Луиза Олкотт

Маленькие мужчины выросли

Louisa May Alcott

Jo’s Boys

Школа перевода В. Баканова, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Глава первая. Десять лет спустя

– Скажи мне кто-нибудь, какие чудесные перемены здесь свершатся через десять лет, не поверила бы! – обратилась миссис Джо к миссис Мэг одним летним днем, когда обе сидели на веранде Пламфилда и довольно оглядывались вокруг, лучась от гордости.

– Вот на что способны деньги и добрые сердца! Сложно представить более достойный памятник мистеру Лоренсу, чем колледж, построенный его щедротами, да и память о тетушке Марч не померкнет, покуда стоит на месте дом, – ответила миссис Мэг, всегда готовая воздать хвалу почившим.

– Помнишь, мы с тобой верили в фей и придумывали, какие три желания им загадать? А ведь мои наконец сбылись, не находишь? Деньги, доброе имя, и любимой работы – предостаточно. – Миссис Джо сцепила руки за головой, ненароком взъерошив волосы, прямо как в детстве.

– Мои желания тоже сбылись, а Эми продолжает наслаждаться своими. Если бы только Джон, Бет и дорогая наша мамочка не покинули нас, о большем и мечтать не пришлось бы! – Голос Мэг дрогнул от тоски.

Джо накрыла ее руку своей, и сестры с минуту молча смотрели на открывшуюся им замечательную картину; радость в их сердцах смешалась с печалью.

На первый взгляд, без чуда и правда не обошлось, ибо некогда тихий Пламфилд превратился в оживленный мирок. Дом стал гостеприимнее прежнего: свежая краска, пристроенные флигеля, аккуратный сад и лужайка придавали ему вид достатка, какого и в помине не было в те годы, когда всюду носились шаловливые мальчишки, а Баэры едва сводили концы с концами. На холме, откуда раньше запускали воздушных змеев, стоял великолепный колледж, возведенный благодаря щедрому завещанию мистера Лоренса. По дорожкам, протоптанным в свое время детскими ногами, теперь деловито расхаживали студенты – немало юношей и девушек наслаждались преимуществами, что им даровали богатство, мудрость и великодушие основателя колледжа.

У самых ворот Пламфилда уютно примостился среди деревьев хорошенький коричневый домик, похожий на Гнездышко – так звался дом семейства Брук, – а на зеленом склоне ближе к западу сверкал на солнце особняк Лори с белыми колоннами. Когда стремительно растущий город вконец обступил старый дом, испортил Гнездышко Мэг и дерзнул построить мыловарню прямо под носом возмущенного мистера Лоренса, нашим друзьям пришлось перебраться в Пламфилд – и начались великие перемены.

Перемены были приятные, а боль от утраты близких смягчалась благодеяниями, ими совершенными напоследок; в общем, наше маленькое сообщество процветало. Мистер Баэр стал ректором колледжа, мистер Марч – капелланом; их заветная мечта наконец исполнилась. Сестры поделили между собой заботы о молодых подопечных, и каждая взяла на себя дело, наиболее подходящее характеру. Мэг по-матерински наставляла девушек, юноши поверяли Джо свои тайны и искали у нее защиты, Эми же играла роль благодетельницы: не привлекая лишнего внимания, она тактично помогала нуждающимся студентам и принимала их у себя столь радушно, что ее милый дом прозвали Парнасом[1]: в нем царили музыка, красота и культура, необходимые изголодавшимся юным сердцам и умам.

Конечно, за эти долгие годы первые двенадцать воспитанников разбрелись кто куда, но все хранили в памяти старый добрый Пламфилд и временами возвращались из разных уголков света рассказать о своих приключениях, посмеяться над забавами былых деньков и, набравшись решимости, взяться за новые дела – такие поездки домой пробуждают воспоминания о счастливом детстве, не дают сердцам очерстветь, а руки наполняют силой. Расскажем в нескольких словах об истории каждого мальчика, а затем примемся за новую главу их жизни.

Франц работал в Гамбурге с родственником-коммерсантом; ему исполнилось двадцать шесть, и он неплохо преуспел. Эмиль стал самым развеселым из морячков, бороздящих просторы океана. Дядя отправил его в долгое плавание, надеясь отвратить от рискованной жизни морехода, но Эмиль вернулся домой счастливым донельзя, и сомнений не осталось: то было его призвание. Родственник-немец устроил Эмиля на свой корабль – к большой радости юноши. Дэн по-прежнему любил привольную жизнь: после геологической экспедиции в Южную Америку он взялся за овцеводство в Австралии, а теперь пытал счастья на калифорнийских рудниках. Нат поступил в консерваторию и готовился последний год-другой учебы провести в Германии. Том изучал медицину и пытался ее полюбить. Джек занимался коммерцией с отцом и всерьез вознамерился разбогатеть. Долли изучал право в одном колледже с Пышкой и Недом. Бедняжка Дик умер, как и Билли, однако по ним не скорбели слишком глубоко: тяжелые телесные и душевные недуги не дали бы им жить счастливо.

Роба и Тедди прозвали «Львом и Ягненком», как в Библии: Тедди был грозен, точно царь зверей, а Роб – кроток, словно овечка. Миссис Джо звала его «доченькой» и считала послушнейшим ребенком, но за мягкостью и ласковым характером скрывалась немалая сила духа. А вот в Теде по-своему воплощались все изъяны, сумасбродные идеи, стремления и забавы ее собственной юности. Вечно растрепанные волосы с рыжеватым отливом, длинные руки и ноги, громкий голос, неугомонный характер – в Пламфилде Теда трудно было не заметить. Временами на него находила хандра, а где-то раз в неделю он погружался в Топь Уныния[2], откуда его вытаскивали терпеливый Роб или мать: она знала, когда следует оставить его в покое, а когда – приободрить. Он приносил ей равно счастье, гордость и муку: для своих лет мальчик отличался светлым умом и многообещающими талантами, и материнское сердце тревожилось, какое будущее ждет ее выдающегося сына.

Деми с отличием кончил колледж, и миссис Мэг увлеклась идеей сделать из него священнослужителя. Она с умилением воображала, как благородный юный святой отец прочтет свою первую проповедь и проживет долгую и достойную жизнь на благо общества. Увы, Джон – как она его теперь называла – решительно отверг обучение в семинарии: он был сыт по горло книжными премудростями, хотел получше узнать, как устроен мир, и огорошил бедную мать новостью, что намерен попробовать себя на журналистском поприще. Для Мэг это был удар, но она знала, что молодых не переубедишь, а опыт – лучший учитель, поэтому позволила сыну поступать по-своему, тем не менее в душе питая надежду увидеть его за кафедрой. Тетушка Джо пришла в негодование, услышав, что в семье заведется репортер, и тотчас нарекла племянника щелкопером. Она одобряла литературные склонности Деми, однако презирала «профессиональных проныр» – и не зря, как мы узнаем позже. Деми от своего решения не отступал и спокойно добивался цели, невзирая на причитания встревоженных нянек и насмешки товарищей. Дядя Тедди его поддержал и прочил ему блестящую карьеру – в конце концов, известные люди вроде Диккенса тоже начинали репортерами, а стали прославленными писателями.

Девочки благоденствовали. Дейзи, как и прежде, славная и домовитая барышня, была для матери отрадой и верной компаньонкой. Четырнадцатилетняя Джози выросла незаурядной, склонной к озорству и маленьким чудачествам – последней ее причудой стала страсть к сцене, которая не столько забавляла, сколько тревожила ее тихую мать и сестру. Бесс превратилась в высокую красавицу и выглядела немного старше своих лет, при этом сохраняя изящные манеры и утонченные вкусы тех времен, когда ее звали Принцессой; родительские достоинства она унаследовала сполна, а любовь и богатство семьи помогли их выпестовать. Однако всеобщей гордостью стала разбойница Нэн: как многие шаловливые, своевольные дети, со временем она выросла в трудолюбивую, подающую надежды юную леди – эти качества нередко пробуждаются в натурах увлекающихся, когда они находят дело себе по душе. Нэн взялась за изучение медицины в шестнадцать и в двадцать отважно следовала избранному пути, ведь стараниями других одаренных женщин двери колледжей и больниц были для нее открыты. Она не отступила от слов, которые поразили Дейзи в тот памятный день детства, когда девочки играли на старой иве:

«Не хочу возиться с хозяйством! Открою свой кабинет, буду продавать разные бутыльки и коробочки с лекарствами, буду толочь в ступке порошки, разъезжать на коляске и лечить больных!»

Стараниями молодой женщины предсказание маленькой девочки стремительно сбывалось и приносило столько радости, что никакими силами нельзя было ее оторвать от любимой работы. Несколько юных джентльменов уговаривали Нэн изменить решение и выбрать, по примеру Дейзи, «хорошенький домик и заботу о семействе». Нэн в ответ только смеялась и обращала поклонников в бегство предложением осмотреть язык, говорящий сладкие речи, или пощупать как следует пульс на руке, идущей в комплекте с сердцем. Всех удалось отпугнуть, лишь один юноша преданностью мог сравниться с Трэддлсом[3], и охладить его пыл никак не получалось.

Юношей был Том, столь же верный первой любви, как она своей ступке; преданность друга глубоко трогала Нэн. Ради нее он изучал медицину, хотя душа его лежала к торговле. Нэн упорно следовала мечте, но и Том не отступал – оставалось лишь надеяться, что его стараниями не слишком много пациентов отойдут в мир иной. Однако дружили молодые люди крепко, а их любовные перипетии немало веселили знакомых.

Оба направлялись в Пламфилд в тот день, когда миссис Мэг и миссис Джо беседовали на веранде. Правда, по отдельности: Нэн торопливо шагала по живописной тропинке, погруженная в мысли об интересном медицинском случае, а Том поспешал за подругой, собираясь якобы случайно столкнуться с ней за пределами жилых окраин – он нередко прибегал к этой наивной хитрости, такая у них с Нэн водилась игра.

Нэн выросла привлекательной девушкой – улыбчивой, со свежим цветом лица, с ясным взглядом и видом, преисполненным достоинства, какой всегда встречается у деятельных молодых леди. Одета она была просто и со вкусом, шагала легко и бодро, расправив широкие плечи и не напрягая рук; каждое ее движение дышало юностью и здоровьем. Несколько прохожих оглянулись ей вслед: приятно все-таки в столь чудесный денек полюбоваться крепкой, радостной девушкой на деревенской дороге, а спешащий за леди молодой человек – весь красный, без шляпы, тугие кудри подпрыгивают от нетерпеливых шагов – тоже, по-видимому, разделял их мнение.

Ветерок донес до ушей Нэн тихое «Здравствуй!», и она остановилась, довольно посредственно изображая удивление.

– Это ты, Том? – приветливо спросила она.

– Похоже на то. Подумал, вдруг ты вышла на прогулку. – Жизнерадостное лицо Тома просияло от удовольствия.

– Не подумал, а знал. Как горло? – спросила Нэн деловым тоном, которым всегда усмиряла подобные неуместные восторги.

– Горло? А, точно, вспомнил! Уже лучше. Твое средство помогло. Больше не буду называть гомеопатию надувательством!

– Твои жалобы – вот где надувательство! Как и сахарные шарики, которые я тебе выдала вместо лекарства. Если сахар или молоко таким чудесным образом могут и дифтерию вылечить, то возьму их на заметку! Эх, Том, Том! Когда же ты бросишь свои хитрости?

– Эх, Нэн, Нэн! Когда же ты на них попадешься?

Парочка рассмеялась, прямо как в старые добрые времена – в Пламфилде воспоминания о детстве всегда живо воскресали в памяти.

– А что было делать? Если бы не придумал повод заглянуть к тебе в кабинет, целую неделю не увиделись бы. Ты сейчас такая занятая, ни словечком с тобой не перемолвишься…

– Вот и тебе надо полезным делом заняться, а не разными глупостями. Честное слово, Том! Если не сядешь за учебу, ничего дельного не добьешься, – строго поучала Нэн.

– Довольно с меня учебы, – буркнул Том с отвращением. – Надо же человеку и развлечься немного после того, как весь день препарировал трупы! Меня вот надолго не хватает, а некоторые, судя по всему, в этом занятии души не чают.

– Так почему не бросишь и не выберешь себе дело по душе? Всегда считала это твое решение глупостью несусветной. – Во внимательном взгляде Нэн промелькнула тревога: девушка искала признаки болезни на румяном, как яблочко, лице.

– Сама знаешь почему, и я не сдамся, пусть даже медицина меня погубит. Может, с виду я крепкий, но сердце мое давно терзает одна хворь, и рано или поздно она сведет меня в могилу, ибо лишь одному врачу по силам мне помочь – а она, представь себе, не хочет!

На лице Тома читалась задумчивая покорность – и забавная, и трогательная, ведь он делал подобные намеки вполне искренне – и не получал от Нэн поощрения.

Та нахмурилась; впрочем, она уже привыкла и знала, как вести себя в подобных случаях.

– Как раз таки лечит, и метод у нее лучший и единственно возможный, только вот пациент не поддается. Ты сходил на бал, как я велела?

– Сходил.

– И окружил вниманием красавицу мисс Уэст?

– Протанцевал с ней весь вечер.

– Полегчало твоему ранимому органу?

– Ничуть. Зевнул разок ей в лицо, забыл принести ей угощения, как полагается, и со вздохом облегчения передал в руки маменьки.

– Принимай в той же дозировке и отмечай симптомы. Уверена, вскоре попросишь добавки.

– Никогда! Боюсь, моему организму это средство не по нраву.

– Посмотрим! Прописал доктор – делай! – суровым тоном отрезала Нэн.

– Слушаюсь… – смиренно промолвил Том.

С минуту они шагали молча, а потом камень преткновения исчез в череде приятных воспоминаний, навеянных знакомыми краями.

– Как нам бывало весело в этом лесу! – воскликнула вдруг Нэн. – Помнишь, как ты свалился с орешника и чуть не сломал ключицу?

– Еще бы! А как ты вымачивала меня в настое полыни, пока я не стал красным, точно индеец? Тетя Джо так причитала над моим испорченным пиджачком! – засмеялся Том, на миг превратившись в прежнего мальчишку.

– А как ты поджег дом?

– А как ты сбежала за своей коробкой?

– Ты до сих пор говоришь: «Чер… вяк меня побери!»?

– А тебя до сих пор кличут Прыг-скок?

– Дейзи – да. Милая моя, неделю ее не видела!

– А я сегодня утром видел Деми: говорит, Дейзи помогает маме Баэр по дому.

– Она всегда помогает, когда у тетушки Джо дел невпроворот. Дейзи – настоящая хозяйка, что и сказать. Отвешивай лучше ей поклоны, раз взялся волочиться за барышнями. Нет бы повзрослеть сначала, полезным делом заняться…

– Нат мне скрипку о голову сломает, если только посмею. Нет уж, благодарю покорно! На моем сердце вычерчено лишь одно имя, как на руке – синий якорь. «Надежда» – мой девиз, «Не сдаваться» – твой, вот и поглядим, кто выстоит дольше.

– Глупые мальчишки! Думаете, нам надо разбиться по парочкам, как в детстве? Ничего подобного… Погляди, как красив отсюда Парнас! – воскликнула Нэн, опять резко меняя тему.

– Дом отличный, но мне старый добрый Плам милее. Вот бы тетушка Марч удивилась, как тут все по-новому!

Оба остановились у высоких ворот полюбоваться чудесным пейзажем. Потом вздрогнули от вопля: через живую изгородь перемахнул, точно кенгуру, долговязый мальчишка со светлыми вихрами, а за ним поспешала худенькая девочка, да только застряла в ветвях боярышника и теперь сидела, по-ведьмински хохоча. Прелестная барышня – волосы черные, кудрявые, глаза ясные, лицо выразительное. Шляпа на завязках завалилась на спину, юбки заметно поистрепались после беготни через ручьи и лазанья по деревьям, недавний прыжок тоже добавил несколько дыр.

– Нэн, спусти меня, пожалуйста. Том, лови Теда, надо отобрать у него мою книжку! – попросила Джози с верхотуры, ничуть не смутившись от появления друзей.

Том немедля схватил разбойника, а Нэн молча сняла Джози с изгороди и поставила на ноги – она сама в детстве любила пошалить, поэтому не мешала подобным забавам.

– Так что случилось, дорогая? – спросила Нэн, закалывая булавкой самую большую дыру на юбке Джози, пока та рассматривала ссадины у себя на руках.

– Я разучивала свою роль на иве, а Тед подкрался и выбил у меня книжку прутом. Она упала в ручей; я и спуститься на успела, как он удрал. Отдай сейчас же, бессовестный, а то уши надеру! – крикнула Джози полушутя-полусерьезно.

Ускользнув от Тома, Тед напустил на себя жалостливый вид, умильно поглядел на промокшую девочку в оборванных юбках и таким разгильдяйским тоном протараторил знаменитый монолог Клода Мельнота[4], что наши зрители не удержались от смеха. На последней фразе «Ну, как тебе понравилась картина?»[5] он решил покривляться: отвесил до того глубокий поклон, что ноги завязались узлом, да еще скорчил страшную рожицу.

Аплодисменты с веранды прервали его паясничанье, и молодежь вместе зашагала вперед по аллее, как в старые добрые времена: Том правил четверкой, а Нэн показала себя лучшей «лошадкой» в упряжке. Румяные, запыхавшиеся, веселые, они поприветствовали дам и присели передохнуть на крылечке, пока тетя Мэг зашивала разорванные юбки дочери, а тетя Джо, забрав у сына книгу, пригладила его львиную гриву. Вскоре к ним присоединилась Дейзи, поздоровалась с подругой, и завязалась общая беседа.

– Оставайтесь на кексы, Дейзи приготовила. У нее всегда вкусно выходит! – предложил Тед.

– Ему ли не знать! В прошлый раз съел девять штук, потому такой толстый. – Джози бросила уничижительный взгляд на двоюродного брата, на самом деле худенького как щепка.

– Мне нужно повидаться с Люси Дав. У нее палец воспалился, надо бы вскрыть панариций, – ответила Нэн. – Поем в колледже.

– Спасибо, я тоже пойду. У Тома Мерриуэзера блефарит, я обещал помочь. И он сэкономит на враче, и я потренируюсь. Пальцы у меня не больно-то ловкие, – признал Том, готовый всюду следовать за своим божеством.

– Тсс! Дейзи не выносит ваших медицинских разговорчиков. Давайте лучше возьмемся за кексы. – Тед умильно заулыбался в надежде на будущие гостинцы от польщенной кулинарки.

– Есть весточки от нашего Коммодора?

– Направляется домой, Дэн тоже скоро приедет. Жду не дождусь собрать своих мальчиков вместе. Уговорила все-таки этих бродяг вернуться ко Дню благодарения, а то и пораньше! – Миссис Джо просияла, представив всех в сборе.

– Приедут-приедут, если смогут. Даже Джек рискнет долларом-другим ради отменного домашнего обеда, – рассмеялся Том.

– Мы как раз откармливаем индюка к застолью. Я его больше не гоняю, только корма даю от души. Растет как на дрожжах, благослови Господи его сочные ножки! – Тед указал пальцем на несчастного пернатого, что гордо вышагивал по ближайшему полю.

– Если Нат в конце месяца уедет, надо устроить ему праздник на прощание. Не удивлюсь, если наш Соловушка вернется домой вторым Уле Буллем[6], – сказала Нэн подруге.

Дейзи очаровательно зарделась, и муслиновые складки на ее груди поднялись и опали в такт короткому вздоху. Потом она спокойно заметила:

– Дядя Лори говорит, у Ната настоящий талант, и после учебы за границей он сумеет вести здесь достойную жизнь, даже если не добьется славы.

– Дети редко оправдывают наши ожидания, а потому лучше не ожидать ничего, – вздохнула миссис Мэг. – Лишь бы оставались добрыми и приносили пользу обществу… И все-таки вполне естественно желать им успеха и блистательного будущего.

– С ними никогда не угадаешь, прямо как с моими петухами. Вот этот гордый красавец – настоящий болван, а вот этот длинновязый уродец заправляет всем курятником и вдобавок страсть какой умный и кукарекает так, что семерых отроков[7] разбудит. Зато наш красавец едва хрипит, да еще трус, каких поискать. Вот и от меня воротят нос, но погодите! Вырасту, тогда посмотрим. – Тед до того напоминал своего долговязого питомца, что все рассмеялись над этим скромным предсказанием.

– Вот бы Дэн где-нибудь осел… Перекати-поле, иначе и не скажешь: в двадцать пять лет так и скитается по свету, и нет у него корней, разве только вот. – Мэг кивнула на сестру.

– Дэн найдет свое место, а опыт – самый подходящий учитель. Да, нрав у него до сих пор крутой, но я с каждым его приездом замечаю перемены к лучшему и никогда не теряю веры. Может, ему и не суждено стать великим или богатым, а все-таки если дикий мальчишка превратится в честного человека, и того довольно, – заметила миссис Джо, всегда готовая защищать паршивую овцу в своем стаде.

– Вот это верно, мама, не давай Дэна в обиду! Он стоит десятка Джеков и Нэдов, которые думают только о деньгах и мечтают стать важными шишками. Ручаюсь, он еще совершит что-нибудь великое, поубавится у них спеси! – поддержал Тед, чью любовь к Дэнни теперь подпитывало уважение к этому отчаянному искателю приключений.

– И я на то надеюсь. Бедовая голова, обязательно славы достигнет – покорит Маттерхорн, или нырнет в Ниагарский водопад, или найдет золотой самородок. Всем по молодости нужно перебеситься, а его способ получше нашего, – рассудительно заметил Том: он и сам побесился вволю с тех пор, как поступил в медицинский.

– Куда как лучше! – горячо согласилась миссис Джо. – Я скорее пошлю своих мальчиков повидать мир, чем отправлю одних в большой город, где их поджидают искушения и праздность – знай только прожигай время, здоровье и деньги. Многие попадают в эту ловушку. Дэн сам себе проложит дорогу в жизни, а значит, станет отважнее, терпеливее и самостоятельнее. Я меньше волнуюсь за него, чем за Джорджа и Долли в колледже – вот кто сущие дети, совсем не могут о себе позаботиться.

– А Джон? Носится по городу, пишет репортажи обо всем подряд, от проповедей до кулачных боев, – напомнил Том. Такая жизнь привлекала его куда больше, чем занятия в медицинском колледже и больничные палаты.

– У Деми три ангела-хранителя: твердые принципы, тонкий вкус и мудрая мать. Он не пропадет, а этот опыт ему поможет, когда он станет настоящим писателем, – изрекла миссис Джо пророческим тоном, ибо мечтала, чтобы кто-нибудь из ее утят превратился в прекрасного лебедя.

– Только помяни щелкопера, и зашелестит газета! – воскликнул Том.

По аллее бежал румяный кареглазый юноша, размахивая газетой над головой.

– А вот и «Вечерний сплетник»! Последний выпуск! Чудовищное убийство! Банковский служащий сбежал с деньгами! Взорвался пороховой завод, а в латинской школе массовая забастовка учеников! – прогорланил Тед и отправился навстречу двоюродному брату с грациозностью юного жирафа.

– Коммодор вошел в порт, при первой возможности отдаст швартов и снимется с мели! – «примерил морские эпитафии»[8] Деми, улыбаясь радостным новостям.

На миг все заговорили разом; газету передавали из рук в руки – каждый своими глазами хотел прочесть счастливую весточку: «Бренда» из Гамбурга благополучно добралась до порта.

– Приедет завтра – с непривычки крениться будет, точно корабль! Вывалит обычные свои байки о морских чудищах и прочем. Я его сам видел: веселый, обветренный, загорелый, что твое кофейное зерно. Плавание было удачным, надеется стать вторым помощником капитана – предыдущий сломал ногу, – продолжил Деми.

– Уж я бы ему гипс наложила, – пробормотала Нэн, отрабатывая движение.

– Как Франц? – поинтересовалась миссис Джо.

– Намерен жениться! Такие вот новости. Первым из твоих питомцев, тетушка, так что можешь с ним попрощаться. Девушку зовут Людмила Хильдегарда Блюменталь – из порядочной, состоятельной семьи, красавица и, конечно, сущий ангел. Вот дождется наш друг благословения дяди, остепенится и станет честным бюргером. В добрый путь!

– Рада слышать. Пусть все мои мальчики обзаведутся хорошими женами и уютными домами. Теперь за Франца можно не беспокоиться. – Миссис Джо довольно сложила руки на груди: она частенько казалась себе заполошной наседкой, на попечении которой целый выводок цыплят и утят.

– И я рад. – Вздохнув, Том покосился на Нэн. – Брак мужчину наставляет на истинный путь, ну а славным девушкам сама судьба велит не тянуть с замужеством. Прав я, Деми?

– Это если на каждую хватит славных юношей. Женского населения больше, чем мужского, особенно в Новой Англии. Вероятно, потому и культура у нас на высоком уровне, – ответил Джон со своего места у кресла матери – он шепотом пересказывал ей происшествия за день.

– И слава богу, что женщин в мире с запасом, дорогие мои. На каждого мужчину их приходится по три-четыре: привести его в мир, провести по жизни и проводить на выход. Вы нам дорого обходитесь, мальчики; благо, что матери, сестры, жены и дочери чтут свой долг, иначе вы исчезли бы с лица земли, – поучительно изрекла миссис Джо, поднимая корзину, полную рваных носков: на добром профессоре Баэре они так и горели, а его сыновья сполна унаследовали эту особенность.

– Коли так, на «запасных» женщин хватит забот – должен ведь кто-то помогать беспомощным мужчинам да их семьям. Я с каждым днем в этом убеждаюсь и очень рада, что благодаря своей профессии стану счастливой, полезной обществу и самостоятельной старой девой.

Последнее слово Нэн произнесла с особым напором, отчего Том простонал, а остальные расхохотались.

– Я тобой очень горжусь, Нэн, и желаю успеха в начинаниях – миру и правда не обойтись без таких полезных женщин. Порой кажется, что замужество помешало мне исполнить свое предназначение, но я последовала зову долга и ни о чем не жалею. – Миссис Джо сложила пополам длинный, необычайно драный голубой носок.

– И я не жалею! Что бы я делал без любимой мамочки? – отозвался Тед и сердечно обнял мать; на мгновение оба скрылись за газетой, которой он ненадолго увлекся – ко всеобщему облегчению.

– Милый, если бы ты хоть изредка мыл руки, мой воротничок не страдал бы от столь тяжких последствий. Ну ничего, растрепа, уж лучше пятна от травы, чем вовсе никаких объятий. – Миссис Джо вынырнула из укрытия повеселевшей, пусть волосы у нее и запутались в пуговицах Теда, а воротничок застрял у него под ухом.

Тут Джози, которая разучивала роль на другом конце веранды, прискакала к остальным с приглушенным визгом и до того блестяще прочитала монолог Джульетты в склепе, что мальчики захлопали, Дейзи содрогнулась, а Нэн пробормотала себе под нос:

– Слишком сильное мозговое возбуждение для ее возраста.

– Боюсь, осталось тебе только смириться, Мэг. Девочка – прирожденная актриса. У нас ни разу так хорошо не получалось, даже с «Заклинанием ведьмы»[9], – заметила миссис Джо, а когда запыхавшаяся племянница грациозно упала на коврик, одарила ее «букетом» из разноцветных носков.

– Это мне наказание за собственную детскую страсть к сцене. Теперь-то я понимаю, каково пришлось бедной мамочке, когда я умоляла пустить меня в актрисы. Я никогда не дам согласия, но, судя по всему, придется мне опять расстаться со своими чаяниями и надеждами.

В голосе матери послышался упрек, отчего Деми слегка встряхнул сестру и строго велел «прекратить эти фокусы на людях».

– Пусти меня, прислужник, не то покажу тебе одержимую невесту[10], услышишь мое грозное «ха-ха»! – припугнула Джози брата, глядя на него глазами обиженного котенка. Когда ей помогли встать, она изящно поклонилась и важно объявила: – Карета миссис Уоффингтон[11] подана! – а после помчалась вниз по крыльцу и свернула за угол, волоча за собой красную шаль Дейзи, точно королевскую мантию.

– Ну разве не потешная? Только это дитя и оживляет наш унылый дом. Если вырастет в чопорную барышню, можете со мной распрощаться, так что не перекраивайте ее на свой лад. – Тедди хмуро поглядел на Деми, занятого какими-то стенографическими записками на крыльце.

– Вы друг друга стоите, и нелегко найти на вас управу, но я не против. Вот была бы Джози моим ребенком, а Роб – твоим, Мэг! Тогда у тебя в доме царила бы тишь да благодать, а у меня – совсем уж бедлам. Ладно, схожу передам Лори новости. Давай со мной, Мэг, нам не помешает прогулка.

Нахлобучив соломенную шляпу Теда, миссис Джо ушла в сопровождении сестры, оставив Дейзи следить за кексами, Теда – умасливать Джози, а Тома и Нэн – врачевать своих бедолаг-пациентов, чему они и посвятили следующие полчаса.

Глава вторая. Парнас

Парнас – самое подходящее название для этого дома, и, похоже, музы в тот день его не покидали, ибо на вершине склона гостей встретили соответствующие виды и звуки. Заглянув в открытое окно, сестры увидели библиотеку под началом Клио, Каллиопы и Урании; Мельпомена и Талия резвились в холле, где несколько молодых людей танцевали и репетировали пьесу; Эрато прогуливалась с возлюбленным по саду, а в музыкальном зале Феб собственной персоной руководил слаженным хором.

Наш старый друг Лори превратился в зрелого Аполлона, однако сохранил привлекательность и веселый нрав; годы преобразили избалованного мальчика в благородного мужчину. Заботы и тревоги – а с ними радости и счастье – изменили его к лучшему, а своему долгу – исполнять заветы дедушки – он следовал беспрекословно. Некоторым людям богатство идет на пользу – прекраснее всего они расцветают в солнечных лучах, а некоторым нужна тень, и легкий морозец делает их лишь прелестнее. Лори принадлежал к первому типу, Эми же – ко второму, потому и совместная жизнь их лилась, как строки стихов, полная не только счастья и гармонии, но и усердия, труда и чистого великодушия, которому нет преград, когда состоятельность и мудрость идут рука об руку с щедростью. В доме Лоренсов царили неброская красота и удобство, а хозяева, высоко ценящие искусство, принимали в нем самых разных творческих людей. Теперь Лори сполна наслаждался музыкой и с радостью стал щедрым покровителем музыкальных дарований. Эми нашла себе протеже среди целеустремленных юных художников и скульпторов, а собственное искусство стало ей еще дороже с тех пор, как дочь немного подросла и могла разделить с ней трудности и радости призвания – ибо Эми являла собой пример преданной супруги и матери, которая не жертвует своим особым даром, а, напротив, употребляет его на благо себе и другим.

Сестры знали, где ее найти; Джо не мешкая отправилась в мастерскую и застала мать и дочь за работой. Бесс трудилась над бюстом ребенка, пока ее мать наносила последние штрихи на поразительно точный портрет мужа. Время, похоже, было не властно над Эми: счастливая жизнь сохранила ее молодость, а благополучие добавило ей необходимой утонченности. Изящная и статная, она своим примером доказывала, какая элегантность таится в простоте, если подбирать одежду со вкусом и носить ее достойно. Некто однажды сказал: «Никогда не знаю, в чем появится миссис Лоренс, но одета она будет лучше всех дам в комнате – это точно».

Ее любовь к дочери бросалась в глаза. Что ж, оно и понятно: красота, которой Эми так жаждала, вся воплотилась в ее маленькой копии – по крайней мере, на взгляд любящей матери. Бесс унаследовала от нее фигуру богини Дианы, голубые глаза, белую кожу и золотистые локоны, которые собирала в такой же классический узел. Вдобавок – к великой радости Эми! – девочке достался от отца изящный нос и рот, только в женском варианте. Бесс очень шла строгая простота длинного льняного передника; она работала с увлечением истинного художника, не замечая нежного взгляда матери, покуда тетя Джо не ворвалась в комнату и не воскликнула взбудораженно:

– Хватит лепить куличики, дорогие мои! Послушайте-ка новости.

Художницы побросали принадлежности и сердечно встретили неугомонную родственницу, хотя кипящее в них вдохновение требовало выхода, а визит Джо пришелся на самый удачный для работы час. Они увлеченно сплетничали, когда в комнату вошел Лори (его позвала Мэг), безо всяких преград сел между сестрами и с интересом выслушал новости о Франце и об Эмиле.

– Грянула эпидемия, и, боюсь, вскоре она скосит всех твоих подопечных. Ближайшие десять лет не избежать романов и безрассудств. Твои мальчики взрослеют, и впереди у них неприятности, какие тебе и не снились, – предупредил Лори, с улыбкой наблюдая, как борются на лице подруги радость и отчаяние.

– Знаю. Надеюсь, помогу им пережить штормы и добраться до берега целыми и невредимыми. И все-таки это большая ответственность: они ведь будут ждать, что я улажу их сердечные дела. Впрочем, я не возражаю, а нашей Мэг только дай повод растрогаться над какой-нибудь любовной историей.

Джо не слишком тревожилась за своих мальчиков: юный возраст пока служил им защитой.

– Боюсь, не очень она обрадуется, когда Нат станет увиваться вокруг ее Дейзи. Ты ведь понимаешь, к чему все идет? Я не только дирижер Ната, но и его наставник – надо подумать, какой ему дать совет, – рассудительно заметил Лори.

– Тсс! Тут ведь ребенок. – Джо кивнула на Бесс, опять погруженную в работу.

– Да что ты! Ее мысли витают в Афинах, она не слышит ни слова. Впрочем, ей пора заканчивать и отдохнуть. Милая, пусть твой глиняный малыш пока поспит, а ты сбегай кое-куда. Тетушка Мэг сидит в гостиной, покажи ей новые картины, пока мы тут разговариваем, – попросил Лори, глядя на свою подросшую дочку, как Пигмалион на Галатею, ибо считал ее прекраснейшей скульптурой в доме.

– Ладно, папа, только скажи, хорошо ли получилось. – Бесс послушно отложила принадлежности, внимательно оглядывая бюст.

– Доченька, любимая, честность вынуждает меня признать, что одна щека вышла пухлее другой, а кудри над детским лбом отделяет от совершенства только сходство с рогами, в остальном же – ничуть не хуже херувимов Рафаэля, папа тобой гордится, – со смехом ответил Лори: первые потуги дочери очень уж напоминали ему ранние труды жены, и он не мог относиться к ним столь же серьезно, как вдохновленная мать.

– Ты находишь красоту только в музыке!

Бесс тряхнула головой, и золотые кудри засияли в холодном свете, льющемся из окна на северной стороне просторной мастерской.

– А вот и нет, я вижу красоту в тебе, дорогая. Что ты есть, как не произведение искусства? Добавить бы только природной живости, вытащить из царства хладной глины и мрамора на солнечный свет – танцевать и смеяться, как другие дети. Мне нужна девочка из плоти и крови, а не прелестная статуя в сером переднике, которую только и занимает работа.

Не успел он закончить, две запачканные руки обвили его шею.

– Я о тебе всегда помню, папочка, но хочу создать нечто прекрасное, чтобы ты мною гордился, – искренне заверила Бесс, сопровождая каждое слово легким поцелуем. – Мама часто меня останавливает, и все же стоит нам очутиться в мастерской, мы до того погружаемся в работу, что обо всем забываем. Ну а теперь я побегаю и попою немного, как всякая девочка, – чтобы тебя порадовать.

Отбросив передник, Бесс покинула комнату, и будто бы весь свет ушел с ней.

– Это ты верно заметил. Для своих лет бедняжка слишком погружена в творческие фантазии. Я сама виновата. Мне так близки ее чувства, что я забываю о благоразумии, – вздохнула Эми, осторожно накрывая бюст влажной тканью.

– Замечательно, что природа даровала нам возможность продолжать жить в детях, однако не стоит пренебрегать советом, который мамочка как-то раз дала Мэг: отцы должны участвовать в воспитании сыновей и дочерей ра́вно. Поэтому я стараюсь почаще оставлять Теда с отцом, а Фриц отдает мне Роба – его кроткий нрав идет на благо мне точно так же, как вспышки Теда – его отцу. Вот тебе, Эми, мой совет: пусть Бесс бросит на время куличики и позанимается лучше музыкой с Лори – так и девочка разовьет таланты в нескольких областях, и Лори не станет ревновать.

– Верно-верно! Даниил, истинный Даниил![12] – воскликнул довольный Лори. – Так и знал, что ты за меня вступишься, Джо. Я и правда немного ревную к Эми и хотел бы больше заниматься дочерью. Ну же, любовь моя, отдай мне Бесс на лето, а когда поедем в Рим, я верну ее тебе и высокому искусству. Как по-твоему, честная сделка?

– Согласна, только в перерывах между увлечениями природой и музыкой не забывай, что нашей Бесс хоть и пятнадцать, она взрослее многих сверстниц, и не стоит с ней обращаться, как с ребенком. Она до того мне дорога – будь моя воля, она бы всю жизнь оставалась столь же чистой и прекрасной, как милый ее сердцу мрамор, – с грустью призналась Эми, оглядывая комнату, где провела множество счастливых часов со своей дражайшей дочерью.

– «Всяк играет в свой черед», как говорили мы, когда всем хотелось покататься на Яблоневой Эллен или поносить рыжие сапоги, – бодро напутствовала Джо. – Вот и вы подели́те дочь между собой, а там и станет ясно, кто принесет ей бо́льшую пользу.

– Слушаемся, – отозвались любящие родители, посмеиваясь: фразочка Джо пробудила в них воспоминания о детстве.

– Как я любила прыгать на ветках той старой яблони! Сколько ни каталась потом на настоящих лошадях, все равно не так весело, – призналась Эми, глядя в окно, словно видела за ним милый сердцу старый сад и девочек, увлеченных игрой.

– А уж я сколько дурачилась в тех поношенных сапогах! – рассмеялась Джо. – Они до сих пор стоят у меня дома. Правда, мальчики совсем их износили, но ничего – вот бы еще разок прогуляться по сцене в этих стареньких сапожках!

– А мне дороже всего воспоминания о грелке и колбасе. Вот вышла потеха! Как же давно все это было! – Лори удивленно посмотрел на сестер, не признавая во взрослых женщинах маленькую Эми и бунтарку Джо.

– Не намекай, что мы стареем, милорд! – употребила жена его старое прозвище. – Мы расцвели, только и всего – а наши юные бутончики лишь дополняют прекрасный букет. – Миссис Эми изящно взмахнула юбками из розового муслина – так она, еще маленькой девочкой, красовалась в обновках.

– Не говоря уже о шипах и опавших листьях, – вздохнула Джо, ибо в жизни ей частенько приходилось тяжело; вот и сейчас у нее было много забот в доме и тревог на душе.

– Пойдем, старушка, выпьем чаю и посмотрим заодно, чем занята молодежь. Ты устала, надо тебя «подкрепить вином и освежить яблоками»[13]. – Лори взял обеих сестер под руки и повел пить чай, который в Парнасе лился рекой, точно нектар в стародавние времена.

Мэг они нашли в летней гостиной – уютной просторной комнате, залитой светом и наполненной шелестом деревьев, что росли в саду за тремя открытыми окнами. На одном конце гостиной располагался вместительный музыкальный зал, а на другом, в глубоком алькове за фиолетовыми занавесями, устроили маленькое домашнее святилище. В него поместили три портрета и поставили в углы два мраморных бюста, а из мебели в этом скромном уголке были только диван и овальный столик с цветочной вазой. Бюсты, выполненные рукой Эми, изображали Джона Брука и Бесс и отличались таким удивительным сходством, что на ум сразу приходило изречение: «Глина воплощает жизнь, гипс – смерть, мрамор же – бессмертие». Справа, на подобающем основателю дома месте, висел портрет господина Лоренса, на чьем лице читалась смесь гордости и великодушия, а весь облик сохранял ту же свежесть и привлекательность, как в тот день, когда джентльмен застал у портрета восхищенную Джо. Напротив висел портрет тетушки Марч, написанный Эми: дама красовалась в величественном тюрбане, необыкновенно пышных рукавах и длинных перчатках, изящно сложенных поверх платья из атласа сливового оттенка. Время смягчило суровость ее черт, а пристальный взгляд симпатичного джентльмена напротив словно вызвал деланную улыбку на губах, с которых вот уже много лет не срывалось резких слов.

На почетном месте, залитый теплым солнечным светом и неизменно украшенный зеленой гирляндой, висел портрет любимой мамочки Марч, с большим искусством нарисованный знаменитым художником: они познакомилась еще в ту пору, когда художник был небогат и безвестен. Портрет обладал необычайным сходством, казалось, что мамочка Марч как живая с улыбкой взирает на дочерей и словно утешает бодрым голосом: «Не печальтесь, я все еще с вами».

Сестры ненадолго остановились, любуясь дорогим лицом с почтением и неизменной тоской, ибо никто не смог занять место их достойной матери. Всего два года назад она покинула их и отправилась познавать новую жизнь и новую любовь, оставив о себе добрую память, что вдохновляла и утешала всех домашних. Она сблизила их и теперь, и Лори с глубоким чувством произнес:

– Пусть моя дочь вырастет такой же, как наша мама, – о большем и просить не смею. Даст Бог, мое желание сбудется, а я для этого постараюсь изо всех сил, ведь всем лучшим в себе я обязан этой святой женщине.

В тот же миг юный голос из музыкального зала начал выводить «Аве Мария» – Бесс невольно отозвалась на молитву отца, ибо всегда покорялась его желаниям. Нежные звуки гимна, который любила петь мамочка Марч, вернули слушателей в действительность после краткого визита в мир ушедших; сестры сели вместе у открытого окна и наслаждались музыкой, а Лори принес всем чаю – его искренняя забота сделала эту маленькую услугу еще приятнее.

В зал вошли Нат с Деми, а следом – Тед с Джози и профессор в сопровождении верного Роба; им всем не терпелось узнать новости о мальчиках. Бодро зазвенели чашки и щипцы для пирожных, и закатное солнце, сумей оно заглянуть в окно, увидело бы в светлой комнате веселую компанию друзей, отдыхающих после трудового дня.

Профессор Баэр уже поседел, но не утратил живости и добродушия, ибо любил свою работу и занимался ею с таким усердием, что весь колледж испытал на себе его благотворное влияние. Роб необычайно походил на отца, только в юной версии, и уже заслужил прозвище «молодого профессора», ведь он обожал учебу и во всем следовал примеру своего достойного родителя.

– Что ж, любовь моя, вот скоро и вернутся наши мальчики нам на радость. – Мистер Баэр в знак поздравления пожал руку миссис Джо и сел подле нее, сияя довольством.

– Фриц, я так рада за Эмиля! И за Франца тоже, если ты одобряешь его выбор. Ты знаком с Людмилой? Хорошая из них получится пара? – Миссис Джо протянула мужу свою чашку и подвинулась ближе, ведь супруг был ее опорой и в горе, и в радости.

– Лучше и представить трудно! Я видел эту Mädchen[14], когда отвозил Франца домой. В ту пору она была еще дитя, но совершенно очаровательное. Блюменталь, думается мне, вполне доволен, ну а Франц будет счастлив. Он, как истинный немец, очень привязан к Vaterland[15], вот и послужит нам связующей нитью между старым и новым, чему я очень рад.

– А Эмиль? Он ведь в следующее плавание уйдет вторым помощником капитана! Разве не чудесно? Я так счастлива, что у обоих твоих мальчиков все сложилось благополучно – ты как-никак многим пожертвовал ради них и их матери. Конечно, ты преуменьшаешь свои заслуги, но я-то все хорошо помню! – Джо растроганно взяла профессора за руку, словно вернулась во времена юности, когда Фриц только начал за ней ухаживать.

Он весело хохотнул, наклонился к вееру жены и прошептал:

– Не приедь я в Америку за бедняжками, никогда бы не встретил свою Джо. Былые тяготы мне вспоминаются с нежностью, и я благодарю Gott[16] за все, что тогда потерял, ведь взамен я нашел счастье всей жизни.

– Милуются! Милуются! Сидят и воркуют тайком от всех! – воскликнул Тедди, заглянув под веер в самый неподходящий момент, чем немало смутил мать и позабавил отца: профессор ничуть не скрывал, что супруга ему была дороже всех женщин на свете.

Роб тотчас вытолкал брата за окно, но Тедди не мешкая залез через другое, а миссис Джо, сложив веер, приготовилась шлепнуть непослушного отпрыска по руке, если вздумает подойти.

Завидев, как мистер Баэр поманил его ложкой, Нат подошел к нему и с почтительной привязанностью посмотрел на замечательного человека, который столь многое для него сделал.

– Сынок, я написал насчет тебя в Лейпциг двум старым приятелям. Они станут тебе друзьями в новой жизни. Так надо, Нат, ведь поначалу всех мучит Heimweh[17], а они по возможности тебя утешат. – Профессор протянул юноше несколько писем.

– Спасибо, сэр. Полагаю, до начала занятий и правда будет немного одиноко, но музыка и надежды на успех меня приободрят, – ответил Нат, который и ждал скорого отъезда, и боялся покинуть старых друзей ради знакомства с новыми.

Он возмужал, но голубые глаза остались столь же чистыми, линия рта – слабоватой, несмотря на заботливо выхоленные усики, а широкий лоб еще больше прежнего выдавал природную склонность юноши к музыке. Миссис Джо считала скромного, добросердечного и почтительного Ната своим успехом, пусть и не блестящим. Она относилась к нему с доверием и любовью и не сомневалась, что он будет стараться по мере сил, но не предрекала ему величия – разве только учеба за границей и самостоятельная жизнь сделают из него более талантливого музыканта и сильного человека.

– Я – точнее, Дейзи – нашила метки на твою одежду, а когда соберем твои книги, можно будет паковать чемоданы. – Миссис Джо настолько привыкла собирать мальчиков в разные концы света, что даже поездка на Северный полюс ее не смутила бы.

Нат покраснел, услышав имя Дейзи, – а может, это луч заходящего солнца залил розовым его бледную щеку? – и сердце радостно забилось при мысли, что милая девушка нашивает «Н» и «Б» на его скромные носки и носовые платки; Нат, обожавший Дейзи, лелеял мечту стать признанным музыкантом и взять этого ангела в жены. Эта надежда придавала ему куда больше сил, чем советы профессора, забота миссис Джо или щедрая помощь мистера Лоренса. Во имя нее Нат трудился, ждал и надеялся, а смелость и терпение питали мысли о счастливом будущем, в котором Дейзи подарит ему уют, а он игрой на скрипке обеспечит ей достаток. Миссис Джо об этом знала, и пусть не такого мужа хотела бы для племянницы, все же считала: Нату необходима мудрость и забота Дейзи, иначе он может превратиться в эдакого неприкаянного повесу, заплутавшего на жизненном пути потому, что не нашлось женской руки, способной провести его корабль через бури жизни. Миссис Мэг решительно не одобряла влюбленности бедного юноши: ее драгоценная дочь заслуживала достойнейшего мужчину на земле, ни больше ни меньше! Миссис Мэг, несмотря на доброту, проявляла необычайную твердость, и Нату ничего не оставалось, кроме как обратиться за утешением к миссис Джо – та всегда поддерживала начинания своих мальчиков. А мальчики тем временем взрослели, на горизонте маячили новые заботы, и миссис Джо предвидела немало тревог и радостей, которые ей принесут любовные перипетии, уже начавшиеся среди ее подопечных. Обычно миссис Мэг служила ей лучшей советчицей и союзницей, ибо любила романтику столь же сильно, как в пору нежного девичества. Но в этом случае она была непреклонна и никаких увещеваний слышать не хотела. «Нату не хватает зрелости, и он не изменится, к тому же его происхождение неизвестно, и вообще, у музыкантов трудная жизнь; Дейзи слишком молода, пусть подождут лет пять-шесть – время покажет. Посмотрим, как на него повлияет разлука». На том все и кончилось: когда в Мэг пробуждался материнский инстинкт пеликана[18], она становилась непоколебимой, пусть и готова была ради своих ненаглядных детей вырвать последнее перо и отдать последнюю каплю крови.

Миссис Джо думала об этом, пока Нат говорил с ее мужем о Лейпциге, и решила честно обсудить все с юношей перед отъездом – она привыкла к доверительным беседам и без утайки предупреждала своих мальчиков об испытаниях и искушениях, поджидающих каждого в начале жизненного пути и способных сломать человеку судьбу – и все из-за того, что в нужный момент некому было сказать нужное слово.

Таков наипервейший долг родителей, и ложная скромность не должна мешать бдительности и мягкому предупреждению, которые превращают самопознание и самообладание в компас и штурвал для юной души, покинувшей безопасную гавань родного дома.

– Вот и Платон с учениками подоспели! – воскликнул непочтительный Тедди, когда в комнату зашел мистер Марч в сопровождении юношей и девушек: мудрый пожилой джентльмен пользовался всеобщей любовью и столь внимательно заботился о своих подопечных, что многие всю жизнь благодарили его за помощь, оказанную их сердцам и душам.

Бесс тут же очутилась подле него, ибо со смертью мамочки Марч взяла дедушку под свое крыло; вдвоем они представляли собой чудесную картину – златокудрая головенка склонилась над седой, и девочка пододвинула ему кресло, окружая дедушку нежной заботой.

– У нас вдохновляющий чай льется рекой, сэр; подать вам полный до краев кубок или, быть может, немного амброзии? – спросил Лори, ходивший по комнате с сахарницей в одной руке и блюдцем с кексами в другой; ему нравилось подслащивать чай и кормить проголодавшихся.

– Ничего не нужно, спасибо – это милое дитя уже обо мне позаботилось. – Мистер Марч повернулся к Бесс, сидящей на ручке его кресла со стаканом свежего молока.

– Пусть продолжает в том же духе, а я понаблюдаю за чудесным опровержением фразы «старости и юности вместе не ужиться»[19], – ответил Лори, с улыбкой следя взглядом за парочкой.

– «Ворчливой старости», папа! Это совсем другое, – спешно поправила его Бесс: она любила поэзию и читала ее очень внимательно.

– «На сугробе леденистом розы куст цветет душистый»[20], – процитировал мистер Марч, когда Джози уселась на другой подлокотник кресла, и вправду похожая на колючую розочку: судя по всему, в ожесточенном споре с Тедом она потерпела поражение.

– Дедушка, а правда, что женщины должны во всем слушаться мужчин и считать их умнее себя лишь потому, что они сильнее?! – воскликнула она, бросив сердитый взгляд на двоюродного брата. Тот подошел к ней с лукавой улыбкой на ребяческом лице, несуразно сочетавшемся с высоким ростом.

– Понимаешь, милая моя, так считали в прежние времена, и запросто этого не изменишь. Но все-таки я полагаю, что в наше время пробил час женщин, а мальчикам нужно стараться вдвое усерднее – девочки их уже нагнали, того и гляди опередят. – Мистер Марч с отеческой гордостью посмотрел на умные девичьи лица – среди лучших студентов колледжа было много женщин.

– Увы, у бедных юных Аталант[21] на пути немало препятствий и, боюсь, отнюдь не золотых яблок – но стоит им лишь научиться бегать побыстрее, как все изменится. – Дядя Лори рассмеялся и погладил Джози по непослушным волосам, стоявшим дыбом, точно кошачья шерстка.

– Меня целые бочки яблок не остановят, и десяток Тедов не поставят мне подножку, как бы ни старались. Я им покажу: женщина ни в чем не хуже мужчины, а то и лучше. Такое уже бывало в истории и будет впредь; пусть мозг у меня и меньше, чем у Теда, я никогда не соглашусь, что я глупее! – запальчиво воскликнуло юное создание.

– Будешь так трясти головой, последний мозг растеряешь, а я бы на твоем месте его приберег, – поддразнил Тед.

– С чего пошла гражданская война? – спросил дедушка, многозначительно подчеркнув слово «гражданская», отчего наши бойцы слегка умерили свой пыл.

– Ну, мы корпели над «Илиадой», как раз дошли до места, где Юноне Зевс велит не вмешиваться в его планы, а не то отведает кнута, и Джози возмутилась, что Юнона послушалась. А я сказал, что все верно – старик был прав, женщины ничего в делах не смыслят и должны подчиняться мужчинам, – объяснил Тед к большому веселью слушателей.

– Пускай богини поступают как угодно, но вот гречанки и троянки совсем уж нюни, раз слушались своих мужчин – они ведь в собственных же битвах не могли сражаться, вечно Палладе, Венере и Юноне приходилось их подбадривать, не то потерпели бы поражение. Подумать только – обе армии сидят себе и смотрят, как два героя бросаются друг в друга камнями! Нет уж, невысокого я мнения о вашем Гомере. Вот Наполеон или Грант[22] – совсем иное дело.

Очень уж забавно прозвучала отповедь Джози – словно птичка-колибри взялась отчитывать страуса; всех рассмешили ее претензии в адрес бессмертного поэта и богов.

– А Наполеонова Юнона, надо полагать, хорошо жила? Вот и спорь с девчонками – все аргументы вперемешку, – сострил Тед.

– Как у той девицы у Джонсона[23], которая «рассуждала не категорично, а вразброс», – подхватил дядя Лори, наслаждаясь битвой.

– Я лишь оценивала их боевые качества. Ну а в плане женщин… разве не был Грант добрым мужем, а миссис Грант – счастливицей? Уж он-то не грозил отстегать ее за вполне естественный вопрос, а Наполеон если и поступил с Джозефиной несправедливо, все-таки храбро сражался, и никакой Минерве не пришлось над ним хлопотать. А эти – жалкая компания, от щеголя Париса до Ахилла, вечно хандрившего на корабле, и все Гекторы и Агамемноны Греции не изменят моего мнения! – заявила непреклонная Джози.

– Сражаешься ты, как истинный троянец, это видно. Ну а мы покорно понаблюдаем, точно те две армии, как вы с Тедом бьетесь за победу. – Дядя Лори оперся на воображаемое копье, словно воин.

– Боюсь, придется разойтись – с небес спускается Паллада и вот-вот заберет нашего Гектора, – с улыбкой заметил мистер Марч: Джо подошла напомнить сыну, что скоро ужин.

– Вернемся к бою позже, без вмешательства богинь, – решил Тедди и отвернулся с неожиданной прытью – вспомнил, какое его ожидает лакомство.

– Клянусь Юпитером, воин покорен всего-навсего булочкой! – крикнула ему вслед Джози, радуясь возможности употребить грубое выражение, неприемлемое для ее пола.

Тедди не остался в долгу и с благовоспитанным видом уколол ее парфянской стрелой:

– Подчинение приказу – вот первейшая обязанность солдата.

Джози приготовилась уже воспользоваться женским преимуществом всегда оставлять последнее слово за собой, но не успела с ее губ сорваться едкая отповедь, как по лестнице взбежал чрезвычайно загорелый юноша в синем костюме.

– Эй, на палубе! – кликнул он. – Где все?

– Эмиль! Эмиль! – обрадовалась Джози. Тед тотчас бросился Эмилю навстречу, и недавние противники закопали топор войны, дружно приветствуя новоприбывшего.

О булочках позабыли, и дети, точно два хлопотливых буксира, что тянут крупное торговое судно, потащили Эмиля в гостиную, где он расцеловал всех женщин и пожал руку всем мужчинам кроме дяди – его юноша по немецкой традиции обнял, к большому удовольствию присутствующих.

– Не знал, получится сегодня пришвартоваться или нет, но вот получилось – и я сразу взял курс на старый добрый Плам. А там ни души, вот я и развернулся на Парнас – гляжу, а все матросы в сборе! Благослови вас Бог, как я рад всех видеть! – воскликнул морячок, лучась улыбкой и широко расставив ноги, словно под ним по-прежнему качалась палуба.

– Надо говорить не «благослови вас Бог», а «свистать всех наверх», Эмиль, а то не очень по-мореходному получается. До чего ж ты славно пахнешь кораблем и дегтем! – восхитилась Джози, восторженно вдыхая свежие морские ароматы, что Эмиль принес с собой. Среди кузенов он был ей дороже всех, да и она была у Эмиля любимицей, а потому знала: в туго набитых синих карманах скрываются для нее разные сокровища.

– Отставить, матрос! Дай-ка сначала измерить глубину, а потом уж ныряй, – рассмеялся Эмиль, прекрасно понимая причину сестринских ласк, и, удерживая Джози одной рукой, другой принялся вынимать из карманов всяческие диковинные коробочки и свертки с разнообразными названиями и начал раздавать с подобающими объяснениями, вызывающими дружный смех – Эмиль был известный остряк.

– Вот этим канатом нашу бойкую лодочку можно удержать на месте… минут на пять, – возвестил он, надев Джози через голову цепочку с прелестным коралловым кулоном. – А вот подарок Ундине от русалок. – Он протянул Бесс нитку жемчуга на серебряной цепочке. – Я подумал, Дейзи не откажется от скрипки, а кавалера ей Нат подберет, – с усмешкой продолжил моряк и вынул из бумаги изящной работы брошку в форме скрипки.

– Уверен, не откажется. Я сам ей отнесу, – вызвался Нат и тотчас отправился выполнять приятное поручение – уж он найдет Дейзи вперед Эмиля.

Эмиль прыснул и вынул затейливого резного медведя – голова у фигурки откинулась, и внутри обнаружилась вместительная чернильница, которую морячок, расшаркавшись, преподнес тете Джо.

– Зная вашу любовь к этим замечательным животным, я привез вам образчик – обмакивать перо.

– Прекрасно, Коммодор! Продолжай в том же духе, – ответила довольная миссис Джо, а профессор предсказал, что из глубин чернильницы явятся «труды, достойные Шекспира», ибо его любимая брюнетка непременно найдет в ней вдохновение.

– Раз тетя Мэг носит капоры, несмотря на молодость, я попросил Людмилу достать немного кружев. Надеюсь, вам понравится. – Из мягкой оберточной бумаги он вынул полупрозрачные ленты, одна из которых вскоре легла на красивые волосы миссис Мэг облачком снежинок.

– Для тети Эми я ничего достойного не нашел – у нее и так есть все что душе угодно, – поэтому принес картинку. Она мне напоминает о тете в то время, когда Бесс была маленькой. – Он протянул миссис Эми овальный кулон из слоновой кости с написанной на нем златовласой Мадонной, что держала в складках синего покрывала розовощекого младенца.

– Какая прелесть! – воскликнули все, и тетя Эми, повесив кулон на синюю ленту из прически Бесс, тотчас надела его на шею; подарок пришелся ей по душе, ведь напоминал о счастливейшей поре в жизни.

– Льщу себя мыслью, что угадал с подарком для Нэн – миленькие вещицы, но не слишком бросаются в глаза. Своего рода знак, подходящий для врача. – Эмиль гордо продемонстрировал всем серьги с вулканическим камнем в форме маленьких черепов.

– Жуть! – Бесс, не выносившая всего уродливого, перевела взгляд на свои хорошенькие жемчуга.

– Она не станет носить серег, – предупредила Джози.

– Ну, пусть тогда проколет тебе уши, тоже по-своему радость. Ей лишь бы осматривать людей да кромсать ножом, – ничуть не расстроился Эмиль. – У меня в сундуке и для вас добыча отыщется, джентльмены, но я не рискнул ее раздавать, пока не разгрузил подарки для девочек. А теперь делитесь новостями!

И, усевшись на лучший мраморный столик Эми, моряк принялся болтать ногами и тараторить со скоростью десять узлов в час, покуда тетя Джо не повела всех на праздничное чаепитие в честь Коммодора.

Глава третья. Недавняя передряга Джо

На творческом пути семейства Марч встречалось немало приятных сюрпризов, но величайший из них заключался в том, что однажды гадкий утенок превратился если не в прекрасного лебедя, то, по крайней мере, в курочку, несущую золотые яйца. Причем имеющие на литературном рынке столь неожиданный успех, что через десять лет дерзкая заветная мечта Джо наконец осуществилась. Как и почему – этого она толком не поняла, просто в один прекрасный день приобрела небольшую славу, а главное – неплохой запас денег, способный преодолеть кое-какие финансовые препятствия в настоящем и обеспечить мальчикам будущее.

Началась история в неудачный для Пламфилда год, когда все пошло наперекосяк – времена выпали тяжелые, школа пришла в упадок, Джо слегла с долгой болезнью из-за бесконечной работы, Лори с Эми были за границей, и гордость не позволяла Баэрам просить о помощи даже у близких, хотя щедрая пара помогла бы им с удовольствием. Прикованная к постели, Джо совсем отчаялась из-за такого положения дел, а потом вдруг решила обратиться к давно забытому перу – единственному способу залатать дыры в бюджете. Одному издателю нужна была книга для девочек, и Джо наспех сочинила короткий рассказ о своих с сестрами приключениях, хотя больше любила писать о мальчиках, – и решила попытать счастья, пусть и без особых надежд.

Жизнь Джо вообще не отличалась предсказуемостью. Чему и удивляться, что первая книга, в которую она вложила много лет упорного труда, больших надежд и упований юности, на пути к успеху затонула, хотя обломки еще долго держались на плаву и принесли кое-какую прибыль если не автору, то хотя бы издателю. А вот наспех сочиненный рассказ, отосланный в издательство со слабой надеждой на несколько долларов, нежданно-негаданно поймал попутный ветер, обзавелся мудрым рулевым, доплыл до гавани всеобщего одобрения и вернулся домой груженный золотом и славой.

Мир не видывал более изумленной женщины, чем Джозефина Баэр в тот день, когда ее маленький кораблик вошел в порт с поднятым флагом, громогласно салютуя из прежде молчавших пушек; лучшим подарком ей послужили радостные лица близких, праздновавших с ней, и дружеские рукопожатия после искренних поздравлений. С тех пор корабли Джо плавали безмятежно – ей оставалось только нагружать их да отправлять в успешные рейсы, а затем раздавать добытые сокровища родным, ради которых она и трудилась.

Слава ее не слишком прельщала, ибо в наши дни больно много дыма идет от маленьких костерков, да и известность еще не значит почет. Вот доход – другое дело, его Джо приняла с благодарностью, пусть он был и куда меньше, чем считала щедрая публика. Поднявшись, волна вздымалась все выше и мягко принесла семейство в уютную гавань, где старшие члены могли отдохнуть от бурь, а младшие – приготовить лодки к плаванию по морю жизни.

За эти годы судьба щедро одарила счастьем, покоем и достатком терпеливых и неунывающих тружеников, свято верящих в мудрость и справедливость. Окружающие заметили процветание семьи, и добрые души возрадовались, что судьба ее членов переменилась к лучшему, – но лишь немногие знали о самом ценном достижении Джо и о радости, которую невозможно ни омрачить, ни отнять.

А радость заключалась в том, что Джо теперь могла обеспечить матери счастье и покой на склоне лет, дать ее натруженным рукам отдохнуть, снять с ее плеч груз забот, а с дорогого лица – печать тревог и позволить наконец доброму сердцу вволю помогать другим – ведь в том заключалась для него самая большая радость. Еще девочкой Джо мечтала подарить матери комнату, где та могла бы спокойно отдыхать от тягот героической жизни. Мечта эта стала чудесной явью, и мамочка Марч сидела в своем уютном уголке, наслаждаясь удобством и роскошью; любимые дочери ухаживали за ней в ее немощи, верный муж не покидал, а внуки озаряли сумерки жизни светом нежной заботы. То было бесценное время для всех, ибо мамочка радовалась счастью своих дочерей, как могут только матери. Ей удалось пожать посеянные когда-то плоды, молитвы ее были услышаны, надежды воплотились в жизнь, а за старания судьба отплатила ей сторицей, и на семейный очаг снизошли благополучие и покой – и тогда она, подобно храброму терпеливому ангелу, с чувством выполненного долга обратила взор к небу и безмятежно уснула.

То была приятная, драгоценная для Джо сторона произошедшей в ее жизни перемены, однако присутствовала и другая – нелепая, тягостная; так уж устроен наш непостижимый мир. Когда удивление, неверие и радость Джо прошли, она со свойственной человеку неблагодарностью стала тяготиться славой и тосковать по утраченной свободе. Внезапно и она сама, и вся ее жизнь, прошлое и будущее очутились во власти восторженных поклонников. Незнакомцы жаждали посмотреть на нее, порасспрашивать, пораздавать советы, упреждения и поздравления и сводили с ума своим доброжелательным, но весьма утомительным вниманием. Если она отказывалась раскрыть свое сердце, ее ждали упреки; если не хотела жертвовать на благотворительность, удовлетворять чужие нужды и сочувствовать каждой неурядице на белом свете, ее звали жестокосердной, самолюбивой и заносчивой; если не могла ответить на кипы посланий от преданных читателей, ее обвиняли в неисполнении писательских обязанностей, а если предпочитала домашнее уединение пьедесталу, на который ее против воли пытались водрузить, слышала неприкрытые упреки в сторону «чванства известных литераторов».

Ради детей Джо выбивалась из сил, ибо писала в первую очередь для них, и своим упорным трудом старалась исполнить жадное требование: «Еще рассказов! Еще, сейчас же!» Домашние возмущались, когда работа начала отнимать у них Джо и подрывать ее здоровье, и все же на какое-то время она с готовностью возложила себя на алтарь юношеской литературы – в конце концов, она была в долгу у маленьких друзей, что принесли ей славу после двадцати лет стараний.

Однако со временем терпение иссякло, и Джо, устав быть львицей, превратилась в настоящую медведицу, вернулась в свою берлогу и, грозно рыча, отказывалась покидать убежище. Домашние только забавлялись и мало сочувствовали ее невзгодам, зато для Джо обретенная известность стала худшей передрягой в жизни: свободу она ценила превыше всего, а теперь неуклонно теряла ее. Жизнь под пристальными взглядами быстро утрачивает свою прелесть, Джо была слишком немолода, слишком устала и занята, чтобы ей радоваться. Она считала, что оправдала все разумные ожидания, когда ее автографы, биографии и автобиографические наброски разошлись по стране; когда художники нарисовали ее дом во всевозможных видах, а репортеры – сфотографировали ее саму в виде крайне угрюмом (а иного в эти трудные времена у нее и не бывало); когда лавина восторженных школьников-пансионеров разорила ее владения в поисках трофеев, а нескончаемый поток доброжелательных паломников стер ступени ее лестницы своими благоговейными стопами; когда слуги, не выдержав бесконечного трезвона дверного колокольчика, начали увольняться через неделю; когда мужу пришлось охранять ее за столом, а мальчикам – прикрывать ее бегство через окно, если любопытные гости врывались в самую неподходящую минуту.

Наверное, краткое описание одного дня лучше объяснит положение дел, оправдает нелюдимость бедной женщины и даст намек злодеям-биографам, наводнившим в последнее время страну, – ибо история эта совершенно правдива.

– Надо принять закон, который защищал бы несчастных писателей, – заявила миссис Джо однажды утром после приезда Эмиля; почтальон принес ей необычайно огромную кипу самых разных писем. – Для меня это куда важнее международных авторских прав, ибо время – деньги, покой – здоровье, а я теряю и то и другое, а вместе с ними – уважение к себе подобным и все сильнее жажду сбежать в дикий лес, раз уж нет мне покоя в свободолюбивой Америке.

– Охотники за львами страшны в своих происках. Поменять бы вас местами – поняли бы, как докучливы, когда «берут на себя смелость нанести визит, дабы выразить восхищение вашими замечательными произведениями», – процитировал Тед и поклонился родительнице, которая хмуро разглядывала двенадцать просьб дать автограф.

– Одно знаю точно, – решительно заявила миссис Джо, – на такие письма я отвечать не собираюсь. Я этому мальчику уже послала шесть штук, не меньше, – похоже, он ими торгует. А эта девочка пишет из пансиона – ответь ей, и все остальные тоже попросят автограф. Все они сначала извиняются за беспокойство – мне ведь наверняка постоянно докучают подобными просьбами, – а после все же рискуют спросить, потому что мне нравятся мальчики или потому что они любят все мои книги либо только одну… Эмерсон и Уиттьер[24] такое швыряют в корзину для бумаг, и пусть я всего лишь литературная нянька, которая кормит юношество нравоучительной кашкой, я последую их наглядному примеру, иначе не видать мне ни сна ни отдыха – только и буду утолять желания ненасытных детей, – заявила миссис Джо и со вздохом облегчения смела письма на пол.

– Я открою остальные, а ты пока завтракай спокойно, liebe Mutter[25], – предложил Роб, часто бравший на себя секретарские обязанности. – Вот письмо с юга. – Сломав внушительную печать, он принялся за чтение:

«Мадам!

Коль скоро Господь решил вознаградить вас за труды немалым богатством, я без колебаний попрошу вас о финансовой помощи в покупке нового потира[26] для нашей церкви. Уверена, к какой бы конфессии вы ни принадлежали, вы ответите согласием на подобную просьбу.

С уважением, миссис Э. Ю. Явьер».

– Отправь вежливый отказ, милый. Деньги, отложенные на помощь, уходят на одежду и еду беднякам, что приходят к моим воротам. Так я воздаю Господу за успех. Дальше, – попросила мать, с благодарностью оглядев свой счастливый дом.

– Литературно одаренный юноша восемнадцати лет предлагает тебе поместить свое имя на обложку его романа, а после первого издания твое имя уберут и заменят на его. Скажи, выгодное предложение? Подозреваю, ты откажешься, хотя и питаешь сентиментальную привязанность к юным писакам.

– Вот уж чему не бывать! Так и ответь, только помягче, и не давай прислать рукопись. У меня их уже семь, свои читать некогда. – Миссис Джо задумчиво выудила из горсти писем маленькое письмецо и открыла бережнее, чем прочие, – криво-косо начертанный адрес подсказывал, что написал его ребенок. – На это отвечу сама. Девочка заболела и хочет книжку… Будет книжка, но продолжения ко всем прочим книгам ради ее удовольствия сочинять не стану. Я так ни одного сюжета не доведу до конца, если возьмусь потакать всем прожорливым Оливерам Твистам, которым то и дело подавай добавки. Кто дальше, Робин?

– А вот это премиленькое. Слушай:

«Дорогая миссис Баэр!

Я сейчас вам скажу свое мнение о ваших книжках. Я их все много раз читал, они у вас первоклассные. Пожалуйста, пишите еще.

Преданный читатель,

Билли Бабкок».

– Вот это другое дело! Билли – разумный мальчик и стоящий критик, ведь сначала перечитал мои книги много раз, а уж потом выразил мнение. Ответа не просит, поэтому пошли ему благодарность и добрые пожелания.

– А вот дама-англичанка, мать семерых дочерей, хочет знать твои взгляды на образование. И спрашивает, какое поприще им выбрать, если старшей исполнилось двенадцать. Да уж, понимаю ее тревогу, – засмеялся Роб.

– Попробую ответить. Только дочерей у меня нет, поэтому от моего мнения мало будет проку, а возможно, я ее даже ошарашу, и все же совет таков: пусть бегают, играют и окрепнут как следует, а потом уж можно начинать разговоры о поприще. Они сами вскоре скажут, чего хотят, если им предоставить чуть-чуть свободы и не кроить всех по одной мерке.

– А вот джентльмен спрашивает, на какой девушке ему следует жениться и найдутся ли у тебя среди знакомых барышни, похожие на твоих героинь.

– Дай ему адрес Нэн, там и поглядим, – предложил Тед, сам тайком решивший так поступить, если получится.

– А тут женщина хочет, чтобы ты приняла ее дочь в свою семью и дала ей денег на несколько лет обучения искусству за рубежом. Соглашайся, мама, хоть потренируешься на девочке.

– Нет уж, спасибо, у меня другое призвание. А это что такое, все в кляксах? – спросила миссис Джо. Дабы скрасить эту докучливую обязанность, она пыталась по конверту понять, что кроется внутри. Оказалось, ей пришло стихотворение от безумного поклонника – безумного, судя по несвязному стилю.

К Д. М. Б.

Был бы я гелиотроп,

Я б сыграл в поэта,

Тебе дал бы аромат

Втайне от всего света.

Станом ты как стройный вяз,

Фебом озаренный,

Щеки твои – розы цвет

В океане темном.

Мудрость есть в твоих словах,

Слава их нетленна.

Очутясь на небесах,

Будь благословенна!

Уста мои похвалы расточают,

И все печали пропадают,

И в глуши лесной, и в толчее городской

Ты в душе всегда со мной.

Взгляни на лилии, они

Забот не знают искони.

Жемчужина, прелестный цветок,

Соломона печать.

Герань мира – Баэр Джозефина.

Джеймс.

Пока мальчики хохотали над этим душевным излиянием – иначе не назовешь, – их мать успела прочесть несколько писем: из недавно открывшихся журналов (они великодушно предлагали редактировать их статьи на безвозмездной основе); от безутешной барышни, что умоляла «дорогую миссис Баэр, пожалуйста-пожалуйста, переписать рассказ, чтобы все хорошо кончалось»; еще одно – от сердитого юноши, которому миссис Джо отказала в автографе (он мрачно грозил ей бедностью и забвением, если только не пришлет ему и его приятелям автографы, фотографии и истории из жизни); другое – от священника, который желал знать, к какой конфессии она принадлежит; последнее – от нерешительной барышни, которая не могла определиться между двумя кавалерами. Эти письма красноречиво объясняют, на что занятой женщине приходилось тратить время, и, надеюсь, теперь читатели не станут осуждать миссис Джо за пренебрежение к некоторым из них.

– Дело сделано. Вытру пока пыль, а потом возьмусь за работу. Я немного отстаю, а книжные серии не терпят промедления, поэтому всем говори, что меня нет дома, Мэри. Приди ко мне хоть королева Виктория собственной персоной – не приму!

Миссис Баэр швырнула салфетку на стол, будто приготовилась бороться с целым светом.

– Надеюсь, день твой пройдет плодотворно, дорогая, – отозвался ее супруг, тоже занятый своей внушительной корреспонденцией. – Пообедаю в колледже с профессором Плоком – он к нам сегодня заглянет. Молодежь поест в Парнасе, а ты посидишь в тишине.

Разгладив поцелуем встревоженные морщинки на ее лбу, этот замечательный человек удалился – карманы набиты книгами, в одной руке – зонт, в другой – мешочек с камнями для урока геологии.

– Будь у всех писательниц такие ангельские мужья, они жили бы дольше и писали больше. Хотя кто знает… Может, оно и к лучшему, а то слишком много мы стали писать. – Миссис Джо махнула мужу перьевой метелкой, а он галантно взметнул зонтик и пошел дальше.

Роб в тот час собирался в школу и до того походил на отца со своими книгами, сумкой, широкими плечами и серьезным видом, что мать невольно рассмеялась.

«Благослови Господь обоих моих профессоров – нет и не было на свете лучше людей!» – горячо сказала она про себя.

Эмиль уже вернулся в город к своему кораблю, а Тед околачивался в комнате, втайне мечтая раздобыть вожделенный адрес, опустошал сахарницу и болтал с «мамулей» – они превесело проводили время вдвоем. Миссис Джо всегда сама убиралась в гостиной, меняла воду в вазах и занималась другими мелочами, чтобы все выглядело красиво и опрятно. Намереваясь опустить штору, она вдруг увидела на лужайке художника, досадливо простонала и тотчас метнулась к заднему окну отряхнуть метелку.

В тот же миг звякнул дверной колокольчик, и на подъездной дорожке зашуршали колеса.

– Я пойду, пусть Мэри сама заведет гостей. – Тед пригладил волосы и направился в холл.

– Я никого не приму! Дай мне минутку, я сбегу наверх, – прошептала миссис Джо, готовясь улизнуть.

Не успела она сдвинуться с места, как в проходе появился мужчина с карточкой в руке. Тед встретил его испытующим взглядом, а мать тем временем юркнула за штору, пытаясь выгадать время.

– Я пишу статьи для «Субботнего сплетника» и первым делом решил заглянуть к миссис Баэр, – объяснил гость вкрадчивым тоном, свойственным его племени, а сам шарил по дому быстрым взглядом – опыт научил его не упускать ни мгновения, так как визиты редко отличались продолжительностью.

– Миссис Баэр не общается с репортерами, сэр.

– Прошу всего несколько минут. – Мужчина двинулся чуть дальше.

– Это невозможно, ее нет дома, – сказал Тедди: он краем глаза заметил, что бедная родительница выскользнула на улицу – судя по всему, через окно, как ей обычно приходилось делать в крайних случаях.

– Очень жаль. Я загляну еще раз. Это ее кабинет? Очаровательно! – Незваный гость метнулся вперед в надежде что-нибудь пронюхать, пусть даже ценой жизни.

– Нет. – Тедди вежливо, но решительно подтолкнул его обратно в холл, от души надеясь, что мать успела спрятаться за углом дома.

– Буду весьма благодарен, если вы сообщите возраст, место рождения, дату бракосочетания и количество детей миссис Баэр, – как ни в чем не бывало продолжил гость, споткнувшись о коврик у двери.

– Ей под шестьдесят, родом она из Тимбукту, сегодня как раз сорокалетняя годовщина ее свадьбы, и у нее одиннадцать дочерей. Еще чем-то помочь, сэр?

Честная физиономия Тедди настолько не вязалась с несуразным ответом, что репортер вынужденно признал поражение и со смехом удалился. Его тут же сменила дама в компании трех сияющих от счастья дочерей.

– Мы приехали из самого Ошкоша и никуда не уйдем, пока не увидим дорогую тетю Джо. Мои девочки души не чают в ее книгах, мечтали с ней повидаться. Понимаю, час пока ранний, но мы еще хотим увидеть Холмса, Лонгфелло[27] и прочих знаменитостей, поэтому первым делом помчались сюда. Вы ей доложите – приехала миссис Эрастус Кингсбери Пармали из Ошкоша. Ежели придется ждать, то ничего – мы пока оглядимся, а она пускай собирается, сколько надо.

Эта речь была протараторена столь быстро, что бедному Тедди оставалось лишь изумленно разглядывать пышнотелых юных дам, а те устремили на него шесть голубых глаз – с такой мольбой, что природная галантность принуждала его хотя бы к учтивому ответу.

– Миссис Баэр сегодня нет – если не ошибаюсь, только-только ушла. Но вы осмотрите дом и сад, если угодно, – пробормотал он, вынужденный отступить под напором этой четверки, восторженно разглядывающей все вокруг.

– О, благодарю вас! Очаровательное, славное местечко! Здесь она пишет, так ведь? А вот ее портрет, верно? Я так ее себе и представляла!

Под эти восклицания дамы остановились перед гравюрой, в точности изображавшей достопочтенную миссис Нортон[28] с пером в руке и вдохновением на лице, в диадеме и нитью жемчуга на шее.

С трудом сохраняя серьезную мину, Тедди показал на прескверный портрет миссис Джо, висевший за дверью, – он отменно забавлял хозяйку своей бездарностью, от которой не спасали даже любопытная игра света на кончике носа и щеки столь же красные, сколь кресло под натурщицей.

– Вот здесь запечатлели мою мать, правда не слишком удачно… – объявил Тедди и с удовольствием отметил, как девицы безуспешно стараются скрыть разочарование – до того печальна оказалась разница между идеалом и действительностью. Младшая, двенадцати лет, не удержалась и отвела глаза – всем знакомо чувство, когда наши кумиры оказываются простыми смертными.

– Я думала, ей лет шестнадцать, а волосы у нее заплетены в две косы. А теперь не хочу на нее смотреть. – Расстроенное честное дитя направилось к дверям в холл, оставив матушку извиняться, а сестер – уверять, что злосчастный портрет «просто чудесен, очень выразителен и поэтичен, особенно, знаете ли, лоб».

– Пойдемте, девочки, не то опоздаем. Оставьте альбомы, миссис Баэр вам пришлет их обратно, когда напишет в них какую-нибудь мудрую мысль. Премного вам благодарны. Выразите матушке наше почтение и сожаление, что не удалось свидеться.

Только миссис Эрастус Кингсбери Пармали закончила, как взгляд ее упал на женщину средних лет в большом клетчатом переднике и платке – она деловито вытирала пыль в дальней комнате, похожей на рабочий кабинет.

– Одним глазком поглядим на святилище, раз уж ее нет! – воскликнула неугомонная дама и решительно направилась по коридору вместе со своими птенчиками – Тедди даже не успел предупредить мать, окруженную со всех сторон: перед домом поджидал художник, за ним – репортер, который уходить не собирался, а в самом доме – эти дамы.

«Попалась! – подумал Тедди в комичном ужасе. – Чего толку изображать горничную, портрет-то они видели!»

Миссис Джо постаралась на славу и благодаря природному актерскому таланту могла бы и спастись, если бы не роковая картина. Миссис Пармали остановилась у стола и, не обратив внимания на пенковую трубку, мужские домашние туфли чуть поодаль и стопку писем, адресованных профессору Ф. Баэру, восхищенно всплеснула руками и воскликнула с чувством:

– Девочки, здесь она писала свои чудесные поучительные истории, так берущие за душу! Можно… Разрешите взять крохотный обрывок бумаги или старое перо, даже почтовая марка сгодится. На память об этой талантливой женщине!

– Извольте, мэм, – ответила служанка, покосившись мимоходом на юношу, чьи глаза выдавали неприкрытое веселье.

Старшая девочка это заметила и смекнула, что к чему, а быстрый взгляд на даму в переднике только подтвердил ее догадку.

– Ма, да это ж сама миссис Баэр! – прошептала она, потянув мать за рукав. – Точно говорю!

– Да ну? И правда! Вот славно вышло! – Дама ловко метнулась к несчастной писательнице, уже поспешившей к двери. – Не обращайте на нас внимания! Знаю, у вас уйма дел, позвольте только подержать вас за руку, а потом мы уйдем!

Признав поражение, миссис Джо развернулась и протянула длань, словно чайный поднос, покорно вытерпела горячее рукопожатие, а мать семейства предложила ей с прямо-таки угрожающим гостеприимством:

– Ежели заглянете к нам в Ошкош, ни минутки одна не останетесь – весь город вас на руках носить будет, вот до чего вас там любят!

Мысленно решив избегать столь восторженного местечка, Джо постаралась ответить как можно гостеприимнее, оставила подпись во всех альбомах, дала каждой по сувениру на память и подарила поцелуй на прощание, и четверка наконец ушла искать «Холмса, Лонгфелло и прочих знаменитостей» (Джо от души надеялась, что их нет дома).

– Бессовестный, что же ты не дал мне сбежать? А какую чепуху наплел тому мужчине! Надеюсь, нам простятся эти грехи. С другой стороны, без маленьких хитростей нам не выжить. Такой толпой на меня одну – это нечестно.

Миссис Джо повесила передник в шкаф в холле и вздохнула, сетуя на судьбу писателей.

– Опять идут! Беги, пока не поздно! Я их задержу! – воскликнул Тедди, оглянувшись через плечо на лестнице – он собирался в школу.

Миссис Джо пулей полетела наверх, заперла дверь и из своего укрытия спокойно взирала на учениц женского пансиона, сидящих на лужайке: в дом их не пустили, и теперь они радостно собирали цветы, делали прически, завтракали и без стеснения высказывались о доме и его обитателях, а затем ушли.

Последовало несколько часов тишины. Только миссис Джо приготовилась к долгим праведным трудам, как домой вернулся Роб и сообщил: в колледж решил наведаться Союз юных христиан, и двое-трое знакомых ей участников хотят заглянуть поздороваться лично.

– Ручаюсь, они не придут – дождь собирается, но отец сказал, что тебе лучше приготовиться. Мальчиков ты всегда соглашаешься принять, а для бедных девочек твое сердце закрыто, – упрекнул Роб, который уже слышал от брата об утренних посетителях.

– Мальчикам бурные восторги не свойственны, их еще можно терпеть. Помню, впустила компанию девиц, а одна упала мне на руки с возгласом: «Дорогая, обнимите меня!» Хотелось ее хорошенько встряхнуть. – Миссис Джо досадливо вытерла перо.

– Ну, в этом смысле мальчиков можешь не бояться, зато они потребуют автографов. – Роб положил перед матерью стопку бумаги – он был юношей гостеприимным и благожелательно относился к поклонникам матери.

– Девочек им не затмить. Помню, в одном колледже пришлось оставить сотни три автографов, после меня на столе лежала целая куча карточек и альбомчиков. Какая-то бессмысленная, докучливая мания!

И все-таки миссис Джо с десяток раз написала свое имя, переоделась в черное шелковое платье и со вздохом приготовилась к неизбежному визиту, хотя за работой тайком молила о дожде.

В ответ на ее мольбы хлынул ливень, и миссис Джо со спокойной душой взъерошила волосы, сняла манжеты и поспешно взялась за новую главу – в день она писала тридцать страниц и хотела успеть до вечера. Джози принесла цветов, чтобы поставить в вазы, и уже почти закончила, как вдруг у холма замаячило несколько зонтиков.

– Идут, тетушка! Дядя бежит по полю их встречать! – крикнула она с подножия лестницы.

– Последи пока за ними и скажи мне, как войдут во двор. Я мигом приведу себя в порядок и спущусь, – ответила миссис Джо, отчаянно водя пером по бумаге, ибо книжные серии никого не ждут, даже Союза юных христиан в полном сборе.

– Их не двое-трое. Полдесятка, не меньше, – предупредила сестра Энн, стоя у двери в холл.

– Нет! Скорее десяток, тетушка, поглядите сами – идут! Что же делать? – Джози упала духом при мысли о такой страшной толпе.

– Матерь Божия, да их тут сотни! Сбегай поставь таз у черного хода, чтобы вода с их зонтиков не капала. Пусть оставят их и пройдут в холл, а шляпы положат на стол – на вешалку все не поместятся. Коврики стелить поздно… Бедные мои ковры! – Миссис Джо спустилась встречать нашествие, а Джози со служанками метались по дому, переполошенные мыслью о множестве грязных башмаков.

Череда зонтов тем временем все приближалась, а под ними топали по лужам ноги и виднелись румяные лица, ибо юные джентльмены прекрасно проводили время в городе и никакой дождь им не мешал. Профессор Баэр встретил гостей у ворот приветственной речью, а миссис Джо, растроганная замурзанным видом юношей, вышла на порог и подозвала их кивком головы. Те оставили хозяина дома ораторствовать под дождем и поспешили наверх – веселые, разгоряченные нетерпением, со шляпами в руках, – они долго провозились с зонтами, ибо получили приказ сложить оружие.

Топ-топ-топ – и семьдесят пять пар сапог прошли по холлу, и вскоре вода с семидесяти пяти зонтиков преспокойно капала в гостеприимный таз, пока их владельцы толпились на первом этаже, а хозяйка безропотно пожала семьдесят пять рук, хотя некоторые оказались мокрыми, некоторые – горячими и почти на всех остались следы веселой прогулки. Один увлеченный юноша размахивал черепашкой, здороваясь с миссис Джо, другой принес с собой палочки, собранные в разных достопримечательных местах, и все молили о сувенире на память о Пламфилде. На столе необъяснимым образом появилась стопка карточек с просьбами об автографе, и миссис Джо, невзирая на утреннюю клятву, подписала их все, пока муж показывал мальчикам дом.

Джози скрылась в дальней гостиной, но и там ее застигли любопытные гости – один даже смертельно ее обидел невинным вопросом, не она ли, случайно, миссис Баэр. Прием длился недолго, и закончилось все лучше, чем начиналось, ибо дождь прекратился и прекрасная радуга воссияла над милыми юношами, когда они выстроились на лужайке и посвятили миссис Джо прощальную песню. Благой знак – радостная цветная дуга над юными головами – всем будто говорил: сами небеса улыбаются их дружному единству, и даже над грязной землей и хмурыми тучами все еще сияет милостивое солнце. С троекратным «ура!» гости ушли, оставив доброе воспоминание о своем визите, и семейство опустошило таз, наполовину полный воды, и взялось лопатками счищать с ковров грязь.

– Славные, честные, трудолюбивые мальчики – на них совсем не жалко полчаса, но пора заканчивать работу, так что до вечера никого ко мне не пускайте, – попросила миссис Джо, предоставив Мэри запереть дом: отец семейства и сыновья ушли с гостями, а Джози убежала домой – рассказать матери, как весело было у тети Джо.

На час воцарился мир, потом снова звякнул колокольчик.

– Одна чудна́я дама спрашивает, можно ли поймать кузнечика в саду, – хихикая, сообщила Мэри.

– Что-что?! – Миссис Джо от удивления уронила перо и оставила кляксу: случалось ей слышать странные просьбы, но такие – никогда!

– Кузнечика, мэм. Я сказала, что вы заняты, и спросила, чего она хочет, а она мне: «У меня уже несколько кузнечиков из сада разных знаменитостей, хочу и пламфилдского забрать в коллекцию». В жизни не слыхала подобного! – Мэри снова хихикнула.

– Пусть хоть всех забирает. Мне только радость от них избавиться, вечно они прыгают на лицо и платье, – рассмеялась миссис Джо.

Мэри ушла, но почти сразу вернулась, с трудом выдавливая слова от смеха:

– Передает благодарность, мэм, а еще просит старое платье или пару чулок – говорит, плетет коврик. Сказала, уже взяла у Эмерсона жилетку, брюки у мистера Холмса и платье у миссис Стоу[29]. Похоже, не в своем уме!

– Отдай мою старую красную шаль, и я буду блистать среди великих. Охотники на львов все сумасброды, но эта, судя по всему, безобидная сумасшедшая – времени у меня не отнимает, да еще смешит. – Миссис Джо, прежде чем вернуться к работе, бросила взгляд в окно: там высокая тощая дама в потрепанном черном платье прыгала по лужайке в надежде поймать юркое насекомое.

До заката миссис Джо никто не тревожил, а затем Мэри снова заглянула в кабинет и сообщила, что к миссис Баэр посетитель и уходить он не собирается.

– Как знает. Я не спущусь, и все тут. День выдался тяжелый, больше отвлекаться не стану, – отрезала замученная писательница, которую прервали аккурат посреди работы над концовкой.

– Я так и сказала, мэм, а ему хоть бы что. Наверное, тоже умалишенный. По правде говоря, побаиваюсь я его – такой он большой, весь черный, ничем его не проймешь, хотя собой недурен, – признала Мэри с лукавой улыбкой – судя по всему, незнакомец пришелся ей по душе, несмотря на дерзость.

– Весь день пошел прахом, я за эти полчаса должна закончить. Скажи, пусть уходит, – ожесточенно велела миссис Джо.

Мэри сошла вниз, а хозяйка поневоле прислушалась и уловила сначала гул голосов, потом вскрик Мэри; памятуя о повадках репортеров и о том, какая у нее симпатичная и робкая служанка, миссис Баэр отбросила перо и поспешила на помощь. С царственным видом спускаясь по ступеням, она остановилась и увидела внизу разбойничьего вида незваного гостя, который пытался штурмом взять лестницу, а Мэри храбро преграждала ему путь.

– Кто смеет настаивать, хотя я отказала в визите? – грозно спросила миссис Джо.

– Вот уж не знаю, мэм! Имени назвать не хочет, говорит только, что вы расстроитесь, если его не увидите. – Мэри покинула свой пост, красная от возмущения.

– Расстроитесь ведь? – спросил незнакомец и поднял карие со смешинкой глаза; в его длинной бороде сверкнула улыбка, и он без малейшего страха с распростертыми объятиями двинулся к разгневанной хозяйке.

Миссис Джо присмотрелась повнимательнее, ибо его голос отозвался в памяти, а после окончательно удивила Мэри – крепко обняла разбойника обеими руками и радостно воскликнула:

– Мальчик мой дорогой, откуда приехал?

– Из Калифорнии – специально вас увидеть, миссис Баэр. Ну как, расстроитесь, если уйду? – спросил Дэн и сердечно поцеловал Джо.

– Чуть не выгнала тебя из дому, а сама целый год мечтала с тобой повидаться! – засмеялась та и спустилась, чтобы хорошенько обо всем поговорить со своим юным путешественником – а того, видимо, эта шутка здорово посмешила.

Глава четвертая. Дэн

Миссис Джо частенько думала, что в роду Дэна без индейской крови не обошлось, и не только из-за его любви к дикой привольной жизни, а еще из-за внешности – теперь, когда он вырос, это проявилось даже ярче. К двадцати пяти годам юноша вытянулся, руки и ноги у него стали крепкие, жилистые, лицо загорело, черты заострились, в остром взгляде читалась жажда жизни; грубоватый и решительный Дэн был скор на слова и расправу, в глазах горели прежний огонь и настороженность, а во всем облике отражались задор и удаль, которые радовали тех, кто знал, сколько радостей и опасностей таила в себе его полная приключений жизнь. Выглядел он замечательно, когда сел поговорить с «матушкой Баэр», крепко сжав ее руку в своей загорелой руке.

– Чтоб я забыл старых друзей? – с нежностью спросил он. – Да и как забыть родной дом – другого у меня и не было! Так спешил поделиться новостями, даже не успел привести себя в порядок – а знал ведь, что вы меня примете скорее за дикого буйвола, чем за человека. – Дэн тряхнул непослушной копной черных волос, дернул себя за бороду и хохотнул так, что в комнате зазвенело.

– Мне нравится – всегда любила эдаких бандитов, а ты с виду как раз таков. Мэри у нас новенькая, ее твой вид и повадки напугали. Джози тебя не узна́ет, зато Тедди всегда разглядит своего Дэнни, пусть даже с длинной бородой и косматой гривой. Они скоро зайдут поздороваться, а пока расскажи о себе. Боже мой, Дэн! Ты ведь уже два года не заглядывал! У тебя все хорошо? – Миссис Джо с материнским вниманием выслушала его рассказ о жизни в Калифорнии и неожиданном успехе в одном маленьком предприятии.

– Лучше некуда! Хотя деньги меня не заботят, сами знаете. На жизнь бы хватало, и довольно – проще зарабатывать по ходу дела, а не трястись над накоплениями. Приятно что-то заслужить и потратить, вот в чем дело. Откладывать незачем – до старости все равно не доживу, не таковский я, – объявил Дэн с таким видом, точно его небольшое состояние было ему в тягость.

– Если женишься и осядешь на одном месте, а я на это надеюсь, то накопления не повредят, сынок! Будь благоразумен, вложи деньги в надежное дело и не растрачивай – на долю всякого выпадают черные дни, а с твоим характером сложно от кого-то зависеть, – мудро посоветовала миссис Джо, хотя ей и приятно было видеть, что жажда наживы еще не коснулась ее удачливого мальчика.

Дэн покачал головой и огляделся, точно ему уже стало тесно в четырех стенах и захотелось на волю.

– Кто же выйдет за такого перекати-поле? Женщины любят надежных, а это не обо мне.

– Милый, девочкой я сама любила искателей приключений вроде тебя. Нам, женщинам, всегда по душе отвага, воля и романтика. Не падай духом – когда-нибудь и ты бросишь якорь, с радостью уменьшишь количество своих странствий и будешь снабжать домашних ценным грузом.

– А что скажете, если однажды приведу домой индейскую скво[30]? – Озорная искорка блеснула во взгляде, обращенном к изящному бюсту Галатеи, что белел в углу.

– Встречу ее от всей души, лишь бы женщина была достойная. А что, есть такая возможность? – Миссис Джо воззрилась на него с любопытством, свойственным всем дамам-литераторам, когда дело касается сердечных дел.

– Пока нет, слава богу. Я слишком занят, некогда «волочиться», как говорит Тед. Кстати, как он? – ловко сменил тему Дэн – довольно было с него откровений.

Миссис Джо времени зря не теряла и начала в красках расписывать таланты и добродетели сыновей, пока они не ворвались в комнату и не бросились на Дэна, точно два медвежонка; радость от встречи они выражали в дружеской потасовке – естественно, оба проиграли, ибо умелый охотник быстро их усмирил. Потом вошел профессор, и языки заработали без удержу. Мэри зажгла свет, а кухарка все силы вложила в необычайно вкусный ужин – чутье, видимо, подсказало, что гость пришел желанный.

После чая Дэн продолжил говорить, переходя из одной комнаты в другую, и временами выходил в холл подышать свежим воздухом – похоже, его легкие нуждались в нем сильнее, чем легкие светских людей. В очередную такую экскурсию вниз он увидел в сумраке двери светлый силуэт и остановился разглядеть его получше. Бесс тоже остановилась, не узнав старого друга; она и не подозревала, как хороша – высокая, стройная фигурка в полутьме летнего вечера, с сияющим нимбом золотых волос и в белой шали, кончики которой развевались, как крылья, под порывом прохладного ветерка.

– Это ты, Дэн? – спросила она и с приветливой улыбкой протянула ему руку.

– Он самый; а я тебя и не узнал, Принцесса! Подумал, мне явился ангел. – Дэн посмотрел на нее с непривычной нежностью и удивлением.

– Я очень выросла, а ты за два года изменился до неузнаваемости. – Бесс с девичьим любопытством присмотрелась к его необычному облику, столь разительно непохожему на окружающих ее нарядно одетых людей.

Не успел он сказать и слова, как ворвалась Джози и, позабыв о новоприобретенном достоинстве юной барышни, позволила Дэну подхватить себя и расцеловать, как маленькую. Только опустив ее обратно на пол, он заметил, что и она переменилась, и воскликнул с комичным отчаянием:

– Вон оно как! И ты растешь! С кем же мне играть, раз малышей не осталось? Тед вытянулся, что твой бобовый стебель, Бесс превратилась в юную леди, и даже ты, горчичное мое семечко, носишь длинные юбки и напускаешь на себя важный вид!

Девочки рассмеялись, а Джози покраснела, глядя на рослого гостя, – она и правда поступила по-ребячески. Кузины премило оттеняли друг друга: одна красой напоминала лилию, вторая – дикую розочку. Дэн довольно кивнул, оглядывая их, – в своих скитаниях он повидал немало красавиц и радовался, что старые подруги так дивно расцвели.

– Эй! Дэн – общий! – крикнула миссис Джо. – Ведите его обратно, да глаз не спускайте, а то опять исчезнет года на два!

Дэн вернулся в гостиную в компании милых стражниц, а по дороге получил нагоняй от Джози – она ругалась, что он первым из мальчиков стал походить на мужчину.

– Эмиль старше тебя, а до сих пор мальчишка, пляшет джигу и поет матросские песенки, прямо как раньше. А тебе с виду лет тридцать – такой ты большой и смуглый, точно злодей из пьесы. Кстати, это мысль! Ты вылитый Арбак из «Последних дней Помпеи»[31]. Мы как раз хотим ее разыграть – и лев будет, и гладиаторы, и извержение. Тому с Тедом поручили сыпать пепел и катать бочки с камнями. На роль египтянина нужен кто-нибудь смуглый, а тебе очень пойдут красные с белым одеяния. Правда, тетя Джо?

От этого словесного потока Дэн зажал уши руками, и не успела миссис Баэр ответить увлеченной племяннице, как вошли Лоренсы в сопровождении Мэг и ее домашних; вскоре за ними последовали Том с Нэн, и все внимали приключениям Дэна – рассказывал он кратко, но увлекательно, судя по интересу, удивлению, веселью и предвкушению на лицах окружающих его слушателей. Мальчики загорелись тотчас же поехать в Калифорнию и разбогатеть, девочки с нетерпением ждали диковинных вещиц, привезенных из разных уголков света, а взрослые от души радовались усердию бывшего сорвиголовы и предсказывали ему большое будущее.

– Уверен, ты захочешь еще попытать удачи, и, надеюсь, тебе повезет. Но спекуляция – опасная игра, можно потерять все разом, – предупредил мистер Лори, которому захватывающая история пришлась по душе так же, как мальчикам, – он и сам не отказался бы поскитаться по миру вместе с Дэном.

– С меня пока довольно, уж очень рисковая затея. Мне нравится кураж, только во всем нужна мера. Я подумываю заняться фермерством на западе. И ремесло сейчас прибыльное, и постоянная работа не помешает после стольких лет скитаний. Я открою дело, а вы посылайте ко мне всех паршивых овец, какие есть. Я уже пробовал разводить овец в Австралии и в паршивых знаю толк.

Всеобщий смех согнал серьезность с лица Дэна, а те, кто хорошо его знал, догадались: Сан-Франциско преподал ему суровый урок, и повторять ошибку он не намерен.

– Прекрасная идея, Дэн! – воскликнула миссис Джо: ее обнадежило, что он хочет осесть на одном месте и помогать другим. – Будем знать, где тебя найти, и не придется ехать через полмира. И Теда отправлю в гости. Ему пойдет это на пользу – он у нас неугомонная душа. А у тебя он выпустит пар и познакомится с полезным ремеслом, да и мы за него волноваться не будем.

– Я не прочь взяться за лопату с мотыгой, если придется, но рудник Эсперанса звучит поинтереснее, – ответил Тед, рассматривая образцы руды, которые Дэн преподнес профессору.

– Ты можешь основать новый город, а когда наберется побольше жителей, мы тоже туда переселимся. Тебе вскоре понадобится газета, а мне куда приятнее было бы заправлять собственным изданием и не пахать на других, как сейчас. – Деми загорелся при мысли о журналистском деле.

– Там можно и новый колледж построить. На западе люди дюжие и жадные до знаний, вдобавок умеют выбирать лучшее, – вставил юный душой мистер Марч, предвидя множество копий их процветающего учреждения по всему привольному западу.

– Дерзай, Дэн. Хорошая задумка, а мы тебе поможем. Я и сам не прочь вложиться в прерии и ковбоев, – поддержал мистер Лори, всегда готовый помочь мальчикам в их самостоятельных начинаниях – для таких у него находились и доброе слово, и монета в широко открытом кошельке.

– Деньги для человека вроде балласта, а вложиться в землю – все равно что бросить якорь, пусть и на время. Посмотрим, как пойдет, но сперва я хотел посоветоваться с вами. Не знаю, смогу ли этим заниматься много лет, а с другой стороны, ежели надоест – всегда можно сорваться с места, – рассудил Дэн. Его приятно тронуло искреннее участие близких.

– Не понравится тебе, точно знаю. Когда перед тобой открыт весь мир, на какой-то глупой ферме будет скучно до зевоты, – заметила Джози: она предпочитала романтику бродячей жизни, от которой ей доставались захватывающие истории да хорошенькие сувениры.

– А искусством там занимаются? – спросила Бесс, мысленно представляя набросок Дэна – нарисовать бы его вот так, пока он разговаривает, чуть повернувшись к свету…

– Вдоволь природы, милая моя, а это еще лучше. Натурщиками тебе станут животные, а пейзажи перед тобой предстанут такие, каких не увидишь в Европе. Там даже банальная тыква исполинских размеров. С такой можно и Золушку сыграть, Джози, когда откроешь свой театр в Дансвилле, – уверял мистер Лори, опасаясь, как бы не сорвались его смелые планы.

Любительница сцены тотчас загорелась этой идеей, а когда ей посулили все трагические роли на не существующей пока сцене, она увлеклась еще больше и умоляла Дэна поскорее приступить к своей задумке. Бесс, в свою очередь, согласилась, что писать с натуры ей будет полезно, а виды дикой природы отточат ее вкус – в конце концов, избыток красоты и изящества грозит приторностью.

– Я в новом городе займусь медициной, – выступила Нэн, всегда готовая к смелым начинаниям. – Когда ты все подготовишь хорошенько, я как раз наберусь опыта – а в тех краях города растут быстро.

– Дэн не пустит туда женщин моложе сорока. Он таких не любит, особенно совсем юных и красивых, – вмешался Том, пылая ревностью: он заметил во взгляде Дэна восхищение Нэн.

– Меня это не коснется, врачи – исключение из правил. Болезни в Дансвилле вряд ли разгуляются: все будут вести здоровый образ жизни, и переедут туда только молодые и сильные. Зато не избежать травм – там ведь и дикий скот, и скачки, и потасовки с индейцами, и другие опасности запада. Это как раз по мне. Побольше бы переломов – хирургия весьма интересное дело, а здесь таких случаев мало… – размечталась Нэн, сгорая от нетерпения.

– Тебя я возьму, доктор, будешь примером успехов и достижений жителей восточных штатов. Учись как следует, и я пришлю за тобой, когда подберу жилье. Ради тебя сниму скальп с пары-тройки краснокожих и поколочу хорошенько с десяток ковбоев, и тренируйся себе, – одобрительно рассмеялся Дэн, которому пришлись по душе задор и крепкое сложение Нэн, выгодно отличавшие ее среди других девушек.

– Спасибо, приеду. Позволишь пощупать руку? Какие бицепсы! Вот, мальчики, поглядите, что такое настоящие мышцы! – Нэн прочитала небольшую лекцию, используя мускулистую руку Дэна как анатомическую модель.

Том улизнул в альков и, глядя на звезды, яростно взмахивал правой рукой, словно хотел кого-то свалить наземь.

– А Тома сделаем могильщиком, будет хоронить невезучих пациентов Нэн. Поглядите, уже тренирует скорбную мину. Не забудь о нем, – сказал Тед, привлекая внимание Дэна к страдальцу в углу.

Но Том не умел подолгу дуться и вскоре вернулся из короткого изгнания с веселым предложением:

– А давайте попросим, чтоб всех больных желтухой, оспой и холерой отправляли в Дансвилл – и Нэн улыбнется счастье, и ошибок ее никто не заметит, такой будет наплыв иммигрантов и каторжников.

– Я бы тебе советовал основать поселение близ Джексонвилля или похожего города, чтобы общаться с культурными людьми. Там есть клуб почитателей Платона и в целом большой интерес к философии. Приезжих с востока встречают радушно, и новые начинания расцветают на доброжелательной почве, – заметил мистер Марч, ненавязчиво вступая в разговор: он сидел среди старших и с удовольствием наблюдал за всеобщим оживлением.

Мысль, что Дэн будет изучать Платона, всех рассмешила; впрочем, кроме озорного Теда, никто не рискнул улыбнуться, а сам молодой человек поспешно принялся объяснять другую задумку, родившуюся в его неугомонной голове.

– Не знаю, выгорит с фермерством или нет, да и очень меня тянет к индейцам из Монтаны. Мирное племя, только без помощи им не обойтись – уже несколько сотен умерло от голода, потому что им никак не заполучить свою землю. В соседнем племени Сиу тридцать тысяч бойцов, вот правительство их и боится, все им дозволяет, чего не захотят. Черт бы их побрал! – Дэн осекся, когда не сдержал бранного слова, но глаза его гневно сверкнули, и он тотчас продолжил:

– А пусть и так, извиняться не стану. Будь у меня хоть немного денег, пока я там оставался, все до последнего пенни отдал бы этим бедолагам – их ведь всюду обманули, а они все ждут, хотя их и прогнали с собственной земли в какую-то глушь, где ничего не растет. Им бы честных представителей в суде, а я как раз мог бы помочь. Наречие их знаю, и сами они мне нравятся. Припасено у меня несколько тысяч – не очень-то благородно с моей стороны их потратить на себя, согласны?

Раскрасневшийся Дэн обвел друзей горящим взором – он выглядел настоящим мужчиной, настойчивым и смелым, и пробудил во всех трепет сочувствия, которое нередко сплачивает сердца людей жалостью к обделенным.

– Да-да! – горячо воскликнула миссис Джо, которую чужие несчастья трогали сильнее удач.

– Да-да! – эхом вторил ей Тед и захлопал, словно на спектакле. – И меня возьми в помощники. Не терпится попасть к этим замечательным людям и начать охоту.

– Давайте сначала послушаем о них, а потом рассудим благоразумно, – предложил мистер Лори, про себя уже решивший заселить еще не купленные земли индейцами из Монтаны и больше жертвовать сообществам, которые отправляли миссионеров к этим несправедливо обделенным людям.

Дэн тотчас пустился в рассказы об увиденном среди индейцев дакота и других племен северо-запада, об их несчастьях, терпении и храбрости; он говорил с таким участием, точно они были ему братьями.

– Они прозвали меня Дэн Огненная Туча, потому что никогда не видели ружья лучше моего. А преданнее друга, чем Черный Ястреб, в мире не найти – он не раз спасал мне жизнь и научил меня своим премудростям – пригодятся, если захочу вернуться. Их племя в беде, а я хотел бы отплатить им за доброту.

Рассказ всех увлек, и о Дансвилле позабыли. Только осмотрительный мистер Баэр заметил, что одного честного представителя в суде маловато и, хотя намерения у Дэна самые благородные, разумнее будет хорошенько обдумать этот вопрос, заручиться поддержкой нужных людей и осмотреть эти земли, прежде чем принимать решение.

– Так и сделаю. Съезжу в Канзас и прикину, чего ждать. Я познакомился во Фриско[32] с одним человеком, который побывал в тех краях, – говорит, дело стоящее. Только вот за что ни возьмись, везде уйма дел… Боюсь не успеть, вот в чем беда. Иногда жалею, что появились деньги, – признался Дэн, озабоченно хмурясь: такое нередко случается с добрыми душами, которые жаждут поучаствовать в благородном деле помощи обездоленным.

– Оставь деньги у меня, пока не примешь решения. Ты горячая голова, еще отдашь первому встречному попрошайке. Я их положу под проценты и сниму, когда решишься сделать вклад, хорошо? – предложил мистер Лори, наученный опытом бурных деньков юности.

– Благодарю, сэр, я только рад от них избавиться. Придержите, пока я не попрошу их обратно, а если со мной что случится, сберегите для какого-нибудь сорванца, вроде меня в детстве. Вот мое завещание, а вы все мне свидетели. Теперь на душе спокойнее.

Отдав кушак со своим небольшим состоянием, Дэн расправил плечи, словно с них свалился тяжкий груз.

Никто и вообразить не мог, сколько всего произойдет, прежде чем Дэн вернется за своими деньгами, и как близок был его поступок к последнему волеизъявлению в завещании. Пока мистер Лори рассказывал, куда бы их вложил, раздался веселый голос:

– Пегги чудо как мила,

Йо-хо-хо, йо-хо-хо!

Джеку пива налила,

Йо-хо-хо, йо-хо-хо!

В море Джек, шумит волна,

Йо-хо-хо, йо-хо-хо!

Девушка ему верна!

Йо-хо-хо, йо-хо-хо!

Эмиль всегда так объявлял о своем появлении – в следующий миг он вошел в гостиную вместе с Натом, который весь день давал уроки в городе. Приятно было поглядеть, как радостно просиял Нат, когда друг едва не оторвал ему руку крепким пожатием, а еще приятнее – видеть, что Дэн помнит все, чем обязан Нату, и по-своему неуклюже пытается отплатить ему за добро; ну а приятнее всего – слушать, как два путешественника обмениваются впечатлениями и без умолку плетут нить повествования, завораживая своими историями сухопутных крыс и домоседов.

С появлением новых гостей веселой молодежи стало тесно в доме; они перебрались на веранду и расселись на ступенях крыльца, как стая ночных пташек. Мистер Марч и профессор вернулись в кабинет, Мэг и Эми пошли на кухню проверить, как обстоят дела с угощением из пирожных и фруктов, а миссис Джо и мистер Лори сели у высокого окна и слушали разговор молодежи.

– Вот они, лучшие плоды наших трудов! – Миссис Джо показала на говорящих. – Остальные либо умерли, либо разбрелись по свету, а эти семь мальчиков и четыре девочки – моя гордость и утешение. Если считать Элис Хит, получится дюжина, и меня больше всего волнует, как получше устроить эту дюжину в жизни.

– Если учесть, какие они все разные, из каких семей пришли и какое воспитание получили дома, то мы неплохо справились, – трезво рассудил мистер Лори, устремив взгляд на светлую голову среди брюнетов и шатенов, ибо луна освещала всех одинаково.

– Девочки меня не тревожат, за ними присматривает Мэг – она такая мудрая, терпеливая и добрая, что бояться нечего, а вот с мальчиками каждый год все больше забот, и с каждым отъездом они все сильнее от меня отдаляются, – вздохнула миссис Джо. – Рано или поздно они возмужают, а нас связывает вместе лишь тонкая ниточка, которая вот-вот порвется, как уже случилось с Джеком и Недом. Долли и Джорджу еще нравится приезжать в гости, они ко мне прислушиваются, а Франц – слишком преданная душа, чтобы забросить близких. А вот эти трое, которые вот-вот опять уйдут в большой мир, – о них я волнуюсь. Надеюсь, доброе сердце не даст Эмилю пропасть, и «добрый ангел-хранитель, взирая с небес, сбережет среди бурь моряка». Нат впервые покидает родное гнездо, а он слаб духом, как бы ты ни старался на него повлиять, да и Дэна так и не удалось обуздать. Боюсь, ему предстоит горький урок.

– Он хороший парень, Джо, и я почти жалею об этой его фермерской задумке. Если добавить немного лоска, то он стал бы настоящим джентльменом, а если оставить его в нашем обществе, кто знает… – Мистер Лори наклонился над миссис Баэр, прямо как в далекие времена, когда они задумывали очередную проказу.

– Опасно это, Тедди. Труд и привольная жизнь сделают из него достойного человека, а это куда лучше светского лоска и соблазнов города. Такова уж природа Дэна, нам его не переделать, можно только направить в нужную сторону и надеяться. Не погасли еще в нем опасные искорки – за ними надобно следить, иначе пойдет по кривой дорожке. Я это знаю наверняка; к счастью, любовь к нам послужит ему оберегом, и мы должны хранить с ним связь, пока он не возмужает или пока не свяжет с кем-то жизнь более крепкой нитью.

Миссис Джо говорила без утайки, ибо понимала Дэна лучше всех и видела: ее жеребенка не удалось еще объездить до конца, и страх в ее сердце боролся с надеждой – у таких натур судьба нелегкая, так уж сложилось. Она не сомневалась, что перед отъездом Дэн еще раскроет ей душу – тут она и обратится к нему с наставлением и участием, столь необходимыми в такую минуту. Поэтому она приготовилась терпеливо ждать и украдкой следила за своим подопечным – радовалась, как развились его хорошие задатки, и зорко подмечала раны, оставленные жизнью. Когда-то она жаждала, чтобы ее «смутьян» добился успеха, ведь остальные предрекали ему гибель, но со временем поняла: людей нельзя ваять, точно скульптуру, и решила довольствоваться надеждой, что ее маленький беспризорник вырастет в хорошего человека. Да и та надежда была смелой – очень уж непостоянным, порывистым уродился Дэн, в нем бушевали страсти и природное своеволие. Сдерживал его лишь один якорь – воспоминание о Пламфилде, страх разочаровать верных друзей да еще гордость, что сильнее нравственных ориентиров, – она не позволяла ему упасть в глазах товарищей, которые всегда питали к нему искреннюю любовь и восхищение.

– Не тревожься, старушка, Эмиль – из тех счастливцев, что неизменно выходят сухими из воды. Я пригляжу за Натом, а Дэн встал на правильный путь. Осмотрится в Канзасе и, если задумка с фермой его разочарует, пусть возвращается к своим краснокожим и творит добрые дела. Он словно создан для этого; надеюсь, Дэн сделает верный выбор. Борьба с угнетателями и дружба с угнетенными займут его беспокойный разум, такая жизнь ему подходит куда лучше овчарен и пшеничных полей.

– И я надеюсь! Что у них там? – Миссис Джо подалась вперед, заслышав возгласы Теда и Джози.

– Мустанг! Настоящий, живой мустанг, на нем кататься можно! Дэн, ты молодчина! – радовался юноша.

– А у меня костюм индианки! Теперь я смогу сыграть Намиоку, если мальчики поставят «Метамору»![33] – добавила Джози, хлопая в ладоши.

– Буйволиная голова для Бесс! Матерь Божья, Дэн, зачем ты ей привез такую жуть? – удивилась Нэн.

– Подумал, что ей не помешает нарисовать что-нибудь крепкое, природное. Она ничего не добьется, если всю жизнь будет малевать слащавых богов да котят, – заявил непочтительный Дэн, вспоминая предыдущий свой приезд: Бесс тогда не могла решить, кого выбрать в качестве модели, голову Аполлона или своего персидского котенка.

– Спасибо, я попробую, а если не выйдет, повесим голову буйвола в холле, в напоминание о тебе, – добавила Бесс, оскорбленная таким пренебрежением в адрес своих идолов, но слишком хорошо воспитанная, чтобы выказать свое недовольство – разве только голосом, сладким и холодным, точно мороженое.

– Наверное, ты не захочешь со всеми поглядеть на наше новое поселение? Чересчур неказистое для тебя место? – спросил Дэн, пытаясь вернуться к почтительному тону, каким обращались когда-то мальчики к своей Принцессе.

– Я на несколько лет уезжаю учиться в Рим. Там собраны красота и искусство всего мира, жизни не хватит налюбоваться.

– Да Рим – ветхая гробница в сравнении с Садом богов в Колорадо или моими любимыми Скалистыми горами! Искусство меня ничуть не волнует, мне природы вполне достаточно, а тебе я покажу такие уголки, что старые мастера на месте бы подскочили. Приезжай! Джози будет ездить верхом, а ты – рисовать лошадей. Если тебя и сотня диких лошадок не впечатлит, я сдаюсь! – горячился Дэн, которому искренняя увлеченность заменяла красноречие.

– Как-нибудь приеду с папой и посмотрю, сравнится ли твой табун с лошадьми из собора святого Марка или с Капитолийского холма. Не принижай моих богов, а я постараюсь уважить твоих, – попросила Бесс, в душу которой прокралось сомнение: быть может, стоило все-таки посмотреть запад, пусть он и не подарил миру ни Рафаэля, ни Микеланджело?..

– По рукам! Я считаю, человеку надо сначала поездить по родине, а потом уже срываться в заморские края – Новый Свет тоже достоин внимания, – объяснил Дэн, готовый зарыть топор войны.

– Есть у него хорошие стороны, но не так уж и много. В Англии вот женщины имеют право голоса, а мы – нет. Возмутительно, что Америка не подает миру пример! – воскликнула Нэн, которая во всем придерживалась прогрессивных взглядов и трепетно относилась к собственным правам, ведь ей не раз приходилось за них бороться.

– Ой, только не начинайте, прошу! Люди вечно спорят и ругаются по этому поводу и никогда к соглашению не приходят. Давайте проведем вечер тихо и мирно! – взмолилась Дейзи, ненавидящая споры столь же сильно, как любила их Нэн.

– В нашем новом городе сможешь голосовать сколько душе угодно, Нэн! Станешь мэром иль членом совета – да хоть все должности себе забирай. Устрою волю вольную, иначе жить там не смогу, – признался Дэн и со смехом добавил:

– Я смотрю, у миссис Прыг-скок и миссис Шекспир Смит по-прежнему ни в чем согласия нет.

– Если бы все друг с другом соглашались, мир бы стоял на месте. Дейзи – лапочка, но очень уж старомодная, вот я ее и подстегиваю, а следующей осенью она пойдет голосовать вместе со мной. Деми нас сопроводит, и мы воспользуемся своим правом – пусть пока и единственным.

– Значит, сопроводишь, Дьякон? – поинтересовался Дэн, упоминая старое прозвище, будто оно ему нравилось. – В Вайоминге такое отлично работает.

– С радостью. Мама с тетями каждый год ездят голосовать, а Дейзи пойдет со мной. Мы с ней по-прежнему неразлучны, я не брошу ее одну. – Деми приобнял сестру, которую теперь любил еще крепче.

Дэн поглядел на них с тоской, а про себя подумал: до чего приятно, когда есть на свете родной человек; он вспомнил все свои невзгоды, и одинокая юность показалась ему еще печальнее. Протяжный вздох Тома тотчас развеял грустные мысли.

– Всегда мечтал, чтоб у меня была сестра-близнец, – задумчиво сказал он. – Приятно, когда есть кому подставить плечо и утешить, раз другие девушки так жестокосердны…

Неразделенная любовь Тома была в семье расхожей шуткой, и его намек вызвал дружный смех, а еще громче все засмеялись, когда Нэн выхватила у него из рук пузырек рвотного снадобья и заявила с видом опытного врача:

– Так и знала, что ты за ужином переел омаров. Прими четыре таблетки, и несварение тотчас пройдет. Том вечно вздыхает и говорит глупости, когда переест.

– Вот и приму! Ничего слаще от тебя не дождешься. – Том мрачно захрустел лекарством.

– «Как удалить из памяти следы гнездящейся печали?»[34] – трагичным тоном процитировала Джози со своей жердочки на перилах.

– Поезжай со мной, Томми, я из тебя сделаю мужчину. Бросай свои пилюли и порошки, погляди немного на мир – мигом забудешь и о сердце, и о желудке, – предложил Дэн, у которого для всех хворей была одна панацея.

– Выходи со мной в море, Том. Хорошенький приступ морской болезни – и сразу вылечишься, а северо-восточный ветер сдует все печали. Иди к нам на борт хирургом – и работа несложная, и веселья вдоволь.

А ежели хмурится Нэнси твоя

И синюю форму не любит,

Тогда отправляйся, дружок, в новый порт,

Другая тебя приголубит, —

добавил Эмиль: у него на все печали и тревоги находилась нужная песенка, которой он щедро делился с друзьями.

– Я никогда не покину миссис Микобер[35], – перебил Тедди, фыркнув от смеха.

Том немедля сбросил его со ступенек в мокрую траву, а когда стычка подошла к концу, зазвенели чайные ложки, возвещая занятие поприятнее. В былые времена девочки угощали мальчиков, чтобы те не устроили беспорядок и ничего не попортили, теперь же юноши спешили обслужить барышень и дам, и эта маленькая перемена ясно показывала, что воцарились новые порядки. И надо сказать, весьма неплохие! Даже Джози спокойно сидела и ждала, когда Эмиль принесет ей ягод, и наслаждалась новой взрослой ролью, пока Тед не стащил кусочек ее пирожного и не получил крепкого шлепка по костяшкам – тут она о манерах позабыла. Как почетный гость, Дэн угощал одну только Бесс, которая в мирке Пламфилда все еще занимала особое положение. Том тщательно выбирал для Нэн лучшие лакомства, но его усилия пропали даром:

– Я в такой поздний час не ем и тебе не советую: кошмары будут сниться.

Покорно мирясь с голодными болями, Том передал свою тарелку Дейзи, а сам принялся жевать лепестки роз.

Когда обильное угощение наконец кончилось, кто-то предложил:

– А давайте споем!

И настал час песен. Нат играл на скрипке, Деми – на трубе, Дэн щипал струны старого банджо, Эмиль затянул печальную балладу о крушении «Резвой Бетси», а после все дружно запели старые песни.

– В старом Пламе сегодня веселье! – с улыбкой подмечали прохожие.

Когда все разошлись, Дэн задержался на веранде; теплый ветерок приносил аромат скошенной травы с лугов и благоухание цветов Парнаса, и Дэн мечтательно прислонился к перилам в свете луны – таким его и застала миссис Джо, когда пришла запереть дверь.

– Грезишь наяву, Дэн? – спросила она, гадая, не наступила ли подходящая минута для разговора. Вообразите, как она удивилась, когда вместо интересного признания или ласкового слова Дэн лишь повернулся к ней и бросил бесхитростно:

– Страсть покурить хочется.

Миссис Джо посмеялась над своими рухнувшими надеждами.

– Покури, только у себя, и дом не спали, – добродушно позволила она.

Видно, Дэн уловил разочарование на ее лице – а может, воспоминание о детской выходке с пожаром растрогало ему душу, – так или иначе, он наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Спокойной ночи, мама, – шепнул он.

И миссис Джо немного успокоилась.

Глава пятая. Каникулы

На следующее утро все радовались каникулам и долго сидели за завтраком, пока миссис Джо вдруг не воскликнула:

– Да здесь собака!

И правда, на пороге неподвижно стояла шотландская борзая, не сводившая с Дэна глаз.

– Здравствуй, старина! Надо было меня дождаться. Удрал потихоньку, так ведь? Сознавайся, прими наказание как мужчина!

Дэн пошел навстречу псу, а тот встал на задние лапы, чтобы заглянуть хозяину в лицо, и громко гавкнул – видно, отказывался сознаться в непослушании.

– Ладно уж, Дон никогда не врет. – Дэн обнял своего долговязого питомца и бросил взгляд в окно: к дому приближался мужчина, ведущий под уздцы лошадь.

– Я свои пожитки оставил на ночь в отеле – мало ли, вдруг не застал бы вас. Пойдемте, познакомитесь с Окту, моим мустангом. Красавица, а не кобылка! – Дэн ушел, и семейство тотчас последовало за ним, спеша приветствовать гостью.

Лошадка уже собиралась подняться по ступеням, до того ей не терпелось увидеть хозяина, а бедный вожатый безуспешно пытался ее удержать.

– Пусти ее, – попросил Дэн, – она умеет лазать не хуже кошки и прыгает, точно олень. Ну, девочка моя, поскачешь галопом?

Красавица забралась на ступеньки и довольно заржала, когда хозяин погладил ей нос и хлопнул по блестящему боку.

– От такой лошадки и я не отказался бы! – восхитился Тед, которому Дэн поручил заботиться об Окту в его отсутствие.

– А глаза какие умные! Вот-вот человеческим языком заговорит! – воскликнула миссис Джо.

– А она и говорит, по-своему конечно. И почти все понимает. Верно, подруга? – Дэн прижался щекой к лошадиной щеке, словно черная кобылка была ему родная сестра.

– А что значит Окту? – спросил Роб.

– Это значит Молния, самое подходящее для нее имя, сам поймешь. Черный Ястреб обменял ее на мое ружье, и мы вдвоем немало повидали. Она не раз спасала мне жизнь. Видишь шрам?

Дэн показал на маленький шрам, наполовину скрытый под длинной гривой, приобнял Окту за шею и начал рассказ:

– Мы с Черным Ястребом как-то раз охотились на буйволов, но не нашли ни единого; еда у нас кончилась, и мы забрались за добрую сотню миль от реки Ред-Дир, где разбили лагерь. Я уж думал, нам конец, но мой храбрый товарищ сказал: «Я покажу, как можно выжить, пока не отыщем стадо». Ночью мы устроили привал у маленького пруда, рядом не было ни души, ни одна птица не щебетала, а вокруг на целые мили раскинулись прерии. И как думаете мы поступили? – Дэн оглядел лица слушателей.

– Подкрепились червями, как австралийцы? – предположил Роб.

– Отварили травы или листья? – добавила миссис Джо.

– Набили живот глиной, как дикари в книгах? – высказался мистер Баэр.

– Убили одну лошадь! – воскликнул Тед, жаждавший кровавых подробностей.

– Нет, только пустили им кровь. Вот здесь, видите? Наполнили кружку, добавили листьев шалфея и воды, развели из веток костер и подогрели. Недурно вышло, и мы крепко уснули.

– А бедняжка Окту вряд ли. – Джози сочувственно погладила лошадку.

– Да она и не заметила. По словам Черного Ястреба, на лошадиной крови можно жить несколько дней, а они даже не почувствуют. Правда, наутро мы отыскали буйволов – я одного подстрелил, а голову вам привез, можете повесить на стену и распугать всех негодяев, ежели надумают ворваться в дом. Зверь-то свирепый, уж будьте уверены.

– А для чего этот ремень? – поинтересовался Тед, внимательно изучая индейское седло, повод, уздцы и кожаную петлю вокруг шеи, о которой он и спросил.

– За него мы держимся, когда нужно уклониться от врага, – лежим у лошади на боку, пока она скачет галопом, и стреляем из-под шеи. Давай покажу. – Дэн вскочил в седло, спустился с лестницы и погнал лошадь по лужайке: он то сидел у Окту на спине, то скрывался, повиснув на поводе и стремени, то спрыгивал и бежал наперегонки, а лошадь явно наслаждалась забавой; Дон тоже не отставал – пес был на седьмом небе от счастья, что уже не на привязи и рядом с друзьями.

Чудесное вышло зрелище – три свободные души, полные сил, ловкости и воли, на время превратили аккуратную лужайку в прерии, а зрителям после этого взгляда на иную жизнь собственная вдруг показалась скучной и блеклой.

– Да тут веселее, чем в цирке! – воскликнула миссис Джо, мечтая вновь стать маленькой девочкой и пустить эту прирученную молнию галопом. – Чувствую, Нэн поупражняется вправлять кости – Тед их все переломает, лишь бы перещеголять Дэна.

– Разок-другой упасть не страшно, а приятное поручение пойдет ему на пользу. Боюсь только, после скачек на таком Пегасе Дэн уже не возьмется за плуг, – ответил мистер Баэр, а вороная перескочила калитку, помчалась по дорожке и по первому же приказу остановилась, дрожа от восторга. Дэн спрыгнул на землю и огляделся в ожидании аплодисментов.

Он получил их сполна, хотя больше радовался за любимицу-лошадь, чем за себя. Тед выпрашивал, чтобы ему немедленно дали урок езды, и быстро освоился в необычном седле – Окту показалась мальчику кроткой, точно ягненок, и он поскакал в колледж хвастаться перед товарищами. Бесс торопливо спустилась с холма – она наблюдала за скачкой с высоты, – и вскоре все собрались на веранде, и Дэн «махом сдернул» покрывало с большого ящика, который срочная почта «сбросила» у двери – так он выразился.

Дэн обычно путешествовал налегке и предпочитал, чтобы пожитки умещались в потертый саквояж. Но теперь, обзаведясь кое-какими деньгами, он сделал маленькое исключение ради небольшой коллекции трофеев, добытых луком и копьем в подарок друзьям.

«Да нас моль поест!» – мысленно ужаснулась миссис Джо, когда из ящика достали лохматую голову, ковер из волчьей шкуры, преподнесенный хозяйке в дар, и такой же из медвежьей шкуры – профессору в кабинет – и вдобавок индейские костюмы, украшенные лисьими хвостами, – это уже для мальчиков.

Жарковатые подарки для июля, но приняли их с благодарностью. Тед и Джози не мешкая нарядились, усвоили боевой клич и, вооружившись томагавками, луком и стрелами, развлекали друзей маленькими битвами дома и в саду, покуда новизна впечатлений не стерлась и все от них не устали.

Разноцветные птичьи крылья, пышная пампасная трава, ожерелья из морских раковин и хорошенькие безделушки из перьев, травы и бисера порадовали девочек. Минералы, наконечники стрел и любительские зарисовки пришлись по вкусу профессору, а когда ящик опустел, Дэн преподнес мистеру Лори несколько индейских песен, записанных на бересте.

– Осталось поселиться в вигваме для полного счастья. Похоже, кормить вас придется жареным кукурузным зерном и сушеным мясом. Кому же захочется ягненка с горошком после эдакого сборища у костра? – сказала миссис Джо, оглядывая художественный беспорядок в холле: все лежали на коврах, в разной степени украшенные перьями, бусами и мокасинами.

– Лосиный нос, буйволиный язык, медвежья вырезка и жареный костный мозг мне больше по вкусу, но маленькая перемена в рационе не помешает, поэтому несите барашка да этого своего зеленого мяса, – позволил Дэн, гордо сидящий в ящике, точно вождь племени.

Девочки взялись за уборку, но дело не заладилось: какой вещицы ни касались, у всякой была своя история, притом увлекательная, смешная и необычная, поэтому чистюли ничего толком не сделали, пока Дэна не отвлек мистер Лори.

Было начало летних каникул, и все с любопытством ждали, какие перемены привнесет приезд Дэна с Эмилем в тихий быт книжных червей, ибо гости пробудили Пламфилд к жизни, как порыв свежего ветра. Многие студенты не покидали на время каникул колледжа, и Пламфилд с Парнасом изо всех сил старались их порадовать, ведь большинство приехали из штатов на окраине страны, были родом из бедных семей и не имели других возможностей приобщиться к культуре. Эмиль хорошо ладил и с мужчинами, и с барышнями и превесело проводил время, как истинный моряк, а вот Дэн благоговел перед «учеными красавицами» и только смотрел на них, точно орел на прелестных голубок. С юношами он сошелся куда легче и тотчас стал в их глазах героем. Искреннее восхищение его мужественными поступками помогло Дэну быстрее освоиться, ибо он остро ощущал свою отсталость в плане образования и частенько мучительно гадал, отыщется ли на страницах учебников хоть что-то сравнимое с мудрыми уроками, которые он почерпнул в ярко иллюстрированном томе матушки-природы. Молчаливость Дэна не мешала девушкам оценить его достоинства, и на Испанца, как его называли, они смотрели с явным одобрением, ведь в черных глазах таилось больше выразительности, чем в пустых словах, и потому добросердечные создания пускали в ход все свое обаяние, стараясь показать расположение.

Дэн это заметил и постарался соответствовать – тщательнее выбирал слова, местами смягчал грубоватость манер и внимательно следил за произведенным впечатлением, ибо отчаянно желал прослыть воспитанным человеком. Дружеская атмосфера согрела его одинокое сердце, культурная обстановка пробудила в Дэне лучшие качества, а перемены в себе и других, произошедшие в его отсутствие, превратили дом детства в новый мир. После жизни в Калифорнии приятно было отдохнуть душой в окружении родных, что помогали забыть о многих сожалениях, а затем бросить силы на то, чтобы заслужить доверие замечательных юношей и добропорядочных девушек.

Днем ребята катались на лошадях, занимались греблей, ходили на пикники, а по ночам пели, танцевали и разыгрывали пьесы – и все соглашались, что таких веселых каникул не бывало уже много лет. Бесс выполнила обещание – ее любимая глина покрылась пылью, пока хозяйка веселилась с друзьями и занималась музыкой с отцом, который с радостью подмечал, как на щечках дочери заалели розы, а задорный смех прогоняет привычную задумчивость на лице. Джози реже ссорилась с Тедом – Дэн умел успокоить ее одним взглядом и почти такого же успеха добился с ее буйным кузеном. А еще больше пользы неугомонному юноше принесла Окту: ее чары полностью затмили прелесть велосипеда, который до этого был отрадой его сердца. С утра до вечера Тед скакал на неутомимой лошадке и понемногу окреп – к великой радости матери, которая уже боялась, как бы ее бобовый стебелек не вытянулся слишком сильно во вред здоровью.

Деми, утомленный деловой жизнью, в свободные часы фотографировал всех и каждого, кто соглашался постоять или посидеть на его снимках. Среди многих неудачных экземпляров попадались и самородки, ибо Деми неплохо разбирался в композиции и к тому же обладал бесконечным терпением. В сущности, он смотрел на мир через объектив камеры и с удовольствием прятался под черный чехол, смотря на ближних прищуренным взглядом. Дэн оказался для него подлинным сокровищем – он и получался преотлично, и спокойно позировал в мексиканском костюме, с лошадью и псом – все потом просили копии этих замечательных снимков. Бесс тоже была любимой натурщицей Деми – на конкурсе любительских фотографий он даже получил приз за снимок кузины, чьи волосы облаком обрамляли лицо, выступавшее из пены белых кружев. Гордый фотограф всем раздавал плоды своих трудов, а трогательную историю одного такого снимка мы поведаем позже.

Перед долгим отъездом Нат каждую свободную минутку посвящал Дейзи, и миссис Мэг смотрела на это сквозь пальцы – полагала, что разлука исцелит незадачливого влюбленного. Дейзи говорила мало, но в минуты уединения на нежное личико девушки набегала тень грусти, а на платочек с инициалами, аккуратно вышитыми из ее волос, украдкой скатывалось несколько слезинок. Она не сомневалась в преданности Ната, однако жизнь казалась одинокой и унылой без милого друга, не покидавшего ее со времен куличиков и признаний у старой ивы. Дейзи была девочкой старомодного воспитания, послушной и кроткой, и глубоко уважала мать, а потому слово ее воспринимала как закон и довольствовалась дружбой, раз любовь строго запрещали. Дейзи скрывала свои пустячные горести, весело улыбалась Нату и старалась скрасить его последние денечки перед отъездом маленькими радостями – от разумных советов и добрых слов до полного набора швейных принадлежностей для студенческой жизни и ящичка со сладким в дорогу.

Том и Нэн все свободное от учебы время проводили в Пламфилде, наслаждаясь общением со старыми друзьями, ибо Эмиль собирался в долгое плавание, Нат уезжал на неопределенный срок, а Дэн – тем более. Все понимали, что начинается взрослая жизнь и, хотя летние деньки приносили друзьям радость, детство кончилось, а потому в перерывах между забавами обсуждали надежды и планы на будущее – всем важно было поделиться ими друг с другом прежде, чем разойдутся пути.

Только и оставалось, что несколько беззаботных недель, после «Бренда» готовилась к отплытию, а Нат собирался отбыть из Нью-Йорка в сопровождении Дэна – у того все мысли занимали собственные планы, и ему не терпелось поскорее взяться за дело. Напоследок в честь друзей устроили танцы, и все явились в Парнас в лучших нарядах и самом веселом расположении духа. Джордж и Долли и в одежде, и в манерах следовали последней гарвардской моде – они замечательно смотрелись в вечерних костюмах и «мятых шляпах», как называла Джози эти предметы особой гордости их мальчишеских душ. Джек и Нед прислали извинения и наилучшие пожелания, но из-за их отсутствия не слишком расстроились, ибо они входили в число тех, кого миссис Джо звала «своими неудачами». Бедняга Том, как всегда, угодил в переделку – обильно смочил свои непослушные кудри какой-то необычайно пахучей жидкостью в тщетной надежде превратить их в гладкие пряди, вошедшие тогда в моду. К несчастью, буйные завитки поднялись дыбом, а к незадачливому юноше накрепко пристал головокружительный запах, как от нескольких парикмахерских сразу, несмотря на отчаянные усилия от него избавиться. Нэн не подпускала Тома к себе и при каждом его появлении яростно обмахивалась веером, нанося тем самым жестокую обиду ранимому сердцу, – Том чувствовал себя пери[36], изгнанной из рая. Друзья, разумеется, безжалостно над ним подшучивали, и только природная жизнерадостность удерживала его от отчаяния.

Эмиль красовался в новой форме и танцевал с размахом истинного моряка. Туфли его так и мелькали по полу, и партнерши выбивались из сил, стараясь за ним поспеть, однако дружно признавали: в танце он ведет божественно – в самом деле, несмотря на стремительность, он ловко уворачивался от других пар, радовался вечеру и недостатка в барышнях не испытывал.

Дэна за неимением костюма уговорили прийти в мексиканском наряде – впрочем, юноше вполне удобно пришлось в брюках на пуговицах, свободной куртке с цветным кушаком и пончо, лихо закинутым на плечо. Звеня длинными шпорами, Дэн обучал Джози диковинным движениям и мечтательно глядел вслед белокурым барышням, заговорить с которыми не решался.

Мамочки расселись в алькове и раздавали булавки, улыбки и добрые слова молодежи – особенно юношам, которые с непривычки стеснялись, да робким девушкам, стыдящимся своих линялых муслиновых платьев и потертых перчаток. Приятно было поглядеть, как статная миссис Эми шагала в сопровождении высокого сельского юноши, широколобого и в грубых ботинках, а миссис Джо, точно девочка, отплясывала с застенчивым пареньком – руки его ходили туда-сюда, словно ручки насоса, а щеки горели от смущения и гордости, ведь ему довелось оттоптать ноги жене главы колледжа! Миссис Мэг, как всегда, оставила подле себя место для двух-трех девочек, а мистер Лори окружил почтительным вниманием бедно одетых неприметных барышень, отчего они прямо-таки расцвели. Добрый мистер Баэр не отставал от него, и улыбка профессора озаряла всех одинаково; мистер Марч же остался в кабинете и обсуждал греческие трагедии с серьезными джентльменами, свысока смотревшими на легкомысленные развлечения молодежи.

Просторный музыкальный зал, гостиная, холл и веранда рябили от наряженных в белое барышень и их спутников, следующих за ними тенью; воздух звенел от радостных голосов, сердце и ноги пускались в пляс под музыку домашнего оркестра, а дружелюбная луна старательно добавляла вечеру прелести.

– Подколи мне юбку, Мэг, тот милый мальчик из Дунбара чуть не разорвал ее «на лоскуточки», как говорила миссис Пегготи. Зато хорошенько повеселился – чуть не сшиб товарищей на пол и меня вертел, точно метлу. В такие-то вечера я понимаю, что уже немолода и тяжеловата на подъем. Лет через десять превратимся в пыльные мешки с мукой, так что готовься, сестрица. – Всклокоченная миссис Джо удалилась в уголок – тем и закончились ее благие дела.

– Я точно располнею, а вот тебе жирка не набрать – очень уж ты резвая, милая моя, да и Эми навсегда сохранит прелестную фигурку. Она в своем белом платье с розами выглядит на восемнадцать, не больше, – отозвалась Мэг, старательно прикалывая оторванные кружева на юбке одной сестры, а глазами ласково провожая изящные движения другой, ибо всегда обожала свою Эми.

В семье ходила шутка, будто Джо располнела, и сама миссис Баэр радостно ее подхватывала, хотя на самом деле ее фигура только обрела силуэт почтенной матроны, что весьма ее красило. Сестры смеялись, пророча друг другу двойные подбородки, когда подошел мистер Лори, на время оставивший свои обязанности.

– Как всегда, без прорех не обошлось, Джо? Стоит подвигаться немного, и возвращаешься в лохмотьях. Предлагаю нам с тобой прогуляться, освежимся перед ужином. Я покажу тебе несколько живых картин, пока Мэг выслушивает восторги шепелявой миссис Карр – я ее осчастливил, отдав Деми в партнеры для танца.

Лори провел Джо в музыкальный зал, почти опустевший после танцев – молодые люди ушли, кто в сад, кто в холл. Остановившись у первого из четырех высоких окон, что выходили на широкую веранду, он указал на компанию молодежи.

– Вот эта называется «Моряк сошел на берег».

С крыши веранды среди виноградных лоз свисала пара длинных ног в синих брючинах и щегольских туфлях, а розы, собранные невидимыми руками (явно обладателя вышеупомянутых ног), падали на колени барышень, которые сидели на перилах, точно стайка белоснежных птиц, пока мужской голос, «словно падучая звезда», пел трагичную песню и слушательницы внимали ему с величайшим интересом:

Сон Мэри

Луна, поднявшись над холмом

У берегов речушки Ди,

Коснулась ласковым лучом

И башни, и сырой земли.

Лежала Мэри и с тоской

О Сэнди думала во тьме.

Тут голос вымолвил родной:

«Мэри моя, не плачь по мне!»

И дева, голову подняв,

Искала, кто ее позвал,

Вдруг сердце сжал холодный страх —

С ней Сэнди в комнате стоял!

«О Мэри, скрытый под водой,

Лежу я на песчаном дне.

Уже не свидимся с тобой.

Мэри моя, не плачь по мне!

Три долгих дня и ночи три

Швыряло нас по злым волнам,

Корабль не смогли спасти —

Расколот он напополам.

Перед глазами промелькнул

Твой образ, как в прекрасном сне,

Вдруг – грохот, шторм нас захлестнул.

Мэри моя, не плачь по мне!

Мы скоро встретимся с тобой

В привольном сказочном краю.

Царят там счастье и покой,

Забудем мы печаль свою».

Запел петух, час тьмы минул,

Луч солнца пляшет на окне.

Но напоследок дух шепнул:

«Мэри моя, не плачь по мне!»

– Такую жизнерадостность, как у этого мальчика, и за деньги не купишь – непотопляемый дух не даст ему утонуть и всегда удержит на плаву, – заметила миссис Джо, когда песня кончилась и розы полетели обратно к исполнителю под громкие аплодисменты.

– И это истинное благословение, согласна? Нам ли не знать его ценности при нашем переменчивом настроении! Приятно, что первая живая картина пришлась тебе по вкусу. А теперь погляди на вторую. Надеюсь, она не утратила своей прелести. Называется «Отелло повествует о приключениях Дездемоне».

Следующее окно послужило рамкой для живописной картины из трех фигур. Мистер Марч сидел в кресле, Бесс – на подушке у его ног, а Дэн, прислонившись к колонне, что-то с необычайным оживлением рассказывал. Пожилого джентльмена скрывала тень, зато юную Дездемону заливал лунный свет – ее увлекла история, которую Дэн с таким мастерством излагал. Яркое пончо на плечах, его смуглое лицо и движения рукой составляли поразительный образ, и оба зрителя молча любовались картиной, как вдруг миссис Джо выпалила шепотом:

– Я рада, что он уезжает. Очень уж он яркий, а у нас полно романтически настроенных барышень. Как бы его мрачное обаяние не сразило наших простодушных студенток.

– Не тревожься – Дэн еще не обрел светских черт, да и вряд ли обретет, хотя во многом изменился к лучшему… Нет, как хороша моя Принцесса в мягком свете!

– Наша милая Златовласка в любом свете хороша.

Бросив напоследок ласковый и гордый взгляд на племянницу, миссис Джо прошла дальше. В будущем ей не раз предстояло вспомнить увиденное и свои пророческие слова – тоже.

На первый взгляд третья картина являла собой трагическое зрелище. Мистер Лори, с трудом сдерживая смех, показал на нее пальцем и шепнул:

– «Раненый рыцарь».

Том, обмотав голову большим носовым платком, расположился на коленях перед Нэн, а та вынимала у него из ладони не то шип, не то занозу – судя по блаженству на лице пациента, удавалось ей это с завидным мастерством.

– Больно? – спросила она, поворачивая его ладонь к свету, чтобы лучше разглядеть.

– Ни капли. Продолжай, мне нравится, – заверил Том, невзирая на боль в коленях и ущерб, наносимый своим лучшим брюкам.

– Я почти закончила.

– Хоть целый час сиди, я только рад.

Ничуть не растроганная ласковой фразой, Нэн надела огромные очки с круглыми стеклами и сказала деловито:

– Теперь вижу. Всего-то заноза, и то крохотная.

– У меня кровь идет, неужто не перевяжешь? – спросил Том, пытаясь протянуть время.

– Чепуха, высоси чуть-чуть, и довольно. Только поберегись, если завтра пойдешь анатомировать. Не хватало опять заражение крови заработать.

– Зато ты меня жалела. Вот бы мне тогда всю руку отняли…

– А лучше голову! От нее пахнет скипидаром да керосином пуще прежнего. Походи по саду, проветрись, бога ради.

Зрители отошли от окна, боясь выдать свое присутствие смехом; отчаявшийся рыцарь ушел прочь, а прекрасная дама уткнулась носом в цветок лилии, стараясь перебить ужасный запах.

– Бедный Том! Он попусту тратит время. Вразуми его, Джо: пусть прекращает свое волокитство и берется за дело.

– Я уже не раз пыталась, но его так просто не проймешь – тут понадобится суровый урок. С нетерпением жду, чем обернется. Боже ты мой! А это что?

Вполне понятное замечание: на простенькой табуретке стоял Тед и пытался удержаться на одной ноге, вытянув вторую и размахивая в воздухе руками. Джози и компания подруг следили за его попытками с пристальным вниманием и рассуждали о «крылышках», «позолоченной проволоке, только скрученной» и «мудреном шлеме».

– А эту назовем «Меркурий в попытках взлететь», – предложил Лори, подглядывая вместе с Джо через кружевную занавеску.

– Надо же, какие длинные ноги! И как он с ними справляется? Хотят изобразить олимпийских богов и богинь – представляю, какая выйдет неразбериха, если им не подсказать, всех поперепутают! – Миссис Джо откровенно забавлялась увиденным.

«Вот, получилось!», «Нет, вы посмотрите только!», «Поглядим, долго ли продержишься!» – кричали девочки, когда Тед умудрился поймать равновесие, поставив ногу на перемычку. К сожалению, вес ему пришлось перенести на другую ногу, соломенное сиденье провалилось, и летящий Меркурий бесславно рухнул вниз под хохот барышень. Впрочем, падать наземь ему было не впервой – Тед быстро вскочил на ноги и весело запрыгал, танцуя весьма своеобразную джигу, причем вторая нога у него так и осталась в табуретке.

– Прелестные картины, спасибо. Ты навел меня на мысль… Надо нам устраивать настоящие живые картины и походить с представлениями по разным местам. Чудесное занятие, такого у нас еще не бывало – я предложу нашему управляющему, а вся слава достанется тебе, – пообещала миссис Джо, шагая с Лори в сторону комнаты, откуда доносился звон стекла и фарфора, а в проеме оживленно мелькали черные сюртуки.

Последуем примеру наших друзей: побродим среди молодежи и нанижем бусины их занятий и разговоров на общую нить повествования.

Джордж и Долли ужинали: угостив спутниц, они перешли в угол и там поглощали всевозможные яства в тщетной попытке скрыть отменный аппетит под маской элегантного безразличия.

– Недурная трапеза, Лоренс знает свое дело. Кофе первоклассный, только вина не хватает, а очень зря, – отметил Пышка, по-прежнему соответствующий прозвищу, – юноша он был упитанный, с желчным цветом лица.

– Говорит, мальчикам вредно. Да уж, видел бы он нас за вином! Вот уж где «открыть кингстоны»[37], как выражается Эмиль! – ответил франт Долли, бережно расправляя салфетку поверх атласной манишки, на которой одинокой звездочкой сверкал бриллиант. Долли почти перерос детское заикание, однако по примеру Джорджа ронял слова высокомерным тоном, который вкупе с пресыщенным видом создавал забавный контраст мальчишеским лицам и глупым замечаниям. Славные малые, только вот лопались от гордости – как же, они ведь теперь второкурсники, вольные студенты.

– Малышка Джози хорошеет на глазах, черт бы меня побрал! – Джордж вздохнул от удовольствия, когда первый кусочек мороженого медленно скользнул в горло.

– Ну-у-у, не сказал бы. Другое дело – Принцесса. Мне нравятся белокурые, элегантные, царственные, сам ведь знаешь.

– Да, Джози слишком бойкая, с ней танцевать, словно с кузнечиком. Разок попробовал и устал. Вот миссис Перри – хорошенькая, нрава веселого. Я ее пригласил на вальс.

– Ты не из тех, кто танцует. Больно ленив. Зато я готов вести любую девушку и перетанцевать любого парня. Природная склонность, знаешь ли. – Долли перевел взгляд с щегольских ботинок на сверкающий камушек с чванством молодого индюка.

– Миссис Грей тебя ждет, хочет добавки. Будь другом, проверь заодно, опустела ли у мисс Нельсон тарелка. Я с мороженым, мне спешка ни к чему.

Джордж остался в укрытии, а Долли, с трудом пробираясь через толпу, отправился исполнять свои обязанности и вскоре вернулся, пылая от гнева и с пятном от салатной заправки на манжете.

– Столкнулся с каким-то деревенщиной! Ошиваются тут, как жуки навозные, и разводят страшную грязь. Сидели бы за своими учебниками и не лезли в приличное общество. Еще это пятно треклятое… Помоги стереть, а я пока подкреплюсь, голод мучит. До чего ненасытные тут барышни! Вот и доказательство, что учеба им только во вред. Не поклонник я совместного образования, – проворчал Долли, явно не в духе.

– Верно говоришь. Женщинам столько есть не пристало. Мороженое, кусочек торта – и довольно, да и теми нужно лакомиться изящно. Не люблю я, когда барышня уписывает за обе щеки. Зато нам после тяжких трудов еда необходима, и я всеми святыми клянусь, что потребую еще меренги, если не кончилась. Официант! Подайте нам вот то блюдо, да побыстрее, – скомандовал Пышка, ткнув пальцем в юношу в потрепанном костюме: юноша как раз проходил мимо с полным подносом бокалов.

Приказ тотчас исполнили, но у Джорджа мигом пропал аппетит, когда Долли вдруг поднял взгляд от испорченного сюртука и воскликнул ошарашенно:

– Ну ты и сел в калошу, дружище! Это же Мортон, любимец мистера Баэра! Все на свете знает, от книг не оторвешь, все награды себе собрал. Да тебе вечно припоминать будут! – Долли так заливисто рассмеялся, что ложка мороженого шлепнулась прямиком на голову даме, сидящей под ними, – в общем, тоже без конфузов не обошлось.

Оставим незадачливых друзей предаваться отчаянию и послушаем тайный разговор двух барышень – они удобно устроились в тихом уголке и ждали, пока их спутники наедятся.

– У Лоренсов такие интересные приемы, скажи? – спросила та, что помладше, оглядывая обстановку с восторгом человека, которому все в новинку.

– Согласна, только я вечно одета невпопад. Дома посмотришь – вроде бы элегантно, даже нарядно, а здесь я выгляжу как глупая деревенщина. Новые платья покупать нет времени и денег тоже, да одеваться я правильно не умею, – призналась вторая, с тревогой глядя на свои ярко-розовые шелка, отороченные дешевым кружевом.

– Обратись к миссис Брук, она подскажет, как поправить дело. Со мной она была очень добра. Я пришла в зеленом шелковом платье, а оно такое безобразное и дешевое в сравнении с местными нарядами, что я ужасно расстроилась и как-то поинтересовалась у нее, сколько стоит платье миссис Лоренс. Простое, элегантное, вряд ли за него много пришлось отдать. Оказалось, оно из индийского муслина и валансьенских кружев, мне о таком и мечтать нечего. Тогда миссис Брук сказала: «Добавь муслина к зеленому шелку, а волосы укрась шишечками хмеля или цветами – только белыми, а не розовыми, – и получится замечательный наряд». Прелестно, верно? И мне к лицу! – Мисс Бертон с детской радостью оглядела свой образ: действительно, капелька вкуса смягчила кричащий зеленый цвет ткани, а колокольчики хмеля шли ее рыжим локонам больше роз.

– Очень мило, я тобой любовалась. Я со своим платьем так же сделаю и о лиловом спрошу. Миссис Брук помогла мне избавиться от головной боли, а у Мэри Клэй мигом прошло несварение, как отказалась от кофе и горячего хлеба.

– Мистер Лоренс мне посоветовал побольше гулять и бегать, а еще ходить в гимнастический зал, чтобы плечи расправились и осанка стала лучше. Фигура у меня теперь гораздо красивее!

– А ты знала, что мистер Лоренс оплачивает счета Амелии Меррил? Ее отец потерял состояние, и Амелия ужасно огорчилась, что придется уйти из колледжа, но мистер Лоренс такой добрый – он вмешался и все исправил.

– Да, а мистер Баэр по вечерам занимается с несколькими мальчиками у себя дома, чтобы не отставали от других. Еще миссис Баэр в прошлом году сама ухаживала за Чарльзом Мэки, когда он заболел лихорадкой. Честное слово, нет на свете людей лучше и добрее!

– Это точно! Чувствую, время здесь я проведу с радостью и пользой.

Обе барышни позабыли на миг о лакомствах да нарядах и подняли полные любви и благодарности глаза на своих друзей, которые пеклись об их телах, умах и душах.

Теперь пройдемте к веселой компании, которая ужинает на лестнице: девушки наверху, словно пена морская, а юноши внизу, словно тяжелые частицы, что всегда опускаются на дно. Эмиль – он никогда не сидел, если можно было залезть повыше, поэтому устроился у перил. Том, Нат, Деми и Дэн собрались группкой на ступеньках и старательно уплетали ужин – дам они уже по всем правилам угостили и наконец наслаждались заслуженной передышкой, не отрывая глаз от приятного зрелища впереди.

– Жалко, что мальчики уезжают. Без них будет ужасно скучно. Раз они перестали дразниться и научились вежливости, с ними и поговорить приятно, – вздохнула Нэн, пребывающая в тот вечер в благостном расположении духа: Том после памятного злоключения досаждал ей меньше обычного.

– И мне жалко; мы с Бесс сегодня утром взгрустнули, хотя она не очень любит мальчиков, разве только самых галантных. Она рисовала портрет Дэна и не успела еще закончить. Никогда не видела, чтобы она так увлекалась работой, и получается у нее отлично. Он ведь такой яркий, статный – напоминает умирающего гладиатора и вообще героя Античности. А вот и Бесс! Прелесть как хороша! – Дейзи помахала Принцессе, идущей под руку с дедушкой.

– Не думала, что из него выйдет толк. Помните, как мы звали его «злым мальчишкой» и считали, что он станет пиратом или другим злодеем? Он ведь постоянно глядел исподлобья, а иногда ругался. Теперь он самый красивый из наших мальчиков и рассказывает такие интересные истории, а уж планы у него!.. Очень он мне по душе – такой большой, сильный, независимый. Устала я от неженок и книжных червей, – заявила Нэн с обычной прямотой.

– Не красивее Ната! – возразила преданная Дейзи, сравнив два лица: одно необычайно веселое, другое – трогательно-задумчивое, несмотря на поедание вкусного торта. – Мне нравится Дэн, и я рада его успехам, но от него быстро устаешь, и вообще, он меня пугает… Со спокойными людьми лучше.

– Жизнь – борьба, и я уважаю крепкого солдата. Мальчики очень уж легкомысленны, не понимают они, как все серьезно и как важен упорный труд. Поглядеть вот на этого сумасброда Тома: только время попусту тратит и выставляет себя на посмешище – а все оттого, что не может получить желаемого, прямо как дитя, которое с ревом требует луну… Сил нет терпеть такую глупость! – горячилась Нэн, опустив взгляд на весельчака Томаса: он исподтишка запихивал миндальный бисквит Эмилю в туфли и вообще скрашивал свое изгнание как мог.

– Многих девушек тронула бы такая преданность. По-моему, это прекрасно, – призналась Дейзи, спрятавшись за веером, ибо рядом сидели другие барышни.

– Ты сентиментальная гусыня, тебе ли судить? Нат, когда вернется, даст ему фору. Жаль, что Том с ним не едет. Я так считаю: если мы, девочки, можем повлиять на мальчиков, это влияние нужно использовать им на благо, а не потакать им, превращая себя в рабынь, а их – в тиранов. Пусть покажут, на что годны, а потом уже чего-то от нас ждут и нам позволят поступить так же. Вот тогда мы поймем, чего стоим, и не допустим ошибок, способных перечеркнуть всю жизнь.

– Верно, верно! – воскликнула Элис Хит, которая была Нэн очень по душе: она уже выбрала себе поприще, как и положено решительной и разумной юной леди. – Пусть дадут нам проявить себя и запасаются терпением. Теперь ведь все ждут, что мы по уму не уступим мужчинам, а им на протяжении веков помогали во всех начинаниях, в отличие от нас. Дайте нам равные возможности, и поглядим, к чему это приведет несколько поколений спустя. Я за справедливость, хотя в отношении женщин это и редкость.

– Все кидаешь боевой клич за свободу? – поинтересовался Деми, свесившись через перила. – Выше знамя! Я встану рядом и протяну руку помощи, если примешь. Хотя если в вагон впряжетесь вы с Нэн, то помощь и не понадобится.

– Ты для меня большое утешение, Деми, и при любых трудностях я обращусь к тебе – ведь ты честный юноша и помнишь, скольким обязан матери, сестрам и тете, – продолжила Нэн. – Мне по душе мужчины, способные честно признать, что они не боги. Да как можно считать их богами, если эти исполины постоянно совершают ужасные ошибки? Видели бы вы их в болезни, как я, – все бы о них поняли.

– Лежачего не бьют! Прояви милосердие, а мы уверуем в тебя и поддержим во всех начинаниях, – воззвал Деми из-за перекладин перил.

– Мы будем добры, если вы будете справедливы. Заметь, не великодушны, а только справедливы. Я прошлой зимой ходила в законодательное собрание на дебаты по поводу избирательного права для женщин; много я в жизни слыхала пустой, бестолковой болтовни, но такое – в первый раз! И эти мужчины нас представляют! Я краснела за них, их матерей и жен. Коль скоро мне самой это недоступно, пусть мои интересы представляет умный мужчина, а не болван!

– Ну, пошли пламенные речи. Сейчас всем не поздоровится! – воскликнул Том и закрыл повинную голову зонтиком: Нэн говорила с большим чувством, а ее взгляд как раз упал на него.

– Продолжай! Я запишу и кое-где вставлю ремарку «бурные аплодисменты», – подхватил Деми, достав карандаш и блокнот с видом заправского щелкопера.

Дейзи ущипнула его за нос, просунув руку между балясинами, и на собрании воцарился шум и гам – Эмиль вскричал: «Стоп! Бунт на корабле!»; Том громко захлопал; Дэн оживился от одной только мысли о перебранке, пусть даже словесной; Нат поддержал Деми – позиция юного Брука показалась ему наиболее выигрышной. В самый разгар битвы, когда все хохотали и говорили наперебой, на галерею выплыла Бесс, посмотрела на развеселую компанию, точно ангел-миротворец, и промолвила насмешливо, с искоркой удивления в глазах:

– Из-за чего шум и гам?

– У нас тут митинг протеста. Нэн и Элис лютуют, а нас призвали к ответу и вот-вот приговорят к смертной казни. Изволит ли Ваше Высочество разрешить спор? – спросил Деми, когда воцарилась тишина: никто не решался бунтовать в присутствии Принцессы.

– Мудрости недостает, я лучше посижу и послушаю. Прошу, продолжайте. – Бесс села с беспристрастным видом Фемиды, только вместо меча и весов держала букетик и веер.

– Итак, дамы, высказывайтесь смело, но сохраните нам жизнь до утра, ибо после трапезы предстоит вальс, а Парнас от всякого мужа требует исполнения долга. Госпожа президент Прыг-скок, вам слово. – Деми любил такие забавы больше легких заигрываний, которые дозволялись в Пламфилде лишь потому, что полностью запретить их невозможно: это ведь тоже по-своему образование – и в школах совместного обучения, и в обычных.

– Хочу узнать одно, – деловито начала Нэн, хотя глаза ее сверкали весельем и серьезностью сразу, – что каждый из вас, мальчики, думает по этому поводу? Дэн и Эмиль повидали мир и кое-какое мнение сложить успели. У Тома с Натом перед глазами много лет стоят пять примеров. Деми – наш человек, мы им гордимся. То же с Робом. Тед у нас переметная сума, а Долли с Джорджем – консерваторы, даром что студенты; ну а девушки из колледжа Гертон во всем превосходят юношей. Коммодор, готовы к разбирательству?

– Так точно, шкипер.

– Поддерживаете право женщин голосовать?

– Господь благослови твою головушку! Еще как; только скажи – и переправлю в нужное место целую уйму барышень! Чем они хуже вербовщиков, что парней отправляют на флот? Тоже мужчину снимают с якоря! Нам всем не обойтись без штурвала, иначе целыми и невредимыми до гавани не добраться. Так давайте делить с ними пищу из одного котла – и на борту, и на берегу, а не то корабль наш сядет на мель!

– Молодец, Эмиль! За такую складную речь Нэн тебя первым возьмет в союзники, – похвалил Деми.

Девушки захлопали, и лишь Том помрачнел.

– Ну а ты, Дэн? Тебе так дорога свобода… Как думаешь, имеем мы на нее право?

– Сколько угодно, и я готов сразиться с любым негодяем, кто попробует с вами поспорить.

Лаконичный и выразительный ответ пришелся по душе госпоже президенту – она просияла и бросила резковато:

– Нат нипочем не признается, что он по другую сторону баррикад; надеюсь, он хотя бы решится вступить в наш военный оркестр, когда мы выйдем на поле боя, и не станет ждать окончания битвы, чтобы примкнуть к стороне победителя.

Сомнения миссис Прыг-скок развеялись напрочь, и она еще пожалела о своих жестоких словах, ибо покрасневший Нат смело встретил ее взгляд и встал с непривычной решимостью в облике.

– Я был бы самым неблагодарным из людей, если бы не любил женщин, не ценил их и не служил бы им верой и правдой, ибо им я обязан своим настоящим и будущим.

Дейзи захлопала, Бесс бросила букет Нату на колени, а остальные девушки довольно замахали веерами, ибо неподдельное чувство сделало его маленькую речь особенно выразительной.

– Томас Бэнгс, пройдите в зал суда и поклянитесь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, – если сумеете, конечно, – приказала Нэн, стукнув по дереву и призывая к тишине.

Том закрыл зонт, встал, клятвенно поднял руку и торжественно произнес:

– Я поддерживаю все права, какие только есть. Боготворю всех женщин и умру за них в любую минуту, лишь бы помочь правому делу.

– Жить и трудиться во имя правого дела труднее, а потому и почетнее. Мужчины всегда готовы за нас умереть, а вот сделать нашу жизнь пристойной – это нет. Дешевые сантименты и кривая логика. Ладно уж, Том, но не говори больше такой чепухи. Итак, вердикт вынесен, а теперь возьмем перерыв и предадимся торжеству. Приятно, что старый добрый Плам подарил миру шестерых настоящих мужчин; надеюсь, они и впредь будут верны дому и его принципам, куда бы ни завела их судьба. Ну, барышни, довольно вам сидеть на сквозняке, а вы, господа, не пейте холодной воды, когда разгорячитесь.

Как обычно раздав всем совет, Нэн покинула зал суда, а девушки отправились радоваться одному из немногих доступных им прав.

Глава шестая. Слова на прощание

Затем настало воскресенье, и большая компания молодых и старых отправилась в церковь – кто на колесах, кто пешком. Все наслаждались чудесной погодой и благостным покоем, освежающим душу после будничных забот и тревог. У Дейзи разболелась голова, и тетя Джо осталась с ней дома, прекрасно понимая, что нежное сердце бедняжки терзает боль много худшая, ибо оно храбро борется с любовью, которую предстоящая разлука делает только сильнее.

– Дейзи известны мои желания, я ей доверяю. Следи за Натом и дай ему понять, что никакого «волокитства» я не потерплю, иначе совсем запрещу им переписку. Неприятно мне проявлять такую жестокость, но моей девочке рано связывать себя обязательствами, – решительно заявила миссис Мэг, шурша своим лучшим серым платьем в ожидании Деми, который всегда сопровождал благочестивую мать в церковь, словно бы в искупление своих многочисленных провинностей.

– Я сегодня, точно старая паучиха, поджидаю троих наших мальчиков. Что поделаешь, с каждым предстоит разговор. Они знают, что я их пойму, и рано или поздно открывают мне душу. Ты похожа на пухленькую юную квакершу, Мэг; никто и не догадается, что у тебя такой взрослый сын, – заметила миссис Джо, когда вошел Деми, сверкая воскресной аккуратностью во всем, от начищенных до блеска черных сапог до гладко причесанных каштановых волос.

– Ты мне нарочно льстишь, чтобы я пожалела твоего мальчика. Знаю я твои хитрости, Джо, и не поддамся. Прояви твердость и убереги меня от неприятной сцены. А что касается Джона… Пока он доволен старушкой-матерью, мне безразлично всеобщее мнение, – ответила миссис Мэг, с улыбкой принимая от Деми букетик душистого горошка и резеды.

Аккуратно застегнув жемчужно-серые перчатки, она взяла сына под руку и гордо направилась к карете, где ждали Бесс и Эми, а Джо крикнула им вслед, как когда-то мамочка:

– Девочки, захватили красивые платочки?

Все улыбнулись знакомым словам, взметнулись напоследок три белых флага – и «паучиха» осталась высматривать первую жертву. Долго ждать не пришлось. Дейзи лежала, прижавшись мокрой от слез щекой к маленькому сборнику гимнов, которые они с Натом распевали вместе, а миссис Джо ушла прогуляться по лужайке, и большой пышный зонтик делал ее до смешного похожей на гриб.

Дэн решил побродить миль десять и взял с собой Ната, но тот тайком вернулся домой, не в силах оторваться от Гнездышка и покинуть свое божество хоть на миг – ведь до отъезда оставался лишь день. Миссис Джо тотчас заметила юношу и жестом подозвала к себе на деревянную скамью под старым вязом – там можно было без свидетелей поговорить по душам. Оба не сводили глаз с окошка за белыми занавесками, наполовину скрытого в зарослях винограда.

– Здесь так хорошо и прохладно! Я сегодня не в духе бродяжничать с Дэном – очень уж жарко, а он мчится, словно паровоз. Дэн нашел болото, где раньше жили его любимые змеи, и я отпросился домой, – объяснил Нат, обмахиваясь соломенной шляпой, хотя день не отличался духотой.

– Я рада. Посиди со мной, и поговорим, как прежде. Мы в последнее время так заняты, я даже толком не знаю, какие у тебя планы на будущее, а хотелось бы знать. – Миссис Джо догадывалась: планы эти если и начинались в Лейпциге, заканчивались неизменно Пламфилдом.

– Вы очень добры, я и сам об этом мечтал. До сих пор не понял, что скоро отъезд, – наверное, и не пойму, пока не снимемся с мели. Чудесное начало карьеры – даже не знаю, как отблагодарить мистера Лори за помощь, да и вас тоже, – добавил Нат дрогнувшим голосом, ибо он был юношей чувствительным и доброты не забывал.

– Постарайся оправдать наши чаяния, милый, лучше благодарности не придумаешь. В новой жизни тебя ждут тысячи искушений и испытаний, и полагаться предстоит только на собственную осмотрительность. Вот и придет время проверить принципы, которые мы тебе прививали. Конечно, без ошибок не обойдется – такова человеческая природа. Главное, не теряй совести и не плыви безвольно по течению жизни. Будь осторожен и молись, дорогой мой Нат. Пока руки набираются опыта, голова пусть набирается мудрости, а сердце остается добрым и чистым, как сейчас.

– Постараюсь не посрамить ваших надежд, мама Баэр. Знаю, музыке я научусь – тут уж все решено, а вот особенной мудрости, боюсь, не наживу. А сердце – что ж, его я оставляю дома в надежных руках.

Все это время Нат не отрывал от окна взгляда, исполненного нежной тоски, отчего спокойное лицо юноши стало вдруг мужественным и печальным. Не оставалось сомнений, что мальчишеская привязанность ничуть не ослабла.

– Об этом я тоже хочу поговорить; знаю, ты простишь меня за резкость, ведь я сочувствую тебе всей душой, – начала миссис Джо, радуясь, что может перейти к нужной теме.

– Да, прошу вас, говорите о Дейзи! Я только и думаю, как мы разлучимся и я ее потеряю. Надежды нет – не буду просить о невозможном, однако и любить ее не перестану, куда бы ни направился! – воскликнул Нат, и лицо его загорелось отчаянием и неистовством, которых миссис Джо слегка испугалась.

– Выслушай меня, и я постараюсь дать добрый совет и утешение. Все мы знаем, как привязана к тебе Дейзи, но ее мать против, а она хорошая девочка и слушает ее во всем. Молодые люди считают, что никогда не изменятся – и все же меняются, причем самым неожиданным образом, а от неразделенной любви еще никто не умер. – Миссис Джо улыбнулась: ей вспомнился другой мальчик, которого она утешала так же, а Нат тем временем ждал, словно судьба его зависела от ее слов, и миссис Джо продолжила серьезно: – Случится одно из двух. Либо ты найдешь новую любовь, либо, что еще лучше, настолько погрузишься в музыку, что спокойно будешь ждать, пока жизнь все расставит по местам. Полагаю, Дейзи после твоего отъезда позабудет о своей печали и даже порадуется, что вы остались друзьями. Так или иначе, разумно не давать скоропалительных клятв – вы оба сохраните свободу и, возможно, потом, через годик-другой, станете со смехом вспоминать свою ребяческую привязанность.

– Вы и впрямь так считаете? – Нат пристально всматривался в лицо миссис Джо, и в честных голубых глазах юноши горел свет его души.

– Откровенно говоря, нет!

– Как бы вы поступили на моем месте? – В спокойном голосе звучала непривычная настойчивость.

«Боже! Да ведь он говорит от сердца – как бы мне из сочувствия не позабыть о благоразумии!» – подумала миссис Джо, приятно удивленная внезапной твердостью Ната.

– Я тебе скажу, как поступила бы на твоем месте. Я бы сказала себе: «Я докажу, что моя любовь искренна и крепка, и добьюсь, чтобы мать Дейзи с гордостью отдала ее мне, ведь я стану хорошим музыкантом и достойным человеком и заслужу ее доверие и уважение. А если потерплю неудачу, то извлеку ценный урок и утешусь мыслью, что сделал ради любимой все возможное».

– Я так и собирался поступить, только ждал слова поддержки – для храбрости! – загорелся Нат, точно тлеющий уголек от ветра поддержки. – Ведь добились же величия другие, куда глупее и беднее меня! Чем я хуже, пусть пока и ничего собой не представляю? Знаю, миссис Брук памятует о моем происхождении, но отец мой был человеком честным, просто ему не повезло. Никогда не устыжусь себя, своей семьи и другим постараюсь внушить уважение.

– Умница, Нат, так держать! Пусть эта мысль придает тебе мужества. Моя сестра всегда подмечает упорный труд и дерзание и высоко их ценит. Она отнюдь не презирает твоей бедности или происхождения. Матери трепетно относятся к дочерям, а мы, Марчи, хоть и сами испытали на себе безденежье, гордимся своей семьей, тут лгать не стану. Деньги нас мало волнуют, а вот иметь поколения достойных предков – это вполне понятное желание и повод для гордости.

– Ну, тут Блейки не ударят в грязь лицом. Я о них читал, и никого из наших не сажали в тюрьму, не вешали и не подвергали позору. Когда-то мы были богатыми и знатными, но потом выродились и обеднели, а отец мой был скорее уличным музыкантом, чем попрошайкой, да и я лучше вернусь к бродяжничеству и достойно выдержу испытание, чем опущусь до бесчестья.

Нат до того разошелся, что миссис Джо позволила себе усмехнуться, и оба продолжили разговор уже спокойнее.

– Я так и сказала сестре. Ручаюсь, если ты в ближайшие годы преуспеешь, она смягчится и все кончится благополучно, если только не произойдет та чудесная перемена, в которую ты пока не веришь. Не грусти и не унывай! Попрощайся смело и радостно, покажи себя настоящим мужчиной и оставь о себе добрые воспоминания. Мы все желаем тебе счастья и возлагаем на тебя надежды. Пиши мне каждую неделю, а я буду отвечать обстоятельно и все-все тебе расскажу. Будь осторожен в письмах к Дейзи – не изливай чувств, не жалуйся, ибо сестричка Мэг их все прочтет. Ты себе здорово поможешь, если станешь писать о новой жизни рассудительно и бодро.

– Верно, верно! Мне уже веселее, и я не лишусь по глупости единственного утешения. Спасибо, мама Баэр, что принимаете мою сторону! А я-то чувствовал себя неблагодарным, подлым, несчастным, когда думал, что вы все меня считаете подхалимом, недостойным замечательной девушки вроде Дейзи. Конечно, вы молчали, но я-то все понимал, да и мистер Лори меня отсылает не только ради учебы. Какой же тяжелой бывает жизнь! – Нат обхватил голову руками, словно она разрывалась от замешательства, надежд, страхов, желаний и планов – пришел конец отрочеству, пришло время взрослеть.

– Да, очень тяжелой, однако борьба с трудностями нас и закаляет. Тебе во многом облегчили путь, но везде соломки не подстелешь. Теперь ты сам ведешь свое каноэ – учись избегать водоворотов и держи курс на желанный берег. Полагаю, искушения тебе не грозят, ведь у тебя попросту нет пороков, да и музыка занимает в душе первое место и не позволит отвлечься. Надеюсь, что ты не переутомишься.

– Я бы работал как лошадь, до того не терпится начать, но я остерегусь. Мне болеть недосуг, да и вы мне дали довольно пилюль, бояться нечего. – Нат рассмеялся, вспомнив о подробнейшей книге с инструкциями от миссис Джо.

Она тотчас добавила к ним несколько советов насчет иностранных блюд – в общем, оседлала любимого конька и мчалась галопом, пока не заметила, что на крыше старого дома расхаживает Эмиль: то было его излюбленное место для прогулки – вокруг чистое небо и свежий воздух, и можно представлять себя на палубе.

– Надо перемолвиться словечком с Коммодором, а там, наверху, как раз хорошо и спокойно. Сходи сыграй что-нибудь для Дейзи – она быстрее уснет, и вам обоим станет легче. Сядьте на крыльцо, чтобы я могла за вами приглядывать, как обещала. – По-матерински похлопав Ната по плечу, миссис Джо предоставила ему исполнять желанное поручение, а сама ловко поднялась на крышу, только не по решетке, как в юности, а по лестнице.

Там на плоской кровле она и застала Эмиля: он вырезал свои инициалы на дереве и, как положено голосистому морячку, распевал «Вот и берег показался».

– Поднимайтесь на борт и чувствуйте себя как дома, тетушка, – пригласил он, шутливо отсалютовав миссис Джо. – Решил вот оставить свою метку на родном доме; теперь, когда будете искать здесь прибежища, сразу вспомните обо мне.

– Милый мой, да разве тебя забудешь? Я и без «Э. Б. Х.» на всех деревьях и перилах вспоминаю своего юного моряка. – Миссис Джо села поближе к стоящей на балюстраде фигуре, одетой в синее, и гадала, с чего начать свою маленькую проповедь.

– Что ж, вы хоть не устраиваете больше потоп и не поднимаете бурю, как раньше, когда я покидал гавань, – и то хорошо. Хочу отчалить из дома в добрую погоду, и чтобы проводы были веселые. Особенно теперь, ведь я не смогу бросить тут якорь целый год или даже больше. – Эмиль сдвинул на затылок фуражку и осмотрелся, показывая, как любит старый добрый Плам и как расстроится, если никогда больше его не увидит.

– Тебе и без меня соленой воды хватит. Я последую примеру спартанских матерей и безропотно отправлю в бой своих сынов, лишь напутствую напоследок: «Со щитом или на щите», – весело пообещала миссис Джо, а после добавила: – Я временами хочу уплыть вместе с тобой, да так однажды и поступлю, когда станешь капитаном и обзаведешься собственным кораблем. Думаю, ждать осталось недолго, ведь дядя Герман тебе поможет.

– Как появится у меня свой корабль, назову его «Веселая Джо» и вас возьму в первые помощники. Вот здорово будет с вами на борту! Покажу вам весь свет – вы же так мечтали его повидать, а все никак не могли, – радостно предложил Эмиль, захваченный этой чудесной картиной.

– Пойду с тобой в первое плаванье и отлично проведу время, невзирая на морскую болезнь и буйный ветер. Всегда мечтала собственными глазами посмотреть на кораблекрушение – не смертельное, конечно; чтобы после опасных приключений нас спасли и мы держались изо всех сил за грот-марс и шпигат, точно мистер Пилликодди из книги[38].

– Пока обходились без кораблекрушений, но раз дама просит – попробуем устроить. Капитан говорит, я удачливый парень и приношу добрую погоду, поэтому ненастье прибережем нарочно для вас, – засмеялся Эмиль, вырезая вдобавок к инициалам очертания корабля под всеми парусами.

– Спасибо, жду. Долгое плавание подарит тебе новый опыт, а роль помощника капитана – новые заботы и обязанности. Скажи, ты к ним готов? Ты у нас такой беспечный… Осознаешь ли ты, что отныне придется не только подчиняться приказам, но и отдавать их? Власть – опасная штука. Распоряжайся ею с осторожностью, не превратись в тирана.

– Вы правы, мэм. Насмотрелся я на такое – надеюсь, самого не занесет. Особо раскомандоваться все равно не смогу, надо мной ведь стоит Питерс, но уж теперь я послежу, чтобы ребятам не доставалось на орехи, когда он переворачивается килем кверху. Раньше-то мне вмешиваться не дозволяли, а сейчас терпеть не стану!

– Загадочная какая фраза… Позволь узнать, что это за бедствие такое, «килем кверху»? – полюбопытствовала миссис Джо.

– Это значит «напиться». В жизни не видел, чтобы человек вливал в себя столько грога; падать-то он не падает, зато буйный становится, что северный ветер, никому от него покоя нет. Как-то раз сшиб матроса с ног канатным штифтом, а я ничего поделать не мог. Надеюсь, теперь все пойдет иначе. – Эмиль нахмурился, словно уже мерял шагами свои владения.

– Смотри не наживи хлопот: если нарушишь субординацию, даже дядя Герман не поможет. Ты себя показал хорошим матросом, а теперь будь хорошим помощником, пусть это и труднее. Без сильного характера справедливым и великодушным руководителем не станешь; придется тебе оставить ребяческие забавы и всегда помнить о чести. Будет тебе отличный урок, Эмиль, и немного остудит голову. Больше никаких проказ, кроме как здесь, так что следи за поведением и не посрами форменных пуговиц. – Миссис Джо постучала пальцем по начищенным медным пуговицам, что украшали новую форму – предмет особой гордости Эмиля.

– Постараюсь изо всех сил. Знаю, хватит мне баловаться и вырезать картинки на дереве, пора брать прямой курс. Вы не бойтесь: одно дело – моряк на суше, а другое – на борту, когда под килем синяя волна. Мы с дядей прошлым вечером долго беседовали, он меня наставил, как надо. Не забуду его советов и всего, что он для меня сделал. Ну а в честь вас я назову первый корабль, как обещал, и нос украшу вашим изображением, только подождите! – В подтверждение клятвы Эмиль крепко поцеловал тетушку, чем здорово посмешил Ната, который наигрывал что-то на скрипке на веранде Гнездышка.

– Я тобой горжусь, мой капитан. Позволь еще кое о чем сказать, хотя после разговора с моим дорогим мужем совет тебе вряд ли понадобится. Я где-то читала, будто во все канаты Британского флота вплетают красную нить – так их везде можно узнать. Выслушай же мою маленькую проповедь: добродетель, а значит, честь, прямодушие, смелость и все, что делает человека сильнее, и есть та красная нить, по которой можно определить достойную личность. Всюду носи эту нить с собой, и даже если несчастье потопит твой корабль, тебя всегда узнают по этому отличительному знаку. Тебе досталась нелегкая судьба, и окружают тебя не те люди, каких мы хотели бы в попутчики, но ты можешь стать джентльменом в истинном смысле слова, а потому, что бы ни случилось с телом, сохрани в душе чистоту, а в сердце – верность тем, кто тебя любит, и долг свой исполняй до конца.

Эмиль при этих словах поднялся и снял фуражку. В его глазах горела серьезность, точно он принимал приказ командующего, а когда миссис Джо закончила, он ответил лаконично, зато от души:

– Исполню, и да поможет мне Бог!

– Вот и все; я за тебя не тревожусь. Минута слабости подстерегает каждого, а временами одно лишь слово нежданно-негаданно спасает человека, как спасают меня теперь слова моей милой маменьки: мне они служат утешением, а моим мальчикам – путеводной звездой.

Миссис Джо сказала все необходимое, а иного и не требовалось.

– Я спрячу их в укромное место и в нужный момент смогу найти. На дежурстве я частенько вижу перед глазами старый добрый Плам, слышу вас с дядей, да так явственно, точно на самом деле. Жизнь моряка трудна, тетушка, но стоит того, если любишь свое дело – а я люблю, и надежный якорь у меня есть. Не волнуйтесь обо мне, и в следующем году я приеду с целым сундуком чая – пусть согреет вам душу и вдохновит на десяток новых романов. Ну что, спускаетесь в каюту? Добро, только осторожнее на трапе! И я спущусь, как достанете торт из коробки. Последний раз поем на суше!

Миссис Джо со смехом сошла вниз, а Эмиль аккуратно закончил вырезать корабль; оба даже не подозревали, когда и где доведется одному из них припомнить этот короткий разговор на крыше.

Застать Дэна было труднее, и спокойная минутка в занятом семействе выпала только вечером – тогда-то, пока остальные метались по дому, миссис Джо и ушла в кабинет почитать, а Дэн заглянул к ней в окно.

– Зайди, передохнешь после долгой прогулки, устал, наверное. – Миссис Джо приглашающе кивнула на просторный диван, где всегда отдыхало множество мальчиков, пусть такое и редко случается с этими неугомонными зверьками.

– Не хочу мешать, – промолвил Дэн, хотя его вид показывал, что и неутомимым ногам нужен отдых.

– Ничуть ты не помешаешь, я всегда рада поговорить, я же женщина, – засмеялась миссис Джо, а Дэн перелез через подоконник и устроился на диване с довольным видом, весьма для нее отрадным.

– Обычно мне поскорее хочется сорваться с места после маленькой передышки, а сейчас я не очень-то спешу в дорогу. Чудно́, верно? – Дэн мрачно вынимал травинки и листья из шевелюры и бороды: он лежал на траве и многое обдумывал в тот тихий летний вечер.

– Вовсе нет, просто ты становишься домашним. Добрый знак, я очень рада, – тотчас отозвалась миссис Джо. – Изведал привольной жизни и захотел перемен. Надеюсь, фермерское дело оправдает твои ожидания, хотя, признаюсь, помощь индейцам мне больше по душе: куда полезнее трудиться во имя других, чем ради собственного блага.

– Это верно, – горячо согласился Дэн. – Хочу где-нибудь осесть, о родных душах заботиться. Вечно один да один – устал я от этого, есть жизнь и получше. Признаться, я невежда безграмотный, вот и думал в последнее время: может, мне стоило не бродить по белому свету, а учиться, как другие? Что скажете?

Он испытующе взглянул на миссис Джо, а та едва сумела скрыть изумление от его слов: прежде Дэн свысока смотрел на книжные премудрости и гордился свободой.

– Нет, в твоем случае все сложилось как нельзя лучше. Теперь ты взрослый, обуздал свою дикую натуру, зато в детстве только постоянное движение и всевозможные затеи уберегали тебя от беды. Время когда-нибудь укротит моего жеребчика, и я стану им гордиться, какой бы путь он ни избрал – сделаться вьючной лошадью и помогать страждущим или тянуть плуг, точно Пегас.

Дэну понравилось сравнение; он с улыбкой раскинулся на диване, и глаза его затуманились непривычной задумчивостью.

– Рад, что вы так считаете. Признаюсь, укрощать придется долго, не так-то просто на меня надеть узду. Я и сам того хочу и пытаюсь, когда выпадает возможность, однако вечно встаю на дыбы и галопом мчусь прочь. Не удивлюсь, если кончится кровопролитием – или вообще полным крахом.

– Почему, Дэн? Ты ввязался в какую-то опасную затею в последнюю отлучку? Я догадалась, но промолчала: ты ведь и сам все расскажешь, если понадобится помощь. Так понадобится? – Миссис Джо встревоженно посмотрела на Дэна, ибо на его лицо набежала мрачная тень.

– Ничего особенного. Фриско не назовешь раем на земле, и святым там быть сложнее, чем здесь, – медленно произнес он, а после, точно решив говорить «взаправду», как в детстве, выпрямился и добавил стремительно, со смесью дерзости и стыда: – Я попробовал азартные игры, и зря.

– Так вот откуда деньги?

– Ни пенни! Их заработал честно – правда, спекуляция еще почище азартных игр будет. Нет, выиграл я немало, просто все потерял или раздал, а после решил с этим покончить, пока не затянуло.

– И слава богу! Больше так не делай – многие находят в них пагубную притягательность. Будь верен горам и прериям, а городов с их искушениями избегай, Дэн. Уж лучше потерять жизнь, чем душу, а подобные страсти ведут к намного худшим грехам, ты это и без меня знаешь.

Дэн кивнул и, заметив ее волнение, сказал успокаивающе, хотя мрачная тень не сошла еще с его лица:

– Не бойтесь, все позади; обжегшись на молоке, стану дуть на воду. Я не пью и не предаюсь порокам, которых вы так страшитесь, они мне попросту безразличны, но я порой слишком увлекаюсь и не могу укротить свой дикий нрав. Борьба с лосем или буйволом – это одно, а ежели вступишь в схватку с человеком, пусть даже с негодяем, надо быть осторожнее. Боюсь кого-нибудь однажды убить, вот в чем беда. Ненавижу подлецов! – Дэн стукнул кулаком по столу так, что лампа качнулась, а книги подпрыгнули.

– Вот оно, твое испытание, Дэн, и всегда так было. Я тебе сочувствую; сама всю жизнь боролась с гневом, да так и не научилась обуздывать его до конца, – вздохнула миссис Джо. – Заклинаю, борись с этим демоном и не позволяй сиюминутной ярости сломать тебе судьбу. Я и Нату то же сказала: будь осторожен и молись, дорогой мой мальчик. Человек в слабости своей только и может уповать на помощь Бога.

В глазах миссис Джо заблестели слезы, ибо говорила она от всей души и знала, как тяжко бороться с врожденными пороками. Дэн, видимо, растрогался и смутился – он всегда испытывал неловкость, когда упоминали религию, хотя и соблюдал собственный нехитрый кодекс чести.

– Я редко молюсь – мне оно, похоже, не впрок, зато осторожничать умею не хуже краснокожих. Только вот проще следить за гризли, чем за моим норовом, будь он неладен. Этого и боюсь, если осяду на одном месте. С дикими зверями совладать нетрудно, а люди меня доводят до исступления. Наверное, лучше мне поехать к Скалистым горам и пожить еще немного там, пока не выдрессирую себя для жизни с порядочными людьми – если такой день вообще наступит. – Дэн в отчаянии уронил лохматую голову на руки.

– Последуй моему совету и не сдавайся. Больше читай, учись понемногу, общайся не с теми, кто тебя «доводит до исступления», а с теми, кто успокоит, сделает сильнее. У нас-то ты не ведешь себя дикарем; напротив, ты кроток, как овечка, и очень нас радуешь.

– Приятно слышать. Если честно, я кажусь себе ястребом в курятнике: то и дело хочу вонзить в кого-нибудь когти. Хотя и не так, как прежде, – усмехнулся он, заметив изумление на лице миссис Джо. – Постараюсь следовать вашему совету и окружить себя людьми достойными, если получится. К сожалению, у перекати-поля вроде меня выбор невелик.

– Не сомневаюсь, на сей раз все наладится – задумка у тебя вполне мирная, и, если постараешься, сумеешь избежать искушений. Возьми с собой книги, они послужат поддержкой и опорой, если выбрать нужные. Позволь мне. – Миссис Джо подошла к длинным рядам из множества книг, даривших ей радость и покой.

– Найдите мне о приключениях и разных интересных историй, пожалуйста, а набожных не надо – скучные они, врать не стану.

Дэн без особого восторга поглядел поверх ее головы на шеренгу зачитанных томов.

Миссис Джо тотчас развернулась, положила руки на широкие плечи Дэна и произнесла строго:

– Никогда не насмехайся над благим и не притворяйся хуже, чем ты есть. Не позволяй ложному стыду отвратить тебя от веры, без которой человеку не выжить. Можешь не обсуждать ее, если не нравится, однако позволь ей войти в твое сердце. Сейчас Господь для тебя в природе: она многое тебе дала – пусть дает дальше и научит любви к более мудрому и милосердному учителю, другу и утешителю, чем она. В этом единственная твоя надежда, так не разбрасывайся ею, не трать времени зря – рано или поздно ты устремишься к Нему, и Он ответит на твой зов и поддержит в час, когда все остальное рухнет.

Дэн стоял неподвижно и позволил миссис Джо прочесть в смягчившемся взгляде смутное томление, живущее в сердце, – юноша не мог облечь его в слова, однако она уловила искорку, что тлеет и горит в душе каждого человека. Дэн промолчал, и миссис Джо обрадовалась: ей не пришлось выслушивать ответ, за которым Дэн скрыл бы истинные свои чувства. Она поспешно добавила с доброй материнской улыбкой:

– Я видела в твоей комнате маленький томик Библии, которую тебе дарила, – снаружи она потертая, а внутри как новая, будто и не читанная вовсе. Милый мой, пообещай ради меня каждую неделю читать хоть понемногу! Воскресенье всюду выходной, а эта книга во всяком месте и во всякий час придется кстати. Начни с историй, которые любил слушать в детстве. Больше всего тебе нравился Давид, помнишь? Прочти о нем снова, там ведь словно для тебя написано, а история его грехов и раскаяния принесет тебе пользу, покуда не дойдешь до жизнеописания того, в ком добродетели еще больше. Сделаешь так из любви к матушке Баэр? Ведь она всегда любила своего смутьяна и надеялась его спасти.

– Сделаю, – пообещал Дэн, и лицо его вдруг посветлело, точно луч солнца прорвался сквозь тучу и принес тепло надежды, пусть даже мимолетное и редкое.

Миссис Джо тотчас отвернулась к полке и принялась рассказывать о книгах: знала, что не следует на Дэна слишком давить. Он, похоже, вздохнул с облегчением, ибо всегда с трудом раскрывал душу и даже гордился тем, что умеет прятать свои тайны, как индеец прячет страх и боль.

– А вот и старина Синтрам![39] Хорошо его помню: мне нравился и он, и его приключения, я еще читал о нем Теду. Да, вот он скачет, а с ним Смерть и Дьявол!

Дэн посмотрел на изображение юноши на коне и с собакой – они смело поднимались по узкому ущелью в сопровождении тех, кто следует за большинством смертных. Непонятный порыв побудил миссис Джо выпалить:

– Это ведь ты, Дэн, – ты сейчас таков! Грех и опасности подстерегают тебя на жизненном пути, сомнения и страсти терзают сердце; дурной отец оставил тебя без всякой поддержки в этом мире, а неукротимый дух вынуждает странствовать по свету в поисках покоя и самообладания. Даже лошадь и пес есть – верные Окту и Дон; их не смущают твои жуткие спутники. Ты пока без доспехов, но я покажу, где их добыть. Помнишь, как Синтрам любил мать, мечтал ее найти – и все-таки нашел, получил желанную награду после отчаянного сражения? Так и ты вспоминай свою мать; я всегда считала, что лучшие свои черты ты унаследовал от нее. Следуй этой прекрасной истории во всем и постарайся вернуться к матери достойным сыном.

Миссис Джо так увлеклась сходством между книгой и жизнью Дэна, что принялась показывать ему иллюстрации, а когда подняла глаза, обнаружила на его лице изумление и интерес. Как всякий человек подобного склада, Дэн был очень восприимчивым, а жизнь среди индейцев и охотников сделала его суеверным – он верил в вещие сны и небылицы, яркие впечатления твердо вреза́лись ему в память и влияли на воображение куда сильнее слов. История бедного страждущего Синтрама вспомнилась Дэну во всех подробностях – он смотрел, слушал и отождествлял с ней свои затаенные горести. Этот миг навечно отпечатался на его сердце и остался с ним навсегда. Однако он произнес лишь:

– Не очень-то мне верится, что родню можно встретить на небесах. Моя мать едва ли вспомнит несчастное отродье, которое бросила сто лет назад, да и с чего бы?

– С того, что истинные матери не забывают детей, а твоя как раз такой и была – она ведь и сбежала от мужа-тирана в надежде спасти сына от дурного влияния. Останься она в живых, твоя судьба сложилась бы иначе, ее озаряли бы любовь и забота родной души. Помни, ради тебя мать рискнула всем, так пусть ее жертва не пропадет напрасно.

Миссис Джо говорила с большим воодушевлением, ибо знала: то было единственное светлое воспоминание из раннего детства Дэна, и в такой миг оно пришлось как раз кстати; крупная слеза вдруг упала на иллюстрацию, где Синтрам стоял на коленях у ног матери – раненый, но торжествующий над грехом и смертью. Миссис Джо подняла глаза, довольная тем, что проникла в самую душу Дэна. Впрочем, борода спрятала вторую каплю, Дэн захлопнул книгу и, скрывая дрожь в мужественном голосе, сказал:

– Возьму, ежели никому не надо. Прочту еще раз – может, и на пользу пойдет. Я бы с матерью где угодно встретился, только боюсь, не бывать этому.

– Бери. Ее подарила мне мама. Когда возьмешься за чтение, постарайся поверить: обе твои матери никогда тебя не забудут.

Миссис Джо отдала книгу и ласково коснулась Дэна.

– Спасибо, спокойной ночи, – бросил он, запихнул книгу в карман и пошел к реке в надежде изгнать приступ непривычной нежности и откровенности.

На следующий день наши путешественники отбыли. Провожали их радостно, в воздухе мелькали белые платочки – и вот друзья уехали на старом омнибусе, на прощание размахивая шляпами и посылая воздушные поцелуи всем, особенно матушке Баэр. Та же, когда шелест колес затих вдалеке, утерла слезы и изрекла пророческим тоном:

– Чувствую, с кем-то из них случится дурное, и они не вернутся ко мне – или вернутся другими людьми. Боже, не покидай моих мальчиков!

И Он не покинул.

Глава седьмая. Лев и агнец

Когда мальчики уехали, в Пламфилде воцарился покой, а семейство разбрелось кто куда, ибо наступил август и всем хотелось перемены обстановки. Профессор увез миссис Джо в горы. Лоренсы отправились на море, где сыновья Баэров и Мэг со своими навещали их по очереди, ведь кому-то же надо следить за домом.

В день, когда случилась наша история, на дежурстве были миссис Мэг и Дейзи. Роб с Тедом только вернулись из Роки-Нук, а Нэн уехала на неделю к подруге – иного отдыха она себе не позволяла. Деми отправился по делам с Томом, Роб остался за главного, а Силас следил за хозяйством. Морской воздух, похоже, ударил Теду в голову: он раззадорился пуще прежнего и изводил добрую тетушку и бедного Роба своими выходками. Окту выбивалась из сил после диких скачек, Дон в открытую бунтовал, когда ему приказывали прыгать и показывать трюки; студенток же пугали и смешили призрачные завывания и шорохи по ночам, да и в часы занятий их отвлекали потусторонние звуки – барышни с удивлением наблюдали, как неугомонный мальчишка в последний миг избегает гибели и проходит через огонь, воду и медные трубы. В конце концов один случай вмиг образумил Теда и оставил в душах двух мальчиков неизгладимое впечатление, ибо неожиданная опасность и мучительный страх превратили льва в агнца, агнца же – во льва, по крайней мере в том, что касается храбрости.

Первого сентября (мальчики навсегда запомнили этот день) после приятной прогулки и хорошего улова братья отдыхали в сарае: к Дейзи пришли подруги, и мальчики решили не путаться под ногами.

– Говорю тебе, Бобби, пес захворал. Ни играть, ни есть-пить не хочет, да и вообще стал чудной. Если с ним чего случится, Дэн нас прибьет, – заметил Тед, глядя на Дона.

Пес устало вытянулся у будки, а прежде беспокойно бродил по сараю и метался то к двери в комнату Дэна, то к тенистому уголку сада, где лежала шляпа хозяина – Дэн приказал ее сторожить до его возвращения.

– Из-за жары, наверное. Хотя порой мне кажется, что он скучает по Дэну. Это же собака, он и грустить-то начал, только когда ребята уехали. Может, с Дэном что произошло, кто знает. Дон в прошлую ночь скулил и никак не мог успокоиться. Такое случается, я слышал, – задумчиво ответил Роб.

– Тю! Как бы Дон об этом узнал? Он просто не в духе. Надо его развеселить, побегать с ним. Мне вот после бега всегда легче становится. Ну, мальчик! Проснись, не гляди букой! – Том щелкнул пальцами у собаки перед носом, та ответила угрюмым безразличием.

– Оставь ты его. Если и завтра не полегчает, отвезем к доктору Уоткинсу и поглядим, что скажет. – Роб снова поднял взгляд на ласточек в небе, дорабатывая новое стихотворение на латыни.

В Теде проснулся дух противоречия, и он принялся дразнить Дона брату наперекор, делая вид, что так поступает из заботы о собаке. Дон же не обращал внимания на поглаживания, команды, посулы и ругань, пока у Теда не лопнуло терпение: поблизости как раз лежал прут, и юноша собрался одолеть упрямого пса силой, коли не удалось добиться послушания лаской. К счастью, он сообразил для начала привязать Дона – от удара любой руки, кроме хозяйской, пес свирепел и потом помнил, что Тед не раз пытался это проделать. От такого унижения Дон с рыком поднялся с пола. Роб услышал и, увидев занесенный прут в руке брата, решил вмешаться:

– Не тронь! Дэн запретил! Оставь его в покое, кому говорю!

Роб не имел привычки командовать, но, когда случалось, Тед слушался. Однако он уже распалился, а приказной тон Роба подлил масла в огонь: Тед не устоял и ударил напоследок непослушного пса. Всего один удар, зато какой ценой! Пес с рычанием бросился на Теда, а Роб метнулся к ним и вдруг ощутил, как в икру вонзились зубы. Одно слово – и Дон с виноватым видом разжал челюсти: он любил мальчика и явно не хотел его обидеть. Роб погладил пса в знак примирения и похромал прочь из сарая, а Тед бросился следом: когда он увидел алые капли на носке Роба и следы зубов на икре, гнев сменился стыдом и раскаянием.

– Прости, пожалуйста! Зачем же ты влез? На вот, промой рану, а я найду кусок ткани, – протараторил он, смочил губку водой и вынул из кармана видавший виды носовой платок.

Обычно Роб недолго печалился о своих невзгодах и охотно прощал чужие огрехи, но на сей раз сидел неподвижно и смотрел на багровые отметины с таким странным выражением на побледневшем лице, что Тед спросил со встревоженным смешком:

– В чем дело? Неужто боишься такой пустячной царапины, Бобби?

– Я гидрофобии[40] боюсь. Но если у Дона бешенство, пусть лучше я заражусь, чем другие. – Роб храбро улыбнулся, преодолевая дрожь.

От страшного слова Тед побледнел пуще брата и, уронив губку и платок, в ужасе на него воззрился и прошептал отчаянно:

– Ой, Роб, не говори так! Что же делать, что же делать?!

– Позови Нэн, она знает. Не пугай тетушку и ни единой душе не рассказывай, только Нэн. Она на заднем крыльце, приведи ее поскорее. Может, это пустяк. Да не трясись, Тед! Я просто подумал – Дон ведь чудной стал…

Роб призвал всю свою храбрость, но длинные ноги Теда все равно дрожали, пока он бежал за помощью и, к счастью, никому не попался на глаза, иначе выдал бы себя одним только выражением лица. Нэн праздно раскачивалась в гамаке и развлекалась живописующей статьей о кру́пе, как вдруг в нее вцепился перепуганный мальчик, чудом не перевернул гамак и прошептал запальчиво:

– Пойдем к Робу в сарай! Дон бешеный и укусил его, и мы не знаем, что делать, это я виноват, только никому не рассказывай! Скорей, скорей!

Перепуганная Нэн мигом вскочила на ноги, не теряя, однако, присутствия духа, и оба без лишних слов побежали в сарай, минуя дом, где ничего не подозревающая Дейзи весело болтала с подругами в гостиной, а тетя Мэг мирно предавалась дневному сну на втором этаже.

Роб взял себя в руки – он спокойно и невозмутимо встретил их в упряжной, где разумно спрятался, дабы не привлекать к себе внимания. Вскоре Нэн узнала, что случилось, и, бросив взгляд на Дона – угрюмый и грустный, он затаился в своей конуре, – девушка произнесла медленно, смотря на миску с водой:

– Роб, нужно кое-что сделать на всякий случай, и срочно. Некогда проверять, есть ли у Дона… болезнь, и ехать к доктору тоже. Я смогу сама, но это очень больно, а мне страсть как не хочется делать тебе больно, дружок.

В голос Нэн прокралась дрожь, недопустимая в ее профессии, а умные глаза заволокло пеленой, когда два встревоженных юных лица воззрились на нее с безграничным доверием.

– Знаю, нужно прижечь. Я согласен, только пусть Тед уйдет, – попросил Роб и, решительно поджав губы, кивнул на огорченного брата.

– И шагу не сделаю! Если он выдержит, то и я смогу – жалко только, что не я на его месте! – воскликнул Тед, отчаянно сдерживая слезы: от горя, страха и стыда ему чуть не изменило мужество.

– Пусть остается, поможет заодно, – резковато ответила Нэн: сердце у нее ушло в пятки от испытания, предстоящего бедным мальчикам. – Не шумите, я скоро вернусь, – добавила она и направилась к дому, судорожно прикидывая, как лучше поступить.

Был день глажки, и в опустевшей кухне до сих пор горела печь – горничные оставили и ушли наверх передохнуть. Нэн поместила в огонь тонкую кочергу и в ожидании закрыла лицо руками, прося даровать ей силу, смелость и мудрость в этот внезапный час испытаний, ибо звать на помощь было некого, а она, несмотря на юный возраст, знала выход – только хватило бы духу. Любой другой пациент вызвал бы лишь профессиональный интерес, но чтобы милый добрый Робин, гордость отца и отрада матери, всеобщий любимец и товарищ, попал в беду? Ужасно! Несколько горьких слезинок упали на вымытый дочиста стол, пока Нэн успокаивала саму себя – ведь наверняка это все пустяк, вполне понятная, но ложная тревога!

«Надо держать себя в руках, иначе мальчики перепугаются, поднимут переполох. Зачем всех расстраивать и пугать, если ничего еще не известно? Вот и не стану. Поскорее отведу Роба к доктору Моррисону, а ветеринар пусть посмотрит Дона. А потом, когда сделаем все возможное, посмеемся над своим страхом… пустым страхом, или уж приготовимся к худшему. А теперь – вперед к бедняге!»

Вооружившись раскаленной докрасна кочергой, кувшином воды со льдом и несколькими носовыми платками с сушилки, Нэн пошла обратно в сарай и собралась сделать все возможное для самого серьезного чрезвычайного случая в ее практике. Мальчики застыли, как изваяния, – один из безнадежности, другой из покорности судьбе, – и Нэн призвала все свое хваленое бесстрашие, чтобы половчее исполнить необходимое.

– Так, Роб, потерпи минутку, и опасность позади. Становись рядом, Тед, вдруг ему станет дурно.

Роб закрыл глаза, стиснул руки и выпрямился, как герой. Тед опустился подле него на колени, бледный как полотно и слабый, как девица, – юношу терзали угрызения совести, а сердце замирало в груди при мысли, что брат страдает из-за его упрямства. Мгновение – и все кончилось, прозвучал лишь тихий стон, зато, когда Нэн взглядом попросила помощника подать ей воду, оказалось, что Теду она больше нужна: бедняга упал в обморок и лежал на полу жалкой грудой рук и ног.

Роб рассмеялся, а Нэн, приободренная этим неожиданным звуком, твердой рукой перевязала рану, хотя на лбу у нее выступили капли пота и ей пришлось разделить воду с пациентом номер один, а после заняться пациентом номер два. Тед серьезно устыдился и пал духом, когда узнал, как подвел всех в решающую минуту, и умолял никому не рассказывать – ведь он же не виноват; а потом, словно в довершение своего позора, он еще и разразился истерическими рыданиями – мужская гордость его была уязвлена, зато душа успокоилась.

– Ну-ну, все позади, и необязательно остальным об этом знать, – отрывисто бросила Нэн несчастному Теду, который икал у Роба на плече, захлебываясь истерическим смехом и рыданиями, пока брат его успокаивал, а юная докторша обмахивала обоих старой соломенной шляпой Сайласа.

– Так, мальчики, слушайте внимательно и запоминайте. Тревожить остальных мы пока не будем: я все обдумала и поняла, что переполошились мы напрасно. Я мимоходом заметила, как Дон лакает воду – он такой же бешеный, как я. Но чтобы угомониться, взять себя в руки и на время спрятать от остальных виноватые мордашки, нам надо съездить в город к моему старому другу доктору Моррисону: пусть оценит мою работу и даст нам капельку успокоительного, а то мы больно переволновались из-за пустяка. Роб, сиди спокойно, а ты, Тед, запрягай; я пока сбегаю за шляпой и попрошу тетушку извиниться за меня перед Дейзи. Я все равно не знакома с этими девицами Пенниман, а Дейзи с радостью воспользуется нашей комнатой на время чая – ну а мы перекусим у меня и вернемся домой веселые, как птички.

Нэн своей говорливостью выплескивала тайные чувства, которые профессиональная гордость не позволяла ей показать; мальчики тотчас же одобрили ее замысел, ибо действие куда лучше томительного ожидания. Тед побрел к насосу умыться и растереть побледневшие щеки, а после запряг лошадь. Роб смирно лежал на сене и опять глядел на ласточек – он переживал памятные минуты жизни. Еще совсем юный, теперь он внезапно задумался о смерти, и мысли эти заронили в нем зерно рассудительности, ибо это большое потрясение, когда в повседневной суете тебя вот так застает врасплох угроза необратимой перемены. Каяться ему было не в чем, оплошностей он совершил мало, зато в жизни вечной мог спокойно вспоминать множество счастливых, с пользой проведенных лет. Потому Роба не терзали страхи, не мучали сожаления, а самое главное – его дух поддерживало и приободряло глубокое – пусть и неброское – благочестие.

«Mein Vater»[41], – тотчас же мелькнуло у него в голове, ведь Роб занимал особое место в сердце профессора, и утрата старшего сына стала бы для джентльмена тяжким ударом. Губы, еще недавно крепко сжатые перед лицом каленого железа, при этих словах дрогнули, ибо юноша вспомнил о милосердном Отце, который никогда не оставляет своих чад и помогает им в тяжелую минуту; сложив руки, Роб от всего сердца помолился, как не молился прежде, – прямо на сене, под тихое чириканье гнездящихся птиц. Молитва пошла ему на пользу; благоразумно доверившись Господу в своем страхе и сомнениях, мальчик приготовился к любому исходу – пусть свершится, что суждено, а ему на ближайшее время предстоит лишь одна задача – не терять бодрости духа, не жаловаться и надеяться на лучшее.

Нэн потихоньку стянула шляпу и оставила на подушечке для булавок записку для Дейзи: объяснила, что взяла мальчиков покататься и не вернется до чая. Затем поспешила обратно к сараю и отметила, что пациентам полегчало: одному – от работы, другому – от отдыха. Они залезли в коляску, поместив Роба на заднем сиденье и повыше подняв ему ногу, – и уехали с самым веселым и беззаботным видом, точно ничего не случилось.

Доктор Моррисон большого значения происшествию не придал, однако Нэн сообщил, что она поступила правильно, а когда успокоенные братья спустились на первый этаж, добавил шепотом:

– Отошлите пока собаку и за мальчиком понаблюдайте. Ему вида не показывайте, а если заметите что-то подозрительное, сообщите мне. В таких случаях наверняка знать нельзя. Лишняя осторожность не повредит.

Нэн кивнула и, радуясь, что сняла с плеч ответственность, повезла мальчиков к доктору Уоткинсу – он обещал приехать позже и осмотреть Дона. Веселое чаепитие в доме Нэн, открытом для нее на все лето, пошло всем на пользу, а когда опустилась вечерняя прохлада и друзья приехали домой, от паники не осталось и следа – разве только у Теда немного опухли глаза, а Роб чуть прихрамывал. Так как гости по-прежнему щебетали на веранде, наши друзья обошли дом; Тед, дабы заглушить угрызения совести, качал Роба в гамаке, а Нэн рассказывала мальчикам истории, пока не приехал ветеринар.

Тот сказал, что Дон слегка захандрил, но бешеный он не более серого котенка, который во время осмотра с мурчанием терся о его ноги.

– Он скучает по хозяину и мучится от жары. Может, переедает немного. Я понаблюдаю за ним несколько недель, а потом отправлю домой, – пообещал мистер Уоткинс, а Дон опустил свою большую голову ему на ладонь – видно, чувствовал, что врач понимает его страдания и может помочь.

И вот Дон безропотно уехал с ветеринаром, а наши три заговорщика собрали совет: как не переполошить семью, но при этом дать ноге Роба необходимый отдых?.. К счастью, юноша много времени проводил в своем кабинетике, поэтому мог лежать на диване с книгой сколько вздумается, не вызывая подозрений. Будучи по характеру спокойным, он не тревожил себя и Нэн напрасными страхами, верил словам врача, прогонял из головы мрачные предположения, держался бодро и вскоре отошел от последствий «маленького перепуга», как он это называл.

А вот сладить с беспокойным Тедом оказалось не так просто, и Нэн пришлось призвать всю хитрость и сообразительность, чтобы не позволить ему выдать тайну, ибо ради Роба было лучше молчать и не касаться этой темы. Теда мучила совесть – не в силах облегчить душу «мамочке», он очень страдал. Днем юноша целиком посвящал себя Робу, ухаживал за ним, развлекал беседой, не отрывая от брата встревоженного взгляда и, по правде говоря, немало ему досаждая – впрочем, Роб терпел, ведь Теду становилось легче. Однако по ночам, когда дом затихал, живое воображение и тяжесть на сердце вновь одолевали Теда – он либо не спал вообще, либо ходил во сне. Нэн за ним приглядывала и не раз давала немного успокоительного, чтобы наконец его усмирить, читала ему, ругала его, а когда заметила, как он бродит по дому по ночам, пригрозила запереть на замок, если не будет лежать смирно. Вскоре беспокойство прошло, но существенно изменило непоседливого мальчишку – все разглядели перемену еще до того, как его мать вернулась домой и полюбопытствовала, чем это удалось утихомирить ее льва. Тед сохранил привычную веселость, но стал осмотрительнее, а когда на него находило прежнее сумасбродство, он вдруг спохватывался, косился на Роба и брал себя в руки – или уходил похандрить в одиночестве. Он больше не поддразнивал брата за старомодные манеры и замашки книгочея, напротив – относился к нему с непривычным, подчеркнутым уважением, которое трогало скромного Роба и изумляло остальных. Тед, похоже, пытался загладить вину за глупую выходку, едва не стоившую брату жизни, а так как любовь в Теде была сильнее своеволия, он отбросил гордость и сполна расплачивался за ошибку, как и положено честному юноше.

– Ничего не понимаю, – заявила миссис Джо через неделю: примерное поведение младшего сына ее весьма впечатлило. – Тед у нас превратился в святого, как бы его не призвали ангелы! То ли благотворное влияние Мэг, то ли деликатесы Дейзи – а может, пилюли, которые Нэн ему украдкой подсовывает?.. Будто кто наколдовал, пока меня не было; до того наш бесенок стал благовоспитанный да тихий, прямо не узнаю его.

– Он взрослеет, любовь моя, и, как всякий скороспелый росток, зацветает рано. Я в своем Робхене тоже заметил перемену. Он возмужал, стал серьезнее и почти не покидает меня, точно с ним самим растет и любовь к старому папеньке. Наши мальчики еще не раз удивят нас, Джо, а нам остается только радоваться и довериться воле Господа.

Профессор с гордостью разглядывал братьев: они вместе поднимались по ступенькам, Тед заботливо приобнимал Роба за плечо и слушал, как тот увлеченно описывает геологические свойства камня у себя в руке. Обычно Тед смеялся над этим пристрастием брата, любил подкладывать ему булыжники под ноги и обломки кирпича под подушку, засовывать гравий в туфли, а то и вручать посылки, набитые грязью и подписанные «Уважаемому проф. Р. М. Баэру». Теперь же Тед с уважением относился к пристрастиям Роба, ценил замечательные качества тихони-брата, которого и прежде любил, но, пожалуй, недооценивал, покуда смелость Роба перед лицом опасности не пробудила в Теде восхищение и не впечатала ему в память ошибку, последствия коей могли оказаться непоправимыми. Роб еще немного прихрамывал, хотя нога заживала, и Тед с готовностью протягивал ему руку помощи, с тревогой глядел на брата и пытался упредить его желания, ибо незлопамятность Роба делала укоры совести лишь громче. Роб удачно споткнулся на лестнице и этим объяснил свою хромоту, а раны никто, кроме Нэн и Теда, не видел, поэтому тайну удалось сохранить.

– А мы как раз вас обсуждали, мальчики. Заходите и поведайте нам, что за фея над вами поколдовала, пока нас не было. Или это разлука обостряет наблюдательность, вот мы и заметили столь чудесные перемены? – поинтересовалась миссис Джо и похлопала по дивану по обе стороны от себя, а профессор отвлекся от стопки писем и с удовольствием наблюдал, как жена исчезает в объятиях мальчиков – они улыбались ей и ласково, и слегка пристыженно, ведь до недавнего времени «мамочка» и Vater знали обо всех событиях их юных жизней.

– Все потому, что мы с Бобби много времени проводили вдвоем, вот и стали точно близнецы. Я его встряхиваю немножко, а он меня усмиряет. Ведь вы с папой так же делаете. Хороший ход, мне нравится. – Довольный Тед посчитал, что разом уладил дело.

– Мама тебе спасибо не скажет за сравнение с собой, Тед. А я горжусь, что похож на папу, и очень для этого стараюсь, – отозвался Роб, когда все посмеялись над комплиментом Теда.

– Я благодарна вашему отцу, и если ты, Робин, хоть вполовину столько же делаешь для брата, сколько ваш отец для меня, то жизнь твоя не пройдет напрасно, это точно, – с душой произнесла миссис Джо. – Я рада, что вы друг другу помогаете. Это правильно, ведь надобно всегда помнить о нуждах, добродетелях и слабостях ближних. Любовь не должна делать нас слепыми к недостаткам, но и родственная близость – не повод слишком жестко судить огрехи. Продолжайте в том же духе, сыночки, и почаще удивляйте нас такими вот сюрпризами.

– Liebe Mutter уже все сказала, добавить нечего. Меня очень радует ваша братская любовь. Она всем только на пользу, так пусть не кончится никогда! – Профессор Баэр одобрительно кивнул мальчикам, а те немного смутились – не знали, как ответить на похвалы, хотя и лестные.

Роб мудро смолчал, боясь сболтнуть лишнего, зато Тед не устоял и выпалил:

– Понимаете, я вдруг понял, какой Бобби храбрый, вот и пытаюсь искупить вину за все случаи, когда его изводил. Я, конечно, всегда знал, что он жуть до чего умный, но считал немного слабаком: и книги ему нравились больше разных интересных затей, и речи о совести он постоянно заводил… Но теперь-то я знаю: настоящий мужчина не тот, кто громче всех болтает и вечно красуется. Нет, сэр! Тихоня Боб как раз и есть настоящий герой и боец, я им очень горжусь – да и вы бы гордились, если бы все знали!

Тед осекся под резким взором брата, покраснел и досадливо хлопнул по губам ладонью.

– О каком-таком «всем» мы не знали? – живо спросила миссис Джо: ее острый взгляд заметил признаки опасности, а материнское сердце почуяло, что сыновья скрывают какую-то тайну. – Мальчики, – продолжила она серьезно, – подозреваю, перемена вызвана не взрослением, как мы сперва сочли. Сдается мне, Тед натворил дел, а Роб спас его из передряги, вот мой плохиш и стал сама внимательность, а его совестливый брат, который ничего не скрывает от матери, стал такой задумчивый. Верно говорю?

Роб покраснел не хуже Теда, а потом, поколебавшись немного, поднял глаза и ответил с явным облегчением:

– Верно, мама, но все уже позади и бояться нечего, так давайте забудем об этом – по крайней мере, пока. Мне и правда стыдно было от тебя скрывать, но теперь ты все более-менее узнала, и мне волноваться не о чем, да и тебе тоже. Тед извинился, я зла не держу, и нас обоих этот случай многому научил.

Миссис Джо перевела взгляд на Теда – тот смущенно моргал, но выдержал его твердо, – а затем повернулась к Робу, и тот улыбнулся ей столь ободряюще, что у нее отлегло от души; и все же нечто в лице сына не давало ей покоя – он стал взрослее, серьезнее и милее прежнего для материнского сердца. В выражении Роба читалась душевная и телесная боль, а еще покорность перед лицом неизбежного. В голове тут же мелькнула догадка: ее мальчик избежал большой опасности, а взгляды, которыми братья то и дело обменивались с Нэн, эту догадку лишь подтверждали.

– Роб, радость моя, ты заболел, поранился? Тед тебя сильно обидел? Говори как есть, хватит скрытничать! Мальчики временами всю жизнь страдают от последствий своих проделок и неосторожности. Фриц, скажи им!

Мистер Баэр отложил бумаги и встал перед семейством; его твердый тон успокоил миссис Джо и придал сыновьям смелости.

– Дети, говорите правду. Мы все выдержим, не надо нас жалеть. Теду многое прощается за честность, он и сам это знает, так что говорите без утайки.

Тед тотчас зарылся в подушки – только красные уши торчали на поверхности, – а Роб вкратце обо всем рассказал, ничего не скрывая, но и не сгущая красок, и поспешил добавить: Дон бешенством не болен, его собственная рана почти зажила и никаких страшных последствий не принесет.

Однако миссис Джо так побледнела, что Роб приобнял мать; отец же отвернулся и отошел в сторону, воскликнув «Ach Himmel!»[42] – в голосе его звучали боль, облегчение и благодарность, так что Тед накрылся еще одной подушкой, дабы заглушить слова отца. Вскоре все успокоились, но такие новости всегда вызывают потрясение, даже если опасность уже позади, и миссис Джо крепко обняла Роба, пока профессор не притянул сына к себе и не сжал обе его руки.

– Опасность испытывает человека на храбрость, и ты с этим испытанием справился, но я не готов пока проститься со своим дорогим мальчиком – слава богу, что он цел и невредим!

Из-под подушек послышался сдавленный стон вперемешку со всхлипом, а длинные ноги Теда дрогнули с таким отчаянием, что мать смягчилась и взялась раскапывать подушки, пока не показалась рыжеватая шевелюра; миссис Джо погладила сына по волосам и не удержалась от смешка, пусть на ее щеках и блестели слезы.

– Вылезай и получи прощение, бедный грешник! Я уже поняла, как ты настрадался, и добавлять не стану – я мучилась бы сильнее тебя, только если бы с Робом произошла беда. Эх, Тедди, постарайся как-нибудь совладать со своим норовом, пока не поздно!

– Мамочка, я правда пытаюсь! Никогда этого не забуду – надеюсь, теперь я исцелился, а если нет, то грош мне цена. – Тед дернул себя за волосы, не зная, как еще выразить угрызения совести.

– Совсем не грош, дорогой, – я и сама подобное пережила в пятнадцать, когда Эми едва не утонула, и мамочка помогла мне так же, как я сейчас тебе. Если одолевает злоба, обращайся ко мне, Тедди, и мы вместе ее победим. Боже мой! Сколько раз я сама билась со стариком Аполлионом[43] и проигрывала – впрочем, не всегда. Вставай под мой щит, и будем сражаться до победного.

На минуту все смолкли, только Тед с матерью смеялись и утирали слезы одним платком, а Роб стоял, на его плече была рука отца, и радовался, что родители все узнали и простили, хотя семейство запомнило этот случай навсегда – подобный опыт идет человеку на пользу и объединяет любящие сердца.

После Тед встал, подошел к отцу и сказал смиренно и храбро:

– Меня следует наказать. Прошу, папа! Но сначала прости, ведь простил же Роб.

– Прощу, как всегда, mein Sohn[44], хоть семижды семьдесят раз, если придется. Ты и без того сурово наказан. Так пусть урок не пропадет даром. А он не пропадет – стараниями твоей матери и Создателя. А в моем сердце найдется место для вас обоих!

Профессор широко раскрыл объятия обоим мальчикам, как истинный немец – они не стыдятся лаской или добрым словом выразить отцовскую любовь там, где американец только похлопает отпрыска по плечу или ограничится кратким: «Ну, ничего!»

Миссис Джо любовалась этим зрелищем с дивана, и романтическая душа ее радовалась; потом родные спокойно поговорили, поведали без утайки все, что лежало на сердце, и нашли великое утешение в доверии, которое возникает между людьми, когда любовь прогоняет страхи. Условились ни с кем это не обсуждать кроме Нэн – ее следовало поблагодарить и наградить за храбрость, благоразумие и преданность.

– Всегда знала, какой замечательной она вырастет, и вот тому подтверждение. Никакой паники, криков, обмороков и шума – только рассудительность и сноровка. Умница! Чем же мне ее отблагодарить? – воодушевилась миссис Джо.

– Заставь Тома уехать и оставить Нэн в покое, – предложил Тед, почти вернувшийся к прежнему себе – только дымка задумчивости накрывала теперь его веселые черты.

– Точно! Он назойлив, как комар. Нэн запретила ему приходить, пока она здесь, и отправила восвояси вместе с Деми. Мне нравится старина Том, но рядом с Нэн он становится дурак дураком, – пожаловался Роб, подходя к отцу, чтобы помочь с письмами.

– Так и сделаю! – решительно отозвалась миссис Джо. – Нельзя девочке ломать себе карьеру из-за глупой мальчишеской влюбленности. Если уступит, не выдержав его напора, то пиши пропало. Женщины много ее мудрее совершали такую ошибку и жалели всю жизнь. Пусть Нэн сначала найдет свое место в мире и покажет, на что способна, а уж потом выходит замуж, если захочет, только за мужчину под стать себе.

Но помощь миссис Джо не понадобилась, ибо любовь и благодарность способны творить чудеса, а стоит прибавить к ним молодость, красоту, его величество случай и фотографию – и успех обеспечен, что невольно доказал наш слабовольный Томас.

Глава восьмая. Джози в роли русалки

Пока юные Баэры подвергались дома серьезному испытанию, Джози радовалась жизни в Роки-Нук, ведь Лоренсы умели превратить летнее безделье в приятное и полезное занятие. Бесс очень любила свою милую кузину, а миссис Эми прививала ей хорошие манеры, ибо считала так: станет племянница актрисой или нет, а воспитание женщине всегда пригодится; ну а дядя Лори с удовольствием занимался греблей, катался верхом, играл и отдыхал в обществе наших юных веселушек. На приволье Джози расцвела, точно полевой цветок, а у Бесс порозовели щечки, да и характером она стала живее и веселее – обе барышни очень полюбились соседям, чьи домики стояли у берега или на утесах у прекрасной бухты.

Лишь один смятый лепесток розы омрачал счастье Джози, одно неисполненное желание наполняло ее тоской, со временем перешедшей в одержимость, не давало девочке покоя и делало ее настороженной, точно детектива, который идет по горячему следу. Дело было вот в чем: мисс Кэмерон, великая актриса, тоже сняла гостевой домик на Роки-Нук, чтобы отдохнуть и поработать над новой ролью для следующего сезона. Она ни с кем не общалась, кроме одного-двух друзей, отдыхала на отдельном участке пляжа и ничем не привлекала внимания – за исключением тех случаев, когда проезжала мимо в экипаже или попадала под пристальные взгляды любопытных зевак – они следили в театральные бинокли, как плещется в волнах силуэт в синем. Лоренсы узнали актрису, но не нарушали ее уединения и после единственного визита оставили в покое, пока сама не захочет их общества – мисс Кэмерон этой любезности не забыла и отплатила за нее сторицей, как мы увидим дальше.

Но Джози была точно голодная маленькая муха, что жужжит над закрытой банкой меда, – присутствие кумира ее безмерно волновало и мучило. Она жаждала видеть, слышать, разговорить и поближе узнать эту одаренную счастливицу, которая умела трогать сердца людей своим искусством, завоевывать друзей силой добродетели, великодушия и красоты. Такой актрисой девочка и мечтала стать и не видела тому преград – ведь есть же у нее талант! На сцене нужны женщины этого склада – они способны очистить и возвысить в глазах людей профессию, призванную не только развлекать, но и просвещать. Если бы добрая мисс Кэмерон знала, какая глубокая преданность и тоска скрыты в маленькой девочке, которая то прыгала по камням, то плескалась на берегу, то скакала мимо ее ворот на шотландском пони, то, конечно, осчастливила бы барышню взглядом или словом. Увы, уставшая от зимнего сезона и погруженная в новую роль, женщина обращала на юную соседку не больше внимания, чем на чаек у пристани или ромашки в поле. Букетики на пороге, серенады под стеной сада и восхищенные взгляды давно уже не вызывали у нее интереса, и Джози совсем отчаялась, когда ни одна из уловок не сработала.

– Может, залезть на сосну и свалиться ей на крышу веранды или пусть пони нарочно сбросит меня у ее ворот, я потеряю сознание и меня пронесут в дом?.. Тонуть рядом с ней бесполезно – не смогу пойти на дно, да и она пошлет кого-нибудь на помощь, и все. Как же поступить? Я непременно должна с ней увидеться, рассказать ей о своих мечтах – она скажет маме, что мне под силу однажды стать актрисой, мама ей поверит, и тогда… О, хоть бы она согласилась меня обучать, какое было бы счастье!

После обеда они с Бесс хотели искупаться – утром им помешали рыбаки.

– Жди своего часа, милая, и наберись терпения. Папа обещал тебе помочь до конца сезона, а он всегда держит слово. Положись на него, не устраивай выходок, – попросила Бесс, пряча волосы под белой сеткой под цвет купального костюма, пока Джози пылала от волнения и стояла красная точно рак.

– Терпеть не могу ждать, но придется. Надеюсь, она сегодня пойдет купаться, хотя сейчас и отлив. Она сказала дяде, что утром ей пришлось вернуться домой – люди таращились и заходили на ее часть пляжа. Давай поныряем с высокой скалы! Там одни няни с детьми, сможем плескаться сколько душе угодно!

Они ушли и здорово повеселились: в маленькой бухточке никто, кроме них, не купался, а малыши восторгались их водной акробатикой, ведь обе барышни замечательно умели плавать.

Когда они обсыхали на большой скале, Джози вдруг стиснула руку Бесс и едва не спихнула ту в море.

– Вот она! – вскричала Джози восторженно. – Гляди! Идет купаться. О, как чудесно! Хоть бы она слегка утонула, а я бы ее спасла! Или пусть краб ее цапнет за палец – да что угодно, лишь бы я могла с ней заговорить!

– Не смотри так бесцеремонно, она любит тишину и покой. Притворимся, будто не замечаем ее, как и положено воспитанным людям, – ответила Бесс и перевела взгляд на проплывающую мимо белую яхту.

– Давай как бы невзначай подберемся поближе к ней – якобы рассмотреть водоросли на камнях. Поплывем на спине, носами кверху, точно и не видим ее, – вряд ли она станет возражать. Ну а потом, когда дальше не получится притворяться, поспешим обратно. Это ее очень впечатлит – может, она заглянет поблагодарить юных леди, которые уважают ее желания, – загорелась Джози: бурное воображение всегда предлагало ей самые драматические варианты.

Только они решили спуститься со скалы, судьба наконец смилостивилась: мисс Кэмерон, стоя по пояс в воде и глядя под ноги, отчаянно подзывала к себе рукой. Она кликнула служанку, и та принялась что-то искать на берегу, а когда не нашла, махнула в сторону девочек полотенцем – видимо, звала на помощь.

– Скорее, бежим! Зовет, зовет! – воскликнула Джози, плюхнулась в воду, точно неугомонная черепаха, и поплыла лучшим своим стилем навстречу источнику счастья. Бесс последовала за ней, только медленнее, и две запыхавшиеся барышни с улыбкой предстали перед мисс Кэмерон – та не поднимала взгляда от воды и сказала своим чудесным голосом:

– Я обронила браслет. Вижу его, а достать не могу. Мальчик, поищи мне, пожалуйста, длинную палку! А я покараулю браслет, чтобы не унесло течением.

– Я даже с радостью нырну за ним, только я не мальчик, – засмеялась Джози и тряхнула короткими кудряшками, из-за которых дама издалека приняла ее за юношу.

– Прошу прощения. Тогда ныряй, дитя, а то браслет провалится в песок, а он мне очень дорог. Прежде я не забывала его снять!

– Достану! – С этими словами Джози ушла под воду и вынырнула с пригоршней камней вместо украшения.

– Пропал! Ничего, я сама виновата, – расстроилась мисс Кэмерон, хотя ее весьма позабавило, как огорченная девочка отерла глаза и объявила решительно:

– Вовсе не пропал! Я его достану, даже если придется провести в воде всю ночь!

Набрав хорошенько воздуха, Джози опять нырнула, только и мелькнули над водой беспокойные ноги.

– Как бы она не поранилась, – мисс Кэмерон встревоженно поглядела на Бесс, которую узнала благодаря сходству с матерью.

– Нет-нет, Джози у нас точно рыбка. Ей нравится нырять, – Бесс радостно улыбнулась, ведь мечты кузины таким чудесным образом сбывались.

– Ты же дочь мистера Лоренса, верно? Как у тебя дела, милая? Скажи папе, я скоро приду в гости. Раньше не получалось – очень устала. Вымоталась, откровенно говоря. Теперь мне лучше. А вот и ныряльщица! Есть успехи? – спросила мисс Кэмерон, когда на месте ног показалась мокрая голова.

Поначалу Джози могла лишь кашлять да отфыркиваться – она едва не захлебнулась, – и, хотя руки вновь ее подвели, храбрости ничуть не убавилось; решительно встряхнув мокрыми волосами, она радостно поглядела на высокую даму, набрала в грудь воздуха и ответила спокойно:

– «Никогда не сдавайся» – вот мой девиз. Я достану браслет, даже если придется плыть до Ливерпуля! Вперед!

И русалочка вновь исчезла под водой и обшаривала морское дно, точно настоящий омар.

– Какая храбрая! Молодец. Кто она? – спросила дама, сидя на камне, наполовину погруженном в воду, и следя теперь уже за ныряльщицей, раз браслета и след простыл.

Бесс рассказала о кузине и добавила с обаятельной улыбкой, доставшейся от отца:

– Джози жаждет стать актрисой и больше месяца грезила о встрече с вами. Вот и сбылась мечта!

– Бедное дитя! Что же она не заглянула в гости? Я бы ее впустила, хотя обычно избегаю увлеченных театром девиц, как и репортеров, – засмеялась мисс Кэмерон.

Разговор продолжить не удалось: из-под воды поднялась загорелая рука, сжимающая браслет, а следом – багровое лицо. Джози вынырнула ослепленная и ошалелая – ей даже пришлось уцепиться за Бесс, ведь, чуть не утонув, она одержала победу.

Мисс Кэмерон отвела Джози к своему камню, откинула волосы с ее лица и вернула к жизни искренним: «Браво! Браво!» – девочка убедилась, что первую роль сыграла как следует. Джози нередко воображала встречу с великой актрисой – как она войдет, исполненная достоинства и грации, и поведает о своих смелых мечтах; какое изящное платье наденет, как впечатлит мисс Кэмерон остроумием и не ограненным пока алмазом таланта. Но даже в самых невероятных фантазиях она не представляла такой встречи; красная, облепленная песком, мокрая и ошеломленная, Джози опиралась на знаменитое плечо, похожая на хорошенького тюленя, моргала и кашляла, а после счастливо улыбнулась и воскликнула гордо:

– Добыла! Как я рада!

– Переведи дух, дорогая, тогда и я порадуюсь. Очень мило с твоей стороны так постараться для меня. Как же мне тебя отблагодарить? – спросила дама, взглянув на Джози прекрасными глазами – они умели многое выразить без слов.

Джози хлопнула в мокрые ладоши, подняв брызги, что немного подпортило эффект, и ответила умоляющим тоном, который смягчил бы и куда менее доброе сердце, чем у мисс Кэмерон:

– Позвольте прийти к вам хоть разок – всего один разок! Я хочу узнать ваше мнение о моих актерских способностях, вы-то в этом понимаете! Я послушаюсь, как бы вы ни рассудили, но если… Если сочтете, что они у меня есть, то в один прекрасный день, после упорной учебы, я стану счастливейшей девушкой на земле! Можно?

– Да, приходи завтра в одиннадцать. Поговорим с тобой по душам, и ты мне покажешь, что умеешь, ну а я выскажу мнение. Только оно тебе не понравится.

– Понравится, даже если решите, что я бездарность! Я хочу определиться раз и навсегда, и мама тоже. Скажете «нет» – смело приму отказ, скажете «да» – не сдамся, покуда не докажу, чего достойна, – прямо как вы в свое время.

– Дитя мое, это тяжкий путь, а у роз есть острые шипы! Однако вижу, ты храбрая, а значит, и упорная. Может, у тебя и получится. Приходи, посмотрим.

С этими словами мисс Кэмерон тронула браслет и улыбнулась так ласково, что порывистая Джози едва не расцеловала ее, но благоразумно удержалась и все же поблагодарила женщину с глазами полными влаги – и отнюдь не морской.

– Мы мешаем мисс Кэмерон купаться, а ведь отлив подступает. Пойдем, Джози, – воззвала к кузине тактичная Бесс: она боялась докучить актрисе.

– Побегайте по пляжу, согрейтесь. Спасибо тебе большое, юная русалочка. Передай папе, пусть заходит вместе с дочкой, когда пожелает. До свидания! – царственным взмахом руки королева трагедии отпустила свою свиту, не сходя с поросшего водорослями трона, и следила взглядом, как две проворные фигурки летят по песку, только и мелькают пятки, – и исчезают из виду. А потом, умиротворенно покачиваясь на воде, сказала самой себе:

– Лицо у нее для сцены подходящее – живое, подвижное, глаза яркие; есть в ней дерзание, сила, крепкая воля. Может, и получится… И потом, из талантливой семьи. Посмотрим.

Разумеется, Джози всю ночь не сомкнула глаз и весь следующий день провела в лихорадке восторженного ожидания. Дядю Лори здорово позабавила эта история, а тетя Эми отыскала по случаю свое самое красивое белое платье, Бесс дала кузине шляпку для артистичного вида, а сама Джози прочесала весь лес и болото в поисках диких роз, душистой белой азалии, папоротника и прочей нежной зелени – хотела преподнести мисс Кэмерон букет в знак глубокой благодарности.

В десять она торжественно собралась и сидела, разглядывая аккуратные перчатки и туфельки, застегнутые на все пряжки, пока не пришло время идти; она посерьезнела и вся побледнела от мысли, что вот-вот решится ее судьба, ибо подобно всем молодым людям полагала, что один-единственный человек способен определить ее участь, но забывала при этом, как мудрая воля Провидения укрепляет дух разочарованиями, удивляет неожиданным успехом и обращает жестокие, казалось бы, испытания во благо.

– Я пойду одна, никого не стесняя. О Бесс, молись, чтобы она оценила меня! От этого все зависит! Не смейся, дядя! Для меня это важный день. Спросите мисс Кэмерон, она вам объяснит. Поцелуйте меня, тетя Эми, раз уж мамы здесь нет. Если скажете, что я выгляжу сносно, этого довольно. До свидания!

Джози махнула на прощание рукой, по мере сил подражая кумиру, и ушла – нарядная и настроенная на трагический лад.

Не сомневаясь, что ее примут, она смело позвонила в дверь, что служила преградой для столь многих, – и девушку проводили в затененную гостиную, где она в ожидании любовалась восхитительными портретами великих актеров. Она читала почти обо всех и знала об их испытаниях и успехах столь хорошо, что вскоре забылась и начала изображать миссис Сиддонс[45] в роли леди Макбет: сосредоточенно смотря на гравюру, она подняла букетик, точно свечу в сцене хождения во сне, нахмурила юные бровки и бормотала про себя слова измученной королевы. Джози так увлеклась, что мисс Кэмерон несколько минут украдкой наблюдала за ней, а потом напугала гостью – внезапно продолжила за нее реплику, придав лицу то знаменитое выражение, которое принесло ей славу.

– Так у меня никогда не получится, но я постараюсь – если скажете, что есть смысл! – воскликнула Джози, в порыве увлечения позабыв о манерах.

– Покажи, на что способна, – ответила актриса, мудро решив не тратить времени зря: светский разговор не устроил бы эту воодушевленную барышню.

– Позвольте для начала преподнести вам это. Мне показалось, полевые цветы вам нравятся больше оранжерейных, и я с радостью их дарю – не знаю иного способа отблагодарить вас за доброту. – Джози подала букетик с непритворной теплотой, тронувшей сердце актрисы.

– Я их правда люблю и держу в комнате букетики, которые вешает мне на забор какая-то добрая фея. Похоже, я наконец ее нашла – очень уж знакомые цветочки, – заметила мисс Кэмерон, переводя взгляд с букета в руке на другие, составленные в том же стиле.

Джози зарделась и выдала себя улыбкой еще до того, как сказала с девичьим обожанием и почтением:

– Не удержалась, ведь я так вами восхищаюсь! Знаю, это была вольность с моей стороны, но раз уж я не могла подарить их лично, оставила на заборе – чтобы вас порадовали.

Девочка и ее скромное подношение растрогали мисс Кэмерон: она привлекла Джози к себе и ответила без следа актерской наигранности:

– Порадовали, дорогая моя, порадовали. Я устала от лести, а любовь куда приятнее, когда она искренняя и безыскусная.

Джози вспомнился очередной слух о мисс Кэмерон – поговаривали, будто она много лет назад потеряла возлюбленного и с тех пор жила творчеством. Возможно, слух был правдив, и жалость вкупе с благодарностью к этой одинокой, восхитительной женщине отразились на девичьем лице. Вдруг ее новая подруга, словно прогоняя воспоминания, произнесла с властностью, которая из ее уст звучала очень естественно:

– Покажи, что разучила. Монолог Джульетты, полагаю? С этого все начинают. Бедняжка, нет ей покоя!

Джози и правда хотела начать с многострадальной возлюбленной Ромео, а потом перейти к Бьянке, Паулине[46] и другим известным идолам барышень, грезящих сценой, но природная проницательность напомнила ей о совете дяди Лори – и она решила ему последовать. Вместо монолога, которого ожидала мисс Кэмерон, Джози разыграла сцену безумия несчастной Офелии, причем весьма недурно – в конце концов, сценической речи ее учил преподаватель колледжа, да и упражнялась она немало. Разумеется, она была младше героини, но белое платье, распущенные волосы и настоящие цветы, которые она рассыпала по воображаемой могиле, добавляли убедительности; она нежно выводила песни, весьма посредственно отвесила поклоны и исчезла за занавеской, отделяющей одну комнату от другой, по дороге бросив взгляд на свою судью – та невольно захлопала. Ободренная желанными звуками, Джози стрелой метнулась обратно на манер героини фарса, который она частенько разыгрывала, начала монолог с забавной озорной истории, а закончила горестным всхлипом и мольбой о прощении.

– Очень хорошо! Попробуй еще. Лучше, чем я ожидала, – возвестил голос оракула.

Джози прочла монолог Порции[47] – отлично справилась и поставила нужное ударение в каждой фразе. Затем, не в силах отказаться от самого большого своего достижения, изобразила-таки сцену с Джульеттой на балконе и закончила сценой с ядом и склепом. Джози сочла, что превзошла саму себя, и ждала аплодисментов. В ответ раздался звонкий хохот – вспыхнув от досады и разочарования, девочка встала перед мисс Кэмерон.

– Мне говорили, у меня отлично получается, – начала Джози с вежливым недоумением. – Жаль, вы другого мнения.

– Дорогая, это кошмар! Да и как иначе? Что дитя твоих лет понимает в любви, страхе и смерти? Ты не созрела еще для этой роли. Оставь трагедию, пока не будешь готова.

– Но вы аплодировали моей Офелии…

– Да, вышло премило. С этим любая способная девочка справится. Но подлинный смысл Шекспира пока от тебя далек, дитя. Комедия удалась лучше всего. К ней у тебя настоящий талант. И смешно, и трогательно. Подлинное искусство. Смотри не растрать его. С Порцией ты показала умение декламировать. Не бросай занятий и сможешь управлять голосом и передавать оттенки смысла. У тебя есть хороший голос и природное изящество – они очень полезны, им трудно научиться.

– Хоть на что-то я способна, уже радует, – вздохнула Джози и робко села на табуретку; девочка упала духом, но не сдалась и надеялась еще сказать свое слово.

– Дорогое дитя, я предупреждала, что мой ответ тебе не понравится, но я хочу помочь и должна говорить откровенно. Я уже не раз объясняла это другим барышням, и многие так меня и не простили, пусть я и оказалась права, они последовали моему совету – стали хорошими женами, счастливыми матерями и обзавелись уютным домом. А некоторые не сдались и немалого добились. Думаю, об одной такой барышне ты скоро услышишь сама: она обладает талантом, безграничным терпением, умом и красотой. Ты еще слишком юна, чтобы определить тебя в одну из этих категорий. Гений встречается редко, и даже в пятнадцать нечасто проявляет задатки.

– Я вовсе не считаю себя гением! – Джози немного успокоилась, слушая мелодичный голос и глядя на выразительное лицо, что внушало ей доверие – таким оно было сильным, искренним и добрым. – Я лишь хочу понять, есть ли у меня талант, стоит ли стараться и дальше, получится ли через много лет хорошо сыграть в прекрасной постановке, способной понравиться зрителям. Я не надеюсь стать второй миссис Сиддонс или мисс Кэмерон, как бы мне этого ни хотелось, и все-таки есть во мне начало, которое можно проявить только одним способом. Когда я играю, я безгранично счастлива. Я погружаюсь в собственный мир, и каждый новый герой мне становится новым другом. Я люблю Шекспира и никогда не устану от его восхитительных персонажей. Разумеется, я не понимаю всего, но это как стоять одной в ночной тиши и любоваться горами, величественными и недостижимыми, и воображать, как в утреннем свете они вдруг откроются мне во всем великолепии. Я пока не вижу красоты, но чувствую ее сердцем и жажду выразить.

Джози говорила самозабвенно, побледнев от волнения, – глаза ее сияли, губы дрожали, а юная душа силилась облечь в слова переполняющие ее чувства. Мисс Кэмерон все поняла и поверила, что речь идет не просто о девичьем увлечении; когда она ответила гостье, в голосе ее звучало расположение, а лицо выражало искренний интерес – хотя она сдержалась и не стала высказывать всех своих мыслей, прекрасно понимая: одно лишь слово побуждает молодых предаваться волшебным мечтам, но грезы могут разрушиться, причиняя сильную боль.

– Если ты и правда так думаешь, вот мой совет – продолжай любить и изучать великого мастера, – произнесла мисс Кэмерон задумчиво, но Джози уловила новую интонацию, и сердце ее восторженно забилось: новая подруга говорила с ней как с равной! – Это само по себе образование, а на постижение всех его тайн не хватит и жизни. Но тебе еще многое предстоит сделать прежде, чем ты сможешь читать его слова на сцене. Обладаешь ли ты терпением, смелостью и силой начать с самых азов и медленно, мучительно закладывать основание для будущей профессии? Слава – жемчужина, за которой ныряют многие, но мало кому удается достать ее на поверхность. А даже если удается, она оказывается несовершенна – тогда искатели ищут новых жемчужин и в погоне за ними теряют куда более ценное.

Последнюю фразу актриса произнесла скорее для себя, чем для слушательницы, но Джози с улыбкой ответила ей, сопроводив свои слова выразительным жестом:

– Я достала браслет, пусть вода и жгла глаза!

– Достала! Помню. Добрый знак. Мы его не забудем.

Ответная улыбка мисс Кэмерон согрела девочку, как луч солнца; актриса протянула к ней белые руки, точно брала невидимый подарок. Потом добавила другим тоном, глядя, как меняется от ее слов выразительное юное лицо:

– А теперь маленькое разочарование: вместо того чтобы взять тебя в ученицы или отправить поступать в какой-нибудь второсортный театр, я посоветую вернуться к учебе и закончить образование. Это – первый шаг, ибо человек должен быть разносторонним, а одного таланта для достойной личности мало. Развивай разум и тело, сердце и душу, стань умной, воспитанной, красивой и здоровой девушкой. А после, лет в восемнадцать-двадцать, поступай в театр и попробуй свои силы. Битву следует начинать во всеоружии, чтобы не пришлось потом горько сожалеть о своей поспешности. Случается, что талантливым получается этого избежать, но это редкость. Карабкаться нужно медленно, осечек и падений не избежать. Ты готова не только трудиться, но и выжидать?

– Готова!

– Посмотрим. Мне приятно будет уйти на покой с мыслью, что оставила после себя хорошо обученную, преданную своему делу и одаренную коллегу: она займет мое место и продолжит начинание, которое мне дороже всего, – очистит доброе имя актрисы. Может, ты и есть та самая коллега, но помни: актриса – это не просто красавица в роскошных костюмах, а подлинное искусство – не просто попытки умненькой барышни повторить великие роли. Нынче много блеска и мишуры, позорных потуг. И почему публика довольствуется оперой-буфф или грошовыми пьесками, когда целый мир истины и красоты, поэзии и величия только и ждет, чтобы его открыли?

Мисс Кэмерон забыла, с кем говорит, и шагала по комнате, пылая от благородного негодования, знакомого всем образованным людям в наш век упадка сцены.

– Мистер Лори так же считает, они с тетей Джо хотят ставить пьесы о настоящих, достойных предметах – простые домашние спектакли, которые трогают душу, пробуждают смех, слезы и веру в лучшее. Дядя сказал, это занятие как раз для меня, а вот трагедию надо оставить. Только ведь куда приятнее ступать по сцене в короне и бархате, чем ходить в обычной одежде и быть собой – хотя это и проще.

– А между тем это и есть высокое искусство, дитя мое, именно оно и необходимо нам, пока не дорастем до понимания мастеров. Развивай свой талант. Это особый дар – вызывать смех и слезы, а трогать людские сердца куда прекраснее, чем леденить кровь и будоражить воображение. Скажи дяде, что он прав, и попроси тетю написать для тебя пьесу. А я приду посмотреть, когда все будет готово.

– Придете? Правда придете? Мы хотим поставить спектакль на Рождество, и мне достанется хорошая роль. Простенькая, но мне по силам, и если вы заглянете посмотреть – о, я буду так счастлива, так горда!

Джози вскочила с табурета – взгляд на часы подсказал ей, что визит затянулся, и, как ни тяжело ей было заканчивать судьбоносную беседу, разум настаивал: пора идти. Взяв шляпку, она подошла к мисс Кэмерон – та внимательно ее разглядывала и словно видела насквозь, отчего девочка прелестно зарделась, подняла глаза и ответила с дрожью признательности в голосе:

– Не знаю, как вас благодарить за этот час и добрые слова! Я последую вашему совету, и мама обрадуется, что я опять взялась за книги. Теперь я приложу к учебе все силы – ведь она поможет мне на пути к цели, но увлекаться мечтами не стану – буду вместо этого работать, выжидать и постараюсь вас порадовать в уплату своего долга.

– А ведь я так и не выплатила свой. Вот, юная моя подруга, носи ее ради меня. Словно специально для русалочки и будет напоминать о твоем первом погружении. Пусть следующим ты добудешь сокровище получше, а на губах не останется соленой воды!

С этими словами мисс Кэмерон сняла с кружевного воротничка брошь цвета морской волны и приколола на грудь гордой Джози как почетный орден, а потом, подняв счастливое личико к себе, нежно поцеловала его и с удовольствием следила, как оно расцветает от улыбки, – глаза актрисы словно предвидели будущее и предсказывали испытания и победы, которые пережила и она сама.

Бесс ожидала, что Джози примчится с восторженными воплями или слезами разочарования, но, к ее удивлению, на лице кузины воцарились умиротворение и решимость. Гордость, радость и пробудившаяся в ней ответственность отрезвили и укрепили барышню: теперь однообразная учеба и долгое ожидание ее не тяготили, ведь благодаря им в блистательном будущем она сможет поддержать честь профессии и стать подругой для той, кого уже боготворила с девичьим пылом.

Она поведала свою короткую историю заинтересованным слушателям, и все они одобрили совет мисс Кэмерон. Миссис Эми радовало, что окончательное решение отложено – она не хотела для племянницы актерской карьеры и надеялась, что увлечение сойдет на нет.

Дядя Лори строил множество чудесных планов, прочил ей блестящее будущее и отправил учтивейшую записку, в которой благодарил соседку за доброту; Бесс, любящая искусство во всех проявлениях, полностью поддерживала творческие планы кузины и одному только удивлялась: почему Джози вдохновение выражает на сцене, а не в мраморе…

Первый разговор не стал последним, ибо мисс Кэмерон искренне заинтересовалась девочкой и с четой Лоренсов у нее состоялось несколько памятных бесед, а барышни сидели рядом, жадно впитывая каждое слово с наслаждением, свойственным всем творческим натурам, когда они попадают в свою стихию. Они учились видеть в своем даре мощь и священное начало, осознавали, что использовать таланты нужно лишь в благородных целях – во имя просвещения, усовершенствования и утешения.

Джози строчила матери одно письмо за другим, а когда вернулась домой, порадовала ее произошедшими переменами: к приятному изумлению окружающих, теперь дочка миссис Мэг усердно корпела над прежде ненавистными учебниками. Мисс Кэмерон задела нужную струну в ее сердце, и теперь даже задания по французскому и уроки фортепиано стали терпимыми, ибо эти умения могли пригодиться Джози в будущем; одежда, манеры и этикет тоже приобрели свой интерес, ведь нужно было «развивать разум и тело, сердце и душу», а в своих усилиях стать «умной, воспитанной, красивой и здоровой девушкой» юная Джози бессознательно готовила себя к любой роли, которую великому Режиссеру будет угодно ей предопределить.

Глава девятая. Терпение лопнуло

Одним сентябрьским днем по дороге в Пламфилд ехали два преотличных велосипеда, а на них сидели загорелые и запыленные седоки – судя по всему, они возвращались после весьма успешной прогулки: хотя ноги юношей слегка утомились, лица их сияли, и со своих высоких сидений они наблюдали за окружающими со спокойным довольством, как делают все, кто научился кататься – до наступления этой счастливой поры мальчишеские лица обычно выражают душевные и телесные муки.

– Поезжай вперед и доложи новости, Том, а я останусь здесь. Увидимся, – сказал Деми, спрыгивая у дверей Гнездышка.

– Не торопись, будь другом. Дай нам с миссис Баэр поговорить по душам, – попросил Том, с тяжким вздохом въезжая в ворота.

Деми рассмеялся, а его товарищ медленно взбирался по дорожке, истово надеясь, что горизонт чист: он приехал с новостями, способными потрясти всю семью до глубины души.

К его великой радости, миссис Джо оказалась одна и уронила на себя целую кипу гранок, торопясь поприветствовать странника. С первого же взгляда она поняла: что-то стряслось, ибо события последних дней сделали ее востроглазой и подозрительной.

– В чем дело, Том? – спросила она, когда тот опустился в кресло – на обгоревшем лице юноши смешались страх, стыд, веселье и тревога.

– Я в ужасной беде, мэм.

– Оно и понятно, с тобой иначе не бывает. Что случилось? Переехал какую-нибудь старую даму и она теперь хочет судиться? – весело спросила миссис Джо.

– Хуже! – простонал Том.

– Надеюсь, не выписал какой-нибудь доверчивой душе рецепт на яд?

– Хуже.

– Позволил Деми заразиться жуткой болезнью и не смог помочь?

– Еще хуже!

– Я сдаюсь. Рассказывай, горше нет дела, чем ждать плохих новостей.

Взволновав в нужной мере слушательницу, Том обрушил на нее бомбу и откинулся в кресле, наблюдая за произведенным впечатлением:

– Я помолвлен!

Гранки миссис Джо разлетелись по комнате – дама всплеснула руками и воскликнула потрясенно:

– Если Нэн сдалась, я ей никогда не прощу!

– Не сдавалась она, я с другой помолвлен.

На лице Тома появилось такое забавное выражение, что миссис Джо не удержалась от смеха, – юноша смотрел и с вызовом, и с радостью, а кроме того – с растерянностью и тревогой.

– Я рада, очень рада! Неважно, кто она, – надеюсь, вы скоро поженитесь. Теперь рассказывай все, – велела миссис Джо, от облегчения готовая принять любые новости.

– А что скажет Нэн? – напомнил Том, слегка ошарашенный таким откликом на его неурядицы.

– Она только обрадуется, что избавилась от назойливого комара, который никак не давал ей покоя. За Нэн не волнуйся. А что за другая?

– Деми о ней не писал?

– Лишь то, что ты огорчил мисс Уэст в Квитно. Я думала, это и есть твоя передряга.

– Только начало! Вот оно, мое везение… Конечно, после того как я испортил бедняжке платье, нужно было загладить перед ней вину, правильно? Похоже, все так считали, и некуда было деваться, вот я и завяз, сам того не ведая. Во всем виноват Деми: стоял себе, хвастался старыми фотографиями, а виды там открывались чудесные, и девушки захотели, чтобы их тоже сняли. Поглядите, мадам. Вот как мы проводили время, когда не играли в теннис.

Том вынул из кармана стопку фотографий и показал те, на которых занимал важное место – например, держал зонтик над хорошенькой юной леди, сидевшей на камнях, или лежал в траве у ее ног, или позировал с ней на веранде вместе с другими парами, одетыми в купальные костюмы и принявшими важный вид.

– Это она, судя по всему? – поинтересовалась миссис Джо, показав на барышню в пышных кружевах, стильной шляпке, кокетливых туфельках и с ракеткой в руках.

– Это Дора. Правда чудо? – спросил Том, в пылу влюбленности позабывший о своих злоключениях.

– Весьма симпатичная барышня. Надеюсь, Дора не из «Дэвида Копперфилда»? Судя по кудряшкам, как раз она.

– Ничуть! Дора очень умная, хозяйственная, умеет шить и еще много чего – уверяю вас, мэм. Всем девушкам она нравится, до того она милая и веселая; поет, как птичка, чудесно танцует и любит читать. К слову, обожает ваши книги и все время просила о вас рассказать.

– Ну, это ты уже льстишь, чтобы я помогла тебе выбраться из передряги. Скажи лучше, как ты в нее угодил.

Миссис Джо уселась поудобнее – истории своих мальчиков она всегда выслушивала с интересом.

Том почесал затылок, приводя в порядок мысли, и с охотой приступил к рассказу:

– Мы уже встречались раньше, но я не знал, что она тоже там будет. Деми хотел увидеться с одним знакомым, вот мы и пошли, а потом нам понравилось, и мы остались на все воскресенье. Познакомились с приятными людьми, поехали кататься на лодках; я вез Дору и наткнулся ненароком на тот злополучный камень. Ничего страшного, она умеет плавать, но перепугалась, конечно, и наряд испортила. Она не стала поднимать шуму, и мы тотчас подружились – да и как не сдружиться, когда ползешь обратно в эту несчастную лодку, а все над тобой потешаются? Разумеется, решено было остаться еще на день – убедиться, что Дора не пострадала. Деми согласился. Элис Хит тоже приехала и другие две барышни из нашего колледжа – в общем, мы задержались. Деми делал снимки, мы танцевали, устроили соревнования по теннису – между прочим, не меньший труд, чем катание на велосипеде! Только понимаете, мадам, теннис – игра опасная. На кортах одни куртуазности, а нам, юношам, такая подача по душе, знаете ведь.

– В мое время в теннис не играли, но смысл понятен, – отвечала миссис Джо, которой разговор нравился не меньше, чем Тому.

– Честное слово, я ничего серьезного и в мыслях не держал, – продолжил Том медленно, точно эта часть истории давалась ему с трудом. – Понимаете, все разделились на парочки, вот и я последовал примеру. Дора, судя по всему, не возражала, словно этого и ждала, ну а я проявил любезность. Она меня посчитала человеком стоящим, в отличие от Нэн, – приятно, когда тебя ценят после стольких лет пренебрежения. Да, хорошо это, когда милая барышня тебе целый день улыбается, премило краснеет от комплиментов, радуется твоему приходу и грустит, если ее покидаешь, восхищается тобой, – чувствуешь себя настоящим мужчиной и ведешь себя соответственно. Да, приятное отношение, и всякий благовоспитанный джентльмен его заслуживает, а не нахмуренных бровей и ледяных отповедей год за годом, после которых чувствуешь себя круглым дураком, хотя намерения у тебя самые благородные и сердце верное, а девушку ты любишь с детских лет! Нет уж, клянусь Юпитером, несправедливо это, я такого не потерплю!

Том распалился, припоминая свои обиды; вскочив, он гневно зашагал по комнате, негодующе качал головой и пытался пробудить в себе прежнее возмущение – и с удивлением обнаружил, что сердце его совсем не болит.

– Не стоит. Забудь о старом увлечении, ибо оно позади, и думай о новом – если оно искреннее. Одного не пойму: как ты сделал ей предложение? Ведь сделал же, коль вы помолвлены? – удивлялась миссис Джо, с нетерпением ждущая развязки истории.

– А, как-то само вышло. Я ничего такого не имел в виду, это осел виноват, а я никак не мог выйти из положения, не обидев Дору, – перешел Том к ключевой части рассказа.

– Так, значит, в деле замешаны два осла? – развеселилась миссис Джо.

– Не смейтесь! Понимаю, со стороны забавно, только все могло повернуться иначе, – мрачно отозвался Том, хотя блеск в его глазах подсказывал: несмотря на любовные злоключения, комизм положения от него не ускользнул. – Барышни восторгались нашими новыми велосипедами, ну а мы, понятное дело, хвастались напропалую. Возили их кататься и вообще прекрасно проводили время. И вот однажды на багажнике сидела Дора, мы преспокойно ехали по ровной дороге, и тут нам преградил путь несчастный старый осел. Он и не думал уходить, вот я его и толкнул, а он – меня, и мы с Дорой свалились в одну кучу вместе с ослом. Ох и неразбериха вышла! Я разволновался за Дору, а она впала в истерику – сначала смеялась, пока не заплакала; проклятое животное ревело, и я совсем голову потерял. Оно и понятно – девушка рыдает посреди дороги, юноша утирает ей слезы и просит прощения, а сам не знает, все кости у нее целы или нет! Я звал ее душенькой и вообще наплел чепухи, пока она не успокоилась и не сказала с таким особенным взглядом: «Я тебя прощаю, Том. Помоги мне встать, и поедем дальше». Разве не мило с ее стороны такое сказать? Я ведь второй раз ее подвел. Я прямо растрогался и ответил, что ради такого ангела готов ехать хоть день-деньской – в общем, бог знает, чего наговорил, а потом меня точно обухом по голове ударило: она как приобнимет меня за шею и шепнет: «Дорогой Том, с тобой никаких львы на пути не страшны». Думается, она имела в виду ослов, но из любезности пощадила мои чувства. Нет, замечательная девушка, только у меня теперь две возлюбленные сразу и забот невпроворот.

Миссис Джо, не в силах более сдерживаться, смеялась до слез над этим типичным для Тома происшествием – тот поначалу взглянул на нее с укоризной, чем развеселил еще сильнее, а после и сам жизнерадостно захохотал, да так, что стены затряслись.

– Томми Бэнгс! Томми Бэнгс! Ну кто еще мог попасть в такую передрягу? – воскликнула миссис Джо, переведя дыхание.

– Куда ни кинь, всюду клин, да и насмешек не оберешься… Придется на время уехать из старого Плама, – ответил Том и отер лоб, осознавая всю опасность своего положения.

– Это лишнее, я за тебя постою – это ведь самая смешная шутка за все лето! Но расскажи мне сперва, чем дело кончилось. У вас все серьезно или так, летнее увлечение? Я последнего не одобряю, но мальчики и девочки любят временами играть с острыми предметами и ранить пальцы.

– Ну, Дора себя считает помолвленной, даже написала родителям. Она все восприняла всерьез и очень счастлива – не могу же я взять слов обратно? Ей всего семнадцать, прежде ей никто еще не нравился, и она уверена, что все сложится удачно: наши отцы друг друга знают и мы из состоятельных семей. Я так растерялся, что ляпнул: «Как ты можешь меня любить, мы ведь едва знакомы?» – а она ответила со всем пылом своего нежного сердечка: «Люблю, милый Том, ты такой веселый, добрый и честный – как тебя не любить?» Что мне оставалось делать? Только стараться ее порадовать и положиться на удачу – может, само как-нибудь решится?

– Вот оно, легкомыслие Тома! Надеюсь, ты сообщил отцу?

– Конечно, сообщил, все выложил в трех строках. Написал: «Дорогой отец, я помолвлен с Дорой Уэст; надеюсь, она подходит нашей семье. Мне она подходит преотлично. С любовью, Том». Он не расстроился: понимаете, Нэн ему никогда не нравилась, а Дору он одобряет. – Том умолк, довольный своим вкусом и чувством такта.

– А что Деми сказал на это уморительное ухаживание, да еще столь поспешное? Изумился до глубины души? – спросила миссис Джо, едва сдерживая смех при мысли о столь неромантической сцене: осел, велосипед, юноша и девушка кучей валяются в дорожной пыли.

– Ничуть. Проявил большой интерес и доброту, поговорил со мной по-отечески; сказал, брак мужчину вразумляет, только взывал к моей порядочности и просил быть честным с ней и собой. Деми у нас мудрый, как Соломон, тем более что мы с ним в одной лодке, – добавил Том с глубокомысленным видом.

– То есть как? – ахнула миссис Джо, всполошившись от самой мысли об очередной любовной перипетии.

– Вот так, мэм. Плут он, иначе не скажешь, – ответит еще за то, что ввел меня в искушение вслепую. Он ведь как сказал? Будто бы поехал в Квитно встретиться с Фредом Уоллесом, а на деле в глаза его не видел! А как иначе, Уоллес же все это время провел у себя на яхте… Элис – вот зачем Деми поехал, а меня бросил на произвол судьбы, пока они вдвоем возились со старым фотоаппаратом. В этой истории замешано три осла, и я среди них даже не худший, пусть мне и достанутся насмешки. Зато Деми сохранит достойный вид, и ему никто и слова не скажет.

– Похоже, этим летом все обезумели – как знать, кто падет следующей жертвой? Что ж, предоставим Деми его матери, а вот что ты собираешься делать, Том?

– Точно не знаю – сложно любить двух девушек одновременно. Что бы вы посоветовали?

– Взглянуть на ситуацию здраво. Дора любит тебя и верит во взаимность. Нэн ты безразличен, а тебе она дорога как подруга, пусть ты и пытался добиться большего. На мой взгляд, Том, ты любишь Дору – или, по крайней мере, скоро влюбишься, ведь за все эти годы ты ни разу не говорил о Нэн так, как о ней. Ты из упрямства уцепился за Нэн, пока случай не столкнул тебя с более подходящей партией. Думаю, прежнюю возлюбленную тебе стоит оставить подругой, а новую – сделать своей любимой и в свое время, если чувства подлинны, – женой.

Если у миссис Джо и оставались какие-то сомнения, выражение Тома их развеяло: глаза его сияли, губы сложились в улыбку, а обгоревшее лицо, несмотря на пыль, светилось счастьем; юноша ненадолго умолк, пытаясь постигнуть удивительное чудо любви, пробудившейся в его сердце.

– Понимаете, я хотел, чтобы Нэн приревновала: она знает Дору и, конечно, услышала бы о наших делах. Устал я от ее пренебрежения, вот и решил освободиться, не быть больше шутом и докукой, – продолжил он с расстановкой, точно на душе у него становилось легче от возможности открыть старому другу свои сомнения, тревоги, надежды и радости. – До чего ж я удивился, когда оно оказалось совсем не сложно, даже приятно… Я никого обижать не хотел, просто плыл по течению, и попросил Деми обо всем упомянуть в письме Дейзи – чтобы Нэн через нее узнала. А потом я и вовсе забыл о Нэн, одну только Дору видел и слышал, об одной только ней заботился и волновался, пока тот старый осел, благослови Господь его душу, не толкнул ее ко мне в объятия и я не узнал, что она меня любит. А почему – ума не приложу! Не так уж я и хорош.

– Каждому честному человеку знакомы эти чувства, когда невинная девушка вкладывает в его руку свою. Стань достойным ее, но помни: она не ангел, а просто женщина со своими недостатками, поэтому готовься мириться с ними и прощать их – так вы поддержите друг друга, – наставляла миссис Джо, не в силах поверить, что собранный юноша перед ней и есть пострел Томми.

– Меня одно тревожит: поначалу я ничего серьезного не имел в виду, хотел использовать прелестную барышню, чтобы помучить Нэн. За свою жестокость я не заслуживаю теперь счастья. Если бы все мои передряги заканчивались так хорошо, какой райской стала бы жизнь! – Том вновь просиял, представляя чудесное будущее.

– Мой милый мальчик, это не передряга, а, напротив, благословение, – объяснила миссис Джо серьезным тоном, ибо понимала подлинность слов юноши. – Радуйся ему и распоряжайся с умом, ибо принять любовь и доверие девушки – ответственное решение, так подари ей в ответ нежность и искренность. Не подведи своей милой Доры, будь мужчиной во всем ради ее блага, и пусть ваши чувства принесут вам обоим счастье.

– Постараюсь. Я и правда ее люблю, только мне пока не верится. Вот бы вы познакомились! Душа моя, я уже по ней скучаю! Прошлым вечером она плакала, прощаясь со мной, и мне совсем не хотелось уходить.

Том коснулся щеки, словно чувствовал еще ласковую печать розовых губ, которой Дора скрепила его обещание не забывать ее, и впервые за свою беззаботную жизнь Томми Бэнгс понял разницу между привычкой и привязанностью. Сразу вспомнилась Нэн: думая о ней, он никогда не испытывал приятной дрожи, а их старая дружба теперь виделась ему обыденным делом в сравнении с этой восхитительной смесью романтики, чудесных сюрпризов, любви и радости.

– Честное слово, точно гора с плеч свалилась! Только что теперь скажет Нэн, когда узнает? – прыснул Том.

– Что узнаю? – прозвучал ясный голос, от которого оба вздрогнули и обернулись. Из прохода на них спокойно взирала Нэн.

Миссис Джо хотела спасти Тома от неловкости и заодно узнать, как Нэн воспримет новость, поэтому ответила сама:

– Том помолвлен с Дорой Уэст.

– В самом деле? – Удивление Нэн испугало миссис Джо: а если девушка относилась к другу детства нежнее, чем казалось со стороны? Однако ее дальнейшие слова развеяли страхи, всех успокоили и обрадовали:

– Говорила ведь: мое лекарство обязательно поможет, если долго принимать! Том, дружище, я так рада. Счастья тебе! Большого счастья! – Она с искренней сердечностью пожала ему обе руки.

– Случайно вышло, Нэн! Вечно я впутываюсь в разные передряги, а из этой иного выхода не было. Мама Баэр тебе все расскажет, а я пока приведу себя в порядок. Собираюсь на чай к Деми. Увидимся.

Заикаясь и краснея, со смесью стыда и радости на лице, Том бросился прочь из комнаты, а взрослой даме пришлось посвящать юную во все подробности этой истории; обе хорошенько посмеялись над столь необычным – можно сказать, случайным – союзом. Нэн слушала очень внимательно: она знала Дору, считала ее прелестной барышней и отличной партией для Тома, ведь она так ценила его, так им восхищалась.

– Конечно, я буду по нему скучать, но хоть вздохну свободно, да и он тоже: неприятно мужчине быть в подвешенном состоянии. Теперь он займется торговлей с отцом, явно преуспеет, и все будут счастливы. На свадьбе я преподнесу Доре изящную аптечку и объясню, что там да как. Тому доверять нельзя, из него такой же врач, как из Сайласа.

Последние слова успокоили миссис Джо – вначале Нэн выглядела слегка потерянной, но затея с аптечкой ее заметно приободрила, а мысль о более подходящей для Тома профессии – утешила.

– Итак, Нэн, у Тома лопнуло терпение, он освободился из рабства. Не держи его, а посвяти себя профессии: ты создана для этого поприща и сделаешь ей честь, – высказалась миссис Джо с одобрением.

– Надеюсь. Кстати, по деревне ходит корь – предупредите девочек, чтобы не заглядывали в гости к тем, у кого дома дети. Не очень-то приятно получится, если все слягут к началу семестра. Ладно, мне пора к Дейзи. Интересно, что она скажет Тому? Потешный он, правда?

Нэн ушла, посмеиваясь над забавной историей столь неподдельно, что стало ясно: чувства ее не ранены, и удалилась она «в раздумье девственном, чужда любви»[48].

«Пригляжу за Деми, только незаметно. Мэг по-своему воспитывает детей, и весьма хорошо. Но наш пеликан взъерошит перышки, если ее мальчик падет жертвой эпидемии, которая этим летом у нас разразилась».

Миссис Джо думала вовсе не о кори, а о более серьезной хвори под названием любовь – весной и осенью она косит города, а пора зимних забав и летней праздности приводит к целым букетам помолвок, и молодые люди разбиваются на пары, словно птички. Первым пациентом стал Франц, Нат – известный хроник, Тома недуг сразил внезапно, Деми проявляет первые симптомы, а хуже всего, что ее собственный Тед накануне изрек: «Мама, вот бы и мне найти себе милую, как все». Если бы ее дорогой сыночек попросил динамита, она и то не удивилась бы так и не отвергла бы столь решительно подобную глупость.

– Барри Морган сказал, что найти надо обязательно, предложил выбрать среди наших. Я сперва спросил Джози, но она меня освистала, вот я и положился на выбор Барри. Ты сама говорила: от этого остепеняются, а я не прочь стать степенным, – объяснил Тед серьезным тоном, от которого при иных обстоятельствах мать залилась бы хохотом.

– Боже мой! До чего мы докатились, если девчонки и мальчишки выдвигают требования не по годам и шутят священным союзом? – ахнула миссис Джо, в нескольких словах объяснила сыну истинный смысл вопроса и отправила играть в бейсбол и общаться с более подходящей «милой» – Окту.

После того как Том обрушил на весь Пламфилд свою бомбу, разрушений было не избежать; одна ласточка весны не делает, а вот одна помолвка точно влечет за собой череду других, а почти все мальчики миссис Джо достигли того огнеопасного возраста, когда из искорки разгорается целое пламя – оно либо вспыхивает и гаснет, либо горит ровно и ясно всю жизнь. Тут уж ничего не поделать, только посоветовать выбирать с осторожностью и не уронить себя в глазах возлюбленных. Из всех уроков миссис Джо этот оказался самым серьезным и трудным, ибо любовь даже святых и мудрецов превращает в безумцев, а уж молодым и подавно не избежать заблуждений, разочарований, ошибок и радостей сладкого помешательства.

«Полагаю, это неизбежно, коль мы живем в Америке, поэтому заранее волноваться не стану; надеюсь лишь, что современный подход к образованию подарит моим мальчикам сильных, счастливых, способных и умных спутниц жизни. Слава богу, помогать придется не всем двенадцати, не то я сошла бы с ума – подозреваю, нас ждут беды посерьезнее, чем лодки, велосипеды, ослы и Дора Тома», – размышляла про себя миссис Джо, возвращаясь к забытым гранкам.

Тому понравилось, как его маленькая помолвка потрясла весь Пламфилд.

«Прямо остолбенели», как говорил Деми, – и в самом деле, приятели Тома от удивления позабыли о шутках. Чтобы он, самый преданный кавалер, вдруг покинул своего идола ради чужой богини? Это стало потрясением для романтиков и предупреждением для влюбчивых. Смешно, до чего важный вид напускал на себя Томас: те немногие, кому он поведал историю своего романа, милосердно сохранили нелепые подробности в тайне, и Том предстал настоящим героем – он будто бы спас даму сердца от гибели в пучине и своим храбрым поступком заслужил ее любовь и благодарность. Дора тоже скрывала правду и посмеивалась над всеобщим заблуждением, когда приехала в Пламфилд познакомиться с миссис Баэр и вообще со всей семьей. Девушка всех расположила к себе своим задором и искренностью; окружающие с радостью отмечали, как она счастлива и как простодушно гордится Томом, который превратился в совсем другого мальчика – точнее, мужчину, ибо перемена в жизни вызвала серьезную перемену и в нем самом. Он сохранил веселость и пылкость натуры, но отныне старался оправдать ожидания Доры и во всем показывал себя с лучшей стороны. Удивительно, сколько в Томе таилось положительных качеств, а его попытки сохранить степенное достоинство будущего мужа неизменно вызывали смех. Смешила всех и другая перемена: если прежде он пресмыкался перед своим кумиром в лице Нэн, со своей юной нареченной он становился гордым и важным, ибо Дора его боготворила и не видела в своем Томе ни единого изъяна. Такое положение вещей устраивало обоих, и некогда отверженный расцвел в лучах уважения, нежности и доверия. Том очень любил свою ненаглядную, но раболепствовать больше не собирался и безмерно наслаждался свободой, даже не подозревая, что величайший тиран мира заполучил его в свои сети.

К большой радости отца, Том отказался от учебы в медицинском и решил вместе с ним заняться коммерцией – дело пожилого джентльмена процветало, он вознамерился поддержать сына на жизненном пути и всецело одобрял брак с обеспеченной дочерью мистера Уэста. Одна только ложка дегтя портила бочку меда – весьма слабый интерес Нэн к его делам и явное облегчение, с которым она встретила его предательство. Том не хотел причинять ей страданий, но не помешало бы хоть чуточку пожалеть об утрате столь преданного кавалера: легкая печаль во взгляде, слово упрека или завистливый взгляд на проходящую мимо счастливицу Дору – небольшая плата за долгие годы верной службы и искреннего чувства. Но нет, она посмотрела на Тома с материнской снисходительностью, что его слегка задело, а Дору погладила по курчавым волосам с видом умудренной жизнью старой девы вроде Джулии Миллз в «Дэвиде Копперфилде».

Не сразу удалось примирить прежние чувства с новыми, но с этим Тому помогла миссис Джо, а мистер Лори дал мудрый совет об удивительных гимнастических трюках, на которые способно человеческое сердце – и ничего дурного в этом нет, если только держаться хорошенько за балансир истины и здравого смысла. Наконец наш Томми освоился и уже к осени редко наведывался в Пламфилд, ибо его новая путеводная звезда жила в городе, а коммерция отнимала много времени. Несомненно, он нашел свое место и вскоре, к большой радости отца, преуспел – его присутствие оживляло весельем некогда тихий офис, точно порыв свежего ветра, а жизнерадостному характеру куда лучше подходило руководство сотрудниками и делами, чем изучение болезней и глупые фокусы со скелетами.

Оставим на время Тома и обратимся к более серьезным приключениям его товарищей, хотя эта веселая помолвка и принесла нашему неугомонному другу счастье и превратила в мужчину.

Глава десятая. Деми определился

– Мама, можно с тобой серьезно поговорить? – спросил Деми однажды вечером, когда они вдвоем грелись у огня впервые зажженного камина, пока Дейзи писала письма наверху, а Джози занималась в маленькой библиотеке неподалеку.

– Конечно, милый. Надеюсь, новости хорошие? – миссис Мэг подняла от шитья взгляд, исполненный удовольствия и материнской тревоги, ибо любила обстоятельно поговорить с сыном и знала: ему всегда есть что сказать.

– Для тебя, думаю, хорошие, – с улыбкой ответил Деми, отложил газету и сел подле матери на диванчике, где как раз хватало места для двоих.

– Тогда рассказывай, не томи.

– Знаю, тебе профессия репортера не по душе, поэтому радуйся: я решил ее оставить.

– Очень рада! Ненадежное это занятие, в нем нескоро преуспеешь. Хочу, чтобы ты устроился в достойном месте и в свое время заработал состояние. Хорошо бы профессия тебе нравилась, но если нет, то любое честное, надежное дело подойдет.

– Что скажешь о железной дороге?

– Я против. Шумное место, суетливое, вокруг одни грубияны. Надеюсь, ты другое выбрал, милый?

– Нет, хотя мог бы. А как тебе счетоводство в конторе, где торгуют кожей?

– Нет, за высоким столом ты ссутулишься, тем более все говорят: счетоводом был – счетоводом и останешься.

– А место коммивояжера тебе по вкусу?

– Вовсе нет. Несчастные случаи, постоянная опасность, плохое питание в разъездах – либо тебя убьют, либо ты потеряешь здоровье.

– Можно стать личным секретарем одного литератора, только зарплата маленькая и работа ненадежная.

– Это уже получше, это одобряю. Я не против любой честной работы, но не хочу, чтобы мой сын в свои лучшие годы за гроши гнул спину в темном офисе или скитался по миру, как неприкаянный. Тебе необходимо такое дело, чтобы развивались вкусы и способности, чтобы ты приносил обществу пользу и преуспевал, в нужное время вложил свою долю и стал партнером, чтобы годы ученичества не пропали даром, а помогли тебе занять свое место среди достойных людей, которые своим трудом и поступками делают мир лучше и вызывают уважение. Когда ты был еще маленьким, я все это обсуждала с твоим дорогим отцом; будь он жив, он объяснил бы, что я имею в виду, и помог бы последовать своему примеру.

Миссис Мэг украдкой утерла слезу, ибо воспоминание о муже всегда трогало ее сердце, а образование его детей она сделала своим священным долгом, посвятила ему все силы и жизнь; до сих пор она справлялась замечательно – добрый сын и любящие дочери это лишь подтверждали. Деми приобнял ее и ответил голосом столь похожим на отцовский, что для миссис Мэг он прозвучал сладкой музыкой:

– Мамочка, милая, кажется, я нашел дело, которое ты одобришь, и, если не смогу исполнить твое желание, это будет уже не моя вина. Давай расскажу. Я ничего не говорил раньше времени, чтобы напрасно тебя не тревожить, но мы с тетей Джо долго искали подходящее место и вот нашли. Ты ведь слышала об ее издателе, мистере Тайбере, – он в своей профессии один из лучших, а кроме того, необыкновенно щедр, добр и честен, как видно из его отношения к тетушке. Я давно мечтал попасть в это место: очень люблю книги, а раз не умею их писать, мог бы издавать. Тут нужны литературный вкус и суждение; ты общаешься с достойными людьми и получаешь в своем роде образование. Всякий раз, как захожу за тетушкой в просторный красивый кабинет мистера Тайбера, я мечтаю остаться: там множество книг, картин, знаменитых людей, а мистер Тайбер принимает их за столом, точно король – своих подданных, ибо даже величайшие писатели перед ним робеют и с волнением ждут его «да» или «нет». Разумеется, я к этому отношения не имею и вряд ли такого достигну, но мне нравится за этим наблюдать, и атмосфера там отнюдь не такая, как в мрачных кабинетах и прочих суетливых конторках, где говорят лишь о деньгах, – нет, это совсем другой мир, и мне в нем самое место. Уж лучше я буду выбивать там коврики и разводить огонь в камине, чем стану приказчиком в каком-нибудь большом магазине кожи и меха и буду получать там высокое жалованье.

Деми остановился перевести дыхание, а миссис Мэг, все больше светлея лицом, воскликнула восторженно:

– Вот это мне по душе! Получил должность? Мальчик мой дорогой! Карьера твоя обеспечена, если попадешь в это почетное, процветающее место, где столько прекрасных людей, готовых помочь!

– Кажется, да, но не стоит загадывать. Может, я им не подойду – меня пока взяли на испытание, начинать придется с самых низов и прокладывать себе путь постепенно. Мистер Тайбер очень добр и поможет мне пробиться, не обижая других сотрудников, а если покажу себя с лучшей стороны, то получу повышение. Начинаю со следующего месяца в книгохранилище – буду выполнять заказы и прочие мелочи возьму на себя. Мне нравится. Если работа с книгами, я даже пыль вытирать не прочь, – рассмеялся Деми, предвидя интересное будущее: попробовав себя в нескольких занятиях, он наконец нашел работу по душе, которая сулила весьма привлекательные перспективы.

– Любовь к книгам у тебя от дедушки, он без них жить не может. Я рада. Такие вкусы показывают утонченность натуры, служат человеку утешением и помогают в жизни. Да, Джон, я и правда рада и благодарна судьбе, что ты наконец определился и нашел замечательное место. Большинство мальчиков приступают к работе раньше, а я считаю так: неверно отсылать их из дома юными, когда душе и телу нужны еще забота и надзор близких. А теперь ты взрослый мужчина, начнешь самостоятельную жизнь. Приложи все усилия, будь честным, трудолюбивым и жизнерадостным, как твой отец, – а деньги не столь важны.

– Постараюсь, мама. Лучше возможности не представится: «Тайбер и компания» относится к сотрудникам по-человечески и щедро платит за честную работу. Все устроено по-деловому, как нарочно для меня. Не выношу, когда не держат обещаний, ленятся или тиранят служащих. Мистер Тайбер так сказал: «Это, Брук, только чтобы научить вас азам профессии, а потом найду вам другое занятие». Тетушка рассказала ему, какие заметки о книгах я пишу и как люблю литературу – пусть я и не создам «трудов, достойных Шекспира», как она выразилась, все равно получу кое-какую литературную работу, если повезет. А если нет – что же, отбирать хорошие книги и открывать миру чужое творчество тоже благородное и почетное дело, я с готовностью к нему присоединюсь.

– Приятно, что ты так считаешь. Поистине счастлив человек, когда любит свою работу. Я вот терпеть не могла преподавать, зато за собственным домом приглядывала с радостью, пусть это и труднее. Как тетя Джо, довольна? – спросила миссис Мэг, уже рисуя в воображении вывеску «Тайбер, Брук и компания» над дверью известного издательства.

– Весьма: едва уговорил ее не выдавать секрет. Я ведь столько забросил планов и столько разочарований тебе принес, что на сей раз хотел знать наверняка, а потом уж делиться с тобой. Собирался поведать все сам – пришлось подкупить Теда с Робом, иначе тетя Джо этим же вечером примчалась бы тебе рассказывать. Ее воздушные замки заполонили бы целую Испанию и придавали мужества, пока мы ждали ответа. Мистер Тайбер – человек неторопливый, но, если принял решение, уже не отступится – думается мне, начало положено.

– Даст Бог, милый мой! Счастливый сегодня день; я ведь боялась, что, несмотря на все старания, проявила легкомысленность, слишком потворствовала своему мальчику – и теперь он понапрасну растратит талант и время на безобидные, но недостойные его занятия. Но раз так, я за тебя спокойна. Еще бы Дейзи повеселела, а Джози бросила свою затею – и было бы мне счастье.

Деми дал матери порадоваться немного, и сам улыбаясь приятным мыслям, которых пока не решался раскрыть, а после добавил отеческим тоном – он всегда неосознанно так делал, когда говорил о сестрах:

– За девочками я присмотрю, но начинаю понимать, что дедушка прав: каждый должен следовать предназначению Господа и природы. Себя не изменишь – можно только развить хорошие качества и держать в узде дурные. Надеюсь, сам я наконец набрел на верный путь. А Дейзи пусть будет счастлива на своем, весьма достойном и подходящем для женщины пути. Если Нат вернется домой с успехом, я скажу: «Благословляю вас, дети мои», – и пусть строят собственное гнездышко, а я им помогу. Потом мы с тобой поможем Джози понять, какая фраза ей больше подходит: «Весь мир – театр» или «Дом, милый дом!».

– Видимо, так и есть, Джон, но никак не могу с собою сладить: все строю планы и надеюсь, что сбудутся. Заметно, как Дейзи привязана к Нату – если он и правда ее достоин, позволю им построить счастье, как мои родители позволили мне. А вот с Джози жди беды: я и сама люблю сцену, всегда любила, однако не могу примириться с мыслью, что моя малышка станет актрисой, хотя талант у нее определенно имеется.

– Кто же тут виноват? – улыбнулся Деми, вспоминая истории о ранних успехах мамы и ее непреходящий интерес к театральным затеям молодежи.

– Я, конечно. Да и как иначе – ты еще говорить не умел, а я с тобой уже разыгрывала «Деток в лесу», а Джози с колыбели обучала стишкам из «Сказок матушки Гусыни». Да уж! Вкусы матери всегда проявляются в детях, и ей приходится вопреки себе давать отпрыскам волю. – Миссис Мэг рассмеялась, качая головой: семейство Марч и в самом деле обладало склонностью к театру.

– Разве иметь в семье известную актрису хуже, чем писательницу, священника или именитого издателя? Мы не выбираем себе таланты, но не стоит их скрывать лишь потому, что они не отвечают нашим ожиданиям. Скажу так: пусть Джози решает сама и проявит себя. Я о ней позабочусь, ну а ты, ручаюсь, не откажешься поправить ей оборки и полюбоваться, как она блистает в свете рампы, где когда-то мечтала стоять и ты. Ну же, мама! Расправь плечи и смирись с неизбежным – все равно твои своевольные детки «со своей дорожки не свернут», как говорят шотландцы!

– Видимо, придется, «а там как Богу будет угодно» – так говаривала мама, когда приходилось что-то решать вслепую. Конечно, не откажусь – только бы судьба не обошлась жестоко с моей девочкой, не разочаровала ее, когда уже поздно что-то менять, ибо трудно оставить прелести актерской профессии. Я это испытала на себе – если бы не встретила твоего дорогого отца, боюсь, стала бы актрисой вопреки тете Марч и нашим прославленным предкам.

– Так пусть Джози принесет нашему имени новую славу, а семейному таланту наконец найдется достойное применение. Я буду при ней драконом, ты – доброй няней, и ничего не станется с нашей маленькой Джульеттой, пусть даже сотни Ромео стоят под ее балконом. В самом деле, мэм, не очень-то подходит такая ожесточенность даме, которая собирается тронуть сердца зрителей в рождественской пьесе тетушки. В жизни не видал столь жалостливой игры – грустно, что ты не стала актрисой, хотя в таком случае мы не появились бы на свет.

Деми встал спиной к огню с решительным видом, какой мужчины любят напускать, когда дела у них ладятся – или когда хотят принять новый закон.

Миссис Мэг покраснела от искренней похвалы сына и признала в душе: аплодисменты радовали ее так же, как во времена, когда она играла в «Заклинании ведьмы» и «Клятве мавританки».

– Глупость с моей стороны, но как я могла отказать, раз Джо с Лори написали роль нарочно для меня, да и вы тоже собрались участвовать? Стоит надеть старое мамино платье, и я забываюсь; звон колокольчика пробуждает во мне такой же восторг, как прежде, когда мы разыгрывали спектакли на чердаке. Еще бы Дейзи согласилась на роль дочери, и вышло бы замечательно – ведь с тобой и Джози играть что-то не приходится, оно и в жизни так!

– Особенно в сцене в больнице, где ты плачешь над раненым сыном. Ты знала, что на прошлой репетиции у меня лицо промокло от твоих слез? Весь дом будет в восторге, только не забудь их вытереть, не то еще чихну, – засмеялся Деми, думая о триумфе матери.

– Не забуду; понимаешь, у меня едва сердце не разорвалось, такой ты лежал измученный и бледный. Надеюсь, хватит на мой век войн – иначе придется тебя отпустить в сражение, и не дай Господи пережить с тобой то же, что когда-то с папой!

– Тебе не кажется, что Элис больше Дейзи подходит на роль старшей сестры? Из Дейзи актриса никакая, зато Элис в малейшее слово вкладывает всю душу. Маркиза из нее великолепная, – признал Деми, шагая по комнате и делая вид, будто щеки у него горят от жара камина.

– Согласна. Настоящая умница, мне она очень нравится. А где Элис нынче вечером?

– Корпит над греческим, полагаю. Так у нее заведено по вечерам. Жаль, конечно, – тихо добавил Деми, смотря на книжную полку невидящим взглядом.

– Вот такая барышня мне по душе. Красивая, из хорошей семьи, образованная и в то же время домовитая, замечательная подруга и спутница жизни для достойного и умного мужчины. Надеюсь, такого она и найдет.

– Я тоже, – пробормотал Деми.

Миссис Мэг вновь погрузилась в работу и рассматривала неоконченную петельку с таким интересом, что не заметила выражения на лице сына. Он тем временем озарил ряды поэтов сияющей улыбкой, а те даже в стеклянном заточении разделили с ним блаженство первой розовой зари бессмертного чувства, столь хорошо знакомого им всем. Но Деми был юношей благоразумным и не бежал впереди паровоза. Он сам до конца не понимал, к чему влечет его сердце, и спокойно выжидал, пока чувство, готовое расправить крылья, выберется из кокона и устремится к свету на поиски пары. Он ничего не сказал – карие глаза говорили за него, открывая подспудный смысл маленьких спектаклей, в которых они с Элис Хит так здорово играли вместе. Она сидела за книгами в надежде с отличием закончить учебу, а Деми, в свою очередь, пытался добиться того же в более обширном колледже жизни, где всякого ждет либо медаль, либо поражение. Деми нечего было предложить Элис, и он, по натуре скромный, самого себя считал не лучшим подарком – а потому хотел для начала научиться зарабатывать на кусок хлеба и получить право заботиться о любимой женщине.

Никто не догадывался, что эпидемия коснулась и Деми, – разве только Джози, но та, побаиваясь брата (а он был страшен в гневе, если сестра слишком ему докучала), разумно решила наблюдать за ним, точно кошечка, при малейшем признаке слабости готовая к прыжку. По вечерам Деми взял привычку меланхолично наигрывать на флейте, сидя у себя в комнате, – инструменту он поверял все свои чувства и вдыхал в него робкие надежды и страхи, что гнездились в сердце. Миссис Мэг, погруженная в домашние хлопоты, и Дейзи, безразличная к любой музыке, кроме мелодий Натовой скрипки, на эти камерные концерты внимания не обращали, зато Джози частенько бормотала с лукавым смешком:

– А Дик Свивеллер мечтает о Софи Уэлкс[49]. – И выжидала подходящей минуты: наконец она отомстит Деми за все обиды, ведь он нередко принимал сторону Дейзи, когда та отчитывала непоседливую младшую сестрицу.

В тот вечер Джози представилась такая возможность, и девочка сполна ею воспользовалась. Миссис Мэг обметывала петлю, Деми беспокойно бродил по комнате, и тут в кабинете громко захлопнули книгу, послышался нарочитый зевок – и вошла ученица, в которой сонливость явно боролась с озорством.

– Что-то плохое обо мне говорили? – поинтересовалась она, присев на ручку кресла.

Мать поделилась с ней добрыми вестями. Джози искренне им порадовалась, а Деми с милостивым видом принял ее поздравления – тогда сестра решила сбить с него спесь и добавить ложку дегтя в его бочку меда.

– Вы вроде бы обсуждали пьесу… Кстати о ней: я подумываю исполнить кое-какую песенку, для забавы. Как тебе?

Она уселась за пианино и затянула на мотив известной песни «Кэтлин Мавурнин»:

– Прекрасная дева, как выразить мне

Любовь, что пылает в несчастной груди?

Увидев тебя, точно в сказочном сне,

Мечтаю всю жизнь я с тобой провести!

Дальше петь не стала, но Деми, багровый от гнева, тотчас бросился на нее, а ловкая попрыгунья сновала между столами и стульями, спасаясь от будущего партнера «Тайбера и компании».

– Обезьянка бессовестная, как ты смеешь рыться в моих записях?! – вопил сердитый поэт, безуспешно пытаясь поймать негодницу, а та металась в разные стороны и дерзко размахивала перед братом листом бумаги.

– Не рылась я! Нашла в словаре. Нечего бросать мусор где ни попадя. Неужто не понравилась песенка? А я старалась!

– Я тебе такую песенку задам, если будешь лезть в мои вещи!

– Попробуй поймай!

Джози умчалась в кабинет, чтобы вволю препираться с братом, ибо миссис Мэг уже укоряла их:

– Дети, дети! Не ссорьтесь!

Когда Деми ворвался в кабинет, злополучный листок уже горел в камине, и юноша тотчас успокоился, коли яблоко раздора исчезло.

– Ну и хорошо, что сгорел, мне он без надобности – просто сочинил куплетик для одной барышни. Но больше моих бумаг не трогай, иначе возьму назад свой совет: я сегодня уговаривал маму позволить тебе играть на сцене, сколько вздумается.

Страшная угроза мигом остудила пыл Джози, и она сладким голоском попросила брата пересказать свои слова. Дабы пристыдить ее, Деми уступил просьбе – и благодаря искусству дипломатии приобрел верную союзницу.

– Милый мой! Больше никогда не стану тебя дразнить, пусть ты и чахнешь по своей ненаглядной день и ночь. Раз ты на моей стороне, я встану на твою и ни словечка не выдам. Погляди! Я тебе принесла записку от Элис. Ну как, сойдет за примирительный дар? Успокоит оскорбленные чувства?

Глаза Деми сверкнули, когда Джози протянула ему сложенный треугольником листок, но юноша догадывался о содержании и решил проучить сестру – она прямо опешила, когда он сказал бесстрастно:

– Это пустяк – наверное, пишет, пойдет ли завтра с нами на концерт. Прочти сама, если хочешь.

Джози, как и любая женщина, склонная к противоречиям, потеряла к записке всякий интерес и равнодушно протянула брату, однако не спускала с него взгляда, пока он невозмутимо читал две строчки, а затем бросил послание в огонь.

– Вот как! А я думала, ты дорожишь каждым словом «прекрасной девы». Разве ты к ней равнодушен?

– Нет, конечно, ее все любят, но «чахнуть по ненаглядной», как ты изволила выразиться, – это не обо мне. Послушай, глупенькая: пьесы настроили тебя на романтический лад, а раз мы с Элис иногда играем влюбленных, ты и вбила себе в головенку эдакую чепуху. Не ищи того, чего нет, лучше занимайся своими делами, а мои предоставь мне. Я тебя прощаю, но больше так не делай – это дурновкусие, а королевы театральных подмостков ведут себя достойно.

Последняя фраза добила Джози: она смиренно попросила прощения и отправилась в кровать, Деми тоже ушел к себе, убежденный, что и сам встал на верный путь, и любопытную сестру направил. Впрочем, если бы он видел, с каким лицом она слушает тоскливую мелодию его флейты, он бы не был столь уверен – презрительно фыркнув, хитрая лисичка произнесла:

– Ха! Меня не обманешь. Я-то знаю: Дик поет серенады Софи Уэлкс.

Глава одиннадцатая. День благодарения Эмиля

«Бренда» мчалась на всех парусах, поймав крепчающий ветер, и на борту ликовали, ибо долгое плавание подходило к концу.

– Четыре недели, миссис Харди, и мы вас угостим чаем, какого вы еще не пробовали, – пообещал второй помощник Хоффман двум дамам в защищенном уголке палубы.

– Жду с нетерпением, а еще больше – ступить наконец на твердую землю, – с улыбкой призналась старшая: Эмиль был у нее любимцем, да и как иначе, ведь он окружал вниманием жену и дочь капитана, единственных пассажирок на борту.

– И я, даже если придется носить туфли вроде китайских джонок[50]. Я столько раз спускалась и поднималась, что останусь босиком, если не поторопимся, – засмеялась Мэри, дочь капитана, показала потрепанные ботиночки и с благодарностью поглядела на юношу, сопровождавшего ее во время прогулок по палубе.

– В Китае такие маленькие поди поищи, – с галантностью моряка ответил Эмиль, мысленно решив тотчас же после прибытия отыскать прелестнейшие туфельки в стране.

– Даже не знаю, дорогая моя, как бы ты совершала моцион, если бы не ежедневные прогулки с мистером Хоффманом. Молодым людям нужно побольше двигаться, а вот старушкам вроде меня здесь самое место, когда погода хорошая. Как думаете, будет шторм? – спросила миссис Харди, встревоженно глядя на запад, где алел закат.

– Разве только ветер поднимется, мадам, тогда и мы поплывем веселее, – ответил Эмиль, знающим взглядом окинув судно.

– Прошу, мистер Хоффман, спойте! Приятно насладиться музыкой в это время дня. Мы будем по ней скучать, когда сойдем на берег, – уговаривала Мэри чарующим тоном, который и акулу бы вынудил спеть, если бы та умела.

Все эти месяцы Эмиль нередко благодарил Бога за свое дарование, ибо оно скрашивало долгие дни и делало сумерки счастливейшим временем дня, если ветер и погода соответствовали. Он с готовностью настроил свой рожок, прислонился к лееру подле девушки и затянул любимую песню, глядя, как ветер развевает ее каштановые локоны:

– А мне бы ветра посвежей,

Покрепче парусов,

Корабль молнии быстрей,

Радушней берегов!

Привольна жизнь у моряков,

Им по плечу любое.

Для них вода что дом родной,

Могила – дно морское.

Едва затих его чистый, сильный голос, как миссис Харди воскликнула:

– Что это?!

Острый взгляд Эмиля тотчас уловил облачко дыма над люком, где дыма быть не должно, и сердце юноши на миг замерло в груди, а в голове промелькнула страшная мысль: «Пожар!» Он взял себя в руки и отошел, буркнув:

– Здесь курить запрещено, пойду остановлю нарушителя.

Едва скрывшись из виду, он изменился лицом, прыгнул в люк и подумал, кривя губы в невеселой улыбке: «Если пожар, то и вправду попаду на дно морское».

Вскоре он поднялся, едва не задохнувшись от дыма и побледнев, насколько может это сделать загорелый человек, однако же сохранил спокойствие и доложил капитану:

– Пожар в трюме, сэр.

– Не пугайте женщин, – тотчас скомандовал мистер Харди, а после оба отправились выяснять, насколько силен коварный противник и получится ли его одолеть.

Груз «Бренды» мог в любую минуту вспыхнуть как спичка, и, несмотря на потоки воды, вылитой в трюм, тотчас стало ясно: корабль обречен. Из всех щелей на палубе просачивался дым, а поднявшийся ветер превратил тлеющий огонек в бушующий пожар, и страшной правды было уже не скрыть. Миссис Харди и Мэри храбро приняли тяжелую весть: покинуть корабль они должны по первому же приказу. Спешно подготовили шлюпки, матросы исправно заткнули все отверстия, через которые мог проникнуть огонь. Вскоре несчастная «Бренда» превратилась в плавучую печь, и для всех прозвучал приказ: «В шлюпки!» Разумеется, женщин пустили первыми – к счастью, судно было торговое и больше пассажиров не было, поэтому паники не возникло, и шлюпки одну за другой спускали на воду. Та, в которую посадили женщин, осталась неподалеку от корабля – капитан покидал судно последним.

Эмиль оставался с ним, пока не приказали уйти – он подчинился неохотно, но поступил правильно, ибо стоило ему сесть в шлюпку, что качалась на волнах внизу, полускрытая облаком дыма, подсвеченная пламенем мачта вдруг с грохотом рухнула, выбросив капитана Харди за борт. Он всплыл из-под обломков, и к нему тотчас направилась шлюпка – Эмиль бросился в воду и спас бесчувственного капитана. Пришлось молодому человеку взять командование на себя, и он приказал грести из последних сил, ибо в любую минуту мог случиться взрыв.

Остальным шлюпкам ничего не грозило, и они остановились посмотреть на поразительное и страшное зрелище – корабль, пылающий посреди моря; огонь озарял тьму алым и отбрасывал отсветы на водную гладь, по которой плыли хрупкие лодчонки с бледными от страха людьми – все они провожали взглядом обреченную «Бренду», а та медленно погружалась в свою водную могилу. Однако никто не застал ее конца, ибо ветер вскоре разметал наблюдающих в разные стороны, и некоторым суждено было увидеться лишь тогда, когда море вернет своих мертвецов.

Шлюпка, за судьбой которой нам предстоит следить, к рассвету осталась одна, и уцелевшие осознали всю опасность своего положения. На судно погрузили, сколько успели, еды, воды и прочих необходимых для удобства и выживания средств, но было совершенно очевидно: на серьезно раненного мужчину, двух женщин и семерых матросов запасов не хватит – им отчаянно требовалась помощь. Только и оставалось надеяться на встречу с каким-нибудь кораблем, но бушевавший всю ночь ветер сбил их с курса. И все же несчастные цеплялись за эту надежду и коротали мучительные часы, глядя на горизонт и подбадривая друг друга предсказаниями о скором спасении.

Второй помощник Хоффман показал себя храбрым и благородным человеком, хотя неожиданная ответственность и давила тяжким грузом на его плечи, ибо состояние капитана казалось безнадежным, отчаяние его супруги разрывало ему сердце, а слепая вера юной барышни в его способность всех спасти не позволяла дать слабину. Матросы с готовностью подчинялись его приказам, но Эмиль знал: голод и безысходность могут превратить их в дикарей, и тогда ему придется взять на себя тяжкую обязанность. И вот он положился на собственную храбрость, держался мужественно и так бодро говорил о несомненном спасении, что все невольно потянулись к нему за помощью и поддержкой.

Первые сутки прошли более-менее благополучно, но к третьим картина нарисовалась мрачная и надежда стала таять. Раненый бредил, его жену терзали тревога и беспокойство, а дочь ослабла от голода – свою половину сухаря она отдала матери, а своей долей воды смочила пересохшие от жара губы отца. Матросы забросили весла и сидели, погруженные в угрюмые думы, в открытую обвиняли новоявленного капитана в том, что он не последовал их советам, а кто-то требовал больше еды – все они излучали опасность, ибо лишения и боль пробудили в людях животное начало. Эмиль старался по мере сил, однако он был всего лишь смертным, и ему оставалось только устремить изможденное лицо к безжалостному небу, которое не пролило ни капли дождя, чтобы утолить их жажду, или к бескрайнему морю, но тоскующие глаза не заметили ни единого судна. Он весь день пытался поддержать и утешить других, хотя его самого терзали голод и жажда, а на душе тяжким грузом лежал растущий страх. Он подбадривал мужчин разными историями, призывал держаться ради беспомощных женщин и сулил награду, если продолжат грести и выйдут на потерянный курс (Эмиль мог более-менее его прикинуть), тогда они смогут спастись. Он навесил над больным тент из парусины и ухаживал за ним, точно родной сын, утешал его жену и пытался отвлечь бледную барышню: пел все песни, какие знал, или пересказывал свои приключения на суше и море, пока она не улыбнулась, приободренная – ведь все эти похождения заканчивались благополучно.

Наступил четвертый день, запасы провизии почти истощились. Эмиль предложил приберечь их для больного и женщин, но двое матросов взбунтовались, требуя своей доли. Эмиль показал пример и пожертвовал своей; несколько честных мужчин проявили тот же неброский героизм, свойственный простым, но достойным натурам. Остальные устыдились, и еще на один день в маленьком мирке страдания и тревоги воцарился недолговечный мир. Однако ночью, когда измученный усталостью Эмиль передал вахту самому надежному из матросов и прилег отдохнуть на часок, те двое пробрались к запасам и украли последние остатки воды, хлеба и единственную бутылку бренди – ее берегли, чтобы поддерживать силы и делать соленую воду хоть немного пригодной для питья. Обезумев от жажды, матросы алчно пили, и к утру один впал в ступор, из которого так уже и не вышел, а другой ополоумел от спиртного и, когда Эмиль попытался его утихомирить, прыгнул за борт и утонул. Сраженные этим жутким зрелищем, матросы присмирели, а лодка так и дрейфовала вместе со своим печальным экипажем страдающих тел и душ.

Следующее испытание окончательно погрузило их в отчаяние. Показался парус, и всех поначалу обуяла лихорадочная радость, однако обернулась она горьким разочарованием: судно прошло мимо, не заметив сигналов вдалеке и не услышав исступленных криков, звенящих над волнами. Тут Эмиль пал духом: капитан, похоже, стоял на пороге смерти, а женщины утратили последние силы. Эмиль дотерпел до ночи, а потом, во тьме и в тишине, которую прерывали только бормотание раненого, молитвенный шепот его несчастной супруги и непрестанный шорох волн, Эмиль спрятал лицо в ладонях и с час молча предавался нестерпимым мукам – они прибавили ему больше возраста, чем целые годы счастливой жизни. Его терзали не физические тяготы, хотя голод и слабость тоже причиняли муки, а чудовищное бессилие перед лицом злого рока, нависшего над всеми. За матросов он не слишком тревожился – они сами избрали полную испытаний профессию, – но вот любимый капитан, добрая женщина, что так ласково к нему относилась, милая барышня, чье присутствие скрашивало для всех долгое плавание… Да он без колебаний отдал бы жизнь, лишь бы спасти этих несчастных, ни в чем не повинных людей от жестокой гибели!

И пока он сидел повесив голову, сраженный первым тяжким испытанием своей юной жизни, – над ним раскинулось беззвездное небо, внизу шумела беспокойная волна, и вокруг царило лишь страдание, которое прекратить он был не в силах, – тишину вдруг нарушил тихий звук, и Эмиль жадно вслушивался, точно во сне. Это Мэри пела матери, рыдающей у нее в объятиях от жестокой муки. Голос был слабый, надорванный, ибо губы бедной девушки потрескались от жажды, но ее любящее сердце в этот час отчаяния невольно обратилось к великому Утешителю, и Он услышал ее тихий зов. Пела она славный старенький гимн, который любили в Пламфилде; Эмиль слушал, и безмятежное прошлое вспомнилось так явственно, что он забыл горестное настоящее и душой вернулся домой. Казалось, только вчера он разговаривал на крыше с тетушкой Джо. В сердце его вонзился укол совести.

«Алая нить! Надо помнить о ней и исполнять свой долг до конца. Не отклоняйся, старина, и если не сумеешь войти в порт, иди на дно с поднятыми парусами!»

Мягкий голос успокоил изможденную женщину и погрузил в беспокойную дрему, а Эмиль в грезах о Пламфилде ненадолго забыл о невзгодах. Он видел близких, слышал знакомые голоса, чувствовал пожатия дружественных рук и думал: «Что ж, я их не посрамлю, даже если больше не увидимся».

Внезапный крик вырвал его из краткого забытья, и на лоб Эмиля вдруг упала капля – наконец пролился благословенный дождь, источник спасения, ибо жажду терпеть куда тяжелее голода, холода и жары. Все с радостными возгласами обратили к нему пересохшие губы и ладони, расстегнули пуговицы одежд, чтобы крупные капли охладили кожу, – вскоре дождь хлынул потоком, освежил больного, избавил всех от мук жажды и придал сил изможденным телам на борту. Он шел всю ночь, и всю ночь пострадавшие наслаждались долгожданной влагой и ожили, точно растения от Божьей росы. К рассвету тучи отступили, и Эмиль вскочил на ноги, восхитительно приободренный, – он много часов провел, молчаливо благодаря Бога за ответ на его мольбы, и теперь набрался сил. Но этим радости не ограничились: обводя взглядом горизонт, Эмиль вдруг заметил на фоне розового неба белые паруса – причем так близко, что виднелись вымпел на мачте и черные фигурки, снующие по палубе.

Дружный крик нетерпения вырвался из гло́ток и пронесся над водою; мужчины размахивали шляпами и носовыми платками, женщины с мольбой тянули руки к прекрасному белому ангелу спасения, а тот все приближался, точно свежий ветер надувал все паруса, лишь бы им помочь.

Теперь обошлось без разочарований: в ответ на призывы о помощи раздались сигналы, и в порыве радости женщины бросились на шею Эмиля, вознаграждая за поддержку слезами и благословениями. Он частенько повторял, что никогда больше не испытывал такой гордости, как в минуту, когда обнимал Мэри: храбрая девушка долго держалась, но теперь сдалась и вцепилась в него, едва не лишившись чувств, а ее мать все внимание уделяла страдальцу – его, похоже, заразило всеобщее оживление, и он принялся раздавать приказы, точно на палубе своего утраченного корабля.

Вскоре все разрешилось: всех подняли на борт надежной «Урании» – она как раз направлялась домой. Эмиль отдал друзей в заботливые руки, матросов оставил среди товарищей, а уж потом подумал о себе. От аппетитного запаха супа, который несли в каюту женщин, он вдруг понял, до чего оголодал, и пошатнулся от слабости. Его тотчас унесли и чуть не уморили заботами: накормили, одели, успокоили и наконец позволили поспать. Когда врач собрался покинуть каюту для почетных гостей, Эмиль спросил хрипло:

– Какой сейчас день? Голова кру́гом, ничего не соображаю.

– День благодарения, дружище! Мы вас накормим хорошеньким новоанглийским ужином – если хотите, конечно.

Но Эмиль совсем обессилел: мог только неподвижно лежать и возносить небесам хвалу – намного истовей и вдохновеннее прежнего, ибо драгоценному дару жизни особую ценность придавало еще и чувство выполненного долга.

Глава двенадцатая. Рождество Дэна

А где же был Дэн? В тюрьме. Бедная миссис Джо! Как заболело бы ее сердце, знай она, что, пока в старом Пламе царил веселый дух Рождества, ее мальчик одиноко сидел в камере и пытался читать книжицу, которую она вручила ему на прощание, и глаза его временами блестели от горьких слез – а ведь прежде никакие физические муки не могли сломить Дэна; теперь же его душу терзала тоска по дому и всему утраченному.

Да, Дэн попал в тюрьму, но не стал взывать о помощи и тяжелое положение принял с немым отчаянием, точно индеец, приговоренный к сожжению на костре, ибо виной всему была его грешная натура; этот горький урок усмирил буйный нрав и научил выдержке.

История его падения несложна: как это часто бывает, случилось оно, когда Дэн преисполнился больших надежд, благих намерений и мечтаний о лучшей жизни. По пути он встретил приятного юношу и естественным образом проникся к нему интересом, ведь Блэр ехал в Канзас к старшим братьям на ранчо. В вагоне для курящих играли в карты, и юноша – а Блэру едва исполнилось двадцать, – устав после долгой дороги, присоединился к развлечению, не изучив других игроков, ибо настроение у него было приподнятое, а свободы запада ударили ему в голову. Дэн, верный своему обещанию, играть отказался, но пристально следил за другими и вскоре понял: двое – шулеры и собираются ограбить паренька, который по глупости показал им набитый деньгами бумажник. Дэн всегда по-братски относился к тем, кто слабее и моложе, а мальчик вдобавок чем-то напоминал ему Тедди, поэтому он приглядывал за Блэром и предостерег от общения с новыми приятелями.

И конечно, тщетно: когда они заночевали в отеле одного большого города, Блэр сбежал из-под надзора Дэна – узнав, кто забрал паренька, он тотчас же отправился на поиски, по пути кляня себя за лишние хлопоты, но нельзя же было бросить доверчивого мальчика в таком опасном месте.

Дэн обнаружил Блэра в каком-то злачном месте и сразу понял: шулеры уже успели прибрать к рукам его деньги; при виде Дэна встревоженное лицо Блэра просветлело от облегчения – без слов стало ясно, что парнишка не распознал вовремя опасности и дела у него плохи.

– Я не могу уйти, я проиграл… Деньги не мои, мне нужно их отдать обратно, или я не смогу смотреть братьям в глаза, – прошептал бедный юноша, когда Дэн упрашивал его уйти, пока не поздно.

Страх и стыд довели его до отчаяния – он продолжил игру в надежде вернуть вверенные ему деньги. Заметив решительное лицо Дэна, его зоркий глаз и бывалый вид, шулеры насторожились, играли честно и немного подыграли парнишке, но упускать из когтей добычу не собирались; Дэн стоял за спиной Блэра, точно часовой, и негодяи обменялись угрожающими взглядами, которые говорили: «Этого надо убрать с дороги».

Дэн это понял и был начеку, ибо их с Блэром никто не знал, а дурные дела творятся в таких местах постоянно, и некому выступить свидетелями. Но мальчика он бросать не собирался и внимательно следил за каждой картой, пока не заметил явного жульничества и не объявил о нем вслух. Дэн с шулерами обменялись парой ласковых, гнев вытеснил благоразумие, и, когда жулик отказался вернуть награбленное да еще прибавил несколько оскорблений и вынул пистолет, Дэн вспылил: одним взмахом кулака он сшиб негодяя с ног, тот ударился головой о печь и упал на пол, истекая кровью. Последовала дикая сцена, и Дэн украдкой шепнул мальчику:

– Уходи и держи язык за зубами. Про меня забудь.

Блэр, испуганный и растерянный, тотчас покинул город, а Дэн провел ночь за решеткой и через несколько дней предстал в суде по обвинению в непредумышленном убийстве, ибо тот шулер умер. Друзей с Дэном не было, историю свою он поведал кратко и умолк – его лишь одно заботило: только бы не узнали дома. Он даже имя использовал чужое – назвался Дэвидом Кентом, как уже делал в крайних случаях. Завершился суд быстро, но ввиду смягчающих обстоятельств Дэна приговорили к году каторжных работ.

Сраженный стремительной и ужасной переменой, Дэн осознал случившееся, лишь когда за ним лязгнула решетка и он оказался один в камере – узкой, холодной и ледяной, точно склеп. Он знал: одно слово – и мистер Лоренс примчится к нему с помощью и утешением, но страшился признаться в своем бесчестии и не сумел бы вынести стыд и разочарование на лицах друзей, прочивших ему когда-то счастливое будущее.

– Нет, – сказал он, сжав кулак. – Пусть уж лучше считают меня мертвым. Да так оно и будет, если меня долго здесь продержат.

Он вскочил и принялся мерить шагами камеру, точно лев в клетке; сердце и мозг терзали гнев и горе, возмущение и раскаяние, покуда Дэн не почувствовал, что вот-вот лишится рассудка – в отчаянии он колотил по стенам, отделяющим его от желанной свободы, без которой он не представлял свою жизнь. Несколько дней он безумно страдал, а потом обессилел и погрузился в черную хандру, еще более печальную, чем вспышки ярости.

Начальник тюрьмы был человек суровый и заслужил всеобщую неприязнь неоправданной жестокостью, зато капеллан[51] обладал добрым сердцем и долг свой исполнял усердно, справедливо. Он старался помочь бедному Дэну, однако мало преуспел – оставалось лишь ждать, пока работа не усмирит его беспокойство, а заточение не укротит гордый дух, которому предстояло страдать без единой жалобы.

Дэна отправили в мастерскую, где делали щетки, и тот нашел единственное спасение в труде, работал с лихорадочной силой и вскоре заслужил одобрение владельца и зависть менее ловких товарищей. День за днем он сидел под надзором вооруженного стражника; ему не дозволялось обращаться к соседям и вообще говорить без крайней необходимости, перемещаться он мог лишь из камеры в мастерскую, разминаться – лишь во время унылых маршей: каждый заключенный клал руки на плечи идущего впереди, и это безрадостное занятие отнюдь не походило на бодрый солдатский шаг. Молчаливый, исхудалый и мрачный, Дэн выполнял ежедневную работу, ел свой горький хлеб и подчинялся приказам с бунтовским огоньком в глазах; начальник тюрьмы заметил однажды:

– А вот этот опасен. Не спускайте с него глаз. Такой и сбежать может.

В тюрьме водились и более опасные заключенные, привыкшие к беззаконию и готовые на любой отчаянный поступок, лишь бы прекратить тягостное бремя заточения. Эти люди вскоре уловили настрой Дэна и загадочным способом, известным каторжникам, до конца месяца сообщили ему о скором бунте. Единственная возможность поговорить выпадала на День благодарения, когда заключенным дозволялось часок насладиться свободой в тюремном дворе. Там они все решат и предпримут отчаянную попытку – закончится она, скорее всего, кровопролитием и поражением для большинства, зато свободой для горстки избранных. Дэн уже задумал собственный побег и выжидал, с каждым днем становясь все угрюмее, ожесточеннее и неуступчивее, ибо утрата свободы терзала его душу и тело: вольная здоровая жизнь сменилась тоскливой, унылой и жалкой – конечно, это губительно для человека возраста и склада Дэна.

Он мрачно размышлял о загубленной судьбе, забросил надежды и планы и чувствовал, что никогда уже не увидит старый Пламфилд, не коснется дружественных рук, ибо его собственные руки запятнаны кровью. Он не жалел об убитом негодяе, ибо считал того недостойным жизни, но позорное клеймо тюрьмы навсегда отпечатается в его памяти, даже когда отрастут волосы на обритой голове, серая роба сменится на обычную одежду, а засовы и решетка останутся позади.

«Для меня все кончено: жизнь моя загублена, так пусть пропадает! Не стану больше бороться – какая выпадет авантюра, за такую и возьмусь. Они-то считают меня мертвым, плачут обо мне и никогда не узнают, каков я. Бедная мама Баэр! Она пыталась мне помочь, но тщетно: ее смутьяна уже не спасти».

Сидя на своей низкой койке, Дэн ронял голову на руки и без слез скорбел по утраченному, покуда милосердный сон не возвращал его в счастливые деньки, когда мальчики играли вместе, или в другое время, еще более счастливое, – когда все ему улыбались и Пламфилд обрел новую, необыкновенную прелесть.

В мастерской Дэна работал заключенный с долей еще горше, чем у него: срок несчастного подходил к концу весной, но он вряд ли сумел бы дожить до этого времени, и даже самые жестокосердные сочувствовали Мейсону, который кашлял днями напролет в тесной комнатенке и считал унылые дни до встречи с женой и ребенком. Оставалась еще надежда на помилование, но за Мейсона никто не мог вступиться, а великий Судья, очевидно, вскоре собирался милосердно прекратить боль страдальца навсегда.

Дэн жалел Мейсона сильнее, чем решался показать, и сострадание в эти темные времена было подобно цветку, что пробивается между камнями тюремного двора и спасает заключенных от отчаяния, как в чудесной старинной сказке. Дэн помогал Мейсону с работой, когда тот совсем слабел, и в часы одиночества исполненный благодарности взгляд согревал камеру Дэна, точно луч солнца. Мейсон завидовал крепкому здоровью товарища и скорбел, что оно пропадает даром. Он был человек смирный и пытался шепотом или предупреждающим взглядом отговорить Дэна присоединяться к «дурным людям», как он называл мятежников. Однако Дэн, отвернувшись от света, ступал тропою тьмы и находил мрачное удовлетворение в мыслях о всеобщем бунте, во время которого можно отомстить стражнику-тирану и кулаками выбить свободу – он чувствовал, что в час беспорядка сумеет выплеснуть терзавшие его подспудные страсти. Он не раз приручал диких животных, но собственного буйного нрава укротить не мог, покуда наконец не отыскал опору, которая помогла ему управлять самим собой.

В воскресенье перед Днем благодарения Дэн сидел в часовне и напряженным взглядом следил за гостями на отведенных им местах: он смертельно боялся увидеть среди них лицо кого-то из домашних. Но нет, одни незнакомцы – Дэн вскоре забыл о них, слушая с тяжестью на сердце ободряющие слова капеллана и печальные голоса людей. Заключенным нередко читали проповеди, поэтому никто не удивился, когда слово дали одной даме из гостей – она встала и пообещала рассказать небольшую историю, отчего молодые заключенные навострили уши, да и бывалые заинтересовались, ибо приветствовали каждую перемену в своей унылой жизни.

Говорившая была средних лет, в черном; в выражении ее лица и взгляде читалось сочувствие, а голос согревал сердце материнскими нотками. Дама напоминала миссис Джо, и Дэн жадно вслушивался в каждое слово, точно оно предназначалось ему, – так вышло, что гости пришли как раз в тот день, когда он крайне нуждался в теплом воспоминании, ибо все добрые побуждения его души грозились покрыться льдом отчаяния.

История оказалась простенькой, но тотчас захватила внимание заключенных: повествовала она о двух солдатах, лежащих в госпитале во время недавней войны, – обоих серьезно ранило в правую руку, и оба отчаянно боялись ее потерять, а вместе с ней – возможность зарабатывать на жизнь и не хотели возвращаться домой калеками. Один солдат отличался долготерпением и мягкостью; он бодро выполнял наказы врача, даже когда ему сказали, что руку придется отнять. Он подчинился, пришел в себя после долгих страданий и благодарил Бога за дар жизни, пусть и не мог больше сражаться. А другой никак не мог примириться, никого не слушал и, затянув с лечением, умер мучительной смертью, горько жалея о своей глупости.

– Во всех историях есть мораль, пусть будет и в моей. – Дама с улыбкой оглядела молодых людей, а про себя грустно гадала, что же привело их в такое место. – Здесь у вас госпиталь для солдат, раненных в жизненном бою; здесь обитают хворые души, слабая воля, безумные страсти, ослепшая совесть и все недуги, какие только случаются от нарушения закона, и приводят они к неизбежному наказанию и боли. Каждый имеет право надеяться и ждать помощи, ибо безгранично милосердие Господне и любовь ближних велика, но исцеление возможно лишь для тех, кто покаялся и принял свою долю. Встретьте наказание мужественно, ибо оно справедливо, но в страдании и стыде найдите силы для новой жизни. Да, останется шрам, однако лучше потерять обе руки, чем душу, так пусть бесценное время не пропадет даром и научит вас бороться с собой. Друзья мои, оставьте горькое прошлое, очиститесь от греха и начните заново. Если не ради себя, так ради любимых матерей, жен и детей, что терпеливо ждут вас дома. Помните о них, и пусть они любят и ждут не напрасно. А если есть среди вас одинокие души, не знающие дружеской заботы, пусть вечно помнят об Отце, всегда готовом принять, простить и утешить блудных сынов, даже если явились они слишком поздно.

Так закончилась коротенькая проповедь, но дама знала: ее искренние слова не пропали втуне, ибо один юноша понурил голову, а несколько лиц смягчились – видимо, вспомнилось что-то доброе и приятное. Дэн закусил дрожащую губу и спрятал глаза, подернутые пеленою слез от слов об ожидающих друзьях, исполненных надежды. Он с радостью удалился в свою камеру и крепко задумался вместо того, чтобы забыться сном. Похоже, этих слов ему прежде и не хватало – теперь он понимал, в каком положении оказался и как важны в его судьбе последующие несколько дней. Как он поступит – присоединится к «дурным людям» и, возможно, добавит еще одно преступление к списку совершенных, продлит и без того невыносимое наказание, добровольно повернется спиной к добру и испортит будущее, на которое еще есть надежда? Или же, как мудрый солдат в истории, подчинится судьбе, выдержит наказание, постарается обратить его себе на благо? Да, останется шрам, но он послужит напоминанием о битве, которая еще не до конца проиграна, ведь Дэн спас свою душу, хотя и утратил прежнюю невинность. Тогда он, наверное, осмелится приехать домой, покаяться и черпать силы в сочувствии и утешении тех, кто всегда стоит за него.

Той ночью добро в Дэне боролось со злом, как дьявол и ангел боролись за Синтрама, и трудно было определить, что одержит верх – буйный нрав или любящее сердце. Совесть и негодование, стыд и горе, гордость и страсти сражались той ночью в тесной камере, и несчастному подумалось: пожалуй, в своих странствиях он не встречал столь яростных противников. Дело решила одна мелочь – так уж устроена непостижимая человеческая душа, – и капля сострадания помогла юноше определиться между дорогой к благу и дорогой к беде.

В темный предрассветный час, когда Дэн лежал без сна, сквозь решетку проник луч света, засов тихо отворился, и в камеру вошел человек. Это был добрый капеллан, ведомый тем же чутьем, что направляет мать к постели больного дитя, ибо долгие годы утешения человеческих душ научили его замечать проблески надежды на сумрачных лицах и он знал, когда наступал нужный миг для слова помощи или истовой молитвы, способной исцелить и утешить измученные горестями сердца. Он и раньше по собственной воле заглядывал к Дэну, однако тот встречал его с угрюмым равнодушием или досадой, и капеллан уходил, терпеливо ожидая своего часа. И вот он настал: на лице узника, озаренном лучом света, читалось облегчение, а человеческий голос звучал неожиданно приятно после шепота страстей, сомнений и страхов – те часами наводняли камеру, грозили Дэну своей мощью и напоминали, как сильно ему необходима помощь в битве, для которой у него даже не было доспехов.

– Кент, несчастный Мейсон преставился. Он оставил вам послание, и я решил передать его немедля – мне показалось, вас тронула сегодняшняя проповедь и вам нужна как раз та помощь, которую Мейсон перед смертью вам предложил. – Капеллан сел и остановил взгляд на сумрачном лице узника, лежащего на койке.

– Благодарю, сэр, с удовольствием выслушаю, – только и ответил Дэн, погруженный в сочувствие: несчастный товарищ так и умер в тюрьме, не увидев напоследок жены и ребенка.

– Он покинул нас внезапно, однако не забыл о вас и умолял передать следующие слова: «Скажите ему не делать этого, пусть держится, старается изо всех сил, а когда выйдет на свободу, направится прямиком к Мэри, она его примет ради меня. Друзей у него здесь нет, ему будет одиноко, а с женщиной всегда спокойно и уютно, когда у человека в жизни неурядицы. Объясните, как я его ценил, и попрощайтесь за меня – он проявлял ко мне доброту, благослови его Господь». С этими словами он мирно умер и завтра отправится домой, получив Божье помилование, раз уж человеческое припозднилось.

Дэн промолчал, лишь закрыл лицо рукой и лежал неподвижно. Заметив, что трогательное послание подействовало даже лучше ожидаемого, капеллан продолжил, не подозревая, как успокаивает его отеческий голос несчастного узника, который тоже мечтал отправиться домой, да только считал, что не заслужил такого права.

– Надеюсь, вы не разочаруете смиренного друга, который даже в последний миг думал о вас. Подозреваю, здесь назревает недоброе, и боюсь, как бы вас не потянуло на дурную сторону. Не делайте этого: их замысел, как обычно, не увенчается успехом, а вы испортите себе репутацию – обидно получится, ведь о вас тут сложилось хорошее мнение. Мужайтесь, сын мой, и постарайтесь извлечь из этого тяжкого опыта урок. Помните: если нет друзей, благодарная женщина примет вас в уплату за доброту, а ежели есть, постарайтесь ради них, и да поможет вам Бог.

Милосердный капеллан, не дожидаясь ответа, начал истово молиться, а Дэн вслушивался, как никогда прежде: одинокий час, послание умирающего и внезапное возрождение добра в его душе наводили на мысль, что ангел спустился с небес ему в помощь. С той ночи Дэн переменился, хотя никто, кроме капеллана, этого не заметил – для прочих он оставался по-прежнему молчаливым, суровым и необщительным, равнодушно относился и к плохому, и к хорошему и единственную радость черпал в книгах, которые приносил его друг. Медленно, как точащая камень вода, этот человек терпением и добротой заслужил доверие Дэна и помогал ему подняться из Долины Унижения к горам, где сквозь облака проглядывает Небесный Град, к которому рано или поздно все странники этого мира направляют тоскующие взоры и изможденные стопы. Много раз Дэн оступался, много раз ему приходилось биться с великаном Отчаянием и яростным Аполлионом, много раз жизнь казалась ему безнадежной, а конец Мейсона – единственным выходом. Но пожатие дружеской руки, звук по-братски ласкового голоса, неугасимое желание исправить грехи прошлого во имя будущего и заслужить право вновь увидеть дом вели бедного Дэна; старый год тем временем подходил к концу, а новый собирался вот-вот перевернуть очередную страницу книги, по которой Дэн учил самый трудный в своей жизни урок.

В Рождество его так терзала тоска по Пламфилду, что он измыслил способ послать туда весточку, успокоить встревоженные сердца близких, да и свое тоже. Он написал Мэри Мейсон, живущей в другом штате, приложил свое послание и попросил отправить вместо него. Он только и упомянул, что он здоров и очень занят, от затеи с фермой отказался – придумал кое-что новое и расскажет после, в гости приедет не раньше осени и часто писать не сможет, но дела у него хорошо, он шлет всем добрые пожелания и поздравляет с Рождеством.

Затем он вернулся к своей одинокой жизни и старался выплатить долг, как подобает мужчине.

Глава тринадцатая. Новый год Ната

– От Эмиля рано ждать весточки, Нат пишет постоянно, а вот где Дэн? С самого отъезда всего два-три послания! Да с его решимостью к этому времени можно было все фермы Канзаса скупить! – удивилась миссис Джо однажды утром, когда пришла почта, а на открытках и конвертах вновь не оказалось размашистого почерка Дэна.

– Сама знаешь, он редко пишет: занимается делом, а после – домой. Месяцы и годы для него ничто; полагаю, он исследует новые земли, позабыв о времени, – ответил мистер Баэр, погруженный в длинное письмо Ната из Лейпцига.

– Но он обещал мне написать о своих делах, а Дэн слово держит. Боюсь, случилась беда.

Миссис Джо, чтобы утешиться, погладила Дона по голове – заслышав имя хозяина, пес явился к ней и поднял взгляд, исполненный почти человеческой тоски.

– Не волнуйся, мамочка, ничего не стрясется со стариной Дэном. Вернется целый и невредимый: в одном кармане – золотой рудник, в другом – прерия, а сам бодрый, как кузнечик, – ответил Тед, отнюдь не спешивший отдавать Окту законному хозяину.

– Наверное, отправился-таки в Монтану и передумал насчет фермы. Мне показалось, индейцы ему больше по душе.

Роб помогал матери отвечать на письма и заодно приободрял.

– Надеюсь, это занятие ему лучше подходит. Но если бы планы изменились, он поделился бы с нами и попросил бы денег. Нет, нутром чую: беда стряслась, – возвестила провидица в утреннем чепце.

– Тогда мы вскоре обо всем узнаем: дурные вести разлетаются быстро. Не расстраивайся понапрасну, Джо, – послушай лучше, как идут дела у Ната. Вот уж не думал, что у него сыщутся интересы помимо музыки! Мой добрый друг Баумгартен хорошо его устроил, лишь бы только он голову не потерял! Славный юноша, но неопытный, а в Лейпциге полно ловушек для неосторожных. Да пребудет с ним Gott!

Профессор прочел восторженный рассказ Ната о литературных и музыкальных встречах, которые тот посетил; о прелестях оперы, доброте новых друзей, радостях обучения у такого мастера, как Бергман, надеждах на скорый успех и безмерной благодарности тем, кто открыл для него этот чудесный мир.

– Что ж, будем и дальше надеяться на лучшее. Я перед отъездом почувствовала в Нате неожиданную стойкость: он вел себя весьма решительно и строил замечательные планы, – довольно отметила миссис Джо.

– Посмотрим. Без сомнений, он получит свой урок и станет от этого лучше. Так со всеми случается в юные годы. Надеюсь, судьба не будет к нашему Jungling[52] слишком сурова. – Профессор улыбнулся с умудренным видом, вспоминая собственную студенческую жизнь в Германии.

Он оказался прав: Нат уже получил от жизни урок, причем так скоро, что удивил бы близких. Решительность, которой радовалась миссис Джо, проявилась весьма неожиданным образом, и тихий Нат погрузился в невинные развлечения оживленного города со всем пылом неопытного юнца, который впервые испробовал удовольствия на вкус. Свобода и независимость внушали ему упоение, ибо многочисленные благодеяния стали тяготить Ната – он хотел самостоятельно встать на ноги и прокладывать себе путь. Здесь никто не знал его прошлого, и с хорошим гардеробом, неплохой суммой на счету и лучшим педагогом в Лейпциге он вступил в свет в роли юного музыканта, за спиной которого – уважаемый профессор Баэр и состоятельный мистер Лоренс, и друзья джентльмена с радостью открывали двери своих домов перед его протеже. Благодаря этим знакомствам, свободному владению немецким, скромным манерам и несомненному таланту, новичка встретили сердечно и ввели в общество, попасть в которое тщетно пытались многие юноши.

Все это ударило Нату в голову и, сидя в блистательном оперном театре, беседуя с дамами на чаепитии для избранных или кружа в танце прелестную дочь известного профессора и стараясь представить на ее месте Дейзи, он нередко спрашивал себя: неужто этот веселый юноша и есть бедный бездомыш-музыкант, стоявший когда-то под дождем у ворот Пламфилда? Сердце у него было честное, намерения – хорошие, устремления – высокие, но слабая сторона натуры одержала верх, тщеславие сбило с пути, а удовольствия опьянили, ибо на время он забыл обо всем, кроме радостей новой чудесной жизни. Не желая никого обманывать, он позволял людям думать, будто он – подающий надежды юноша из состоятельной семьи, немного хвастал богатством и влиянием мистера Лоренса, высоким положением мистера Баэра и прелестями колледжа, в котором обучался. Он упоминал миссис Джо перед сентиментальными фройлен, знающими ее книги, а сочувственным маменькам рассказывал о достоинствах и добродетели своей дорогой Mädchen. Все эти мальчишеские бахвальства и невинные преувеличения стали объектами сплетен, Нат приобрел большую значимость в глазах общества – к своему удивлению и стыду.

Известность принесла горькие плоды: коль Ната считали человеком высшего света, ему не пристало жить в скромной квартирке и вести тихую жизнь, сосредоточенную на учебе. Он общался с другими студентами, молодыми военными и прочими развеселыми компаниями и гордился принадлежностью к их обществу – хотя, признаться, это удовольствие дорого обходилось Нату и он нередко ощущал уколы совести. Поддавшись искушению, он переехал в более привлекательное жилье на более модной улице, оставив бедную фрау Тецель горевать об утрате хорошего квартиранта, а свою творческую соседку, фройлен Фогельштайн, – качать седыми буклями и предрекать ему скорое возвращение, только более грустным и умудренным.

Сумма, определенная Нату на расходы и невинные удовольствия честной жизни, казалась юноше огромной, хотя щедрый мистер Лоренс поначалу предлагал и бо́льшую. Профессор Баэр мудро посоветовал ему проявить благоразумие: Нат не привык распоряжаться деньгами, а туго набитый кошелек вводит в искушение человека в том возрасте, когда удовольствия ценятся так высоко. Поэтому Нат радовался своей очаровательной квартирке и неразумно украшал ее недоступными прежде предметами роскоши. Нат любил музыку и исправно ходил на занятия, но часы, необходимые для упорного самосовершенствования, он проводил в театре, на балах, в пивных или клубах – вреда эти вечера не приносили, разве только растрачивали драгоценное время и чужие деньги, ибо пороков у юноши не было и вел он себя как джентльмен. Но вскоре в нем наметилась перемена к худшему – и Нат ее почувствовал. Первые шаги по усыпанной цветами дорожке вели не вверх, а вниз, и смутное беспокойство все нарастало – в редкие часы уединения Нат понимал: не так уж хорошо идут у него дела, несмотря на водоворот развлечений.

«Еще месяцок, потом успокоюсь», – не раз убеждал он себя, оправдывая отсрочку тем, что ему все было в новинку, что домашние желают ему счастья, а общество придает необходимого лоска. Утекали месяцы, и вырваться становилось все труднее – его неизбежно затянуло, а плыть по течению, которое помогало отсрочить роковой день, казалось ему столь естественным! За летними развлечениями последовали более увлекательные зимние, и Нат еще больше увяз в растратах, ибо гостеприимные дамы ожидали от него взаимных любезностей: выезды, букеты, билеты в театр и прочие мелкие расходы, неизбежные для юноши в наше время, заметно опустошали кошелек, поначалу казавшийся бездонным. Следуя примеру мистера Лори, Нат вел себя обходительно и завоевал всеобщее расположение: через новоприобретенные манеры пробивалось все же сияние честной и простой натуры и вызывало у всех знакомых доверие и симпатию.

Среди этих знакомых была одна приятная пожилая дама благородного происхождения с музыкально одаренной дочерью, но бедная и мечтающая поскорее выдать упомянутую дочь за состоятельного джентльмена. Маленькие выдумки Ната о связях и планах на будущее очаровали добропорядочную фрау, а способности к музыке и обходительные манеры – впечатлительную Минну. В тихой гостиной их дома Нат находил уют и покой после веселых развлечений, материнская внимательность старшей дамы грела ему сердце, а ласковые голубые глаза юной красавицы всегда горели радостью, когда он приходил, печалью, когда уходил, и восхищением, когда он играл, поэтому юношу неизменно тянуло в столь приятное место. Ничего дурного он не имел в виду и ничего не боялся – он сразу объяснил фрау маме, что обручен, и продолжал ходить к ним в гости, не подозревая, какие планы строит на его счет пожилая дама и какими последствиями обернется обожание романтически настроенной барышни-немки; а когда он все понял, не обошлось без страданий для нее и горьких сожалений для него.

Разумеется, кое-какие намеки на новые приключения просочились в длинные письма, которые Нат неизменно посылал каждую неделю, несмотря на все забавы, занятия и усталость; Дейзи радовалась его счастью и успеху, а мальчики смеялись при мысли, что «старина Соловей теперь светский человек», зато взрослые хмурились и поговаривали между собой:

– Больно он разошелся; надо его предостеречь, иначе жди беды.

– Будет вам, пусть повеселится, – вмешался мистер Лори. – Слишком долго он зависел от других и ничего себе не позволял. С такой скромной суммой он большой беды не натворит, а в долги влезать не станет, я уверен. Он чересчур сдержан и честен для безрассудств. Нат впервые вкусил свободы, так пусть насладится ею, а потом примется за дело с новыми силами. Ручаюсь, тем и кончится.

Поэтому добрые друзья мягко предупредили юношу и встревоженно ждали вестей об усердной учебе, а не «интересном досуге». Дейзи временами задумывалась с болью в верном сердечке, не украдет ли ее Ната какая-нибудь чаровница Минна, Хильдегарда или Лотхен, которых он упоминал в письмах, но спрашивать не стала, всегда давала спокойный, бодрый ответ и тщетно выискивала признаки перемен в посланиях, зачитанных до дыр.

Месяцы текли один за другим, наступили каникулы – время подарков, добрых пожеланий и праздничного настроения. Нат собирался от души повеселиться – так поначалу и было, ведь Рождество в Германии – стоящее зрелище. Однако позже он сполна расплатился за рвение, с которым бросился в вихрь развлечений той памятной недели, и счет ему выставили на Новый год. Казалось, «подарки» подготовила некая зловредная фея, настолько они были нежеланными и все изменили – счастливый мирок Ната опустел и преисполнился отчаяния с той же внезапностью, как это происходит в сцене пантомимы.

Первый «подарок» поджидал Ната утром, когда он, вооруженный по всем правилам цветами и конфетами, шел в гости к Минне и ее матери – хотел поблагодарить за подтяжки, вышитые незабудками, и шелковые носки, связанные ловкими пальцами пожилой дамы, – их он в тот день обнаружил у себя на столе. Фрау мама любезно приняла юношу, но, когда тот попросил увидеться с дочерью, без обиняков поинтересовалась, каковы его намерения, и добавила: до нее дошли кое-какие слухи, а посему Нат должен либо объясниться, либо не заходить к ним больше, ибо она не позволит напрасно тревожить душу дочери.

Мир не видывал более перепуганного юноши, чем Нат после столь неожиданного требования. Он слишком поздно осознал: его американская галантность обманула простодушную барышню, а ее сообразительная мать может этим воспользоваться, если того пожелает. Спасти несчастного могла только правда, и он честно и достойно открыл истину. Последовала печальная сцена: Нату пришлось отречься от мнимого богатства, признать себя бедным студентом и смиренно просить прощения за то, что воспользовался ее доверчивым гостеприимством со столь бездумной вольностью. Если у Ната и оставались какие-то сомнения в мотивах и желаниях фрау Шомбург, они тотчас развеялись от ее искреннего разочарования, гневных упреков и презрения, с которым она пыталась его спровадить, как только рухнули ее воздушные замки.

Неподдельное раскаяние Ната слегка смягчило фрау Шомбург, и она позволила ему проститься с Минной – та подслушивала через замочную скважину и явилась, залитая слезами.

– О милый! – воскликнула она, бросившись Нату на грудь. – Я никогда тебя не забуду, пусть ты и разбил мне сердце!

Это ранило Ната сильнее упреков, ибо мать взялась плакать вместе с Минной, и лишь после потоков слез и громких слов юноше удалось сбежать – истинно немецкая вышла сцена, и бедняга чувствовал себя вторым Вертером; его Лотта[53] тем временем утешалась конфетами, а фрау – дарами посерьезнее.

Второй «подарок» ему преподнесли за обедом с профессором Баумгартеном. После утренней сцены аппетит юноши решительно пропал, а тут на него и вовсе вылили ушат воды: знакомый студент радостно сообщил, что собирается в Америку, с удовольствием навестит Lieber Herr Professor Bhaer[54] и расскажет, как весело проводит время в Лейпциге его протеже. У Ната сердце в пятки ушло при мысли, как воспримут эти веселые рассказы в Пламфилде – сознательно он друзей не обманывал, но многое замалчивал в своих письмах; а когда Карлсен, лукаво подмигивая, пообещал упомянуть о предстоящей помолвке «дорогого друга» с прелестной Минной лишь намеком, несчастный мысленно пожелал «дорогому другу», будь он неладен, затонуть на дне морском еще до того, как заглянет в Пламфилд и разрушит все надежды Ната своими россказнями о его зимнем кутеже. Призвав на помощь всю смекалку, он упредил Карлсена с поистине дьявольским коварством и объяснил ему дорогу в крайне путанных выражениях – добраться до профессора Баэра незадачливый студент теперь мог только чудом. И все-таки обед Ната был испорчен – он ушел при первой же возможности, понуро бродил по улицам и не имел ни малейшего желания идти в театр, а потом – на ужин в веселой компании. Чтобы утешиться, он несколько раз подал милостыню, осчастливил двоих ребятишек золотистыми имбирными пряниками и в одиночестве выпил кружку пива – ее он поднял в честь Дейзи и пожелал себе лучшего года, чем предыдущий.

Вернувшись наконец домой, он обнаружил третий «подарок» в виде вороха счетов – они упали как снег на голову и погребли его под грузом раскаяния, отчаяния и презрения к себе. Счетов оказалась уйма, а суммы ошеломляли, ибо Нат, как мудро заметил профессор Баэр, не умел обращаться с деньгами. В уплату долгов ему пришлось бы снять со счета все до последнего доллара и остаться на полгода без гроша – если, конечно, не написать домой с просьбой прислать еще. Однако Нат скорее умер бы с голоду, чем пошел бы на такое; первым его побуждением было поискать счастья за карточным столом, чем его нередко искушали новые друзья. Но он обещал мистеру Баэру не поддаваться пороку и даже удивился когда-то такому предположению, а теперь решил не добавлять очередной пункт в длинный список собственных прегрешений. Брать в долг он не станет, попрошайничать – тоже. Как тогда поступить? Ведь надо оплатить эти чудовищные суммы, да и учебы никто не отменял – если отчислят, он вернется домой с позором. А тем временем надобно как-то жить. Как? Удрученный Нат вспоминал безрассудства последнего месяца и даже не заметил, как встал и принялся бродить по уютным комнатам, погружаясь в Топи Уныния – и не нашлось дружеской руки, способной его вытянуть. По крайней мере, так он думал, пока не внесли еще почту, и среди свежих счетов лежал потрепанный конверт с американской маркой в уголке.

Какая долгожданная весточка! Как жадно Нат вчитывался в страницы, исписанные добрыми пожеланиями домашних! Каждый черкнул от себя строчку, и при виде каждого родного имени глаза Ната все больше туманили слезы; прочитав прощальные слова: «Храни Господь моего мальчика! Мама Баэр», – он не выдержал и, уронив голову на руки, пролил на бумагу дождь слез: они облегчили ему душу и смыли ребяческие прегрешения, последствия которых тяжким грузом лежали теперь у него на сердце.

– Бедные, как они меня любят, как мне доверяют! Как горько они разочаровались бы, если бы узнали о моей дурости! Уж лучше я стану играть на улице, как раньше, чем попрошу у них денег! – воскликнул Нат, утирая слезы: он их стыдился, хотя они принесли ему утешение.

Теперь он яснее понимал, как следует поступить – через все моря к нему протянулась рука помощи, и Любовь, великая утешительница, вытащила его из Топи и указала на путь к узким вратам, за которыми лежит спасение. Когда Нат перечитал письмо и с чувством поцеловал нарисованную в уголке маргаритку – цветок, связанный с именем милой Дейзи, – в нем пробудилась сила на борьбу с целым светом. Следовало оплатить счета, продать все, что только можно, и съехать из дорогостоящей квартиры, а вернувшись к экономной фрау Тецель, найти себе работу, как делают многие студенты. Надо расстаться с новыми друзьями, отказаться от развеселой жизни эдакого беспечного мотылька и занять свое место среди трудяг – дождевых червей. Это по совести, пусть и тяжело было несчастному юноше совладать с мелочным тщеславием, забыть о дорогих молодости развлечениях, признаться в собственной глупости и сойти с пьедестала, ожидая насмешек, издевательского хохота и забвения.

Нат призвал на помощь всю гордость и решительность, ибо по натуре был чувствителен, тяжело воспринимал унижения и неудачи: только врожденная неприязнь к подлости и обману удерживала его от просьб о помощи или бесчестного способа скрыть свои прегрешения. В ту одинокую ночь ему внезапно пришли в голову слова мистера Баэра, и он вспомнил себя в Пламфилде, еще мальчишкой: он тогда наказывал учителя в назидание самому себе – робость побудила его солгать.

«Больше он не будет страдать вместо меня, а я не буду больше увиливать, как последний подлец. Выложу все профессору Баумгартену и спрошу у него совета. Я бы охотнее пустил себе пулю в лоб, но тут ничего не попишешь. Затем продам вещи, оплачу долги и вернусь туда, где мне место. Уж лучше честная нищета, чем жизнь галчонка среди павлинов».

Улыбнувшись, невзирая на беду, Нат оглядывал изящную квартиру и вспоминал, откуда он родом.

Он сдержал слово и с облегчением выяснил, что профессору не впервой было выслушивать подобные истории: он согласился с планом юноши, мудро рассудив, что урок пойдет Нату на пользу, великодушно предложил помощь и дал слово не сообщать другу Баэру о глупой истории, покуда положение не исправится.

Первую неделю нового года наш транжира покаянно распродавал лишнее, а день рождения провел в одиночестве в тесной квартирке под самой крышей дома фрау Тецель – на память о прежней роскоши не осталось ничего, кроме подарков от миловидных барышень, которых глубоко печалило его исчезновение, – к сожалению, за эти вещицы выручить денег не удалось. Друзья среди юношей встретили эту новость насмешками и жалостью, а после позабыли о нем, за исключением одного-двух приятелей: те щедро раскрыли для него кошельки и обещали не бросать. На сердце у Ната было тяжело и одиноко: он угрюмо сидел у скромной печи и вспоминал последнее Рождество в Пламфилде – в этот час он как раз танцевал со своей Дейзи.

Из размышлений его вырвал стук в дверь: ответив беспечным Herein[55], он с любопытством ждал, кто же ради него поднялся на такую высоту. Как выяснилось – добрая фрау: она гордо несла поднос с бутылкой вина и великолепным тортом, украшенным свечками и сливами всевозможных оттенков. За ней последовала фройлен Фогельштайн с розой в цветочном горшке – седые букли ее качались, а лицо светилось дружелюбием:

– Дорогой герр, мы пришли с поздравлениями и подарками в честь этого памятного дня. Наилучшие пожелания! И пусть в новом году пышным цветом расцветает удача – так желаем мы, ваши сердечные друзья!

– Точно так, дорогой герр, – добавила фрау Тецель. – Поешьте с душой приготовленного kuchen[56] и выпейте хорошего вина за здоровье любимых в далеком краю.

Удивленный, но тронутый заботой добрых соседок, Нат поблагодарил обеих и пригласил разделить с ним скромную трапезу. Женщины с радостью согласились – они по-матерински жалели бедного мальчика, знали о его невзгодах и решили предложить посильную помощь, добрые слова и необходимые для жизни мелочи.

Поколебавшись, фрау Тецель упомянула подругу, которую болезнь вынудила покинуть оркестр одного простенького театра, – она с радостью отдала бы свое место Нату, вот только примет ли он столь скромную должность?.. Краснея и играя с лепестками роз, точно робкая девица, добрая старушка Фогельштайн спросила, не захочет ли он в свободное время преподавать английский в школе для девочек, где сама фройлен давала уроки рисования, – жалование обещали небольшое, зато постоянное.

Нат с благодарностью согласился на оба предложения – от женщин помощь принимать не так унизительно, как от лиц своего пола. Скромный доход поможет ему прожить, а опыт собственной учебы позволит недурно обучать остальных. Довольные своей маленькой хитростью, дружелюбные соседки ушли, напоследок подбодрив юношу добрыми словами и рукопожатиями; лица их расцвели от сердечных поцелуев, которые Нат запечатлел на увядших щеках, – иной возможности отблагодарить за доброту и помощь он не имел.

Удивительно, но мир засиял теперь яркими красками, ибо надежда бодрит сильнее вина, а благие намерения столь же прекрасны, как бутоны на розовом кусте: они наполняли комнату чудесным ароматом, и в ней звучало эхо славной старинной мелодии – Нат, как всегда, находил утешение в музыке и клялся больше не предавать ее.

Глава четырнадцатая. Спектакли в Пламфилде

Скромному летописцу семейства Марч не под силу описать ни одного эпизода, не упомянув при этом театра, так же как наша дорогая мисс Янг[57] не может не включить в свои увлекательные рассказы как минимум двенадцать-четырнадцать детишек, – в общем, придется нам смириться и после всех несчастий наконец порадоваться рождественским спектаклям в Пламфилде – к тому же, они повлияли на судьбу нескольких наших персонажей, поэтому пропускать их тем более нельзя.

Когда строили колледж, мистер Лоренс распорядился добавить премилый маленький театр, необходимый не только для спектаклей, но и для уроков риторики, лекций и концертов. На занавесе изобразили Аполлона в окружении муз, а чтобы польстить щедрому меценату, художник намеренно сделал божество похожим на нашего друга – всем это показалось остроумнейшей шуткой. Знаменитые артисты, члены труппы и оркестра, а также декораторы – все были из числа обитателей Пламфилда и давали замечательные представления на маленькой сцене.

Миссис Джо давненько пыталась написать пьесу, превосходящую модные тогда переводы французских: в них причудливым образом сочетались роскошные наряды, наигранность и посредственные шутки – и ни проблеска естественности. Легко задумывать пьесы, полные благородных речей и захватывающих событий, а вот писать их отнюдь не просто, поэтому миссис Джо обошлась несколькими сценами из повседневной жизни, в которых смешалось комическое и трагическое; персонажей она писала под актеров и справедливо надеялась: истина и простота не потеряли еще способности очаровать зрителя. Мистер Лори ей помогал – они прозвали друг друга Бомонтом и Флетчером[58] и немало наслаждались совместными трудами, ибо знания Бомонта в области театра усмиряли неугомонное перо Флетчера: в общем, оба могли друг друга поздравить с удачным произведением.

Все было готово, и Рождество прошло куда оживленнее прежнего благодаря генеральным репетициям, тревоге оробевших актеров, поискам пропавших костюмов и украшению сцены. Остролист и еловые ветки из леса, цветы из оранжереи Парнаса и флаги всех стран весело встречали гостей, самое почетное место среди которых занимала мисс Кэмерон – она честно сдержала свое обещание. Оркестр с необычайным усердием настроил инструменты, декорации расставили с редким искусством, суфлер героически занял место в душном закутке, а актеры одевались – дрожащие пальцы не могли удержать булавок, а на потных лбах скатывалась пудра. Бомонт и Флетчер метались с места на место, ибо на кону стояла их литературная репутация: на спектакль пригласили доброжелательных критиков, ну а репортеров, подобно назойливым комарам, вообще невозможно отогнать от любого события в жизни, будь то смертный одр великого человека или выставка уродцев.

– Пришла? – взволнованно спрашивали все за кулисами, а когда Том, исполняющий роль старика, с риском для жизни просунул свои почтенные ноги за рампу и объявил, что прелестная головка мисс Кэмерон находится на отведенном ей месте, вся труппа задрожала от волнения, а Джози с прерывистым вздохом призналась: в ней впервые в жизни проснулся страх сцены.

– Только попробуй! – пригрозила миссис Джо.

Она до того замоталась из-за бесконечной беготни, что легко сошла бы за безумную Мэдж Уайлдфайр[59] и даже лохмотья и спутанный парик не понадобились бы.

– Успеешь собраться с мыслями, пока мы выступаем. Мы – актеры опытные, нас не проймешь, – успокоил Деми и кивнул Элис: она уже переоделась в прелестное платье и нужный реквизит держала в руках.

И все-таки алые щеки, горящие глаза и дрожь под кружевами и бархатом выдавали трепет двух юных сердец. Элис и Деми предстояло начать спектакль веселой сценкой, прекрасно отрепетированной много раз. Элис была девушкой высокой, темноволосой и темноглазой, а ум, здоровье и жизнерадостность делали ее личико еще красивее. Выглядела она замечательно: парча, завитые локоны и пудра маркизы чудесно дополняли прелестный облик, а Деми с мечом в руке, в костюме придворного, напудренном парике и треуголке и вправду напоминал галантного барона. Джози превосходно подходила на роль служанки: хорошенькая, бойкая и любопытная, она не отличалась от любой французской субретки. Вот, собственно, и все главные персонажи – успех спектакля зависел от того, удастся ли актерам с живостью и мастерством передать настроение беспокойных влюбленных и остроумие реплик; сама же постановка была выдержана в духе куртуазного периода.

Мало кто узнал бы смирного Джона и усердную Элис во франте и в кокетке на сцене – зрители смеялись без умолку, наблюдая за их выходками, любовались замечательными костюмами, восхищались естественностью и грацией юных актеров. Джози занимала в сюжете важное место – подслушивала через замочную скважину, читала чужие письма, встревала в чужие дела в самую неподходящую минуту, задрав нос и спрятав руки в карманы передника, – и вся ее фигурка дышала любопытством, от бантика на модной шляпке до красных каблучков домашних туфель. Все прошло гладко: капризная маркиза, вдоволь поиздевавшись над преданным бароном, признала поражение в этой битве умов и уже протягивала ему руку, завоеванную в честном бою, как вдруг раздался зловещий треск: это тяжелая боковая декорация качнулась и грозно нависла над Элис. Деми это заметил, метнулся вперед, вовремя подхватил конструкцию и стоял, точно второй Самсон, держа на плечах целую стену дома, даром что ненастоящего. Опасность миновала, Джон готовился произнести последний монолог, как вдруг опять незадача: встревоженный машинист сцены мигом забрался на лестницу, шепнул: «Порядок!» – и спас Деми из положения застывшего орла – все бы хорошо, только из кармана у него выскользнул молоток, упал на поднятое к потолку лицо и напрочь вышиб текст из головы нашего барона.

Занавес скрыл от зрителей забавную сценку импровизации – маркиза бросилась утирать кровь с встревоженным криком:

– Джон, ты ранен! Обопрись на меня!

Тот с удовольствием послушался – голова у него кружилась, и все-таки приятно было ощущать касания заботливых пальцев и видеть искреннее волнение на очаровательном личике – вместе они сообщили ему нечто важное, и ради этого Джон не побоялся бы целого града молотков, и пусть бы на него упала хоть стена Пламфилда!

Нэн мигом примчалась со спасительной аптечкой, которую предусмотрительно носила в кармане, и, когда подоспела миссис Джо, рану уже забинтовали.

– Сильно он ранен, сможет играть? Погибла моя пьеса! – трагически воскликнула она.

– Тетушка, да я теперь даже лучше подхожу для роли, у меня и рана настоящая. Я готов, не волнуйтесь.

Взяв парик, Деми ушел, красноречиво поглядев напоследок на маркизу – как-никак, она испортила ради него перчатки и даже не огорчилась, хотя они были выше локтей и стоили немалых денег.

– Как настрой, Флетчер? – спросил мистер Лори, когда они стояли бок о бок, дожидаясь последнего звонка перед продолжением: поистине суматошная минута.

– Не хуже твоего, Бомонт, – ответила миссис Джо, а сама отчаянными жестами просила миссис Мэг поправить капор.

– Соберись, медведица ты наша! Я с тобой в любой переделке! – успокоил мистер Лоренс.

– Хочется, чтобы все прошло гладко – конечно, постановка пустячная, но в нее вложены истина и честный труд. Правда Мэг – вылитая деревенская старушка?

Замечание точное: миссис Мэг села у весело пылающего камина в своей деревенской кухоньке, принялась раскачиваться в кресле и штопать чулки, точно всю жизнь только этим и занималась. Седые волосы, искусно нарисованные на лбу морщины, простое платье, капор, короткая шаль и передник в клетку превратили ее в уютную матрону: зрители благосклонно встретили новую героиню, когда поднялся занавес и им предстали кресло-качалка, корзинка с шитьем и сама Мэг, напевающая тихую старую песенку. В коротком монологе о сыне Сэме, который записался в армию, о Долли, непутевой дочери, мечтающей об удовольствиях большого города, и бедненькой Лиззи, которая неудачно вышла замуж, вернулась домой умирать и завещала ребенка матери, чтобы негодяй-отец не забрал его, Мэг простыми словами раскрыла историю жизни своей героини; бульканье настоящего чайника, тиканье часов и голубые башмачки, что мелькали в воздухе под гуканье младенца, делали сцену еще убедительнее. Крохотные башмачки вызвали первую волну аплодисментов, и мистер Лори, на радостях позабыв о манерах, шепнул соавтору:

– Так и знал, что младенец за душу возьмет!

– Лишь бы наша деточка не расплакалась в самую неподходящую минуту, а то пиши пропало. Если Мэг не сможет его убаюкать – хватай и уноси подальше, – ответила миссис Джо и вцепилась мистеру Лоренсу в руку, увидев в окне изможденное лицо: – А вот и Деми! Надеюсь, никто не догадается, что он играет и сына. Никогда не прощу, что ты отказался от роли злодея!

– Не могу же я и за постановку отвечать, и играть! Его хорошенько загримировали, и потом, он любит слезливые мелодрамы.

– Надо было поставить эту сцену попозже, да только я хотела показать, что настоящая героиня там мать. Устала я от влюбленных девиц и неверных жен. В пожилых дамах своя романтика. Идет!

В кухню забрел потрепанный жизнью человек – небритый, в лохмотьях, со злым взглядом; он с видом господина потребовал у тихой старушки свое дитя. Последовала сильная сцена, и миссис Мэг изумила даже тех, кто давно знал о ее таланте: она встретила человека, внушающего ей страх, со сдержанным достоинством, а после, когда он стал угрожать и настаивать, она дрожащим голосом умоляла его не трогать беспомощное существо – ведь поклялась умирающей матери защищать его до конца; затем же, когда негодяй попытался отнять дитя силой, зрители ахнули, ибо старушка вдруг метнулась к колыбельке, прижала ребенка к груди и воскликнула, что Господь не позволит дрянному отцу забрать младенца из святилища. Сыграно было замечательно, и зал наградил шквалом аплодисментов разгневанную старую даму, розовощекого младенца, что сонно моргал и прижимался к ее шее, изумленного отца, который не решился на свой коварный замысел перед лицом столь яростной защиты беспомощной невинности, – без сомнений, первая постановка нашим взволнованным авторам удалась.

Вторая была попроще, в ней Джози играла хорошенькую деревенскую барышню: насупившись, она накрывала стол к ужину. Она с ребяческой обидой стучала тарелками, звенела чашками и нарезала краюху ржаного хлеба, попутно повествуя о своих девичьих невзгодах и надеждах – вышло замечательно. Миссис Джо поглядывала на мисс Кэмерон: та несколько раз одобрительно кивнула, подмечая естественность интонации или жеста, ловкую смену выражений на живом, точно апрельский день, личике. Неудача с вилкой для обжаривания хлеба всех посмешила, как и неприязнь к тростниковому сахару и жадность, с которой героиня съела злополучный кусок, чтобы подсластить горькую долю. Когда она села у камина, точно Золушка, и сквозь слезы глядела на отблески огня, озарявшие стены уютной комнаты, из зала вдруг раздался девчачий голосок:

– Бедненькая! Уж дали бы отдохнуть немного!

Входит пожилая женщина, между матерью и дочерью разыгрывается милая сцена: дочь упрашивает, угрожает, поцелуями и слезами выбивает у родительницы неохотное разрешение съездить в город к богатому родственнику – и тотчас же преображается. Теперь юная Долли не грозовая тучка, а прелестное веселое облачко – надобно было лишь исполнить ее желания. Не успевает бедная мать передохнуть, как входит сын в синей военной форме и объявляет, что записался в армию и вскоре уезжает на войну. Тяжкий удар, но мать из любви к родине стойко его выдерживает и разражается слезами, лишь когда бездумная молодежь покидает ее и уходит рассказать хорошие новости остальным. Тут деревенская кухня наполняется скорбью: бедная старушка-мать в одиночестве плачет по своим детям и под конец, уронив седую голову на руки, падает на колени у колыбельки и стенает, шепча молитву, – лишь младенец остался с ней и немного притупляет боль любящего сердца.

В зале зашмыгали носами, а когда опустился занавес, зрители так усердно утирали глаза, что даже похлопать вовремя не успели. Этот миг тишины был красноречивее аплодисментов, и миссис Джо, утирая настоящие слезы с щек сестры, отметила торжественно – насколько позволяло ей пятно от румян на носу:

– Мэг, ты спасла мою пьесу! Эх, ну почему ты не настоящая актриса, а я – не настоящий драматург?

– Не плачь, милая, помоги переодеть Джози: она так вертится, не удержишь, а следующая сцена у нее лучшая.

Что верно, то верно: тетя специально написала этот отрывок для нее, и юная Джози красовалась в чудесном платье с длинным шлейфом – предметом ее самых сладких грез. Гостиную богатого родственника украсили к празднику – тут вплывает кузина из деревни и с таким искренним восторгом оглядывается на воланы юбки, что никто не решается смеяться над бедной вороной в павлиньих перьях. Она беседует с собственным отражением в зеркале, и зрители понимают: героиня обнаружила, что не все то золото, что блестит, и жизнь дала ей искушения посерьезнее, чем девичья склонность к развлечениям, роскоши и лести. За ней ухаживает богатый господин, но честное сердце отвергает соблазн, и в искреннем смятении героиня мечтает: вот бы мамочка была с ней, утешила и дала совет.

Веселый танец, в котором участвуют Дора, Нэн, Бесс и несколько мальчиков, составляет отличный фон скромной старушке во вдовьем чепце, старой шали, с большим зонтиком и с корзинкой в руках. Ее наивное изумление при виде убранства – она ощупывает занавески и невольно разглаживает старые перчатки, пока никто не видит, – производит на зрителей глубокое впечатление, а когда Джози очень естественно вздрагивает и восклицает: «Боже! Вот и маменька!» – весь зал ей верит, пожалуй, необязательно было спотыкаться о длинный шлейф, бросаясь в спасительные объятия матери, ибо все и так поняли силу ее чувства.

Хорошо играет и влюбленный: дотошные вопросы старушки и невразумительные ответы кавалера вызывают взрывы смеха, ну а героиня наша осознает: любовь богатого воздыхателя неискренна, а сама она чуть не разрушила свою жизнь, как бедняжка Лиззи. Она без обиняков отказывает мужчине и, оставшись со старушкой наедине, переводит взгляд со своего пестрого наряда на поношенное платье матери, ее огрубевшие от работы руки, ласковое лицо – и бросается ей на грудь с поцелуями и всхлипами раскаяния: «Забери меня домой, маменька, спаси! Хватит с меня!»

– Вот тебе урок, Мария, не забывай его, – обратилась одна дама-зрительница к своей дочери, когда занавес опустился.

– Сама не пойму, почему так за душу берет, но ведь берет же! – ответила барышня и расправила на коленях носовой платочек, мокрый от слез.

В следующей сцене показали себя Нэн с Томом: действие происходило в госпитале, где хирург с медсестрой переходили от койки к койке, щупали пульс, давали лекарства и выслушивали жалобы с таким рвением и серьезностью, что по рядам прокатился хохот. Однако трагедия, как свойственно ей в подобных обстоятельствах, сопутствовала комедии: пока наши герои перевязывали раненому руку, доктор рассказывал медсестре о старой женщине, которая обошла весь госпиталь в поисках сына, а до того дни и ночи проводила на полях сражений, в лазаретах и насмотрелась ужасных зрелищ – ни одна женщина такого не выдержала бы.

– Сейчас она заглянет к нам, и мне страшно: боюсь, тот парнишка, который только что скончался, и есть ее сын. Да я лучше встану под дуло пушки, чем встречусь лицом к лицу с одной из этих отважных женщин с их надеждой, смелостью, великой печалью…

– Да уж, несчастные матери разбивают мне сердце! – восклицает медсестра, утирая глаза фартуком, и тут входит миссис Мэг.

Платье на ней то же, корзинка и зонт в руках прежние, да и деревенский говор и простота манер не изменились, только стали еще трогательнее, ибо страшное зрелище войны превратило спокойную старушку в согбенное существо с диким взглядом, запыленными ногами, дрожащими руками и смесью тревоги, решимости и отчаяния на лице – такие в этой простенькой героине чувствовались сила и достоинство, что сердца зрителей дрогнули. В нескольких несвязных словах она поведала о своих тщетных поисках и принялась за новые. Затаив дыхание зал следил, как медсестра ведет ее от койки к койке и на лице старушки надежда сменяется ужасом, а после – горьким разочарованием. На узкой кушетке лежало накрытое простыней тело; героиня остановилась, одну руку прижала к сердцу, другую – к глазам, точно не в силах взглянуть на безымянного усопшего. Потом стянула простыню, судорожно выдохнула от облегчения и сказала мягко:

– Слава богу, не мой! Однако же и он чей-то сын. – Склонившись над несчастным, она запечатлела на его лбу нежный поцелуй.

Раздался всхлип, и мисс Кэмерон стряхнула с ресниц две слезы, жадно наблюдая за каждым взглядом и жестом бедной матери – а та, изможденная донельзя, продолжила поиски среди больничных коек. Ей улыбнулась удача: исхудалый юноша с диким взглядом, точно пробужденный ее голосом из беспокойного сна, привстал на постели, простер к ней руки и воскликнул на всю палату:

– Мама, мама! Я знал, ты за мной придешь!

И она пришла – с криком, полным счастья и любви, от которого зрителей охватила дрожь, – и заключила сына в объятия, изливая поток слез, молитв и благословений, на какие способна только любящая старая мать.

Последняя сцена на фоне предыдущей оказалась радостной: деревенская кухонька украшена к Рождеству, раненый герой с черной повязкой на глазу и костылями сидел у очага в стареньком кресле, чей скрип звучал для его ушей как музыка; хорошенькая Долли сновала по комнате, накрывая на стол и украшая комод, каминную трубу и старомодную колыбельку омелой и остролистом; мать сидела подле сына и держала на коленях своего ненаглядного младенца. Поспав и подкрепившись молоком, наш юный актер старался запомниться зрителям веселыми прыжками, невнятным лепетом и попытками дотянуться до рампы – при взгляде на эти чудесные игрушки он аж подмигивал от удовольствия. Миссис Мэг поглаживала его по спинке, прятала от зрительских взоров пухлые ножки и тщетно пыталась отвлечь его куском сахара, покуда малыш в знак благодарности не обнял ее – и снова получил аплодисменты зала.

Счастливый вечер семейства прерывает пение с улицы: это соседи приходят петь рождественские песни в лунном свете, а после заглядывают к героям с подарками и словами поздравлений. Сцена удалась почти без слов: милая Сэма с нежностью склонилась над ним – барону от маркизы таких ласк не доставалось, – Долли миловалась под омелой с деревенским поклонником, похожим в своих кожаных сапогах, домотканом жилете, парике и с длинной бородой на Хэма Пегготи из «Дэвида Копперфилда», – никто и не признал бы в герое Теда, если бы не длиннющие ноги, которые никакими сапогами не скрыть. Соседи принесли угощение, и, когда все сидели за столом, уставленным булочками, сыром, тыквенными пирогами и другой снедью, Сэм привстал на костылях, чтобы предложить первый тост, подняв кружку сидра, произнес дрожащим голосом:

– Господи, благослови нашу матушку!

Все выпили стоя; Долли приобняла старушку, а та уткнулась в грудь дочери, пряча слезы счастья, неугомонный же младенец бойко стучал по столу ложкой и громко агукал, пока не опустился занавес.

Его тут же подняли вновь, чтобы зрители еще раз бросили взгляд на актеров, и особенно на юное комедийное дарование – к величайшему восторгу ребенка, его забросали букетами, и лишь когда крупный бутон ударил его по носу, раздался оглушительный рев, которого так боялись наши постановщики, – впрочем, теперь он только делал концовку суматошнее и веселее.

– Ну, для начала неплохо, – со вздохом облегчения заметил Бомонт, когда занавес опустился, а актеры поспешили переодеваться к заключительному представлению.

– Эксперимент удался. Теперь можно браться за великую американскую пьесу, – ответила довольная миссис Джо, горя идеями для своей знаменитой пьесы, так пока и не написанной: слишком уж много событий произошло у нее в семье.

Завершали вечер живые картины – они отменно развлекли впечатлительных зрителей своей новизной. Боги и богини Парнаса предстали перед залом в полном составе и, благодаря умению миссис Эми подобрать костюмы и позы, белые парики и хлопковые платья соответствовали античному стилю, хотя кое-какие современные мелочи портили достоверность – и в то же время делали замечания толкователя более злободневными. Профессора-толкователя играл Лори в шапочке и мантии; после торжественного вступления он представил свои картины на суд зала и принялся их комментировать. Первой была статная Минерва, и зрители не сразу уловили комичность этой фигуры: на ее щите красовались слова «Права женщин», сова на ее копье держала свиток с надписью «Голосуй пораньше да побольше», а на шлеме были нарисованы ступка и пестик. Толкователь обратил внимание зрителей на твердо сжатые губы, пронзительный взгляд и грозный изгиб бровей этой потрясающей античной дамы – а после сделал несколько неодобрительных замечаний в адрес ее современных сестер, неспособных исполнить свой долг. Далее шел Меркурий, легкий и проворный, и его ноги, украшенные крылышками, слегка дрожали, точно он не мог усидеть на месте. Толкователь отметил его непоседливую натуру, намекнул на озорные проделки и вообще удостоил бессмертного вестника богов не самыми лестными замечаниями – друзья его пришли в восторг, а сам Меркурий недовольно сморщился, когда особенно язвительная ремарка вызвала у товарищей насмешливые аплодисменты. Следующей вышла очаровательная юная Геба: она переливала нектар из серебряного чайника в синюю фарфоровую чашку. Геба тоже не избежала поучения: как объяснил профессор, в старину нектар ободрял, но не опьянял, а пристрастие современных американок к этому классическому напитку обернулось бедой: очень уж развитыми стали у них мозги. От намека на современных служанок, которые не чета этому древнему виночерпию в женском обличье, статуя покраснела под слоем пудры – тут раздались громкие аплодисменты, ибо зрители узнали в ней Долли и острую на язык субретку.

Перед залом предстал Юпитер во всем великолепии – они с женой занимали пьедесталы посреди сцены, а смертные встали полукругом. Статуя получилась замечательно: волосы уложены над высоким лбом, впечатляющая борода, в одной руке – серебряные молнии, в другой – школьная линейка. У его ног поставили чучело орла из музея, а благосклонность на царственном лице показывала: божество в хорошем настроении, да и как иначе? Ему отвесили немало комплиментов: и правит он разумно, и во владениях его царит мир, и поток талантливых Паллад, выходящих из его мудрой, расколотой надвое головы, не прекращается. Эти любезные слова встречали радостными криками, в ответ на которые громовержец царственно кивал. В общем, доброе слово и Юпитеру приятно – лесть нравится людям и богам равно.

А вот госпоже Юноне с ее павлинами, швейной иглой, пером и половником не так повезло: профессор набросился на нее с шутливыми обвинениями, критикой, даже оскорблениями. Он намекал на ее неумение вести дом, назойливость, язвительный язычок, дурной нрав, ревнивость – с другой стороны, ее похвалили за способность врачевать раны и разрешать споры между героями, по любому поводу готовыми броситься в бой; и потом, она покровительствовала юношам как на Олимпе, так и на земле. Эти слова встретили взрывом смеха, хотя звучало и недовольное шипение разгневанных мальчиков – они не терпели даже шутливого неуважения к маме Баэр, зато она искренне веселилась, судя по блеску в глазах и едва сдерживаемой улыбке.

Место Вулкана занял веселый Вакх на знаменитой бочке – похоже, ему очень удобно было с кружкой в одной руке и бутылкой шампанского в другой; голову его венчала виноградная лоза. Он послужил объектом короткой лекции о воздержании, откровенно адресованной юным джентльменам, подпирающим стены зрительного зала. Джордж Коул даже спрятался разок за колонной, Долли толкнул локтем другого юношу, и весь ряд молодых людей разразился хохотом, а профессор в очках пронзил их суровым взглядом, во всеуслышание объявил об их вакханалиях и строго осудил каждого.

Завершив расправу, ученый муж взялся за Диану – обутая в сандалии, бледная и неподвижная, точно гипсовый олень подле нее, она держала лук и полумесяц. Безупречная статуя, лучшая за весь спектакль! Критик отнесся к ней по-отечески ласково, в общих выражениях намекнул на ее убежденное безбрачие, тягу к спорту и дар предвидения, попросил зрителей полюбоваться как следует истинным произведением искусства и перешел к последней статуе.

То был Аполлон во всем великолепии: кудри его ловко скрывали белую повязку на одном глазу, изящные ноги стояли в правильной позе, пальцы талантливого музыканта готовились извлечь дивные звуки из посеребренной кухонной решетки, которая служила ему лирой. Толкователь описал его божественные черты, а также мелкие недостатки и огрехи – слабость к фотографии, игре на флейте, попытки основать свою газету и любовь к обществу муз; на этих словах студентки покраснели и захихикали, а юноши развеселились – многих из них объединяла та же беда.

Затем профессор раскланялся с забавным заключением, и после нескольких вызовов на поклон занавес наконец опустился, но зрители успели увидеть, как Меркурий разминает затекшие ноги, Геба роняет чайник, Вакх катается на бочке, а госпожа Юнона стучит по голове толкователя линейкой Юпитера.

Пока зрители шли в обеденный зал, на сцене царила неразбериха: боги и богини, крестьяне и бароны, горничные и плотники поздравляли друг друга с успешным выступлением. Сменив наконец костюмы на обычную одежду, актеры и актрисы присоединились к гостям – за ужином они сполна испили похвал вместе с кофе и остудили румянец смущения мороженым. Миссис Мэг преисполнилась гордости, когда к ней подошла мисс Кэмерон – первая сидела рядом с Джози, а Деми подавал им еду – и произнесла с неподдельной сердечностью:

– Миссис Брук, теперь ясно, в кого ваши дети такие талантливые. Мои комплименты барону, а юная «Долли» пусть следующим летом берет у меня уроки, когда вместе отправимся на море.

Нетрудно себе представить, как были приняты щедрое предложение и дружеские похвалы в адрес Бомонта и Флетчера – те поспешили заверить великодушного критика, что их спектакль не стоит воспринимать серьезно, он лишь попытка объединить естественность и искусство без пышного слога и грандиозных декораций. Настроение у всех было замечательное, особенно у юной «Долли» – она танцевала, точно блуждающий огонек, с легким на подъем Меркурием, а Аполлон гулял под ручку с маркизой: она, судя по всему, все кокетство смыла в гримерной вместе с румянами.

Когда вечер кончился, миссис Юнона обратилась к Юпитеру, крепко держа его за руку по заснеженной дороге домой:

– Милый мой Фриц, на Рождество все дают обещания на будущий год, вот и я не буду больше упрямиться и спорить с любимым мужем. Знаю, такое случается, пусть ты и не признаешься, но в шутках Лори есть доля правды, и они задели меня за живое. Отныне я стану образцовой женой, иначе я не заслуживаю лучшего мужчины на земле!

Миссис Джо, все еще в настроении потеатральничать, нежно обняла своего Юпитера в серебристом свете луны – к большому удовольствию зрителей, идущих позади.

Все три пьесы снискали успех, и веселое Рождество надолго запомнилось семейству Марч: Деми получил ответ на незаданный вопрос, заветная мечта Джози сбылась, а миссис Джо, благодаря шуткам толкователя, сделала жизнь профессора Баэра сладкой, как мед, ибо правда сдержала обещание. Через несколько дней ее неожиданная добродетель была вознаграждена: пришло письмо от Дэна, успокоило все ее тревоги и принесло ей большую радость, вот только написать об этом она не могла – Дэн почему-то не сообщил обратного адреса.

Глава пятнадцатая. Ожидание

– Дорогая, у меня дурные вести, – объявил профессор Баэр, пораньше вернувшись с работы одним январским днем.

– Не томи, прошу! Терпеть не могу ждать, Фриц, – взмолилась миссис Джо, выронив листок и вскочив на ноги, словно готовилась принять пулю в сердце.

– А придется ждать и надеяться, любовь моя. Иди сюда, поддержим друг друга. Понимаешь, судно Эмиля пропало, о нем нет вестей.

Хорошо, что мистер Баэр предусмотрительно обнял жену, ибо она едва не упала, но сдержалась и, сев рядом с любимым мужем, выслушала все, что ему было известно.

Гамбургские судовладельцы получили вести от выживших моряков, и Франц тотчас переслал их дяде телеграммой. Одна шлюпка уцелела, и оставалась надежда, что другим так же повезло, хотя шторм потопил как минимум две. Отрывочные новости им доставили пароходом, и благая весть могла прийти в любое мгновение, однако же добрый Франц умолчал: по словам моряков, шлюпка капитана затонула под весом упавшей мачты (так они считали, ибо не видели ее в дыму, а ветер разнес лодки по сторонам). Впрочем, вскоре печальный слух достиг Пламфилда, и все погрузились в скорбь по жизнерадостному Коммодору – больше не суждено было услышать его веселые песни. Миссис Джо отказывалась в это верить и стояла на своем: ее Эмиль способен пережить любой шторм и вернется живым и невредимым. И хорошо, что она держалась за эту надежду, ибо утрата мальчика тяжело сказалась на мистере Баэре – дети сестры ему были точно свои собственные. Вот и наступила для госпожи Юноны возможность исполнить обещание: она бодро говорила об Эмиле, даже когда надежда совсем таяла, а на сердце лежала тяжесть. Если что и могло утешить Баэров в скорби по мальчику, так это сострадание и любовь остальных. Франц беспрестанно слал телеграфные сообщения, Нат – ласковые письма из Лейпцига, а Том терзал морскую почту, требуя новостей. Даже вечно занятый Джек прислал необычайно теплое письмо; Долли с Джорджем частенько захаживали с прелестными цветами и изысканными конфетами – порадовать миссис Баэр и утешить в горе бедную Джози; добросердечный Нэд приехал аж из Чикаго, сжал руки Баэров и произнес со слезами на глазах:

– Не мог усидеть на месте, до того не терпелось хоть что-нибудь узнать о старине Эмиле.

– Одно утешает: братской любви я своих мальчиков точно научила, и они всегда постоят друг за друга, – заметила миссис Джо, когда он уехал.

Роб отвечал на поток сочувственных писем – ясно стало, что у Баэров немало друзей, а многочисленные похвалы в адрес потерянного юноши изображали его чуть ли не святым героем. Взрослые терпеливо несли свою ношу, научившись покорности в суровой школе жизни, зато молодежь взбунтовалась против несправедливости – некоторые вопреки всему сохранили надежду, а некоторые сразу пали духом, ну а юная Джози, любимая кузина Эмиля и товарищ во всех его играх, была безутешна. Напрасно Нэн давала ей успокоительное, утешения Дейзи пролетали мимо ушей, а все попытки Бесс ее развеселить шли прахом. Джози лишь рыдала в материнских объятиях и говорила о кораблекрушении, что преследовало ее даже во сне; миссис Мэг совсем встревожилась, но тут мисс Кэмерон прислала девочке дружественную записку, где просила смиренно усвоить первый урок подлинной трагедии и следовать примеру жертвенных героинь, которых она так любила изображать. Это несколько успокоило Джози, и она прислушалась к совету, в чем ей немало помогли Тедди с Окту: Тедди глубоко опечалился, когда яркий огонек жизнелюбия в девочке погас, и каждый день приглашал сестру на долгие прогулки в тележке, запряженной вороной лошадкой – та весело звенела серебряными бубенцами, и Джози невольно прислушивалась; брат возил ее по заснеженным тропкам с такой скоростью, что кровь в жилах неслась пуще прежнего и домой девочка возвращалась окрепшей, приободренной солнечным светом, свежим ветром и хорошей компанией – против этих трех помощников не выстоит никакая скорбь юной души.

А Эмиль, живой и невредимый, тем временем помогал ухаживать за капитаном Харди на корабле – казалось бы, раз так, то и мучения эти ни к чему, но нет. Они объединили сердца в общем горе, научили терпению, состраданию, сожалению об обидах, за которые даже прощения попросить нельзя, ибо человека больше нет, а главное – смирению перед лицом неизбежного.

На долгие недели в Пламфилде воцарилось безмолвие, а на суровых ликах холмов отражалась та же печаль, что на лицах жителей долины. Из Парнаса доносилась религиозная музыка, утешая обитателей и гостей, Гнездышко засыпали подарками для юной страдалицы, а на крыше, где Эмиль в последний раз говорил с миссис Джо, повесили флаг его корабля.

Мучительно тянулись недели, покуда как гром среди ясного неба не пришла новость: «Живой, ждем писем». Полуспущенный флаг тотчас подняли, в колледже зазвонили в колокола, гремела давно позабытая пушка Тедди, и хор радостных голосов выводил: «Благодарю тебя, Господи». Все смеялись, плакали, обнимали друг друга в счастливом упоении. Одно за одним приходили долгожданные письма, в которых рассказали о кораблекрушении: Эмиль – кратко, миссис Харди – в подробностях, капитан – с благодарностью, а Мэри добавила от себя несколько ласковых слов, которые всем запали в душу. Никогда еще не перечитывались письма с таким рвением, не передавались из рук в руки, не радовались им так и не проливали над ними слез – миссис Джо носила их у себя в кармане, если только этого не делал мистер Баэр, и оба перечитывали их перед вечерней молитвой. Теперь, отправляясь на работу, профессор вновь радостно гудел, точно шмель, а на лбу миссис Баэр разгладились морщинки, пока она многократно пересказывала эту историю в письмах заждавшимся друзьям, позабыв о романах. Посыпались поздравления, всюду сияли счастливые лица. Роб изумил родителей, сочинив весьма достойное для своих лет стихотворение, а Деми положил его на музыку, чтобы спеть, когда моряк вернется домой. Тедди буквально стоял на голове и мчался по округе на Окту, точно знаменитый Пол Ревир[60] – только, в отличие от него, нес хорошие вести. Лучше всего было другое: юная Джози подняла голову, словно цветущий подснежник, и стала еще выше – правда, и серьезнее, ибо тень пережитого страдания слегка умерила прежнюю жизнерадостность: девочка хорошо усвоила урок, сыграв во всеобщем представлении – великой драме жизни.

Настал черед другого ожидания: выжившие направлялись в Гамбург и должны были какое-то время перед возвращением домой провести там – «Бренда» принадлежала дяде Герману, и капитану следовало отчитаться о рейсе. Эмиль к тому же собирался на свадьбу к Францу – ее откладывали из-за траура, который теперь с радостью сняли. Все эти приятные планы казались еще увлекательнее после тяжких испытаний, и ни одна весна не могла сравниться красотой с нынешней, ибо, как выразился Тед:

– Печали миновали, и весна

Дар преподносит Баэра сынам!

Франца и Эмиля настоящие «Баэра сыны» считали старшими братьями.

Хозяйки взялись за весеннюю уборку – не столько из-за выпускного, сколько из-за приезда жениха с невестой, ведь те собирались заглянуть в Пламфилд во время свадебного путешествия. Строили большие планы, готовили подарки и радовались предстоящей встрече с Францем, хотя, конечно, истинным героем торжества все считали сопровождающего его Эмиля. Невинные души и не подозревали, какой сюрприз их ждет, – они всего-навсего делились задумками и мечтали, чтобы все мальчики могли приехать, поприветствовать старшего из них и моряка, храброго, точно Люк Касабланка.

Пока они погружены в мечты и заботы, давайте понаблюдаем за судьбами мальчиков, которые приехать не могли: ведь и у них свои мечты, заботы и надежды на светлое будущее. Нат упорно шагал по пути, который мудро избрал, хотя вместо цветов встретил на нем тернии, ведь он познал беззаботность и удовольствия в тот период, когда вкусил запретный плод. К счастью, собранный им урожай не был горек, а среди сорняков оказались и спелые колосья. Днем он преподавал, по вечерам играл на скрипке во второсортном театре, и притом учился усердно, на радость наставнику – тот запомнил его хорошим студентом, которому при случае нужно помочь устроиться в хорошее место. Развеселые приятели позабыли о Нате, зато старые друзья не покинули и приободряли, когда мучили усталость и Heimweh. К весне дела пошли на лад: траты уменьшились, работа стала приятнее, жизнь – легче, ибо в спину под тонким пальто не дули больше зимние ветры, а мороз не кусал пальцы ног, мужественно носивших старые ботинки. Нат избавился от долгов, почти подошел к концу первый год вне дома, а герр Бергман возлагал на него надежды, которые в случае чего помогут продержаться – если он захочет остаться в Германии, конечно. Поэтому Нат шагал под липами без прежней тяжести на душе, а майскими вечерами ходил по городу со студенческим оркестром – они играли перед домами, где юноша когда-то сидел в качестве гостя. Никто не узнавал его в сумерках, даже старые знакомые – однажды и Минна бросила ему денег, которые Нату пришлось принять в знак справедливого покаяния.

Награду Нат получил раньше, чем предполагал, и она оказалась лучше, чем он заслужил – по крайней мере, по его собственному мнению. Сердце его подпрыгнуло от радости, когда преподаватель объявил ему, что вместе с другими одаренными студентами его приглашают в музыкальное общество и в июле отправляют в Лондон на крупное мероприятие. Нат радовался не только как музыкант, но и как человек: он окажется ближе к дому и сумеет продвинуться в карьере и побольше заработать.

– Постарайся помочь Бахмайстеру с английским, и, если все пройдет хорошо, он с удовольствием возьмет тебя в Америку – уплывает он ранней осенью, готовится к зимнему концерту. В последние месяцы ты держался молодцом, и я на тебя очень надеюсь.

Великий Бергман редко хвалил учеников, и Нат светился радостью и гордостью – он стал работать еще упорнее, чтобы сбылось пророчество педагога. Большего счастья, чем поездка в Англию, он вообразить не мог, но вскоре судьба преподнесла ему сюрприз: в июле к нему заехали Эмиль с Францем и привезли ворох замечательных новостей, добрых пожеланий и необходимых мелочей для нашего одинокого друга – он на радостях едва в слезах не бросился на шею старым товарищам, словно девица. Какое счастье, что застали они его в скромной комнатке за настоящим делом, а не прожигателем жизни, что сорит чужими деньгами! С какой гордостью он делился планами, убеждал, что не залез в долги, и выслушивал их похвалу за достижения в музыке, бережливость, упорство и добропорядочность! Какое испытал облегчение, когда сознался в своих проступках, а они в ответ лишь засмеялись и сообщили: им тоже знакомо нечто подобное, и они в свое время извлекли из случившегося кое-какой опыт. Нат решил в конце июня поехать на свадьбу, а после присоединиться к товарищам в Лондоне. Поскольку его выбрали в свидетели со стороны жениха, он не стал отказывать Францу и позволил заказать ему новый костюм, а после чека из дома и вовсе почувствовал себя миллионером – причем счастливым, ибо к чеку прилагались дружеские письма, полные поздравлений с успехом, вполне заслуженных, поэтому Нат ждал предстоящих праздников с детским нетерпением.

Дэн тем временем тоже считал недели до начала августа, когда его отпустят на волю. Правда, его не ждали торжественная музыка и свадебные колокола, на выходе из тюрьмы его не встретят друзья, будущее не обещает успехов и счастливого возвращения домой. И все-таки достижение его было куда значительнее, чем у Ната, хотя знали о нем лишь Господь и один добрый человек. Нелегко далась Дэну битва, но вступать в подобную ему больше не пришлось – да, внутри и снаружи его по-прежнему поджидали коварные враги, но он обрел путеводитель всякого христианина и всегда хранил Библию у себя на груди, а три добрые сестры – Любовь, Покаяние и Молитва – дали ему доспехи, в которых ни одно сражение не страшно. Пока Дэн не научился как следует их носить, даже тяготился ими, но уже понимал их ценность – и все благодаря верному другу, не покидавшему его весь этот тяжкий год.

Скоро Дэн вернется на свободу: измученным, израненным борьбой и все же – свободным человеком среди свободных людей, на свежий воздух, под благословенное солнце. При одной мысли об этом Дэн дрожал от нетерпения, ему хотелось разрушить тесные стены камеры и вырваться, словно ручейник из кокона: он видел этих насекомых на берегу речки – сбросив старую оболочку, они ползут по стеблям папоротника и устремляются ввысь. Ночь за ночью он представлял перед сном, как зайдет к Мэри Мейсон – ведь обещал же он, – а после отправится прямиком к старым друзьям-индейцам и в глуши скроет свой позор, залечит раны. Упорно трудясь, он спасет многих в уплату за убийство одного, а привольная жизнь убережет его от искушений большого города.

– А потом, когда все утрясется и я совершу что-нибудь хорошее, – вернусь домой, – произнес он, и сердце его забилось в нетерпении: оно безудержно рвалось в родные края, точно мустанг в прерии. – Но пока рано. Сначала надо выбраться. Если поеду сейчас, они увидят, учуют, ощутят на мне клеймо тюрьмы, а я не смогу лгать им в лицо. Нельзя мне потерять любовь Теда, веру миссис Баэр, уважение девочек – ведь уважали они меня хотя бы за храбрость. А теперь и коснуться не пожелают.

Вздрогнув, бедный Дэн посмотрел на загорелую руку, сжатую в кулак, – да уж, что совершила эта рука с тех пор, как сжимала доверчивую белую ручку одной барышни!

– Они еще станут мной гордиться, и никто никогда не узнает об этом ужасном годе! Я его сотру, точно не бывало, и да поможет мне Бог!

Сжатая в кулак рука поднялась, точно Дэн приносил торжественную клятву, – он еще исправит деяния потерянного даром года, ведь способны же решимость и раскаяние творить чудеса.

Глава шестнадцатая. На теннисном корте

В Пламфилде спорт пользовался большим уважением, и по реке, где когда-то сплавлялись в маленькой плоскодонке мальчики, пока вокруг звенели голоса девочек, собирающих лилии, теперь скользили настоящие лодки, от изящного ялика до аккуратной шлюпки, а украшали их подушечки, навесы и трепещущие флаги. Греблей занимались все: девочки тоже устраивали соревнования и развивались по последним заветам науки. Обширная ровная лужайка рядом со старой ивой превратилась теперь в стадион, здесь яростно мелькали бейсбольные биты, студенты играли в футбол, устраивали соревнования по прыжкам и прочим видам спорта, от которых при чрезмерном увлечении можно вывихнуть пальцы, сломать ребра и потянуть спину. Барышни предавались более изысканным занятиям на некотором расстоянии от этого Марсового поля: у вязов, окаймляющих его, стучали крокетные шары; на теннисных кортах поднимались и опускались в воздухе ракетки, а рядом стояли ворота разной высоты – там девушки упражнялись в грациозных прыжках, необходимых на случай, если за ними погонится разъяренный бык – правда, такого ни разу не бывало, но есть ведь опасность!

Один такой корт прозвали «кортом Джо», и эта юная барышня была там полноправной королевой: она любила игру и к тому же жаждала отточить все навыки до полного совершенства, поэтому приходила туда каждую свободную минуту и искала очередную жертву. Одним приятным субботним деньком она играла с Бесс и почти ее одолела: Принцесса хоть и обладала бо́льшим изяществом, чем кузина, особым проворством не отличалась и розы своих талантов выращивала иными способами.

– Господи! Ты ведь совсем выдохлась, а мальчишки ушли на глупый бейсбольный матч! Что же мне делать? – вздохнула Джози, сдвинув на затылок большую красную шляпу и грустно оглядываясь вокруг в поисках новых миров, которые можно завоевать.

– Я еще с тобой позанимаюсь, только отдохну немножко. Честно говоря, мне скучновато, я ведь никогда не выигрываю, – пожаловалась Бесс, обмахиваясь широким листом.

Джози собиралась уже сесть на табуретку подле кузины, как вдруг ее зоркий глаз уловил два мужских силуэта в белых фланелевых рубашках: одетые в синие брюки ноги, судя по всему, несли джентльменов в сторону соревнования вдали, но добраться им туда не удалось – Джози с радостным воплем бросилась им наперерез, твердо решив не упустить посланной свыше подмоги. Юноши замерли, а когда барышня их догнала, сняли шляпы – но до чего разные вышли приветствия! Полный юноша лениво стянул убор и тут же водрузил обратно, с облегчением исполнив свой долг, а стройный молодой человек в бордовом галстуке приподнял свою элегантным движением и не возвращал на место, покуда не выслушал барышню – красная и запыхавшаяся Джози благодаря этому разглядела вороные кудри, аккуратно разделенные пробором, и упавший на лоб одинокий локон. Долли весьма гордился своим поклоном, подолгу оттачивал его перед зеркалом и применял лишь в исключительных случаях, ибо считал произведением искусства и приберегал только для прелестнейших из своих поклонниц – он был симпатичным юношей и потому мнил себя Адонисом.

Нетерпеливая Джози даже не заметила оказанной чести: кивнув обоим, она умоляла «поиграть с ней в теннис, а не возиться в грязи и духоте с остальными мальчиками». Эти два слова ее спасли: Пышке и так было слишком жарко, а Долли хотел сберечь новенький костюм, который так ему шел.

– Слушаюсь и повинуюсь, – согласился галантный юноша, вновь отвесив поклон.

– Вы играйте, а я посижу, – добавил полный юноша, мечтая поскорее отдохнуть и побеседовать с Принцессой в прохладной тени.

– Ладно, повесели пока Бесс, а то я разбила ее в пух и прах, ей теперь грустно. У тебя всегда в кармане какое-нибудь лакомство, вот и угости даму, а Дольфус возьмет ее ракетку. Поторапливайтесь, ну!

Подталкивая свою жертву, Джози победоносно вернулась на корт.

Тяжело опустившись на скамью, Пышка (мы будем использовать прежнее прозвище, хотя никто уже не решался его употреблять) тотчас достал из кармана коробку конфет, без которых не покидал дома, и принялся угощать Бесс засахаренными фиалками и прочими сластями, пока Долли лез из кожи вон в борьбе с ловкой противницей. Он одержал бы верх, если бы не злосчастное падение, от которого на новеньких брюках осталось досадное пятно – конечно, он расстроился и отвлекся ненароком. Довольная победой, Джози позволила ему передохнуть и иронически посочувствовала неприятности, от которой Долли сильно огорчился.

– Да не изображай белоручку, отстирается ведь! Похоже, ты в прошлой жизни был котом, раз так волнуешься из-за грязи, или портным, раз так трясешься над одеждой.

– Ладно тебе, лежачего не бьют, – защищался Долли, лежа вместе с Пышкой на траве: скамейку они уступили барышням. Один платок он подстелил под бок, другой – под локоть, а печальный взгляд его застыл на зелено-коричневом пятне, виновнике плохого настроения. – Люблю аккуратность; невежливо ходить перед дамами в старых башмаках да фланелевых рубашках. Мы как-никак из семьи джентльменов и одеваемся соответственно, – добавил он, еще сильнее понурившись при слове «портной»: он задолжал представителю этой замечательной профессии немалую сумму.

– Мы тоже, но одна только одежда не делает человека джентльменом. Тут куда больше требуется, – вспыхнула Джози, вставая на защиту любимого колледжа. – Услышишь еще о достижениях мужчин «в старых башмаках да фланелевых рубашках», пока будешь со своими джентльменами поправлять галстуки и помадить волосы в полной безвестности. Мне вот нравятся старые башмаки, я сама их ношу, а франтов терпеть не могу. А ты, Бесс?

– А я к ним хорошо отношусь, если они учтивые и из наших старых друзей, – улыбнулась Бесс и в благодарность кивнула Долли: он осторожно вытаскивал любопытную гусеницу из ее золотистой туфельки.

– Мне же нравятся воспитанные дамы, которые не рубят юноше голову с плеч за то, что у него имеется свое мнение. А тебе, Джордж? – спросил Долли, одарив Бесс лучшей улыбкой, а Джози – неодобрительным взглядом важного гарвардского студента.

Ответом ему послужил тихий всхрап Пышки, и всеобщий смех восстановил мир в маленькой компании. Но Джози любила поддразнивать «венцов творения» и воображал, поэтому выжидала удачной минутки для атаки – ей хотелось еще немного поиграть в теннис. Долли, как галантный рыцарь, ответил на просьбу дамы и согласился на партию, а Бесс тем временем делала набросок Джорджа: тот лежал на спине, скрестив полные ноги, а его круглое румяное лицо наполовину скрывала шляпа. На сей раз Джози проиграла, вернулась в дурном настроении и разбудила мирно спящего Пышку, пощекотав ему нос травинкой – бедняга вскочил с чихом и гневно искал глазами «эту негодную муху».

– Посиди с нами, поговорим о высоком – «светские люди» должны помогать нам в развитии умов и манер – как-никак, мы всего лишь «сельские барышни в безвкусных платьицах да шляпках», – поддразнила надоеда, коварно начав битву с цитаты из не самой удачной речи Долли, посвященной девушкам, которые в погоне за учебой забыли о внешности.

– Я не вас имел в виду! Платья у вас хорошие, да и шляпки – последний писк моды, – оправдывался бедный Дольфус, не подозревая, что подписал себе приговор неосторожной фразой.

– Вот и попался! Я-то думала, вы настоящие джентльмены не только по внешности, но и по воспитанию. А вы морщите нос при виде девочек, которые плохо одеваются – это не по-мужски, даже мама так сказала.

Джози сидела с довольным видом: она нанесла болезненный удар элегантному юноше, который поклонялся множеству святынь – лишь бы были нарядные.

– Так и есть, старина! Я вот не разглагольствую об одежде и о прочей такой чепухе. – Пышка подавил зевок и нащупал в кармане очередную конфету.

– Ты о еде разглагольствуешь, а это для мужчины еще хуже. Женишься на какой-нибудь поварихе, и откроете вместе ресторан! – со смехом набросилась на него Джози.

От этого страшного предсказания Пышка умолк, зато Долли нашелся с ответом и, мудро сменив тему, перенес битву в лагерь противника:

– Раз уж так хочешь улучшить манеры, позволь вот что сказать: благовоспитанные барышни на личности не переходят и не читают людям нотаций. Так делают только маленькие девочки, которым пока рано выходить в свет, и они мнят себя страшно умными, но уверяю – такое поведение некрасиво.

Джози опешила от подобной наглости: никакая она не «маленькая девочка», даже недавно справила четырнадцатый день рождения! Бесс же заметила с вежливой холодностью, ранящей куда больше, чем дерзость Джо:

– Это верно, только мы всю жизнь прожили с людьми незаурядными, поэтому не умеем вести светскую болтовню, как ваши барышни. Мы привыкли к содержательным беседам, помогаем друг другу и мягко указываем на недостатки и не сможем развлечь вас сплетнями.

Мальчики редко обижались на упреки Принцессы, поэтому Долли смолчал, зато Джози, вдохновленная удачной репликой кузины, раззадорилась пуще прежнего:

– Наши мальчики любят с нами поговорить и спокойно воспринимают намеки. Они не считают себя умнее всех на свете и не ведут себя точно пупы земли в восемнадцать лет, а вот гарвардские студенты так и делают, особенно юные.

Джози жутко гордилась ответным ударом, а Долли он явно ранил – он произнес уязвленным тоном, свысока глядя на потную, пыльную и шумную толпу на бейсбольном поле:

– Местным не помешают какая-никакая культура и воспитание, так что учите их дальше. А наши знакомые по большей части благородного происхождения, и наставления девчонок нам не нужны.

– Жалко, что ваши не похожи на наших «местных». Они ценят знания, полученные в колледже, и применяют их на деле – не увиливают от работы, прожигая жизнь. Слышала я, как ваши «знакомые» разговаривают и как ваши отцы жалеют, что тратили время и деньги зря, чтобы вы потом могли хвастаться образованием. А что касается девушек – вам только на пользу пойдет, если их примут в ваш колледж: хоть подстегнут вас, лентяев, как мы – своих!

– Если ты столь низкого мнения о нас, почему же носишь наши цвета? – поинтересовался Долли: он мучительно осознавал, что не использует в полной мере возможности, представляемые своей альма-матер, но готов был защищать ее до последнего.

– Не ношу – шляпа у меня алая, не бордовая! Много ты понимаешь в цветах, – фыркнула Джози.

– Одно понимаю: будешь так размахивать этой красной штуковиной, придется тебе улепетывать от разъяренного быка, – парировал Долли.

– Ну и пожалуйста! Умеют ваши важные дамы вот так? Или вы сами?

Джози не терпелось похвастаться недавним достижением: она побежала к ближайшим воротцам, ухватилась за верхнюю перекладину и перемахнула на другую сторону, точно птичка.

Бесс покачала головой, Пышка лениво похлопал, но Долли не мог перенести, что его обошла девчонка: он перекувыркнулся и приземлился рядом с Джози.

– А так умеешь?

– Пока нет, но научусь.

Соперница слегка пала духом, поэтому Долли любезно показал еще несколько подобных трюков, не догадываясь, что угодил в ловушку: тускло-красная краска на воротах не привыкла к такому резкому обращению, немного облезла и оставила полосы у юноши на плечах – когда он с улыбкой закончил сальто, наградой ему послужило насмешливое замечание:

– Хочешь знать, как выглядит бордовый? Посмотри на свою спину, ввек не забудешь – вряд ли он теперь отстирается.

– Черта с два! – воскликнул Долли, но все же взволнованно вертелся, пытаясь разглядеть собственную спину – разумеется, вскоре ему пришлось сдаться.

– Пойдем-ка, Долли, – воззвал к нему миролюбивый Пышка: он счел, что лучше уйти до начала следующей перепалки, так как его сторона очевидно проигрывала.

– Молю, останьтесь, отдохните от трудов праведных, ведь вы на этой неделе так утомились! А нам пора заниматься греческим. Пойдем, Бесс. Хорошего вечера, господа!

Издевательски поклонившись, Джози увела кузину, лихо сдвинув шляпку и гордо неся ракетку на плече, словно знамя: последнее слово осталось за ней, а значит, победа на ее стороне.

Долли вежливо, но с холодком поклонился Бесс, а Пышка лениво растянулся на траве.

– Маленькая Джо сегодня злая, точно оса, – вяло заметил он. – Подремлю-ка я еще, жарковато нынче для игры.

– Это верно. Интересно, правду говорила наша злючка насчет треклятых пятен? – Долли присел, стараясь оттереть их носовым платком. – Спишь? – переспросил он через несколько минут увлекательнейшего занятия: обидно получится, если приятель спит, когда он сам места себе не находит.

– Нет. Подумал, что Джози недалека от правды насчет «увиливают от работы». Стыдно, что мы ничего не успеваем, когда надо трудиться в поте лица, как Мортон, Торри и прочие знаменитые люди. Я никогда в колледж не хотел, отец заставил. Можно подумать, он нам пригодится! – простонал Пышка: он не выносил учебы и предвидел впереди еще два тоскливых года.

– Зато какой почет! Необязательно все время зубрить. Если захочу, буду от души веселиться и вести себя как светский человек. Между нами говоря, девчонки в колледже и правда не повредили бы. Плевать на учебу! Но если уж надобно грызть гранит науки, то лучше в компании хорошеньких милашек, не находишь?

– Мне бы сейчас не помешало целых три: одна бы обмахивала веером, другая – целовала, третья – принесла стаканчик холодного лимонада! – Пышка тоскливо поглядел в сторону дома, но никакой помощи, естественно, не дождался.

– Корневое пиво сойдет? – вдруг послышалось у него за спиной.

Долли вскочил на ноги, Пышка перекатился на спину, точно испуганный морской поросенок.

На перекладине забора сидела миссис Джо; на плече у нее висели ремень и два кувшина, в руках она держала оловянные кружки, а на голове ее красовалась старомодная шляпка.

– Я знала, что мальчики напьются холодной воды и заболеют, и решила принести им вкусного и полезного корневого пива. Пили, как рыбы! Но мне помогал нести Сайлас, поэтому осталось много. Хотите?

– Да, спасибо. Давайте мы сами нальем. – Долли подержал кружку, а Пышка радостно ее наполнил: оба были признательны, но и страшились – а вдруг миссис Джо слышала не только пожелание, но и все остальное?

Выяснилось, что слышала: пока юноши стоя пили за ее здоровье, миссис Джо села между ними, с кувшинами и кружками, напоминая маркитантку средних лет, и сказала:

– Рада, что вы хотите видеть в своем колледже девушек, но, надеюсь, вы научитесь к тому времени говорить о них в более уважительном тоне – а если нет, первый урок вы получите от них самих.

– Честное слово, мэм, я пошутил, – начал Пышка, заглатывая пиво.

– И я. Уверен… Я… Я к ним очень расположен, – пробормотал Долли в ужасе, ибо предвидел нравоучение.

– Расположен, да не так. Может, легкомысленным девушкам и нравится, когда их зовут «хорошенькими милашками» и прочими подобными словами, но разумные барышни хотят, чтобы в них видели личностей, а не кукол. Да-да, я собираюсь читать вам нотации, таков уж мой долг, поэтому вставайте и примите наказание, как подобает мужчинам.

Миссис Джо рассмеялась, но говорила серьезно; прошлой зимой она по кое-каким знакам и намекам поняла, что мальчики ее «познают жизнь» способом, который она совсем не одобряет. Оба оказались вдали от дома, могли швыряться деньгами и были неопытны, любопытны и доверчивы, как все юноши своего возраста. Не самые большие поклонники чтения, они не имели надежного путеводителя, который помогает усердным студентам; один любил праздность, удобство и настолько привык потакать своим телесным прихотям, что поступал так же с душевными; другой был склонен к тщеславию, как всякий симпатичный юноша, вел себя высокомерно и всеми способами искал одобрения товарищей. Эти черты и недостатки делали их особенно восприимчивыми к соблазнам, которым предаются все слабовольные любители развлечений. Миссис Джо хорошо знала характер юношей и не раз пыталась их предостеречь, но они, судя по всему, так и не поняли мягких намеков – значит, придется высказаться без обиняков: богатый опыт в воспитании мальчиков научил ее откровенности и в то же время ловкости в разговорах об опасностях, которые обычно замалчиваются, покуда не становится слишком поздно и остается лишь горько сожалеть.

– Я хочу поговорить с вами как мать, ведь ваши маменьки далеко, а в кое-каких вопросах необходим совет именно добропорядочной матери, – серьезно возвестила миссис Джо из-под полей шляпки.

«Бог ты мой! Ну все, началось!» – мысленно сокрушался Долли, а Пышка, наливший себе еще корневого пива, принял первый удар на себя.

– Большого вреда оно не принесет, а вот других напитков употреблять не стоит, Джордж. Обжорство – старая твоя беда, и после нескольких приступов несварения ты поумнеешь. А вот выпивка – это уже серьезнее, она вредит не только телу, но и душе. Слышала я, как ты со знанием дела рассуждаешь о винах, хотя тебе это не по возрасту, а несколько раз слышала и неподобающие шутки. Заклинаю, не играй этим опасным зельем «ради забавы», как ты говоришь, или из потворства моде и товарищам. Прекрати немедленно и усвой навсегда: во всем необходима мера.

– Клянусь, я пью только вино и принимаю железо! Мама говорит, мне нужно тонизирующее средство, чтобы мозг восстановился после учебы, – заверил Пышка и поставил кружку, точно она жгла ему пальцы.

– Хорошая говядина и овсянка восстановят клетки мозга лучше любого тоника. Нужно двигаться побольше и питаться попроще – хотела бы я оставить тебя тут на месяц-другой, от соблазнов подальше. Я бы тебе устроила лечебное голодание, ты бы научился бегать без отдышки и перестал бы есть по четыре-пять раз в день. До чего безобразная рука! Как не стыдно!

Миссис Джо подхватила его пухлый кулак, весь покрытый ямочками, когда Пышка попытался застегнуть посвободнее ремень, слишком длинный для юноши его лет.

– Тут ничего не поделаешь, семейная предрасположенность, – защищался Пышка.

– Тем более надо следить за собой! Хочешь умереть молодым или на всю жизнь превратиться в инвалида?

– Нет, мэм!

Пышка так перепугался, что миссис Джо не могла больше упрекать юношу за эти начальные проявления порока – к тому же, немалая часть вины лежала на избаловавшей его матери, поэтому миссис Джо смягчила голос и добавила, слегка шлепнув его по толстой руке, как в прежние времена, когда он тянулся к сахарнице:

– Так будь осторожен. Характер человека написан на лице, так пусть на твоем не читаются невоздержанность и чревоугодие.

– Не будет такого, мэм! Пожалуйста, составьте меню для здорового питания, а я по возможности ему последую. Я и правда раздаюсь вширь, не нравится мне это, да и печень у меня ленивая, сердце колотится, голова болит. Мама говорит, я перестарался с учебой, а по-моему – с едой.

Во вздохе Пышки сожаление об отвергнутых отныне радостях смешалось с облегчением: он наконец высвободил руку и смог ослабить ремень.

– Составлю, а ты все выполняй, и год спустя станешь мужчиной, а не мешком с мукой. Твой черед, Долли. – Миссис Джо повернулась ко второму преступнику, а тот дрожал в страхе и жалел, что приехал.

– Ты учишь французский так же усердно, как прошлой зимой?

– Нет, мэм, опостылел мне он… То есть я… занят г-греческим, – начал Долли смело, не заметив подвоха в странном вопросе, а потом кое-что вспомнил, запнулся и принялся с глубочайшим интересом разглядывать свои туфли.

– Да не занят он ничем, только читает французские романы и ходит в оперу-буфф. – Пышка невольно подтвердил подозрения миссис Джо.

– Так я и думала. Об этом и хочу поговорить, Долли. Тед после твоих слов тоже вдруг решил изучать французский, вот я и сходила в театр сама и пришла к выводу: порядочному юноше там не место. Твои университетские друзья туда явились в полном составе, и с радостью отмечаю, что младшие из них так же смутились, как я. Зато старшим понравилось, и, когда мы вышли, они дожидались этих размалеванных девиц – хотели пригласить их на ужин. Ты с ними ходил?

– Один раз.

– И понравилось тебе?

– Нет, мэм, я… ушел пораньше, – ответил Долли, запнувшись, и лицо его покраснело под стать модному галстуку.

– Приятно, что ты еще не разучился краснеть, хотя и это ненадолго – если станешь и дальше так «учиться», позабудешь всякий стыд. Общество подобных женщин тебя сделает непригодным для общества женщин добропорядочных, и кончится дело бедой, грехом и позором. Ну почему отцы города не запретят это злодейство – знают ведь, сколько от него вреда! У меня чуть сердце не разорвалось, когда эти мальчики, которым место дома, в постелях, поехали кутить всю ночь и ломать себе жизнь!

Молодых людей явно напугала яростная неприязнь миссис к Джо к модному в то время развлечению, и они ждали в покаянном молчании: Пышка радовался, что не посещал этих бесшабашных ужинов, а Долли – что «ушел пораньше». Положив руку каждому на плечо и разгладив гневно сморщенный лоб, миссис Джо сказала по-матерински ласковым тоном, ибо от всей души хотела им помочь, коль этот разговор выпал на ее долю, – и помочь мягко, без запугиваний:

– Мальчики мои дорогие, все это я говорю из любви к вам! Знаю, беседа эта неприятна, но совесть не дает мне молчать, раз уж я могу уберечь вас от двух серьезных пороков, которые тиранят целый мир и наставляют юношей на путь саморазрушения. Вы только распробовали их прелесть, но вскоре не сможете устоять и сдадитесь полностью. Молю, прекратите, пока не поздно, – спасите и себя, и других своим честным примером. Если вас терзают сомнения, обращайтесь ко мне, ничего не бойтесь и не стыдитесь – я слышала куда более тяжелые признания, чем ваши, и утешила немало несчастных, которые сбились с пути лишь потому, что не получили в свое время доброго совета. Послушайте меня, и целовать матерей вы будете чистыми устами, а в подходящее время заслужите любовь порядочных девушек.

– Хорошо, мэм, спасибо вам! Все так, но не очень-то просто блюсти все правила, когда дамы угощают вином, а джентльмены водят дочерей на веселые спектакли, – признал Долли: он понимал, что придется нелегко, но хотел взять себя в руки.

– Знаю, тем большего уважения заслуживает человек достаточно разумный и отважный, чтобы пойти наперекор общественному мнению и свободным нравам беспечных мужчин и женщин. Думайте о тех, к кому относитесь с особым почтением, старайтесь им подражать – и сами послу́жите образцом для других. Пусть лучше моим мальчикам достанутся насмешки и пренебрежение сотни глупцов, чем они утратят то, что никакими силами невозможно вернуть обратно, – порядочность и самоуважение. Неудивительно, что вам трудно «блюсти все правила»: книги, фотографии, бальные залы, театры и улицы непрестанно предлагают соблазны, однако, если постараться, можно устоять. Прошлой зимой миссис Брук очень волновалась: ее Джону из-за дел в издательстве приходилось возвращаться по ночам, вот она и завела с ним разговор о том, что человек нередко видит и слышит по дороге домой в полуночный час, а он твердо ответил: «Понимаю, о чем ты, но человека не сбить с верного пути, если он сам того не захочет».

– Истинный Дьякон! – воскликнул Пышка с одобрительной улыбкой на широком лице.

– Рад, что вы рассказали. Он прав, и за желание следовать верному пути мы его и уважаем, – добавил Долли; по взгляду юноши госпожа наставница поняла, что задела нужную струну и пробудила в юноше дух подражания – возможно, куда более сильный стимул, чем ее слова. Успокоившись, она собралась покинуть судебное заседание, которому предшествовал допрос с пристрастием, – впрочем, после обвинительного приговора нередко следует помилование.

– Так станьте для других тем, чем Джон стал для вас, – хорошим примером. Простите, что расстроила вас, милые. Не забывайте моей маленькой проповеди. Думается, она пойдет вам на пользу, даже если знать об этом будете только вы сами. Иногда добрых наставлений довольно, чтобы помочь человеку, а для того мы, взрослые, и нужны – иначе грош цена нашему жизненному опыту. А теперь ступайте к ровесникам. Надеюсь, мне никогда не придется закрывать перед вами ворота Пламфилда, как перед вашими так называемыми джентльменами. Я буду изо всех сил уберегать своих мальчиков и девочек от беды; у нас тут место здоровое во всех смыслах этого слова, здесь процветают старые устои.

Ужаснувшись от этой угрозы, Долли с необычайной почтительностью помог миссис Джо слезть с изгороди, а Пышка взял у нее пустые кувшины, торжественно поклялся избегать любых перебродивших напитков, кроме разве что корневого пива, и бороться со слабой плотью. Конечно, наедине они посмеялись над «лекцией мамочки Баэр» – это естественно для «мужчин их круга», но в душе они благодарили ее за пробуждение совести и в будущем нередко с признательностью вспоминали полчаса на теннисном корте.

Глава семнадцатая. Барышни Пламфилда

Хотя история наша посвящена мальчикам миссис Джо, нельзя обойти стороной и девочек, ибо они занимали важное место в маленькой республике Пламфилда, где прилагались все усилия, чтобы они достойно сыграли свою роль в более крупной республике, где возможности интереснее, а обязанности – серьезнее. Многие барышни важнейшей целью обучения считали именно поиск своего места в обществе: образование не ограничивается учебниками, а выдающиеся личности зачастую и вовсе не заканчивают колледжей – учителем им служит опыт, а учебником – жизнь. Других заботило только умственное развитие – эти барышни нередко слишком усердствовали в учебе, ибо разделяли царящее в Новой Англии заблуждение, будто учиться надо любой ценой; при этом они забывали о ценности здоровья и жизненной мудрости. Третья категория целеустремленных барышень сама не знала, чего хотела, но жадно тянулась к любым сведениям о мире и возможностям заработать – этими девушками двигала нужда, они стремились показать едва пробудившиеся дарования или метались, как все молодые и сильные натуры, мечтая вырваться из тоскливой серости надоевшей им жизни.

В Пламфилде помогали всем: быстро растущий колледж не обзавелся еще сводом строгих правил, как у мидийцев и персов, и твердо верил в право всех полов, рас, религий и общественных классов на образование, поэтому место находилось для всех желающих – бедно одетых сельских юношей, жадных до знаний барышень с запада, бывших рабов и рабынь с юга и детей из благородных семейств, для которых по причине бедности были закрыты двери других учебных заведений. В иных колледжах по-прежнему процветали предрассудки, издевки, пренебрежение, неверие в силы целеустремленных студентов, здесь же преподавали люди жизнерадостные, исполненные надежд: они успели повидать, как из маленьких начинаний вырастают большие перемены, а после жизненных бурь они расцветают лишь прекраснее прежнего, принося честь всей стране. И вот педагоги усердно трудились, выжидали нужного часа и верили в успех своей затеи – из года в год число этих благородных людей росло, планы их претворялись в жизнь, а понимание того, как полезен их труд для общества, и было им лучшей наградой.

Среди различных обычаев, которые всегда появляются в подобных местах, один казался барышням Пламфилда (так они предпочитали себя называть) особенно полезным и интересным. Возник он из старой привычки трех сестер Марч по часу в день заниматься рукоделием – сохранилась она даже тогда, когда маленькие шкатулочки для этого занятия превратились в большие корзины, полные белья для штопки. У всех трех было полно дел, однако они старались каждую субботу собираться в одной из трех комнаток для шитья, ибо даже в таком великолепном доме, как Парнас, не чурались подобных уголков, где миссис Эми обучала служанок шитью и штопке – пусть видят, что состоятельная дама не стесняется чинить чулки и пришивать пуговицы. В эти часы рукоделия сестры читали, шили, беседовали друг с другом и дочерьми в уютном уединении, столь приятном всем домохозяйкам: можно обсудить кулинарию, химию, скатерти, теологию, домашние обязанности и поэзию.

Миссис Мэг первой предложила пригласить в этот узкий кружок еще участниц: раздавая советы по домоводству барышням, она заметила, что эта часть их образования совсем захирела и не отличается систематичностью, а ученицам не хватает навыков. Латынь, греческий, высшая математика и прочие серьезные науки процветали, а вот шкатулки для рукоделия покрывались пылью, протертые локти не зашивались, синие чулки нередко нуждались в починке. Миссис Мэг, опасаясь известных насмешек в сторону образованных девушек – якобы они неумехи в домашних делах, – осторожно пригласила двух-трех больших нерях к себе и целый час преподавала им нужный урок (очень мягко, по-доброму) – барышни поняли намек и даже попросили разрешения прийти снова. Вскоре и остальные начали просить, чтобы им позволили выполнять скучную ежедневную обязанность в обществе подруг, и вот шитье с сестрами стало до того востребованным занятием, что в старый музей принесли швейные машинки, столы, кресло-качалку, оборудовали там уютный камин, чтобы иглы мелькали в воздухе в любую погоду.

Здесь миссис Мэг была королевой: держа большие ножницы, точно скипетр, она делала выкройки, помогала шить платья и давала указания Дейзи, своей главной помощнице, – подсказывала, как отделывать шляпки и украшать наряды кружевами и шелком, ибо эти маленькие детали способны придать изящества любому платью и помогают небогатым барышням сэкономить время и деньги. Миссис Эми, обладательница тонкого вкуса, решала сложный вопрос – подбирала цвета тканей к цвету лица, ибо все женщины, даже самые образованные, мечтают хорошо выглядеть, а удачное сочетание способно из невзрачного личика сделать миловидное, в то время как миловидное может стать уродливым при отсутствии должного вкуса и навыка. Миссис Эми также подбирала книги для чтения, а благодаря ее любви к искусству, девушкам доставались бессмертные отрывки из Рёскина, Хамертона и миссис Джеймсон[61]. Бесс вносила свой вклад, читая их вслух, а Джози, в свою очередь, читала романы, стихи и пьесы, посоветованные дядюшками. Миссис Джо давала небольшие лекции о здоровье, религии, политике и других увлекательных темах, время от времени вставляя цитаты из «Обязанностей женщин» мисс Кобб, «Образования американок» мисс Брэкетт, «Пола и образования» миссис Даффи, «Реформ в одежде» миссис Вулсон и прочих замечательных книг, написанных умными женщинами для своих сестер, раз уж они пробудились и спрашивают: «Что же дальше?»

Приятно было поглядеть, как во тьме невежества тают под светом знаний предрассудки, как на месте равнодушия появляется интерес, как погружаются в размышления умы, а острословие добавляет оживления в споры – а без них, разумеется, не обходилось. После домоводства ножки, одетые в тщательно заштопанные чулки, уводили из комнаты поумневшие головы, а под красивыми платьями бились во имя высоких помыслов юные сердца, ну а руки, побросавшие наперстки ради перьев, словарей и глобусов, теперь были лучше подготовлены к любым занятиям – они могли и качать колыбель, и менять мир.

Однажды возник жаркий спор о роли карьеры для женщин. Миссис Джо кое-что прочла на эту тему и попросила каждую барышню рассказать, чем она хочет заниматься после колледжа. Раздались обычные ответы: «Буду преподавать, помогать матери, изучать медицину, искусство» – и так далее, и так далее. Однако почти все они завершались фразой:

– Пока не выйду замуж.

– А если не выйдете, что тогда? – спросила миссис Джо: она вновь почувствовала себя девочкой, слушая студенток и рассматривая их задумчивые, веселые и оживленные лица.

– Наверное, стану старой девой. Ужасно, конечно, но что тут попишешь? В мире много невостребованных женщин! – ответила хорошенькая девица, которой такая участь явно не грозила, разве только добровольно.

– Повод задуматься и найти себе полезное занятие. Между прочим, я выяснила, что невостребованные женщины в основном все вдовы, так что на себя не примеряйте.

– Хорошенькое утешение! К слову, над старыми девами уже не смеются, как раньше: многие стали известными и доказали, что женщина – самостоятельный человек и способна жить одна.

– И все равно приятного мало. Не можем ведь мы все стать как мисс Найтингейл, мисс Фелпс и прочие знаменитости.

– Так что ж нам делать, сидеть в углу и глядеть на других? – недовольно спросила одна простушка.

– Учитесь жизнелюбию, довольствуйтесь малым. И потом, в мире много забот – никому не придется «сидеть в углу и глядеть на других», разве только по своей воле, – с улыбкой сказала миссис Мэг, опуская на голову девушки новенькую шляпку, над которой закончила работу.

– Спасибо большое! Да, миссис Брук, теперь понимаю: вроде мелочь, а я стала аккуратнее, счастливее – и благодарнее, конечно, – ответила та, повеселев: миссис Мэг с удовольствием подарила ей плод любви и труда, а вместе с ним и жизненный урок, ну а девушка с тем же удовольствием приняла подношение.

– Знаю я одну замечательную женщину, она много лет берет на себя разные заботы – и не перестанет, покуда ее трудолюбивые руки не сложат в гробу. Все время чем-то занята: подбирает бездомных ребятишек и находит для них хорошие дома, спасает заблудших девиц, заботится о бедных женщинах, попавших в беду; шьет, вяжет, мечется из места в место, упрашивает, денно и нощно трудится во имя обездоленных, а в награду получает признательность бедных да благодарность и почет богатых, которые жертвуют деньги во имя святой Матильды. Вот достойная жизнь – думаю, эта тихая маленькая женщина на небесах займет лучшее место, чем те, о ком наслышан весь мир.

– Так-то оно так, миссис Баэр, но молодым это скучно. Хочется немного повеселиться, а потом уже впрягаться в ярмо, – призналась девушка с запада с живым лицом.

– Так веселитесь, дорогие мои, но, если уж приходится самим зарабатывать на хлеб, ешьте его с весельем и благодарностью, а не ропщите, что это не торт. Я свою долю считала тяжелой донельзя, ведь мне приходилось развлекать капризную пожилую даму, зато книги, которые я прочла в ее тихой библиотеке, принесли мне огромную пользу, а справедливая старушка завещала мне Пламфилд за «неутомимые заботы и внимание». Я этого описания не заслужила, хотя и правда старалась быть веселой и доброй, находить в своем долге хорошие стороны, а все благодаря помощи и мудрому совету моей матушки.

– Боже! Если бы мне в награду досталось такое место, я бы пела день-деньской и вела себя точно ангел. Впрочем, наперед никогда не скажешь: бывает, стараешься, а в итоге – ничего. Вот как со мной, например, – вздохнула все та же барышня с запада: доходы у нее были небольшие, зато мечты – великие, вот ей и приходилось тяжело.

– Стараться надо не ради награды – хотя она достанется вам непременно, просто не в том виде, какого ожидаешь. Помню, всю зиму работала не покладая рук, трудилась ради денег и славы, а не получила ни того ни другого. И что же? Через год выяснилось, какие чудесные призы мне достались – умение владеть пером и брак с профессором Баэром.

Девушки подхватили смех миссис Джо – им нравились такие вот примеры из жизни.

– Вы очень удачливая женщина, – заметила та недовольная барышня: душа ее стремилась куда выше шляпок и рукоделия, а вот куда именно – этого она пока не знала.

– А ведь прежде ее звали «Несчастливица Джо»: ей никогда не доставалось желанное, пока она не теряла всякую надежду, – поведала миссис Мэг.

– Тогда и я тотчас же потеряю надежду – и поглядим, сбудутся ли мои желания. Я лишь хочу помочь родителям и выучиться.

– Раз так, следуй поговорке: «Готовь прялку, а Господь пошлет кудель», – посоветовала миссис Джо.

– Пожалуй, это нам всем не повредит, если останемся старыми девами, – заметила хорошенькая девица. – В сущности, оно и неплохо, они ведь женщины независимые. Моя тетя Дженни делает что вздумается, никого не спрашивает, а вот ма обо всем спрашивает па. Ладно, Салли, давай с тобой поменяемся – ты выйдешь замуж, а я буду «суперфлюум», как мистер Плок говорит, – то бишь «невостребованной».

– Да ты первая пойдешь под венец, помяни мое слово! И все равно спасибо.

– Ладно, подготовлю прялку, а кудель уж Господь пошлет, и поглядим, какая там нить – одиночная или перевитая. Как судьба распорядится…

– Молодец, Нелли! Продолжай в том же духе и увидишь, как хороша жизнь, когда сердце смелое, руки заняты делом и полно забот.

– Я заметила, что за домашние хлопоты или развлечения нас не порицают, а стоит взяться за учебу, как нам твердят, до чего это трудно и опасно. Я разное пробовала, но устала и пошла-таки в колледж, хотя родные мне пророчат нервное истощение и раннюю смерть. Как думаете, правы они? – спросила крепкая барышня, встревоженно косясь на собственное отражение в зеркале.

– Мисс Уинтроп, а вы за эти два года после поступления стали сильнее или, наоборот, ослабли?

– Телом сильнее, а духом – куда веселее. Мне кажется, я умирала от тоски, но врачи во всем винили врожденную хрупкость здоровья. Поэтому мама так тревожится, а я не хочу брать на себя слишком много.

– Не волнуйтесь, дорогая моя, – это ваш деятельный мозг скучал по интеллектуальной пище, а теперь ее предостаточно; простая жизнь вам подходит куда больше роскоши и расточительства. Чепуха это, будто девушки не способны учиться усердно, как юноши. Ни те ни другие не выносят зубрежки, но при разумном подходе учеба всем идет на пользу. Наслаждайтесь жизнью, к которой вы сами по наитию пришли, и мы докажем, что упражнения для ума куда лучше справляются с подобной хрупкостью, чем тоники и чтение романов на диване – вот где источник бед для современных барышень. Они ведь днем и ночью не дают себе настоящего отдыха, а потом, когда здоровье надломлено, винят книги, а не балы!

– Доктор Нэн мне рассказывала о пациентке, которая жаловалась на сердце, а Нэн ей посоветовала не носить корсет, перестать пить кофе и танцевать ночь напролет, а еще – есть, спать, совершать моцион и вообще жить по расписанию, и все у нее прошло как по волшебству. «Здравый смысл против устоев», – так Нэн сказала.

– У меня больше не болит голова с тех пор, как сюда приехала, и заниматься я могу в два раза дольше, чем дома. Свежий воздух, я полагаю, и удовольствие от победы над мальчиками, – вставила другая барышня, постукивая наперстком по широкому лбу – похоже, ее неугомонный мозг прекрасно работал и наслаждался постоянными упражнениями.

– Главное не количество, а качество. Может, мозг у женщин и меньше, но обязанность свою выполняет исправно – если не ошибаюсь, самый большеголовый юноша у нас в классе еще и самый бестолковый, – серьезно заметила Нелли, вызвав взрыв хохота: все помнили, как юный Голиаф не раз погибал (в переносном, разумеется, смысле) от рук сообразительного Давида – к большому неудовольствию самого себя и товарищей.

– Миссис Брук, я правильно подвернула? – спросила лучшая ученица по греческому, растерянно глядя на черный шелковый передник.

– Правильно, мисс Пирсон, только оставьте немного между складками, так получится красивее.

– Чтоб я еще за такой взялась! С другой стороны, не буду сажать на платье кляксы – все-таки полезная вещь, – глубокомысленно заключила мисс Пирсон и продолжила работу: шитье давалось ей труднее, чем заучивание греческих корней.

– Нам, бумагомаракам, нужно всегда иметь при себе щит, иначе битва проиграна. Я дам вам выкройку передника, который носила в период «громов и молний», как мы его называем, – сказала миссис Джо, силясь припомнить, что случилось со старой негодной духовкой, куда она складывала свои работы.

– К слову о бумаге и чернилах – я тут вспомнила, что мечтаю стать второй Джордж Элиот[62] и потрясти весь мир своими книгами! Чудесно, наверное, обладать такой властью и слышать от людей, что ты наделена «мужским умом»! Мне вообще-то женские романы не нравятся, но ее произведения великие, вы согласны, миссис Баэр? – спросила барышня с широким лбом и лоскутом ткани на коленях.

– Да, но книги Шарлотты Бронте меня потрясают больше. Интеллектом Элиот наделена, а вот сердцем… Я восхищаюсь ею, но особой любви к ней не испытываю, да и жизнь у нее куда грустнее, чем у мисс Бронте: несмотря на гений, любовь и славу, она далека от света, который дарует душе величие, добродетель и счастье.

– Да, мэм, знаю, но книги у нее такие романтичные, необычные, загадочные – в чем-то она и правда великая. Конечно, ее нервные расстройства и несварение слегка портят образ, но я боготворю знаменитостей, однажды поеду в Лондон и повидаю их всех-всех, какие только согласятся меня терпеть.

– Между прочим, лучшие из них занимаются примерно тем же трудом, который я посоветовала вам, а если хотите увидеть великую женщину – пожалуйста, миссис Лоренс сегодня как раз одну пригласила. У нее обедает леди Аберкромби, а потом осмотрит колледж и заглянет сюда. Особенно ей хочется поглядеть на нашу комнату для рукоделия: она таким интересуется и сама много вышивает в свободное время.

– Вот это да! А я всегда считала, что благородные господа и дамы ничем не занимаются, только раскатывают себе в каретах, запряженных шестерками, ходят на балы и приемы к королеве в треуголках, со шлейфом и в перьях! – воскликнула простодушная барышня из штата Мэн, куда даже газеты с фотографиями доходили редко.

– Вовсе нет, лорд Аберкромби изучает устройство американских тюрем, а его жена – школ; они оба благородных кровей, но люди разумные и простые в обращении, таких нечасто встретишь. К слову, молодыми и красивыми их не назовешь, да и одеваются они просто, поэтому ничего диковинного не ждите. Мистер Лоренс мне вчера вечером рассказал о своем друге: он столкнулся с лордом в прихожей, бросил взгляд на его серое пальто и красное лицо и принял за кучера. Спросил: «Ну, приятель, чего вам?» Лорд Аберкромби представился без особых изысков и объяснил, что пришел на ужин. Бедный хозяин дома очень смутился и удивлялся потом: «И почему он не надел свои ордена и подвязки? Так бы я хоть понял, что он лорд!»

Барышни вновь рассмеялись, и по скромному шуршанию стало ясно: готовятся украдкой к приходу титулованной особы. Даже миссис Джо поправила воротничок, миссис Мэг проверила, хорошо ли сидит капор, Бесс тряхнула кудряшками, ну а Джози без стеснения посмотрелась в зеркало: философия там или филантропия, а все они женщины.

– А нам надо будет встать? – спросила одна девушка, впечатленная оказанной им честью.

– Да, из простой вежливости.

– А пожать ей руку?

– Нет, я представлю всех сразу, довольно будет ваших личиков.

– Жаль, не надела своего лучшего платья. И почему нас не предупредили? – прошептала Салли.

– Вот мои родители удивятся, когда скажу, что к нам заглядывала благородная дама!

– Милли, неужто ты не видела благородной дамы? Мы ведь не все тут из дикого леса, – укорила ее статная барышня, чьи предки были из первых английских поселенцев: она считала себя равной всем титулованным особам Европы.

– Тсс, идет! Бог ты мой, какая шляпка! – возвестила веселушка театральным шепотом, и все глаза тотчас скромно опустились к рукоделью.

Отворилась дверь, и вошли миссис Лоренс с гостьей.

После первых приветствий барышни немало удивились: эта дородная дама в простом платье и поношенной шляпке, с портфелем в одной руке и записной книжкой в другой и есть представительница знатного рода? Однако лицо леди лучилось великодушием, в мелодичном голосе звучала доброта, а безыскусная манера держать себя тотчас завоевала сердца присутствующих – во всем облике дамы сквозило не поддающееся описанию благородство, с которым ни красота, ни модные наряды не нужны; от острого взгляда девушек ничего не ускользнуло, и этот миг навсегда отложился в их памяти.

Дамы коротко обсудили появление, развитие и успехи этих занятий по рукоделию, а после миссис Джо перевела разговор на дела гостьи-англичанки – хотела показать ученицам, что труд облагораживает даже высокородных, а богатство должно побуждать к благотворительности.

Девушки узнали о вечерних школах: за финансы и образование в них отвечали известные женщины, которых они уважали; о яростных протестах миссис Кобб, в результате которых был принят закон против насилия над женами; о миссис Батлер, спасительнице заблудших душ; о миссис Тейлор, которая отдала комнату в доме под библиотеку для слуг; о лорде Шафтсбери, который строил дома для бедняков в лондонских трущобах; о реформе тюремной системы и о том, как отчаянно борются состоятельные и благородные за простых и бедных. Эти истории впечатлили барышень куда сильнее учебной лекции: они загорелись желанием помогать другим, когда появится возможность, ведь прекрасно понимали, что даже славной Америке нужно пройти долгий путь, прежде чем она исполнит свое предназначение – станет свободной, справедливой и великой. Они также быстро поняли, что леди Аберкромби ко всем относится как к равным: от статной миссис Лоренс до маленькой Джози, которая мысленно отмечала каждый жест, каждую особенность гости и про себя решила, что купит такие же английские башмаки на толстой подошве. Никто бы и не догадался, что у этой женщины свой большой дом в Лондоне, замок в Уэльсе и великолепное поместье в Шотландии: она искренне восхищалась Парнасом, Пламфилд называла «милым домом», а колледж – «благороднейшим началом». Разумеется, от этих слов все немножко возгордились, а когда леди покинула их, напоследок от души пожав каждую руку, барышни сохранили в памяти ее слова:

– Приятно, что эта забытая часть женского образования у вас процветает, и благодарю дорогую миссис Лоренс: вы показали мне самую умилительную картину в Америке, настоящую Пенелопу и служанок за ткацким станком!

Барышни с улыбкой следили взглядами за крепкими башмаками и поношенной шляпкой, пока они не скрылись из виду; студентки уважали знатную гостью куда больше, чем если бы она явилась усыпанная бриллиантами и в карете, запряженной шестеркой.

– Теперь заботы, о которых мы говорили, уже не видятся такими тягостными. Надеюсь, я смогу трудиться не хуже леди Аберкромби, – сказала одна девушка.

– Слава богу, петельки мне сегодня удались; она взглянула на них и бросила: «Изящная работа», – добавила другая: по ее мнению, льняное платьице удостоили особой чести.

– Такая же милая и добрая, как миссис Брук! Не заносчивая, не высокомерная, а я-то думала… Теперь понимаю, что вы имели в виду, миссис Баэр, – воспитанные люди и правда всюду одинаковые.

Миссис Мэг поблагодарила за приятные слова, а миссис Баэр ответила:

– Я умею распознать воспитанного человека, а сама, к сожалению, не отношусь к образцам хороших манер. Рада, что гостья вам понравилась. Ну, барышни, если не хотите, чтобы Англия нас всюду обогнала, придется вам работать изо всех сил: как вы заметили, наши английские сестры весьма целеустремленны, о светских условностях не размышляют – просто следуют своему долгу.

– Постараемся, мэм! – прозвучал дружный ответ, и барышни отправились на выход вместе с корзинками для рукоделия, а про себя думали: даже если им не суждено достичь уровня Гарриет Мартино, Элизабет Браунинг[63] или Джордж Элиот, они все равно могут стать добродетельными, полезными обществу, независимыми женщинами и получить из уст благодарных бедняков самый драгоценный титул, какой не пожалует даже королева.

Глава восемнадцатая. Выпускной

Очевидно, распорядитель погоды благоволит молодым людям и устраивает к выпускному погожие дни. В день этой увлекательной церемонии над Пламфилдом особенно воссияло солнце, и праздник дополнили привычные украшения: розы, клубника, барышни в белых платьях, сияющие юноши, гордые друзья и величественные сановники – они справедливо торжествовали при виде замечательного урожая очередного года. Поскольку колледж Лоренса принимал юношей и девушек равно, присутствие студенток делало мероприятие особенно живым и изящным – а такого не случается в заведениях, где представительницы прекрасного пола сидят только в качестве гостей. Руки, которые переворачивали страницы учебников, сумели и украсить холл цветами; глаза, утомленные чтением, глядели на прибывающих гостей с теплом и радушием; сердца под муслиновыми платьями точно так же были полны честолюбия, надежд и смелости, как у представителей сильного пола, скрытые за сюртуками.

На холме, где стояли колледж, Парнас и старый Плам, мелькали радостные лица – гости, студенты и преподаватели сменяли друг друга в лихорадочном волнении. Каждого сердечно приветствовали – и тех, кто явился в роскошном экипаже, и тех, кто пришел пешком, чтобы полюбоваться, как дорогой сыночек или доченька получают заслуженную награду и почести в этот счастливый день, чье наступление они приближали упорным трудом. Мистер Лори с супругой возглавляли комитет по приему гостей, и в их изысканном доме яблоку было негде упасть. Миссис Мэг в сопровождении Дейзи и Джози постоянно раздавала ценные советы студенткам: добавляла к наряду необходимую мелочь, следила за приготовлением блюд, помогала украшать комнаты. У миссис Джо тоже ни одной свободной минутки не выпадало: она трудилась и в роли жены президента колледжа, и в роли матери Теда – ей пришлось призвать весь авторитет и смекалку, чтобы заставить его обрядиться в парадный костюм.

Нет, он не возражал против праздничной одежды – наоборот, любил хорошо одеваться и, благодаря высокому росту, с важным видом мог носить фрак, подаренный знакомым денди. Правда, вид получался нелепый, но юноша упорно носил фрак, невзирая на насмешки товарищей, и в глубине души вздыхал по цилиндру, но суровая родительница резко воспротивилась. Тед уверял, что в Англии мальчики носят такие цилиндры с десяти лет и это «высший класс», но маменька лишь погладила его по рыжеватым вихрам и ответила утешительно:

– Дитя мое, ты и так выглядишь нелепей некуда, а если наденешь цилиндр, кому-то из нас придется покинуть Пламфилд под град насмешек. И без того похож на дух официанта, поэтому не выпрашивай самую нелепую шляпу, какую только видывал свет.

Потеряв надежду на благородный головной убор, Тед утешился, надев до смешного высокий и твердый воротничок, а также галстук, сразивший всех дам наповал – правда, скорее от смеха. Своей выходкой он отомстил жестокосердной маменьке, ибо воротничок довел прачку до отчаяния (никак не удавалось привести его в должный вид), а галстук требовал усилий трех женщин сразу, да и те напрасно трудились в поте лица, ибо Тед, подобно придирчивому денди, лишь отворачивался от «неумех» со снисходительным: «Ладно, сойдет…» Роб честно помогал брату в этот час испытаний, тем более что его собственный наряд отличался разве только простотой, аккуратностью и легкостью надевания. За сборами Тед, как всегда, довел самого себя до бешенства: рычание, свист, приказы и стоны доносились из пещеры, где бушевал лев и утешал агнец. Миссис Джо терпела, покуда в воздухе не начали летать башмаки и расчески – тогда она, опасаясь за жизнь старшего сына, бросалась ему на помощь и увещеваниями, шутками и строгостью убеждала Теда, что он «красавец, каких поискать», а то и вовсе «услада для глаз». В конце концов Тед важно выступил из комнаты, полузадушенный воротничком, в сравнении с которым мерк воротничок несчастного Билера из романа «Домби и сын». Фрак был великоват в плечах, зато позволял продемонстрировать блестящую манишку, а в кармане под тщательно выверенным углом лежал изысканный носовой платок – наряд производил сильное впечатление. Остроносые ботинки, начищенные до зеркального блеска, довершали фигуру «длинной черной прищепки для белья» (так выразилась в адрес Теда Джози), юное лицо было исполнено серьезности, а голова – запрокинута назад так, что обладатель грозил заработать искривление позвоночника. Светлые перчатки, трость и – вот она, капля дегтя в бочке меда! – премерзкая соломенная шляпа, не говоря уже о бутоньерке и цепочке от часов, дополняли наряд эффектного юноши.

– Ну как, стильно? – спросил он у матери и кузин – в тот день он сопровождал их до холла.

В ответ раздались взрывы хохота и восклицания ужаса, ибо Тед ловко приклеил светлые усики, которые часто надевал на сцене. Они ему очень шли и, похоже, заменяли вожделенный цилиндр, коль его не позволили надеть.

– Сними сейчас же, негодник! Что скажет отец на твою проделку, ведь такой важный день! – Миссис Джо пыталась нахмуриться, а про себя думала: нет на свете юноши красивее и изобретательнее ее сына.

– Пусть оставит, тетушка, Теду к лицу! Так ему не дашь меньше восемнадцати, – отметила Джози, которой любой маскарад приходился по душе.

– Отец ничего не заметит, он будет слишком занят своими умниками и образованными девицами. А если заметит, что с того? Оценит шутку и представит меня старшим сыном. Робу со мной и не сравниться, когда я в таком наряде! – Тед со скорбным видом прошелся по комнате – прямо Гамлет во фраке и в стоячем воротнике.

– Делай, как велю!

Если миссис Джо говорила в таком тоне, слово ее было закон. Впрочем, усы все-таки вернулись, и многие гости впоследствии считали, что юных Баэров в семье трое. В общем, луч света все же развеял уныние Теда.

Мистер Баэр преисполнился счастья и гордости, когда в назначенный час взглянул на ряды юных лиц: он вспоминал «сад», где в свое время с надеждой посеял хорошие семена – а теперь из них выросли чудесные цветы. Достопочтенный мистер Марч светился от удовольствия, ибо после долгих лет терпеливого ожидания мечта всей его жизни наконец сбылась, а любовь и уважение в глазах юношей и девушек доказывали: поистине, он обрел желанную награду. Лори в таких случаях старался не привлекать к себе внимания: как основатель колледжа и благородный филантроп, он и так беспрестанно получал хвалебные оды, стихи и речи. Три сестры сияли от гордости, сидя среди дам и радуясь, как умеют только женщины, что их мужчин оценили по заслугам, ну а «дети Плама», как называли себя молодые, считали праздник своим личным достижением, принимали любопытные, восхищенные и завистливые взгляды на свой счет, радовались и важничали.

Музыка звучала великолепная – да и как иначе, если дирижирует сам Аполлон. Стихотворения, как всегда в подобных случаях, весьма отличались по качеству, ибо молодежь пыталась выразить старые истины новыми словами и усердно добавляла своим произведениям веса – читала с сосредоточенным видом и большой выразительностью. Приятно было поглядеть, с каким глубоким интересом встретили барышни слова лучшего студента, а после захлопали ему так, будто ветерок шелестел над цветочной клумбой. Еще приятнее и важнее было наблюдать за лицами юношей, когда хрупкая девушка в белом встала среди знатных гостей в черных фраках и, то краснея, то бледнея, прочла речь от всего своего женского сердца, со всей силой женского ума; и пусть губы ее дрожали, важность задачи не давала ей отступить: она рассказала о надеждах и сомнениях, об упованиях и о наградах за труд – обо всем, что необходимо человеку и требует от него упорства и старания. Ее чистый, нежный голос пробуждал благородство в душах юношей и скреплял печатью долгие годы дружбы, которые навсегда останутся чудесным воспоминанием.

Речь Элис Хит единогласно признали лучшим выступлением торжества: без излишней цветистости и сентиментальности, свойственных юным ораторам, она тронула сердца искренностью и рассудительностью, говорила столь вдохновенно, что вызвала бурю аплодисментов, а остальных выпускников до того воспламенил призыв «шагать плечом к плечу», точно она им спела гимн революционеров – «Марсельезу». Один юноша разволновался и едва не подхватил Элис, когда она спускалась со сцены, однако она поспешила скрыться среди подруг, а те приветствовали ее ласковыми взглядами и слезами радости. Благоразумная сестра остановила юношу, тот взял себя в руки и сосредоточил внимание на речи президента колледжа.

И она того стоила, ибо мистер Баэр говорил точно отец, что провожает детей на битву жизни; его ласковые, мудрые и полезные слова надолго остались в памяти выпускников, даже когда забылись похвалы. Последовали другие привычные в Пламфилде церемонии, и наконец торжество подошло к завершению. Как со здания не сорвало крышу от громогласных звуков студенческого гимна – навсегда останется загадкой, однако же крыша осталась на месте – только задрожали гаснущие гирлянды, когда пение достигло их и смолкло, а эхо осталось звучать в коридорах весь последующий год.

День прошел за обедом и закусками, а к закату все немного утомились и решили отдохнуть перед празднеством. Вечера у президента колледжа всегда ждали с нетерпением, как и танцев в Парнасе, прогулок, пения и флирта – всех маленьких радостей, какие только могут успеть позволить себе выпускники за несколько часов.

Сновали экипажи, и веселые компании на веранде, лужайках и подоконниках праздно гадали, кто же эти почетные гости. Всех особенно заинтересовал пыльный экипаж, набитый сундуками, – дом мистера Баэра радушно отворил перед ним ворота. Вышли два джентльмена, приехавшие будто бы издалека, а за ними – две юные барышни. Баэры встретили всех четверых радостными криками и объятиями. Потом все скрылись в доме, внесли багаж, и гостям оставалось лишь гадать, что это за таинственные незнакомцы, пока хорошенькая студентка не объяснила: это племянники профессора, и один из них как раз приехал в свадебное путешествие.

Девушка оказалась права: Франц с гордостью представил родным светловолосую и крепкую супругу, и едва ее успели расцеловать и благословить, как Эмиль подвел к ним прелестную англичанку Мэри и оповестил радостно:

– Дядя, тетя Джо, а вот еще одна дочь! Примете мою жену тоже?

Разумеется, приняли: Мэри едва удалось вызволить из крепких объятий новых родственников – памятуя, сколько молодые выстрадали вместе, они считали вполне естественным счастливое завершение дальнего странствия, которое началось столь трагически.

– Что же ты не предупредил? Мы бы приготовились встречать две пары новобрачных, а не одну! – воскликнула миссис Джо, как всегда не слишком торжественно одетая: она выбежала из спальни, где собиралась на важный вечер, едва успев прикрыть папильотки платком.

– Вспомнил, как вас всех удивил своим браком дядя Лори, и захотел последовать его примеру, – засмеялся Эмиль. – Я пока не на службе, вот мы и решили поехать вместе со стариной Францем, раз уж ветер и погодка позволяют. Думали приехать вчера, да не вышло – это ничего, хоть к концу праздника успели, и то хорошо!

– Сыночки мои, как я рад, что фы счастлифы и вернулись домой! Слоф нет выразить мою благодарность, только и остается просить милостивого Gott благословить фас до сохранить! – воскликнул профессор Баэр, пытаясь обнять всех четверых разом. По щекам его текли слезы, и он от волнения едва не позабыл английский.

Апрельский ливень принес свежесть и успокоил взволнованные сердца счастливого семейства, ну а потом все принялись говорить разом: Франц и Людмила общались с дядюшкой по-немецки, Эмиль и Мэри беседовали с тетушками; а вокруг собралась молодежь – им не терпелось услышать все о кораблекрушении, спасении, возвращении домой. Эта история заметно отличалась от рассказанной в письме: Эмиль пылко повествовал о случившемся, а время от времени моряка нежно прерывала Мэри – она вставляла опущенные Эмилем подробности его мужества, выдержки и самоотверженности; все с искренним восхищением и сочувствием слушали рассказ наших счастливцев, спасшихся от страшной опасности.

– Теперь при звуке дождя я хочу прочесть молитву, ну а перед женщинами я снимаю шляпу, ибо они отважнее любого знакомого мне мужчины, – объявил Эмиль с новой для него серьезностью, которая шла ему не меньше, чем чуткость по отношению к окружающим.

– Может, женщины и отважны, зато некоторые мужчины столь же добры и самоотверженны, как женщины. Помнится, один посреди ночи тайком засовывал свою долю еды в карман девушки, а ведь сам умирал с голоду и часами укачивал на руках больного, лишь бы тот хоть немного поспал. Нет, любимый, я все расскажу, ты меня не остановишь! – воскликнула Мэри, обеими руками убирая его ладонь от своих губ.

– Я всего-навсего выполнял свой долг. Продлись наши мучения хоть немного дольше – кто знает, может, я дошел бы до состояния бедного Барри или боцмана. Жуткая выдалась ночка, верно? – Эмиль вздрогнул при этом воспоминании.

– Не думай о ней, милый. Расскажи о счастливых деньках на «Урании», когда папе стало лучше, нам ничто не грозило и мы плыли домой. – Мэри доверчиво поглядела на мужа и ласково коснулась его руки – от этого тяжелые воспоминания, похоже, отступили, а их место заняли радостные.

Эмиль тотчас воспрял духом и, приобняв свою «любушку» за талию, поделился счастливой концовкой, как подобает жизнерадостному моряку:

– Отменно мы повеселились в Гамбурге! Дядя Герман заботился о капитане как мог, и, пока жена за ним ухаживала, Мэри заботилась обо мне. Пришлось меня немного подлатать: во время пожара у меня пострадали глаза, а потом я часами высматривал парус и почти не спал, вот и появился в них туман, похлеще лондонского. Мэри взяла на себя роль «штурвала» и доставила меня в порт, да только я привык держать верную команду, вот и устроил ее насовсем старшим помощником – и вперед, в счастливое плавание!

– Тсс! Милый, что за глупости, – прошептала Мэри: теперь пришел ее черед останавливать Эмиля – как любая англичанка, она стеснялась разговоров на личные темы.

Эмиль взял нежную ручку в свою, гордо посмотрел на единственное на ней колечко и продолжил с важным видом адмирала:

– Капитан советовал чуток повременить, а я ответил: мы вдвоем пережили страшное ненастье, и если не узнали друг друга как следует, то не узнаем уже никогда. Я понял: если эта ручка не будет держать штурвал, никудышный из меня мореход! Я своего добился, и моя храбрая юная женушка отправилась со мной в рейс. Храни ее Бог!

– Ты и в плавание с ним пойдешь? – спросила Дейзи, восхищенная храбростью Мэри – сама она, точно кошка, воды избегала.

– Я не боюсь, – отвечала верная Мэри. – Мой капитан меня видел и в штиль, и в шторм, и, если снова потерпит крушение, пусть лучше я буду с ним, а не сходить с ума на суше.

– Настоящая женщина, истинная жена моряка! Повезло тебе, Эмиль, и пусть ваши рейсы заканчиваются благополучно! – воскликнула миссис Джо, довольная этой крепко просоленной любовью. – Мальчик мой дорогой, я ни минуты не сомневалась, что ты вернешься, и даже когда все отчаялись, я не теряла надежды – знала, что ты цепляешься за мачту где-то в этом жутком море!

В доказательство своей веры миссис Джо стиснула Эмиля в объятиях, точно мистер Пилликодди.

– Ну конечно! – горячо подтвердил Эмиль. – И мачтой моей были воспоминания о ваших с дядей словах. Они меня поддерживали, и среди мыслей, что роились в голове долгими ночами, отчетливее всего была та, о красной нити, – помните, об английском флоте и все такое? Очень мне понравилась история, вот я и решил: если останется от меня лишь обрывок каната, пусть виднеется в нем красная нить.

– Так и случилось, милый! Капитан Харди тому подтверждение, и свою награду ты получил. – Миссис Джо с материнской нежностью поцеловала Мэри, невольно выдав: английская роза ей нравится больше, чем немецкий василек – пусть даже нежный и скромный.

Эмиль терпеливо наблюдал за этой маленькой церемонией родных, а потом, окинув взглядом комнату, которую уже не надеялся увидеть, заметил:

– Чудно́, как человеку в минуту опасности вспоминаются разные мелочи. Несет нас по волнам – голодных, отчаявшихся, – а у меня в голове звучат колокольчики, топот Теда по лестнице, и вы зовете: «Мальчики, мальчики, пора вставать!» Я, как наяву, ощущал запах нашего кофе, а однажды чуть не заплакал: мне снилось имбирное печенье Азии. Клянусь, редко в жизни меня ждало такое разочарование: просыпаешься голодный, а в ноздрях еще стоит пряный аромат! Угостите печеньем, если найдется?

Тетушки и кузины сочувственно ахнули и тотчас повели Эмиля к желанному лакомству – в доме всегда имелся достаточный запас. Миссис Джо с сестрой перешли к другой группке и с удовольствием слушали, как Франц рассказывает о Нате:

– Я когда увидел, до чего он поистрепался и похудел, сразу понял: беда случилась, но он отмахнулся и так обрадовался нашему приезду и новостям, что я не стал его долго расспрашивать, а после отправился к профессору Баумгартену и Бергману. Они мне все и рассказали: оказывается, он потратил все деньги и теперь выплачивает долг упорной работой и самопожертвованием. Баумгартен посчитал, что ему это пойдет на пользу, поэтому молчал. Впрочем, так и оказалось: Нат покончил с долгами и заработал на жизнь кровью и по́том, как полагается честному человеку.

– Мне этим Нат и нравится. То и правда был урок, и мальчик хорошо его усвоил. Показал себя настоящим мужчиной и заслужил место, которое ему предлагает Бергман, – заметил мистер Баэр, когда Франц поведал еще несколько подробностей этой истории.

– Говорила же, Мэг, что есть у него хорошие качества, а любовь к Дейзи его только поддержит. Милый мальчик, вот бы он стоял с нами! – воскликнула миссис Джо, от умиления позабыв все тревоги, терзавшие ее уже несколько месяцев.

– Я очень рада – видимо, опять придется уступить, тем более что у нас здесь настоящая эпидемия. Вы с Эмилем всем задали пример – я оглянуться не успею, как Джози и себе потребует возлюбленного, – в отчаянии отозвалась миссис Мэг.

Однако миссис Джо заметила, как тронули сестру испытания Ната, и поспешила перевести разговор на его достижения – хотела полной победы, ибо успех упоителен.

– Герр Бергман сделал ему достойное предложение, правда? – спросила она, хотя мистер Лори уже сообщил ей об этом, едва получив от юноши письмо с новостями.

– Во всех отношениях. Нат хорошенько потренируется в оркестре Бахмайстера, лучше узнает Лондон, а если захочет вернуться в Америку, получит место скрипача. Особой славы не ждите, но работа надежная, поможет в будущем. Я поздравил его; он был весьма доволен и сказал, как истинный влюбленный: «Расскажи Дейзи, очень тебя прошу – во всех подробностях!» Это вы, пожалуйста, сами, тетя Мэг, а еще сообщите ей, что у старины Ната теперь отменная белокурая борода. Ему к лицу – скрывает слабую линию рта, придает благородства большим глазам и «мендельсоновскому лбу», как говорила одна влюбленная барышня. Вот, Людмила привезла фотографию.

Снимок всех повеселил, как и другие интересные новости, которые добрый Франц запомнил ради друзей, хотя сам был охвачен волнительной переменой в жизни. Юноша в красках описывал терпение и самоотверженность Ната, из-за чего миссис Мэг почти сдалась, хотя, если узнала бы о случае с Минной и об игре на скрипке в пивных да на улице, сопротивлялась бы дольше. Она хорошенько запомнила услышанное и пообещала себе откровенный разговор с Дейзи, столь приятный любой женщине: оттаивать она будет постепенно и не сразу сменит нерешительное «Посмотрим» на горячее «Он многого добился – будь счастлива, доченька!».

Вдруг задушевную беседу прервал бой часов, и миссис Джо вернулась из мира романтики в реальность; схватившись за папильотки, она воскликнула:

– Дорогие мои, вам надо поесть и отдохнуть, а мне – переодеться: не принимать же гостей в столь позорном виде! Мэг, отведи, пожалуйста, Людмилу и Мэри наверх, поухаживай за ними. Франц знает, где столовая. Фриц, пойдем, я приведу тебя в порядок – мы с тобой так переполошились, похожи теперь на пугала!

Глава девятнадцатая. Белые розы

Пока путешественники отдыхали, а госпожа президент пыталась влезть в свое лучшее платье, Джози помчалась в сад нарвать цветов для новобрачных. Появление на горизонте новых интересных персонажей увлекло романтичную девочку, и в голове у нее только и было теперь, что истории о героических спасениях, поклонении, драматических развязках, а еще ее мучило женское любопытство: наденут ли прелестные гостьи свои фаты? Она стояла у пышного куста белых роз, срезая лучшие для букетов – собиралась перевязать их лентой, которую повесила на руке, и положить на прикроватные столики новых кузин в знак почтительного внимания. Послышались шаги; Джози вздрогнула и, подняв глаза, увидела брата: тот шел по дорожке, сложив руки на груди и опустив голову, – вид у него был задумчивый, рассеянный.

– Софи Уэклс, – тотчас догадалось проницательное дитя и самодовольно улыбнулось, посасывая палец – уколола, когда резко схватила стебель.

– Что ты задумала, озорница? – Деми вздрогнул, точно герой готического произведения: он не столько узрел, сколько почувствовал угрозу своим романтическим мечтаниям.

– Рву цветы для наших новобрачных. Вот бы и тебе так, да? – ответила Джози, которой прозвище «озорница» напомнило о любимом развлечении.

– Рвать цветы или жениться? – спокойно спросил Деми, однако розовый куст разглядывал с повышенным интересом.

– И то и другое: ты займись вторым, а цветов я тебе сама нарву.

– Не все так просто! – Деми со вздохом сорвал бутон, и доброе сердечко Джози дрогнуло.

– А что мешает? Приятно поглядеть, как все счастливы. Может, и твой черед настал, сейчас самое время. Она ведь скоро уедет.

– Кто? – Деми сорвал полураспустившийся бутон, к веселью Джози внезапно залившись краской.

– Ой, не будь лицемером! Элис, конечно. Послушай, Джек, я тебя люблю и хочу помочь, ведь это все ужасно интересно – влюбленные, свадьбы и прочее, так чего бы и нам не попробовать? Послушай моего совета, признайся Элис, как подобает мужчине, и заручись ее согласием до того, как уедет.

Деми засмеялся при словах младшей сестры, однако в душе поблагодарил ее и ответил ей спокойно, без обычной насмешливости:

– Ты очень добра, дитя. Ладно, поделись мудростью, намекни, как это я должен «признаться», следуя твоему изящному выражению?

– О, тут способов много, сам понимаешь. В пьесах влюбленные встают на колени, но с такими длинными ногами, как у тебя, это нелепость. У Теда вот получается ужасно, сколько с ним ни репетируй. Можешь воскликнуть: «Будь моей, будь моей!» – как тот старик, который швырялся огурцами за забор миссис Никльби у Диккенса, если хочешь продемонстрировать чувство юмора, или можешь написать ей стишок. Ты ведь так уже делал.

– Джо, я и правда люблю Элис, и она, кажется, знает. Я мечтаю ей признаться, но при одной мысли теряю голову, а выставлять себя дураком не хочу. Я думал, ты мне подскажешь хороший способ: ты ведь все время читаешь стихи и вообще такая романтичная.

Деми хотел выразиться ясно, однако в отчаянии влюбленного утратил достоинство и привычную сдержанность – просил младшую сестру научить его, как задать вопрос, для ответа на который довольно лишь одного слова. Приезд счастливых кузенов нарушил разумные планы Деми и твердое решение еще немного подождать. Рождественская пьеса обнадежила юношу, выступление Элис наполнило его нежной гордостью, а при виде светящихся от счастья новобрачных он дрогнул и решил: надо немедленно объясниться Элис в чувствах. Дейзи поддерживала его во всем, но этой тайны не знала: братское сострадание мешало ему поделиться своими надеждами, раз уж ее надежды были пока под запретом. Его мать ревниво относилась ко всякой девушке, которой он оказывал внимание, – впрочем, Деми знал, что Элис ей по душе, поэтому хранил в сердце чувство и свой секрет – и собирался вскоре им поделиться.

А тут Джози у розового куста неожиданно подсказала, как можно разом покончить с неопределенностью. Деми охотно принял помощь девочки, словно попавший в сети лев, который принял помощь мышки в одной древнегреческой басне.

– Пожалуй, напишу, – медленно проговорил он после непродолжительного молчания – оба пытались сочинить оригинальный, потрясающий способ признаться в любви.

– Придумала! Вот здорово! Ей как раз подходит, да и тебе – ты же поэт!

Джози на радостях подпрыгнула.

– Чего там? Без глупостей, прошу! – взмолился влюбленный, ожидая совета острой на язык барышни и с надеждой, и с опасением.

– Я читала в рассказе миссис Эджворт об одном герое, который подарил своей даме три розы: бутон, полураскрывшийся цветок и распустившийся до конца. Не помню, какой она выбрала, но способ красивый, и Элис о нем знает – мы при ней читали книгу вслух. Здесь есть все три вида: бутоны ты уже сорвал, теперь выбери самую прелестную розу, а я перевяжу цветы и подложу ей в комнату. Она пойдет одеваться вместе с Дейзи, а я незаметно проскользну.

Деми призадумался, не отрывая взгляда от цветов, дорогих каждой невесте, а потом расплылся в необыкновенной улыбке – растроганная Джози даже отвернулась, точно не имела права смотреть на зарождение великого чувства, которое дарует каждому юноше божественное счастье.

– Давай, – только и ответил он, срывая распустившуюся розу – и любовное послание было готово.

Довольная, что и она примет участие в романтической истории, Джози перевязала стебли изящным бантиком и закончила букетик, а Деми тем временем писал на карточке:

«Дорогая Элис!

Тебе известно значение этих цветов. Согласна ли ты выбрать один из них или все – и подарить мне гордость, любовь и счастье?

Навеки твой,

Джон».

Передавая карточку сестре, он подчеркнул всю важность ее задачи:

– Я тебе доверяю, Джо. Для меня на свете нет ничего важнее. Если любишь меня, то давай без шуток, милая.

Джози скрепила обещание поцелуем и упорхнула выполнять поручение, словно шекспировский Ариэль, а Деми остался мечтать среди роз, точно влюбленный Фердинанд.

Мэри и Людмила пришли в восторг от букетиков и даже позволили дарительнице сыграть в горничную для «наших невест» и украсить цветами одну темную головку и одну светлую – это несколько смягчило разочарование девочки, ведь фаты они все-таки надевать не собирались.

Элис одевалась сама: Дейзи была в соседней комнате с матерью, и даже их любящие глаза не видели, с какой радостью девушка приняла букетик, никто не видел ее слез и улыбки, а щеки ее попеременно бледнели и алели, пока она перечитывала записку и думала над ответом. В своем решении она не сомневалась, но ее останавливало чувство долга, ибо дома ждали тяжело больная мать и старый отец. Они нуждались в помощи, ради этого Элис и собиралась усердно учиться все четыре года. Конечно, любовь прекрасна, а жизнь в собственном домике с Джоном казалась ей раем на земле – но еще не пришло время. Сидя перед зеркалом, Элис медленно отложила распустившуюся розу и начала обдумывать серьезнейший в своей жизни вопрос.

Разве это мудро, разве великодушно – просить его подождать, связать его обещанием или даже выразить в словах любовь и восхищение к нему? Нет, куда благороднее принести жертву в одиночку и не мучить его напрасной надеждой. Он молод, он забудет ее, а она еще лучше исполнит свой долг, зная, что ее не ждет нетерпеливый возлюбленный. Глаза затуманились слезами, рука надолго задержалась на стебле, с которого Джон снял шипы, но Элис отложила в сторону и полураскрывшийся цветок, а после спросила себя: имеет ли она право надеть хотя бы бутон? Он выглядел бледно и скромно в сравнении с остальными цветами, но самопожертвование истинной любви подсказывало: нельзя подавать даже малой надежды, если не можешь ее оправдать.

Элис с грустью рассматривала знаки любви, которые с каждым мигом становились ей все дороже, и невольно прислушивалась к тихим голосам в соседней комнате. Открытые окна, тонкие перегородки и тишина летних сумерек донесли до нее несколько слов, а потом она уже не могла удержаться, ибо речь шла о Джоне.

– Какая Людмила душенька, привезла нам всем настоящего немецкого одеколона! В самый раз после суматошного дня! Проверь, чтобы Джон забрал свой – он любит одеколон.

– Да, матушка. Ты видела, как он сорвался с места, когда Элис закончила речь? Так и бросился бы к ней, если бы я не удержала! Неудивительно, что он так рад и горд. Я сама хлопала, едва перчаток не испортила – даже позабыла о своей неприязни к женскому ораторству, до того она серьезная, непосредственная, приятная!

– Он тебе что-нибудь сказал, милая?

– Нет; а знаешь почему? Бедняга думает, что я расстроюсь. Ничуть! Но я его хорошо знаю, поэтому жду и надеюсь, что все кончится благополучно.

– А как иначе? Ни одна девушка в здравом уме не откажет нашему Джону, пусть он небогат и никогда не наживет богатства. Дейзи, я давно хотела рассказать, как он поступил со своими деньгами. Он сам мне все открыл прошлым вечером, вот я и не успела с тобой поделиться. Он отправил бедного юного Бартона в больницу и оплачивал лечение – ему там спасли зрение, а это процедура весьма дорогая. Зато Бартон теперь может работать и обеспечивать старых родителей. А так он был в отчаянии – нищий, больной, а попрошайничать ему гордость не позволяла, и тогда наш милый все до последней монетки отдал и никому не сказал, даже родной матери, пока она клешнями не вытянула правду.

Элис не расслышала ответа Дейзи, погруженная в собственные размышления – на сей раз счастливые, судя по улыбке, светящейся в глазах, и решительному жесту – она приколола бутон к груди, будто говоря: «За хороший поступок он заслуживает награды – так пусть ее получит».

Следующие слова тоже принадлежали миссис Мэг – и опять она говорила о Джоне.

– Кто-то счел бы его решение неразумным и опрометчивым, даже непредусмотрительным, ведь у Джона самого почти нет денег, но я считаю так: он сделал мудрое и надежное вложение, ибо сказано в Библии: «Благотворящий бедному дает взаймы Господу». Я так обрадовалась, так гордилась – не стала предлагать ему ни пенни, чтобы не обидеть.

– Думаю, он потому и молчит, что не видит тут ничего необычного. Он так честен – ни чуточки для себя не попросит, когда другим готов отдать почти все. Вот только он забывает, как драгоценна любовь. Даром любви он благословлен щедро, это я вижу и чувствую, и всякая женщина будет рада такому подношению.

– Верно, дорогая. Я в свое время считала так же и согласна была трудиться и ждать вместе со своим Джоном – и во имя него.

– И Элис согласилась бы – надеюсь, он поймет. Но она такая добрая, так стойко исполняет свой долг – боюсь, откажется от своего счастья. А ты была бы не против, мама?

– Ничуть – нет на свете барышни лучше и благороднее. О большем для сына я и мечтать не могу и сделаю все, чтобы он не потерял эту чудесную, отважную девушку. В сердце ее хватит места и для любви, и для долга, и дожидаться нужного часа им будет легче, если ожидание окажется взаимным – а без него, сама понимаешь, не обойтись.

– Я так рада, что ты довольна его выбором и он не познал горечи разочарования.

Голос Дейзи дрогнул, тихо зашуршали платья, послышалось бормотание – видимо, дочь искала утешения в объятиях матери.

Элис не стала слушать дальше – она закрыла окно с некоторым смущением, но и с радостью: хотя подслушивать чужие разговоры – дело неблагодарное, сегодня она узнала то, на что прежде и надеяться не смела. Все переменилось, и девушка поняла: в сердце ее поистине хватит места и для любви, и для долга, а мать и сестра Джона с радостью примут ее в семью; воспоминания о менее счастливой участи Дейзи, длительном испытании Ната, постоянной отсрочке, а возможно, и неизбежной разлуке вдруг нахлынули на Элис, и благоразумие показалось ей жестокостью, самопожертвование – сентиментальной блажью, а любой ответ кроме правдивого – предательством по отношению к возлюбленному. Полураскрывшийся цветок присоединился к бутону, а потом Элис, помешкав, с чувством поцеловала распустившуюся розу, добавила к красноречивому букетику, а себе сказала торжественно и клятвенно:

– Я согласна трудиться и ждать вместе со своим Джоном – и во имя него.

Ей повезло, что Деми не было рядом, когда она присоединилась к гостям, наводнившим дом. Радостное волнение на лице девушки приписали успеху ее речи, а легкая взволнованность при виде каждой компании джентльменов вскоре исчезла, ибо никто из них не заметил букета на груди, в которой билось счастливое сердце. Деми тем временем показывал колледж важным господам и помогал дедушке развлекать их беседами о сократовском методе обучения, Пифагоре, Песталоцци, Фребеле[64] и прочих великих людях, которым от всей души желал потонуть в морской пучине – да и неудивительно, ведь в сердце его царили любовь и розы, надежды и тревоги. Он наконец-то проводил «сановников, вельмож, властителей»[65] до Пламфилда и сбагрил дядюшке и тетушке Баэр, которые торжественно принимали гостей – один с искренней радостью от новых лиц и новостей, вторая же – с мученической улыбкой; она пожимала бесчисленные руки и делала вид, будто не замечает, как дородный профессор Плок топчется прямо по шлейфу ее праздничного бархатного платья.

Глубоко вздохнув от облегчения, Деми огляделся в поисках дорогой сердцу барышни. Любому пришлось бы довольно долго искать среди толпы облаченных в белое ангелов, наводнивших гостиные, холл и кабинет, единственного, самого нужного. Однако взгляд Деми тотчас метнулся, точно стрелка компаса к полюсу, к тому углу, где виднелась царственно поднятая головка с короной из черной косы. У горла девушки был приколот цветок: один, два – о, благодарение небу! Деми разглядел их через всю комнату и выдохнул от счастья так, что всколыхнулись короткие кудряшки мисс Перри. Распустившейся розы он не заметил – ее скрыла складка кружев, – да это и к лучшему, ибо от такого наплыва радостных новостей он, пожалуй, метнулся бы к своему божеству, растревожил гостей, а рядом не было Дейзи, чтобы схватить его за полу фрака и удержать от позора. Дородная дама, пожелавшая кое-что узнать, прервала Деми в этот волнующий миг, и пришлось юноше с ангельским терпением, за которое полагается хорошая награда, перечислять ей имена присутствовавших знаменитостей. К сожалению, неблагодарная вдова отметила рассеянность и бессвязность его речи, и после ухода Деми прошептала первой же приятельнице:

– Вина вроде бы не подавали, но юный Брук, похоже, перебрал. Приятный мальчик, воспитанный, но явно во хмелю.

И верно! Только захмелел Деми от куда более возвышенного вина, чем подают обычно на других выпускных вечерах – хотя многим присутствующим студентам его вкус был все же знаком; избавившись от общества пожилой дамы, Деми продолжил поиски юной, твердо решив обменяться с ней хоть словом. Она стояла у пианино, рассеянно листая ноты за разговором с несколькими джентльменами. Скрывая нетерпение под маской задумчивости, Деми держался рядом, готовый в нужную минуту броситься к девушке; он гадал, почему пожилые любят навязываться молодым, а не сидят себе спокойно в уголке, с ровесниками. Пожилые тем временем ушли, однако их место тотчас заняли двое нахальных юнцов – они упрашивали мисс Хит сопроводить их на танцы в Парнасе. Деми жаждал их крови, но приятно удивился разговору Джорджа и Долли, последовавшему за отказом Элис:

– Знаете, а я все больше поддерживаю совместное образование и немного жалею, что не остался здесь. Учеба приобретает благородные тона, и даже греческий становится увлекательнее, если в кабинете прелестные барышни, – заметил Пышка, который пиршество образования всегда считал несколько пресным и не отказался бы от любого соуса – и, похоже, наконец его нашел.

– Да, клянусь Юпитером! Нам, юношам, надо быть начеку, а то заберете себе все награды! Вы сегодня всех поразили, мы от вас глаз оторвать не могли, хотя жара стояла чудовищная – только ради вас я и терпел, – добавил Долли, стараясь проявить галантность: он даже предъявил трогательное доказательство своей преданности – размякший воротник, рассыпавшиеся локоны и испорченные перчатки.

– Места всем хватит; оставьте нам книги, а мы уступим вам бейсбол, греблю, танцы и флирт, излюбленные вами области науки, – любезно ответила Элис.

– Очень уж вы строги! Нельзя же вечно зубрить; да и вы, дамы, нередко предаетесь двум последним «областям науки», – парировал Долли и покосился на Джорджа, точно говоря: «Ловко я ее!»

– Некоторые – да, в первые годы обучения. Но после мы бросаем ребячество. Вы торопились в Парнас, не стану вас задерживать. – Элис вежливым кивком показала, что разговор окончен – к разочарованию молодых людей.

– Получил по заслугам, Долл. Не связывайся ты с этими учеными девицами. Разнесут в пух и прах.

Пышка вразвалку побрел прочь: он переел и пребывал в ворчливом настроении.

– Такая язва, можно подумать! Наверняка не больно-то старше нас. Девушки взрослеют раньше, вот и нечего важничать и поучать нас, точно старуха! – бормотал Долли: он, можно сказать, собственных детей принес на алтарь Паллады, а она ответила неблагодарностью.

– Давай лучше поедим. Надоели мне эти разговорчики, сил нет! Старина Плок меня загнал в угол и всю голову забил Кантом, Гегелем и прочими философами.

– Я обещал станцевать с Дорой Уэст, надо ее разыскать. Вот умница: ничто ее не заботит, лишь бы партнер в такт попадал!

Мальчики рука об руку зашагали прочь, а Элис тем временем усердно играла по нотам, позабыв об окружающих. Когда девушка наклонилась перевернуть страницу, нетерпеливый юноша на другом конце фортепиано увидел распустившуюся розу и от восторга лишился дара речи. Мгновение он молча не отрывал глаз от цветка, а затем метнулся поскорее занять место подле девушки, покуда его не опередила очередная компания зануд.

– Элис, глазам не верю… Ты поняла… Как мне тебя отблагодарить? – лепетал Деми, делая вид, будто тоже смотрит в ноты, хотя они расплывались перед взором.

– Тише! Не здесь. Я поняла, я… Не заслужила… Мы слишком молоды, не стоит торопиться, но… Как я счастлива, Джон, как горжусь!

Дрожу при мысли, какая за этим нежным шепотом последовала бы сцена, если бы не явился Томми Бэнгс.

– Музыка? – весело заметил он. – Это дело! Гости расходятся понемногу, надо нам повеселиться. У меня голова кругом от всяких «-логий» да «-теизмов» – сколько я их наслушался, жуть! Прошу, спой, душа моя! Я люблю шотландские песни!

Деми сердито зыркнул на него, но бестолковый юноша ничего не заметил, а Элис осенило: ведь в песне можно отлично выразить неурочные в таком месте чувства! Она тотчас села за инструмент и исполнила незатейливую песенку, которая служила исчерпывающим ответом:

Придется подождать

Пойми, в родимой стороне

Меня ждут старики.

Плачут отец и мать по мне,

Пусты их кошельки.

Скот пал, беда, неурожай —

Как можно их бросать?

Пойми, мой милый, не серчай:

Придется подождать.

Чуть только захожу домой —

Вздыхают у окна,

Твердят о смерти день-деньской

Печальные слова!

Не торопи меня, дружок,

Отвечу я опять:

Пусть и хочу я быть с тобой,

Придется подождать!

Не успел закончиться первый куплет, как в гостиной воцарилась тишина, а второй Элис и вовсе пропустила – вдруг дрогнет голос, – ибо Джон не отрывал от нее взгляда, в котором читалось: печальная баллада все ему объяснила, он понимает. Деми улыбнулся так счастливо, что сердце Элис замерло – она поспешно встала, сославшись на жару.

– Ты и правда утомилась, подыши свежим воздухом. – Джон ловко увел ее из комнаты, в звездную ночь, а Том хлопал глазами, точно перед его носом взорвалась петарда.

– Бог ты мой! А Дьякон-то не шутил летом! Интересно, что скажет Дора?

И поспешил поделиться с ней удивительным открытием.

Какие слова сказали друг другу в саду Деми и Элис, так и осталось загадкой, однако в тот вечер семейство Брук долго еще не укладывалось по постелям, и если бы любопытный прохожий заглянул в окно, то увидел бы, как Деми принимает поздравления дорогих своих женщин – он им поведал о своей влюбленности. Джози весьма гордилась собой и уверяла: без нее у парочки ничего не вышло бы; Дейзи проявила живейшее участие, а миссис Мэг очень обрадовалась – когда Джози ушла к себе, думая о красивой свадебной фате, а Деми отправился в свою спальню, где мечтательно наигрывал «Придется подождать», она вдруг заговорила с дочерью о Нате, крепко обняла свою послушную девочку и произнесла желанные слова:

– Дождемся, когда Нат вернется, и мое золотце тоже украсит платье белыми розами.

Глава двадцатая. Жизнь за жизнь

Наступили летние деньки, полные радости и покоя для молодых и старых, а счастливые гости наслаждались поистине пламфилдским радушием. Пока Франц с Эмилем занимались делами дяди Германа и капитана Харди, Мэри и Людмила успели со всеми подружиться: пусть и очень разные, обе они были замечательными девушками. Миссис Мэг и Дейзи обнаружили в юной немке способную Hausfrau[66] и проводили увлекательнейшие часы, узнавая о новых рецептах, обычае раз в полгода устраивать генеральную уборку, а также об удобных бельевых комнатах в Гамбурге и вообще мелочах домоводства. Людмила не только учила их, но и училась сама и перед отъездом заполнила белокурую головку всевозможными полезными советами.

Мэри успела повидать мир и потому обладала удивительно живым характером для англичанки, а кроме того – множеством приятных качеств, благодаря которым общаться с ней было чрезвычайно увлекательно. Природное веселье уравновешивалось здравым смыслом, а недавно пережитая опасность добавляла задумчивости ее задорной натуре. Миссис Джо осталась очень довольна выбором Эмиля и твердо верила: такой верный и ласковый кормчий обязательно приведет ее мальчика в порт хоть в штиль, хоть в шторм. Она боялась только, что домашний уют окончательно превратит Франца в зажиточного бюргера и он на том успокоится, – но напрасно: любовь к музыке и очаровательной Людмиле привнесла нотки поэзии в его деловую жизнь и придала прозе будней яркие краски. Итак, миссис Джо не тревожилась больше за судьбу обоих мальчиков и радовалась их приезду, как родная мать, а в сентябре рассталась с ними с грустью, но и с надеждой – они наконец отплывали во взрослую жизнь.

О помолвке Деми знали только ближайшие родственники – все сошлись во мнении, что они с Элис слишком молоды, а потому вместо свадебных клятв должны ограничиться пока двумя: любить и ждать. От счастья паре казалось, что время на часах замерло, но после восхитительной недели они храбро расстались – Элис вернулась к обязанностям преданной дочери, а надежда давала ей сил и поддерживала во всех испытаниях, Джон же с новым рвением взялся за работу: погруженный в мечты о чудесной награде, он не видел ничего невозможного.

Дейзи разделяла их счастье и неустанно выслушивала планы брата на будущее. Собственные чаяния сделали ее прежней – жизнерадостной, деятельной, улыбчивой, готовой помочь всем нуждающимся; в доме вновь зазвучали ее песни, а мисс Мэг радовалась чудесному исцелению дочери от печали. Конечно, у нашего дорогого пеликана оставались еще сомнения и страхи, но она мудро держала их при себе, а сама выдумывала различные изощренные испытания для Ната и вдобавок строго следила за его письмами из Лондона: судя по всему, через целое море до него дошел кое-какой слух, и Нат стал так же весел, как Дейзи.

Побывав немного Вертером и примерив на себя роль Фауста (о чем он рассказал своей Маргарите с такими преувеличениями, точно и в самом деле видел Мефистофеля, Блоксберга и винный погреб Ауэрбаха), Нат теперь казался себе Вильгельмом Мейстером – учеником величайших знатоков жизни. Дейзи, знавшая правду о его мелких прегрешениях и об искреннем раскаянии, лишь улыбалась в ответ на письма, полные любви и философии – конечно, живя в Германии, всякий молодой человек заразится немецким духом.

– Сердце у него доброе, а голова прояснится, когда он выберется из тумана табака, пива и метафизики. Англия пробудит в нем здравый смысл, а хороший соленый ветер развеет глупости, – предсказывала миссис Джо, весьма довольная будущими успехами своего скрипача, чей визит пришлось отложить до весны – к его тайному сожалению и в то же время профессиональной радости.

Джози целый месяц провела на берегу моря с мисс Кэмерон и училась так упорно, что ее воодушевление, талант и терпение лишь сильнее скрепили дружбу, которой Джози весьма дорожила в последующие увлекательные и радостные годы. Девочка не ошиблась в своих предчувствиях – в ней расцвело актерское дарование Марчей и превратило ее в настоящую актрису, добродетельную и всеми любимую.

Том и его Дора мирно шагали в сторону алтаря: Бэнгс-отец до того боялся, что сын бросится изучать какую-нибудь третью профессию, что с радостью благословил ранний брак, дабы удержать неугомонного Томаса на одном месте. Ну а сам Томас не мог больше жаловаться на дамское равнодушие: Дора оказалась преданной, любящей маленькой женушкой, и он даже перестал попадать в передряги – в общем, нашел путь к процветанию, особенно если учесть его деловую жилку.

– Поженимся осенью и поживем какое-то время с моим отцом. Он ведь не молодеет, мы с супругой должны за ним приглядывать. А потом переедем в собственный дом, – любил повторять он с важным видом, неизменно вызывая улыбки слушателей: собственный дом у Томми Бэнгса? Вот так дела!

Все понемногу налаживалось, и миссис Джо подумывала, что испытания этого года наконец подошли к концу, и тут – новое треволнение! После долгого перерыва от Дэна пришло сразу несколько открыток, где в строчке для адреса было указано: «Для передачи через М. Мейсон и т. д.». Через нее он мог получать долгожданные новости и сам передавал короткие послания – чтобы никто не тревожился из-за отсрочки в его планах. На последнем письме, сентябрьском, стояла надпись: «Монтана», – а в содержании оказалось только немногословное:

«Наконец приехал, опять подался на рудники, но ненадолго. Удачи, всего хорошего. С фермой передумал. Скоро все расскажу. Здоров, занят делом и очень счастлив.

Дэн».

Если бы жирная черта под словом «счастлив» могла говорить, они бы поняли истинный смысл письма: Дэн вышел на свободу и тотчас отправился к желанному приволью. Столкнувшись случайно со старым знакомым, он, к восторгу последнего, согласился побыть у него на участке начальником; даже общество грубоватых шахтеров приносило удовольствие, а физический труд особенно радовал после тесной мастерской по производству щеток. Ему нравилось, вооружившись киркой, сражаться с камнем и почвой, покуда не выбьешься из сил – а случалось это быстро, ибо год заточения сказался на его крепком теле. Он жаждал вернуться домой, но неделю за неделей откладывал поездку – хотел избавиться от тюремного запаха и загнанного выражения на лице. Тем временем он подружился с мастерами и простыми рабочими и, поскольку никто не знал о его прошлом, вновь с радостью и признательностью занял свое место в жизни, на сей раз без гордыни и с одним только планом на будущее – творить добро и перечеркнуть былые ошибки.

Однажды промозглым октябрьским днем миссис Джо решила разобрать свой письменный стол, ибо за окном шел дождь, а в доме царил покой. Наткнувшись на послания от Дэна, она призадумалась, аккуратно убрала их в ящик с надписью «Письма мальчиков», а про себя сказала, отправив в мусорную корзину одиннадцать просьб дать автограф: «Пора бы еще одну открытку получить – если он, конечно, не собирается приехать и рассказать обо всем сам. Интересно знать, чем он занимался весь год и как у него теперь дела».

Уже в следующий час последнее желание сбылось: в комнату ворвался взволнованный Тед с газетой в одной руке и сломанным зонтиком в другой. Он выпалил, задыхаясь:

– Обвал… Двадцать человек застряло… Никак не выбраться… Жены рыдали… Вода поднималась… Дэн хорошо знал старую шахту… Рисковал жизнью… Всех вызволил… Большинство погибли… Во всех газетах… Так и думал, что он станет героем! Ура старине Дэну!

– Что? Где? Когда? Кто? Не вопи, дай почитать! – велела изумленная мать.

Тед, постоянно перебивая, отдал ей газету и позволил все прочесть самой, а после в комнату вбежал и Роб – ему тоже не терпелось послушать. Ничего особенного в истории не было, однако храбрость и самопожертвование всегда трогают добрые сердца и вызывают восхищение, поэтому событие расписали в красках и с большим воодушевлением, а имя Дэниела Кина – храбреца, который рискнул жизнью ради других, – у многих не сходило с уст. Друзья светились от гордости, читая о своем Дэне: он один посреди ужаса и паники вспомнил, что в шахту ведет старая штольня – заколоченная, но все же спастись можно было только через нее, прежде чем всех затопит вода, – он спустился один и проверил сначала, свободен ли путь; он услышал отчаянную борьбу за жизнь по другую сторону, с помощью стуков и окликов указал им направление в нужное место, а потом возглавил спасательный отряд и, как настоящий герой, успел всех вывести. Его поднимали последним, изношенный канат порвался, и Дэн упал с большой высоты – он сильно пострадал, но остался жив. Благодарные женщины целовали покрытое синяками лицо и окровавленные ладони, мужчины унесли спасителя на руках, а владельцы шахты пообещали щедрую награду – если только выживет!

– Он обязательно выживет, обязательно! Как снова сможет ходить, пусть приезжает сюда, мы его выходим – или я сама за ним поеду! Всегда знала, что он способен на храбрый поступок, только бы не попал на виселицу или под пулю за какую-нибудь дикую затею! – воскликнула взволнованная миссис Джо.

– Поезжай и меня возьми, мама. Мне обязательно надо с тобой, ведь Дэн так меня любит, а я – его, – упрашивал Тед, предвидя увлекательную поездку.

Не успела мать ему ответить, как вошел мистер Лори – пожалуй, не менее шумно и внезапно, чем Тедди-младший.

– Видела новости, Джо? – Он взмахнул вечерней газетой. – Что думаешь? Ехать мне за нашим героем?

– Хорошо бы! Только, может, там не все правда – в газетах полно слухов. Через часок-другой появится другая версия всей этой истории.

– Я телеграфировал Деми: пусть разузнает, что сумеет, и, если все так, я сейчас же отправляюсь. Недурная выйдет поездка! Если получится, заберу Дэна к нам, если нет – останусь за ним ухаживать. Он выстоит. От какого-то там падения он точно не умрет, у него девять жизней, и даже половина еще не израсходована.

– Если поедете, дядя, можно я с вами? Страсть как хочется куда-нибудь, мечтаю посмотреть на рудники, Дэна, всю историю услышать самому и помочь. Я умею выхаживать больных. Умею ведь, Роб? – умоляюще спросил Тедди.

– Да, и довольно неплохо. Но если ты нужен маме, я могу пособить дяде, – скромно ответил Роб – он куда больше подходил для такой задачи, чем беспокойный Тед.

– Вы мне оба нужны. Мои мальчики вечно влезают в неприятности, если выпустить их из дома. Не пускать других я не имею права, а с вас глаз не спущу, иначе жди беды. В жизни не бывало такого года: кораблекрушения, свадьбы, наводнения, помолвки – катаклизм за катаклизмом!

– Если имеешь дело с молодежью, этого не избежать, мэм. Надеюсь, худшее позади, покуда твои мальчики не возмужают. Вот тогда я помогу, потому что без поддержки не обойдешься, особенно если Тед станет рваться во взрослую жизнь, – посмеялся мистер Лори над причитаниями миссис Джо.

– Меня уже ничем не удивишь, но за Дэна я очень волнуюсь, кому-то нужно к нему поехать… Там ведь глушь, а за ним надо ухаживать. Бедный мальчик, постоянно ему достаются удары судьбы! Но, может, она его так «отстукивает», как наша Ханна говорила, – чтобы мягче стал.

– Скоро придут вести от Деми, а потом – выдвигаюсь.

С этими бодрыми словами мистер Лори удалился, а Тед, заметив твердый настрой матери, хвостиком последовал за дядей – уговаривать, чтобы взял с собой.

Новости оказались правдивы – более того, выяснились новые подробности. Мистер Лори немедля отправился к Дэну, а Тед поехал с ним в город, тщетно вымаливая, чтобы и его пустили к другу. Потом мальчик пропал на весь день – впрочем, мать спокойно заметила:

– Дуется, что не позволила ехать, вот и все. Том или Джон за ним приглядят, а вечером придет домой как миленький. Знаю я его.

Однако вскоре выяснилось: миссис Джо можно еще удивить. Вечерело, а Тед так и не вернулся, и никто его не видел. Мистер Баэр отправился на поиски пропавшего сына, когда поступила телеграмма с одной из станций – как раз по пути следования мистера Лори.

«Тед тайком сел в поезд. Беру с собой. Напишу завтра.

Т. Лоренс».

– Тед вырвался раньше, чем ты думала, мама. Ничего, дядя о нем позаботится, а Дэн будет рад его видеть, – заметил Роб, когда миссис Джо от изумления упала на стул: ее младшенький едет на Дикий Запад!

– Непослушный мальчишка! Попадись он мне на глаза, уж я его накажу. Лори-то, наверное, на эту выходку поглядел сквозь пальцы. Чего еще от него ждать? Небось прекрасно проводят время, два бандита! Вот бы и мне с ними! У моего безалаберного сыночка, скорее всего, и пижамы с собой нет, не говоря уж о пальто! Когда вернутся, придется выхаживать сразу двух пациентов, – если вообще вернутся. Эти поезда вечно улетают в пропасти, горят или сходят с рельсов. Бедный Тед! Мальчик мой ненаглядный, как же я отпустила его в такую даль?

Как любая мать, миссис Джо забыла о своих суровых словах за ласковыми причитаниями над бессовестным везунчиком, который на всех парах мчался через континент, радуясь успеху своего первого бунта. Мистера Лори очень повеселили слова мальчика, что на эту затею его вдохновила фраза «если Тед станет рваться во взрослую жизнь», – а значит, ответственность лежит на его, мистера Лори, плечах. Он с готовностью ее принял еще в тот миг, когда обнаружил спящего беглеца в вагоне – багажа при нем не было, только бутылка вина для Дэна и обувная щетка для самого Теда; как миссис Джо и подозревала, «два бандита» отлично провели время. Покаянные письма дошли домой в положенный срок, и родители быстро забыли о гневе на сына: оказалось, Дэн очень болен и несколько дней кряду даже не узнавал друзей. Потом он пошел на поправку, и непослушного отпрыска тотчас простили, когда он гордо сообщил: придя в себя, Дэн сразу же сказал «Здравствуй, Тед!» и радостно улыбнулся, увидев над собой знакомое лицо.

– Теперь я рада, что он поехал, и не стану больше его ругать. А что нам послать Дэну?

Миссис Джо до того не терпелось поскорее заполучить больного в свои руки, что она собирала ему целый вагон всяческих нужных предметов, которых и на госпиталь хватило бы.

Вскоре начали приходить обнадеживающие вести, и наконец Дэну позволили ехать домой – однако он не слишком спешил, пусть и слушал без устали рассказы о Пламфилде.

«Дэн странно переменился, – писал мистер Лори Джо, – не только из-за болезни: что-то с ним случилось и до нее. Спроси сама, я так и не понял, но из его лихорадочного бреда уловил, что в прошлом году с ним произошла серьезная беда. Он стал будто лет на десять старше, но и лучше, спокойнее, и весьма нам благодарен. Он так жадно вглядывался в Теда, даже за душу взяло. Сказал, в Канзасе ничего не вышло, но пока много говорить не может, вот я и жду. Здесь его очень любят, а для него это теперь важно: прежде он насмехался над всяким проявлением чувств, а нынче хочет, чтобы все хорошо о нем думали, старается завоевать уважение. Может, я и не прав. Скоро сама узнаешь. Тед безумно рад, поездка явно пошла ему на пользу. Отпустишь его с нами в Европу? Не хочет он быть привязанным к твоей ноге – как не хотел и я сто лет назад, когда предложил тебе сбежать вместе в Вашингтон. Небось жалеешь, что не согласилась?»

От этого задушевного письма миссис Джо впала в страшное волнение – она воображала всевозможные преступления, беды и муки и гадала, что же случилось с Дэном. Здоровье пока не позволяло его расспрашивать, но она поклялась себе вытянуть все самое важное и интересное, когда вернется домой, – ибо ее «смутьян» из всех мальчиков и был самым интересным. Она умоляла его приехать и на это письмо потратила больше времени, чем на самые увлекательные эпизоды своих «опусов».

Послание прочел только Дэн, и оно возымело действие: в один прекрасный ноябрьский день к воротам Пламфилда подъехал экипаж, и с помощью мистера Лори из него вышел изможденный мужчина – матушка Баэр приняла его, точно блудного сына, ну а Тед в безумной шляпе и ошеломительных сапогах сплясал вокруг них какой-то воинственный танец.

– Сейчас же наверх и спать; медсестра теперь я, а этому призраку надо сначала поесть, потом уж разговаривать, – велела миссис Джо, скрывая потрясение: бритая, коротко остриженная, исхудавшая бледная тень совсем не походила на крепкого мужчину, которого она еще недавно провожала из дома.

Дэн безропотно подчинился и лег на просторную кровать в приготовленной для него комнате, оглядывая ее с безмятежностью больного дитя, которого вернули в детскую, в руки любящей матери; теперь новая «медсестра» кормила его, окружала заботами и отчаянно сдерживала вопросы, готовые сорваться с языка. Ослабший Дэн утомился и вскоре уснул; а миссис Джо улучила минутку пообщаться немного с «бандитами» – уж она их и ругала, и пропесочивала, и хвалила, и нацеловывала сколько душеньке угодно.

– Джо, по-моему, Дэн совершил какое-то преступление и получил наказание, – сказал мистер Лори, пока Тед ушел хвастаться сапогами и рассказывать увлекательные истории о радостях и опасностях шахтерской жизни. – Какое-то страшное событие произошло с ним и сломило его дух. Когда мы приехали, он бредил, а я стоял у его постели и наслушался о печальных скитаниях. Он упоминал «стражника», чей-то след, мертвеца, Блэра и Мейсона, да еще постоянно протягивал мне руку и спрашивал, пожму ли я ее, прощу ли. Однажды, когда он впал в полную бессознательность, я пытался его успокоить, а он упрашивал меня «не надевать наручники». Признаться, по ночам мне страшно становилось от слов о тебе, о Пламе, а как он умолял отпустить его домой умереть спокойно…

– Не умрет он – будет жить и каяться в содеянном; не мучь меня страшными намеками, Тедди! Да пусть Дэн хоть все десять заповедей нарушил, я останусь с ним до конца, да и ты тоже. Ничего, поставим на ноги, сделаем достойным человеком. Судя по лицу, жизнь его не баловала. Никому пока ни слова, а я выясню правду, – пообещала миссис Джо, все так же преданная своему плохишу, пусть ее и огорчило услышанное.

Несколько дней Дэн отдыхал и почти никого не хотел видеть, но потом сказались тщательный уход, веселая обстановка и радости домашней жизни, и Дэн стал больше похож на себя, хотя по-прежнему скрывал от других пережитое, ссылаясь на запрет врачей долго говорить. Многие мечтали с ним повидаться, а он избегал всех, кроме старых друзей, и «даже щегольнуть немного не хотел», как выразился Тед – ему не удалось похвастаться дружбой с отважным Дэном.

– Любой на моем месте поступил бы так же, ну и зачем поднимать шум? – спрашивал храбрец, который не гордился сломанной рукой, а стыдился ее, хотя на перевязи она выглядела очень даже интересно.

– Дэн, но приятно ведь знать, что ты спас двадцать человек, вернул женщинам мужей, сыновей и отцов? – спросила миссис Джо однажды вечером, когда они остались наедине, отослав очередных посетителей.

– Приятно? Да я только этим и жил! Лучше уж так, чем стать президентом или какой другой большой шишкой. Людям невдомек, как оно меня утешает: двадцать жизней ведь спас в обмен на… – Дэн осекся: видимо, говорил он из сильного чувства, а какого – этого слушательница пока не поняла.

– Знала, что ты так считаешь. Удивительно это: спасти жизнь другим, рискуя своей, и оказаться на грани смерти, – начала миссис Джо, мысленно сокрушаясь, что так скоро прервалась обычная для прежнего Дэна живая речь.

– «Сберегший душу свою потеряет ее», – пробормотал Дэн, глядя на веселое пламя камина, которое озаряло комнату и отбрасывало красноватые блики на его исхудалое лицо.

Миссис Джо изумилась, услышав из уст Дэна эти слова, и лишь воскликнула радостно:

– Значит, сдержал клятву, читал мою книгу?

– Да, взялся как-то раз читать. Пока не все понимаю, но хочу научиться – уже дело немалое.

– Великое! Дорогой, расскажи мне все! Вижу, на душе у тебя какая-то тяжесть, так позволь разделить ее с тобой, и станет легче.

– Стать-то станет, и рассказать я хочу, но кое-чего даже вы простить не сможете, а если махнете на меня рукой, не выстоять мне.

– Матери все прощают! Рассказывай, я никогда тебя не брошу, пусть даже целый свет отвернется.

Миссис Джо крепко сжала обеими руками большую исхудалую ладонь и молча ждала, пока тепло прикосновения согреет сердце бедняги Дэна и придаст ему решимости заговорить. Опустив голову на руки, как когда-то в тюрьме, он медленно поведал ей все, не поднимая глаз, покуда с губ не сошло последнее слово.

– Теперь вы все знаете. Сможете простить убийцу и держать дома сидельца?

В ответ миссис Джо только обняла его и прижала остриженную голову к груди; глаза ее подернулись пеленой слез, сквозь которую она видела лишь страх и сумрачную надежду – они были в глазах Дэна тоже, от них он и выглядел столь печально.

Объятия оказались лучше всяких слов, и бедняга Дэн приник к миссис Джо в безмолвной благодарности, чувствуя воскресительную силу материнской любви – божественного дара, способного утешить, очистить и укрепить всякого, кто в нем нуждается. Две-три горючие слезы капнули на шерстяную шаль, где Дэн прижимался к ней щекой – словами не описать, до чего мягкой и уютной показалась ему эта шаль после жестких подушек, которыми он так долго обходился. Душевные и телесные страдания сломили упрямство и гордыню, и Дэн замер в немом восторге, радуясь чудесной легкости.

– Бедный мой мальчик, как ты страдал, а мы тут думали, ты паришь по воздуху, точно пушинка! Почему не написал, не попросил помощи? Неужто усомнился в своих друзьях? – Миссис Джо в порыве сострадания забыла обо всех остальных чувствах.

Она приподняла лицо Дэна к свету и с упреком посмотрела в большие запавшие глаза, и он впервые не отвел взгляда.

– Я стыдился. Легче было терпеть все самому, чем расстраивать и мучить вас – а вы расстроились и мучитесь, хотя не подаете вида. Ничего, привыкну.

Дэн вновь опустил глаза, точно не в силах был видеть печаль и испуг на лице своего лучшего друга.

– Твой грех меня приводит в ужас, но сам грешник раскаялся, искупил вину и хорошенько усвоил горький урок, и за это я всей душой рада, горда и благодарна Господу. Знать правду будут только Фриц и Лори – они заслужили и, поверь мне, разделят мои чувства, – поведала миссис Джо, мудро рассудив, что откровенность Дэну полезнее сострадания.

– Нет, мужчины не умеют прощать, как женщины. Но вы правы. Расскажите им все вместо меня, и покончим с этим. Наверное, мистер Лоренс и так уже знает. Я бормотал о разном, когда был в бреду, а он все равно отнесся ко мне очень по-доброму. Пусть они узнают, я стерплю, а вот Тед и девочки!..

Дэн стиснул руку миссис Джо с такой мольбой на лице, что она тотчас заверила: кроме двух старых друзей, никто ничего не узнает – и Дэн сразу успокоился, будто устыдившись своего порыва.

– К слову, я убил его из самозащиты: он ударил первым, пришлось ударить в ответ. Я не собирался его убивать, но, боюсь, эта сторона дела меня меньше волнует, чем нужно. За этот проступок я заплатил сполна, а таким подлецам не место в мире – они ведут невинных юнцов в ад. Знаю, вы меня осудите, но так уж есть, ничего не могу с собой поделать. Негодяев я ненавижу не меньше, чем хитрецов-койотов, всегда-то хочется в них выстрелить. Жаль только, он не убил меня – жизнь все равно загублена.

Лицо Дэна помрачнело, как во времена тюрьмы, и миссис Джо ужаснулась: она вдруг поняла, через какие круги ада он прошел и все-таки выжил, пусть и остался навеки шрам. В надежде отвлечь его на что-то повеселее она бодро сказала:

– Вовсе нет, просто ты научился ее ценить, распоряжаться ею с умом. Год не пропал даром – может, он еще принесет тебе пользу. Живи с этой мыслью и начни заново, а мы поможем и только сильнее поверим в тебя после ошибки. Все мы ошибаемся – и продолжаем борьбу.

– Я никогда уже не стану прежним. Мне словно лет шестьдесят, и, как добрался до дома, больше ничего не хочу. Позвольте остаться, пока не встану на ноги, а после я уйду прочь и не буду вас тревожить, – обреченно вымолвил Дэн.

– Ты еще слаб и не понимаешь, что говоришь. Это пройдет; когда-нибудь ты займешься благородным делом среди индейцев со всем прежним пылом – но и с новым терпением, знаниями и самообладанием. Расскажи лучше о великодушном капеллане, Мэри Мейсон и даме, которая помогла тебе добрым словом. Хочу узнать все об испытаниях своего бедного мальчика.

Дэн, благодарный за ласковое участие, просветлел лицом и разговорился – поведал все о том злополучном годе и сбросил с плеч тяжкий груз.

Знай он, что груз этот лег теперь на плечи слушательницы, пощадил бы ее, но она тщательно скрывала скорбь, пока не отправила его спать, утешив и успокоив, – а после разразилась слезами, к великому изумлению Фрица и Лори; потом они услышали эту историю и разделили ее горе, а затем, набравшись решимости, стали держать совет, как исправить худшую из «катастроф» этого года.

Глава двадцать первая. Рыцарь королевы Аслауг

После этого разговора с Дэном произошла удивительная перемена. Он точно сбросил груз с плеч и, хотя в нем проглядывал иногда прежний буйный нрав, всеми силами старался показать любовь, признательность и уважение к своим настоящим друзьям – неожиданно стал смиренным и доверчивым, что очень радовало их и помогало ему. Услышав от миссис Джо историю Дэна, профессор и мистер Лори при нем о случившемся не упоминали, только крепко пожали ему руку, поглядели сочувственно и ограничились несколькими словами ободрения, как это принято у мужчин, а еще стали к нему вдвое внимательнее, отчего Дэн понял: он прощен. Мистер Лори тотчас взялся рассказывать о планах Дэна разным влиятельным лицам и тем самым привел в действие тяжелый механизм, в обращении с которым без машинной смазки не обойдешься, – ничего не попишешь, так решаются дела, когда нужна поддержка правительства. Мистер Баэр с талантом истинного педагога давал изголодавшемуся мозгу Дэна интеллектуальную пищу и помог юноше разобраться в самом себе – он продолжил работу доброго капеллана столь усердно, что бедняга Дэн раз за разом повторял: он будто обрел отца. Мальчики брали Дэна покататься и забавляли своими планами и проделками, а женщины все от мала до велика ухаживали за ним и лелеяли его – он был точно султан, окруженный преданными рабынями, готовыми исполнить любое желание. Дэн же, как всякий мужчина, очень боялся «сюсюканья» и прежде болел крайне редко, поэтому вскоре взбунтовался против врачебного предписания поменьше двигаться; миссис Джо пришлось применить все свое влияние, а девушкам – все уловки, лишь бы он отдыхал на диване до той поры, пока не заживут поврежденная спина и разбитая голова. Дейзи готовила ему, Нэн следила за лечением, Джози читала вслух, скрашивая томительные часы безделья, а Бесс, чтобы его развлечь, принесла все свои картины и скульптуры и, по особой просьбе больного, прямо в его комнате начала лепить голову буйвола, которую он ей когда-то подарил. То были для Дэна самые приятные часы дня, и миссис Джо, чей кабинет был неподалеку, наблюдала за дружным трио и любовалась их совместным времяпровождением. Девочкам лестно было, что их усилия приносят плоды, и они старались сделать отдых Дэна как можно увлекательнее, при этом проявляя женский такт, который большинство представительниц слабого пола осваивает с колыбели. Если Дэн пребывал в благостном настроении, в комнате звенел смех, если хандрил – они читали или занимались рукоделием в почтительном молчании, пока терпение не развеивало угрюмость, а если мучила боль, они склонялись над Дэном, «точно два ангелочка», как он сам говорил. Джози заслужила прозвище Маменька, Бесс же так и осталась Принцессой, причем относился Дэн к ним по-разному. Джози иногда докучала ему своей назойливостью – длинными пьесами, которые читала вслух, и материнской воркотней, когда он нарушал предписания врача: девочку так восхищало, что «венец творения» находится в ее полной власти, что с удовольствием держала бы его в ежовых рукавицах, если бы позволил. Бесс же упрекала мягко, и с ней Дэн не выказывал ни досады, ни скуки – напротив, прислушивался к малейшему слову, старался в ее присутствии вести себя безукоризненно, мог часами лежать и без устали любоваться ею, пока выразительное чтение Джози пропадало втуне.

Миссис Джо это заметила и прозвала их Уна и лев[67], ибо Бесс вправду укротила льва, как героиня поэмы, хотя гриву царя зверей остригли под корень, а наша Уна не пыталась надеть на него ошейник. Старшие дамы тоже приносили лакомства и исполняли все желания больного, но у миссис Мэг много времени отнимала работа по дому, миссис Эми готовилась к весенней поездке в Европу, а миссис Джо упрямо засасывало в писательский «водоворот», ибо за домашними передрягами она, как ни печально, опаздывала со сдачей рукописи. Она сидела за письменным столом, перекладывая бумаги с места на место или рассеянно покусывая перо в ожидании божественного вдохновения, но частенько забывала вымышленных героев и героинь, отвлекаясь на их прототипы, поэтому по мимолетным взглядам, словам и жестам уловила зарождение нежности, которой никто больше не заметил.

Портьеру между комнатами обычно отодвигали, поэтому друзей у эркера всегда было хорошо видно: по одну сторону сидела Бесс в серой блузе, занятая своими художественными принадлежностями, по другую – Джози с книгой в руке, а между ними на диванчике лежал подпертый множеством подушек Дэн в разноцветном восточном халате – подарке мистера Лори, который наш больной все-таки носил, чтобы повеселить девочек, хотя предпочитал ему старую добрую домашнюю куртку, у нее ведь «нет этого злосчастного хвоста». Дэн лежал лицом к комнате миссис Джо, но даже не замечал ее; взгляд его был прикован к изящной барышне – тусклое зимнее солнце озаряло ее золотистые волосы и ловкие ручки, занятые лепкой из глины. Джози было почти не видно: она усердно раскачивалась в кресле-качалке у изголовья дивана, и голос ее равномерно тек – впрочем, она переходила на повышенный тон, когда начинался жаркий спор о каком-нибудь отрывке или той самой голове буйвола.

Миссис Джо с растущим интересом следила за глазами Дэна – они казались еще больше и чернее прежнего на бледном изможденном лице и не отрывались от одной точки, ибо Дэн совсем не слушал чтение Джози, частенько забывал рассмеяться в нужном месте или воскликнуть после внезапного поворота сюжета. Иногда глаза смотрели нежно и тоскливо – и наблюдательница радовалась, что барышни не успевают перехватить этот опасный взгляд, ибо в разговоре с ними Дэн тотчас его прятал; иногда горели нетерпеливым огнем, и щеки Дэна попеременно то краснели, то бледнели, как бы он ни старался скрыть это торопливым движением руки или поворотом головы; но чаще всего во взгляде читалась мрачность, печаль, суровость, точно узник угрюмо следил за недостижимым светом или запретной радостью. Выражение это появлялось на лице Дэна столь часто, что тревожило миссис Джо: ей хотелось спросить, какое горькое воспоминание накрывает мрачной тенью спокойные часы. Она знала, что преступление и расплата за него грузом лежат на сердце Дэна, но ведь молодость, время и новые надежды способны подарить утешение и притупить боль от тюремного клейма. Порой пелена уныния приподнималась, а временами исчезала совсем – Дэн шутил с мальчиками, беседовал со старыми друзьями или наслаждался катанием по снежным тропкам, когда выпадал погожий денек. Почему же тень эта так часто падала на его лицо в обществе невинных, добродушных девушек? Они, судя по всему, ничего не замечали, а если обращались к Дэну словом или взглядом, он отвечал улыбкой, точно солнечный луч пробивался сквозь тучу. Миссис Джо тем временем наблюдала, гадала, отмечала кое-какие мелочи – пока случай не подтвердил ее страхов.

Джози куда-то ушла, а Бесс, устав от работы, предложила почитать вместо нее – если Дэна не слишком утомило чтение.

– Ничуть; у тебя лучше выходит, чем у Джо. Она тараторит, и в глупой моей голове все перемешивается в кучу и начинает болеть. Только ей не говори – она премилая девочка, раз сидит с эдаким медведем, как я.

Дэн опять одарил ее этой своей новой улыбкой, и Бесс пошла за новой книгой – старую уже закончили.

– Ты не медведь, а хороший человек, терпеливый. Мы все так считаем. Мама сказала, мужчине тяжело сидеть взаперти – а тем более тебе, ты же у нас любишь свободу.

Не разглядывай Бесс заголовки, она заметила бы, как поморщился Дэн – ее последние слова, видимо, сильно ранили. Он промолчал, но глаза наблюдательницы уловили выражение его лица: казалось, Дэн готов все отдать, лишь бы вскочить с дивана и умчаться на лошади по склону холма, как прежде, когда безудержно тянуло на волю. Миссис Джо, точно по наитию, взяла корзинку для рукоделия и присоединилась к парочке, готовая послужить громоотводом – очень уж Дэн напоминал в ту минуту грозовую тучу.

– Что будем читать, тетушка? Дэну, похоже, все равно. Вы же знаете его вкусы – посоветуйте что-нибудь спокойное, интересное и недлинное. Джози скоро вернется, – объяснила Бесс, перебирая кучу книг на столе.

Не успела миссис Джо ответить, как Дэн вытащил из-под подушки потрепанный томик, протянул Бесс и сказал:

– Прочти третий рассказ, пожалуйста, – он небольшой и красивый, мне нравится.

Книга открылась как раз на третьем рассказе – видимо, его нередко перечитывали.

– Вот уж не думала, Дэн, что тебе нравится романтическая сказка! – улыбнулась Бесс, увидев название. – Там есть сражения, но вообще история душещипательная, насколько я знаю.

– Согласен, но я мало прочел рассказов, поэтому для меня чем проще, тем лучше. Иногда совсем нечего было читать, я их уже наизусть выучил, и все равно не надоедало – все эти воины, демоны, ангелы, прекрасные дамы… Прочти сама «Рыцаря королевы Аслауг», тебе наверняка понравится. Эдвальд, на мой взгляд, какой-то нюня, зато Фродо – славный малый, ну а златовласый дух мне всегда напоминал тебя.

Слушая Дэна, миссис Джо выбрала себе место, откуда могла видеть его отражение в зеркале, а Бесс села напротив друга и потянулась перевязать ленточку, державшую копну густых мягких кудрей.

– Надеюсь, у Аслауг волосы были послушнее, мои-то вечно рассыпаются. Минутку…

– Не перевязывай, пусть рассыпаются. Так они красивее сверкают. И у тебя голова отдохнет, и для рассказа больше подойдет, Златовласка! – взмолился Дэн, вспомнив ее детское прозвище; он и сам в тот миг походил на прежнего мальчишку.

Со смешком Бесс тряхнула красивыми волосами и принялась читать, довольная возможностью спрятать лицо: любые похвалы ее смущали. Дэн внимательно слушал, а миссис Джо, переводя взгляд от шитья к зеркалу, следила, как он наслаждается каждым словом, будто видит в нем подспудный смысл, недоступный остальным. Лицо его чудесным образом прояснилось и вскоре приобрело выражение, которое появлялось всякий раз, когда смелое и прекрасное трогало лучшую часть его души. Бесс читала историю Фуке о рыцаре Фродо и красавице-дочери Сигурда – в образе духа она являлась своему возлюбленному в минуты опасности и испытаний, побед и радостей, а потом и вовсе стала направлять его во всем и оберегать от беды, пробуждать в нем смелость, благородство и стремление к правде, вдохновляла на сражения, жертвы во имя любимых и победы над самим собой – и все благодаря блеску своих золотых волос, которые сияли перед его глазами на поле битвы, во снах и в испытаниях, денно и нощно, покуда после смерти он не обрел желанную награду и не встретился со своим милым духом.

Казалось бы, из всех рассказов в сборнике этот меньше всего подходил характеру Дэна, и даже миссис Джо удивилась, что он уловил посыл истории сквозь цветистую образность и романтический язык. Впрочем, приглядываясь и прислушиваясь к своему бывшему воспитаннику, она вдруг вспомнила: а ведь чувствительность и утонченность сверкали иногда в его душе, точно золотая жила в камне, – благодаря им он и подмечал прелестный оттенок цветка, грацию животного, мягкость женской натуры, героизм мужской, чувствовал нити, что связывают вместе сердца, вот только показать этого не умел, ибо не знал слов, способных выразить вкусы и склонности, унаследованные от матери. Душевные и телесные страдания усмирили сильные страсти, а любовь и сочувствие близких очистили и согрели сердце – и он взалкал пищи, прежде ему недоступной. Это ясно читалось на его выразительном лице – Дэн невольно выдавал тоску по красоте, покою и счастью, и все это воплощалось в прекрасной невинной девушке перед ним.

Это печальное, но вполне естественное чувство Дэна миссис Джо осознала с болью в сердце, ибо понимала полную безнадежность его томления – чистая, как свежий снег, Бесс и запятнанный грехом Дэн были столь же далеки друг от друга, как свет и тьма. Девушка ни о чем не подозревала, судя по безмятежному спокойствию. Но много ли пройдет времени, прежде чем горящие глаза раскроют правду? Какое разочарование для Дэна, какая неловкость для Бесс, столь же невозмутимой, возвышенной и чистой, как ее любимый мрамор! Всякую мысль о любви она отгоняла с девичьей скромностью.

«Как все-таки трудно устроена жизнь у моего бедного мальчика! Разве можно разрушить тайную грезу, отнять тягу к добру, когда он только начал к нему стремиться, жаждать его? Вот определятся мои первые воспитанники со спутницами жизни, другим я помогать в сердечных делах не стану – так ведь и сердце разобьется, я не выдержу!» – подумала миссис Джо, пришив подкладку к рукаву сыновнего пальто задом наперед – так ошарашила и огорчила ее очередная катастрофа.

Вскоре чтение кончилось, Бесс откинула волосы, а Дэн с мальчишеским восторгом спросил:

– Ну как, понравилось?

– Да, красивая история, и смысл понятен, но все же «Ундина» мне больше по вкусу.

– Оно и ясно, как раз в твоем стиле – лилии, жемчуга, души, чистая вода. Раньше я любил «Синтрама», а потом мне и этот рассказ понравился, когда… хм… когда началась черная полоса. Хорошая история, сильно мне помогла – такая вдохновляющая и… духовная, что ли.

Голубые глаза Бесс распахнулись от удивления: Дэну, значит, нравится «духовное»? Однако она мудро смолчала и с кивком сказала:

– Песни там прелестные, можно положить на музыку.

Дэн рассмеялся.

– Я иногда по вечерам пел последнюю, а мелодию сам сочинил:

К выси обратив свой взор,

Слушая Господень хор,

Рыцарь счастье вновь обрел

До скончания времен.

– Вот и я обрел, – прошептал чуть слышно Дэн, следя взглядом за солнечным лучом, что танцевал на стене.

– Теперь тебе больше подходит эта, – обрадовалась его заинтересованности Бесс и прочла нежным голосом:

О рыцарь, раны залечи,

Прошу, поторопись!

И снова в бой,

Славный герой,

Душою исцелись!

– Никакой я не герой, и уж тем более не «славный». Впрочем, неважно; почитай мне теперь газету, пожалуйста. Я после удара головой сделался дурак дураком.

Дэн говорил мягко, но свет на его лице угас; он ерзал на месте, точно шелковые подушки были набиты острыми шипами. Заметив перемену в его настроении, Бесс молча отложила книгу, взяла газету и стала искать что-нибудь для него интересное.

– Финансовый рынок тебе безразличен, да и новости мира музыки – тоже. А тут об убийстве, раньше ты такое любил. Почитать?

– Нет!

Одно слово – но миссис Джо вздрогнула и поначалу страшилась взглянуть в зеркало, где отражалось лицо Дэна. Как выяснилось позже, он сидел неподвижно, закрыв глаза рукой, а Бесс безмятежно читала новости из мира искусства, но ее слова пролетали мимо ушей больного. Миссис Джо ощутила себя вором, укравшим драгоценное сокровище, и она тихо скользнула обратно в кабинет, а вскоре к ней присоединилась Бесс – доложить, что Дэн крепко спит.

Отослав племянницу домой, мама Баэр твердо решила пускать ее в дом как можно реже и глубоко призадумалась в алом свете закатного солнца, а когда шорох привел ее в соседнюю комнату, обнаружила, что притворный сон перешел в настоящий: Дэн шумно дышал во сне, на щеках его алели пятна, а на широкой груди лежал стиснутый кулак. Исполненная сострадания, как никогда прежде, миссис Джо уселась в кресло подле спящего и гадала, как распутать этот сложный узел; тут рука Дэна скользнула вниз, порвав шнурок на шее, и на пол упал медальон.

Миссис Джо подняла вещицу и, поскольку Дэн не проснулся, разглядывала медальон и гадала, что за талисман спрятан внутри, ибо украшение было индейской работы, а порвавшийся шнурок – из туго сплетенных трав, светло-желтый и с приятным запахом.

– Не стану больше лезть бедному мальчику в душу. Починю шнурок, повешу обратно и ни словом не обмолвлюсь, что видела талисман.

Она перевернула украшение – проверить, есть ли царапина, – створка открылась, и на колени ей упала фотография, нарочно обрезанная для медальона. На обороте синела надпись: «Моя Аслауг». Поначалу миссис Джо ожидала увидеть на снимке свое лицо – все мальчики носили при себе ее фотокарточку, – но за тонкой папиросной бумагой, вставленной для сохранности, оказался снимок Бесс, который Деми сделал тем памятным и счастливым летним днем. Сомнений больше не оставалось; миссис Джо со вздохом вложила фотографию обратно и собралась повесить на шею Дэна – даже положить на грудь, как было, чтобы ничем себя не выдать, – и вдруг Дэн посмотрел на нее в упор с непривычным выражением – прежде она не видела ничего подобного на его изменчивом лице.

– У тебя рука соскользнула, медальон упал. Я хотела положить на место, – оправдывалась миссис Джо, как нашкодившее дитя.

– Вы видели снимок?

– Да.

– Поняли теперь, какой я дурак?

– Да, Дэн, я так расстроилась…

– Не волнуйтесь за меня, – перебил он. – Переживу; я даже рад, что увидели, хотя и не собирался вам рассказывать. Конечно, тут и говорить не о чем, ничего из моей дикой причуды не выйдет. Я и не помышлял. Господи! Она для меня лишь мечта, средоточие всего, что есть в мире доброго и хорошего!

Тихая покорность во взгляде и в голосе Дэна тронула миссис Джо сильнее любой пылкой речи, и она лишь сказала сочувственно:

– Это очень тяжело, милый, но ничего не попишешь. Тебе хватит и стойкости, и ума оставить этот секрет между нами.

– Да, клянусь! Ни словом, ни взглядом себя не выдам. Никто и не догадывается, а если никому от этого беды нет, разве это плохо, что я лелею свою тайну и утешаюсь наивной мечтой, которая помогла мне сохранить рассудок в том проклятом месте?..

Лицо Дэна оживилось, и он спрятал потертый медальон, точно его собирались отнять. Миссис Джо хотела сперва все выяснить, а уж после давать совет или утешение, а потому попросила тихо:

– Храни его, а мне расскажи все о своей «мечте». Коль я разгадала ненароком твой секрет, поведай, с чего все началось, а я постараюсь облегчить твою ношу.

– Вы будете смеяться, но ничего. Вы ведь всегда узнавали наши тайны и давали утешение. Сами знаете, я не большой любитель книг, но в том ужасном месте, где меня сам дьявол терзал, приходилось себя хоть чем-то занимать, иначе сошел бы с ума. Вот я и принялся за ваши книги. Первая мне была не по зубам, пока один добрый человек не помог разобраться, а вот эта здорово утешала. И настроение поднимает, и красивая, как стихи. Все рассказы интересные, но «Синтрам» – лучше всех. Глядите, как истрепались страницы! А потом я дочитал до этой истории, и все в ней очень интересно совпало с хорошим временем в моей жизни – ну, прошлым летом.

Дэн осекся, слова застыли у него на губах, а потом, тяжело вздохнув, продолжил – видно, трудно ему было делиться наивной романтической мечтой, которую он создал благодаря девушке, фотографии и детской сказке, но мечта эта помогала держаться во мраке темницы, что казалась ему страшнее ада Данте – покуда он не обрел вновь свою Беатриче.

– Я не мог уснуть, нужно было что-то придумать, вот я и воображал, будто я – Фолько, узнавал блеск волос Аслауг в бликах закатного солнца на стене, в фонарике стражника, в свете зари. Камера моя располагалась высоко. Я даже видел кусочек неба – иногда там блестела звездочка, словно дружеское лицо. Я очень дорожил этим кусочком синевы, а если набегало белое облако, мне казалось, что ничего красивее в мире нет. В общем, я тогда чуть ума не лишился, но эти мысли и мечты помогли мне сдюжить, поэтому я ими дорожу, и отпустить их никак не выходит. Сверкающие волосы, белое платье, глаза-звезды и та чудесная добрая сила, которая возвышает ее надо мной на недосягаемую высоту… Прошу, не отнимайте мечты! Должен ведь человек хоть что-то любить в этом мире – так пусть лучше дух, чем девицу, способную после такого меня полюбить!

Затаенное отчаяние в голосе Дэна ножом пронзило сердце миссис Джо, но она не могла обнадежить юношу, ибо надежды не было. Да, он был прав – скорее всего, эта неуместная привязанность исцелит и очистит его вернее, чем любая другая. Мало какая женщина согласится теперь выйти за Дэна, а если и согласится, то лишь из тех, кто, скорее, помешает в его извечной жизненной борьбе, поэтому лучше ему сойти в могилу в одиночестве, чем уподобиться своему отцу, каким его представляла миссис Джо по рассказам, – стать безнравственным сердцеедом, поломавшим много судеб.

– Правильно, Дэн, сохрани эту невинную мечту, если она помогает и приносит утешение, а потом тебе выпадет подлинное, осязаемое счастье. Хотела бы я тебя обнадежить, но мы оба знаем правду: отец бережет это милое дитя как зеницу ока, а мать души в ней не чает; в их глазах даже превосходнейший из мужчин не достоин их бесценной доченьки. Так пусть она останется для тебя недосягаемой звездой, пусть направляет и укрепляет веру в небесную благодать.

Миссис Джо осеклась – тяжело ей было разрушать надежду, что слабо блеснула в глазах Дэна, а при мысли о трудной судьбе и одиноком будущем своего мальчика она не могла дальше читать нравоучения. И поступила правильно, ибо молчаливое сочувствие лучше притупляло боль потери; вскоре Дэн заговорил вновь, и в голосе его звучало мужество перед неизбежным – он честно старался довольствоваться лишь бледной тенью того, что для другого на его месте было вполне достижимо.

Долго они говорили по душам в сумерках, и вторая тайна связала их даже крепче первой, ибо не скрывала в себе позора и греха – только затаенную боль и терпение, способные сделать героем или святым куда худшего человека, чем наш бедный Дэн. Когда они наконец встали, услышав звон колокольчика, великолепие заката уже померкло, и в зимнем небе над заснеженной землей мягко сияла одна-единственная звезда – большая и чистая. Миссис Джо залюбовалась ею перед тем, как задернуть шторы, и бодро произнесла:

– Погляди, как прекрасна вечерняя звезда, ведь ты ее так любишь! – Дэн подошел к ней, высокий и бледный, точно призрак прежнего себя, и она добавила ласково: – Помни, дорогой: пусть даже милая барышня тебе недоступна, старая подруга все так же с тобой – и любит, верит, молится за тебя.

Теперь обошлось без разочарований, и, хотя миссис Джо никогда не просила награды за свои тревоги и хлопоты, она ее получила: Дэн сильной рукой обнял матушку Баэр за талию, и по искреннему чувству в его голосе она поняла: труды ее не пропали даром, и «смутьяна» удалось-таки сберечь от гибели.

– Я этого никогда не забуду, ибо верная подруга спасла мою душу – теперь можно без страха поднять глаза к небу и попросить: «Благослови ее, Господи!»

Глава двадцать вторая. Решительно последнее выступление[68]

«Честное слово, я живу как на пороховой бочке – не знаешь наверняка, когда взлетишь на воздух», – мысленно проворчала миссис Джо по дороге в Парнас – хотела ненавязчиво намекнуть сестре, что прелестнейшей сиделке стоит, пожалуй, вернуться к своим мраморным богам, пока не нанесла нашему храброму герою еще одну рану. Секрета она не выдала, было достаточно и намека – миссис Эми, ревностно оберегающая свою жемчужинку, тотчас придумала простой и ловкий способ избежать опасности. Мистер Лори как раз собирался в Вашингтон уладить дела Дэна и с удовольствием согласился взять с собой семейство, когда ему осторожно предложили. Заговор сестер удался, и миссис Джо направилась домой, терзаясь своим предательством. Она ожидала взрыва, но Дэн воспринял новость спокойно – очевидно, не лелеял напрасных надежд, а миссис Эми и вовсе считала, что романтически настроенная сестрица преувеличивает. Если бы она видела лицо Дэна при прощании с Бесс, зоркий материнский глаз уловил бы куда больше, чем невинные глаза барышни. Миссис Джо боялась, как бы Дэн не выдал себя, но тот обучился выдержке в суровой школе жизни и смело прошел испытание без единого огреха – кроме только мгновения, когда сжал обе руки Бесс и сказал с чувством:

– Прощай, Принцесса! Если больше не свидимся, вспоминай иногда старину Дэна.

Она подняла на него лицо, исполненное искренней нежности и грусти перед расставанием; перед Дэном вдруг отчетливо встало все, что он с этой минуты терял, и он не удержался – обхватил «милую золотистую головку» руками и поцеловал со сдавленным «Прощай», а после поспешил в спальню – она казалась ему тюремной камерой, только не проглядывала больше в окне утешительная синева неба.

Внезапная ласка и стремительный уход Дэна изумили Бесс; ее девичье чутье уловило в поцелуе какое-то новое чувство, и она, покраснев, проводила друга с непривычной тревогой во взгляде. Миссис Джо, заметив это, поспешила ответить на вполне понятный вопрос племянницы еще до того, как та его задаст:

– Не держи обиды, Бесс. Он перенес большую беду, и теперь расставание со старыми друзьями ему дается тяжело – понимаешь, он ведь может и не вернуться из диких краев.

– Вы о падении и опасности смерти? – спросила наивная Бесс.

– Нет, дорогая, о кое-чем похуже. Но я могу тебе сказать лишь одно: испытание он прошел с честью, поэтому можешь им гордиться, как я.

– Он потерял близкого человека. Бедный Дэн! Надо быть к нему добрее.

Бесс больше расспрашивать не стала и, судя по всему, вполне удовлетворилась разгадкой этой тайны, которая была близка к истине, поэтому миссис Джо только кивнула в подтверждение: пусть девочка считает, будто серьезная перемена в Дэне вызвана утратой и скорбью и поэтому он столь неохотно вспоминает предыдущий год.

Зато Тед столь легко не сдавался: непривычная уклончивость Дэна доводила его до отчаяния. Мать велела ему не приставать к Дэну с расспросами, пока тот не поправится, но из-за возможного отъезда друга мальчик вознамерился получить от него полный отчет о приключениях, причем во всех подробностях – весьма увлекательных, если судить по словам Дэна в бреду. И вот в подходящий день, когда горизонт, так сказать, был чист, мастер Тед вызвался развлечь больного и начал с такого вопроса:

– Слушай, старина, если не хочешь читать, давай поговорим – расскажи мне все о Канзасе, фермах, обо всем остальном. Про Монтану я знаю, а вот до того? Неужто забыл? Давай начистоту, – начал он решительно, сразу вырвав Дэна из угрюмой задумчивости.

– Не забыл, но это никому не интересно. Никаких ферм я не видел, не захотел, – протянул Дэн осторожно.

– Почему?

– Были другие заботы.

– Какие?

– Щетки делал, например.

– Шутишь?

– Нет, правда.

– А зачем?

– Чтобы держаться от беды подальше – точнее, от всего подальше.

– Да уж, из всех твоих чудачеств это самое чудаковатое! – воскликнул Тед, разочарованный открытием. Но сдаваться все равно не собирался, поэтому попробовал еще раз:

– От какой беды, Дэн?

– Неважно. Разговор не для мальчишки.

– Но я хочу знать – мы же друзья, я за тебя волнуюсь. Всегда так было. Ну же, не томи! Я люблю разные передряги. Если хочешь, буду нем как рыба.

– Да ну? – Дэн задумчиво поглядел на мальчишечье лицо, представляя, как оно переменилось бы от правды.

– На кулачках поклянусь, если хочешь! Наверняка ты отменно повеселился, вот я и хочу послушать!

– Любопытный, как девица! Даже хуже – Джози и… и Бесс никогда ни словечка не спросят.

– Они не любят слушать о драках и всякое такое – им подавай о рудниках, героизме… Нет, я с ними согласен, очень тобой горжусь, но ведь по глазам вижу – что-то у тебя приключилось еще до этого. Не успокоюсь, пока не узнаю, кто такие Блэр и Мейсон, кого ударили, кто убежал и все остальное.

– Что?! – вскричал Дэн так, что Тед подскочил.

– Ты о них все время бормотал во сне; дядя Тедди призадумался, и я тоже. Но если не помнишь или не хочешь вспоминать – это ничего, переживу.

– А что еще я говорил? Надо же, какую чепуху человек мелет, когда не в себе!

– Больше ничего не слышал, но все равно интересно стало. Я просто так сказал – думал, поможет тебе вспомнить, – вежливо объяснил Тедди, ибо Дэн сурово нахмурился.

От этого ответа лицо его просветлело; мальчик ерзал на стуле от нетерпения, и Дэн решил развлечь его полуправдой и недомолвками – и друг угомонится, и сам он получит долгожданный покой.

– Дай-ка вспомнить… С Блэром я познакомился в поезде, а с Мейсоном, беднягой, в… ну, скажем, одной больнице. Блэр убежал к своим братьям, а об ударе и о Мейсоне я говорил, потому что он в той больнице умер. Доволен теперь?

– Ничуточки. Почему Блэр убежал? И кто ударил второго? Ведь наверняка же была драка, так?

– Так!

– Кажется, я понял, в чем там дело.

– Ни черта ты не понял! Ну давай, рассказывай. Хоть посмеюсь, – изобразил беспечность Дэн.

Обрадованный Тед тотчас выложил свои ребяческие догадки о загадочном происшествии, которое так дразнило его любопытство.

– Если угадаю, можешь не говорить – ты, наверное, поклялся никому не рассказывать. Я по лицу пойму и буду держать язык за зубами. Поглядим, прав я или нет. В тех краях люди лихие, и ты с ними ввязался в какое-то дело. Нет, не грабил почту и не вступал в ку-клукс-клан[69], ничего такого – ты защищал переселенцев, повесил негодяя, а то и нескольких или даже перестрелял – ну, в целях самообороны. Ага! Вижу, угадал. Молчи-молчи, я по глаза понял, да ты еще кулак сжал. – Тед запрыгал от радости.

– Давай-давай, умник ты наш, не сбивайся со следа! – В некоторых словах друга Дэн находил странное утешение и жаждал их подтвердить, но не решался. В преступлении он еще мог признаться, а в наказании – нет, слишком оно было унизительным.

– Так и знал, что все из тебя вытяну, меня не обманешь!

Тед до того возгордился, что Дэн не удержался от смешка.

– Приятно, наверное, сбросить груз с плеч? Ну же, выкладывай – или ты поклялся молчать?

– Поклялся.

– А, ну тогда не надо. – Лицо Теда вытянулось, но он тотчас стал прежним и с видом знатока произнес: – Ничего, я понимаю: честь обязывает, молчание до гроба и все прочее. Рад, что ты вступился за своего больничного приятеля. Скольких убил?

– Только одного.

– Негодяя, конечно?

– Отъявленного мерзавца.

– Ну так не хмурься, я же не против. Я бы и сам не прочь подстрелить пару-тройку кровожадных подлецов. Наверное, потом пришлось уйти в подполье?

– Вот уж верно.

– А затем выбрался живой и невредимый, поехал на свои рудники и там успел погеройствовать. Вот это я понимаю, увлекательная жизнь! Рад, что все теперь знаю, но болтать не собираюсь.

– Уж будь добр. Слушай, Тед… Ты бы терзался, если бы убил человека – плохого, конечно?

Мальчик уже открыл рот, собравшись ответить: «Вот еще!» – однако нечто в лице Дэна его остановило.

– Ну, если на войне или в целях самозащиты, тогда нет, а если бы просто так, со злобы, – это другое дело. Меня бы и призрак его мучил, и совесть грызла, как Арама[70]. Не сердишься на мои слова, нет? Ты ведь честно дрался?

– Честно-то честно, и все-таки лучше бы без этого обошлось. Женщины по-другому на такое смотрят, сразу пугаются. От этого тяжелее, но что уж теперь.

– А ты им не рассказывай, тогда и волноваться не будут, – посоветовал Тед с видом знатока противоположного пола.

– И не собирался. Ты, главное, молчи о своих догадках, а то в них много чепухи. Читай дальше, если хочешь.

На том разговор кончился; Тед, удовлетворив любопытство, ходил важный, как мудрая сова.

Следующие недели прошли мирно, однако Дэн места себе не находил в беспокойном ожидании, а когда наконец узнал, что все документы готовы, рвался в дорогу – изгладить из памяти безответную любовь и жить для других, если уж нельзя для себя.

И вот ветреным мартовским утром наш Синтрам покинул дом, забрав с собой лошадь и собаку, – вновь уехал на борьбу с врагами, которые уже его одолели бы, если бы не помощь Господа и человеческое сострадание.

– Эх! Вся жизнь теперь – сплошные расставания, и каждое тяжелее предыдущего, – вздохнула миссис Джо неделю спустя, сидя в просторной гостиной Парнаса, куда вместе с семейством пришла встречать путешественников.

– Но ведь и воссоединения тоже, дорогая, – вот мы приехали, да и Нат скоро вернется. Ищи во всем хорошее, как говаривала мамочка, и не тревожься, – посоветовала миссис Эми, радуясь, что снова дома и никакие волки не кружат около ее милой овечки.

– Нынче столько забот, как тут не ворчать? Все гадаю, что подумал Дэн, когда в последний раз с вами виделся… Конечно, решение мудрое, но он даже не поглядел на родные лица перед отъездом в глушь, – сетовала миссис Джо.

– Оно и к лучшему. Мы оставили записки, все необходимое и ускользнули до его прихода. Бесс вроде бы полегчало, да и мне тоже.

Тревожная складка на белоснежном лбу миссис Эми разгладилась: она улыбнулась дочери, весело смеющейся среди кузин.

Миссис Джо покачала головой: трудно было найти тут хорошее, но поворчать она не успела – в комнату вошел весьма довольный мистер Лори.

– У нас тут новая живая картина. Загляните-ка в музыкальный зал, дорогие мои. Я назвал ее «Всего лишь скрипач», как книгу Андерсена. А вы бы как назвали?

Он распахнул широкие двери, и за ними друзья увидели счастливого молодого человека со скрипкой в руках. Название картины не вызывало сомнений, и все бросились герою навстречу с криками «Нат! Нат!». Однако Дейзи успела первой и по пути растеряла привычную сдержанность – прижалась к нему, рыдая от потрясения и радости, точно вынести их молча у нее не было сил. Это объятие поставило долгожданную точку: миссис Мэг хоть и отстранила дочь, вскоре сама заняла ее место; Деми тем временем с братской теплотой пожал Нату руку, а Джози плясала вокруг него, точно все три ведьмы из «Макбета» в одном лице, и запела трагическим тоном:

– Был Соловьем, второю скрипкой, а нынче – первой станешь ты! Славься, славься!

Раздался смех, и настроение у всех стало веселым и непринужденным. Посыпались привычные вопросы и ответы, мальчики восхищались белокурой бородой и заграничной одеждой Ната, девочки – внешностью, ибо он окреп на хорошей английской говядине с пивом и посвежел от морских ветров, что и домчали его домой; ну а старшие радовались достижениям. Разумеется, всем очень хотелось послушать игру музыканта, и, когда языки утомились от разговоров, Нат с радостью показал мастерство, удивив даже самых взыскательных слушателей своими музыкальными успехами – еще больше, чем воодушевлением и самообладанием, которые превратили робкого юношу в нового человека. А когда скрипка – пожалуй, наиболее душевный инструмент из всех – закончила свои чудесные песни без слов, Нат оглядел лица старых друзей с «самым расчувствительным» выражением, как говорил мистер Баэр.

– Теперь позвольте исполнить одну песню – вы все ее вспомните, хоть и не любите так, как я.

Встав в позу, которую обессмертил Уле Булль, Нат заиграл уличную песенку – ею он развлекал жителей Пламфилда в своей первый вечер. Все ее вспомнили и подхватили жалостливый припев, прекрасно выражающий их собственные чувства:

Сердце полнится тоскою,

Здесь я всем чужой.

Эх, увижусь ли с тобою,

Дом родимый мой?

– Ну вот, теперь мне легче, – объявила миссис Джо позже, когда они спускались по холму. – Кое с какими мальчиками я прогадала, но из этого еще выйдет толк, и терпеливая Дейзи обретет свое счастье. Нат – плод твоих трудов, Фриц, поэтому от всей души поздравляю.

– В наших силах лишь посеять зерно и надеяться, что упало оно на благодатную почву. Да, посеял я, зато ты следила, как бы его не склевали птицы, а братец Лори обильно поливал. Так разделим урожай и порадуемся даже самым малым плодам, любовь моя!

– Я поначалу считала, что зернышко Дэна упало на каменистую почву, а сейчас не удивлюсь, если он всех превзойдет в подлинных успехах жизни, ибо раскаявшийся грешник сто́ит сотни святых, – ответила миссис Джо, все еще преданная своей паршивой овечке, пусть перед ней и трусило радостно целое стадо безупречно-белых.

Признаться, усталого летописца одолевает соблазн закончить нынешнюю историю невиданным землетрясением, которое отправит Пламфилд и все его окрестности прямиком в недра земли, чтобы никакой юный археолог Шлиман даже следов не нашел. Однако столь мелодраматическая концовка может неприятно потрясти чувствительных читателей, посему воздержусь и на привычный вопрос «Чем же у них все кончилось?» отвечу кратко: все браки оказались удачными. Мальчики процветали, каждый на своем поприще, девочки тоже, а Бесс и Джози даже добились больших успехов в творчестве и в свое время нашли достойных спутников. Нэн так и осталась деловитой, бойкой, независимой холостячкой и всю жизнь посвятила страждущим сестрам и их детям – благородное женское призвание, и Нэн следовала ему с радостью. Дэн так и не женился, зато вел отважную и плодотворную жизнь среди близкого по духу племени, пока не погиб от пули, защищая его, – и теперь спит вечным сном в лесной глуши, столь близкой его сердцу; на груди героя – прядь золотых волос, на лице – улыбка, и она говорит: рыцарь королевы Аслауг завершил сражение и наконец обрел покой. Пышка стал членом городского совета и умер от апоплексического удара после торжественного обеда. Долли занимал видное место в обществе, пока не потерял все деньги и не нашел себе подходящую работу в модной швейной мастерской. Деми стал-таки партнером в издательстве и увидел свое имя на вывеске, Роб преподавал в колледже Лоренса, Тедди же затмил всех: стал весьма красноречивым и достославным проповедником – к величайшей радости изумленной матери. Теперь, когда все довольны – свадеб случилось много, смертей мало, а благополучия нашим героям даровано столько, сколько вообще допускает миропорядок, – пусть умолкнет музыка, погаснут огни, и над семейством Марч навсегда опустится занавес.

Примечания

1

Парнас – в греческой мифологии гора, на которой обитали музы и Аполлон, бог солнца и искусств. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

Из поэмы «Путешествие пилигрима в Небесную страну» (1678) английского писателя и проповедника Джона Беньяна (1628–1688), которая излагает историю тяжкого пути Христианина, героя поэмы, к Небесному Граду, куда он отправляется, убедившись, что Город Разрушения, в котором он жил до сих пор, обречен на погибель. Упоминаемая Топь Уныния – место, куда попадает на своем пути Христианин.

3

Томми Трэддлс – персонаж романа «Дэвид Копперфилд» Ч. Диккенса, молодой человек, долго и терпеливо ожидавший возможности жениться на своей возлюбленной Софи Крулер.

4

Клод Мельнот – персонаж пьесы «Лионская красавица, или Любовь и гордость» (1838) английского писателя Эдварда Бульвер-Литтона (1803–1873).

5

Цитата в переводе Л. Д. Большинцовой.

6

Уле Булль (1810–1880) – известный норвежский скрипач и композитор.

7

Согласно легенде, семеро юношей из города Эфеса пострадали за христианскую веру – когда император приказал им принести жертву языческим богам, отроки отказались, за что их заточили в пещере. Бог наслал на них сон, который длился почти два века. Когда они проснулись, всюду уже была христианская вера, и им ничего не грозило.

8

Фраза из комедии «Соперники» поэта и драматурга Ричарда Бринсли Шеридана (1751–1816). Ее героиня, миссис Малапроп, на самом деле хотела сказать «применяя морские эпитеты», но перепутала созвучные слова. Такое явление в литературе в честь нее назвали «малапропизм».

9

«Проклятие волшебницы» – пьеса, которую Джо сочинила в «Маленьких женщинах».

10

«Одержимая невеста, или Страшная тайна Холлоу-Эш-Холла» – роман писательницы Маргарет Блаунт.

11

Маргарет Уоффингтон – известная ирландская актриса XVIII в.

12

Даниил – библейский пророк, известный своей мудростью.

13

Цитата из Песни песней Соломона.

14

Барышню (нем.).

15

Отечеству (нем.).

16

Господа (нем.).

17

Тоска по дому (нем.).

18

Пеликан – символ родительской любви. Легенда гласит, что ради своих детей птица готова пожертвовать собственным сердцем.

19

Цитата из стихотворения «Мадригал», включенного в сборник «Влюбленный пилигрим». Предполагается, что стихотворение написано Шекспиром.

20

Цитата из стихотворения «Эвтаназия» Ричарда Крэшо (1613–1649).

21

Аталанта – героиня древнегреческих мифов, известная искусной охотой и быстрым бегом.

22

Улисс Грант (1822–1885) – американский политический и военный деятель, 18-й президент США, командующий армией Союза в годы Гражданской войны в США. – Примеч. ред.

23

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф, эссеист и поэт эпохи Просвещения. – Примеч. ред.

24

Речь идет о писателе Ральфе Уолдо Эмерсоне (1803–1882) и поэте Джоне Гринлифе Уиттьере (1807–1892).

25

Дорогая мамочка (нем.).

26

Потир – сосуд, применяемый в христианском богослужении при освящении вина и принятии причастия.

27

Оливер Уэнделл Холмс (1809–1894) – американский писатель, врач. Генри Уодсворт Лонгфелло (1807–1882) – американский поэт, переводчик. – Примеч. ред.

28

Каролина Нортон (1808–1877) – английская писательница, общественный деятель, феминистка. – Примеч. ред.

29

Гарриет Элизабет Бичер-Стоу (1811–1896) – американская писательница, автор известного романа «Хижина дяди Тома».

30

Скво – женщина в индейском племени, вообще индианка. – Примеч. ред.

31

«Последние дни Помпеи» – роман английского писателя Эдварда Бульвер-Литтона (1803–1873). Арбак – египетский жрец богини Исиды, главный злодей в романе.

32

Сан-Франциско.

33

«Метамора, или Последний из вампаноагов» – пьеса американского актера и драматурга Джона Огастеса Стоуна (1801–1834). – Примеч. ред.

34

Цитата из пьесы «Макбет» Уильяма Шекспира в переводе Б. Пастернака.

35

Искаженная цитата из «Дэвида Копперфильда» Чарльза Диккенса.

36

Пери – в иранской мифологии существа в виде прекрасных девушек, своеобразный аналог европейских фей.

37

Кингстон – задвижка или клапан, перекрывающий доступ в корабельную (судовую) систему, сообщающуюся с забортной водой. – Примеч. ред.

38

Отсылка к фарсу Дж. М. Мортона (1811–1891) «Бедный Пилликодди».

39

«Синтрам и его спутники» – новелла немецкого писателя-романтика Фридриха Генриха Карла де ля Мотта Фуке (1777–1843).

40

Гидрофобией в прошлом называли бешенство. На самом деле гидрофобия – это боязнь воды, как раз свойственная этой болезни.

41

Отец мой (нем.).

42

О небо! (нем.)

43

Аполлион – демон зла, персонаж «Путешествия пилигрима» Дж. Беньяна.

44

Сын мой (нем.).

45

Сара Сиддонс (1755–1831) – одна из самых известных трагикомедийных актрис XVIII века. – Примеч. ред.

46

Героини пьес У. Шекспира «Отелло» и «Зимняя сказка». – Примеч. ред.

47

Героиня пьесы У. Шекспира «Венецианский купец». – Примеч. ред.

48

Шекспир У. Сон в летнюю ночь / пер. Т. Щепкиной-Куперник.

49

Отсылка к роману Ч. Диккенса «Лавка древностей».

50

Джонка – китайское парусное судно.

51

Капеллан – священник, совмещающий свой сан с иным видом деятельности (например, со службой в армии или с работой в полиции). – Примеч. ред.

52

Юноше (нем.).

53

Вертер и Лотта – главные действующие лица романа великого немецкого писателя Иоганна Вольфганга Гете (1749–1832) «Страдания молодого Вертера».

54

Славного герра профессора Баэра (нем.).

55

Войдите (нем.).

56

Торта (нем.).

57

Шарлотта Мэри Янг (1823–1901) – американская писательница.

58

Речь идет о знаменитых английских драматургах – Фрэнсисе Бомонте (1584–1616) и Джоне Флетчере (1579–1625).

59

Мэдж Уайлдфайр – безумная нищая, персонаж романа В. Скотта «Эдинбургская темница».

60

Пол Ривер (1734–1818) – американский ремесленник, ювелир, гравер, герой Американской революции. В ночь с 18 на 19 апреля 1775 года он проскакал по позициям повстанцев, предупреждая о приближении англичан, что в последующем прозвали «Скачкой Пола Ревира». – Примеч. ред.

61

Джон Рёскин (1819–1900) – английский писатель и искусствовед; Филипп Гилберт Хамертон (1834–1894) – английский художник и критик; Анна Браунелл Джеймсон (1794–1860) – писательница, первая женщина-искусствовед. – Примеч. ред.

62

Джордж Элиот – псевдоним английской писательницы Мэри-Энн Эванс (1819–1880). – Примеч. ред.

63

Гарриет Мартино (1802–1876) – писательница и экономист; писала рассказы, где в популярной форме излагала основы экономики. Элизабет Браунинг (1806–1861) – английская поэтесса Викторианской эпохи. – Примеч. ред.

64

Иоганн Генрих Песталоцци (1746–1827) – швейцарский педагог, один из основоположников дидактики начального обучения; Фридрих Вильгельм Август Фребель (1782–1852) – немецкий педагог, основоположник системы дошкольного образования. – Примеч. ред.

65

Шекспир У. Отелло / пер. Б. Пастернака.

66

Домохозяйку (нем.).

67

Уна и лев – персонажи поэмы «Королева фей» Эдмунда Спенсера (1552–1599), где юная невинная Уна своей красотой усмиряет льва и тот становится ее защитником. – Примеч. ред.

68

Вероятно, название отсылает к фразе из «Жизни и приключений Николаса Никльби» Ч. Диккенса.

69

Ку-клукс-клан – тайная организация, созданная на юге США в 1860-х годах для борьбы с движением афроамериканцев за свои гражданские права. – Примеч. ред.

70

Отсылка к роману «Юджин Арам» Э. Бульвер-Литтона.

Content

Луиза Олкотт
Маленькие мужчины выросли

Глава первая. Десять лет спустя

Глава вторая. Парнас

Глава третья. Недавняя передряга Джо

Глава четвертая. Дэн

Глава пятая. Каникулы

Глава шестая. Слова на прощание

Глава седьмая. Лев и агнец

Глава восьмая. Джози в роли русалки

Глава девятая. Терпение лопнуло

Глава десятая. Деми определился

Глава одиннадцатая. День благодарения Эмиля

Глава двенадцатая. Рождество Дэна

Глава тринадцатая. Новый год Ната

Глава четырнадцатая. Спектакли в Пламфилде

Глава пятнадцатая. Ожидание

Глава шестнадцатая. На теннисном корте

Глава семнадцатая. Барышни Пламфилда

Глава восемнадцатая. Выпускной

Глава девятнадцатая. Белые розы

Глава двадцатая. Жизнь за жизнь

Глава двадцать первая. Рыцарь королевы Аслауг

Глава двадцать вторая. Решительно последнее выступление

Примечания