ценность покупки Луизианы была для американцев совсем не очевидна[3]. Многие считали эту покупку не только непозволительной тратой денег, но и незаконной. Ведь в Конституции США ничего не говорилось по поводу приобретения территорий у других государств. Были и такие, кто предвидел, что эта покупка приведет к неизбежной войне с Испанией, чьи колониальные владения оказывались теперь по соседству. Кое-кто не без основания считал покупку Луизианы бессмысленной. Ведь у Соединенных Штатов не хватит населения, чтобы заселить такие просторы!

Президент Томас Джефферсон (Thomas Jefferson) (1743–1826) к таким пессимистам не относился. Луизианская сделка произошла при его непосредственном и заинтересованном участии. А когда Соединенные Штаты приросли новой территорией, он поручил двум смелым офицерам, капитану Меривезеру Льюису (Meriwether Lewis) (1774–1809) и его другу, лейтенанту Уильяму Кларку (William Clark) (1770–1838), исследовать эту территорию.

Отряд Льюиса и Кларка состоял из 43 человек. Все необходимое: еда, оружие, лекарства, навигационные приборы, было размещено на трех больших лодках. Исследователи собирались подняться по правому притоку Миссисипи, реке Миссури, так далеко, как только смогут, а там… А что будет там, не знал никто. «Космическая одиссея», да и только!

Рис. 5. Путь экспедиции М. Льюиса и У. Кларка

Почему Льюис и Кларк выбрали для путешествия реку, понятно. Груз экспедиции составлял 6 тонн и лучше всего для его перевозки подходили речные суда. Почему была выбрана река Миссури, тоже легко объяснить. Полноводная река с небыстрым течением, текущая откуда-то с северо-запада. Исток ее по словам местных индейцев находился очень далеко. Очевидно, чем дальше сможет экспедиция продвинуться по Миссури на запад, тем ближе будет конечная ее цель, Тихий океан.

Экспедиция отправилась 14 мая 1804 года из города Сент-Луис. В течение 5 месяцев исследователи медленно продвигались вверх по реке. Перезимовали они у индейцев племени мандан. Это на территории нынешнего штата Северная Дакота. Если посмотреть на карту, то можно увидеть, что экспедиция до зимы прошла чуть меньше половины пути.

Но карты-то как раз у Льюиса и Кларка не было! Им только предстояло составить карту неизведанной страны. Пути в этой стране ведомы были только индейцам, да еще трапперам, белым охотникам, которые добывали в здешних краях пушного зверя. Мех тогда и в США, и в Канаде, ценился не меньше, чем золото.

Одного такого траппера, француза Туссена Шарбоне (Toussaint Charbonneau) (1767–1843), Льюис и Кларк наняли в качестве переводчика и проводника. Переводчиком он оказался никудышным, поскольку ни одного из индейских языков толком не освоил, хотя долго жил среди индейцев. Английского языка он тоже не знал. Зато неожиданно полезной оказалась его юная жена, индианка из племени шошонов, которую звали Сакагавея (Sacagawea), (1788–1812). Она стала и проводником, и переводчицей экспедиции. Сакагавея договорилась с индейцами, и те дали лошадей и провиант, что позволило путешественникам преодолеть вставшие на пути Скалистые горы. О существовании этих гор Льюис и Кларк, отправляясь в дорогу, даже не подозревали.

Эта часть пути оказалась самой трудной. Его во многом облегчила Сакагавея, которая показала знакомый ей проход через перевал. Но самое главное, присутствие женщины в отряде указывало встречным индейцам на мирные цели экспедиции. Ведь сами индейцы никогда бы не взяли в боевой поход женщину.

Перевалив через горы, путешественники добрались до реки, которую впоследствии назвали Колумбией. Отсюда на индейских пирогах экспедиция спустилась к Тихому океану. 3 декабря 1805 года цель путешествия была достигнута. Недалеко от устья на берегу реки участники экспедиции построили форт, где и перезимовали.

В обратный путь они выступили 23 марта 1806 года. А уже 23 сентября путешественники возвратились в Сент-Луис.

С экспедиции Льюиса и Кларка началось, так сказать, открытие Америки американцами. Оказалось, что совсем рядом находятся богатства и красоты, которых больше нигде в мире не отыщешь. Так, уже Льюис и Кларк обнаружили в Скалистых горах реку Йеллоустоун, в долине которой сейчас расположен один из замечательных американских национальных парков со множеством гейзеров.

Теперь американцы знали, куда надо двигаться в поисках новых земель. Знали они и пути, по которым следует продвигаться на запад: долины рек, впадающих в Миссисипи, в первую очередь, долина реки Миссури.

Одним из первых, кто воспользовался информацией о пути к Тихому океану, был Джон Джекоб Астор (John Jacob Astor) (1763–1848). Джон Джекоб был уроженцем Германии. Естественно, что в детстве его звали Йоган Яков. Он родился в городке Вальдорф, что неподалеку от Гайдельберга в немецкой земле Баден и был третьим сыном в небогатой семье мясника. Подобно нашему герою, он понял, что в Германии ему делать нечего. В двадцать лет Йоган вслед за старшим братом переезжает в Нью-Йорк и начинает торговать пушниной. Тогда это было почти то же самое, что торговать золотом.

«Два главных предмета породили широкое и смелое предпринимательство в ранней истории обеих Америк; драгоценные металлы на юге и пушнина на севере. Благородные испанцы, воспламененные жаждой золота, открывали и завоевывали роскошные страны, обожженные горячим тропическим солнцем. В то же время ловкие, жизнерадостные французы и хладнокровные расчетливые англичане в поисках меха продвигались в менее роскошные, но не менее богатые северные области Канады вплоть до Северного полярного круга»

В. Ирвинг. Астория

В 1804 году, после покупки Луизианы у Дж. Дж. Астора было уже достаточно денег, чтобы с выгодой для себя принимать участие в земельных спекуляциях. На купленных задешево участках земли вдоль границы с Канадой он основал сеть факторий, которые без излишней скромности назвал «асториями». Астория была складом и магазином. Здесь охотникам за добытые ими меха продавали оружие, патроны, и другие необходимые товары. Клиентами в асториях были главным образом местные индейцы, а также белые трапперы.

Амбициозность Астора выразилась не только в присвоении факториям своей фамилии. Он планировал закрепиться на берегу Тихого океана, основать там город и порт для того, чтобы поставлять пушнину в Китай. С этой целью в 1808 году Дж. Дж. Астор основал «Американскую пушную компанию» и стал монополистом по торговле пушниной. Вряд ли Астор добился бы этого, не заручись он поддержкой в верхних эшелонах американской власти, у вице-президента Клинтона (тогда Клинтоны тоже находились у власти) и у президента Джефферсона.

В 1810 году Астор финансировал еще одну трансамериканскую экспедицию, которая, пользуясь результатами экспедиции Льюиса и Кларка, дошла до устья реки Колумбия и основала там форт и порт Астория. Задумка Дж. Дж. Астора осуществилась. Отсюда в Китай стали уходить корабли, груженые мехом.

Первым американцем, открывшим путь через горы в тогда еще мексиканскую Калифорнию, был траппер Джедидайя Смит (Jedediah Strong Smith) (1799–1831). Этот беспокойный первопроходец в течение восьми лет, с 1822 по 1830 год, исходил огромную территорию. Он был первым белым человеком, пересекшим пустыни Невады и Юты, преодолевшим хребты Сьерра-Невады и прошедшим все тихоокеанское побережье от Сан-Диего до Канады. Естественно, что им двигало желание разведать новые охотничьи угодья, но и любопытство тоже.

Первую свою экспедицию Джедидайя Смит совершил в 1826 году в район Большого Соленого Озера. Это в нынешнем штате Юта. Джедидайя надеялся отыскать здесь бобров, чей мех очень ценился. В августе он с группой из четырнадцати человек начал свой поход на юго-запад и в октябре достиг реки Колорадо. В ноябре экспедиции повстречались индейцы из племени мохаве, которые провели Джедидайю с его отрядом через Большую Юго-восточную пустыню и горные перевалы Сьерра-Невады в Калифорнию. Смит с товарищами стали первыми американцами, попавшими в Мексику по суше.

Спустившись в Калифорнию, экспедиция Смита поселилась в миссии святого Габриэля. Эта католическая миссия находилась неподалеку от небольшого поселения Лос-Анхелес, что по-испански означает «город ангелов». Сейчас на месте этого сонного городка с романтическим названием находится мегаполис Лос-Анджелес.

Калифорния в то время принадлежала Мексике, только в 1821 году получившей независимость от Испании. Местный губернатор заподозрил, что группа вооруженных людей — совсем не охотники, а американский «спецназ» и потребовал, чтобы они убрались обратно тем же путем, каким пришли. Иностранного присутствия на вверенной ему территории он не желал. У него уже было достаточно проблем с русскими, обосновавшимися здесь в крепости Форт-Росс.

Выполняя приказ губернатора, в январе 1827 года отряд Джедидайи Смита отправился в обратный путь. Впрочем, территория Калифорнии была так слабо населена, что путь трапперов никто не отслеживал. Поднявшись в горы, Смит и его товарищи повернули на север, и пошли вдоль склонов Сьерра-Невады. К апрелю 1827 года экспедиция вышла на берега Американской реки. Через 20 лет именно здесь будет обнаружено первое калифорнийское золото. Именно отсюда начнется золотая лихорадка. Но пока охотники отыскали здесь другое сокровище. На берегах Американской реки водилось неисчислимое количество бобров. Мех бобров особенно ценился, поскольку был не только теплым, но еще и непромокаемым. За месяц охоты было добыто 1500 фунтов (680 килограммов) бобровых шкурок. Много это или мало? Судите сами. Примерно через полгода, 15 ноября 1827 года, охотники задешево продали в Сан-Франциско часть добытого меха, купив на вырученные деньги припасы для дальнейшего путешествия на север вдоль побережья Тихого океана, а также несколько сотен лошадей и мулов. 30 декабря 1827 года отряд Смита выступил в путь. За полгода путешественники прошли более 500 километров. 20 июня 1828 года они пересекли небольшую реку, которая на современных картах обозначена как река Смита. Эта река находилась на границе между мексиканской Калифорнией и принадлежавшей американцам (а вернее, компании Дж. Дж. Астора) территории Орегон.

Здесь, в районе реки Умпкуа произошла катастрофа. В июле 1828 года индейцы ворвались на стоянку экспедиции, убили всех, кто там был, разграбили имущество и увели всех лошадей. Выжило только несколько человек, которых в это время в лагере не было. В их числе и Джедидайя Смит. В начале августа горстка уцелевших добралась, наконец, до Форта Ванкувер. Форт Ванкувер находится достаточно далеко от всем известного города Ванкувер в Канаде, хотя названы они по имени одного человека, английского капитана Джорджа Ванкувера (George Vancouver) (1757–1798), который стер последние белые пятна с карты тихоокеанского побережья Северной Америки. Почти четыре месяца велись переговоры с индейцами о возврате части имущества и лошадей. Зиму 1828–1829 года Смит провел в Форте Ванкувер. В марте 1829 года Джедидайя Смит ушел вверх по реке Колумбия. По пути, проложенному еще Льюисом и Кларком, он вернулся в Сент-Луис.

Освоение территории к западу от Миссисипи шло, но шло не быстро. Значит, правы были те оппоненты президента Т. Джефферсона, которые говорили: «Соединенным Штатам не заселить новых земель»? Нет, не правы. Еще при жизни нашего героя американцы освоили всю территорию своей страны вплоть до Тихого океана.

Ливай Страусс еще ходил коробейником по лесам и лугам Кентукки, когда к побережью Тихого океана, в Калифорнию потянуись караваны новоселов. Переселенцы шли по пути, открытому М. Льюисом и У. Кларком. Двигались они и по тропам, пройденным отважным Джедидаем Смитом.

Событием, подстегнувшим это «великое переселение народов», стало открытие золота в Калифорнии в 1848 году.

Золотая лихорадка

Мальчики собирались бежать куда-то в Америку добывать золото; у них для дороги было уже всё готово: пистолет, два ножа, сухари, увеличительное стекло для добывания огня, компас и четыре рубля денег ….

А. П. Чехов. Мальчики

1848 год в истории Европы отмечен целой цепью революций. В Америке в этом же году произошло другое событие. Более мирное, но не менее революционное. В северной Калифорнии было найдено золото. Это случилось в январе, меньше чем через год после прибытия семейства Страуссов в США.

Северная часть Калифорнии перешла к Соединенным Штатам в 1847 году, после Американо-Мексиканской войны (1846–1848). По окончании военных действий была провозглашена независимая Калифорнийская республика. Республика просуществовала считанные дни. Американские военные моряки высадились в заливе Сан-Франциско, и коммодор Военно-Морского флота Джон Б. Монтгомери объявил, что эта территория принадлежит США. В 1850 году Калифорния стала 31 штатом США.

У каждого американского штата есть вполне официальное прозвище. У штата Кентукки — «Штат мятлика», помните? А Калифорнию называют «Золотой штат»

Золотая будущность этой земле, кажется, была напророчена самим ее названием. Одна из версий возникновения топонима «Калифорния» — ссылка на испанский рыцарский роман об острове, где живут черные женщины-амазонки. Остров-государство называется Калифорнией, поскольку правит им королева Калифа. Золота на острове — немереное количество. Поэтому воинственные красавицы не только украшены драгоценным металлом с ног до головы. Все их оружие тоже золотое.

В это, пожалуй, даже самый легковерный идальго не поверил бы. Всем известно, что из мягкого золота не сделаешь ни оружие, ни инструменты. С древних времен для этого использовалась сначала твердая бронза, а потом — железо и сталь. Зато блестящие золотые украшения стали символом социального статуса и богатства уже во времена Древнего Египта. Отсюда технология обработки золота распространилась по всему восточному Средиземноморью. Именно здесь золото стало всеобщим эквивалентом ценности и начало применяться при обмене товаров. Монеты, как средства платежа, в частности, золотые монеты были придуманы в государстве Лидия в Малой Азии. Тогда же золото становится символом могущества.

Македонский царь Филипп, отец великого Александра, любил говорить, что любые крепости падут перед ослом, груженым золотом. Его сын в результате грандиозной военной компании захватил золотые запасы Персии и стал, по-видимому, самым богатым человеком своего времени.

К сожалению, став символом богатства, золото стало также и главной причиной раздоров и войн. Например, в Европе к началу Средних веков практически не осталось золотых месторождений. Поэтому здесь развился товарообмен на основе серебряной монеты. Недосягаемое же золото манило европейских авантюристов и европейских государей то в крестовые походы на Ближний Восток, то в далекую Индию, то, наконец, в Америку. Золото, которое испанские конкистадоры в 16-м веке нашли в Америке и стали привозить в Европу, привело к инфляции серебра и разрушило европейский рынок. Вследствие этого в Европе вспыхнула кровавая Тридцатилетняя война (1618–1648). Эта катастрофа привела к тому, что экономисты и политики твердо поняли: золото — не самоценно, золото — всего-навсего эквивалент стоимости всех произведенных обществом товаров. Кровь экономики.

Хорошая метафора! И уж если продолжать ее, следует сказать, что растущей экономике все время требуются вливания новой крови. В 18-м — 19-м веках, в годы промышленной революции, такое вливание происходило всякий раз, когда в мире обнаруживались новые месторождения золота. И, как всякое переливание крови, оно не проходило безболезненно. Так что процессы, сопровождавшие освоение новых золотых месторождений были названы «золотой лихорадкой» довольно метко.

С чего же началась «золотая лихорадка» в Калифорнии? Может быть, с прибытия в Америку Джона Саттера (John Augustus Sutter; 1803–1880)?

Рис. 6. Джон Саттер (1803–1880)

Саттер был уроженцем Германии. Изначальный, немецкий, вариант его имени и фамилии — Иоганн Зуттер. Он служил в швейцарской армии. Швейцария — страна маленькая, но армия у нее очень боевая. И то, что в этой армии Зуттер дослужился до звания капитана артиллерии, характеризует его, как человека смелого и решительного. Даже, наверное, слишком решительного. Потому что, уволившись из армии и начав заниматься бизнесом, он наделал массу долгов, от которых в 1834 году бежал. Сначала Зуттер надеялся спрятаться во Франции, но, поняв, что от Парижа не так уж и далеко до швейцарской тюрьмы, достал где-то денег и сел в Гавре на пароход, отправляющийся в Америку. 14 июля 1834 года, Иоганн Зуттер ступил на американскую землю и превратился в Джона Саттера. До открытия золота в Калифорнии оставалось тринадцать с половиной лет. До самой Калифорнии было четыре тысячи миль.

Путь Джона Саттера по североамериканскому континенту от побережья до побережья был извилист. Вот уж точно: «И носило меня, как осенний листок»! В 1836 году с 35 немецкими эмигрантами он обосновался в штате Нью-Мехико, но, не прожив в пустыне на южной границе страны и года, перебрался к границе северной и на некоторое время поселился в городе Вестпорт. Вестпорт находится в Орегоне, на той самой реке Колумбия, по которой плыли к океану Льюис и Кларк. В апреле 1838 года Саттер снова срывается с обжитого места, присоединяется к группе миссионеров и в октябре 1838 года вместе с ними прибывает в Форт Ванкувер. Тот самый Форт Ванкувер, в котором в августе 1828 года нашел защиту от индейцев отважный траппер-первопроходец Джедидайя Смит. Но и здесь Джон Саттер не отказался от кочевого образа жизни. 11 ноября он покидает Форт Ванкувер, и уже через месяц Саттер — на Гавайских островах. Острова, конечно, райские. Саттер некоторое время занимается в этом раю сельским хозяйством, но потом решает, что Калифорния лучше.

В жаркую Калифорнию Джон Саттер добирался через холодную Аляску. Дело в том, что в порту Гонолулу в то время стояло на якоре только одно подходящее судно, бриг «Клементина». Этот бриг зафрахтовали для перевозки грузов в русскую колонию на Аляске, Новый Архангельск (Ситку). Саттер нанимается сопровождать «русский груз». За это капитан согласен на обратном пути высадить его с попутчиками на калифорнийском берегу в микросокопическом городке Йерба Буэна (Yerba Buena). После путешествия на Аляску, Саттер высадился здесь 1 июля 1839 года. Как мы увидим, его последующая деятельность привела к тому, что всего через несколько лет на месте захолустного городишки вырос большой и богатый Сан-Франциско.

Калифорния (тогда еще принадлежавшая Мексике) оказалась для Саттера, действительно, райским местом, где стоило, наконец, «пустить корни». В своих странствиях по американскому континенту Саттер выучил не только английский язык, Он знал еще испанский и французский. Это помогло ему обжиться в Мексике, и очень неплохо обжиться. 29 августа 1840 года Саттер получает мексиканское гражданство. Теперь, как гражданин страны он мог покупать землю в Калифорнии. И уже через год Саттер — владелец большого поместья, которое в память о своей родине он назвал «Новой Гельвецией». Гельвеция — так по-латински называлась Швейцария.

В конце 1980-х годов в тогда еще Советский Союз завезли бразильский сериал «Рабыня Изаура», а вместе с ним слово «фазенда». «Новая Гельвеция» по существу была фазендой, крупным товарным сельскохозяйственным производством. Джон Саттер (вернее, теперь Хуан Зутеро) не только возглавлял это хозяйство. В его руках был еще и могучий административный ресурс. Его назначили алькальдом, то есть полновластным хозяином всего региона. Так сказать, председатель совхоза и секретарь райкома в одном лице. Не удивительно, что «Новая Гельвеция» процветала. Среди прочего, в декабре 1841 года Джон Саттер прикупил и то место, где размещалось русское поселение в Калифорнии, Форт-Росс.

Мексиканская власть была в этих краях не очень сильна. Франкофил Саттер не без оснований мечтал присоединить свое поместье к Франции. Над «Новой Гельвецией» реял французский флаг, и наряду с ним — лозунг французской революции, «Свобода, равенство, братство». Национальный состав работников «фазенды» был разнообразен: индейцы, креолы, белые американцы, даже канаки, обитатели Гавайских островов, которых завез сюда Саттер. Положение их было не рабское, благосостояние вполне завидное, а численность росла. Хозяин надеялся, что через некоторое время «здесь будет город заложен», и назовут этот город, естественно, Саттервиль. Но все сложилось по-иному.

Плотник Джеймс Маршалл (James Wilson Marshall; 1810–1885) подрядился построить для Саттера лесопилку. Лесопилка должна была приводиться в действие водяным колесом. Подходящее место Дж. Маршалл отыскал в долине Колóма, километрах в 65 к северу от поместья Саттера. (Колóма — Колыма, удивительные иногда случаются сближения имен!)

В августе 1847 года строительство началось. В январе, когда лесопилка уже работала, Дж. Маршалл заметил, что канал, по которому отводится от водяного колеса отработавшая вода, маловат. Для того, чтобы этот канал углубить, Дж. Маршалл по ночам, когда лесопилка не работала, направлял сюда воду из ручья в обход водяного колеса. За ночь бурный поток, двигаясь по каналу, расширял его и углублял. По утрам Маршал приходил к ручью и контролировал результат работы сил природы.

Утром 24 января 1848 года Маршалл увидел на дне канала блестящие тяжелые кусочки. Это оказалось золото. Саттеру нечаянная находка была совсем «не в масть». Он прекрасно понимал, что запах золота — самый влекущий запах на свете. Сбежавшихся сюда на роковую находку людей ему не сдержать. «Новая Гельвеция» была обречена. С другой стороны, задержав известие об открытии, Саттер попытался скупить как можно больше окрестных земель, чтобы потом, когда эти участки станут «золотоносными», с выгодой их распродать.

Но это шило слишком долго таить в мешке не удалось. В только что появившемся городе Сан-Франциско выходило несколько газет. Редактором одной из них, «California Star» («Калифорнийская звезда»), был Сэмюэл Брэннан (Samuel Brannan; 1819–1889). Кроме того, он состоял главой немаленькой общины калифорнийских мармонов.

Кормила Брэннана не газета, а торговля. Один из его магазинов находился на территории Форта Саттера (Sutter's Fort). Сейчас на месте этого форта находится столица штата Калифорния, Сакраменто.

Итак, в марте 1848 года в магазин Брэннана в Форте Саттера пришел рабочий и спросил, не примет ли продавец в оплату за товары золотой песок. «Где ты его взял?» — спросил Саттер. «Намыл тут неподалеку» — был ответ. Брэннан тут же съездил на лесопилку в Колому. Здесь работали несколько мормонов. Встретившись с Брэннаном, (который, если вспомним, возглавлял калифорнийское отделение церкви мормонов) единоверцы сказали, что полагающуюся своей церкви десятину хотели бы выплатить золотым песком, который намыли здесь, на Американской реке, в свободное от работы время.

Одна из легенд утверждает, что, вернувшись из Коломы, Сэм Брэннан прошелся по улицам Сан-Франциско, неся над головой стеклянный сосуд с золотым песком, и кричал: «Золото! Золото, найденное на Американской реке!» Говорят, что хитрый Сэм Брэннан перед тем, как устроить эту демонстрацию, скупил в городе и в ближайших окрестностях все ножи, кирки, топоры, лопаты, корыта и тазы. Одним словом все, что могло пригодиться будущим золотоискателям. Желающие отправиться на добычу золота приходили в его магазин, где покупали необходимые старательские инструменты по цене в 100 раз более высокой, чем обычно! За два с половиной месяца доход Брэннана составил 36 тысяч долларов. Свое Эльдорадо он отыскал, не выходя из собственной лавки!

Количество населения в Сан-Франциско резко уменьшилось. За три месяца 4 тысячи человек подались в золотоискатели. В городе не осталось ни одного сосуда, пригодного для промывки золотоносной породы. Все кастрюли, сковороды, противни, даже корыта, были увезены на золотые прииски. Старатели без устали долбили породу, просеивали ее и промывали в поисках крупиц драгоценного металла. За несколько лет в результате этих горных работ долина Американской реки углубилась на шесть метров.

Неугомонный Сэм Брэннан опубликовал сообщение о драгоценной находке в своей газете. «Калифорнийская звезда» расходилась не только среди мормонов Калифорнии. Ее читали и к востоку от реки Миссисипи. Так Сэм Брэннан вошел в историю, став первым журналистом, сообщившим миру о начале «золотой лихорадки» в Калифорнии.

Однако, Брэннан за славой не гнался. Свою долю он предпочитал взять деньгами, что уже продемонстрировал. Теперь, в расчете на приток новых золотоискателей, предвидя повышение цен на землю, Брэннан начал скупать земельные участки в Сан-Франциско. Многие злословили, что в этот бизнес он вкладывал не только личные средства, но также и собираемые им деньги мормонской общины.

В ноябре 1848 года губернатор Калифорнии Ричард Мэнсон отправил в Вашингтон груз золотого песка стоимостью в 3 тысячи долларов. 5 декабря этого же года президент США Дж. Полк официально объявил о том, что на Американской реке в Калифорнии найдены золотые месторождения. Фактически с этого сообщения началась «золотая лихорадка».

Первые рассказы о богатствах Калифонии, проникавшие в восточные штаты, а оттуда разносившиеся по всему миру, были не менее фантастичны, чем росказни об эбеновых воительницах королевы Калифы с золотыми мечами. Из уст в уста передавались зажигающие надежду и вожделение рассказы о корзинах золотого песка, намытых удачливыми старателями и об утесах, сплошь состоявших из золота. Кто помнит концовку американского фильма «Золото Маккены» с Грегори Пеком и Омаром Шерифом (1969), может представить, какое захватывающее зрелище застило глаза тем, кто слышал эти «правдивые» легенды. Сияющие под ярким солнцем золотые жилы! Счастье для всех, практически даром, и никто не уйдет обиженный! За несколько месяцев 1849 года 20 тысяч человек по всему миру сорвались со своих мест и двинулись на поиски, казалось бы, легко достижимого счастья. Этих «сталкеров» стали называть «сорокадевятниками».

Что следовало взять с собой в дорогу будущему золотоискателю? Палатку и спальный мешок, большой кусок брезента, посуду, и одежду. Далее, инструменты, необходимые для добычи драгоценного металла: ломы, лопаты, промывочные лотки. В-третьих, лекарства и средства первой помощи. На месте, в Калифорнии, этого было не достать даже за большие деньги. В восточных же штатах все это снаряжение для одного человека стоило около 750 долларов. А ведь еще нужны были деньги на дорогу… Самая дешевая поездка, на корабле вокруг мыса Горн, стоила 250–400 долларов. Итого, минимум 1000 долларов.

В то время это была значительная сумма. Не у всякого она могла найтись. Многие вкладывали в затеянную авантюру все свои сбережения: пан или пропал. Те же, у кого были средства, начали создавать небольшие акционерные общества по золотодобыче. Пайщики собирали деньги, на которые отряжали на Запад целые группы искателей приключений. Кроме того, будущие золотоискатели, пытаясь минимизировать риск, образовывали артели, в которых все участники были связаны совместным договором. В этом случае все найденное золото должно было делиться между артельщиками.

Рис. 7. Старатель

Но так или иначе будущий золотоискатель экипировался. Пора бы и в путь! Путь был немалый — почти три тысячи миль разделяло Нью-Йорк и Калифорнию. Как их преодолеть?

Казалось бы, желанной Калифорнии проще всего было достичь по суше. Благодаря трудам М. Льюиса, У. Кларка и других первопроходцев до Тихого океана уже можно было добраться по «Орегонской тропе» Больше половины всех переселенцев достигли Калифорнии, двигаясь по суше.

Путь этот начинался, как правило, из города Индепенденс, находившегося на берегу реки Миссури. Индепенденс был самым западным пунктом на реке, куда еще могли подняться пароходы и крупные баржи. Путь шел через Великие равнины по северному притоку реки Плат, а затем в обход севернее Большого Соленого озера и через Южный перевал Скалистых гор выходил в верховья реки Колумбия, чтобы вдоль нее спуститься к Тихому океану. Во времена «золотой лихорадки» от «Орегонской тропы» ответвилась «Калифорнийская тропа». После прохода Южного перевала и отдыха в Форт-Холле (Fort Hall) путешественники сворачивали на юг, к Большому Соленому озеру и шли по тропам, проложенным трапперами до реки Сакраменто и до Сан-Франциско.

«Тропа Санта-Фе» отделялась от «Орегонской тропы» задолго до Скалистых гор. Повторяя старую дорогу, проложенную еще испанцами, она шла по верховьям рек, стекающих в Миссисипи и по долине реки Арканзас до города Санта-Фе в Нью-Мексико. После Санта-Фе тропа продолжалась на запад, заканчиваясь в Сан-Диего или в Лос-Анджелесе.

Обычно движение через Великие равнины начиналось в апреле, когда таял снег на перевалах Сьерра-Невады, и заканчивалось в октябре, когда перевалы становились непроходимыми.

В путь не отправлялись в одиночку. Переселенцы собирались караванами — несколько десятков повозок. Повозки эти помнятся нам по фильмам про освоение «Дикого Запада». Они назывались «конестога», потому что их изготавливали в Пенсильвании в долине Конестога. В повозке брезентовым тентом было все необходимое для выживания в безлюдных и недружелюбных прериях и горах. Брезент укрывал от солнца, дождя и града. Под брезентовым кровом хранили самое важное — деньги и оружие. А по бокам телеги крепились инструменты, ведра, посуда. Тащила такую телегу пара быков или мулов. Лошади не выдерживали. Их использовали только для поездки верхом.

Уж коль зашла речь о конестогах, скажем несколько слов об их изготовителях, семействе Студебекеров (Studebaker). Семейство это прибыло в Америку в 1736 году из немецкого города Золинген. Золинген — город кузнецов и оружейников. Основатель династии, Клемент Студебекер, тоже был кузнецом. Поселившись рядом с соотечественниками в долине Конестога, он построил свой первый фургон в 1750 году. Его потомок, Генри Студебеккер с началом «золотой лихорадки» решил приблизить производство повозок к местам повышенного спроса на этот товар. Двое братьев, Клемент и Генри-младший, стали производить фургоны в Чикаго. Питер Студебекер наладил производство в Сент-Джозефе в штате Миссури. Отсюда начиналась все три перечисленные тропы на Запад. Так что Питер оказался в нужном месте в нужное время.

Джон Студебекер перебрался в Калифорнию. Но в «золотом штате» он занимался не старательством, а начал производить тачки для перевозки грунта. Нехитрое это изделие в самый разгар «золотой лихорадки» пользовалось неслыханным спросом. Из Калифорнии Джон Студебекер вернулся богачом.

Компания "Братья Студебекер" производила конестоги до конца 1870-х годов. Но железные дороги уже окончательно вытеснили «фургонные поезда», совсем недавно регулярно следовавшие через прерии на Запад. Конкурировать с прогрессом было бессмысленно. Братья переключились на производство фургонов для фермеров, достаточно дешевых и вместительных для того, чтобы каждый фермер мог снабдить себя сам всем необходимым. Этаких грузовиков мощностью в две лошадиные силы. Но и здесь неторопливую повозку нагнал научно-технический прогресс. Генри Форд пересадил американцев на автомобиль, и фермеры расстались с лошадями. В конце концов, компания «Студебекер» и сама начала производство автомобилей. Американские грузовики-вездеходы, «студебекеры», прославились во время Второй мировой войны. А сама фирма существовала вплоть до 1967 года.

Кроме конестог с караваном следовали обычные телеги-двуколки. Самые бедные, безлошадные, переселенцы толкали перед собой ручные тележки. А у некоторых юношей добра было еще меньше. С мешком за плечами они пешком прошли весь путь до Калифорнии. Это — более 3.5 тысяч километров. Веселая прогулка!

Караван, несколько сотен человек, без четкой организации сразу же превратится в плохо управляемое скопище. Поэтому в караване выбирался начальник. Его приказам беспрекословно подчинялись. Как капитану на судне или командиру в сражении. При начальнике создавался совет, который следил за порядком и наказывал нарушителей. Сорвиголов в караванах, следующих в край золотой мечты, хватало. Эти лихие ребята считали, что закон им не писан. И те, у кого «моральные тормоза» пробуксовывали, не задумываясь, пускали в ход револьвер или нож. А задуматься бы следовало. Ведь оружие было у всех. Нарушителя скручивали и после короткого суда, обычно, вешали. Впрочем, иногда смертный приговор заменяли изгнанием из сообщества без оружия и без продуктов. Такая милость, очевидно, была отсрочкой смерти на несколько дней, не более.

Путешествие с караваном только несколько первых дней казалось пикником. Потом ежедневное перемещение по однообразным равнинам и под жарким солнцем начинало изматывать. Утомляли также одни и те же лица вокруг. Напряженность нарастала, учащались ссоры между друзьями и родственниками.

А ведь были еще болезни, несчастные случаи, трагические эпизоды, которые приводили к гибели путешественников. Несомненно, те, кто преодолевал многомесячный и многомильный путь, достигнув цели, чувствовал себя в некотором смысле другим, заново родившимся человеком. Калифорнийцем.

Рис. 8. Пути в Калифорнию через Великие равнины

Наименее опасный, зато и максимально длинный путь шел по морю в обход мыса Горн. Это же был и самый дешевый маршрут. В 1849 году он обходился путешественнику в 250–400 долларов. Из портов на восточном побережье: Норфолка, Нью-Йорка, Бостона или Филадельфии суда шли на юг. Поездка продолжалась от пяти до семи месяцев и совсем не доставляла удовольствия путешественникам. Морская болезнь, скверная еда, затхлая вода, страшная скука — это было нелегкое испытание.

Трансамериканское плавание испытывало не только терпение пассажиров. Спускаясь к югу, корабль проходил сначала жаркие экваториальные воды. Дикая жара могла свести с ума любого. К этому, в общем-то, дело и шло. Пассажиры ссорились из-за любой мелочи. Своеобразным карнавалом, разряжавшим атмосферу, было празднование пересечения экватора.

После прохождения Бразилии тропическую жару дополняли тропические ливни. По мере приближения к мысу Горн приходила желанная прохлада, которая довольно быстро сменялась пронизывающим холодом и даже снегом. Проход Магелланова пролива занимал иной раз месяц. Здесь дули сильные ветры, и как всегда это бывает, не попутные. Туман, рифы, гигантские волны… Дикие, унылые берега. Совсем не похоже на романтический роман о путешествиях детей капитана Гранта, которым прославился знаменитый французский беллетрист Жюль Верн! Если бы кто-то из переселенцев в Калифорнию пожелал опубликовать свои заметки о реальном океанском переходе с одного края Америки на другой, ему бы очень подошло другое название: «Как закалялась сталь».

Но вот половина пути пройдена. Теперь путешественников ждали те же испытания, но в обратном порядке. Корабль медленно двигался на север вдоль тихоокеанского побережья Южной Америки, лавируя против встречного ветра. Иногда капитаны предпочитали уходить дальше в океан. У Сэндвичевых островов (сейчас они называются Гавайскими), они ловили попутный ветер и уже оттуда, на всех парусах, шли в Сан-Франциско.

Был еще путь морем и через Панамский перешеек, более короткий, но и более опасный. Путь через Панаму занимал обычно 40 дней. Его использовали в первую очередь для доставки почты. Поэтому компания, обслуживающая этот путь, называлась «Pacific Mail». Пароходом из Нью-Йорка путешественники добирались до городка Чагресс на Панамском перешейке. Далее следовало как можно быстрее отыскать лодки и на них подняться вверх по реке. Подгонял путешественников элементарный страх подхватить в этих гиблых местах не золотую, но желтую лихорадку. Для того, кто переболел этой болезнью, работа на золотых приисках становилась проблематичной.

Путешествие на 130 километров вверх по реке Чагресс, кишевшей крокодилами, было незабываемым приключением. От конечного пункта плавания, городка с характерным названием Горгона, путешественники верхом на мулах спускались к тихоокеанскому побережью, к городу Панама, где следовало ожидать пароходов из Сан-Франциско. Пароходы компании «Pacific Mail» ходили регулярно, но всегда были переполнены.

В 1851 году положение несколько улучшилось. Американцы начали строить через перешеек железную дорогу. Полностью железнодорожное сообщение между двумя океанами было установлено в 1855 году, но уже летом 1853 года путешественники могли проехать на поезде бо́льшую часть пути, до Горгоны, куда раньше добирались только по реке.

Первым из семейства Страуссов в Калифорнии оказалась сестра нашего героя, Фани Стерн. В 1850 году вместе с мужем они жили в Сент-Луисе. Когда из Калифорнии пришли вести об открытии там золота, семейство Стернов отправилось в Калифорнию по суше.

Читатель, прочитавший эту главу, оценит и то, какой нелегкий путь им пришлось преодолеть, и то, сколько времени понадобилось семейству Стернов, чтобы добраться до берегов Тихого океана.

Прибыв в Сан-Франциско супруги открыли небольшой магазин по торговле галантереей и тканями. В 1853 году Ливай Страусс получил американское гражданство и решил вслед за родственниками перебраться в Калифорнию.

«Город желтого дьявола»

Максим Горький назвал городом желтого дьявола Нью-Йорк. А надо бы — Сан-Франциско. Ведь не отыщись в ближних горах золото, прекрасный этот город никогда не появился бы на карте.

Впрочем, нет, появился бы, конечно. Есть города, которые просто обязаны стоять в том месте, где они поставлены. И здесь, на берегу Сан-Франциского залива, огромной естественной бухты, просто следовало возникнуть порту и большому городу.

Он и возник. Помните сонный городок Йерба Буэна, в котором высадился на калифорнийскую землю Джон Саттер (стр.27)? Тогда здесь жило 500 человек, не больше. В переводе с испанского это название означало «хорошая трава». Как видим, ничего примечательного, кроме хорошего пастбища в здешних краях замечено не было. Название «Сан-Франциско» — от находившейся на берегу залива католической миссии монахов-францисканцев, которые потихоньку цивилизовали окрестных индейцев. Так городок стал называться в 1847 году, уже после того, как Калифорния перешла во владение США. А официально статус американского города Сан-Франциско получил в 1850 году.

С началом «золотой лихорадки» в 1849 году, население города выросло до 25 тысяч человек. Пустынный до того берег покрылся палатками. Здесь находили временное пристанище первые «аргонавты», прибывшие в Калифорнию. Некоторые из этих новоявленных золотоискателей кайло и лопату впервые увидели уже, оказавшись на приисках.

Здесь было нелегко жить и работать было тяжело. Мытье золота — труд изматывающий. Сначала киркой и лопатой измельчают около полуметра породы. Измельченную породу насыпают в лоток и промывают в проточной воде. Поток уносит грязь и легкие частицы. В конце концов, на лотке остаются куски тяжелой породы. Перебирая промытую породу, отыскивали среди камней крупинки золота. При достаточном везении старатель за одну промывку намывал драгоценного металла на сумму от одного до пяти долларов. На богатом участке за полный рабочий день добывали две чайные ложки золотого песка.

Золото мыли без выходных и при любой погоде. Обжигающая жара, когда глаза наливались кровью, а руки обгорали на солнце, сменялась холодными ветрами и дождями.

В поселках золотоискателей не хватало элементарных и жизненно необходимых вещей: еды, палаток, оружия. Поэтому цены здесь были еще выше, чем в Сан-Франциско. Довольно скоро, многие поняли, что заработать в Калифорнии можно не только кайлом, лопатой и промывочным лотком. Те, у кого были хорошо приделаны руки или правильно работали мозги, тоже не оставались в накладе. Например, инженер Хайрем Бердан (Hiram Berdan) (1824–1893), прославившийся позже изобретением магазинной винтовки («берданки»), построил на приисках пресс для дробления золотоносного кварца и заработал на этом двести тысяч долларов.

Один из представителей семейства Студебеккеров, Джон, приехав в Калифорнию, занялся производством тачек для перевозки грунта (см. стр. 31). Незатейливые, но очень необходимые транспортные средства стали для него золотой жилой. Вряд ли Джон Студебеккер заработал бы больше денег, если бы занялся реальной разработкой золотоносного участка.

Стоит сказать и о «почтальонах». В Сан-Франциско все ожидали 1-го и 16-го числа каждого месяца. В эти дни, которые называли «пароходными», из Панамы приходили пароходы компании Pacific Mail и привозили почту. Выдавали и принимали почтовые отправления только на единственном в городе почтовом отделении. Корреспонденцию адресатам домой, а тем более, на дальние прииски, не доставляли. В старательских поселках появились люди, которые собирали у соседей письма и в «пароходные» дни отправлялись в Сан-Франциско. Здесь на почте они сдавали письма и по доверенности получали почту на всех. Эта работа приносила вполне приличный доход.

А уж сколько дохода приносили такие развлекательные заведения, как казино и салуны! В 1853 году в Сан-Франциско их было более 400. Поэтому немудрено, что одним из главных развлечений в Сан-Франциско, городе преимущественно населенном мужчинами, были выпивки, завершающиеся мордобоями и перестрелками. В 1853 году здесь было зарегистрировано 1200 убийств. И это при том, что в Йерба Буэне об убийствах вообще не слыхали, а за два первых года золотой лихорадки в городе был убит только 41 человек. Понадобилось всего несколько лет для того, чтобы в Сан-Франциско, Сакраменто и на приисках сформировались банды, которые принялись терроризировать население при бездействии или даже при содействии немногочисленных представителей власти.

У преступлений появилась своеобразная этническая окраска. Иммигранты из Австралии, славившейся в те годы, как всебританская каторга, «специализировались» на грабежах. Ирландцы прославились пьянством и хулиганством. Мексиканцы и чилийцы занимались грабежом окрестных ферм и деревень.

Среди последних был и некий Хоакин Мурьета. Он мало чем выделялся на фоне тупых и жестоких бандитов, которых к тому же в большинстве своем почему-то звали Хоакинами. В 1967 году его, как некоего чилийского Робин Гуда, прославил в своей поэме Пабло Неруда. Для советских зрителей дело романтизации бандита завершил коллектив театра Ленком, поставив в 1976 году рок-оперу по поэме П. Неруды «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты». Чилийская тема в те годы была в моде, рок-оперы — тоже, а Александр Абдулов в главной роли — обаятелен и прекрасен.

Но жителям Калифорнии было не до романтики. При слабости власти они начали сами бороться с грабежом и насилиями. Повсеместно стали создаваться комитеты бдительности (vigilance committees). Фактически эти комитеты занимались самосудом, правда, введенным в определенные рамки законности. Преступление и наказание не разделяли годы или месяцы. Если преступник был пойман, созывался суд присяжных из местных жителей. В открытом заседании дело рассматривалось без проволочек. Решение выносилось быстро, без особой казуистики. Приговор тут же приводили в исполнение. Убийц и конокрадов вешали, за преступления помельче — пороли и изгоняли. Может быть не вполне справедливый, но скорый суд и неминуемая расправа оказывали свое действие. Грабежи в старательских лагерях прекратились.

В 1851 году горожане Сан-Франциско тоже организовали «комитет бдительности». Они были недовольны коррупцией в городском совете и полиции. Прошло всего лишь восемь месяцев со дня выборов, а городские власти разложились — клейма ставить негде. Грабежи и убийства, между тем, оставались безнаказанными.

Комитет бдительности за наведение порядка взялся круто. Первого же пойманного вора без промедления повесили. Затем были организованы новые выборы мэра‚ прокурора и судебного пристава. После выборов комитет самораспустился. Его место занял второй комитет, жестко продолжавший борьбу с преступностью. Одного вора повесили публично на городской площади. Девяносто человек, подозреваемых в поджогах, грабежах, убийствах, были арестованы. Троих из них после суда повесили, одного выпороли, 15 изгнали из города, 41 освободили, а 15 были переданы в руки обычного суда. После этого работа комитета бдительности как бы прекратилась, но в 1856 году он снова возник из небытия и еще раз провел «зачистку территории».

Новорожденный город быстро рос. Городские власти решили расширить площадь города за счет окружающих холмов. Их срезали с помощью специальных грейдеров на паровой тяге.

Землю и щебень отвозили в бухту. Здесь почти параллельно друг другу далеко в море уходили причалы. У причалов теснились суда, многие из которых стояли здесь с 1849 года. Экипажи этих судов сбежали в полном составе добывать в горах золото, а новую команду капитаны набрать не смогли. Оставленные корабли использовались как склады, магазины и гостиницы. Был среди оставленных судов даже военный бриг. Городские власти «оприходовали» его и превратили в городскую тюрьму.

Бесхозные корабли, которые теснились у причалов, было решено затопить, завалить землей и камнями. Таким образом, над корабельным кладбищем образовался новый деловой район. Здесь тут же начали строить дома. Правда, насыпь оказалась недостаточно высокой, и во время приливов ее затапливало. Поэтому в новом деловом центре Сан-Франциско дома возводили на сваях.

Рис. 9. Сан-Франциско, 1850. Военный бриг, ставший городскую тюрьме и корабль, превращенный в салун.

Несколько кораблей уже были переоборудованы под гостиницы и бары. Их не затопили. Корабельные корпуса посреди улиц долгое время были достопримечательностью Сан-Франциско. Зрелище фантасмагорическое!

В 1851 году бухта Сан-Франциско была очищена. Ежедневно здесь бросали якорь более 200 американских кораблей и около 150 «иностранцев» Вдоль причалов швартовались самые быстроходные и красивые парусники в мире, клиперы. Они приходили сюда из Нью-Йорка или из Балтимора, обогнув мыс Горн и, разгрузившись, без промедления отправлялись в обратный рейс. Рядом коптили небо трубами непрезентабельные грязные пароходы. Они связывали Сан-Франциско с Панамой.

На одном из таких пароходов в марте 1853 года в Сан-Франциско прибыл 24-летний Ливай Страусс. Он был симпатичным молодым человеком невысокого роста. По тогдашней моде носил аккуратно подстриженные бакенбарды, темный сюртук, жилетку, галстук, цилиндр.

Ливай поселился в доме у родственников, Фанни и Дэвида Стернов и незамедлительно купил лицензию на право заниматься торговлей. Ливай Страусс и Дэвид Стерн стали компаньонами и открыли собственный галантерейный магазин. Магазин находился неподалеку от порта, в конце улицы Сакраменто, в новом деловом районе города. В том самом, что был построен совсем недавно на дамбе, которую насыпали над затопленными в бухте кораблями.

Становление бизнеса (1853–1864)

Дитя расчета и отваги,

Идет купец взглянуть на флаги,

Проведать, шлют ли небеса

Ему знакомы паруса.

Какие новые товары

Вступили нынче в карантин?

Пришли ли бочки жданных вин?

И что чума? и где пожары?

И нет ли голода, войны

Или подобной новизны?

А. С. Пушкин

Едва прибыв в Сан-Франциско, Ливай Страусс уже смог оценить ненасытность калифорнийского рынка. По легенде юноша привез с восточного берега огромный тюк со множеством товаров. Все: иголки, нитки, ножницы, галантерею и швейные принадлежности, у него раскупили прямо на пристани. Только рулоны ткани Ливай взял с собой.

Ткань, грубое саржевое полотно, тут же пошла в дело. Ливай Страусс собственноручно пошил первую пару рабочих брюк для золотоискателей. Брюки эти что называется, вырвали из рук. Дефицит!

Были «оприходованы» несколько оставленных в бухте Сан-Франциско судов, и следующую партию рабочей одежды Ливай скроил из снятых корабельных парусов. Пригодился и брезент, покрывавший фургоны-конестоги, в которых переселенцы из восточных штатов прибывали в Калифорнию, а после за ненадобностью продавали. Таким образом, определился главный товар, прославивший впоследствии магазин Страусса и Стерна — рабочая одежда. Главный, но не единственный.

Затеваешь магазин — позаботься о том, чтобы его полки не пустовали. Откуда Страусс и Стерн получали товары? Во-первых, из Нью-Йорка, где жили братья Джонс и Луис. К тому времени была налажена почтовая связь с Восточным побережьем через Панамский перешеек. Письма из Калифорнии в Нью-Йорк добирались за три недели. Из Сан-Франциско в Нью-Йорк пересылали заказы. Из Нью-Йорка сообщали о том, что и когда отправлено на быстроходных клиперах вокруг мыса Горн.

На этом определенность кончалась. Точно предсказать, когда придет судно, и придет ли оно вообще, было невозможно. Причиной опоздания могли оказаться шторма, задержки в промежуточных портах для ремонта и прочие причины. Кроме того, многие корабли терпели крушение в Магеллановом проливе — обители волн и бурь.

Главным же источником снабжения магазина Страусса и Стерна, как и прочих магазинов Сан-Франциско, были аукционы в порту, которые устраивались по прибытии корабля с грузом. На них выставлялось все, что привозили корабли: одежда и обувь, инструменты и посуда, продовольствие и напитки. Важным событием в Сан-Франциско было не только прибытие быстроходных и большегрузных клиперов. Местная газета сообщала даже о самых маленьких кораблях, держащих курс на залив Сан-Франциско.

Город был повернут не к океану, а к заливу. Океан открывался только с вершин окружающих гор. Многие торговцы специально нанимали одиннадцати— или двенадцатилетних мальчиков, снабжали их подзорной трубой и отправляли наверх, следить, не появится ли на горизонте корабль, идущий в Сан-Франциско. Заметив вдали паруса и прочтя название судна, парнишки бежали вниз, в город, к нанявшему их торговцу. Таким образом, при ясной погоде коммерсант мог узнать о прибытии судна за день до того, как оно войдет в залив и отшвартуется в порту Сан-Франциско.

Ценность этой информации напрямую выражалась в долларах. Например, на горизонте появлялся клипер, про который было известно, что он везет в Калифорнию груз одеял. Если на складе еще были одеяла, продавцы резко снижали на них цены, чтобы продать и освободить место для новой партии. Как следствие, цена на старые одеяла в магазинах Сан-Франциско падала вдвое, а то и более. Распродажа, праздник цен! Кто не успел, тот опоздал! Это был час оптовых перекупщиков. Они закупали по дешевке все, надеясь получить выгоду на более поздней перепродаже товаров, когда цены вновь повысятся.

Когда ожидалось прибытие очередного корабля, Дэвид Стерн и Ливай Страусс не выходили из своего магазина сутками. Стерн сбывал уцененные товары, Ливай же торопился к прибывшему судну и принимал участие в аукционе. Чтобы успеть к началу торгов, приходилось ночевать в магазине.

Цены, по которым уходили здесь привезенные с Восточного побережья товары, казались сумасшедшими. Оловянные миски и чашки в Нью-Йорке стоили несколько центов. В Сан-Франциско же они продавались за несколько долларов. Иголки стоимостью в цент шли здесь по цене в 25 центов. Точно также дорого ценились повозки, колеса, инструменты, спиртное и рабочая одежда.

О рабочей одежде особый разговор. Обычные брюки на приисках «сгорали» за несколько дней. Выдерживала только рабочая одежда, сделанная из плотного саржевого полотна.

Саржа — это не название волокна, из которого делают ткань, а способ изготовления самой ткани. Проще говоря, нет такого растения, саржа, а есть способ переплетения нитей, который называется саржевым. У тканей, изготовленных таким способом, на поверхности четко видны косые диагональные полоски. Саржевая ткань может быть легкая, шелковая. Из такой делают нарядные женские платья. Может саржа быть тяжелой, крепкой, непромокаемой парусиной, спряденной из толстых льняных (а еще лучше, коноплянных) нитей. Во времена парусного флота парусина была стратегическим материалом. А самую лучшую в мире парусину в то время делали в городе Ниме на юге Франции. Эту парусину называли по имени города, «serge de Nîmes», саржа из Нима. В устах английских мореходов длинное французское словосочетание сократилось: «denim».

Одна из фабрик в городе Ниме изготавливала саржевую ткань особой окраски, в которой переплетались толстые хлопковые нити двух цветов, голубого и белого. Эту ткань использовали для того, чтобы прикрывать товары на палубе и в трюме, из нее же изготавливали чехлы для парусов. Поскольку вывозили эту ткань через итальянский порт Генуя, она получила французское название «bleu de Gênes». Затейники-англичане и это слово переиначили по-своему в «blue jeans», потом и просто в «jeans».

Итак, слово «джинсы» итальянского происхождения. Рабочие брюки из парусины тоже родом из Генуи. То есть кроить штаны из суровой ткани начали еще в Средние века в другом итальянском городе, Кьери (Chieri), неподалеку от Турина. Но к делу их приспособили на флоте Генуэзской республики, сделав рабочей одеждой матросов. Этим штанам не страшна была ни морская вода, ни жаркое средиземноморское солнце. В них драили палубу и лазили по вантам. Плотная ткань не истиралась канатами. Стирали эти брюки просто: клали в сеть и опускали в бурлящую воду за кормой, а после вытаскивали из этой своеобразной стиральной машины и раскладывали на палубе просушиться. От такой стирки с течением времени брюки становились все белее и белее. Так пришел на флот свой флотский шик — белые брюки.

Но вернемся на сушу. Крепкие и долговечные рабочие брюки из толстого саржевого полотна и даже из парусины стали «бестселлером» в магазине на улице Сакраменто. Тюки саржи прибывали на кораблях из Нью-Йорка, пошив же Ливай Страусс организовал прямо на месте.

Организовал он и собственную торговую сеть. Припомнив хорошо известное ему ремесло коммивояжера, Ливай Страусс занялся продвижением товаров своего магазина в массы. Он совершил поездку по горняцким поселкам, усеявшим склоны хребта Сьерра-Невада.

Работа на приисках постепенно теряла романтический флер. Мечты поймать за хвост птицу счастья, по-быстрому «срубить бабок» и уехать, улетучились. Палаточные поселки превратились в городки с деревянными домами. Пыльные и скучные, но постоянные поселения.

В каждом таком старательском городке кроме нескольких баров и гостиницы всегда был магазин, который торговал всем и потому мог называться универсальным. Ливай Страусс заключал с хозяевами этих магазинов договоры на поставку галантерейных товаров и одежды.

Внимательный человек, прочтя заказы, которые поступали из горняцких поселков в магазин Страусса и Стерна, многое бы понял. Например, то, что в старательских городках появились женщины. Зачем же иначе тамошние магазины стали бы заказывать женские платья и белье? Более того, отовсюду приходили заказы на одежду и обувь для детей. Цены же на сковородки и тазы уменьшились. Видать, эту посуду стали применять по ее прямому назначению. Да, романтика уходила с приисков бесповоротно (если она вообще когда-нибудь там ночевала). Жизнь становилась обыденной и приземленной. Что, впрочем, вселяло уверенность: эти края не опустеют, когда будут исчерпаны золотые жилы.

Город Сан-Франциско тоже рос и благоустраивался, замахнувшись на то, чтобы — ни много, ни мало — стать «Парижем Западного полушария» Поскольку деньги здесь крутились громадные, претензии на столичность казались вполне оправданными. В начале 1853 года, когда Ливай Страусс только приехал в Сан-Франциско, в городе начали установку уличных фонарей. И уже к концу года большинство улиц были освещены масляными фонарями. Не меньший показатель культуры, чем сведения о целых пяти театрах, работавших в городе в тот год!

Соединенные Штаты — страна эмигрантов. Калифорния была страной эмигрантов вдвойне. Какие только нации не сгрудились на берегу бухты Сан-Франциско!

Город совсем не был обителью интернациональной дружбы. (Я подозреваю, что такой дружбы вообще не существует) Однако, совместная жизнь и шкурные интересы подталкивали к мирному сосуществованию и взаимно полезному сотрудничеству. Разумный эгоизм — великое дело! Об этом лет через десять проникновенно напишет в своем романе русский писатель с совершенно непроизносимой для американского языка фамилией, Чернышевский!

О том, что китайцы компактно селились в чайнатауне, уже было сказано. Но рядом со «своими» предпочитали селиться не только китайцы. Был в Сан-Франциско и ирландский квартал, и негритянский, и еврейский. Вполне объяснимо желание жить среди людей, которые говорят с тобой на одном языке. Не следует забывать и о том цементирующем влиянии, которое оказывала на каждую общину религия. Каждый предпочитал поселиться в приходе «своего» храма. Вот именно, в «приходе», то есть, чтобы в субботний или воскресный день не идти на молитву более десяти-пятнадцати минут. Автомобилей ведь в то время еще не водилось. Так же, как и атеистов.

Центром еврейской общины Сан-Франциско стала синагога «Храм Иммануэля» («Temple Emanuel»). В 1853 году евреи города начали сбор денег на строительство городской синагоги. В 1864 году было построено роскошное здание на одной из центральных улиц Сан-Франциско, Саттер-стрит. (Названной по имени того самого Джона Саттера, на землях которого было найдено первое калифорнийское золото.) Две высокие красивые башни, увенчанные куполами, стали едва ли не самым заметным ориентиром в Сан-Франциско. Синагога «Храм Иммануэля» стояла на этом месте вплоть до катастрофического землетрясения 1906 года и последовавшего за землетрясением пожара. Новое здание построили только в 1926 году на другом месте и в совершенно другом стиле.

Л. Страусс был одним из уважаемых членов еврейской общины Сан-Франциско. Удачливый бизнесмен, он не скупился на благотворительность. Известно, что в 1854 году, едва приехав в Калифорнию, Ливай Страусс пожертвовал 5 долларов сиротскому приюту в Сан-Франциско. Ерунда, правда? Впрочем, если пересчитать эту сумму на нынешние деньги, получается не такая уж и маленькая сумма, 110 долларов.

Рис. 10. Синагога «Храм Иммануэля» в Сан-Франциско

Заботу о сиротах, вдовах и нуждающихся города в начале 1850-х годов взяла на себя благотворительная еврейская организация «Eureka». Свое существование она начала с организации сбора денег на приобретение участка для еврейского кладбища Сан-Франциско. Кладбище «Home of Peace» было организовано в 1860 году. Ливай Страусс был постоянным донором этой благотворительной организации.

Немало денег пожертвовал он и на развитие еврейской жизни. При синагоге была открыта субботняя школа. Ливай Страусс и другой еврей родом из Баварии, Луис Слосс, ежегодно жертвовали школе золотую медаль, которой награждали лучших учеников.

Еврейское население Сан-Франциско было законопослушным, поэтому проблем с комитетом бдительности (стр. 35) у них практически не было. Единственное серьезное противоречие между мэрией Сан-Франциско и еврейским населением города в 1850-е годы возникло по поводу, казалось бы, неожиданному.

Многие городские законодатели надеялись избавить город от насилия, привлекая сюда больше женщин, которые, как они считали, «произведут благотворные изменения, всегда происходящие благодаря целомудрию и любви, свойственной прекрасному полу». С течением времени количество женщин в Сан-Франциско, действительно возрастало, но исправлению нравов это содействовало не сильно. Тогда в 1858 году законодатели Калифорнии выступили с инициативой: запретить работу магазинов и любых других предприятий по воскресеньям. Этим запретом они хотели законным образом сократить безобразия, возникавшие из-за непрерывной работы кабаков и казино, куда именно в выходной день, в воскресенье, подтягивалась диковатая публика из старательских поселков.

Евреи штата восприняли это предложение в штыки. Многие из них соблюдали субботу. В этот день они на работу не выходили и магазины не открывали. Воскресный заработок, когда не работали христианские магазины, компенсировал потери, понесенные из-за субботнего отдыха. Запрет на работу еще и в воскресенье ставил евреев в худшее положение по сравнению с торговцами-христианами. Им приходилось работать на один день меньше. Соответственно сокращалась выручка. Некоторые евреи опасались того, что законодателями движут антисемитские побуждения, так хорошо памятные им всем по жизни в Европе.

В конце концов, поняв, что закон о запрете на работу предприятий в воскресенье, направлен и на их защиту тоже, евреи Калифорнии поддержали этот закон. А как же со святостью субботы? Тут каждый решил для себя сам. Думается, что те, кто не надеялся, что Бог вознаградит его за соблюдение заветов, стали работать по субботам и отдыхать по воскресеньям.

Среди таковых были и Ливай Страусс с Дэвидом Стерном. В магазине им приходилось проводить шесть дней в неделю с шести утра до шести вечера, включая субботы. Становление бизнеса — дело, требующее работы почти круглосуточной.

Труды себя оправдывали. Бизнес, действительно, воздвигался серьезный. Фирма Страусса — Стерна занималась теперь оптовой торговлей. Она поставляла в магазины и розничным торговцам по всему Западному побережью постельное белье, одеяла, свитеры, носки, женскую одежду и белье, а также рабочую одежду. Время коробейников кончилось. Теперь у фирмы была целая сеть коммивояжеров. Они носили с собой только образцы продукции и каталоги, которые компания стала выпускать для рекламы своих товаров. Организацию доставки фирма тоже брала на себя.

Компания наладила также прямой импорт галантереи и текстиля из Франции и Германии, льняного полотна из Ирландии, кружев из Бельгии и итальянских шалей. Для приема европейских товаров братья Джонс и Луис организовали нью-йоркский филиал с большими складами. Но головное отделение компании располагалось в Сан-Франциско. С 1858 года ее возглавляет 29-летний Ливай Страусс. Название компании становится «Levi Strauss & Co». Старший компаньон Дэвид Стерн как бы уходит в тень.

У него, счастливого, была своя семья, подрастали дети. Ливаю Страуссу повезло меньше. Вполне привлекательный мужчина, он до конца жизни прожил без жены, без семьи и детей не оставил. Сан-Франциско все еще оставался преимущественно «мужским» городом, отыскать здесь себе жену было нелегко. Тем более, что Ливай в качестве супруги искал приличную еврейскую девушку. И не нашел.

Собственную семью Ливаю заменила семья сестры Фанни и Дэвида Стерна. Став фактически одним из членов семейства Стернов, свою нерастраченную любовь он обратил на племянников и племянниц.

У Фанни и Дэвида Стернов было восемь детей. Ливай Страусс особенно привязался к сыновьям Фанни. Один из них, Генри, умер еще молодым. Четверых оставшихся, Джейкоба, Зигмунда, Луиса и Абрахама, дядюшка опекал и баловал, словно своих детей. Изливая на них нерастраченные отцовские чувства, Ливай постоянно заботился о том, чтобы дать им хорошее образование, всячески способствовал успеху их карьеры и даже женитьбе. Он понимал, что именно племянники станут наследниками главного дела его жизни, компании «Levi Strauss & Co»

К концу 1850-х годов компания «Levi Strauss & Co» стала одной из самых успешных компаний в Сан-Франциско, да и в Калифорнии тоже. 1 февраля 1861 года из Сан-Франциско в Нью-Йорк вышел корабль «Калифорния» с грузом золота на борту на сумму почти 60 тысяч долларов. Этим золотом компания расплачивалась со своими поставщиками из Нью-Йорка.

Рабочие брюки оставались «бестселлером» компании. В каталоге рабочие брюки для старателей назывались «комбинезоном с высокой талией» (waist high overalls). Поддерживали эти брюки не ремнем, как мы привыкли сейчас, а лямками или подтяжками. То, что «прадедушки» знаменитых джинсов назывались совсем по-другому, не удивительно. Ведь, как уже было сказано (см. стр. 38), джинсами в те годы называли дешевые рабочие брюки из хлопчатобумажной ткани, которые носили в основном матросы.

Опробовав несколько вариантов, Ливай стал кроить рабочие брюки из саржевого полотна «деним». Брюки выпускались двух расцветок: серые из некрашенной саржи и синие — из окрашенной в темно-синий цвет индиго. Материал импортировали из Франции, из того самого города Ним, который и дал ткани свое название. Он поступал в больших рулонах и уже на месте распределялся между портными, которые занимались «искусством кройки и шитья» на дому. Эти портные по большей части тоже были евреи-эмигранты из Европы и жили неподалеку, в том же районе города, где проживало и семейство Стернов.

Рис. 11. Цех на фабрике компании «Levi Strauss & Co»

К этому времени труд портных стал легче и в то же время во много раз производительнее благодаря великому изобретению — швейной машинке. Массовое их производство начал в 1851 году американский предприниматель и изобретатель Айзек Меррит Зингер (Isaac Merritt Singer) (1811–1875). Жизнь Зингера, его увлечение лицедейством, женщинами, производством швейных машин и производством детей — тема для отдельного рассказа. Скажем только, что продукция компании Зингера расходилась «на ура», несмотря на довольно высокую цену, около 100 долларов. Зингер, планируя производство, предполагал, что главными покупателями его изделия будут домохозяйки. Но довольно скоро предприниматели, в том числе и Ливай Страусс, оценили преимущества швейных машин и начали образовывать пошивочные цеха и даже целые швейные фабрики. Наступала эра массового производства одежды.

Покоряя пространство и время

…«На горизонте показалась тёмная точка. Секунды через две стало ясно, что это лошадь и всадник летят, ныряя в холмах. Их фигурки становились всё отчётливее. Донёсся отдалённый топот и короткие крики: «Хой! Хой!» Уже через минуту лошадь и всадник промелькнули мимо наших возбуждённых лиц и полетели дальше, как отставший порыв ветра, догоняющий шторм»…

М. Твен. Налегке

Сан-Франциско процветал, но все еще находился где-то «на краю земли», куда почта шла три недели, а грузы — и того дольше. Это уже мешало нормальному развитию и города, и всего штата. Любая мелочь на Западном побережье стоила во много раз дороже, чем на Восточном. Следовательно, фактически «калифорнийский» доллар оказывался девальвированным по отношению к доллару «нью-йоркскому» или «филадельфийскому». Сплошь да рядом в Калифорнии наряду с валютой США имела хождение и своя валюта, золотой песок. Политики в Вашингтоне понимали, что крепко «пришить» далекие западные территории они смогут, только развивая пути сообщения.

Здесь уместно рассказать историю почтовой курьерской службы под названием «Пони-экспресс». Эта служба наладила регулярное почтовое сообщение с Калифорнией. Благодаря ей время нахождения писем в пути сократилось до 10 дней. Эта служба просуществовала недолго — меньше двух лет, но оставила глубокий след в национальной памяти американцев. Благодаря «Пони-экспресс» профессию почтальона окружил романтический флер, который не рассеялся и за сто лет. Герой постапокалиптического фильма, вышедшего в 1997 году, неспроста выдает себя за почтальона, человека героической профессии.

Рис. 12. Трасса «Пони-экспресс»

К 1860 году из долины Миссисипи в Сан-Франциско уже ходили по степям Техаса почтовые дилижансы. Но бесперебойного почтового сообщения это не обеспечивало. Проезжих дорог было немного, и дороги эти были плохие.

Курьерская служба доставки почты была учреждена по решению правительства. Ее маршрут намеренно проложили по территории северных штатов. Это делалось для того, чтобы в случае конфликта между Севером и Югом сохранилась связь между Калифорнией и Вашингтоном. А война в те годы, чем далее, тем более казалась возможной.

Крайней восточной точкой маршрута был выбран город Сент-Джозеф в штате Миссури. Он в то время находился на границе цивилизации. Сюда уже дошла железная дорога и была протянута телеграфная линия. Расстояние между Сент-Джозефом и крайней западной точкой почтового пути, городом Сакраменто, составляло 1966 миль (3106 километров). На всем протяжении маршрута через каждые 10–15 миль (15–20 километров) были построены почтовые станции, где менялись лошади и курьеры. 10–15 миль — это максимальное расстояние, которое может преодолеть лошадь на полном галопе, развивая при этом скорость около 60 километров в час.

Почтовые отправления размещались в специальной седельной сумке. На каждом углу сумки было по одному карману. Карманы эти запирались на замок. Ключи от замков были только у почтмейстеров на конечных станциях. Вес седельной сумки не превышал 20 фунтов (10 килограмм). Вес был настолько существенным фактором, что телеграммы и газеты, требующие доставки на Запад, печатали на специальной облегчённой бумаге.

Лошадей меняли на каждой станции, курьер же преодолевал без отдыха от 3 до 5 перегонов. Примчавшись на станцию, он спешивался, переносил седельную сумку на свежую лошадь и скакал дальше. Таким образом, корреспонденция преодолевала весь путь с востока на запад за 10 дней. Из Сакраменто почту на пароходе отправляли в Сан-Франциско. Если курьер опаздывал на пароход, он обязан продолжить путь до Сан-Франциско и сдать почту там.

Для почтовой службы закупили 500 низкорослых выносливых коней, слегка объезженных мустангов и индейских пони. Из-за приземистого роста своих коньков почта и была названа «Пони-экспресс».

Курьеров также подбирали невысоких, худощавых, не старше 18 лет и не тяжелее 65 килограммов. Особое предпочтение отдавалось сиротам. 120 юных почтальонов «Пони-экспресс» были бесстрашным и рисковым воинством.

Рис. 13. Всадник «Пони-экспресс». Современный памятник

Воистину, воинством. Каждый курьер, поступая на службу, давал клятву не пить, не сквернословить и не ссориться с другими служащими компании. А также доставить почту, во что бы то ни стало, пусть даже ценой собственной жизни.

Курьер имел на вооружении два револьвера «Кольт» и охотничий нож. Это было совсем не лишним. Почтовый путь проходил по диким прериям. Здесь хозяйничали бандиты и вовсе не мирные индейцы. За 18 месяцев работы почты погибло 17 курьеров.

Но прикончили «Пони-экспресс» не бандиты и не индейцы, а технический прогресс. 24 октября 1861 года был пущен в эксплуатацию Трансконтинентальный телеграф. Сообщения из Нью-Йорка в Сан-Франциско стали доходить со скоростью света. Последний курьер «Пони-Экспресса» отправился в путь 21 ноября 1861 года. Создатели компании потерпели грандиозные убытки: 200 тысяч долларов. Впрочем, обустроенный «Пони-Экспрессом» маршрут использовали другие транспортные компании для перевозки грузов, которые по телеграфу, естественно, не передашь. Ожидалось, что вскоре по тому же пути будет проложена трансконтинентальная железная дорога. Тогда доставка пассажиров и багажа из Нью-Йорка до Сан-Франциско заняла бы только неделю. Но в это время началась Гражданская война.

Гражданская война в США

Война — страшное бедствие. Гражданская война — бедствие вдвойне. Ноющая рана в коллективной памяти, которая зарастает очень медленно.

Даже через сто пятьдесят лет Гражданская война 1861–1865 годов остается самой кровопролитной в истории США. Она унесла жизни 620 тысяч человек. В ходе боев более 412 тысяч американцев были ранены. Даже в двух ужасных мировых войнах двадцатого века потери армии США были меньше.

Причиной войны, вопреки всеобщему мнению, были совсем не проблемы того прилично ли джентльмену владеть рабами и может ли рабовладелец быть джентльменом. Те, кого занимали подобные вещи, читали «Хижину дяди Тома» и плакали. Политики же в Вашингтоне, и лично Авраам Линкольн первоначально совсем не собирались воевать за освобождение черных рабов.

Они обращали внимание на признаки более пугающие. Чем далее, тем более становилось очевидным, что единое прежде государство постепенно превращается в две разные страны, граница между которыми проходила по реке Огайо. В штатах, лежащих к северу от этой границы, развивалось капиталистическое производство, требовавшее личной свободы и мобильности наемной рабочей силы. В южных штатах утвердилось товарное сельскохозяйственное производство на крупных плантациях. Основой этого производства была армия бесправных черных рабов, прикрепленных к поместью. Плантатор был одновременно и рабовладельцем. Свободные люди, даже белые, были здесь не особенно нужны и выезжали на Север. Таким образом, Север отсасывал с Юга людские, материальные и финансовые ресурсы. Юг же, чем дальше, тем больше превращался в сырьевой придаток Севера. Хуже того, поскольку значительное число инвесторов, вкладывавших средства в сельскохозяйственное производство на Юге, находилось в Лондоне, Юг еще в большей степени становился сырьевым придатком Великобритании.

Грамотный экономист мог заметить еще более тревожные признаки. Доллар в Северных штатах стоил дороже, чем доллар на Юге. Для подавления мятежа сепаратистов можно и нужно применять воинскую силу. Но уж если бунтует собственная валюта — жди беды. Промышленные и сельскохозяйственные штаты Америки сами собой разбегались в разные стороны. Практически по всем политическим вопросам возникали непреодолимые противоречия.

Например, поднятие пошлин на ввоз промышленных товаров Северные штаты приветствовали, как меры, защищающие местных производителей. Конгрессмены же от Южных штатов были безоговорочно против этого. Плантаторы Юга желали напрямую торговать с Европой, и за свой хлопок получать более качественные и дешевые товары британского производства. Законодатели от Северных штатов были за то, чтобы присоединяющиеся к союзу новые территории (та же Калифорния) были штатами, свободными от рабства. Южане же стремились расширить на территорию новых штатов (например, Техаса) плантационную систему сельскохозяйственного производства с исключительным использованием рабского труда.

В 1860 году президентом США стал представитель Республиканской партии, Авраам Линкольн. Республиканская партия боролась за отмену рабства. Несмотря на заявления А. Линкольна, что он не будет настаивать на отмене рабства, в первом полугодии 1861 года 11 южных штатов объявили о своем выходе из Союза. Они создали альтернативную Конфедерацию Штатов Америки.

Военные действия начались 12 апреля 1861 года. Южане обстреляли форт Самтер, который находился в бухте возле города Чарльстон в штате Южная Каролина. В ответ А. Линкольн объявил их мятежниками и начал военные действия.

В первые два года войны армия северян безуспешно пыталась взять столицу Конфедерации, Ричмонд. Флот северян блокировал порты конфедератов. Немалую моральную помощь северянам оказало присутствие у атлантического побережья Америки русской военно-морской эскадры. Русский флот в американской войне не участвовал. Но его появление у здешних берегов исключило вступление в войну Великобритании, которая поддерживала южан.

Чтобы подорвать экономику южных штатов, северяне применили не только блокаду южных портов. А. Линкольн издал два важных закона, которые подрывали основы плантаторского земледелия. Один из них широко известен. Это объявление об освобождении рабов на территории южных штатов с 1 января 1863 года. Второй закон был не менее важным. Его приняли 20 мая 1862 года. По этому закону любой гражданин США или иммигрант, уплатив небольшой сбор, всего 10 долларов, мог получить в аренду участок земли размеров в 65 гектаров. Участок этот переходил в собственность арендатора после пяти лет проживания на нем и его обработки. Таким образом, на новых территориях закладывались основы фермерского, а не плантационного хозяйства. Этот закон «сработал» уже после окончания войны. Благодаря ему были быстро заселены и освоены западные территории, казавшиеся до этого бесконечными.

В 1864 году командиром армии северян стал генерал У. Грант. Это знаменовало перелом в войне. Главной ударной силой северян стала 100-тысячная армия генерала У. Т. Шермана. Эта армия проводила тактику «выжженной земли», уничтожая на захваченной территории все коммуникации и средства производства. Недаром впоследствии один из танков, находившихся на вооружении армии США, назвали «Шерман». Взяв штурмом Атланту и Саванну, генерал Шерман повернул свои войска на север и соединился с основными силами Гранта. 2 апреля 1865 года был взят Ричмонд. Южане капитулировали. Последнее сражение Гражданской войны произошло 23 июня 1865 года.

Президент А. Линкольн тоже стал жертвой Гражданской войны. Самой знаменитой ее жертвой. Он был убит при посещении театра 14 апреля 1865 года.

Гражданская война в США была событием всемирным, так или иначе обратившим на себя внимание всех стран. Горячее сочувствие вызывали северяне, боровшиеся с таким позорным явлением, как рабство. Хотя прогрессисты 19-го века сильно преувеличивали. Авраама Линкольна, прославляемого нынче (и вполне заслуженно), как освободителя черных рабов, как мы видели, заставили начать войну совсем другие причины.

Сочувствующие газетчики описывали подвиги северян и южан, полагая, что героизм солдат покроет славой и воюющие армии. Ничего подобного! Геройства и подвигов было достаточно с обеих сторон. Но личный подвиг на этой войне не имел почти никакого значения. Гражданскую войну в США никак не удавалось представить красивым занятием благородных мужчин. Она длилась по тем временам необычайно долго и грозила окончательно измотать силы воюющих сторон. В конце концов, выиграли ее те, кто проявил больше зверства и жестокости. В общем, явно вырисовывался вывод, который примерно через пятьдесят лет сформулирует персонаж «Бравого солдата Швейка», грубиян трактирщик Паливец: «И цена всему этому — дерьмо!»

Но в те годы не нашлось проницательных людей, различивших в американской Гражданской войне дикую рожу будущей Первой мировой. Хотя все технические средства и тактические находки будущей войны здесь уже были опробованы. Винтовки с магазинным заряжанием, пулеметы, пароходы-броненосцы, линии обороны, оборудованные окопами, укрытиями и заграждениями из колючей проволоки, телеграф и железные дороги.

Железная дорога для золотого штата

На территории Калифорнии военных действий не велось, но война дала себя знать и здесь. Все товары, поступавшие в Сан-Франциско с восточного побережья, еще более подорожали. Их доставка стала делом рискованным не только из-за бурь и ураганов. Обе воюющие стороны задерживали, а то и попросту топили торговые суда. Теперь приходилось долгие месяцы ждать прибытия кораблей с товарами из Нью-Йорка. К тому же указом центрального правительства торговля с Южными штатами была поставлена под строгий запрет. Так что Ливай Страус должен был на время войны забыть о прекрасном хлопке с плантаций Луизианы и найти ему другую замену.

В недавно присоединившейся к США Калифорнии вопрос о ликвидации или сохранении рабства не стоял вообще. Его здесь изначально не было. Так что в ходе войны между Севером и Югом, Калифорния поддерживала президента А. Линкольна. Однако, чрезвычайная отдаленность штата от места военных действий привела к тому, что жители Тихоокеанского побережья в Гражданской войне, как солдаты, практически не участвовали. Калифорния снабжала воюющий Север шерстью, продовольствием, но главное, золотом.

Без солдат с Запада правительство в Вашингтоне обошлось, но вот без золота из Калифорнии и серебра из Невады — нет. Война стоила правительству США 3 миллиарда долларов.

В 1865 году Гражданская война завершилась. США остались единым государством, что немало радовало бизнесменов Запада. Запреты на торговлю с южными штатами были сняты.

В течение первых десяти лет в Калифорнии было добыто золота на 800 миллионов долларов. Добытое золото не «убегало» сразу за тридевять земель, а «крутилось» здесь, способствуя благоустройству жизни в «золотом штате». В этом причина расцвета этих краев. Калифорния начинала сама кормить себя.

Те, кому повезло нажить состояние, как правило, оседали в Сан-Франциско. Город, совсем недавно застроенный сараюшками и палатками, становился городом роскошным. Фактически Сан-Франциско и стал банковской и промышленной столицей Западного побережья, притягивающей к себе людей и средства не только из Северной и Южной Америки, но и из стран Азии, в первую очередь из Китая.

Благодаря «золотой лихорадке» город становился и выдающимся культурным центром. Был момент, когда здесь издавалось больше газет, чем в Лондоне.

В Сан-Франциско открылись библиотеки, художественные галереи, театры, концертные залы.

Наконец, Калифорния обзавелась главным атрибутом прогресса 19-го века. 10 мая 1869 года сюда пришла железная дорога, которую протянули с Восточного берега за семь лет.

Прокладка трансконтинентальной железной дороги была грандиозным инженерным проектом, а ее открытие стало важнейшим событием в истории Соединенных Штатов.

За прокладку дороги взялись две строительные компании. Компания «Central Pacific Railroad» вела линию от столицы штата Калифорния, Сакраменто, через горные перевалы Сьерра-Невады и пустыни на территории нынешних штатов Невада и Юта.

Протяженность западного участка составляла 690 миль (1100 км). Главной рабочей силой на строительстве этой магистрали были 10 тысяч китайских и 3 тысячи ирландских рабочих.

На востоке дорога начиналась от станции Каунсил Блаффс (Council Bluffs), которая находилась на границе штатов Айова и Небраска. До этой станции доходили поезда с восточного побережья, от Нью-Йорка и Филадельфии. Правда, при пересечении с рекой Миссури, в районе Омахи железнодорожные вагоны переправляли через реку на пароме. Мост в этом месте был построен только в 1872 году.

По равнинам Небраски железная дорога должна была взобраться на восточный склон Скалистых Гор и пройти по территории нынешнего штата Вайоминг. Строительство на восточном участке длиной 1087 миль (1749 км) вела компания «Union Pacific Railroad». Смычка восточного и западного участка дороги намечалась возле городка Промонтори Саммит (Promontory Summit) на территории нынешнего штата Юта.

Строительные работы на восточном участке трансконтинентальной железной дороги в полном объеме начались только после Гражданской войны. На этом участке работали 20 тысяч человек. Это были ветераны Гражданской войны и иммигранты из Ирландии. Работа была нелегка и опасна. Сотни рабочих умирали от жары и холода, от болезней и от стычек с «немирными» индейцами.

Железную дорогу построить — не ешака купить. Заказчик, правительство США, в специальном акте о строительстве трансконтинентальной железной дороги утвердило смету финансирования работ. Прокладка километра пути на равнинной части согласно этой смете стоила около 10 тысяч долларов, на плоскогорье — около 20 тысяч, а в горах — без малого 30 тысяч. Для мобилизации денег для финансирования грандиозного проекта правительство выпустило специальные государственные облигации.

Но поскольку предусмотренных сметой денег всегда не хватает, под прокладку железной дороги было выделено необычайно большое количество земли. При этом строительные компании получили разрешение продавать земельные участки в полосе отчуждения вдоль будущей железной дороги. Руководство «Union Pacific» стало владельцем 12 миллионов акров (48 тысяч кв. км) свободных земель, а администрация «Central Pacific» — 9 миллионов акров (36 тысяч кв. км). Для сравнения: территория немаленькой европейской страны Голландии — 41. 5 тысяч кв. км, а Бельгии — 34 тысячи кв. км.

С точки зрения политиков из Вашингтона эта мера способствовала бы не только финансированию проекта, но также и освоению новых земель на Западе. В реальности же переданные железнодорожным компаниям земли стали главным предметом диких и грязных спекуляций и многочисленных финансовых и политических скандалов.

Большие деньги «распиливались» большими людьми, банкирами и конгрессменами. Впрочем, начальство среднего звена, проектировщики и производители работ, себя тоже не обделяли. Главным источником «самофинансирования» здесь были взятки от руководства городков и поселков, через которые могла (или не могла) пройти железная дорога. Честные или жадные мэры обрекали свои населенные пункты на вымирание. Линия железной дороги извивалась змеей, и если она обходила городок стороной, жизнь здесь прекращалась.

Аналогичные случаи происходили и на территории Российской империи. Так, при прокладке Транссибирской железной дороги начальник строительства, генерал Е. В. Богданович (1829–1914) не сошелся в цене с купцами города Ирбита и велел провести трассу южнее. Крупный город, в котором два раза в год проводились Всесибирские ярмарки, захирел. Кто его нынче отыщет на карте?

Но в любом случае трансконтинентальная дорога оказалась, вероятно, самым важным достижением США в ХIХ веке. Ее открытие стало революцией в освоении страны и в развитии экономики американского Запада. И американского Востока тоже, дав мощный толчок развитию металлургии и машиностроения в Пенсильвании. Стальная магистраль словно бы сблизила берега двух океанов. Поезд шел от Нью-Йорка до Сан-Франциско 3–4 дня. Десятью годами раньше на это требовались месяцы.

Как следствие, производство в Калифорнии стало дешевле, а местные фирмы, в том числе и компания Ливая Страусса, вышли на общеамериканский рынок.

Рождение джинсов (1865–1873)

В 1865 году компании «Levi Strauss & Co» исполнилось 12 лет. Подростковый возраст. И как положено подросткам, компания бурно росла. На земельном участке, где раньше находилось здание гостиницы «Oriental Hotel», неподалеку от порта, Ливай Страусс, Дэйвид Стерн и Вильям Салейн решили построить штаб-квартиру своей компании. Кроме конторы здесь должен был находиться большой универмаг, где планировалось продавать привозные текстиль, галантерею, а также собственную продукцию фирмы.

Новые дома в городе строились только из кирпича, ведь Сан-Франциско за свою недолгую историю несколько раз выгорал дотла. Новое четырехэтажное здание стояло не на насыпной дамбе, как прежде, а на твердом грунте.

Ни Ливай, ни его компаньоны не ожидали, что сразу же после того, как здание фирмы будет построено, оно подвергнется серьезному испытанию на прочность. 8 октября 1865 года произошло землетрясение. Это было первое землетрясение, которое испытал в своей жизни Ливай Страусс. Наверняка, его ощущения были сходны с теми, что описал Марк Твен, тоже живший тогда в Сан-Франциско:

…земля подо мной заходила волнами, прерывающимися вертикальной тряской, и послышался какой-то тяжелый скрежет, точно два кирпичных дома терлись друг о друга боками. Меня отбросило к стене деревянного дома, и я сильно ушиб себе локоть. Теперь я уже понял, что происходит, и, подчиняясь инстинкту репортера, без всякой цели вынул часы и заметил время; в эту минуту последовал третий, еще более мощный толчок; пошатываясь и с трудом удерживая равновесие, я вдруг увидал необыкновенное зрелище: весь фасад высокого четырехэтажного здания на Третьей улице раскрылся, как дверь, и рассыпался по всей улице, вздымая неслыханные клубы пыли.

«Налегке»

Как оказалось, это было только первое предупреждение. Спустя три года, 21 октября 1868 года, произошло второе землетрясение. На этот раз катастрофическое. Его первый удар продолжался несколько секунд. Люди в ужасе выбежали на улицы, не рискуя оставаться в домах, которые легко могли рухнуть. По запруженным улицам метались напуганные лошади, только усиливая панику и угрожая нанести людям увечия. Через час последовал второй, сокрушительный, толчок.

Большинство зданий в центре города было повреждено. В том числе и новое здание компании. Оно не рухнуло, но по фасаду пошли большие трещины. В новой конторе, совсем недавно такой элегантной и прибранной, творился кавардак. Аккуратно сложенные товары попадали с полок. Они валялись на полу, заваленные слоем штукатурки, обвалившейся с потолка и стен. К счастью, никто из работников компании не пострадал. Во всем городе было множество раненных, но погибли только четыре человека,

Рабочие начали наводить порядок: собирали товары, чистили их, заворачивали в упаковку и выносили из аварийного здания.

Здание было так сильно повреждено, что компаньоны решили его не восстанавливать. Новый центральный офис компании построили рядом, на углу Бэттери-стрит, Батарейной улицы. Именно здесь до сих пор располагается правление фирмы «Levi Strauss & Co».

Рис. 14. Джейкоб Дэвис (1831–1908)

В июле 1872 года Ливай Страусс получает письмо из города Рино, штат Невада, от некоего Джэйкоба Дэвиса.

Джэйкоб Дэвис (Jacob Davis) (1831–1908) был портным. Он родился в Риге в еврейской семье. Нетрудно догадаться, что в Риге его звали, конечно, Яаковом, Яаковом Йофесом, а Джэйкобом Дэвисом он стал, когда вся семья эмигрировала за океан. Заметим, было это в том же 1847 году, когда в Нью-Йорк прибыло многочисленное семейство Страуссов. Но в отличие от Ливая Страусса, Джэйкоб Дэвис оказался менее удачлив.

Он испробовал много работ, прежде чем стать портным. Был золотоискателем, рабочим в шахте, даже затеял варить пиво. Но ни в одном из этих занятий особого успеха Джэйкоб Дэвис не достиг.

Однажды к нему в мастерскую в Рино пришла женщина и заказала своему мужу-старателю рабочие брюки. Она попросила пошить брюки прочные, которые бы к тому же легко надевались. Все брюки мужа — пожаловалась эта женщина — очень быстро рвутся, особенно на карманах. За исполнение заказа она заплатила Джэйкобу вперед три доллара.

Дэвис взял самую прочную саржу, раскроил и приступил к работе. Тут его взгляд упал на заклепки, лежавшие здесь же, на столе. Почему это, спрашивается, на столе у портного лежат заклепки? Да потому, что Дэвис не брезговал и работой шорника, принимая от жителей Рино также и заказы на изготовление конской сбруи. А толстые ремни, из которых изготавливают сбрую, соединяли при помощи медных заклепок.

Так родилась оригинальная идея: приклепать карманы к брюкам. Заклепки прочнее ниток, они будут лучше держать перегруженные карманы.

Задумано — сделано. Женщина забрала свой заказ, но вскоре вернулась. Брюки нового фасона, с карманами на заклепках, пришлись по вкусу и ее мужу, и его друзьям. На Дэвиса посыпались заказы. За полтора года он продал 200 пар рабочих брюк, изготовленных из плотной парусины белого или же синего цвета, которые он покупал в оптовом магазине Ливая Страусса.

Несколько раз уже битый судьбой Дэвис, понял, что это — его шанс. Он решил запатентовать идею клепаной одежды, пока она не пришла в голову еще кому-нибудь.

Джейкоб Дэвис уже зарегистрировал несколько патентов. Но денег они ему не принесли. Поэтому сейчас Дэвис сомневался, стоит ли тратить доллары на оплату заявки на изобретение. И он решил попросить денег на это у богатого человека, которого хорошо знал, у своего поставщика. 2 июля 1872 года Дэвис написал письмо в компанию «Levi Strauss & Co».

Письмо было написано на ужасном английском языке, но Ливай Страусс его понял. Письмо Дэвиса означало: найден товар, который будет пользоваться спросом. Страусс согласился заплатить шестьдесят восемь долларов за подачу заявки на патент «Улучшение крепления карманов»

Однако, патентное бюро США несколько раз отвергало заявку. Чиновники патентного ведомства утверждали, что на некоторых видах военной формы уже использовались заклепки. Изобретателю пришлось доказывать новизну своей идеи, разъясняя свой способ использования заклепок. Потребовалось десять месяцев на то, чтобы правильно сформулировать суть изобретения. «Данное изобретение относится к способу крепления карманов, благодаря которому швы на карманах предохраняются от разрывов или ослабления, могущих возникнуть вследствие частой и избыточной нагрузки». В таком виде заявка, наконец, прошла экспертизу. В мае 1873 года Джэйкобу Дэвису с Ливаю Страуссу был, наконец, выдан желаемый патент. Через несколько недель, 2 июня 1873 года, первая партия новой рабочей одежды ушла в магазины.

Идея крепления брючных карманов с помощью заклепок была простой, но она означала революцию в области производства рабочей одежды. Об этом свидетельствовало громадное количество попыток нелегального выпуска брюк с клепаными карманами. Изобретение Дэвиса и Страусса пытались «обойти» чаще, чем любой другой патент США того времени.

Среди прочих побасенок, которыми советская пропаганда чернила хищнический характер капитализма были истории об изобретателях, ограбленных жадными капиталистами. Те присваивали себе идею, оставляя не слишком опытных в житейских делах талантов на бобах. Истории эти были по большей части выдуманные. Во-первых — с этого начинаются все лекции и книги по патентоведению — идеи не продаются и не патентуются. Продаются только технические решения, за правильную формулировку которых обычно и идет главная борьба. Л. Страусс и Дж. Дэвис, как мы только что увидели, вели эту борьбу десять месяцев. Во-вторых, людей не от мира сего среди изобретателей и ученых не больше, чем среди прочих категорий населения. Обычно же изобретатели хорошо знают свою пользу и стремятся застолбить найденные «золотые жилы» патентами. Дж. Дэвис, если вспомним, тут же подумал о патенте, но сомневался в практической целесообразности своего изобретения и поэтому не стал рисковать в одиночку. В-третьих, патенты получают не для того, чтобы повесить на стену в рамочке и гордиться. За них платят ежегодную пошлину, да и срок действия любого патента ограничен. Патент — это временный барьер на пути конкурентов, дающий его владельцу возможность наладить выпуск нового товара, выпустить его на рынок и получить за это исключительную прибыль. А в процессе внедрения первое место принадлежит как раз капиталисту-инвестору. И первый кнут в случае неудачи тоже его. Ливай Страусс произвел то, что нынче называют модным словом «венчурная инвестиция». То есть рискованное вложение денег в изобретение, которое может принести большую прибыль. Но может и не принести. И труды Ливая Страусса в том, что рабочая одежда на заклепках вышла на рынок, завоевала его и стала приносить прибыль, немалые.

Дэвис, наконец-то, схватил за хвост птицу счастья. Вместе с семьей он переехал из Рино в Сан-Франциско и стал начальником производства на новой швейной фабрике Ливая Страусса. На этой фабрике изготавливали исключительно рабочую одежду по заявленному им патенту, брюки и куртки из голубой ткани «деним» или из парусины, карманы которых были укреплены заклепками. За первый год работы здесь было выпущено 21 600 пар брюк новой модели.

Эти брюки потом стали называть джинсами. Им была суждена долгая жизнь и всемирная слава. О чем мы и расскажем отдельно чуть позже. А пока же вернемся к Ливаю Страуссу, который в середине 1870-х годов находился в полном расцвете своих сил.

Вся моя жизнь — это мой бизнес (1874–1902)

В одном из интервью Ливай Страусс сказал журналистам: «Вся моя жизнь — это мой бизнес».

Слова эти каждый волен воспринимать по-своему. Можно — романтически, как беззаветную преданность любимому делу.

Во времена моей юности такая беззаветная преданность все еще усиленно пропагандировалась в литературе и в кино, где главный герой гробил всю жизнь на некое великое дело. Дело, естественно, несущее счастье всему человечеству. По ходу действия вокруг головы героя все явственнее начинал светиться нимб христианского мученика. Который в последних кадрах фильма, слабеющим взором провидел светлое будущее. Под величественную музыку герой произносил какие-нибудь банальные слова, вроде: «Все остается людям» и, оплакиваемый, снисходил в вечность.

Впрочем, реальная жизнь сильно отличается от придуманной. Я был знаком с некоторыми из обитателей славных советских академических городков. Эти ребята заканчивали университеты и институты лет на пять раньше меня. В пору нашего знакомства они еще были молоды и задорны, и в большинстве своем вполне серьезно верили в то, что «понедельник начинается в субботу». Глядя на них, хотелось и самому в это верить.

С Ливаем Страуссом они были знакомы только по лейблу джинсов «Levi’s». Но вполне чистосердечно повторяли его слова, только немного их изменив: «Вся моя жизнь — это моя наука». Слово «бизнес» они презирали, как и разные прочие «гешефты». Но все поголовно были по-юношески безоглядно влюблены в прекрасную и строгую даму, Науку. Посему к прочим особам женского пола, да и вообще к устройству семейной жизни они относились легкомысленно.

Они походили на молодых львов, впряженных в колесницу античной богини, статуя которой стоит в центре города Мадрида. По молодости львы даже радовались тяжести колесницы. Недосуг им был оглянуться назад, чтобы увидеть: восседает их идеальная любовь на артиллерийском лафете. Впрочем, хитрая упряжь и не позволяла сильно оглядываться.

Ни прекрасного Мадрида, ни статуи той самой богини — ее звали Сибелис, Кибела, — этим ребятам так никогда увидеть не удалось.

Может быть, потому что был я свидетелем запоздалых сомнений этих энтузиастов в верности именно так прожитой жизни, может быть, потому что видел я, как разваливается (и разворовывается) то, что было создано их руками, их умами, их самоотречением, в словах Ливая Страусса слышится мне плохо скрываемая горечь от того, что первую заповедь, которую Бог дал человеку, «Плодитесь и размножайтесь», герой моего рассказа так и не выполнил.

Рис. 15. Ливай Страусс, 1870-е годы.

В середине 1870-х годов Ливаю Страуссу исполнилось 45 лет. Возглавляемая им компания входила в число самых крупных промышленных предприятий Сан-Франциско.

В наше время Калифорния более всего известна продукцией предприятий высокой технологии. В последней трети девятнадцатого века «хайтеком» во всем мире была текстильная и швейная промышленность. Именно здесь начало развиваться массовое производство — одна из основ современной цивилизации. Благодаря массовому производству в легкой промышленности, цены на одежду стали неуклонно снижаться. Вдруг оказалось, что совсем не нужно занашивать до дыр одну-единственную рубаху и бесконечно залатывать брюки.

А уж рабочая одежда благодаря стараниям Ливая Страусса и Джейкоба Дэвиса стала баснословно дешевой. При том, что одежда эта была совсем не одноразовой. В компании очень серьезно относились к контролю качества. Если брюки или рубаха рвались по шву или же если отрывались карманы, покупателю за счет фирмы безоговорочно обменивали поврежденную одежду на новую. После чего брак отправляли в головной офис компании на Бэттери-стрит. Здесь выясняли, из-за чего произошла неприятность. Обычно в этом принимал участие сам Джейкоб Дэвис, не забывший навыков портняжного ремесла. Установив причину брака, непременно изменяли производственный процесс, чтобы избежать подобных случаев в дальнейшем.

В магазинах «Levi Strauss & Co» по-прежнему продавалась галантерея и одежда, которую импортировали с Восточного берега и из Европы. Но все же большую часть реализуемого товара составляла теперь собственная продукция. Производство рабочей одежды неуклонно становились главным.

Именно в это время на рынке появились рабочие брюки из синего денима, к которым навсегда прилепилось название «джинсы». В свою очередь, джинсы прославили впоследствии по всему миру марку «Levi’s». История джинсов интересна сама по себе, и ей посвящены две отдельные главы в этой книге (см. стр.67). Здесь же отметим только, что джинсы изменили сам стиль рабочей одежды. Компания «Levi Strauss & Co» становилась главным законодателем мод в этой области.

И главным работодателем тоже. До 1873 года Ливай Страусс предпочитал раздавать заказы портным-надомникам и платил за работу сдельно. Но когда рынок сбыта расширился, фирма построила швейную фабрику. Теперь работа была организована по-новому. Закройщики и портные стали наемными работниками компании, получающими почасовую оплату. Компания также закупала швейные машины и прочие инструменты, ткань и заклепки. На швейной фабрике было занято несколько сотен рабочих.

В 1850-х годах в Калифорнии рабочих рук не хватало, и все иммигранты находили себе работу. Более того, поскольку в «золотом штате» все стоило дорого, дорого ценились и рабочие руки. Многие зарабатывали хорошие деньги, совсем не убиваясь на приисках. Но к 1870-м годам положение изменилось. Население штата возросло, и работы стало не хватать. К тому же золотые жилы оскудели, а железная дорога, соединив Западный и Восточный берега континента, свела цены в Калифорнии до среднего американского уровня.

В Калифорнии к прочим причинам добавлялась еще одна, специфическая: наплыв китайских рабочих. Много китайцев приехало на золотые прииски во время «золотой лихорадки». Многие из них работали на самых низкооплачиваемых работах, куда не шли американцы. Например, на строительстве трансконтинентальной железной дороги почти три четверти рабочих были китайцами. Они терпели жару, голод, жажду и налеты индейцев в пустынях Невады и Юты. Они погибали от холода, пробиваясь через перевалы в заснеженных Скалистых горах. Но вот дорогу построили, а китайцы остались в Калифорнии искать применения своему труду. Не удивительно, что в Калифорнии в последней трети 19-го века начало развиваться производство риса, и вскоре США стали одним из крупнейших в мире импортеров этой культуры.

В «чайнатауне» Сан-Франциско жила самая большая китайская община за пределами Дальнего Востока. Жилье здесь было убогое и тесное. Улицы заполняло огромное количество магазинов, продававших товары из Китая. Прямо здесь же, под открытым небом располагались и ресторанчики, где готовили китайские блюда. На китайском языке здесь были не только вывески. По-китайски издавались газеты и шли представления в театрах. В начале 1870-х годов в городе было 2 тысячи китайских прачечных, а китайцы платили четверть всех налогов. В «чайнатауне» же действовало множество банд, абсолютно «непроницаемых» для американской полиции.

Китайские эмигранты в Калифорнии традиционно работали на тяжелых работах за низкую плату. Впрочем, и такую работу отыскать им было нелегко, поскольку белые американцы относились к китайцам с презрением и подозрительностью. Черные, кстати, тоже, но черных рабочих в Калифорнии было относительно немного. К тому же желание китайцев идти на любую работу за самую низкую плату сбивало цены на рынке труда и повышало безработицу.

В 1870-х годах безработица в Калифорнии достигла максимума. На улицах Сан-Франциско начались демонстрации. Возмущенные рабочие обвиняли китайцев в том, что те отняли у них работу. Демонстрация переросла в погром. Толпы белых безработных ворвались в «Чайнатаун», начали громить и поджигать магазины. Несколько человек было убито.

Дешевый китайский труд был выгоден, и многие предприниматели им охотно пользовались. Но Ливай Страусс полностью отказался от «желтых рук» у себя на швейной фабрике. Здесь работал только один китаец: резчик ткани. Он выполнял работу, которой так и не смогли выучиться белые. Длинным острым ножом ловко резал плотную ткань на куски, из которых потом кроили брюки и куртки. Все остальные рабочие были белые, о чем с гордостью упоминали в рекламе, по нашим временам абсолютно не корректной политически: «Наша клепаная одежда изготавливается под строгим наблюдением и только БЕЛЫМИ РАБОЧИМИ…» «Белый труд» был как бы торговой маркой фабрики Ливая Страусса и оставался таковым даже после смерти хозяина вплоть до начала двадцатого века.

По нынешним меркам — типичная расовая дискриминация. Но ворота швейной фабрики «Levi Strauss & Co» не пикетировали возмущенные борцы за права человека. Во-первых, потому что профессии такой, «борец за права человека», в тогдашней Америке еще не было. Люди предпочитали зарабатывать себе на жизнь более конкретными специальностями. Во-вторых, потому что главным правом человека в те времена американцы почитали право собственными руками (или головой — у кого как получалось) заработать свой кусок хлеба. А в-третьих, потому что таковым человеком в первую очередь считали гражданина США. Китайцы же в большинстве своем подходили под категорию «нелегальных эмигрантов» Ливай Страусс потому и пользовался в Сан-Франциско всеобщим уважением, что не «велся» на демпинговые цены на рынке труда и, жертвуя своей прибылью, сохранял места в первую очередь для рабочих-американцев. Кстати, тот единственный китаец, что работал на фабрике Ливая, получал такую же заработную плату, как и другие рабочие, а не гроши, которые «благодетели» обычно платили китайцам за «желтый труд».

Впрочем, «белый труд» на швейной фабрике Л. Страусса был достаточно дешев, потому что был преимущественно женским. По тем временам тот факт, что женщинам платили меньше, чем мужчинам, возмущения не вызывал. Работницы на фабрике Страусса получали три доллара в день. Шестьдесят женщин сидели рядами вдоль длинных столов. Работа была организована по принципу конвейера. Перед каждой работницей стояла швейная машинка. Каждая выполняла свою часть общей работы, после чего передавала изделие соседке. А в конце стола готовая продукция упаковывалась и отправлялась на склад.

Брюки и куртки от Ливая Страусса сначала продавали главным образом в Калифорнии. Но со временем представительства компании появились во всех западных штатах Америки, в Мексике, а также, переплыв океан, на Гавайских островах, в Таити и в Новой Зеландии.

2 января 1874 года скончался Дэвид Стерн. Ему был только 51 год. Он оставил после себя восемь сыновей и дочерей. Для Ливая Страусса Дэвид Стерн был и родственником, и многолетним другом, и компаньоном. В течение 21 года Страусс и Стерн работали плечом к плечу, поднимая и развивая компанию. Фирма была их общим детищем.

Дэвид Стерн был также и видным представителем еврейской общины Сан-Франциско, одним из пионеров деловой активности в Калифорнии. Его похоронную процессию сопровождали на кладбище многочисленные друзья и коллеги.

После положенного недельного траура, который он провел вместе с семьей покойного, Ливай Страусс вышел на работу. Управление компанией теперь целиком лежало на его плечах.

Смерть компаньона напомнила Страуссу: следовало уже подумать и о том, в чьи руки передать дело своей жизни. Место Дэвида Стерна должен был занять его старший сын, Джейкоб, который родился в 1851 году уже в Калифорнии. Пока был жив отец, Джейкоб работал клерком на складе компании. Ливай Страусс перевел племянника в центральный офис, где начал обучать совсем не простому искусству менеджера. Прочие сыновья Д. Стерна, Зигмунд, Луис и Авраам, были еще слишком молоды. Хотя никто не сомневался (в первую очередь, сам Ливай Страусс), что им предстоит стать наследниками и продолжателями дела отца и дяди. Компания сложилась, как семейное предприятие, и по известному присловью, все должно было оставаться в семье.

Партнером Ливая Страусса и Дэвида Стерна был также Уильям Салейн, женатый на второй сестре Ливая, Мэри. Салейны сначала жили в Нью-Йорке, а затем перехали в Сан-Франциско. У них было трое детей, Мозес, Генри и Роза. Мэри умерла в 1873 году, а в 1875 году Уильям Салейн и Фанни Стерн поженились.

Прежний дом на Пауэлл-стрит оказался тесным для образовавшегося клана. Ливай Страусс, Солейны и Стерны перебрались в новый, более просторный, дом на Ливенуорт-стрит. Вход в него был украшен колоннадой. В доме был большой центральный зал и богато убранная гостиная. Паркетные полы покрывали ковры, а на стенах висели картины. На втором этаже размещались спальные комнаты.

Впрочем, переезд в новые роскошные аппартаменты не изменил привычный распорядок жизни Ливая Страусса. Разве что изменился путь, по которому он теперь шел на работу. Ливай Страусс не изменил своей привычке ходить пешком. Утренние прогулки он считал полезными для здоровья. А о здоровье уже следовало думать всерьез.

Дорога на работу занимала почти час. Ливай выходил из дома в 9 часов утра и приветствовал соседей, таких же, как и он преуспевающих бизнесменов. Соседи были его ровесники, как правило, евреи немецкого происхождения. В этом районе все друг друга знали, ходили друг к другу в гости, дети женились друг на друге.

По пути Страусс вежливо раскланивался со встречными мужчинами, обмениваясь с ними несколькими словами о погоде и о том, как идут дела. На подходе к офису компании на Бэттери-стрит, происходил обмен приветствиями с владельцами соседних фирм. Ровно в 10 часов утра босс входил в здание компании, здоровался со служащими и поднимался к себе в кабинет. Впрочем, в компании хозяина было принято называть не «босс» и не «мистер Страусс», а просто по имени, «Ливай». Для молодых работников у Ливая Страусса всегда находилась улыбка и ободряющие слова. Старательного молодого человека он неизменно брал на заметку и лично заботился о его продвижении.

Доброжелательность и внимание не оставляли Ливая Страусса и при посещении новой швейной фабрики. Фабрика находилась в нескольких кварталах от конторы. Здесь была вотчина Джэйкоба Дэвиса, который стремился добиться наивысшей производительности труда. Хозяин фирмы часто наведывался в цеха. Рабочие знали босса в лицо, и приветствовали Ливая, когда он проходил мимо них в сопровождении Джэйкоба Дэвиса.

День хозяина фирмы начинался с анализа вчерашних продаж. Затем — рутинные встречи с работниками и с оптовыми покупателями. После обеда Л. Страусс обычно проводил встречи с акционерами и управляющим персоналом компании. К вечеру он возвращался в контору, где вместе со своим другом, главным бухгалтером Филиппом Фишером, разбирал счета и писал деловые письма.

Рабочий день заканчивался поздно. Вернее, заканчивался рабочий день в конторе. Не менее важные встречи продолжались в неформальной обстановке. Чаще всего они происходили в ресторане отеля «Saint Francis». На эти встречи нередко приглашались племянники, Натан Страусс, сын проживавшего в Нью-Йорке брата Луиса и Зигмунд Стерн, сын сестры Фани. Ливай Страусс ненавязчиво вводил своих племянников и будущих наследников бизнеса в круг деловой элиты Сан-Франциско.

Да, Ливай Страусс был одним из самых известных жителей Сан-Франциско. И одним из самых богатых. 24 июля 1877 года его имя появилось в недлинном списке жителей города, чье состояние превысило 4 миллиона долларов. Известен он был не только богатством, но также честностью и незапятнанной репутацией. Ливай Страусс был и среди главных городских меценатов.

В начале 1880-х годов городу Сан-Франциско и штату Калифорния было едва за тридцать. Замечательный возраст, когда в настоящем все возможно, а будущее видится светлым и прекрасным.

Сан-Франциско стал в высшей степени импозантным городом. На месте палаток и бараков появились высокие красивые дома. Они поднимались от бухты вверх по склонам холма. По замощенным улицам ездили кареты и роскошные экипажи. Город пережил два больших землетрясения и множество пожаров, но нынче, казалось, все беды в прошлом.

Сан-Франциско был открыт всему миру. Тихий океан — ворота на Дальний Восток, в Австралию и Новую Зеландию. Железная дорога, уверенно пересекавшая Скалистые горы и прерии, уже связывала город с Восточным побережьем. «Золотая лихорадка» ушла в прошлое, но добытое нелегким трудом золото способствовало украшению города и расцвету сельского хозяйства Калифорнии. Город и штат уверенно смотрели в будущее.

Ливай Страусс был на двадцать лет старше города, в котором жил. И вступал он в тот возраст, когда будущее радости уже не внушает. С течением лет все просторнее становилось вокруг. Все больше близких и знакомых ему людей уходило в мир иной. Скончались зятья Страусса и многолетние компаньоны Дэвид Стерн и Вильям Салейн. Не было уже на свете сестры Фанни. Умер и проживавший в Нью-Йорке брат Луис. Из тех Страуссов, кто приехал когда-то в Америку из Германии, остались только Ливай да его брат Джонс, живший на противоположном конце континента, в Нью-Йорке.

Главным управляющим «Levi Strauss & Co» в 1874 году после смерти Дэвида Стерна стал его старший сын, Джейкоб. Луис Стерн под руководством опытного Филиппа Фишера начал постигать премудрости бухгалтерской науки. Зигмунд Стерн — этого племянника Ливай особенно любил — тоже начал работать на фирме в отделе продаж.

Племянники заняли места старых друзей в управлении компанией, но не заменили их в сердце Ливая.

Все же старость приносила не только огорчения. Самые близкие родственники, его племянники и племянницы, вырастали и женились. Старший, Джэйкоб Стерн, взял в супруги свою двоюродную сестру, Розу Салейн. Вышли замуж еще две племянницы из семьи Стернов, Кэролайн и Хэтти.

Бизнес Ливая Страусса, уже не ограничивался фабрикой и «магазином», как он называл центральный оффис на Бэттери-стрит. Компания «Levi Strauss & Co» давно и успешно занималась операциями с недвижимостью. К началу 1880-х годов Ливаю Страуссу принадлежала значительная часть домов в центре Сан-Франциско.

Кроме того, он занимал пост директора в нескольких крупных промышленных и финансовых компаниях. Но главная его забота была все же о собственной компании.

В 1875 году Ливай Страусс вместе с двумя друзьями купили фабрику по обработке шерсти. Теперь компания «Levi Strauss & Co» делала и продавала собственные шерстяные одеяла, товар, который был востребован всегда в Калифорнии с ее контрастным климатом: днем жарко, ночью холодно. Неутомимый Джейкоб Дэвис придумал кроить из «одеяльной» ткани рубашки и брюки, традиционно укрепленные заклепками. Эта одежда мгновенно завоевала популярность. Производство ее было тем более выгодно, что шились рубашки и брюки из «своей» шерстяной ткани.

Одежда от Ливая Страусса, которая славилась своей традиционной крепостью и надежностью, вышла на всеамериканский рынок. Спрос на рабочие брюки высочайшего качества от Ливая Страусса не снижался. Несмотря на более высокую цену, обусловленную необходимостью перевозки продукции по железной дороге, несмотря на высокую конкуренцию со стороны других производителей, одежда фирмы пользовалась неизменной популярностью и у ковбоев Техаса, и у лесорубов штата Вашингтон, и у шахтеров Канады. В 1878 году в Париже состоялась выставка изделий промышленности и сельского хозяйства Калифорнии. Одним из «хитов» этой выставки стали швейные изделия фирмы «Levi Strauss & Co». Ткань из города Нима вернулась на родину в виде американской рабочей одежды.

Рис. 16. Сотрудники компании «Levi Strauss & Co», 1890-е годы

В 1890 году, срок действия патента, заявленного Джэйкобом Дэвисом и Ливаем Страусом, заканчился. Теперь любая компания могла делать одежду на заклепках, которую до сих пор производила только фирма «Levi Strauss & Co». Естественно, что тут же появился первый и главный конкурент. Фирма Генри Дэвида Ли (Henry David Lee) (1849–1928), обосновавшаяся в Канзасе, начала выпуск своей линии рабочей одежды из денима, в том числе, комбинезонов и брюк.

Производство рабочей одежды уже давно стало главным направлением компании, руководимой Ливаем Страуссом. Ко времени окончания срока исключительного права на производство джинсовой одежды, фирма пришла во всеоружии. Ливай не желал уступить рынок другим производителям, которые могли бы продавать свою продукцию за меньшую цену, поскольку — об этом уже говорилось — использовали более дешевый труд китайских рабочих.

Чтобы его компания лидировала на рынке и после истечения срока действия патента, Ливай Страусс принял ряд мер. Было решено, что фирма по-прежнему будет производить свой «хит»: синие рабочие брюки, которые в каталоге значились под номером 501. Стараниями Джейкоба Дэвиса в процесс производства этих брюк были внесены изменения, максимально снижающие их себестоимость. Эти изменения не повлияли на превосходное качество, которым фирма законно гордилась. Цена «модели 501» была по-прежнему достаточно высока.

Чтобы не позволить конкурентам отобрать у фирмы часть клиентов, начался выпуск и более дешевой продукции. Это были брюки и куртки из той же саржевой ткани «деним» стойкого синего цвета, который у покупателей уже ассоциировался с маркой «Levi’s». Удешевление достигалось за счет применения более простых лекал для кроя. Брюки выглядели более мешковатыми, но оставались такими же прочными, как классическая «модель 501».

В это время еще одна серьезная угроза деятельности компании возникла со стороны владельцев железной дороги.

Казалось бы, обитатели Калифорнии должны были бы благословлять героев-железнодорожников. Но герои, пользуясь своим монопольным правом, слишком завысили местные тарифы. В результате возникла невероятная ситуация. В соседний штат Невада одежду из дальнего Чикаго было доставлять выгоднее, чем из Сан-Франциско! Вздутые тарифы на перевозку товаров мешали не только Ливаю Страуссу, но и другим производителям. Они вообще тормозили развитие промышленности на Западе и рост Сан-Франциско. Решением проблемы могла бы быть прокладка другой, конкурентной железной дороги с Запада на Восток.

В 1891 Ливай Страусс и тридцать девять других бизнесменов из Сан-Франциско, возмущенные разбойничьей политикой железнодорожников, организовали компанию по прокладке альтернативной железной дороги между Сан-Франциско и Солт Лэйк Сити (штат Юта). Каждый из участников этой компании вложил по 1000 долларов для производства изыскательских работ. После чего предполагалось выпустить акции и приступить к строительству.

Но, несмотря на первоначальный энтузиазм, ничего из планов прокладки второй железной дороги не вышло. Ливай Страусс стал искать иные пути решения проблемы перевозок. Решения, которое спасло бы его бизнес и обеспечило бы рост города Сан-Франциско. Он сам стал инвестором строительства новой железнодорожной линии и вложил в этот проект 25 тысяч долларов. Дорогу взялся построить его друг, Клаус Спрекельс. К этому плану подключился и Уильям Рэндольф Херст (William Randolph Hearst) (1863–1951), ставший в будущем известным американским газетным магнатом. Но тогда Херст был молодым журналистом, владельцем сан-францисской газеты «Examiner» и другом Зигмунда Стерна. С Л. Страуссом он тоже был хорошо знаком, поскольку часто встречался с ним на обедах в отеле «Saint Francis». В своей газете У. Херст опубликовал статью о необходимости построения новой железной дороги. Эта идея овладела умами и стала производительной силой, как сказал бы К. Маркс, к тому времени уже покойный. Наиболее влиятельные горожане занялись сбором денег, и строительство железной дороги началось.

Но войти в железнодорожный бизнес Ливаю Страуссу не удалось. Наибольшее количество акций нового строительства скопилось в руках у Клауса Спрекельса. Когда представился выгодный случай, он без разрешения других инвесторов продал свой пакет акций другой железнодорожной компании. Новые хозяева тут же подняли тарифы до уровня других железнодорожных перевозчиков. Попытки расширения бизнеса в новом направлении не удались.

Тем более следовало развивать и совершенствовать традиционное для «Levi Strauss & Co» производство одежды. Новым шагом на этом пути стало произведенное в 1890-м году акционирование компании «Levi Strauss & Co», которая была преобразована в акционерное общество закрытого типа. Ливай Страусс владел 55 процентами акций, а остальные ценные бумаги были поровну разделены между семью братьями и сестрами Стерн. «Чужих» сюда не пускали.

К этому времени фактическим управляющим компании стал Джейкоб Стерн. Зигмунд Стерн занимался снабжением, а Луис — финансами. Самый младший из племянников Ливая Страусса, Абрахам, был еще слишком молод для участия в бизнесе.

Ливай жил теперь в доме на Ливенворт-стрит с Джейкобом и Розалией Стерн и с их детьми. Как и прежде, он выходил из дома в девять утра и приходил в контору в десять, после обеда ходил на встречи и продолжал руководить делом. Все же Ливай, которому в 1890-м году году исполнился 61 год, начал постепенно освобождаться от активного участия в деятельности фирмы, предоставляя все больше свободы своим племянникам. Обеды в ресторане «San-Francis» случались теперь не часто. В них участвовали только самые близкие друзья или же племянники Зигмунд и Луис Стерны, которые все еще были холостяками. Впрочем, через несколько лет в их семейном положении произошли радостные изменения.

Любимый племянник Ливая, Зигмунд, путешествуя по Европе, встретил Розали Мейер и влюбился в нее. Двадцатитрехлетняя Розали была дочерью известного банкира из Лос-Анджелеса Евгения Мейера. Зигмунд послал Ливаю телеграмму, в которой попросил разрешения сделать предложение Розалии. О его состоянии в то время говорит телеграмма, посланная брату Джейкобу: «Счастлив, доволен, занят. Может ли быть лучше?». Вскоре состоялась свадьба.

Ливай редко давал интервью журналистам. В одном из таких интервью в 1895 году намекнул, что иногда чувствует свое одиночество:

«Я не думаю, что за деньги можно приобрести друзей. На самом деле происходит как раз противоположное… Большое состояние не приносит счастья его владельцу… Вдруг он обнаруживает, что стал рабом своего богатства. Он должен посвятить всю жизнь служению своему богатству»

Чтобы не стать рабом денег, с ними время от времени надо расставаться, отпускать в мир, чтобы они помогали другим. Эта мысль становилась для Ливая все яснее с течением времени. Многие годы он регулярно жертвовал крупные суммы еврейскому сиротскому приюту и благотворительному обществу «Eureka». Сейчас, когда пришла старость, Ливай захотел оставить после себя не только успешно функционирующую фирму, но и память другого рода. В 1897 году он пожертвовал Калифорнийскому университету значительную сумму на двадцать восемь степендий для будущих студентов. Отныне ежегодно в Калифоринийский университет поступали 28 «студентов Ливая Страусса»

К концу 19-го века Ливаю Страуссу исполнился семьдесят один год. Можно было подводить итоги жизни. Он прошел полмира: из Баварии через океан в Нью-Йорк и Кентукки. Перебрался на тихоокеанское побережье и поселился в Сан-Франциско. Свою жизнь он начинал, как неопытный эмигрант. Стал же успешным торговцем, миллионером и уважаемым гражданином Сан-Франциско. Города, которого и на карте не было, когда он появился на свет. А страна, ставшая для него родной, за это время превратилась в могучую державу, простершуюся от Атлантики до Тихого океана. За время его жизни были открыты (и исчерпаны) месторождения золота, произошла Гражданская война, была построена гигантская сеть железных дорог, появлялись и исчезали состояния. Были грустные времена, были и веселые. Ливай знал успехи и неудачи. Ему было трудно поверить, что так много лет прошло.

В новогодний вечер 1899 года Ливай вместе со своей большой семьей встречал новый век. Его внуки и племянники, уложив спать маленьких детей, собрались у стола и обсуждали, что век грядущий им готовит.

Ливай же переходил в новое столетие последним из своего поколения. Все его братья и сестры уже скончались. Ему только оставалось гадать, сколько лет нового века позволит ему прожить Бог.

Пришло время больше заботиться о своем здоровье. Семьдесят «с хвостиком» — не шутка. Все его доктора — а его осматривали три доктора — предупредили: у Ливая проблемы с сердцем. Ему следует больше отдыхать.

Родные и близкие тоже настаивали на этом. Но Ливай не мог совсем отойти от дел.

«Если человек уже привык заниматься делами, он не сможет ни отдохнуть от них, ни окончательно закончить. Я не хочу добровольно сдаваться в плен старости»

Джейкоб Стерн нанял для дяди санитара-помощника. Ливай позволил ему это сделать. Но сам он совсем не желал изменять свой активный образ жизни. Главной задачей помощника было следить за тем, чтобы старик не перетруждался.

Рис. 17. Ливай Страусс, 1890-е годы

Ливаю доставляло огромное удовольствие наблюдать за тем, как вырастают его внучатые племянники. Сначала в доме появились дети Джейкоба и Розы. Сейчас в здесь жила еще и маленькая дочка Зигмунда и Розалии, мальчики Салейнов, а также дети дочерей Фани, Каролина и Этти. Детский сад, да и только! Клан Страуссов — Стернов — Салейнов разрастался. А вНью-Йорке подрастали внуки братьев Джонса и Луиса.

Так случилось, что Ливай Страусс пережил даже кое-кого из своих племянников и внуков.

Когда ему исполнилось 73 года, по совету докторов его отправили на отдых в роскошный отель «Дель Монте», который находился к северу от Сан-Франциско. Этот отель предназначался для очень богатой публики. Здесь отдыхала элита Калифорнии. Скучно Ливаю Страуссу не было. Среди отдыхающих он встретил множество знакомых. Прекрасное место, вышколенный персонал, хорошая еда… В «Дель Монте» было все, для прекрасного отдыха. Ливай вернулся домой поздоровевший, чувствуя себя гораздо лучше.

В понедельник 22 сентября 1902 года Ливай вышел утром на работу из своего дома. Он шел не торопясь. Так рекомендовали доктора. Шел и наслаждался чудесной погодой ранней осени. Когда он пришел в компанию, там его все радостно приветствовали хозяина. Все признали, что отдых пошел ему на пользу.

Но на следующий день Ливай остался дома, поскольку почувствовал себя плохо. Врачи поставили диагноз «застой крови в печени», прописали ему лекарства и уверили, что через несколько дней все придет в норму. Но в пятницу, ближе к вечеру Ливай Страусс скончался.

Прощание состоялось в доме покойного в воскресенье 28 сентября 1902 года. В последний путь Ливая Страусса провожали и самые богатые друзья и компаньоны, и 200 рабочих его фабрики, и члены синагоги «Temple Emanuel». После чтения поминальной молитвы рабби Фоорсангер вспомнил добрые дела Ливая Страусса и его успехи в бизнесе, напомнив собравшимся, что покойный был и человеком дела, и человеком слова.

Муниципалитет решил в знак уважения к памяти одного из выдающихся бизнесменов города приспустить флаги в деловом районе Сан-Франциско. Также состоялось траурное заседание торговой палаты города. Собравшиеся почтили память «одного из выдающихся представителей деловых кругов»

Состояние Ливая Страусса оценивалось в 6 миллионов долларов. Через несколько недель состоялось оглашение завещания.

Сюрпризов не было. Наследство перешло к Джейкобу, Зигмунду, Луису и Аврааму Стернам, которые по согласию своего дядюшки уже давно включились в бизнес. Никто из его племянников и внучатых племянников не был забыт, каждый получил свою долю. Значительные суммы Ливай завещал работникам, давно работающим на его предприятии. Много денег было завещано также на благотворительные цели.

Во главе «Levi Strauss & Co» встал Джейкоб Стерн. Его заместителями стали Зигмунд и Авраам, а живший в Нью-Йорке Луис возглавлял деятельность филиала компании на Восточном побережье.

Жизнь продолжается

Ливай Страусс ушел из жизни. Но деятельность компании, названной его именем, продолжалась.

18 апреля 1906 года в Сан-Франциско произошло очередное землетрясение, самое катастрофическое за всю историю города. Оно буквально перевернуло с ног на голову всю жизнь семейства Стернов. Контора компании на Бэттери-стрит сгорела дотла. Серьезно пострадало здание фабрики на Донахью-стрит.

Джейкоб Стерн находился в это время в Европе. Зигмунд и Розали, Авраам со своей женой Элизой и с детьми покинули ставшие смертельно опасным дом. Они разбили палатки на заднем дворе. Здесь было более безопасно. В городе продолжали бушевать пожары.

После землетрясения братья Стерны обосновались в доме Авраама, и оттуда руководили восстановлением фабрики. Здание управления фирмы восстановили немного в другом месте, на углу Бэттери-стрит. Здесь оно находилось до 1973 года. Все время, пока производство восстанавливалось, 350 работников компании получали свое жалованье, хотя они и не работали. Большинство предприятий в Сан-Франциско этого не делали.

Кроме того компания «Levi Strauss & Co» поддержала своих клиентов, розничных торговцев. Товары им продавались в кредит под нулевой или очень маленький процент. Кроме того, фирма согласилась отложить выплаты по кредитам. Это было немалой помощью для владельцев розничных магазинов, помогло им быстро восстановить разрушенные землетрясением торговые помещения и возобновить работу. Благодаря значительным капиталовложениям сеть розничной торговли компании быстро восстановилась. Компания могла продолжать свою деятельность в прежнем объеме.

Но едва фирма справилась с последствием катастрофического землетрясения, как в произошел жестокий обвал фондовых рынков в США и в Европе. Историки называют этот кризис «биржевой паникой 1907 года».

Все началось с того, что в 1906 году Великобритания увеличила учетную ставку. Начался отток капиталов из США в Великобританию. Закон природы — рыба ищет где глубже, а деньги кочуют туда, где больше платят за заем.

Одно это ухудшило финансовую ситуацию в США. Но беда не ходит одна. В середине 1907 года на мировом рынке произошло падение цен на медь. В результате сильно обесценились акции медного концерна «United Cupper». Этот гигант индустрии считался «непотопляемым», а его акции — надежнейшим средством вложения денег. Их покупали многие брокерские фирмы и коммерческие банки. Теперь их позиции на финансовом рынке пошатнулись, началась массовая продажа вышедших из доверия ценных бумаг, что привело к обвалу курсов акций на Нью-Йоркской фондовой бирже. Показатель биржевой активности, индекс Доу-Джонса, за несколько дней во второй половине октября 1907 года упал на 30–40 %.

Цепная реакция недоверия перекинулась на банки. Вкладчики начали забирать из них свои деньги. Банки один за другим стали объявлять о банкротстве. По всей стране банковские чеки мгновенно «вышли из доверия». В самом деле, никто не знал, удастся ли обналичить в банке полученный чек. А вдруг и этот банк обанкротится? За все и везде стали требовать оплаты наличными. Возникла острая нехватка наличных средств. Денег стало не достать, а процентные ставки по кредитам взлетели на поднебесную высоту.

Министерство финансов США вступило в борьбу с катастрофой слишком поздно. Главным банкам страны были выделены значительные суммы наличных денег. Но этих денег уже не хватило на то, чтобы погасить панику. Государству не хватало собственных денег! Финансовая система США была на грани развала.

Страну спас один человек. В роли американской Жанны д’Арк выступил «стальной король» Джон Пирпонт Морган-старший (John Pierpont Morgan I)(1837–1913). Денег у Дж. П. Моргана оказалось больше, чем у государства. Эти деньги в решающий момент он направил в нужное русло. Группе центральных банков Морган предоставил кредит из собственных средств на очень льготных условиях. Кроме того, тем предприятиям, чьи деньги хранились в банке Дж. П. Моргана, были досрочно выплачены проценты и дивиденды.

Морган сделал еще одну вещь, которую не могло или не имело права делать государство. Он попросил крупных биржевых спекулянтов на некоторое время прекратить торги на бирже и не играть на понижение акций. Просьба Моргана в то время оказалась такой весомой, что Нью-Йоркская фондовая биржа — главный источник рыночной паники — на несколько дней прекратила свою работу.

Подвиг Дж. П. Моргана можно в полной мере оценить как патриотический акт, поскольку действовал он, казалось бы, во вред себе, спасая от гибели главного врага. В то время правительство США проводило антитрестовскую компанию, чтобы не допустить монополизации различных сфер экономики страны. В частности, велась борьба против попыток Моргана монополизировать металлургическую промышленность.

Биржевая паника 1907 года привела к разорению многих компаний. Могла запросто разориться и «Levi Strauss & Co». Но компания уцелела благодаря вмешательству своих владельцев. В начале 20-го века все четверо из братьев Стернов уже стали миллионерами. Каждый из них обладал немалыми финансовыми ресурсами. Вместе же они были серьезной силой. Когда коммерческие банки переставали выдавать кредиты, все четверо вложили в компанию собственные деньги и удержали свою фирму на плаву.

Джэйкоб Дэвис, который изобрел способ изготовления одежды на заклепках и организовал массовое производство этой одежды на фабрике, ушел на пенсию. Его место занял двадцатидевятилетний сын Саймон. Позже, уже в двадцатых годах он уйдет из компании и откроет собственное производство.

Место Ливая на посту директора занял старший из братьев Стернов, Джейкоб. Он же заменил дядю в различных советах промышленников и торговцев. Из своих средств Джейкоб Стерн продолжал выплачивать 28 «страуссовских» стипендий для студентов университета Калифорнии. Он ушел на пенсию в 1919 году, отдав фирме сорок пять лет жизни.

В кресле управляющего его сменил брат Зигмунд. Заместителем Зигмунд назначил своего зятя, тридцатилетнего Уолтера Хааса. Тот только что отслужил в армии и успешно работал в бакалейной торговле, семейном бизнесе Хаасов.

Уолтер Хаас принадлежал к новому поколению предринимателей. Он проанализировал работу фирмы и провел ее реорганизацию с тем, чтобы повысить доходность. Главной мерой было сокращение слишком широкого ассортимента выпускаемой продукции. Хаас не пытался снизить цену производства в ущерб качеству, помятуя лозунг основателя компании Ливая Страусса: «качество говорит само за себя». Он не стал коренным образом реформировать и высокие социальные гарантии, которые компания давала своим работникам. Это была старая, но довольно полезная традиция, которая, во-первых, сглаживала трудовые конфликты, а во-вторых, позволяла экономить на текущем фонде заработной платы. Рабочие у «Levi Strauss & Co» получали меньше, зато фирма гарантировала им постоянную занятость и даже пенсию по старости. Вещь в тогдашних Соединенных Штатах совершенно неслыханную. Ведь система социального страхования в стране возникла гораздо позже, чем в других развитых странах, только в 1930-е годы.

Процветавший в компании климат социального сотрудничества позволил фирме выжить и в трудные времена Великой депрессии. В 1930–1931 годах уровень производства в стране резко упал. Естественно, что вслед за ним «спикировал» и спрос на рабочую одежду. Уровень продаж фирмы «Levi Strauss & Co» снизился до опасного предела. Фирма боролась за выживание, но менеджеры компании сделали все, чтобы избежать массовых увольнений. Вместо этого была введена сокращенная рабочая неделя. Многих рабочие занимались непроизводственной деятельностью. Например, именно в начале 1930-х годов в здании главного офиса они уложили дубовый паркет, который «дожил» до наших дней. Производство тоже не прекращалось, хотя и было убыточным. Хозяева компании рассчитывали на то, что вскоре наступят лучшие дни, и все потери будут возмещены. Когда склады швейной фабрики затоварились, брюки и куртки стали привозить на хранение в офис компании. Комнаты здания на Бэттери-стрит были забиты готовой продукцией.

И компания смогла удержаться «на плаву» до окончания кризиса. Число продаж стало увеличиваться, работников снова перевели на полную занятость.

В эти годы главной продукцией компании «Levi Strauss & Co» были брюки модели 501. Они оставались практически неизменными с тех самых пор, как Джейкоб Дэвис скроил их и запатентовал. Только в 1930-е годы было сделано несколько изменений.

Во-первых, медные заклепки на задних карманах стали покрывать защитным покрытием. Из жесткого ковбойского седла американцы пересели в мягкое сидение автомобиля. Заклепки на карманах джинсов стали рвать матерчатое покрытие. Уолтер Хаас решил также убрать заклепку, которую помещали внизу для укрепления ширинки. Говорят, он принял это решение после того, как посидел немного у костра в джинсах «Levi’s». Медные заклепки при этом сильно нагревались и обжигали кожу промежности. Сразу стали понятны жалобы ковбоев, с которыми они обращались на фабрику, и изменения фасона были сделаны более чем оперативно.

В 1936 году сбоку заднего кармана стали прикреплять красную полосочку, которая осталась признаком товарного знака «Levi’s» до сих пор.

Еще в 1926 году появились джинсы на «молнии». Эту новинку ввели конкуренты, фирма «Lee». В 1950-е годы застежки «молнии» появились и на джинсах «Levi’s». Но материал для брюк оставался неизменным: тот же «деним», из которых Джэйкоб Дэвис сделал свои первые брюки с заклепками.

Бренд «Levi’s» появился в 1942 году. Сперва так называли только брюки модели 501. С 1948 года этим именем стали называть любые рабочие брюки из голубой ткани типа деним. Приблизительно тогда же все брюки из ткани деним стали называть «джинсами» («jeans»).

Приблизительно в 1939 году брюки модели 501 из ткани «деним» размером XX облюбовали студенты. Так у рабочей одежды стал появляться новый имидж. Имидж, принесший фирме Ливая Страусса всемирную известность.

Джинсы. История взлета

Рабочие брюки для старателей, которые выпускала фирма «Levi Strauss & Co» в первые годы своего существования, были даже не брюками, а комбинезонами. «Комбинезоны с высокой талией» (waist high overalls) — так они назывались в фирменном каталоге.

Главным достоинством рабочей одежды от Ливая Страусса считалась прочность. Ведь шили ее из очень прочной парусины, «деним». Эта хлопковая ткань обладала еще одним важным свойством: она была мягкой и не растирала до крови ноги. А в результате стирки комбинезон становился еще мягче, не теряя хваленой прочности. Факт, проверенный на протяжении веков десятками тысяч матросов.

Пошив на предприятии у Ливая Страусса тоже был на высоте. Специальные прочные нитки, импортируемые из Европы, в сочетании с особой «фирменной» строчкой приводили к тому, что комбинезоны от «Levi Strauss & Co» могли протереться до дыр, но не порваться по шву.

Комбинезоны от Ливая Страусса стоили всего 22 цента. Дешевизна обуславливалась простотой кроя. Все комбинезоны кроились по одному лекалу. Они получались немного мешковатыми, но это не вызывало претензий покупателей. Более того, на приисках ценили изделия Л. Страусса именно за нарочитую грубость. И то, что штанины не прилегали плотно к ногам, тоже шло в плюс. В просторном комбинезоне легче переносилась даже сорокоградусная калифорнийская жара.

В течение двадцати лет, пока продолжалась «золотая лихорадка» в Калифорнии, спрос на рабочую одежду от компании «Levi Strauss & Co» стабильно рос. Но к 1880-м годам золотые месторождения в горах Сьерра-Невады были исчерпаны.

И тут нашлись новые потребители прочной и дешевой рабочей одежды — ковбои.

В период, предшествующий Гражданской войне, США приросли Техасом. Техас был рабовладельческим штатом и, как во всех Южных штатах, здесь насаждалась система плантационного земледелия. Однако после Гражданской войны плантации превратились в фермы-ранчо. В 1870-х — 1880-х годах здесь расцвело животноводство. Благо, пастбища Техаса были необозримы. На территории некоторых ранчо могли свободно разместиться небольшие европейские государства. Своеобразным народом, живущим и работающим на этих территориях, были пастухи-ковбои.

Рис. 18. Ковбой

Ковбои не только пасли огромные техасские стада. Они охраняли животных от волков, индейцев и бандитов. Выбраковывали быков и коров и лечили больных животных. Работа нелегкая, работа грязная. Поэтому в ковбои шли молодые, здоровые, гроша за душой не имевшие. Прочие глупости: раса, религия, даже пол, были не существенны. Около трети ковбоев были черными, бывшими рабами с плантаций. В результате Гражданской войны они получили свободу. Ни денег, ни земли к свободе не прилагалось.

Еще треть ковбоев были мексиканцами, а треть — белыми. Впрочем, цвет кожи с трудом различался под загаром и грязью. Чистенький красивенький ковбойчик появился только в 1950-е годы на рекламе американских сигарет.

Тяжелый рабочий год заканчивался перегоном скота в Канзас, к ближайшим железнодорожным станциям. Назад ковбои возвращались налегке, навеселе и с большими деньгами. Это была орда похлеще Батыя с Мамаем! Потому-то многие городки, лежащие на пути этой буйной вольницы, мобилизовали для защиты от разгулявшихся пастухов местных бандитов. В общем, Дикий Запад!

Без чего невозможно представить ковбоя? Без широкополой шляпы, без семизарядного «кольта», без клетчатого нашейного платка, банданны, без высоких «ковбойских» сапог. А еще без брюк. Без брюк из грубой, но прочной ткани, практичных и дешевых.

Заслуга Ливая Страусса в эти годы заключалась в том, что он вовремя заметил в соседнем штате новый растущий рынок сбыта и быстро перестроил производство под потребности этого рынка.

Ковбоям не подходил бесформенный комбинезон старателя. А вот брюки, которые облегали бы фигуру, а, главное, ноги, были встречены ими «на ура». И, конечно, никаких лямок и подтяжек! «Ковбойские» брюки удерживались на поясе широким кожаным ремнем. Фирма «Levi Strauss & Co» стала поставлять в техасские прерии синие брюки из ткани «деним» с карманами, укрепленными заклепками. Эта модель вошла в каталог изделий фирмы под номером 501, да так там и осталась на долгие годы. Незаметно номер 501 стал такой же товарной маркой как название «Levi’s» и слово «джинсы».

Довольно скоро непременной принадлежностью джинсов стала также и «ширинка на болтах». Ее снабжали вначале четырьмя, а после пятью металлическими пуговицами, не пришитыми, а приклепанными к материи.

Вокруг любимого продукта начали клубиться легенды и рассказы «очевидцев». Одна из таких легенд народилась еще во времена «золотой лихорадки». Жил-был в Калифорнии чернокожий старатель по прозвищу Элкалай Айк (Alkali Ike). Он был такой огромный, что никакие брюки на него не налазили. И даже если он находил пару себе по росту, она очень быстро изнашивалась. Однажды Айк купил комбинезон от Ливая Страусса. Во-первых, он смог влезть в эту одежку. Во-вторых, она пришлась ему в пору. И, наконец, комбинезон нисколечко не изнашивался. Айк был так рад этому, что каждому встречному-поперечному расхваливал свою рабочую одежду: «Вот такие штаны сделал мне этот самый Ливай Страусс». Благодаря такой добровольной рекламе марка «Levi Strauss & Co» стала известна всем рабочим на калифорнийских приисках.

А вот другая легенда. Повозка одной семьи застряла в грязи. Для того, чтобы ее вытащить, понадобился крепкий канат. Они использовали в качестве такого каната старую пару рабочих брюк «Ливай Страусс». И повозку вытащили, и брюки остались целыми. Вот какое качество!

И наконец, еще одна правдивая (может быть!) история. Уже в 1960-е годы некая женщина во время одной из прогулок обнаружила в пещере пару старых джинсов «Levi’s». Как они туда попали — военная тайна. Но пыль веков их уже покрыла толстым слоем. Однако, после стирки дома брюки оказались вполне подходящими для носки. По наклейке-лэйблу на заднем кармане женщина определила: джинсам восемьдесят лет!

Кстати, подобные наклейки появились на брюках «Levi’s» только в 1886 году. Делались они не столько для красоты, сколько для защиты изделия от подделки. Конечно, выданный в 1873 году патент, защищал эксклюзивное право «Levi Strauss & Co» на производство джинсов. Но изобретение Дж. Дэвиса казалось настолько очевидным, а возможные прибыли настолько высокими! Конкурирующие компании сперва пытались оспорить патент в судебном порядке. Это им не удалось, и тогда на рынок потекли подделки и имитации. Фирма выиграла несколько судебных процессов против фальсификаторов своей продукции. Но кроме юридической защиты стали приниматься и другие меры охраны аутеничности продукции.

Сначала признаками, по которым покупатель мог отличить настоящую продукцию «Levi Strauss & Co» от подделок, были «фирменные» желтые или оранжевые нитки в сочетании с двойным швом. Потом на заклепках и пуговицах стали делать фирменные надписи «Levi Strauss & Co S. F. Cal.»

Опять же с целью подтверждения аутеничности в 1873 году на заднем кармане появились две простроченные кривые линии, тоже ставшие защищенным товарным знаком фирмы. Считалось, что эти линии изображали изгиб крыльев орла, обитающего в Скалистых горах.

Рис. 19. Первый логотип компании «Levi Strauss & Co»

Следующим индикатором аутеничности продукта стали наклейки с картинкой. На картинке была изображена пара лошадей, которая безуспешно пытается разорвать брюки «Levi's». Из-за этой картинки рабочие брюки Ливая Страусса были известны также под брендом «Две лошади». В те старые добрые времена на метки старались вынести всю информацию: пользователь должен знать, что покупает правильные брюки. Поэтому рядом с рисунком на наклейке была надпись «Исключительный владелец патентованной спецодежды с заклепками».

Наклейка изготавливалась сначала из клеенки, а после — из кожи и пришивалась сзади, на широком поясе.

Легенда о найденных где-то в пещере старых «Levi’s», которые вполне еще можно носить, ожила относительно недавно. В мае 2001 года по средствам массовой информации прошло сообщение о том, что в США какой-то фермер обнаружил на чердаке своего дома джинсы с фирменными медными заклепками "Levi's". По заключениям экспертов эти джинсы оказались самыми древними в мире. Им было 120 лет! Через несколько недель сообщалось, что «Levi Strauss & Co» приобрела эти джинсы за 46 532 доллара и поместила в музей компании. Вполне возможно, что эта новость была обычной PR-акцией фирмы, предпринятой для того, чтобы всколыхнуть интерес к своей продукции.

Важность рекламы руководители фирмы поняли еще при жизни Ливая Страусса. Продвигать рынок сбыта джинсов из Сан-Франциско к Восточному побережью помогал романтический образ первопроходцев Дикого Запада. Тогда же возникла легенда о том, что джинсы были одеждой золотоискателей. В действительности же, как видим, они появились уже после «золотой лихорадки». Джинсы стали позиционироваться, как одежда простых людей труда: лесорубов, ковбоев и фермеров. Джинсы стали символом.

И одновременно джинсы стали клеймом, одеждой бедных, людей тяжелого и низкооплачиваемого труда. Вплоть до 1950-х годов нормальный, обеспеченный американский мужчина ни за что бы не одел синие рабочие брюки — символ бедности и босячества.

Женщина — тем более. В 1935 году на рынок была выпущена первая модель джинсов для женщин. Но американки позволили себе сменить юбки на брюки только в годы Второй Мировой войны. Да и то совершили этот «подвиг» только женщины бедные, которые вынуждены были, чтобы кормить семью идти работать на заводы и фабрики, заменив там мужчин, ушедших в армию. Рабочие брюки, кроме того, что были они дешевы, прочны и удобны, женщину совсем не портили. Даже наоборот, придавали некоторый патриотический шарм: что только не приходится терпеть из-за войны!

Как раз во время Второй мировой войны джинсы проникли и в Европу. Компания «Levi Strauss & Co» выиграла правительственный конкурс на поставку рабочих брюк для американских солдат. Для армии была разработана специальная упрощенная модель. Например, решили отказаться от нефункциональной строчки на задних карманах в виде крыльев орла. Для того, чтобы сохранить брэнд, эти линии попросту рисовали.

В послевоенной Европе был страшный дефицит. Американские военнослужащие и члены их семей, естественно, пользовались ситуацией и продавали все, что можно было продать. Даже спецодежду, джинсы. Джинсы, которых американское командование стыдилось настолько, что издавало специальные приказы, запрещающие военнослужащим и их женам выходить в них за территорию военных баз. Дабы не позорить Америку перед европейцами.

Приказ выполнялся. В джинсах «за забор» не выходили. Зато выносили их в товарных количествах. Рабочие брюки, даже не ношенные, можно было списать без проблем. Европейцы же их расхватывали. Тем более, что даже у спекулянтов они шли по дешевке.

Например, в Великобритании после войны в течение нескольких лет выдавали купоны на одежду. В год гражданину Британии полагалось 30 таких купонов. При этом недорогой костюм классического покроя стоил 25 купонов. Джинсы, как и положено спецодежде, ценились по минимуму — всего 1 купон. Но поскольку потребность даже в таких «завалящих» брюках существовала, в 1946 году британская фирма «M. Cooper», которая до этого специализировалась на пошиве военной формы, стала выпускать первые в Европе джинсы. Так было положено начало европейскому джинсовому бренду «Lee Cooper». Кстати, впоследствии главному конкуренту «Levi’s» на европейском континенте, и в Советском Союзе тоже.

В послевоенной Германии американские джинсы можно было купить только на черном рынке или же в специальных магазинах для американских военнослужащих.

В 1949 году Альберт Цефранек (Albert Zefranek), владелец компании производившей до этого рабочую одежду, купил в хозяйственном отделе американских оккупационных войск десять джинсов за десять бутылок шнапса. Через несколько недель компания Цефранека выпустила на рынок первые немецкие джинсы. Естественно, что они были точь-в-точь похожи на американские. Вот только наклейку Цефранек повесил свою, «Mustang». Так появился еще один конкурент «Levi’s» в Европе.

Ну, а сейчас снова перенесемся за океан, где в 1950-е годы началась «джинсовая революция». Именно эта революция положила начало победному шествию джинсов по миру.

Рис. 20. Джеймс Дин (1931–1955)

Началось оно, как это часто бывает в истории брендов (и революций тоже), с создания легенды. Легендой стал молодой симпатичный актер Джеймс Дин (James Dean) (1931–1955), который снялся в 1955 году в фильме «Бунтарь без причины» («Rebel Without a Cause»). Герой фильма, не может найти себя. Он не хочет быть «нормальным мальчиком из приличной семьи» и конфликтует со всеми: с родителями, со сверстниками, с полицией. Фильм запал в душу зрителям, особенно молодым зрителям. Молодежь стала идентифицировать себя с главным героем, таким красивым, таким ищущим любви и таким ее не находящим. Соответственно, и одеваться молодые стали так же: красная куртка, джинсы «Levi’s» (других тогда не было), ботинки на толстой подошве, футболка с рисунком на груди.

Джеймс Дин снялся только в трех фильмах и трагически погиб в автокатастрофе. Но его образ успел стать частью американской культуры 50-х годов

Странным образом судьбу Дж. Дина во многом повторили два европейских актера. Оба они играли неприкаянных и непонятых красивых мужчин, и оба рано погибли. Я имею в виду Збигнева Цыбульского и Евгения Урбанского.

Молодой Марлон Брандо (Marlon Brando) (1924–2004) оказался посчастливее, хотя тоже был похож на Дж. Дина. Его даже снимали в пробах на роль главного героя фильма «Бунтарь без причины». И — свято место пусто не бывает — мужественный М. Брандо заменил в сознании подрастающих нонконформистов рано ушедшего Дж. Дина. Тем более, что незадолго до этого он снялся в другом фильме о «странных» молодых людях, в которых процветающая Америка, пыталась разглядеть свое светлое будущее. Фильм «Дикарь», фактически породивший движение байкеров, вышел на экраны в 1953 году. Герой фильма, красивый парень со сложным характером. Он разъезжает на мотоцикле в кожаной куртке и в джинсах, конфликтует со всеми, любит красивую девушку и всему миру (в пределах маленького городка) доказывает свою правоту.

Марлону Брандо подражать был готов всякий. Популярность молодых людей, конфликтующих с обществом, росла. Одновременно повысился спрос на джинсы. Фирма «Levi Strauss & Co» расширила производство. В конце 1950-х годов на фабриках фирмы по всей Америке работало 2500 человек.

Рис. 21. Марлон Брандо в фильме «Дикарь»

А в 1957 году подоспел фильм «Тюремный Рок» («Jailhouse Rock») с Элвисом Пресли. Заключенные, одетые в тюремную форму (те же джинсовые брюки и куртки, только с номерами) воспринимались как пострадавшие в борьбе с несправедливостью мира и с принятым в этом мире порядком вещей. Порядком вещей, конечно же неправильным. Молодые ребята и девушки, как правило из студенческих кампусов, стали искать смысл жизни, спасать мир и беззаветно бороться с несправедливостью. Униформой в этой священной войне стали джинсы. Одежда, которую поколение отцов презирало, как символ бедности из которой удалось вырваться, обрела очарование вериг. Хиппи, пацифисты, борцы против расовой сегрегации, рокеры — все были одеты в футболки и джинсы.

«Джинсовая революция» вспыхнула и в Европе. Столица мировой моды, Париж, начала осваивать простодушные рабочие брюки. И здесь странная эта мода тоже соединилась с идеологией. В мае 1968 года французская полиция штурмовала университеты. Им противостояли парни и девушки, головы которых были забиты разнообразными сортами передовых «левых» идей, а зады упакованы в голубые джинсы, которые в одночасье превратились в символ бунта и прогресса.

Джинсы. Советская история

Все это великолепие разбивалось о маленькую бумажку, прилепленную у входной двери магазина:

Штанов нет.

И. Ильф, Е. Петров. Золотой теленок

…джинсы — о, Боже! вечное советское заклятье — джинсы!

В. Аксенов Остров Крым

Удивительное дело — в Советском Союзе джинсы, по всем показателям одежда пролетарская, считались идеологическим оружием буржуазии. Впрочем, искать логику в интеллектуальных изысканиях советских пропагандистов было бессмысленно. А иногда и опасно.

Но марксистская метода, в каждом явлении отыскивать материальную подоплеку, интересы тех или иных классов, может помочь при рассмотрении странного феномена, проникновения джинсов на усиленно охраняемую территорию Советского государства. И помочь больше, чем отрывочные воспоминания современников, уже покрытые патиной ностальгии.

Говорят, что первые джинсы попали в СССР в 1957 году, во времена Всемирного фестиваля молодёжи и студентов. Это не так. Джинсы, как и многие другие товары, заводились в СССР во время Второй мировой войны в рамках поставок по ленд-лизу. И особых идеологических потрясений не вызвали. Штаны как штаны. Конкурировать с ватными брюками в условиях сибирского климата, где в то время сосредоточилась практически вся тяжелая промышленность, американские джинсы не смогли. Так что рабочие их не оценили и не запомнили, как запомнили они тушенку, яичный порошок и грузовики «Студебеккер». Начальство на джинсы тоже не зарилось, ориентируясь на вкусы Хозяина, и предпочитало полувоенные френчи и диагоналевые брюки. А на праздники, конечно, габардиновые костюмы.

После Московского фестиваля, в самом деле, возникла мода на джинсы среди советской молодежи. Вернее было бы сказать, среди московской молодежи. А еще вернее, среди того слоя московских мальчиков и девочек, родители которых были «выездными».

Слоя, скажем, довольно обширного. Как раз в эти годы за границу стали выезжать не только дипломаты и шпионы.

А из-за границы полагалось привозить подарки. Начальству, друзьям, знакомым. Подарки, желательно, недорогие. Желательно, полезные. Желательно, оригинальные.

В одном из советских анекдотов командировочный отыскал такой замечательный подарок — презервативы. Довольный придумкой, купил целую сотню. И после всю ночь пересчитывал, никого ли из знакомых не забыл случайно.

Но, кроме шуток, джинсы оказались замечательным подарком из-за границы. Во-первых, там они стоили копейки и купить их на скудные командировочные можно было много. Во-вторых, они были полезным предметом. Брюки все-таки, не фитюлька какая-нибудь. К тому же, брюки прочные, то есть по советским понятиям, хорошие. Ну, и наконец, к тому времени, компании-производители джинсов уже начали продавать свою продукцию в красивой упаковке. Готовый подарок — тут и думать нечего. Так произошло второе пришествие джинсов в страну Октябрьской революции.

На Западе же, как мы помним, в это время уже вовсю шла другая революция, молодежная, «джинсовая». Символами этого праздника непослушания кроме потертых рабочих брюк были также длинные волосы хиппи, идеология битников и рок-музыка. Неплохой комплект, сполоборота заводивший официальных советских идеологов! Так вполне безобидные джинсы были объявлены идеологическим оружием загнивающего Запада. Наряду с не менее безобидными «Кока-колой» и жевательной резинкой. Их ношение стало приравниваться к слушанию «Голоса Америки».

Впрочем, времена были оттепельные, за слушание зарубежных «голосов» уже не сажали. За ношение джинсов тоже. Тем более, что голубые «Levi’s» носили (и ценили!) дети весьма важных персон.

С официальной же идеологией у населения Советского Союза в то время сложились странные отношения. Ругань со стороны партийных и комсомольских вождей воспринималась, как прямое указание: то, что ругают, читать, смотреть, носить! Так что даже трудно оценить, кто внес бóльший вклад в пропаганду джинсов среди советской молодежи. То ли идеологический отдел ЦК КПСС, то ли Василий Аксенов, который, как говорят, первый ввел слово «джинсы» в русский язык.

Русский язык, кстати, обошелся с английским существительным множественного числа «jeans» по-простецки, еще раз «умножив» его и превратив в «джинсы». По аналогии со «штанами» и «брюками». Точно такая же каверза произошла за сто лет до этого. Множественное число от английского слова «rail», «rails», превратилось в русском языке в число единственное, «рельс». И, конечно, тут же умножилось повторно: «рельсы».

Так или иначе, советские юноши и девушки начали облачаться в джинсы почти в то же время, что и их зарубежные сверстники. Но если на Западе джинсы были символом отрицания буржуазных ценностей и богатства, то для советских молодых людей они обернулись своеобразным пропуском в мир избранных.

Как учили классики марксизма-ленинизма, бытие определяет сознание. Став явочным порядком признаком принадлежности к избранному обществу, джинсы требовали создания легенды. Легенды начали творить и сверху, и снизу. Молодые прогрессивные литераторы и деятели искусств, мнившие себя властителями дум, стали облачать в джинсы положительных героев своих творений. Широкие слои потребителей, главным образом, студенческая молодежь сочиняли то, что нынче называют рекламными слоганами. Стишок «Приходи ко мне нах хаус в тертых джинсах Levi Strauss» знали все. Отголоском споров о том, какая фирмá фирмовее был другой стишок, не вполне приличный: «Не носите джинсы Левис, в ебLee Анджелу Дэвис. А носите джинсы Ли, в них Анджелу не ебLee». Кстати, а кто это такая, Анджела Дэвис?

Джинсы, как предмет статусный, стоили не дешево. Да они и не могли быть дешевыми. Доставка джинсов из-за рубежа кормила немало народу, начиная от дипломатов, «выездных» специалистов и кончая моряками загранплавания и зарубежными студентами советских вузов. Еще больше наживались те, кто «доставлял» заветные фирменные синие брюки конечному потребителю: фарцовщики и перекупщики.

К началу 70-х годов чёрный рынок джинсов в СССР мог удовлетворить самые разнообразные запросы. Были бы деньги. Хорошие джинсы ценились в одну зарплату инженера, 120 рублей. Хорошими считались американские джинсы «Levi's», «Lee» и «Wrangler», чуть меньше ценилась «Montana». Европейские конкуренты, «Mustang» и «Rifle», уходили еще дешевле. За совсем смешные деньги можно было купить индийские «Avis». Но это была уже совсем не фирмá, а нечто более близкое к отечественному «самостроку»

Кстати, советские умельцы преодолели все защитные приемчики, которые еще старик Ливай Страусс расставил на пути конкурентов, стремясь сделать невыгодной фальсификацию своей продукции. Но в СССР джинсы стоили дорого. Для тех из читателей, кто не знает или уже не помнит масштаба советских цен, напомню, что вполне приличные, но не «фирменные» брюки в то время стоили 15–20 рублей. При таком разбросе цен имело смысл постараться. Цеховики подобрали точно такие же, как аутеничные, оранжевые нитки и отладили «фирменную» строчку для джинсов «Levi’s». Советские швейные машины в принципе не могли дать такую строчку. Какая-то фабрика в Армении научилась подделывать красный лоскуток с белой надписью «Levi’s», который вставлялся в боковой шов джинсов. В другом месте наладили производство кожаных меток с фирменной картинкой, которые только опытный фарцовщик мог отличить от настоящих «ливаевских». Говорят, наладили даже производство «настоящей» ткани деним, которая «правильно» вытиралась.

Дело в том, что джинсы делали из ткани, окрашенной в синий цвет с помощью красителя индиго. В процессе безжалостного пользования, такая ткань протиралась. На штанинах спереди и сзади образовывались светлые пятна, которые были для знатоков еще одним свидетельством того, что джинсы не поддельные. Чтобы как можно быстрее состарить новые джинсы, советские потребители их искуственно старили: терли кирпичом или «вываривали» в бачке с едкой щелочью.

Именно эту способность к вытиранию советские ткацкие фабрики не смогли подделать в принципе, даже когда (уже перед самой перестройкой) повернулись, наконец, лицом к клиенту. В стране существовал строгий государственный стандарт, в соответствии с которым ткацкие фабрики должны были соблюдать стойкость окраски. То есть, в соответствии с этим ГОСТом ткань как раз и не должна была линять и вытираться.

Опять же ткань красили не импортным естественным индиго, а искусственным анилиновым красителем. Поэтому отечественные ублюдки гордого бренда «Levi’s» были не сине-голубого а серовато-синего цвета. К тому же после долгого ношения они вытягивались и висели мешком. В то время как оригинальные западные джинсы по-прежнему сексуально обтягивали ноги и зад. Так что джинсами советскую продукцию никто не называл. Покупатели стыдились поганить голубую мечту (в буквальном смысле этого слова). А производители не желали употреблять идеологически вредное слово. Так, по взаимному согласию, и назвали это безобразие «техасами».

В начале 1980-х годов в магазинах, наконец, появились в продаже советские джинсы производства Калининской фабрики и импортные джинсы из Италии, Турции и Индии. Стоила вся эта роскошь по-прежнему страшные деньги, около 100 рублей. Впрочем, не прошло и десяти лет, как на всем бывшем советском пространстве стали ходить другие деньги, а джинсы стали, наконец, тем, чем и должны были быть. Удобными и дешевыми брюками на все случаи жизни.

Литература

Henry, Sondra and Emily Taitz, Everyone Wears His Name: a Biography of Levi Strauss, Dillon Press, 1990.

Weidt, Maryann N., Mr. Blue Jeans: A Story About Levi Strauss, Carolrhoda Books, Inc., 1990.

Diner, Hasia; Shandler, Jeffrey; Wenger, Beth. Remembering the Lower East Side: American Jewish reflections. — Bloomington: Indiana University Press 2000 — 291 p.

Sanders Ronald, Gillon Edmund Vincent. The Lower East Side: a guide to its Jewish past with 99 new photographs. — Courier Dover Publications, 1980 — 83 p.

Стефан Цвейг. Открытие Эльдорадо. — В кн. «Звездные часы человечества» — М.: Текст, 2006 г. — 272 с.

Стоун И. Достойные моих гор. Открытие Дальнего Запада 1840–1900. Перев. с английского Брухнова М. А. Предисл. и редакция И. Р. Григулевича. — М.: Прогресс, 1985. — 624с.

Крете Л. Повседневная жизнь Калифорнии во времена «золотой лихорадки». Серия: Живая история: Повседневная жизнь человечества. — М.: Молодая гвардия, 2004. — 256 с.

Шапиро М.100 великих евреев. Серия: 100 великих. — М.: Вече, 2007. — 383 с.

Downey, Lynn. Levi Strauss & Co. (CA) (Images of America). — Arcadia Publishing, 2007. — 132 p.

Марк Твен. Налегке — Собр. соч. в 8 томах. Том 2. — М.: Правда, 1980.

Narell, Irena, Our City: The Jews of San Francisco, Howell-North Books, 1981.

Nathan Olson. Levi Strauss and Blue Jeans (Inventions and Discovery series) (Paperback). — Capstone Press, 2007. — 31 p. [Комикс]

Бурстин Д. Американцы. Т. 1–3, М.: Прогресс-Литера, 1993. — 480 с.

Стивенсон Д. К. Америка: народ и страна. М., 1993

Fred Rosenbaum. Cosmopolitans: A Social and Cultural History of the Jews of the San Francisco Bay Area. — 2009)

Sullivan, James. Jeans: A Cultural History of an American Icon. London: Gotham Books.

Роберт Пирсиг. Дзен и искусство ухода за мотоциклом. — Симпозиум: СПб, 2003. — 512 с

Brandon, Ruth, Singer and the Sewing Machine: A Capitalist Romance, Kodansha International, New York, 1977

Ю. Стукалин. По закону револьвера: Дикий Запад и его герои. — М.: ЭНАС, 2007

Краткая биография Ливая Страусса и джинсов Levis

1829

Лейб Штраусс родился в Буттенхайме, в Баварии

1847

Лейб Штраус вместе с матерью и с двумя сестрами эмигрирует в США. «Американизирует» свое имя и фамилию. Отныне он — Ливай Страусс. Ливай поселяется в Нью-Йорке вместе с двумя братьями, Джонсом и Луисом и принимает участие в открытой ими галантерейной торговле.

1853

Ливай Страусс становится американским гражданином и переселяется в Сан-Франциско. Здесь он открывает небольшой галантерейный магазин, который в последующие двадцать лет превратится в процветающую фирму

1866

Построено здание центрального офиса на Бэттери-стрит, 14–16. Здание будет находиться на этом месте вплоть до землетрясения 1906 года.

1872

Джейкоб Дэвис, портной из Рино (штат Невада) пишет письмо Ливаю Страуссу, в котором рассказывает ему о своем изобретении: приклепывать углы карманов мужских брюк с помощью медных заклепок, и предлагает подать совместную заявку на патент.

1873

Ливай Страусс и Джейкоб Дэвис получают патент на производство мужских брюк, укрепленных заклепками. Эти брюки еще не называются «джинсами». Начинается их массовое производство.

1897

Ливай Страусс устанавливает стипендиальный фонд для обучения в Калифорнийском университете в Беркли 28 студентов. Этот фонд существует и поныне

1902

Ливай Страусс умирает в возрасте 73 лет. Владельцами компании «Levi Strauss & Co» становятся его племянники.

1906

Землетрясение в Сан-Франциско и последующий пожар уничтожает здания центрального офиса и двух фабрик компании. «Levi Strauss & Co» финансирует оптовых покупателей, чтобы помочь им восстановить свои бизнесы. Продолжается выплата заработной платы рабочим и служащим, открываются временные производственные помещения.

Новая фабрика построена на Валенсия-стрит, 250. Новое здание центрального офиса восстановлено на Бэттери-стрит

1912

Сын Джейкоба Дэвиса, Саймон, работающий директором фабрики изобретает детские комбинезоны «Koveralls». Эти комбинезоны стали первой продукцией компании, которая продавалась по всей стране, а не только на Западном берегу.

1915

Рабочие комбинезоны, выпускаемые фирмой «Levi Strauss & Co» получили высшую награду панамериканской и тихоокеанской выставки в Сан-Франциско.

1919

В управление компанией входит Уолтер Хаас-старший.

1922

В управление компанией входит Дэниэл Кошлэнд.

1924

Президентом компании становится Зигмунд Стерн

1926

Рабочие фабрики на Валенсия-стрит получают бонусы. Это первые бонусы, выдаваемые рабочим в швейной промышленности США.

1928

Регистрация торговой марки Levi’s ®

Смерть Зигмунда Стерна. Президентом компании становится Уолтер Хаас-старший.

1930-е

В годы Великой депрессии рабочие на фабрике переводятся на сокращенную рабочую неделю, чтобы избежать массовых увольнений.

Компания начинает использовать для рекламы знаменитых брюк марки 501® образ ковбоя, как покорителя Дикого Запада.

1934

Компания выпустила первые женские джинсы

1939

В управление компанией входит Уолтер Хаас-младший.

1940-е

В годы Второй мировой войны с целью удешевления производства был изменен дизайн джинсов. Компания поставляла американской армии рабочую одежду. Благодаря солдатам американской армии, носившим джинсы и куртки Levi’s ® продукция компании «Levi Strauss & Co» попала в Европу.

Явочным путем на предприятиях фирмы в Калифорнии отменена расовая сегрегация.

1945

В управление компанией входит Питер Хаас-старший.

1948

Компания прекращает торговлю галантерейными товарами и концентрируется только на производстве одежды.

1952

Создан благотворительный фонд компании «Levi Strauss & Co»

1954

Начальник американской военной базы во Франкфурте запрещает женам военнослужащих надевать джинсы, поскольку они символизируют бедность и вредят имиджу США в Европе.

1955

Президентом компании становится Дэниэл Кошланд

1958

Джинсы Levi’s ® представлены в американском павильоне на Всемирной выставке в Брюсселе.

Президентом компании становится Уолтер Хаас-младший

1959

Джинсы Levi’s ® представлены на американской промышленной выставке в Москве

Компания начинает экспорт одежды в Европу

1960-е

Компания открывает свою первую фабрику в южных штатах, в городе Блэкстоун, штат Вирджиния. На фабрике официально запрещена сегрегация.

1961

Джинсы представлены на выставке мод в Париже

1962

Президент Кеннеди вручает компании награду за выдающиеся достижения в экспорте

1963

Начинается выпуск джинсов с предварительной усадкой, так называемых «стиранных»

1964

Джинсы Levi’s ® становятся частью постоянной экспозиции Смитсоновского музея в Вашингтоне, посвященной истории США.

1965

Начало торговой экспансии фирмы в Европу и в азиатские страны.

1970

Президентом компании становится Питер Хаас-старший

1971

«Levi Strauss & Co» становится акционерной компанией.

1973

В управление компанией входит Боб Хаас.

1974

Главный офис компании переезжает в сан-франциский комплекс «Эмбаркадеро Центр»

1980

Президентом компании становится Роберт Громан

1982

Благотворительный фонд компании «Levi Strauss & Co» оказывает финансовую помощь клинике по борьбе с саркомой в госпитале Сан-Франциско

1983

Благотворительный фонд компании «Levi Strauss & Co» оказывает поддержку акциям по борьбе со СПИДом

По всему миру начинают открываться магазины Original Levi’s Stores ®

1984

«Levi Strauss & Co» — официальный поставщик Олимпийских игр в Лос-Анджелесе. Американские олимпийцы одеты в продукцию компании.

1985

«Levi Strauss & Co» вновь приватизируется

1993

«Levi Strauss & Co» признана одной из трех компаний в мире, ведущих свой бизнес в соответствии с высокими этическими правилами

1995

Открывается первый сайт компании в Интернете

1998

Празднование 125-й годовщины изобретения джинсов

Новым президентом компании становится Филипп Мариино

2003

Празднование 150-летия со дня основания компании

Примечания

1

Еще один экзотический случай такого рода — запись арабскими буквами слов западнорусского (белорусского) языка. Ею пользовались в 16-м веке мусульмане-татары, жившие на территории Великого княжества Литовского, где белорусский язык был языком государственным.

2

Десять долларов 1847 года — не такая уж и маленькая сумма. В пересчете на нынешние деньги это составляет приблизительно 220 долларов.

3

Напомню еще раз: американский доллар во времена Т. Джефферсона был раз в двадцать дороже, чем нынешний.

Content

Марк Блау
Человек, который изобрел джинсы. Биография Ливая Страусса

Предисловие

Буттенхайм (1829–1847)

Песня эмигранта

Нью-Йорк (1847–1853)

Урок географии

Первопроходцы

Золотая лихорадка

«Город желтого дьявола»

Становление бизнеса (1853–1864)

Покоряя пространство и время

Гражданская война в США

Железная дорога для золотого штата

Рождение джинсов (1865–1873)

Вся моя жизнь — это мой бизнес (1874–1902)

Жизнь продолжается

Джинсы. История взлета

Джинсы. Советская история

Литература

Краткая биография Ливая Страусса и джинсов Levis

Примечания