Олег Яковлев

Во дни усобиц

© Яковлев О.И., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Вступление

На исходе лета 1078 года от Рождества Христова, в августе, когда вызревали на полях тучные хлеба, а на степных просторах серебрились под порывами горячего ветра волны седого ковыля, хлынули на Русское Поднепровье, словно бурлящий бешеный поток, свирепые и безжалостные половецкие орды. Пылали дома, чёрный дым стлался над землёю, зарево пожаров кольцами окутывало пограничные городки и заставы.

Черниговский князь Всеволод, сын Ярослава, выступил было против степняков во главе малой, наспех собранной дружины, но был разбит в короткой яростной схватке на реке Оржице и ушёл с остатками своего воинства в Киев просить подкрепления и защиты у старшего брата – великого князя Изяслава.

Половцы[1], наведённые на Русь князем-крамольником Олегом, безнаказанно жгли, убивали, грабили, захватывали и уводили в плен сотни людей – мирных землепашцев, ремественников, торговцев. По пыльным степным шляхам потянулись длинные вереницы полоняников, израненных и избитых. Горестный стон стоял над Русью, не было людям спасения от лютой беды. Погибали, навсегда истаивали, исчезали посреди бескрайних ковыльных просторов целые семьи, стирались с лица земли деревни и сёла, одно хищное вороньё кружило там, где вчера ещё кипела жизнь. Огонь пожирал созревшие хлеба, диким смерчем носилась по полям половецкая конница, вытаптывая посевы; всюду царили разрушения, смерть, несчастья.

С горечью писал об этих днях летописец: «Города опустели, в сёлах пылают церкви, домы, житницы и гумны… Не видим на лугах своих ни стад, ни коней; нивы заросли травой, и лишь дикие звери обитают там, где прежде жили христиане!»

Глава 1. В половецком плену

С громким скрежетом катились по степи вереницы телег с высокими войлочными юртами и разноцветными шёлковыми шатрами. Надрывно, будто стаи перепуганных северных лебедей-кликунов, скрипели несмазанные колёса, грубо сколоченные из досок, без спиц, с деревянными осями. Половецкие воины в лисьих шапках и аварских шеломах[2], в калантырях[3] и кольчужных юшманах[4], кто верхом, кто на телегах, изредка подгоняя нагайками низкорослых мохноногих лошадок, держали путь через покрытое сухим ковылём поле. Между двумя рядами телег понуро брели, шатаясь от усталости, измождённые худые полоняники. В убогих рубищах, рваных лохмотьях, босые, шли они, раня ноги об острые камни и колючки. Нещадно палило жаркое степное солнце, по впалым почерневшим щекам градом катился пот. Стоило кому-нибудь остановиться, отстать, как налетали на него, галдя и выкрикивая ругательства, стражи с плетьми, яростно хлестали, гнали вперёд, а тех, кто не мог уже идти и падал наземь, безжалостно, до смерти избивали. За караваном, почти не таясь, бежали, выбираясь из оврагов, голодные степные волки, летели жирные откормленные хищные птицы – чуяли они запах крови и предвкушали лёгкую добычу.

Полоняники брели молча, безнадёжно покорившись судьбе. Много дней уже гонят их по степи, жжёт их беспощадное солнце, полосуют их спины плети стражей.

Вечерами степняки останавливались на привалы на берегах сильно обмелевших рек, пленных кормили, давали даже иной раз варёную конину – половцы рассчитывали выгодно продать их на невольничьих рынках Каффы[5] и Судака.

На ночь их связывали друг с другом в длинные цепи арканами и верёвками, чтобы не могли убежать, а для охраны лагеря наряжали конные сторожи. С копьями в руках и тулами[6] за плечами, при тусклом свете далёких звёзд объезжали окрестности стана суровые всадники, отбрасывая тёмные тени на освещённые кострами склоны курганов.

…Впереди отряда на быстрых аргамаках[7] рысили два знатных половца в длинных суконных кафтанах. Старший, невысокий козлобородый старик, щурил плохо видевшие гноящиеся глаза. От тела его исходил смрад, время от времени он просовывал руку за пазуху и чесался – почти все степняки страдали чесоткой.

Его спутник, ещё молодой, тонкостанный воин с орлиным лицом, изрезанным глубокими рубцами от сабельных ударов, держался спокойно и гордо, внимательно, но вместе с тем с заметным пренебрежением слушая слова старика.

– Хороший полон, большой полон, солтан[8] Арсланапа! – говорил на ломаном русском языке старший. – В Кырым пойдём, продавать будем. Шёлк будет, парча, золото!

Молодой чуть заметно кивнул.

– Ты великий батыр, смелый воин, Арсланапа! Будет осень, снова пойдём в Рус. Каназ Ольг обещал добыча… Большой добыча, – продолжал старик.

– Э, Сакзя! – усмехнулся, неприятно скривив перерезанную шрамом губу, Арсланапа. – Сегодня каназ Ольг – враг каназа Всеволода, завтра – друг. Не верь его словам и клятвам. Лучше заботься о том, что имеешь, о полоне. Видишь того уруса? – Арсланапа обернулся и указал нагайкой на широкоплечего рослого пленника в порванной на плече белой рубахе и с окровавленной повязкой на голове.

– Это хороший ратник, воин каназа Всеволода. Не знаю, как с ним быть: отпустить за выкуп или продать купцу в Каффе.

– Купец, продай купец, Арсланапа! Избавься от него. Отпустишь, он придёт, возьмёт снова меч, пойдёт убивать! Меня убивать, тебя убивать, всех кипчаков[9] убивать!

– Что слышу я?! Ты боишься?! – брезгливо поморщился Арсланапа. – Ты всегда был трус, Сакзя! Чем напугал тебя этот урус?! Хочешь, я отрублю ему голову?! У меня острая сабля! – Он потянулся к отливающей бирюзой рукоятке сабли в дорогих, обшитых сафьяном ножнах.

– Нет, нет, солтан! – отчаянно замахал руками старик. – Сакзя не боится! Сакзя другое говорит! Продай, продай купец Каффа! Шёлк подаришь любимая жена! Выкуп – нет! Выкуп – не нада! Продать нада!

– Боишься, Сакзя! Твой улус ближе всех к землям урусов. А урус – не простой воин. Вернётся – станет мстить за свой позор. Его отец – боярин? Говори!

– Не знай. Моя не знай. Моя думай – так.

Они замолчали. Арсланапа подхлестнул коня, отъехал в сторону и криком поторопил своих людей.

Вечерело. Справа ярким багрянцем разливалась заря, словно кровью окрашивая воду в узенькой речонке, поросшей по берегам густым камышом и осокой.

Днём стояла невыносимая жара, а теперь подул с реки холодный ветер, и пленников, кутавшихся в убогие лохмотья, мучил озноб.

Караван остановился. Их согнали в кучу возле крытых бычьими шкурами телег, велели сесть на землю, приставили охранников с копьями. Задымили кизячные костры, в больших казанах готовился плов, ноздри щекотал аромат жареного мяса. Молодой пленник с кровавой повязкой на лбу устало прилёг на траву, устремив взор на темнеющее небо. Невидимая в сумерках слеза медленно покатилась по его щеке.

Глупо, нелепо получилось всё. Лучше б сложить голову в жаркой сече там, на Оржице. Одно за другим вспыхивали в памяти события, недавние и давно прошедшие. Вот родное село, свежее летнее утро, крики, отец с разрубленным черепом в луже крови; он, маленький, в белой посконной рубахе, босой, бежит от страшного половца. Вот падает сзади пылающая церковенка, он спотыкается, снова бежит, а в ушах всё звенят, как эхо, отцовы слова: «Талец, беги!»

Вот он в Чернигове, вот лицо дяди Яровита, его добродушная улыбка. Вот дядя едет посадником[10] в далёкий Новгород, даёт ему наказы, наставляет; вот иконописное лицо прекрасной Миланы – увы, навсегда потерянной для него, Тальца. Душу охватывает жгучая обида, боль, он тяжело вздыхает, удивляясь сам себе: даже сейчас, посреди степи, в плену, думает он о неразделённой своей любви, о красной деве, отдавшей сердце другому.

– На, урус, поешь. Завтра дорога, долгий дорога. – Солтанский слуга в войлочном халате отвлёк Тальца от дум и протянул ему кусок жареного мяса.

Только сейчас Талец почувствовал голод. Он жадно жевал жёсткую конину, пахнущую дымом костра. Рядом прохаживался страж с длинным копьём, пламя бросало отблески на его бесстрастное жёлтое лицо.

Талец поел и снова лёг. Снова покатились, как волны ковыля по степи, воспоминания. Вот он в княжеской дружине рубится под Сновском, рядом – старший друг и побратим Хомуня, княжеский сакмагон[11]. Как славно порубали они тогда половецкую орду!

Но вот опять налетели на Русь хищные коршуны, навёл их обретавшийся в приморской Тмутаракани князь Олег, снова кипит яростная сеча, сверкают под золотыми лучами солнца сабли, гремят трубы, ржут кони, развеваются на ветру хоругви и бунчуки[12]. Хомуня падает под копыта, зарубленный страшным Арсланапой, покрывают берег Оржицы трупы, где-то громовым басом отдаёт приказания злочестивый Олег. Потом всё исчезло, померкло, подёрнулось пеленой тумана, только жёлтая степная трава мелькнула совсем близко перед глазами.

После была тьма, а за ней – и невыносимый скрип телег, и щёлканье плетей, и горькое осознание тягостности своего положения, и боль в раненой голове, острая, жгучая, и ненависть к степнякам, тоже жгучая, разливающаяся по телу, заставляющая с какой-то яростью идти под ударами нагаек в неведомую даль, стиснув от злости зубы.

«Выживу всем вам назло, поганые! Вырвусь из полона, поквитаюсь с тобою, Арсланапа!» – Эта мысль поддерживала его силы.

– Крепок урус! – говорили о нём половцы, уважительно качая головами.

…Утром грубый пинок прервал его глубокий сон.

– Встать! Всем встать! – Ходили по спинам невольников нагайки. Снова ждал их путь по степи под безжалостным солнцем.

Сколько дней они шли, Талец уже и не помнил – сбился со счёта. Вокруг была всё та же однообразная степь с высокими курганами, горячим, обжигающим лицо ветром, шарами перекати-поля, терпким запахом полыни и стаями галок и жаворонков в синем небе.

Наконец вдали показался морской берег. Половцы придержали коней, загалдели, несколько всадников вырвались вперёд.

– Меотийское болото[13], – тихо сказал один из пленников, седой монах в выгоревших на солнце лоскутьях рясы. – Там, – указал он рукой вправо, – Крым. Туда нас погонят.

Теперь половцы не спешили. Медленно, неторопливо вышагивали по степи их кони. По приказу Арсланапы часть возов с большой охраной повернула на восток к становищам – вослед им долго клубилась пыль, застилая глаза.

Через болотистый пролив пленников вывели на длинную песчаную косу, слева и справа от которой весело плескали морские волны.

Седой монах, шедший с Тальцем в одном ряду, рассказывал:

– Русичи прозвали се море Сурожским, греки же рекут: не море оно, но езеро. И воистину тако. Бо токмо проливом узким выходит оно к Чермному морю[14] – Понту по-гречески. Камышом поросли брега его, водится в них дичь разноличная. Греки зовут Сурожское море Меотийским болотом. Сказывают, жило тут в стародавние времена некое племя – меоты…

– Заткнись, старик! – мрачно перебил монаха другой полоняник. – Нашёл тож часец! Не до твоих учёных сказов ноне!

За косой снова потянулись степи. Над жухлой травой взмывали перепуганные дрофы, в стороне мелькали небольшие разъезды и становища. Шли, с частыми привалами, ещё два дня. На привалах половцы упивались кумысом, от них разило перегаром, многие качались в сёдлах, и только грозные окрики Арсланапы заставляли их подгонять коней и понукать оборванных пленников.

На исходе второго дня впереди блеснули скалы, окружённые густым кольцом садов и виноградниками. Прямо по скалам ползла вверх зубчатая корона каменных стен. У окоёма в закатных лучах золотилось море.

– Каффа! Каффа! – обрадованно загалдели степняки.

Они расставили близ садов походные вежи, согнали, как и раньше, пленников в одно место, долго и обстоятельно осматривали их, пересчитывали.

Тальцу содрали с головы повязку. Сам Арсланапа спешился и осмотрел его рану.

– Карош батыр! Могут батыр, храбр батыр! – говорил он, скаля в хищной улыбке жёлтые острые зубы.

Талец не выдержал и плюнул ему в лицо.

– Будь ты проклят, сыроядец!

Солтан затопал ногами, закричал что-то дико и яростно на своём языке, в бешенстве схватился за саблю и вырвал её из ножен.

– Убью! Убью! – орал он, вне себя от лютой злобы.

Старик Сакзя, в стёганом войлочном халате зеленоватого цвета, подбежав, ухватил его за руку.

– Оставь! Не нада! Продать нада! Купец нада!

– Он оскорбил меня! Я убью эту собаку!

– Ай-ай, нехорос урус! – качал головой Сакзя, укоризненно взирая на Тальца гноящимися, обезображенными трахомой глазами. – Зачем так? Плёхо так. Сегодня – я тебя полон бери, завтра – ты меня полон бери. Зачем сердиться?

– Степной пёс! – сквозь зубы процедил Талец. Арсланапа нехотя вложил саблю в ножны. Воистину, Сакзя прав. Не к чему убивать этого упрямого гордеца. Лучше продать его, как дорогой товар, заморскому купцу. Вон какие у уруса широкие плечи, мускулистые руки, он статен и силён. А хороший работник всегда и везде нужен.

Тальца скрутили крепкими ремнями и бросили на землю возле вежи. Дующий с моря свежий ветерок приятно ласкал его измождённое лицо и трепал нечёсаные тёмно-русые волосы. Им овладели горькая тоска и отчаяние, хотелось порвать проклятые ремни, освободиться и бежать. Но его охраняли два бдительных стража с острыми копьями. Да и куда убежишь: всюду на сотни вёрст – чужие люди, чужая земля, чужие законы.

Утром они вошли в город. Тучный фрязин[15] в коротком платье и разноцветных портах принял из рук Арсланапы и Сакзи пошлину – несколько бобровых и лисьих шкурок – и пропустил их за ворота. Талец впервые очутился в крымском городе и с любопытством смотрел на узкие кривые улочки, богатые дома, огороженные каменными стенами, хижины бедноты – утлые мазанки и землянки. Редко встречались и дощатые невзрачные строения.

На пристани Каффы в бухте стояли корабли с высокими резными носами. На ветру колыхались разноцветные хоругви и паруса, на скамьях сидели скованные цепями смуглые кандальники-гребцы, меж ними сновали надсмотрщики, кормщики, на длинных мачтах висели корзины. Талец слышал про них, знал, что в таких корзинах сидят сторожевые корабельщики, следящие с высоты, чтобы корабль не налетел на скалу или не сел на мель. Сердце молодца сжималось от тоски при виде гребцов, ему невольно думалось: неужели и его ждёт такая участь?! Ох, горе горькое!

«Ничего, выберусь как ни то![16] – постарался Талец ободрить сам себя. – Ещё сойдусь в поле с сим лютым ворогом, с Арсланапою, отплачу ему за Хомуню, за иных ратников, за людей русских, в полоне погинувших! Руци есть, нози есть, не пропаду, чай!»

В стороне на берегу шумело торжище, раздавались зазывные голоса купцов, пестрели шелка, ревели верблюды.

Пленников, подгоняя плетьми, ввели в большой глинобитный сарай, грязный, как свиной хлев, велели сесть на крытый соломой земляной пол и заперли на крепкие засовы. За дверями слышались пьяные крики стражей, скрипели телеги, ржали кони – там кипела будничная суматошная жизнь.

В сарае скоротали ночь. Старик-монах, тяжело, с надрывом дыша, лёг возле Тальца. Худые плечи его судорожно вздымались, он шептал слабым прерывающимся голосом:

– Чую, отхожу… Дышать нечем… Поутру выкинут… Меня в море… С башни… Ох, Господь милосерд!.. Ты, хлопче, откуда?.. Из какой веси?.. Как в полон попал?

– На Оржице мя порубали поганые, – отозвался Талец. – В дружине я у князя Всеволода служил.

– А я вот… инок… со Льтеца[17]… На дороге в Переяславль… Пымали меня… То за грехи… За грехи наши!

Монах замолк, переводя дух, затем с усилием продолжил:

– Не жаль… Смерть дак смерть… Стар, прожил своё… Богатства не имел… Молил Бога за грехи наши… Грешен был сам… Покарал Всевышний…

В горле у старика заклокотало, он поперхнулся и затих.

– Эй, старче! Что с тобой? – Талец приподнял монаха за плечи.

– Отхожу я, – прошептал старик. Голова его безжизненно поникла.

В глазах Тальца стояли горькие слёзы. Он осторожно положил тело монаха на солому, перекрестился и горестно вздохнул.

Вот ещё одна смерть. Отлетела на небо чистая иноческая душа, безропотно вынес седой монашек все тяготы пути, не стонал, не ныл, нёс свой крест с достоинством, сохранил себя до последних мгновений человеком, не обратился в бессловесную тупую животину. Вот пример ему, Тальцу, добрый пример.

Утром распахнулась широкая дверь. На пороге возник Арсланапа с плетью в руках; со злобой, скривив рот, глянул на труп монаха.

– Уберите отсюда эту падаль! – крикнул он, пнув сапогом голову умершего.

И опять овладел Тальцем кипучий гнев, сам не помнил он, как оказался возле солтана и что было силы саданул его по хищной злобной роже. Арсланапа полетел наземь, кровь заливала ему рот, он хрипел, харкал кровавой слюной, выплюнул два острых жёлтых зуба.

– Бить его! Плетьми! Шакал! Собачье дерьмо! Грязная свинья! – орал солтан, захлёбываясь от душившей его тяжкой ненависти.

Рослые нукеры набросились на Тальца, повязали его ремнями, швырнули на колючую солому, стали бить кнутами. Стиснув зубы, с трудом переносил измождённый молодец боль. Сколько ударов приняла его спина, не помнил, память застлал тяжёлый туман. Бессильно уронив голову, он потерял сознание.

Очнулся Талец лёжа на песке, над ним склонилась досиня бритая продолговатая голова. Кустобородое узкоглазое лицо озарялось хитроватой насмешливой улыбкой. В руке половца блеснул медный кувшин с водой.

– Карош урус, крепкий урус. Продавать будем, купец брать будет, – предвкушая удачный торг, говорил половец. Он лукаво щурился и аж причмокивал губами от удовольствия. Ещё бы ему не радоваться: за верную службу непременно перепадёт ему от солтана серебряная монета или шматок дорогой материи.

«Будь ты проклят, лысая тварь!» – с презрением подумал Талец.

Его подняли; подталкивая в спину, повели на площадь. Только сейчас увидел Талец на ногах у себя ржавые цепи.

«Окандалили, окаянные!» – скрипнул он зубами.

Пленника грубо швырнули под навес. Явилась худая сгорбленная старуха, шамкая беззубым ртом, стала бормотать какие-то малопонятные заклинания, смазывала ему дурно пахнущей мазью раны от побоев на спине, цокала языком.

…Три дня провёл Талец под навесом, охраняемый двумя половцами. Его скудно кормили остатками рыбы, давали воду и чёрствые пресные лепёшки. На четвёртый день прискакал Арсланапа в пыльной продымлённой овчине. На поясе солтана висела длинная кривая сабля в обшитых сафьяном ножнах, в деснице он сжимал нагайку, рукоять которой украшала серебряная оправа с яшмой.

– Купец пришёл. Товар смотреть будет.

С ног Тальца сбили оковы, его выволокли за обитые железом ворота. Здесь, на широкой площади, продавали в рабство невольников, в грязные руки половцев сыпались золотые и серебряные монеты, полыхал серский[18] шёлк, пестрела зендянь[19], цветастые платы, стоял шум, ругань.

К Тальцу подошёл приземистый толстый грек в длинной голубой хламиде, долго и обстоятельно осматривал его, щупал мускулы на руках; оттянув губу, глянул на зубы; велел пройтись – не хром ли будущий раб; удовлетворённо закивал головой. Щёлкнув пальцами, грек подозвал рослого челядина с тупым бычьим лицом и приказал ему развернуть перед Арсланапой дорогую ткань. Алчный взор солтана впился в яркое рубиновое пламя аксамита[20]. Золотые львы, птицы, грифоны[21] колыхались перед ним. Как голодная собака, солтан облизнулся. А грек рассыпался в похвалах своему товару:

– Смотри, какая красота! Пламень этой ткани разожжёт огонь в сердце твоей возлюбленной! И за этот прекрасный аксамит разве жалко отдать раба, всего одного ничтожного раба?! Ах, какой аксамит! Он царицы достоин!

Сделка состоялась, ударили по рукам. Двое греков в чешуйчатых бронях, смуглые и бородатые, подхватили Тальца под руки и поволокли к пристани. Улучив мгновение, невольник резко обернулся и ожёг Арсланапу полным ярости взглядом. Всего на краткий миг встретились их глаза, скрестились пылающие взоры, но солтан внезапно вздрогнул, словно сама судьба, само чёрное дыхание смерти, само предвестье несчастья смотрело на него из-под насупленных бровей русса. Какое-то неясное чувство овладело Арсланапой; сейчас, в этот миг он знал точно: ещё сойдутся, пересекутся его пути-дорожки с этим гордым упрямцем, ещё засвистят в поле острые сабли, много зла причинит ему этот непокорный, как дикий конь-тарпан, урус. Извечна и неистребима взаимная их ненависть.

Солтан с трудом отогнал мрачные думы. Нахмуренное чело его разгладилось, когда перебирал он перстами мягкий бархат. Какая радость ждёт его любимую хасегу![22] Она молода и гибка, как лань, податлива и ласкова, как кошка. О, как он любит её! У неё смуглая кожа, упругая грудь, тонкий стан.

Солтан сощурил глаза, предвкушая сладостное удовольствие.

Глава 2. По понту Эвксинскому

Высоко в синем небе развевались паруса дромона[23]. Порывистый ветер гнал корабль к скалистым анатолийским берегам. Ярко светило солнце, мириады золотистых звёздочек блестели на морской, подёрнутой лёгкой рябью глади. Дружно ударяли вёсла, белые барашки брызг вздымались над водой, маленькие волны недовольно били о борт судна, с тихим всплеском бессильно разбиваясь о крепкое дерево.

По дну змеилась длинная цепь. Скованные ею гребцы, по двое на скамье, в такт подымали и опускали тяжёлые вёсла. Их огрубевшие руки были покрыты жёлтыми мозолями, на обросших лицах читалась тупая безнадёжность, на телах виднелись рубцы от побоев. Свирепые надсмотрщики с кнутами ходили между рядами и хлестали нерадивых по обнажённым спинам.

Наверху, на широкой палубе, стоял толстый купец. Он с наслаждением поглощал кусок сладкой хорезмийской[24] дыни. Сок тёк по его усам, бороде, пальцам.

Удачной выдалась торговля, много дорогих мехов и рухляди везёт он в Константинополь[25]. И ещё этот русский раб… Жаль одно: придётся платить за его провоз немалую пошлину. Много столичных мздоимцев-чиновников наживаются на этом. Но иначе нельзя – каждый хочет, как тот грязный половец, видеть в серских шелках и аксамите свою возлюбленную красавицу.

Раб заперт в трюме, его в меру кормят рыбой, дают немного хлеба и кислого вина, иногда выводят под бдительным оком на палубу. Как ребёнок, смотрит русс на стаи чаек, кружащих над водой, и с неизбывной тоской обращает взор на полночь, в темнеющую даль. Его уводят, запирают в трюме, где особенно сильно снедает тоска и надоедает бесконечная качка.

Грек швырнул в волны кожуру от дыни, слуга полил ему на руки воды, он вытер холёные пальцы чистым полотенцем и, перегнувшись через борт, глянул на гребцов. Мерзостное зловоние шло снизу, от немытых годами тел невольников. Купец брезгливо поморщился и отвернулся, дыша в щедро пропитанный благовониями шёлковый платок.

Сверху послышалась короткая отрывистая команда капитана. Надсмотрщики с удвоенным усердием захлестали кнутами. Корабль развернулся и поплыл вдоль берега, гребцы под непрерывное щёлканье бичей убыстрили ход дромона, на корзинах на мачтах зажглись смоляные факелы. В тёмную ночь уносился дромон, а в трюме, окружённый крысами, тосковал по былой вольной жизни молодой русс, с тревогой осознающий, какие напасти и беды ожидают его впереди. Он не ведал, что над ним – ночь, день, утро или вечер – в трюме всегда царила темнота, и так же сумрачно и ненастно было у него на душе. Талец терял веру в себя, в свои силы, на короткое время он забывался сном, словно уходил от мрака бытия, отодвигаясь от него, окутываясь пеленой дымки. Снились ему глубокий овраг, погружённый в молочной белизны утренний туман, капельки росы на сочной зелёной траве, алые ягодки рябины – Русь, родная земля, близкие, до боли в сердце знакомые места представали его взору. И думалось с горечью: вернётся ли, увидит ли он их когда-нибудь? Не было на этот немой вопрос никакого ответа, лишь плеск волн слышался за дощатой стеной да раздавались наверху свистки и топот ног.

Талец беспокойно ворочался и снова погружался в забытьё.

Глава 3. Бегство из рабства

Толстый евнух довольно потирал руки. Как раз такого раба – молодого, стройного и красивого – велела купить ему госпожа. Ещё она повелела не скупиться, отдать торговцу на невольничьем рынке редкой красоты ожерелье и жемчужный перстень в дорогой серебряной оправе. С ожерельем пришлось расстаться, ещё отсыпать вдобавок несколько монет, а перстень евнух припрятал – решил сказать госпоже, что тоже отдал его за раба. С вожделением думал он о жемчуге, переливающемся в солнечном свете, окованном серебристыми змейками. Такого красивого камня никогда не доводилось ему доселе держать в руках. Тем приятнее будет иметь его у себя в доме.

Глупые привычки у господ! Евнух презрительно рассмеялся. Разве стоит какой-то там жалкий раб дорогого ожерелья из разноцветных камней?! Что может быть краше полыхания алмазов на шее или сверкания изумруда на пальце!

В просторном каменном доме царили тишина и покой, в воздухе ощущался терпкий запах церковного фимиама. На полу стояли большие медные чаши, через отверстия в их крышках курился голубоватый дымок. Полы украшала мозаичная роспись, в глазах рябило от сочности красок, стены покрыты были хорезмийскими коврами и парчовыми покрывалами, на столах виднелась золотая посуда, куманцы[26], старинные фарфоровые амфоры, с потолка свисали хоросы[27] со множеством сияющих свечей.

Очутившись после грязного трюма и пыльного торжища посреди этого великолепия, Талец невольно затаил дыхание. Ощущение было такое, будто попал он в некую сказку – вокруг сновали слуги в долгих одеждах, полуголые рабы носили кушанья, подымаясь по широкой, устланной коврами лестнице.

Евнух провёл Тальца в баню, велел вымыться и облачиться в чистый белый хитон.

– Предстанешь перед госпожой Евдокией. Постарайся понравиться ей, знай, раб, она – лоратная патрицианка. Ты понимаешь меня? – говорил евнух.

Талец кивнул. Он хорошо знал греческую молвь, ещё в Чернигове дядя Яровит обучил его витиеватому языку Гомера и Эсхила.

– Поторопись, не заставляй госпожу ждать.

– Что я буду делать? Зачем привёл ты меня сюда? – спросил в недоумении Талец.

– Скоро узнаешь. – Евнух недобро ухмыльнулся.

После бани два чернокожих раба провели Тальца через сводчатую галерею с мраморными колоннами в просторную залу, посреди которой находился большой фонтан. Из пастей золочёных львов с негромким журчанием струилась вода. Залу обрамляли толстые колонны, обвитые плющом.

На широком ложе у фонтана покоилась средних лет женщина в зелёном одеянии из тяжёлой парчи. Голову её покрывал шёлковый плат огненно-чёрного цвета, в ушах блестели звездчатые рубиновые серьги, руки унизаны были золотыми перстнями и браслетами. Миловидное круглое лицо её с чувственными алыми губами и зелёными, под цвет парчи, глазами расплылось в довольной улыбке.

«Верно, се и есть Евдокия», – успел подумать Талец.

Матрона поманила его к себе пальчиком с розовым ноготком.

– Как тебя зовут, юноша? – раздался нежный бархатистый голосок.

– Дмитрий. Так крестили. На Руси звали Тальцем.

– На Руси? Ты русс? – Точёный носик Евдокии наморщился. – Но ты не похож на русса. Говорят, все руссы грубы, дики. А ты хорошо говоришь на нашем языке и совсем не напоминаешь варвара.

– Мой дядя – боярин. Выучил меня вашей молви.

– Ах, так. Подойди ко мне. Ну, ближе, ближе, не бойся ты. – Женщина усмехнулась. – Сядь рядом, на ложе. Вот так. Ты смел, могуч, вон какие у тебя сильные руки, мускулы так и играют.

– Я тебе, госпожа Евдокия, не конь! Говори, что делать мне надо будет: землю пахать заставишь, в доме прислуживать понудишь?

– Фи! – сморщилась гречанка. – Землю пахать! Как грубо! Нет, сладкий мой, не землю. Ну сядь, сядь. Мне нужно твоё копьё, юноша.

– Копьё? Стражником поставишь?

Евдокия громко расхохоталась.

– Не про такое копьё говорю. До чего ты простодушен!

Её изящная рука проскользнула под белый хитон Тальца, острые ногти нежно пощекотали ему спину, гречанка придвинулась к нему, он ощутил исходящий от неё аромат духов.

– У тебя рубцы на спине. Тебя били?

– Били.

– Ты мужественно переносил боль. Бедный, ты так страдал! – Ногти гречанки по-прежнему щекотали его, её рука огладила ему живот, соскользнула ниже, Талец с возмущением вырвался и вскочил с ложа.

– Вот о каком копье шла речь, – сказала Евдокия, лукаво улыбаясь. – Понял? Ну иди ко мне, ты сильный, но дикий, как норовистый конь.

Она залилась тоненьким серебристым смехом.

– Блудница ты поганая! – гневно воскликнул Талец.

Он презрительно плюнул в сторону гречанки.

– Что?! Как ты смеешь! – взвизгнула в ярости матрона.

Шурша парчой, она поднялась с ложа, алые уста её скривились от злости, в зелёных глазах вспыхнул огонь.

– Раб, жалкий раб! Я что хочу сделаю с тобой! Пошлю на каменоломни, брошу в темницу, велю отрубить голову! Вот как благодаришь ты за ласку! Я вытащила тебя с рынка невольников! Вырвала из когтей злого купца, а ты! Так ты отвечаешь на оказанную услугу, на добро?! Ничего, посидишь на хлебе и воде, по-другому заговоришь! – Евдокия нервно рассмеялась и позвонила в серебряный колокольчик.

На её зов явились два темнокожих полуголых раба и уже знакомый Тальцу евнух.

– Василий! В темницу его! Приковать к стене! – грозно повелела гречанка. – Если не покоришься мне, – добавила она, обращаясь к Тальцу, – сделаю тебя евнухом! Таким вот, как он.

Она с раздражением махнула рукой.

Талец не сопротивлялся, это было бессмысленно и глупо. Молча спустился он, подталкиваемый рабами, по сырой каменной лестнице в тёмный подпол, его ввели в мрачное, пропитанное зловонием помещение. Евнух надел на шею молодца стальное кольцо и примкнул его к короткой, вмурованной в стену цепи.

– Глупый ты человек, русс, – говорил, глумливо ухмыляясь, евнух. – Госпожа была так добра к тебе.

– Доброта её хуже неволи, хуже плети половецкой! – процедил сквозь зубы Талец.

– Тогда сиди на цепи! Сиди, если тут тебе лучше! – Евнух злобно осклабился. – Дурак! Как цепной пёс будешь теперь!

Он пнул пленника ногой в сафьяновой туфле с загнутым кверху носком.

Со скрипом закрылась над головой Тальца железная решётка, щёлкнул замок. Узкая камора погрузилась в темноту. Сверху через забранное толстыми прутьями оконце проникал слабый солнечный свет, Талец видел осколок голубого неба с россыпью маленьких облачков.

Опять овладело им чувство безысходности и отчаяния. Ни лечь, ни встать он не мог – впивалось в шею проклятое ржавое кольцо.

Пересиливая себя, Талец отогнал прочь чёрные мысли. Нет, нельзя предаваться отчаянию, надо думать, как вырваться из этой зловонной противной клетки.

Только пустив в ход обман и притворство, уподобившись лукавым грекам, мог он теперь надеяться воротить свободу.

«Обману тя, ведьма проклятая! Греховодница скверная! – с ненавистью подумал он о Евдокии. – Тож, отыскала утеху. Хуже бабы дорожной какой! Сучка гулящая!»

Мало-помалу пленник успокоился. Хихикающий евнух швырнул ему через решётку чёрствый сухарь и сосуд с водой. Талец поел, аккуратно собрал в ладонь все крошки, неторопливо запил сухарь тёплой, неприятно пахнущей водой. Усталость смежила ему веки, он прислонился спиной к холодной стене, вытянул ноги и погрузился в тяжёлый сон.

Разбудил Тальца шум наверху. За решёткой показалось лицо Евдокии.

– Что, подлый раб, упорствуешь?! – крикнула она возмущённо.

– Помилосердствуй, госпожа, выпусти! – взмолился Талец. – Изголодался, сил нет никаких. После, что хочешь, для тебя сделаю.

– Вот как заговорил! – злорадно засмеялась Евдокия. – Эй, Василий! – крикнула она евнуху. – Выпусти раба из темницы, веди на кухню, прикажи от моего имени накормить. Потом доставишь его ко мне. И поживей!

«Ишь, стерва, не терпится!» – Талец с трудом скрывал наполняющую душу ненависть и через силу слабо улыбался.

До слуха его донеслось шуршание парчи и удаляющаяся лёгкая поступь. Вскоре показался евнух со связкой ключей. Он был один, без чёрных рабов.

«Ну, кажись, удача. Господи, спаси!» – подняв глаза к потолку, Талец набожно перекрестился.

– Что, не засиделся в темнице? – хихикал, брызгая слюной, евнух. – Предпочёл сладкую встречу с госпожой? Нехорошо быть таким упрямым.

Он снял с шеи Тальца кольцо. И как только почуял молодец свободу, резко схватил он толстого насмешника за влажную холёную руку, вырвал связку ключей и со всей силы треснул его ею по голове. Евнух охнул, обмяк и, обливаясь кровью, осел на каменный пол.

Талец, закрыв сверху решётку, стремглав ринулся по лестнице, юркнул в тёмный переход, по знакомому пути осторожно пробрался к галерее с колоннами. Слева мелькнул выход. Там, за окнами, в вечерних сумерках поджидала, манила его к себе свобода! Будь что будет!

Талец выскочил через дверь к мраморному портику, свернул в гущу зелёного благоухающего сада, постоял немного под высоким кипарисом, беспокойно прислушиваясь, затем решительно полез на кирпичную ограду. Обдирая в кровь ладони и локти, он с трудом поднялся на стену.

Внизу, под ним, лежала узкая улица, рядом виднелся полукруглый купол маленькой церковенки, вдали ярко горели окна Палатия – дворца ромейского[28] императора.

«В ту сторону идти нать, – сообразил Талец. – Тамо – бухта Золотой Рог, пристань. Где ни то да упрячусь. Может, своих сыщу».

Он осторожно спрыгнул на землю и, отряхнувшись, бросился в тёмный переулок.

За спиной послышались лай собак и крики. Он узнал пронзительный голос Евдокии.

«Хватились. Бежать нать!» – Талец рванул вперёд что было сил.

Ночная мгла окутала Константинополь, стих вдали шум. С бьющимся в волнении сердцем бежал Талец по неприветливому чужому городу, петляя по узеньким грязным и кривым улочкам, оборачиваясь и с тревогой всматриваясь в темноту. Засверкали вдали огоньки факелов – это ночная стража охраняла покой горожан.

Слава Богу, он вовремя укрылся в сводчатой каменной нише у фасада одного из домов, и его не заметило бдительное око стражника.

По правую руку показалась зубчатая крепостная башня. В тусклом свете месяца взору открылась высокая массивная стена, раздались голоса воинов. Талец насторожился. Страх сковал его движения, подумалось: как глупо выйдет, если сейчас он попадётся в руки стражи! Не помня себя, он перемахнул через ограду какого-то густо заросшего лавром и магнолией сада и спрятался под раскидистыми ветвями.

«Пересижу тут, схоронюсь до утра. Поутру спрошу, как добраться до предместья святого Маммы. Тамо свои, русские купцы торг ведут. Куда ни то пристроят, чай, не выдадут», – решил Талец, устало опустившись на землю.

Он напряжённо прислушался. Ничего, тихо, ни голоса посреди ночной тиши, ни собачьего лая. Только жужжат цикады да сверкают в траве под деревьями неугомонные светлячки.

Талец взглянул на небо. До рассвета ещё долго, придётся ждать. На зубчатую башню узкой полоской падал мерцающий свет месяца, серебрились, ласково шурша, листья в саду; слабый ветерок обдувал разгорячённое лицо.

Только теперь дошло до сознания: он вырвался, он обрёл свободу, он больше не раб, не невольник!

По измождённому лицу проскользнула лёгкая вымученная улыбка.

Глава 4. Староста Акиндин

Чернобородый купеческий староста Акиндин с удивлением и неприязнью разглядывал оборванного обросшего высокого человека, которого привёл к нему привратник монастыря Святого Маммы.

Понемногу он начинал соображать: верно, как раз об этом человеке и кричал сегодня на площади глашатай. У Евдокии, императорской любовницы, бежал из темницы раб-русс, кандальник. За его поимку и выдачу обещана была награда в сто золотых денариев.

Уже тогда, на торгу на улице Меса, Акиндин изумился дерзости беглеца: неужто думает, что не догонят его и не выдадут?! И это в Царьграде[29], среди вероломных и сребролюбивых греков?! И вот раб-русс тут, сумел добраться до дальнего предместья! Воистину, только дерзкому и смелому могло так повезти!

Акиндин вёл в Константинополе большой торг, имел лавки, наполненные драгоценной пушниной, жёлтым ядрёным воском, льном, сукном, рыбой. Его приказчики и лавочники-сидельцы скупали в городе шёлк, парчу, паволоки, серебряную рухлядь. На широкую ногу поставил купчина дело, каждую весну на Русь, в земли волохов, угров, в Болгарию уходили караваны судов. В Киеве, Чернигове, Новгороде, Переяславце-на-Дунае, Пеште, Регенсбурге имел Акиндин свои конторы. Богател купеческий староста, с радостью видел он, как расцветает торговля, как велика прибыль. С годами он всё больше отходил от дел, всё чаще поручал заключение выгодных сделок сыновьям и помощникам, тянуло его на покой. В безмятежности, в холе в огромном, выстроенном по старинному русскому образцу доме с хороводами гульбищ[30] и покатыми крышами, с крутыми винтовыми лестницами и муравлеными[31] печами проводил Акиндин долгие дни, недели, месяцы.

Первым побуждением его было тотчас кликнуть стражу и послать доложить эпарху[32] о поимке беглеца. Он уже протянул руку к серебряному колокольчику, но что-то вдруг остановило многоопытного старосту. Он ещё раз смерил оборванца презрительным взглядом и спросил:

– Кто ты? Думаешь, укрытье тут обретёшь?

– Не думаю. Что, выдашь? Продашь? Сто златых денариев за племянника посадника новогородского? – Лицо беглеца исказила недобрая ухмылка.

– Что?! Какого племянника?! – Акиндин аж вскочил с обитого синей парчой кресла. – Что плетёшь такое?! Самозванец!

– Почто мне врать? Тако и есть. Яровит, дядька мой, посадник ныне. Коль сведает, что ты меня грекам продал в рабы, не простит. Чай, в Новом городе тож немало лавок и товару имеешь? И в Чернигове, верно, такожде.

Незнакомец говорил спокойно, со знанием дела. Акиндин помрачнел, насупился, буркнул:

– Чего хошь от меня?

– Хощу на корабле твоём в Русь воротиться. Помоги, купец, внакладе не останешься.

Акиндин задумался, теребя перстами долгую бороду.

– В Русь ныне не воротишься. Рати тамо, набеги поганых. Да и в Днепровской луке непокойно. Может, тебя кто из вельмож греческих знает?

– Протоспафарий[33] Татикий, патриций[34] Кевкамен Катаклон. В Чернигове у дяди не един раз они бывали. Слыхал про таких?

– Как же. Частые гости у святого Маммы. Татикий теперь главный примикарий[35] у нового базилевса. Важный сановник. Видно, в самом деле ты родич Яровиту. Как же в рабы тогда ты попал? – Купчина в недоумении развёл руками.

– Был я в дружине у князя Всеволода. К половцам в полон угодил. В сече на Оржице порубали мя, поранили, скрутили, ироды. В Каффе купцу-ромею продали. А купец – сучке сей…

– Тихо, тихо. О Евдокии так не мочно[36]. Базилевс[37] Никифор от неё без ума. Чую правду в словах твоих, добр молодец. Да, как зваться прикажешь?

– Дмитр, иль Талец. Тако на Руси звали.

– Ну дак вот что, Талец… Хм… Талец… – Акиндин усмехнулся и снова огладил свою вьющуюся чёрную бороду. – Переодеть тя нать, побрить, постричь да представить вельможе какому, из тех, кто тя знает. А чрез него и в Палатий путь сыщешь.

– Что мне в Палатии деять? – Талец недоумённо пожал плечами. – Я на Русь хощу.

– Сказал уже: на Руси смута ноне. Придётся тут покудова те пожить, переждать грозу. Да Евдокии на глаза не попасться б.

– В том ты прав, – раздумчиво промолвил Талец. – Сожидать придётся.

Он с грустью вздохнул, сознавая, как долог и далёк путь к родным местам. И неведомо, увидит ли он когда русский берег, дядьку Яровита, сможет ли отомстить проклятому Арсланапе за смерть побратима Хомуни и за свои мытарства и скитания.

Талец смотрел на голубой зипун[38] толстомордого здорового купчины и сомневался, качая всклокоченной нечёсаной головой. Он не знал, но смутно догадывался, какие тяжкие испытания готовит ему судьба.

Глава 5. Глас дьявола

Летний выход половцев в Русь и бой на Оржице стали началом новой междоусобной войны.

«И раздрася земля Русская», – с горечью напишет после летописец.

Крамольные дружины князей Олега Святославича и его двоюродного брата Бориса заняли Чернигов, выгнав оттуда князя Всеволода. Но недолго радовались удаче победители – уже в сентябре выступила против них объединённая огромная рать Изяслава и Всеволода Ярославичей. Изяслав вёл с собой киевскую дружину и полк, Всеволод – переяславцев. Шли в бой и вышгородцы, ведомые сыном Изяслава – молодым Петром-Ярополком; две дружины, ростово-суздальскую и смоленскую, привёл с собой сын Всеволода – князь Владимир Мономах. Битва разыгралась 3 октября 1078 года у села на Нежатиной Ниве, близ Чернигова. Целый день кипела яростная сеча, кровь лилась рекой, обагряя жухлую траву на склонах степных курганов, под напором соузных ратей гнулась, как струна, дружина извечного приятеля половцев Олега. В конце концов, не выдержав, Олег бежал с остатками своего воинства через степи в далёкую Тмутаракань, отгородившись от врага-дяди Всеволода её надёжными кирпичными стенами и заслоном из половецких орд.

На поле брани пал юный Борис Вячеславич, погиб и киевский князь Изяслав. Он был убит «неизъяснимо», ударом в спину, и с торжественностью погребён в Киеве, в церкви Богородицы Десятинной. Великий стол перешёл в руки Всеволода, Чернигов и Смоленск достались Владимиру Мономаху. Не были обойдены и сыновья погибшего Изяслава: старший, Святополк, получил дальний Новгород, младшему, Ярополку, отошла богатая плодородная Волынь. Стихла, замерла в тревожном ожидании Русская земля, лишь студёные ветры гуляли по её бескрайним просторам. Но тишина эта была обманчива – опять подымали в Тмутаракани головы неугомонный Олег и его братья.

* * *

Море с яростью швыряло о прибрежные скалы высокие валы с пенящимися гребнями. Почти до самых ног молодого князя Романа, который в глубокой задумчивости глядел вдаль, в тёмно-серую бездну, доходила вода, и солёные брызги ударяли ему в лицо. Князь, казалось, не замечал этого и с неким затаённым восторгом созерцал буйство стихии. Шквалистый ветер разметал за плечами его лёгкое, алого цвета корзно[39] и вздымал непокорные кудри светлых густых волос. Роман с наслаждением вдыхал полной грудью чистый прозрачный воздух и чувствовал небывалый прилив сил. В буйстве стихии было нечто привлекательное, завораживающее, отчего Роман наряду с боязнью испытывал восхищение, ему даже хотелось броситься стремглав в морскую пучину и бороться со стихией, бороться, покуда хватит сил. Или… лучше слиться с клокочущей волной, ощутить в полной мере свою силу и безнаказанность. Ни в какой узде не удержать моря.

Роман бросал в волны камни и смотрел, как они со слабым плеском врезаются в воду. Ветер крепчал и с ожесточением свистел в ушах, будто дикий степняк-половец.

– Княже! – подбежал к Роману отрок[40]. – Тебя братья кличут! Ищут по всей Тмутаракани[41], уж думают, не потоп ли ты!

– Сей же час иду! – Роман с раздражением отстранил отрока рукой и ещё раз окинул взглядом морской берег, усеянный мелкой галькой. Мгновение, и его захлёстывает волна, она с грохотом разбивается о скалы, и во все стороны разлетаются тысячи брызг…

Молодой князь нехотя оторвался от зрелища, устало поднялся вверх по склону холма и быстрым шагом пошёл к видневшейся вдали крепости.

Расположенная на берегу глубокого залива, обнесённая мощной стеной из кирпича, тмутараканская твердыня, казалось, бросала вызов морским просторам, и море, словно недовольное этим, ярилось и буйствовало, стараясь поглотить в своей пучине дерзкую русскую крепость. Но только далеко внизу, у самого основания стен белели грозные барашки. Видно было, как волны в бессильной злобе разбиваются о твёрдый кирпич, оставляя на нём мокрые следы…

Князья Олег и Давид Святославичи с неудовольствием исподлобья смотрели на нехотя явившегося на их зов брата. Роман, опустив глаза в пол, молчал, нервно покусывая алые чувственные губы. Щёки его пылали.

– Что зарделся, яко красна девица?! – прищурил око Олег, худощавый, пепельноволосый, с красивыми серо-голубыми глазами. – Не тебе ль сказано было: не ходи далеко от крепости! Мало ли, люди какие лихие… Э, да что о том баить! – Он сокрушённо махнул рукой.

– Напрасно, брат, ты ослушался наших советов. Впредь будь осторожней, – тихо вымолвил старший из Святославичей, князь Давид.

Сутулый, мрачноглазый, выглядел он лет на сорок, хотя стукнуло-то ему всего двадцать восемь. В тёмно-синем длинном, до пят, платне[42], с крестом-энколпионом[43] на груди и густой широкой бородой, Давид почему-то напоминал Роману иерея. Может, потому, что говорил всегда мягко, елейным голосом, будто митрополит на проповеди в киевском соборе Софии…

Роман вдруг резко вскинул голову.

– Не хощу я! Надоело слушать жалкие ваши слова! Вы страшитесь, трясётесь за свои несчастные животы, братья! А разве наш покойный отец хоть раз струсил, отступил?! Разве, когда вёл он дружину под Сновск, жалел он себя, думал, что мочно в сыру землю лечь?! А вы! Кого, чего испужались?! Всеволода? Мономаха? Святополка?! А вспомните Глеба, брата нашего, коего Святополковы псы в чуди[44] сгубили! Аль Бориса, в сече павшего! К мести души их взывают! Взирал нынче на море. Ревело оно, яко тур раненый, о брег волны бросало, и услыхал я: «Отомсти!» То глас Божий был!

– Нет, брат, то глас дьявола! – Давид взволнованно схватил Романа за запястье. – Месть не есть добродетель! Да и кому же мстить и за что измыслил ты? За Глебово неразумие, за Борисово безрассудство? Не губи душу свою, Романе!

– Рази о сём речь?! – недовольно буркнул Олег. – Глеб и Борис по глупости сами ся сгубили. В ином дело: вотчина наша, Чернигов, во Всеволодовой власти ныне. Воротить отцовы земли – вот о чём думать надобно!

– Не довольно ль думать?! Не настала ль пора за мечи взяться, братья?! – снова вспылил Роман. – Хватит за сими стенами прозябать! Сговорим половцев и…

– Что «и»? – передразнил его Олег. – Сам сгинешь токмо! У Всеволода сильные рати, половцы же продажны, переменчивы, яко ветер степной! Не ходи к ним, Роман, чует сердце моё – лихо будет. Выждать надоть.

– Ждать не буду, сил нет! Хватит, дождались! – Роман упрямо мотнул головой. Лицо его, по-женски красивое, горело огнём гнева.

«Не зря сладкозвучный Боян прозвал Романа Красным, – подумал Олег, с насмешливой улыбкой глядя на красавца брата. – И вправду красен он, яко солнце на небеси. Любая княжна, а то и царевна какая высокородная пошла б за него».

Густые светло-русые волосы Романа слегка вились и кудрями ниспадали сзади на молодецкие широкие плечи, спереди лихо закрученный чуб опускался на высокий гладкий лоб, в ярко-голубых, как лесное озеро, глазах полыхало пламя, алые губы были плотно сжаты от негодования, подбородок, обрамлённый короткой вьющейся бородкой, горделиво и упрямо тянулся вверх.

– Постой, брат! – Давид пытался удержать Романа за длинный рукав шитого из дорогого лунского[45] сукна кафтана. Роман с силой отдёрнул руку и, презрительно скривив уста, вскричал:

– Когда войду я в Киев и прогоню Всеволода, ничего не дам вам в волость! Ждите манны небесной в своей Тмутаракани!

Он бросился прочь из палаты и с силой захлопнул за собой дверь.

Давид набожно перекрестился.

– Теперь такого натворит… – закрыв ладонью лицо, покачал головой Олег. – Ну что, Давидка, деять-то будем?

– Ждать, брате, чего ещё.

– И вправду ждать. Роман пущай по степям помыкается. Ничего у него не выгорит, коли на Русь сунется, – вздохнул Олег.

Наполнив чашу до краёв хмельным тягучим мёдом, он залпом опорожнил её и, кряхтя, вытер свои пышные густые усы.

Глава 6. Путь инока

Холодный северный ветер мчался по русским равнинам, он бросал в лицо ледяные струи осенних ливней, со свистом выводил заунывную загадочную мелодию в щелях изб постоялых дворов, сгибал тугие стволы осин и ив, шумел, разгоняя по земле сухие опавшие листья.

Набросив на голову куколь[46] и плотнее закутавшись в чёрную рясу, шёл по размытому дождями бездорожью одинокий седобородый монах. Громко чавкала под обутыми в добрые поршни[47] ногами тяжёлая осенняя грязь; пастырский деревянный посох упрямо стучал и стучал, врезаясь во влажную глину. И так верста за верстой, час за часом, день за днём. Короткие привалы, ночи у костра, на хвойном душистом лапнике – и снова впереди путь сквозь ветер и дождь, сквозь поле, рощи, леса, через слободы, сёла и городки.

За спиной остался маленький Любеч на горе над грозно дыбившимся Днепром; Смоленск со множеством свежеструганых ладей, насадов, паузков, учанов[48]; Полоцк – пустой, полуразрушенный, с чёрными печными трубами над пепелищами, – а странник всё идёт и идёт, взглядывая ввысь, в пасмурное, обложенное мрачной серостью тяжёлых туч небо.

Долго ли будет так брести он? И зачем, куда он идёт упрямо, сжимая уста, шатаясь от усталости, клонясь, как тонкое деревце, под яростными порывами злого ветра? Может, знает он что-то, чего не знают, не ведают другие? Может, открыта ему некая вышняя, горняя правда? Или просто уходит он, бежит от суматошного, исполненного мерзостей и низменных страстей мира? Бежит, чтобы вот так, посреди глухой чащобы полной грудью вдохнуть напоённый девственной чистотой и свежестью воздух?

Постриженец Борисоглебского монастыря на Льтеце Иаков, наверное, не сразу бы и ответил на все эти вопросы. Сложен, вельми сложен был мир вокруг, и не смог он, смиренный и жалкий, укрыться от него в Киевских Печерах, не смог выдержать творящихся за стенами своей кельи беззаконий, грехов, попрания и забвения Божьих заповедей. Он понимал, как ни странно, глубже и яснее других скрытый за словами и деяниями смысл событий, смысл, выраженный одной короткой фразой: «Всем володеть». И уходил, убегал не от страха, но от неприятия этих слов, этого порядка жизни, прозвание которому – сколота[49], междоусобие, разорение. А что именно так будет, Иаков был уверен, ибо знал: добрые дела вершат люди с чистой перед Господом совестью; там же, где преступают клятвы и попирают законы, доброго не жди.

…Иаков потерял счёт дням пути. Облегчённо вздохнул он, лишь когда увидел за холмами на крутояре, у берега большой реки дубовые стены и городни[50].

– Слава те Господи! Плесков[51]. Конец пути моему.

Монах перекрестился и устало смахнул с чела пот.

…За невысоким деревянным тыном взору его открылись избы посада, кузницы, скудельницы, впереди на холме завиднелась приземистая церквушка с куполом-луковичкой на тонком барабане.

Снова положив крест, Иаков остановился у дощатых врат монастыря и настойчиво постучал посохом в плотно закрытое ставнем смотровое оконце.

– Кто там? – раздался по ту сторону врат сонный скрипучий голос.

– Иаков аз есмь, инок печерский! Пусти, Христа ради, брате! Умаялся, с самого Киева в пути! – отвечал странник, устало сбрасывая с плеча котомку.

Вот уже ведут его по монастырскому подворью, он видит просторную трапезную под двускатной крышей, утлые избы-кельи, высокое крыльцо перед хоромами игумена, поднимается по крутым ступеням, проходит через сени.

Настоятель монастыря, отец Никодим, худой, высоколобый, с густой чёрной бородой лопатой, в которой пробивалась кое-где предательская седина, в чёрной рясе грубого сукна, с панагией на груди, по всему видно, был немало удивлён приходу Иакова. Он провёл его в приёмный покой, весь уставленный дорогими медными ларями и украшенный иконами знаменитого царьградского письма.

Они долго сидели вдвоём за столом, трапезовали, ели мало, больше говорили. Никодим всё расспрашивал Иакова о его жизни, об устроении Печерской обители, о последних событиях в Киеве. Иаков неторопливо, степенно отвечал:

– Я, отче, сам со Льтеца, с Переяславля. Тамо, на Льтеце, и постриг принял. В Киев, в Печеры, после перебрался. А ещё позже призвал мя покойный Изяслав Ярославич княжичей слову Божьему обучать. Ну да не токмо сему учил их – и хроники разные чли, и святых отцов труды. Много всего.

– Дак ты, брат, верно, и нонешнего нашего князя, Святополка, со младых лет знаешь? – спросил с изумлением игумен.

– Как же. Смышлёный был отрок. Не сказать, чтоб на лету мысли ухватывал, однако же… Неглуп, способен был в ученье, прилежен. Токмо вот… сребролюбив он вельми. Паче всякой меры рухлядишку разноличную привечал – цепочки тамо злащёные, ожерелья, перстеньки с каменьями. Всё то добро собирал да в сундуки складывал, прятал от чужих очей.

– Нешто так! – ахнул Никодим. – Ну а Феодосия, игумена Печерского, знавал ли ты?

– И его знал. Почитай, кельи наши рядом стояли.

– Нешто так! – повторил, раскрыв рот, игумен. – Ну а скажи, брате. Вот устав греческий, Студийского монастыря, как, исполняют ли в обители Печерской?

– Да как те отмолвить, отче? Ну вроде да. Трапеза у иноков обчая, имение обчее, живут подаяниями. Всё тако. Однако же… В последние лета особливо переменилась жизнь в Печерах. Князья со боярами задаривают, сёл много получил монастырь, а в сёлах тех – закупы, людины. В обчем, доходы большие от сего мнихи имеют. В уставе же как писано? Дары принимать, но своими трудами кормиться. У нас же выходит – трудом тех закупов да людинов живём.

– Ну то уж… – Никодим, хмуря брови, развёл руками. – Тут ведь, брат Иаков, оно конечно… Но еже… Еже по-иному глянуть. Молитва молитвою, подаянье подаяньем, а не с голоду ж помирать, еже що. Коли тех закупов да людинов не притеснять излиха, брать с них по Правде, по закону Ярославлеву, дак що ж в сём худого?

– Мнихи ведь мы, отче, не бояре, – осторожно возразил Иаков, но, видя, что собеседник недовольно отводит взор, поспешил перевести разговор на иное. – Вот, мыслю я, перезимую как ни то у вас, а по весне на Плесково озеро пойду. Хощу тамо, в лесу, обитель новую основать.

– Трудное се дело, брат. – Никодим качнул головой. – Енто, почитай, яко Христос в пустыне жил али яко первые иноки печерские: Антоний, Моисей Угрин, Никон. Немало им претерпеть довелось. Тяжкую стезю избрал ты, Иакове.

– Да, отче. Ведаю о труднотах, о болестях разноличных, о гладе. Но готов аз… Думаю, что готов. И ведаю такожде: иного несть у меня пути. Лёгкой стези не искал и не ищу, отче.

В палате воцарилось молчание. Игумен, склонив голову в чёрном клобуке с окрылиями, покусывая губу, размышлял над Иаковыми словами.

Наконец, мягко улыбнувшись, сказал:

– Дай перекрещу тя и расцелую, брат! Благословляю на труд сей тяжкий!

Иаков, приняв благословение, поклонился игумену в пояс.

– А еже що, еже нужда великая настигнет, дак ворочайся, Иакове, к нам в обитель. Мы хоть люди и тёмные, в премудростях книжных не искушены, но рады тебе завсегда будем.

…Так начиналась для черноризца Иакова новая жизнь – жизнь вдали от сует грешного мира. На следующее лето, едва схлынули талые вешние воды, взяв с собой двоих молодых послушников, отправился он на ладье-однодеревке к берегам Плесковского озера. И застучали в глухом необжитом месте, в десятках вёрст от человеческого жилья, посреди прибрежного хвойного леса плотничьи топоры. А рано осенью вознёсся к небесам, прорезав тёмную зелень сосновых крон и острые пики разлапистых елей, купол церкви с золотым, устремлённым ввысь православным крестом.

Глава 7. Жаркие споры

Обедали в скорбном молчании. Место во главе стола, где обычно сиживал покойный князь Изяслав, пустовало. Слева от него сидела в чёрном платье, в повое на голове вдова умершего – княгиня Гертруда; справа, тоже в трауре, с единственным украшением – серебряной серьгой в ухе – его старший сын, князь Святополк, огромного роста, сухощавый, с узким длинным лицом, тонким хрящеватым носом, глазами немного навыкате и чёрными прямыми волосами. С серьгой, словно язычник с оберегом, князь никогда не расставался.

Рядом со Святополком – младший брат его, Пётр-Ярополк, светлоусый, русоволосый; далее сидели ближние бояре, и среди них – мрачноглазый новгородский посадник Яровит.

За столом напротив расположились жёны обоих молодых князей, возле них – дочь Изяслава Евдокия и несколько знатных боярынь.

Святополк ел медленно, осторожно, словно боясь замарать свою длинную и узкую, как у персидского купца, бороду. Молодшая сестрёнка, Евдокия, очень похожая на мать, такая же остроносенькая и сероглазая, чуть насмешливо посматривала на его насупленное сосредоточенное лицо.

Следовало бы начинать, наконец, разговор о делах, но Святополк, со скрытым отвращением взирая на упрямые скулы и жёсткий подбородок матери, всё откладывал и откладывал столь неприятное щекотливое дело.

Гертруда не выдержала первой. Со стуком отложив в сторону двоезубую ромейскую вилку, она решительно оборвала тягостную унылую тишину.

– Что сидите, как в рот воды набрали? – недовольно уставилась она на сыновей. – На меня, на жёнку, державные дела валите?! – Княгиня вдруг распалилась и продолжила с гневом и возмущением: – Дед ваш, Ярослав, определил перед своей смертью порядок, лестницу родовую. Так вот, по лестнице этой второй по старшинству в княжеской семье владеет Черниговом, а третий – Переяславлем! Второй по ряду теперь ты, Святополк, а третий – ты, Ярополк-Пётр! Вас же стрый[52] Всеволод, как ягнят, вокруг пальца обвёл! Чернигов своему сыну, Мономаху, дал в удел. И Переяславль тоже под свою руку сгрёб. А вы молчите! Как будто так и быть должно! И если бы не я, то ты, Ярополче, и того, что имеешь, не получил! Ни Туров, ни Перемышль не хотел тебе князь Всеволод давать. Вас, дурней, в сторону, вдаль от великого стола отодвинули, а вы… – Она раздражённо махнула рукой. – Всё терпите, всё ждёте! А чего ждёте?!

– Да не кипятись ты, мать, – досадливо обронил Пётр-Ярополк. – Сегодня так, а заутре, глядишь, инако будет. Всяко князю Всеволоду с нами считаться придётся.

– Придётся! – насмешливо передразнила его Гертруда. – Да Всеволод и не с такими, как вы, не посчитался! Рохли вы!

– Ты, матушка, нас излиха не укоряй, – осторожно вступил в беседу Святополк. – Бо сказано пророком Даниилом: «Всевышний владычествует над царством человеческим и даёт его, кому хочет».

– Святоша! – Гертруда брезгливо поморщилась.

Святополк огладил пальцами долгую бороду, опасливо оглядел бояр, подумал, можно ли тут говорить откровенно, вздохнул, набожно перекрестился и наконец вымолвил:

– Сказываешь, Черниговом мне владеть по ряду полагается? А забыла ты, как отец прошлым месяцем под этим Черниговом стоял, как стены крепостные и дома огню он обрёк? И как черниговцы супротив него бились? Все они там смутьяны, злодеи да прихвостни Ольговы. Если мне не веришь – Петра спроси или вон боярина Яровита. Они тебе расскажут, как затворились были[53], и купцы, и чернь посадская во внутреннем городе, как имя отца нашего хуле и проклятьям предавали. И мне что, после того размирья княжить у них? Как ужу на сковородке вертеться и ждать, когда какой Ольгов доброхот из-за угла ножом уклюнет? Ведь не убедить, не увещать их. Про таких, как сии нечестивцы, сказано: «У них есть глаза, чтобы видеть, а не видят, у них есть уши, чтобы слышать, а не слышат». Упрямы, дерзки. Кроме того, Чернигов ныне в руинах лежит, надо его, почитай, заново отстраивать. И стены, и кузни, и терема, и храмы. Всё это куны[54], ногаты[55], дирхемы[56] арабские. А под боком – половцы, того и гляди, набег учинят – скотину, коней уведут, рольи[57] вытопчут – будешь нищенствовать. Нет, уж пусть со всем этим Мономах управляется.

– Выходит, ты Новгородом доволен? – презрительно заметила Гертруда. – Тебя в медвежий угол загнали, а ты и рад?! Да в Новгороде ты и не князь стольный, а наместник Всеволодов, подручник у бояр да у черни!

– Не сказано ли во Святом Евангелии от Матфея: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкопывают и крадут»? – возразил Святополк.

Но княгиню было уже не остановить.

– Поп будто ты, не князь, не сын мой! – раскричалась она, багровея от ярости. – Где гордость твоя княжеская?! Тебя обходят, обирают, отца твоего убили, а ты одни слова сыплешь, как горох, открещиваешься от всего! А ты?! Ты чего молчишь?! – напустилась она на Ярополка.

– Охолонь, мать! – огрызнулся князь волынский. – Не время и не место здесь речи сии разводить. Ещё слёзы наши по отцу не высохли.

– Воистину, – с готовностью поддержал младшего брата Святополк.

Гертруда прикусила губу. Она поняла: разговор – откровенный, без обиняков – будет тихий и келейный и состоится он не сейчас и не здесь.

…Собрались ввечеру на старом Брячиславовом дворе, в обветшалом, продуваемом осенними ветрами покое. Сидели при свечах – двое князей, три княгини, посадник Яровит и волынский боярин Лазарь. Старый Изяславов слуга-евнух прислуживал за столом.

Было холодно, супруга Петра-Ярополка, немка Кунигунда-Ирина, и жена Святополка, чешка Лута, кутались в шубы. Гертруда распоряжалась как хозяйка и отдавала евнуху короткие повеления.

На стене висели круглый щит и секира. Святополк подошёл и провёл пальцем по лезвию.

– Ржавая, старая секира. Поди, с Брячиславовых[58] времён, – сказал он, ухмыляясь. – Как думаешь, братец, не отослать ли нам её в Полоцк, ко князю Всеславу[59]. Скажем: твоего батюшки добро, нам оно без надобности. А тебе, может, когда и пригодится.

Ирина и Лута захихикали в ответ на удачную шутку.

– Не к месту смех ваш! – зло прикрикнула на них Гертруда.

Ирина, зардевшись, опустила голову, Лута же в ответ нарочно рассмеялась ещё громче.

– Что ты тут про Всеслава плёл? – Подавив раздражение, вызванное поведением старшей снохи, Гертруда с подозрительностью уставилась на Святополка. – Князь Всеслав всегда был врагом твоего отца!

– Да, был. Только ведь не зря сказано про пословицу: «Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина». Рёк Господь пророку Иезекиилю: «Не будут вперёд говорить эту пословицу».

– К чему это?! – хмыкнула Гертруда.

– А к тому, матушка, что со Всеславом соуз нам надобен, но не война. Земля Полоцкая ведь как раз меж Новгородом и Волынью лежит. Вот и помысли. Если будем мы все трое воедино, если будет соуз наш крепок, то и Всеволод, и Мономах призадумаются. Мы суда, караваны купецкие ко свеям, к уграм, к немцам, к морю Хвалисскому[60] снаряжать будем, богатство великое заимеем, а золотом и серебром купим воинов удатных. И тогда не на Киевщину с Черниговом, где иноплеменные измаильтяне в развалины сёла и деревни обращают, но на нас, на наш соуз весь мир смотреть станет, – с жаром говорил Святополк. – Что нам тогда Всеволод? Да пусть сидит на столе, пусть дрожит, как листок осиновый.

– Ты, Святополк, торгаш! – сморщилась Гертруда. – Скажу тебе так: со Всеславом я сговариваться не буду! И тебе не позволю! Гордость я имею! Помню, как сидел Всеслав на киевском столе, как глумился надо мной! И чтоб я теперь с ним?! – Плечи Гертруды передёрнулись от омерзения. – Да ни за что! Лучше убейте меня здесь, но покуда жива – не позволю!

Святополк отшатнулся от неё, сплюнул с досады, отошёл к окну.

– Всё былое вспоминаешь, мать! Лучше бы тех вспомнила, кто нас из Киева четырьмя годами позже гнал, – процедил он сквозь зубы. – И не кричи на меня, и грозить не смей. А нравится под Всеволодом жить – живи. Только помни: Всеволод, он чуть что, может тебя и в монастырь запрятать, а то и вовсе в родную твою Польшу отошлёт. Такого, может, хочешь?

– Нет, брат, – вступил в беседу молчавший доселе Пётр-Ярополк. – Нам за хвост Всеволодова коня держаться нечего. Мы выждем покуда, силушки наберём. А потом, еже что, угров[61], ляхов, немцев супротив него призовём. Мыслю, и рымский папа помощь даст.

– Вот се – верно, – одобрительно затряс бородой боярин Лазарь.

– А здорово помог папа нашему отцу? – прищурившись, злобно осклабился Святополк. – Ни единого воина не дал, одни слова, одни обещанья пустые.

– То ране было. Ноне инако, – коротко возразил ему младший брат.

– Да брось ты! – Святополк отступил от окна и тяжело плюхнулся на лавку. – Думаешь, Климент[62], Генрихов ставленник, вместо Григория папой стал, так по-иному поведут они себя? Нет, Ярополче, нет. Они между собой, как волки, грызутся. И до твоих забот никоего им дела нету.

На какие-то мгновения в покое воцарилось молчание, стал слышен гул ветра за ставнями. Маленькая щуплая жена Святополка зябко поёжилась и кашлянула.

– А ты, боярин, что молчишь? – обратилась Гертруда к Яровиту. – Как мышь, в углу замер. А ну, ответь нам, с кем ты. А то, может, хочешь о речах наших Всеволоду донести?

– Обижаешь, княгиня! – хрипло отозвался из своего угла Яровит. – Не переметчик я. Да и какой смысл мне в доносе, какая корысть? Думаю я так: ваши с князем Ярополком дела обсуждать здесь ни к чему. Всё равно каждый при своём останется. От одного остерегу тебя, княже Ярополк. Латинских попов на Русь пускать не вздумай. Кроме вреда и сатанинских мерзостей, ничего они не принесут. И на ляхов особенно не полагайся. Вспомни, как при отце твоём и при деде опустошали они пуще половцев Русскую землю.

Гертруда злобно фыркнула, но удержалась и смолчала. Только в глазах её полыхнула на миг жгучая ненависть.

…Евнух освещал факелом дорогу. Шли дворами, осторожно, тихо – впереди Святополк с женой, за ними следом Яровит. У крыльца новгородского подворья их окликнула стража. Рука евнуха дрогнула, княгиня Лута испуганно вскрикнула.

– Что пугаешь?! – громко одёрнул стражника Яровит. – Не видишь, князь тут с княгиней. Из церкви идём.

– С черквы? Ну, тогды извиняйте.

У боярина отлегло от сердца. Слава Богу, свои, новгородцы, не Всеволодовы люди у хором.

…После они сидели вдвоём за столом в палате, Святополк сокрушённо тряс головой и цокал языком.

– Эх, братец, братец! Ты ответь, Яровит, ну зачем он мать мою во всём слушает? Ведь её это мыслишка – про папу. Чует сердце – натворят они бед на Волыни!

– Не натворят они ничего, князь, не сумеют. Стрый[63] твой Всеволод не даст. Он человек умный. Полагаю, помыслы матери твоей наперёд знает.

– А про Всеслава как думаешь? Прав ли я? – В лице Святополка Яровит уловил некоторый страх, словно спрашивал его молодой князь: «А не слишком ли был я смел?»

Боярин улыбнулся:

– В этом ты прав. Всеслав – наш сосед, притом родич он твой, русич, не иноземец. Ну а на брата твоего Петра-Ярополка полагаться не приходится. Это мы оба с тобой поняли. Если ввяжется он в котору[64] с Киевом, то сам себя погубит. Об ином хочу речь повести с тобой, князь. Прежде чем нам со Всеславом или ещё с кем дело иметь, о себе надо подумать. Дружина нам нужна сильная. Ведь где сила, князь, там и уважение соседей, и страх недругов. Поэтому… Ты уж не скупись. Ибо без доброй дружины мы с тобой в Новгороде и года не просидим. Это первое. А второе – новые торговые пути надо Новгороду осваивать. Вот и думаю… Ты бы, княже, поехал завтра поутру в воинский стан, в Берестово. Найдёшь там англов, братьев Мономаховой княгини Гиды – Эдмунда и Магнуса. Предложи им: переходите ко мне на службу со своей чадью. Посули походы на чудь, на корелов, на емь, за море. Мол, скучать не придётся. Чую, надоело этим удатным молодцам пограничье, стычки с погаными да степной ковыль. А я тем часом на Копырёв конец схожу, к одному иудею, Захарии Козарину. О торговых делах с ним потолкую. Вот с этого, с малого, и начнём, князь. – Яровит с улыбкой глянул на слушающего его с неослабным вниманием Святополка и добавил: – А на своего брата не смотри. Ну его!

Он лукаво подмигнул князю и поднялся с лавки.

Глава 8. Королевич Магнус

В затянутом тяжёлыми низкими тучами небе плыли стаи птиц. Было промозгло, влажная жёлтая трава шуршала под тимовыми[65] сапогами. Королевич Магнус, супясь, укрылся в свежесрубленной просторной избе. В лицо пахнуло сеном и молодой древесиной. Магнус сорвал с головы кольчужную сетку, пригладил десницей прямые льняные волосы, снял с широких плеч голубой суконный плащ. Разувшись, вытянул ноги к тёплой печи. Запрокинув голову, тупо уставился в бревенчатый потолок. И тотчас вспомнились зелёные луга родной Англии, её благословенные туманы, как наяву открылся перед ним каменный отцовский замок, он видел пенящиеся морские волны, лижущие низкий песчаный берег. Рука нервно сжималась в кулак, тяжкая ненависть подкатывала к горлу, душила, заливала багрянцем лицо. Так хотелось сечь проклятых нормандцев, этих наглых захватчиков, и мстить им, мстить без жалости – за гибель отца, за разорение страны, за свой позор! Но вместо этого приходилось, стиснув зубы, гоняться по жаркой ковыльной степи вослед узкоглазым вонючим кочевникам. Брат Эдмунд говорит: «Ничего не поделать, служба!» Словно и забыл брат прошлое, словно, как сестра Гида, стал руссом. Сестру понять можно – муж, дети, обильное и обширное княжество, но Эдмунд?! Неужели не кипит в нём кровь, не зовёт его неудержимая жажда мщения в морские просторы?! Нет, он, Магнус, помнит былое, хорошо помнит, и пока он жив, горит в нём огонь – всепожирающий, мрачный, неодолимый!

Наверху, на крытых душистым сеном нарах, раздался громкий шорох. Магнус скосил глаза, недовольно скривил губы. Эдмунд, в одной нижней рубахе, спрыгнул на пол.

– Опять путаешься с этой немой, – угрюмо проворчал Магнус. – И не надоело тебе?

Он увидел вынырнувшее из сена лицо молодой поленицы[66]. Женщина попала в полон во время похода смолян и новгородцев на Полоцк, а после, выкупленная князем Владимиром, была принята на службу, благо хорошо владела и мечом, и луком. Рыжие распущенные волосы её разметались во все стороны, в карих глазах полыхала страсть.

– Ведь ты сын короля, Эдмунд! Где твоя гордость, твоё достоинство? Она же простолюдинка! Я понимаю, если бы у тебя было много женщин, как у всякого рыцаря на войне. Но ты второй год живёшь с этой… И руссы, и наши англы смеются над тобой, Эдмунд!

Брат вспыхнул, взялся рукой за крыж[67] длинного меча.

– Пусть кто-нибудь попробует позубоскалить! Я вызову его на поединок и проткну, как собаку! – вскричал он в ярости.

– Я вижу, тебя устраивает эта жизнь. Или ты забыл наши прежние унижения? – не обращая внимания на гневные слова брата, продолжал Магнус. – Или тебя уже покинуло желание отомстить проклятому герцогу Вильгельму?![68]

– Я воин, Магнус, и знаю, что в Англию мне дороги нет. Я умею мириться с тем, что произошло. Да, мы проиграли, мы потеряли родину и королевский престол. Но жизнь на этом не остановилась.

– И какая же это жизнь! – теперь уже вскипел Магнус. – Гоняться за вонючими кочевниками, спать на конском седле, предаваться блуду с ненормальной бабой!

Эдмунд набросился на него с мечом.

– Защищайся! Как ты посмел оскорбить достойную женщину?!

Сталь лязгнула по стали. На пол полетели перевёрнутые скамьи. Дубовый стол, покачнувшись, с грохотом рухнул посреди горницы.

Магнус, босой, едва успевший схватить меч, отступал к двери, с мрачным хладнокровием отбивая сыпавшиеся градом тяжёлые удары клинка разъярённого брата.

Рыжеволосая поленица в серебристой чешуйчатой кольчуге скользнула между ними и ловко схватила обоих за руки.

Она отчаянно затрясла головой с копной распущенных волос и замычала, словно говоря: «Нет, нет, перестаньте!»

Братья, оттаивая, опустили оружие.

– Её благодари, Магнус! – с лязгом вгоняя меч в ножны, прохрипел Эдмунд. – Я бы не посмотрел, что ты мой брат. Убил бы!

– Не так просто убить сына короля Гарольда Годвинсона! – Магнус гордо вскинул голову.

Поленица потянула Эдмунда в смежную с горницей оружейную. Когда они скрылись, Магнус кликнул холопа, молча указал на разбросанные скамьи и перевёрнутый стол и снова присел у печи. Терпение его иссякало, он стал в мыслях прикидывать, куда бы податься, к кому наняться на службу. К ромеям – говорят, они хорошо платят? Нет, ромеи живут слишком далеко от Англии. Тогда, может, к польскому королю? Но, говорят, поляки не любят брать в дружину чужестранцев. Мысли Магнуса путались, он хмурился, скрипел зубами, злился.

Дверь тихо скрипнула. Англ из сторожи поспешил сообщить:

– В лагере принц Хольмгарда[69], Свиатоплуг. Хочет видеть тебя.

– Зови его скорей! – Магнус сам не понял, почему вдруг обрадовался и оживился.

Сунув ноги в сапоги, он порывисто вскочил.

Святополк, нагнувшись, чтобы не задеть головой притолоку, ступил в горницу. Перекрестился на икону Богородицы на ставнике, сел за стол, который гридень[70] накрыл белой с алыми цветами скатертью.

…Пили светлый пшеничный ол[71], закусывали воблой и душистым хлебом.

Святополк неторопливо тянул своё:

– В Новгороде мне нужна дружина. Знаю, что ваши англы – добрые опытные воины. И ты, королевич, хотя и юн летами, имя своё уже прославил. – Видя, что Магнус расцвёл в улыбке в ответ на это «королевич», он осмелел. – Переходи ко мне на службу. Хоромы будешь иметь на Городище – не чета этим вот. И жалованье положу – думаю, унцию серебра в месяц каждому воину. А тебе вдвое боле. Будешь на чудь за данью ходить, на литвинов, от свейского[72] короля землю оберегать. Потом, суда торговые охранять в пути. Дел много.

Магнус долго молчал, думал, кусал усы, сомневался. Наконец спросил:

– Если я иногда в море нормандский драккар[73] на дно пущу, не осудишь?

– Только рад буду, королевич. Добычу с драккара поделим, станем богаче. – Святополк улыбнулся. – Да, вот что! – спохватился он. – Брат-то твой где? Хочу и с ним о наших делах потолковать.

– Эдмунд? С ним говорить не надо. Не пойдёт! – сердито буркнул Магнус. – С одной непотребной девкой он спутался.

Святополк, жуя вяленую рыбу, молча кивнул.

Магнус позвал двоих сотников, Вульфстана и Кнута. Составили ряд, скрепили его вислой княжеской печатью. Всего под началом Магнуса поступали на новгородскую службу четыре сотни воинов – почти треть пришедших из Дании. Каждый ставил на грамоте против своего имени крестик или чертил незамысловатый знак.

Обратно в Киев Святополк воротился уже затемно. Дорогой он, пустив коня шагом, всё мучился сомнениями: не переплатил ли серебра, не следовало ли поторговаться? Но поздно было жалеть о содеянном: грамота с печатью уже лежала в калите.

Святополк отогнал прочь беспокойные мысли и всмотрелся в тёмную вечернюю даль.

Глава 9. Страхи и молитвы Всеволода

Запрокинув руки за голову, князь Всеволод уныло смотрел ввысь. Далеко в светло-сером пасмурном небе плыл журавлиный клин, видно было, как птицы равномерно, в такт машут крыльями. Один взмах, другой… Журавли летят на юг, в тёплые неведомые страны, навстречу ласковому солнцу, а он, Всеволод, лежит здесь, на лугу возле красного двора, на пожухлой траве, на холодной влажной земле, усталый, обессилевший, мрачный, и понимает с горечью, тоской и страхом, что уже никакое солнце не согреет его своим теплом. Один холод, один ужас свершённых грехов, одна безнадёжность – вот каков его удел!

– Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Наипаче омой меня от беззакония моего и от греха моего очисти меня, – шепчет он едва слышно дрожащими устами.

Но что толку от молитв, если створил он, по своей собственной воле и по дьявольскому наущению, Каинов, не смываемый ничем, грех, если багряная полоса, струя крови всё стоит и стоит у него перед глазами! Крови Изяслава, брата, крови, которую пролил он, Всеволод, князь Хольти скандинавских саг! И ужас охватывает, сковывает сердце, и, кроме этого ужаса, нет у него в душе ничего – одна немая чёрная пустота – до звона в ушах. Ни крика, ни боли, ни стыда!

Вдруг подумалось: а не бросить ли ему всё это – власть, золотой стол, дорогие одежды, глуповатую надменную жену-половчанку, Киев с его бесконечными надоедливыми делами и хлопотами?! Не лучше ли облачиться в рубище, надеть на грудь тяжкие вериги, взять в десницу деревянную сучковатую палку, забросить за плечи худую котомку со скудным скарбом и отправиться, вослед этим небесным птицам, в бесконечное и бесцельное скитание? Калики перехожие… Всеволод вспомнил долгобородых седовласых старцев в истоптанных лаптях, в лохмотьях, с неземным огнём в глазах, и тотчас ему со всей отчётливостью стало ясно: такая жизнь – не для него, привычного к слугам, к роскоши, к доброй еде, к тёплым теремам и книжным свиткам. Да и – он знал – не спасёт его скитание, не укроют жалкие лохмотья от грехов и Господней кары – да, от кары, которая – он это тоже знал – неотвратима. И когда намедни приходил к нему английский принц Магнус, говоря, что переходит на службу в Новгород ко Святополку, и когда слушал он донос тайного соглядатая о крамольных речах племянника Петра-Ярополка, и когда получал тревожные вести об обретавшихся в Тмутаракани и измышляющих новые ковы[74] против него Святославичах – Романе, Олеге и Давиде, – ударяло в голову: вот оно, начинается! Близит час расплаты!

Слабость растекалась по телу Всеволода, дрожали колени, веко дёргалось ни с того ни с сего, а иной раз среди ночи, когда просыпался он, весь мокрый, в ужасе после очередного кошмара, боль стискивала сердце. Он молился горячо, стуча зубами от холода, боль отступала, уходила, но ночные страшные видения всё стояли перед глазами – то отец с криком: «Как посмел?! На брата!», то вдруг покойный племянник Глеб Святославич, в гробу с изуродованной шеей, то та же багряная струя крови на склоне кургана. И гром… гром средь ясного неба – пронзительный, раскатистый – звенел в ушах, как набат!

Неужели… Нет ему никакого спасения, никакой надежды?!

Он снова падал на колени, отчаянно взывал: «Господи! Не для себя, не для себя творил!» – понимая всю тщетность своих мольб и увещаний. Ведь предостерегал же его Господь отцовыми устами! И гром небесный на поле брани – это тоже было предупреждение – о грозном и неотвратимом наказании за Каинов грех, за попрание клятв, за зависть, козни, за то, что думал, в сущности, только о своей выгоде, о корысти, о власти. А теперь – вот она, власть, бери, держи! Но валится она, выскальзывает из рук, ибо всё «суета сует и томление духа». И что остаётся теперь ему? Ждать, ждать кары Божьей, на иное нет сил!

«И пошлю на тебя гнев Мой, и буду судить тебя по путям твоим, и возложу на тебя все мерзости твои. И не пощадит тебя око Моё, и не помилую», – речет Господь.

Не про него ли, Всеволода, сказано это?!

Ужас сковывал сердце, руки немели, зубы отбивали дробь.

…Наконец он приподнялся на локтях, медленно, с трудом встал, чуя слабость в коленях; велел гридням трогаться. Забрался в седло; пустив коня шагом, качаясь из стороны в сторону, въехал в ограду красного двора.

В горницах стоял чад. Загородный красный двор никак не подходил для жилья. Выстроенный в ромейском вкусе, не годился он для русских холодов, а когда поставили в нём печи, утонул он в угаре, в дыму и в копоти.

«Так же вот и душа моя», – подумал Всеволод, устало опускаясь на лавку.

Вокруг чихали и кашляли гридни и челядь. Кто-то догадался раскрыть окно. Холодный осенний ветер ворвался в горницу, взъерошил волосы, обдал свежестью лицо.

«А может, ещё не всё кончено, не всё для меня потеряно? – вдруг подумал Всеволод. – Ведь Бог милостив. Сказано же: “И беззаконник, если обратится от всех грехов своих, какие делал, и будет соблюдать уставы Мои и поступать законно и праведно, жив будет, не умрёт”. Господь дарит надежду на искупление. Я должен, должен справедливым правлением изгладить грехи свои! О Боже! Дай же мне сил!»

По щеке Всеволода скатилась, утонув в долгой седой бороде, одинокая слезинка.

– Едем в город. Задохнёмся здесь, – коротко бросил он гридням и, поднявшись, решительно толкнул плечом дубовую дверь.

Страхи и ужасы как-то отхлынули, упрятались в глубинах души. Вонзая бодни[75] в бока коня, мчал Всеволод по днепровским кручам. Ждала его суета державных забот – ведь он взвалил себе на плечи крест вышней власти. Стиснув зубы, превозмогая слабость и боль, проникся он решимостью и жаждой действия. Надолго ли? Нет, прочь, прочь страхи, долой отчаяние, долой тяжкие воспоминания! Только благими деяниями смоет он с души своей грехи! И он сможет, сможет это! Он умирит всех и вся!

Свист стоял в ушах от бешеной скачки.

«Ничего, ничего ещё не потеряно!» – словно стучало у него в висках.

Глава 10. Купля-продажа

Едва только в Берестово[76] пропели петухи и розовый круг солнца выплыл из-за левобережных низин, отражаясь в днепровских водах огненными сполохами – языками, как застучали по дороге конские копыта. Большой княжеский возок, подпрыгивая на ухабах, выкатился к высоким холмам у околицы села.

– Приехали, княгиня! – крикнул с козел весёлый возница.

Гертруда высунулась в оконце.

– Здесь енто! – Возница указал на расписные, подведённые киноварью и золотом хоромы. – Тут князь Изяслав девок держал!

Дом, обнесённый палисадом, стоял на отшибе, над самой кручей. Гертруда спустилась наземь и, приказав жестом руки следовать за собой гридням, пешая пошла к воротам. С реки веяло холодом, княгиня запахнула полы пышной, бобрового меха шубы, спрятала руки в широкие рукава. Чёрный вдовий плат закрывал её лоб и щёки.

Зачем приехала она сюда, что хочет тут найти? Ведь пока Изяслав был жив, с равнодушием выслушивала рассказы о его беспутстве, о пьяных пирушках в этих нарядных хоромах. Нет, она не любила Изяслава, сама иной раз изменяла ему, беря от жизни всё, что было можно, и не раскаивалась в содеянном, не простаивала часы на коленях перед иконами. А может, потому и блудила, потому и не каялась потом, что не нашла в муже того, что хотела видеть в мужчине? И всё-таки она была его женой, матерью его сыновей и дочери, и теперь, когда Изяслава не было в живых, этот дом и эти непотребные бабы-рабыни казались ей оскорблением его памяти. И её, Гертруду, они тоже теперь оскорбляли и унижали.

Управитель хором, старый евнух Иоаким, как увидел её, испуганно отпрянул в сторону, побежал куда-то, в доме поднялась суматоха, всполошно застучали ставни на окнах.

Княгиня, не раздеваясь, быстрым шагом вошла в гридницу. Навстречу ей поднялась толстомордая белотелая молодая баба в цветастом саяне[77], с золотой гривной на шее. Эта чудинка, как слышала Гертруда, была у Изяслава любимой наложницей. Несколько других рабынь испуганно жались к дверям.

«Сколько их тут? – Гертруда пересчитала в уме. – Десятка три с лихвой наберётся. И чаши серебряные небрежно по полу раскиданы, и блюда дорогие видны в незакрытом ларе, и ковёр хорезмийский через всю стену. Верно, и после Изяславовой кончины пировали тут, и не раз. Что им! Иоакима подкупили да и пошли блудодействовать с ратными! Эх, Изяслав, Изяслав! И здесь тебя обманули!»

– Раздевайся! Живо! – грозно приказала Гертруда чудинке.

Та глумливо заулыбалась, хотела, видно, заспорить, и тогда княгиня, вне себя от гнева, захлестала её по румяным щекам, разорвала саян на груди, вцепилась в волосы.

– Дрянь! Дрянь! – Она повалила блудницу на пол и в остервенении пинала ногами полное похотливое тело. Чудинка визжала, уворачивалась.

Утолив первый гнев, Гертруда отступила. Гридни по её приказу сорвали с рабыни одежды и драгоценности и выволокли её, визжащую от ужаса, во двор.

– Всем, всем наготу свою яви! – кричала в исступлении Гертруда.

Глядя на эту голую развращённую бабу, которая даже сейчас над ней, княгиней, хотела насмеяться, вдруг подумала она, что вот из-за таких, собственно, и был Изяслав никудышным мужем и правителем. Всю жизнь удовлетворял бабьи прихоти и похоти, во всём уступал, всем и всему покорялся.

Она не выдержала снова, ударила блудницу в её высокую бесстыжую грудь и била бы ещё и ещё, но бросила невзначай взгляд на кучи соломы в саду у ограды.

«Сжечь, сжечь этот вертеп вонючий!» – Она велела запереть все двери и ставни, с четырёх сторон обложила хоромы соломой, сама зажгла лучину, с хищным удовлетворением следила, как разгорается пламя.

…Святополк, которого спозаранку предупредил евнух от Иоакима, примчался в Берестово вихрем.

«Что ты за женщина, мать! И тут поперёк пути встала!» – в ярости кусал он губы.

Только намедни он уговорился с Иоанном Козарином, сыном купца Захарии, о продаже Изяславовых наложниц. Козарин обещал баснословную сумму серебра – ведь среди рабынь более десятка были девственны. Да и иных красавиц можно было выгодно продать на невольничьих рынках. Святополк ещё спросил, кто покупатель живого товара, на что Иоанн с улыбкой ответил: «Ты удивишься, князь. Мустансир, египетский халиф. Ему и его приближённым нужны рабыни для пополнения гаремов».

«Но до Египта путь далёкий и многотрудный. Вы подвергаете себя большому риску!» – изумился князь.

«Наши дороги давно налажены», – скромно опустив взор долу и засунув ладони в рукава цветастого халата, пояснил ему Козарин.

И вот когда уже почти всё было готово, когда они ударили по рукам, мать по злонравию своему всё может испортить!

…Святополк вырвал из руки Гертруды горящий факел, в бешенстве стал топтать ногами огненные языки пламени.

– И ты такой, как твой отец! – вопила Гертруда. – Что, похоть одолела?!

«И что она понимает, дура! Дура!» – Весь в дыму, Святополк вместе со своими людьми тушил пламя водой из вёдер. В конце концов хоромы удалось спасти, рабынь вывели во двор. Прискакал Иоанн, запыхавшийся, с трясущимися руками; удовлетворённо кивнул, увидев свой товар в целости и сохранности.

Гертруда хрипела, брызгала слюной, билась в истерике. Уже теряющую сознание, её отнесли в возок.

– Отвезите княгиню на Новгородское подворье! Уложите в постель. Княгиня больна! – приказал Святополк челядинцам.

Сам он, весь чёрный от копоти, ворвался в горницу. Воровато озираясь, засунул за пазуху поливное круглое блюдо восточной работы. Подумав, спрятал в рукав чашу с драгоценным камнем – не досталась бы под шумок кому другому. Воротившись во двор, подскочил к какой-то черноволосой девке, велел снять из ушей серьги с самоцветами, бросил их в калиту. Мрачно, исподлобья оглядел стенающих рабынь. Да, хороши, даже когда растрёпаны и унижены. Отец знал толк в наложницах.

– Иванко! – окликнул он Козарина. – Сребро нынче же ко мне на подворье привезёшь. И забирай этих блудниц. Хоть в Египет, хоть в Кордову, хоть на край света их отправляй! Только я чтоб их боле здесь не видел!

– Сделаем, князь. – Иоанн с лукавой улыбкой поклонился Святополку в пояс.

Глава 11. Одна семья

У Гертруды разболелась голова. На Новгородском подворье в Киеве было не тихо, то и дело до ушей её доносились голоса и топот ног. По покоям сновали бояре, дворня, гонцы, какие-то владычные люди в монашеских одеяниях, и едва не каждый нёс с собой весть, искал ответа или ждал приказаний.

Гертруда зло оттолкнула непроворую девку, легла, положив на лоб влажную тряпицу. Девка угодливо укрыла её медвежьей полостью, задёрнула окно пёстрой занавеской.

– Уйди! Оставь меня! – раздражённо прикрикнула на неё княгиня. Так, в одиночестве, лежала она уже вторую седмицу[78]. Ни Ярополк, ни Кунигунда-Ирина, ни дочь ни разу не навестили больную. Одна Лута приходила каждый день, садилась у постели, вела длинные пустые разговоры, присматривала за ней, да Святополк иной раз показывался в дверях, справлялся о здоровье с напускным, деланым беспокойством. Ещё однажды был гонец от Всеволода, великий князь желал ей скорейшего избавления от болестей.

Позже Гертруда узнает, что Святополк запретил своему младшему брату и сестре навещать её – дескать, нужен матери покой, а позаботиться о ней найдётся кому.

Близился Михайлов день[79] – Святополковы именины, но так как со смерти князя Изяслава не минуло ещё сорока дней, праздника в доме не было. После же сороковин новгородский князь и его люди собирались в дальнюю дорогу. Потому и шум, и голоса громкие нарушали покой болеющей Гертруды.

…Княгиня Лута, как обычно, быстрая в движениях, юркая, шурша тяжёлой парчой, показалась на пороге. Следом за ней явилась вдруг жена Владимира Мономаха, англосаксонская королевна Гида, худенькая, с правильными чертами лица, белокурая и темноглазая, вся в чёрном, как монашка, с двухлетним Мстиславом, который, держась за материну руку, сосредоточенно переступал ножками по дощатому полу.

Княгини сели на скамью у постели. Мстислав вскарабкался Гиде на колени.

– Здравствуй, княгиня, – начала, мягко улыбаясь, англичанка. – Вот. Пришли узнать, как ты… Владимир пишет из Чернигова. Город сильно погорел. Много церквей и домов сгорело. Пострадал даже собор… Собор Спаса. Да, тот, где нас венчали. Он каменный… Строят сейчас стены, дома. Почти новый будет город.

– Только люди те же. Непросто с такими лиходеями ужиться вам будет! – хрипло заметила Гертруда.

– Ничего, уживёмся. – Гида снова улыбнулась, не понимая, что собеседница едва сдерживает раздражение и злость.

Святополкова жена, почуяв неладное, быстро перевела разговор на другое.

– Мы скоро поедем в Новгород. Если только захочешь, княгиня, поедешь с нами. Ведь Святополк, как и Ярополк, – твой сын, ты его родила и воспитала.

Она подвинулась ближе к Гертруде и ласково положила руку ей на плечо. Гертруда внезапно нервно расхохоталась.

– Нет, не хочу. Не вытерпим мы с тобой, изругаемся, подерёмся! Прямо на Великом мосту вцепимся друг дружке в волосы! Ты – чешка, я – полька. Чехи с поляками испокон веков живут в ссоре.

– Будет кому нас унять, – поддержала её смешком Лута. – Боярин Яровит не допустит, чтобы мы царапали друг другу лицо. Как Фредегонда с Брунгильдой[80]. Ведь это ущемляет княжеское достоинство.

– Мой брат Магнус тоже уезжает в Новгород. Будет служить там, – со вздохом сказала Гида. – Теперь я не скоро его увижу.

Княгини умолкли. Маленький Мстислав, которому надоело сидеть без движения, спрыгнул на пол и побежал по покою. Гида ухватила его за руку. Малыш, указывая пальчиком, пробормотал:

– Тётья… Баба Гера.

Гертруда прослезилась. Странно: живя с Изяславом или теперь, с сыном, снохой и внучатами, она не чувствовала себя частью семьи, словно была всегда как бы сама по себе, отдельно от них от всех. А сейчас это детское «баба Гера» показалось ей таким трогательным, таким милым и простым, что она вмиг неожиданно перестала ощущать себя одинокой и покинутой. Да, Гида, Владимир, маленький Мстислав, Святополк со своей женой – ведь они, по сути, одна, единая семья. Они вместе оплакивали Изяслава, и им всем дана в удел огромная бескрайняя земля – Русь.

Гертруда понимала, что потом, позже это чувство схлынет, забудется за большими и малыми делами и заботами, за спорами и пересудами, но сейчас, в эти мгновения, она была, едва ли не впервые за многие годы, счастлива. Восторженно целуя Мстислава, она вся светилась радостной улыбкой, и мучившая её весь день тяжкая головная боль внезапно отступила. С удовольствием наблюдала Гертруда, как обе посетительницы её возятся с малышом и как Лута, словно малое дитя, хромая, бегает за ним по покою под серебристый смех молодой Гиды.

И даже появившийся в дверях Святополк, вечно злобно огрызающийся при виде матери, застыл на пороге с каким-то безмятежно-спокойным выражением лица.

Глава 12. Тяготы власти

На поставцах[81] мерцали лампады. Запах церковного ладана окутывал палату. На крытой бархатом лавке напротив Всеволода восседал, весь прямой и твёрдый, новый митрополит Иоанн, болгарин из знатного рода Продромов. Чёрная шёлковая ряса облегала стан почтенного старца, клобук с окрылиями покрывал голову, на груди золотился наперсный крест-энколпион и панагия[82] чудной царьградской работы с изображением Богородицы. Ярко горели, переливаясь в свете свечей, разноцветные дорогие камни.

Всеволод исподлобья, испытывая смущение и неудобство, взирал на острые скулы митрополита, на его упрямый подбородок, на небольшой рот с тонкими губами. Почему-то он не мог смотреть Иоанну в глаза – маленькие, чёрные как угольки – и постоянно опускал рассеянный беспокойный взгляд.

Про нового митрополита говорили, что это человек редкого ума и духовной чистоты. «Подобного ему ещё не было на Руси, да и не будет. Муж, сведущий в книгах, искусный в учении, милостивый к убогим и вдовицам, равно ласковый к богатому и бедному, смиренный и молчаливый, владевший даром слова и утешавший святыми беседами печальных», – писал о нём летописец.

Иоанн неторопливо, ровным спокойным голосом наставлял князя:

– Много, княже великий, волхвов и язычников в земле твоей. Требы чародейские правят, мерзости творят, пляскам сатанинским и песням греховным предаются. Особо в сёлах дальних, в деревнях глухих. Не согреты ещё солнцем веры православной многие и многие души.

– Так, отец. Правду ты говоришь, – вздыхая, кивал в ответ Всеволод. – Но знаешь ведь – дело просвещения и наставления в вере долгое и многотрудное.

– Ты верно сказал, княже: наставления. Ибо тех, кои творят волхвования и чары, будь то муж, али старец седой, али жёнка младая, вразумлять дóлжно словом наставления и отвращать от всякого зла. А еже которые не отвратятся, еже упорны и упрямы будут в заблуждении греховном, тех подвергать следует наказанью строгому. Но лишать жизни аль уродовать не мочно никоторого, княже! Упаси тя Господь от лютостей сих!

– Иногда, отец, в редких случаях, не помогают никакие наказания! – в очередной раз отведя в сторону очи, промолвил Всеволод. – Есть люди упрямые, склонные ко всякому греху. Такие не боятся ни Бога, ни дьявола. И кроме смерти, не заслуживают они ничего.

– Не ожесточай сердце своё супротив них, княже. Ибо Бог – судия худым и заблудшим душам. Не будь, яко мнихи и бискупы латинские, кои тысячами ведьм да чародеев на кострах жгут. Страхом, княже, доброго христианина не вскормишь. Ибо зло токмо зло единое порождает. Вот брату твому Изяславу, не тем помянут будь покойник, терпенья и мудрости в делах николи не доставало. И твёрдости в вере такожде. Пото[83] и бегал он по ляхам да по немцам, пото и зло великое на Руси творилось.

– Что вспоминать об этом, отец! – с сокрушением сказал Всеволод. – Бог – судья ему. Сам же говоришь.

– Об ином хотел я, княже! – Митрополит нахмурил лохматые седые брови. – От латинян на Руси много зла исходит. Много овец заблудших зрю в стаде своём. Негоже вам, княже, дщерей своих за латинских крулей и князей выдавать и самим латинянок в жёны брать. Тако вот и плодится зараза, чума рымская на Руси. Поглянь: три снохи твои – латинянки. Чужие они здесь, чужим свычаям и обычаям чад своих научают. Вред великий от сего грядёт, княже. Вырастут бо внучата ваши, будут на папу да на бискупов глядеть.

– А вот в этом ты неправ, отче. Вернее, не совсем прав, – мягко возразил Всеволод. – Все мои снохи: и Гида, и Лута, супруга князя Святополка, и Ирина – крещены в нашу веру. А о вдовой княгине Гертруде, упрямой в своём латинстве, скажу словами пророка Екклесиаста: «Кривое не может сделаться прямым».

– Но, может, княже, снаружи токмо[84] покорны они и благочестивы? – Иоанн упрямо мотнул головой. – А внутрь, в души их ты заглядывал ли? Княгиня Гертруда же, мнится мне, душою открыта, лжи не приемлет. Таковы ли снохи твои, княже великий? Вот совет мой тебе: приглядись к сим жёнкам получше. О вере с ними потолкуй. А то как бы волчиц мы в стадо Христово не пустили. Сдаётся мне, Лута с Гидою полукавей да поумней княгини Гертруды.

…Митрополит благословил Всеволода на прощание и давно ушёл, а князь, уставший после долгого спора, стоял у окна, тупо глядя вдаль на крутой днепровский берег. Ноябрь, минули сороковины по Изяславу, скоро льдом скуёт реки, снег укутает землю, и прошлое постепенно уйдёт, отодвинется посторонь, затаится в глубинах памяти. Уже одно то хорошо, что чёрные одежды сняли с себя снохи и племянники. Ничто не будет непрестанно, из часа в час, напоминать об убитом Изяславе.

Всеволод невзначай бросил взор в сад. Там медленно прохаживались все три невестки. Иоанн прав – Бог весть, что там у них на уме. Вот идут – чуть впереди Ирина, красавица – дух захватывает. Лицо набелено чуть не до блеска, колты переливаются у висков, а какие мысли под высокой кикой, в голове таятся – разве выведаешь?

Засмотревшись на Ирину, Всеволод не сразу заметил, что две другие княгини вернулись в терем. Вскоре весело и задорно застучали по лестнице ноги в сафьяновых сапожках. И вот уже стоят они обе перед ним, кланяются, Гида просит:

– Великий князь, отец мой! Если можно, дай нам Псалтирь и Апостола.

Всеволод, порывшись, достал из ларя просимые книги, тяжёлые, с медными застёжками.

– Читайте на здоровье. Сказано мудрым: «Велика есть польза от книжного чтения».

– «Кто же книги часто читает, тот беседует со святыми мужами», – продолжила, улыбаясь, княгиня Лута.

Её долгая горностаевая шуба плавно струилась с плеч, парчовая шапочка была сплошь заткана смарагдами[85], рубинами и яхонтами[86], на шее блестела толстая золотая цепь в три ряда. Наоборот, Гида была одета очень скромно, в простой шушун. Голову её покрывал шёлковый плат – Всеволодов подарок, на руке виден был серебряный браслет – вот и все украшения молодицы. Князь вспомнил давний уже разговор с сыном – это Владимир, конечно. «Не до чермных одежд», «Обойдётся княгиня», «Нечего злато на себя цеплять», – так и слышит Всеволод полные презрения сыновние слова.

Даже жалко немного стало молодую княгиню. Ведь, наверное, тоже хочет покрасоваться, как любая жёнка, как эта темноволосая чешская богачка со слегка вздёрнутым носиком и ярко накрашенными алыми устами. Чем-то Лута вдруг напомнила Всеволоду покойную старуху Хильду, служанку его матери Ингигерды. Вроде ничего общего, дочь чешского князя Спитигнева намного моложе и красивей, но вмиг возникла перед князем Хольти избёнка у Лядских ворот, двор, обрамлённый крепким частоколом, седые, разметавшиеся по подушке волосы и сказанные шёпотом, с присвистом слова признания: «Твой настоящий отец – конунг Олав Харальдссон!»

Стиснул Всеволод уста, отогнал прочь неприятные воспоминания, улыбнулся обеим женщинам, поцеловал сначала сияющую от удовольствия Луту, а затем Гиду по-отцовски нежно в лоб.

…Позже явился к нему Святополк, он всё жаловался на «жженье огненное» в боку, они допоздна играли в шахматы в верхней горнице. Двигая фигуры, Всеволод вдруг вспомнил покойного племянника Ростислава[87]. Боже, как было это давно?! И был ли Ростислав вообще, или это просто некий призрак прошлого, фантом языческой разгульной эпохи посетил его тогда в Переяславле, дыхнув в лицо удалым бесшабашным ветром?

– Эй, стрый, куда ты ходишь? – оборвал его мысли Святополк. – Вот мат тебе! На-ка, заполучи!

Всеволод неожиданно разозлился. Вторую партию он выиграл в каком-то бешеном порыве, а над третьей они сидели битый час, оба осторожные, задумчивые, усталые. На сундуке у двери храпел челядин, уже не один раз просовывала любопытный нос в покой удивлённая долгим отсутствием мужа в ложнице супруга Всеволода, половчанка Анна, а дядя с племянником всё терпеливо сидели на лавках, всё не желали уступить друг другу.

Наконец Святополк не выдержал.

– Давай, стрый, отложим игру нашу. Я как следующим летом в Киеве буду, продолжим, возобновим. А то аж голова разболелась.

– Ну что же, сыновец[88]. Согласен, отложим. И партию, и дела наши. – Всеволод растолкал челядина и велел ему осторожно, не сдвигая фигур, убрать со стола доску.

Святополк отправился спать, а великий князь прошёл в другой покой, тот, где он беседовал с митрополитом. Тяжело рухнув на колени перед ликом Спасителя, он со слезами в глазах прерывисто зашептал:

– Господи, спаси и помилуй! Каину уподобился я, грешный! Не хотел, не хотел я убивать его! Бес меня попутал! Изяслав, брат!

Всеволод не заметил застывшую в ужасе у двери Гиду с Апостолом в руках. Неслышно положив книгу на столик, молодая княгиня быстро выскользнула за дверь. Всё хрупкое тело её содрогалось от страха. Она неожиданно узнала то, о чём знать никак была не должна. И она не могла никому ничего сказать, не с кем было ей поделиться ужасной тайной! Нет, она всё же скажет потом Владимиру! Пусть и он знает! А вдруг он и так знает, вдруг они с отцом вместе?! Как огнём обожгла Гиду показавшаяся ей в первый миг чудовищной мысль. Нет, нет, этого не может быть! Владимир – он не такой!

Мучимая тяжкими сомнениями, Гида до утра не сомкнула очей.

Глава 13. В дальней дороге

Медленно трусили по заснеженному зимнику статные добрые кони. Сверкала богатая сбруя, серебром блистали стремена, ярко горели цветастые попоны. Глубокие следы от полозьев тянулись вослед возкам.

Боярин Яровит жадно всматривался вперёд. Долгая дорога надоедала, а ноющая от усталости спина напоминала о том, что молодые годы давно минули и с каждым днём, с каждым годом накатывает ему на плечи старость, близит окончание земного пути. Нынешним летом стукнуло Яровиту сорок пять, вроде ещё и силы нерастраченной много, и замыслов больших хватает, а вот ломит в спине, пот катится градом из-под шапки с собольей опушкой, на привалах дрожат и немеют от напряжения колени, и кости трещат в ногах, как только разгибаешь их после скачки.

Чем ближе подъезжали они к Новгороду, тем меньше встречалось на пути деревень и сёл – один чёрный еловый лес густел за обочинами да широкая белая лента шляха бежала за окоём, перескакивая с пригорка на пригорок. Постепенно Яровит отвлёкся – и от боли своей, и от созерцания унылой дороги. Целиком погрузился он, как часто случалось в дни пути, в размышления.

С купцом Захарией Козарином договорились о торговых делах. Захария посылал в Новгород своих людей, мыслил скупать воск и дорогие меха, везти их по весне Волгою в Саксин[89] и дальше, за Хвалисское море, в Персию. Всюду были у Захарии связи, он называл имена, города, товары. Чуял Яровит: если поставить дело как подобает, польются в скотницу[90] обильные ручьи звонкого серебра. И на Персии и Саксине он не остановится, будет снаряжать купецкие караваны в западные земли – к поморянам, свеям, в Германию, во Фландрию. Он хорошо понимал, что главный источник богатства тут, на севере Руси, как раз торговля, ведь добрых урожаев на болотистой, продуваемой холодными ветрами Балтики земле не соберёшь. Зато разноличные ремёсла, охотничьи промыслы, бортничество – это он намерен был поощрять и развивать. Благо власти у него в Новгороде будет поболе, чем даже и у князя.

Вдруг подумалось о князе Всеволоде. Тогда, перед отъездом его из Чернигова, младший Ярославич назвал его другом и помощником. И не предаёт ли теперь он, Яровит, своего благодетеля? Не попирает ли он стопами былую дружбу, когда руками Святополка переманивает на новгородскую службу англов и мыслит заключить договор со Всеславом Полоцким? И не хочет ли он в грядущем оторвать Северную Русь от Южной, Новгородские земли от Киева? Не Всеславовым ли путём он идёт?

Нет, нет, не в том дело! Он не раскольник, не смутьян, не переветник![91] Просто он думает, знает: как раз здесь, на севере, в этих непролазных дебрях – будущее Русской земли, её народа, грядущая её слава. А коли так, то и хочет он, чтоб и воины удатные приходили сюда на службу, и народец селился в городских посадах, спасаясь через леса и реки от половецких набегов и княжеских усобиц. И мир на земле нужен, вот для того и направлены будут послы в соседний Полоцк. И если князь Всеволод этого не понимает – значит, то его беда и вина. Ибо канули в Лету времена, когда все города и веси тянули к Киеву. Объединить Русь, забрать власть в одни руки – это глупые бредни и несбыточные мечты! Он, Яровит, хотел блюсти с Киевом мир, торговать хотел – не воевать, как в гордыне погрязший покойный Глеб. Но и свободы хотел; хотел, чтоб руки у него были развязаны, чтоб не указывали ему из Киева, как быть и что делать.

Они обогнули Ильмень-озеро; лес расступился, убежал вправо, в синюю даль; заискрился впереди широкий Волхов, запестрели многолюдные пригородные слободы. В морозное небо возносились купола тьмочисленных деревянных церквушек, долгой чередой тянулись починки с глухими заборами, по дорогам со скрипом проезжали крытые рядном[92] телеги.

– Слава Христу! Конец близит пути нашему! – Святополк, накинув на плечи медвежью шубу, высунулся в дверь возка. Его мутило – вчера с Магнусом излиха выпили мёду.

– Нельзя мне пить. Всякий раз, как выпью, жженье огненное, – пожаловался он жене, держась за бок и досадливо морщась.

Княгиня Лута, в парчовой шапочке, с золотыми звенящими серьгами в ушах, заботливо, с осторожностью подала ему горячий травяной отвар.

Святополк большими глотками быстро опорожнил чашу, скривился от горечи во рту и повалился обратно на лавку.

Впереди показались строения Городища. В предвкушении покоя и отдыха молодой князь смежил веки.

Глава 14. Милана-Гликерия

Молодая жёнка в чёрном вдовьем повойнике на голове стояла, опираясь на толстую сучковатую палку, возле Восточных ворот черниговского посада. Большие серые глаза с долгими бархатистыми ресницами устало и равнодушно скользнули по веренице всадников в дощатых бронях[93], в шеломах с кольчужными бармицами[94], которые вихрем, вздымая тяжёлую осеннюю пыль, пронеслись к Кромному городу. Обернувшись, молодица посмотрела им вслед. Уголок алого рта кривился в злой презрительной усмешке.

Чёрное одеяние не сокрыло Миланиной красоты, а постигшее её горе – гибель во время осады Чернигова любимого мужа, Олегова дружинника Ратши – только острее очертило линии лица. Глаза стали словно бы больше и выразительней, прямой нос утончился, побледневшие щёки чуть впали, сильнее, чем раньше, подчёркивая её молодость.

Всадники скрылись за стеной внутреннего города. Милана свернула с дороги и быстрым лёгким шагом двинулась к ограде кладбища. Остановилась круто у решётчатых чугунных врат, осенила себя крестным знамением, пошла дальше, петляя между разбросанными в беспорядке могилами.

У свежего надгробья с каменным, доброй работы крестом она опустилась на лавку. Долго смотрела, сдерживая слёзы, на скромную надпись на кресте: «Мечникъ Ратша». Тишина стояла вокруг, только вороний грай доносился из недалёкой осиновой рощицы.

Не выдержав, Милана закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Овладели ею боль, отчаяние, горький, как полынь-трава, ком стоял в горле, перехватывая дыхание.

Одолела себя, встала со скамьи, выпрямилась в струнку. Заговорила шёпотом, твёрдо и спокойно:

– Прощай, Ратша мой любый! Николи боле не свидимся мы. Даж к могилке твоей, и то, видать, не судьба мне хаживать. Но ведай: отмщу я за кровушку твою местью лютою! Получит убивец проклятый за гибель твою полною мерою! В том ротý[95] даю! Прощай!

Она бросила последний взгляд на крест с надписью, снова с усилием сдержала слёзы на глазах, прошла ещё к соседней, отцовой могиле, положила цветы, а затем, резко повернувшись, едва не бегом ринула назад, за ограду кладбища.

Шла, запыхавшись, опираясь на палку, вверх по склону приречного холма. Остановилась, устало вытерев с чела пот, на самой круче. Перевела дух, огляделась по сторонам; видя, что никого поблизости нет, юркнула в маленькую пещерку, вырытую в давние времена каким-то благочестивым монашком.

В нос ударил тошнотворный запах тления. Раздвинув густые кусты орешника, Милана подошла к лежащему в пещерке телу молодой женщины. Этот труп она обнаружила у речного берега пару дней назад и отнесла сюда, сокрыв ото всех. Умершая была либо утопленница, либо погибла она во время недавней осады Чернигова – может, задохнулась в дыму или разбилась, упав с кручи. Хотя ран на теле у неё нигде не было видно.

Милана отыскала в пещерке заготовленную намедни большую корзину с домотканым крестьянским саяном и простенькой обшарпанной шубейкой, быстро переоделась, а затем, преодолевая страх и отвращение, нарядила труп в своё платье и повой[96]. Подумав, отцепила золотые серёжки – Ратшин подарок, с горечью и сожалением вставила их в уши умершей женщины. После, взяв острый камень, до неузнаваемости изуродовала лицо покойницы. Истерев в кровь пальцы, отбросила камень, поглядела на труп, улыбнулась удовлетворённо: «Теперича не признают. Помыслят, я будто се».

Смеркалось. Милана осторожно, стараясь не шуметь, перетащила тело к реке и положила в воду у самого берега. Ещё раз огляделась, прислушалась, сильней надвинула на чело чёрный плат.

Лениво лизала песчаный берег речная волна. Пахло тиной, холодный ветер плескал в лицо. Милане сделалось страшно, она содрогнулась, покачнулась, едва не упала, судорожно ухватившись за палку. Вдруг только что такая важная, необходимая ей месть стала казаться пустой глупой мечтой взбалмошной отчаявшейся жёнки. Неужели всё это переодевание, этот труп, качающийся на волнах – её, Миланы, затея?! Нет, нелепо, бессмысленно поступает она! Ведь Ратшу она не вернёт, а больше… Больше нету у неё ничего в жизни!

Чада – их воспитают мать и тётки – благо все они не стары и не бедны.

А Яровит – так ли уж он виноват? Видела Милана, как отодвинул он от Ратши негодяев-ростовцев, видела и то, что был у них с Ратшей честный поединок, и ещё – что Ратша напал на Яровита первым. Но если, если не мстить, то что же ей остаётся?!

В какое-то мгновение Милане захотелось броситься с размаху в речную глубь, уйти прочь от этого жестокого равнодушного к её беде и горю мира.

Пересилил опять-таки страх, и ещё она знала: покончить с собой – значит погубить свою душу.

Да что она, в конце концов, так распустилась! – одёрнула себя молодица. Откуда страхи, откуда мысли безлепые?![97] Всё делает она правильно. Так и должно быть! Не уйдёт убивец от ответа!

С трудом заставив себя отбросить прочь сомнения и колебания, Милана решительно вскарабкалась обратно на гору.

…Мать, боярыня Анастасия, горько рыдала в углу.

Милана твёрдо, вскидывая голову, говорила:

– Сребро возьму, поеду в Новый город. Сказывать буду: вдова я купецкая. Нарекусь именем крестильным, Гликерией. В Новом городе как ни то обустроюсь. Чад, аще[98] что, привезёшь ко мне. Негоже им без матери-то. А может, и по-иному содеем. Что, аще не удастся месть моя, аще Бог от мя отворотит? Ну, да тамо поглядим. Пущай покуда думают, будто утопла я. Об одном прошу, мамо: жёнку ту схороните по-христиански, как подобает. Ну а я ныне же нощью отъеду. Никому обо мне не сказывай. Токмо один Издень-возчик пущай ведает. Издень – человек верный. Даст Бог, довезёт до Нова города.

– Без охраны-то, дочь, как и ехать?! Тати на дорогах, убивцы! – запричитала мать.

– В Смоленеске ладью найму. А до Смоленеска дорога добрая. Издень мигом домчит, – стала успокаивать её Милана.

Она через силу попыталась улыбнуться, но внезапно не выдержала, всхлипнула и, закусив губу, выскочила в тёмные сени.

…Богатая купецкая вдова Гликерия поселилась в Загородском конце Новгорода, в свежесрубленных двухъярусных хоромах. По весне снарядила она вместе с соседом-купцом торговый корабль на Готланд[99] – благо сребра хватало. Меха и воск повезли в заморские страны прилежные купецкие слуги.

Мысли о мести на время отступили, затаились где-то на самом дне страждущей души. Поразмыслив, Гликерия отписала в Чернигов матери. Просила привезти в Новгород сыновей – без них становилось ей скучно, уныло и одиноко. Вот будут они рядом, жизнь её наладится, а месть – месть подождёт. Не пришёл, не настал ещё её срок.

Гнала прочь Гликерия всякие мысли о прошлом: о Ратше, о Яровите, о смерти. Ведь была она молода, красива, умна.

Как выходила на крытые досками широкие новгородские улицы, в цветастом расписном саяне или в дорогом, саженном жемчугами летнике[100], так ловила повсюду восторженные мужские взоры, слышала за спиной восхищённый шепоток. И становилось почему-то от этого на душе светло и тепло, хотелось беззаботно и весело смеяться, как ребёнку, радуясь солнцу над головой.

А вослед ей неслась звонкая песня:

Станом она становитая,

И лицом она красовитая.

Походка у неё часта и речь баска.

И всё бы хорошо, да накатывали порой вечерами, бередили душу воспоминания. Перед глазами вставали картины осады Чернигова союзными ратями Изяслава и Всеволода Ярославичей, она видела Ратшу, падающего на жухлую осеннюю траву, Яровита с окровавленной саблей в деснице. Прошлое не хотело отступать, уходить от неё, и она верила: пробьёт, настанет час её сладкой, упоительной, неотвратимой мести.

Так и жила она, тая от всех свои желания, в тревожном терпеливом ожидании грядущих событий.

Глава 15. Новые заботы Мономаха

Вначале князю Владимиру Мономаху было страшно проезжать по пустынным притихшим улицам черниговского посада, осматривать чёрные пепелища на местах былых строений, озирать закопчённые стены крома[101] и покосившийся, пострадавший при пожаре собор Спаса. Думалось со скорбью: неужели это он (он, Владимир Мономах!) велел жечь эти дома, церкви, ломать заборы?! Руки опускались, он не знал, как ему теперь быть, что делать. Ведь даже смотреть в глаза горожанам – и то не мог. Только и слышал за спиной обидные, задевающие за живое слова: «Ворог!», «Кровопивец!», «Злодей!» Упрямо сжимал уста, стискивал руки в кулаки, крепился, терпел.

Первым делом велел подновить собор, собрал лучших камнесечцев из окрестных сёл и городов. Следом стали отстраивать крепостные стены.

Людины и ремественники роптали: Владимир отрывал их от привычных дел, велел валить лес, копать землю, забирал на строительство коней и подводы.

Жужжали пилы, стучали топоры, лопаты. И вот уже, как прежде, вознёсся к небесам собор Спаса с шеломовидным главным куполом на толстом барабане, с боковыми остроглавыми башенками, устремлёнными в голубой небесный простор. Желтели в вышине золотые кресты, а рядом горделиво реяли на вновь отстроенных и подновлённых городских башнях стяги.

Работа спорилась, разрушенный и разграбленный Чернигов оживал. Владимир с утра до ночи пребывал на строительстве, носился как угорелый взад-вперёд, давал короткие наказы, а иной раз и сам с дружинниками брался за бревно. Вечерами, усталый, измождённый, с ломотой в спине, падал он на жёсткое ложе в наскоро срубленной для него избе и мгновенно, не чуя рук и ног, проваливался в глубокий безмятежный сон. А поутру всё начиналось сызнова.

К зиме город был почти отстроен, мало-помалу былая мирная жизнь в нём налаживалась, и это радовало молодого князя. Беспокоило иное – всё-таки Чернигов был и оставался для него чужим, враждебным городом, городом Святослава и Олега. Певцы пели песни, прославляя былых витязей и князей, бояре злобно шептались по углам, простолюдины не могли простить Владимиру своих спалённых жилищ и погибших родичей. Да, дел в Чернигове был у него непочатый край.

По первому снегу прикатил из Киева княжеский поезд. Гида, как всегда, холодная и неулыбчивая на людях, поднялась по ступеням обновлённого дворца. Дядьки вели под руки облачённых в кожушки крохотных княжичей Мстислава и Изяслава. И сразу шумом наполнились тихие доселе палаты. После, в горнице, Гида положила голову мужу на плечо и шёпотом, сдерживая слёзы, сказала:

– Скучала. Ночи не спала… Ждала… Каждой грамоты твоей.

Потом была ночь, объятия в ложнице, скупые слова любви, смущённое признание Владимира:

– Отвык я от этого, лада. – И в ответ шепоток:

– И я тоже.

Уже они лежали, оба успокоенные и умиротворённые, когда Гида вдруг спросила:

– Скажи, как князь Изяслав погиб.

– С чего ты о нём? – встревожился Владимир. – Экие у тебя мысли. Да не думай ты, прошло, схлынуло нахожденье ратное. Одолели мы ворогов. Мир грядёт.

Но Гида упрямо замотала головой.

– Я знаю. Это твой отец, он убил.

– Что ты городишь?! – Владимир в гневе вскочил с постели. – Кто такое сказывал?! Говори! Кто навет сей мерзкий выдумал?! Кто хощет нас с князьями Петром и Святополком рассорить?!

– Я… случайно… Слышала я… Как твой отец… в покое молился… Несла ему книгу… Апостола… Услышала… Говорил он: «Не хотел убивать его! Бес меня попутал! Изяслав, брат!»

Владимир судорожно ухватился пальцами за резную спинку кровати. Стоял, не шелохнувшись, с внезапным ужасом, пронзившим сердце; наконец, выйдя из оцепенения, поспешил успокоить притихшую жену:

– Ты… Верно, ошиблась ты… Не то услыхала.

– Нет, нет! – решительно замотала головой Гида. – Я ясно слышала. Тихо было, ночь… И шёпот жаркий… Не ошиблась я.

– Ну дак, верно, попросту не уразумела ты. – Владимир с усилием преодолел волнение, сел и приобнял дрожащую княгиню за плечи. – Верно, скорбел отец о том, что погиб князь Изяслав за его дело. Ведь вступился он за отца, повёл рать киевскую на Чернигов и вот… сгинул. Потому и корит себя отец, и кается пред Господом.

– Ты… Уверен в этом? – Гида отодвинула его руки и продолжила с внезапной суровой решимостью в голосе: – Владимир, муж мой! Я хочу, чтобы ты поклялся… Поклялся, что ничего не знал! Что в гибели князя Изяслава неповинен! Вот, поцелуй!

Она положила на ладонь нательный Владимиров крестик и поднесла к его лицу.

– Поцелуй, – требовательно повторила шёпотом.

Владимир прикоснулся к кресту губами, прошептал: «Клянусь!» – и Гида, тотчас успокоенная его словами, откинула голову на подушку.

– Ты не обманываешь меня, я знаю, – сказала она. – Ты не такой, как мой отец, король Гарольд. Вот он нарушил клятву, которую дал герцогу Вильгельму. И потом он погиб в бою с ним. Страшно это!

– Страшно, да. Но ты о том не мысли. Нет бо на мне греха сего тяжкого. А отец… Что ж, может, ты не то услыхала, а может… Да кто ведает? Одно скажу: не нам судить отцов наших. Спи давай.

Владимир любовно провёл ладонью по впалой Гидиной щеке.

…Княгиня уже давно безмятежно спала, тихонько посапывая, чуть приоткрыв рот, а Владимир всё лежал в смятении, забросив руки за голову и тупо глядя во тьму.

«Что ж ты наделал, отче?! Как же нам теперича жить?! Как тем же Изяславовым сынам в глаза глядеть?! – Немые отчаянные вопросы один за другим мрачной чередой выстраивались в возбуждённом мозгу. – Ты хотел земле блага?! Но рази ж мочно… рази мочно благие дела кровью, убивством вершить?! Нет, нет, отче! Но мне ли тебя судить, отче, княже великий?! Ты прав! Се страшно, дико, но – прав!!! С таковым бо князем, как Изяслав, не стоять земле Русской!»

Он заснул только перед рассветом, и снились ему объятый огнём черниговский посад и умирающий дядька-вуй его, воевода Иван, шепчущий: «Люби землю нашу! Ворогам ходу не давай!»

…Днём примчал на взмыленном коне нежданный гонец из Смоленска. Под городом объявился Всеслав с полочанами. Горят сёла, деревни.

Тяжкие ночные думы пришлось отложить. Стиснув зубы, вцепившись руками в поводья, летел Владимир по заснеженным приднепровским холмам. Алое корзно колыхалось у него за плечами. Не было мира на земле, только мечтать приходилось о спокойной тихой жизни. Гнев охватывал душу, и не было больше ничего – одно ожесточение, одно желание ответить ударом на удар.

Громыхая оружием, неслась вдоль берега княжеская дружина.

Глава 16. Ударом на удар

Опять всё возвращалось на круги своя: погони, стычки, пожары. Словно и не было прежних миров, утомительных походов и жарких сеч; прошлое повторялось, раз за разом, с пугающим размахом, неподвластное человеческой воле, как-то само по себе, и в дикой стихийной круговерти ломались и обрывались людские жизни.

Ещё издали Владимир узрел под Смоленском багряное зарево. Город, подожжённый с четырёх сторон, весь был охвачен дымом и пламенем. Всеслав, створивши злое дело, уже скрылся в полоцких лесах. Владимир, не мешкая ни часа, приказал дружине пересесть на свежих коней и ринуть в погоню. Скакали через лесные пущи, все в снегу и в поту, бешеным галопом.

Дорóгой дружинники жгли полоцкие сёла. Владимир хмуро и безучастно смотрел на плач и стоны смердов, на пылающие дома и уводимую скотину, на трупы. Уже не казалось творимое, как раньше, ужасным непоправимым грехом – просто он мстил Всеславу за сожжённую Смоленщину, за его волчьи наскоки, за пролитую кровь.

После стало-таки не по себе, подумалось: «Что ж мы, князи, зверей хуже?!» Но то будет после, пока же он не испытывал в душе ничего, кроме гнева, кроме яростного желания ответить на Всеславовы лиходейства той же мерой, разорить и опустошить его волость. Такова была жизнь – жестокая, несправедливая, от которой временами хотелось убежать, упрятаться за стеной монастыря, но которая захватывала, обволакивала, завораживала его, молодого двадцатипятилетнего князя, заставляя снова и снова окунаться в свой бешеный клокочущий круговорот.

…Всеслав бежал, укрывшись в дремучих пущах, перегородив путь преследователям засеками и колючими триболлами[102]. Не один Владимиров конь хромал, иных пришлось убить, оставив на съедение голодным волкам, серые стаи которых упрямо следовали за ратью.

В отместку за Смоленск Владимир сжёг и обратил в пустыню Логожск и Меньск[103]. Ополонившись, дружина поворотила назад, к Чернигову.

За спиной оставались разрушенные и разграбленные города. Мира не было, шла по русским равнинам жестокая, косившая люд брань.

…Людей Владимиру становилось жалко, он не мог смотреть на страдания жёнок, не мог равнодушно слушать душераздирающий детский плач, но когда слышал слово «народ», то исполнялся гневом и презрением. Спрашивал сам себя: что есть этот самый народ? Есть людины[104], есть посадские ремественники, купцы, бояре. Есть полочане, смоляне, вятичи[105], кияне, черниговцы. У них единая молвь, но разные устремления и помыслы. Под народом же Владимир разумел нечто враждебное и стихийное, ту подобную морской буре или всепожирающему пламени силу, которая когда-то свергла с престола Изяслава, а десятью годами позже со стрелами, топорами и дубинами загородила ему путь на черниговских стенах. И с народом таким готов был молодой князь сражаться, не жалея себя.

В будущем ему предстоит увидеть и узнать иной народ.

Глава 17. Красавица Сельга

На степных полях зеленел ковыль, синели васильки, на курганах, покосившись, застыли уродливые каменные изваяния. Стояла весна, степь благоухала травами, негромко токовали перепела, щебетали в чистом безоблачном небе жаворонки; простирая крыла, парил над полями хищный степной орёл.

Заголубел впереди Донец. Широко и привольно разлился он посреди бескрайней равнины. Показалась крепость с невысоким земляным валом, около неё во множестве виднелись разноцветные юрты, слышались удары кузнечного молота и скрип телег.

– Шарукань[106], – указал грязным перстом проводник.

Роман кивнул и, в нетерпении поджав губы, натянул поводья.

– Князь, надо торопиться, – подъехал к нему тонкостанный молодой грек в запылённом дорожном вотоле[107]. Чёрные вьющиеся волосы непокорно спадали ему на лоб из-под плосковерхой войлочной шапки.

– Ханы могут откочевать с зимовий на летние пастбища. Трудно будет потом найти их. Как перекати-поле, носит их по степи.

– Ведаю о том, Авраамка. Эй, отроки! – обратился Роман к ехавшему следом небольшому отряду воинов. – Разобьём тут стан, поставим походные вежи. А ты, – сказал он проводнику, – поезжай в город, поищи там солтана Арсланапу. Или хана Осулука. Или, на худой конец, бека Сакзю. Скажи: князь Роман измыслил идти в Русь.

Проводник поклонился, в знак почтения приложив руку к сердцу, взмыл на коня и галопом помчал к деревянным воротам – только пыль стояла столбом.

– Пустое это дело, князь. – Авраамка спешился, снял шапку и вытер ладонью потное чело. – Ханы не выйдут в Русь весною. Будут ждать осени. Посмотри на их коней – они изголодались за зиму на подножном корму, тощи и худы, скачут медленно. Вот нажрутся свежей травы, тогда, может, пойдут за тобой.

Роман с заметным неудовольствием слушал разумные слова молодого гречина. Красивое лицо его брезгливо поморщилось, уста презрительно скривились.

– Ты говоришь так, потому что ты – трус! – крикнул он, перебивая Авраамку. – Половцы – смелые воины, и за богатой добычей они пойдут хоть на край света! Пообещаю им большой полон, отдам на разор Всеволодовы сёла и деревни!

Авраамка вздохнул. Нет, никак не отговорить ему Романа от этой глупой затеи. Видно, твёрдо решил молодой князь пролить русскую кровь. Нетерпелив и криклив, как боевой петух.

Обернувшись, грек оглядел Романовых воинов. Все, как на подбор, крепкие удальцы. Таким ничего не стоит вмиг снести с плеч чью угодно голову. Все черниговские выкормыши, служили ещё в дружинах Романова отца, князя Святослава, исходили с ним сотни вёрст, за плечами у каждого – десятки кровавых сеч.

«“Под трубами повиты, под шеломами взлелеяны, с конца копья вскормлены”, – вспомнил Авраамка слова старинной песни, взирая на харалужные шеломы и дощатые брони ратников. – Лихие люди. У таких один ветер шумит в головах. Сеча для них – пир и утеха. Мне ли, сыну церковного списателя, с ними по пути?!»

Один из воинов, широкобородый кряжистый мечник, подошёл к Авраамке и хлопнул его по плечу.

– Что, грек, закручинился? Воротимся вборзе[108] в Русь, ещё попируем в Чернигове, Всеволода прогоним с великого стола, посадим князя Романа! Девок красных любить будем! Эх, был у мя друг – Ратша! Силён, скажу вам, браты, – таковых боле не видывал. Зарубил Ратшу прошлым летом лютый ворог, Яровит, Всеволодов прихвостень! Кровник он мой отныне! Встречу где – голову срублю!

– Вот-вот, срублю, – пробормотал, укоризненно качая головой, Авраамка. – Одни помышления у тебя только – рубить, сечь, колоть, резать.

– Такие уж мы люди, – смеясь, молвил другой воин. – Пото и место наше – в поле ратном.

Из ворот крепости выехал, трясясь на тощей кобылёнке, молодой половец. Кольчужный юшман его поблёскивал в лучах вешнего солнца. Следом за ним ехал Романов проводник.

– Эй, каназ Роман! – крикнул половец в юшмане. – Хан Осулук и солтан Арсланапа ждут тебя.

– Еду! – коротко отрезал Роман. – Авраамка! Садись на конь! Поедешь со мной.

Гречин покорно сел в седло. Ему изрядно надоела нескончаемая тряска и бесполезные уговоры. Роман упрям, как непокорный степной конь-тарпан, он не слушает никаких разумных доводов. Нет, не такому властителю хотелось бы Авраамке служить!

«Звали ведь к уграм. Софья Изяславна, вдовая королева, хотела. Вот если вырвусь отсюда, уеду. Будь что будет».

Авраамка хмуро взирал на земляные валы и колья.

«Ну и крепость! Смех один! Взять такую на щит русскому воину – раз плюнуть. Наши ведь привычны брать и деревянные детинцы, а то и каменные».

Он невольно улыбнулся. Надо же, «нашими» назвал руссов. Но ведь для него руссы и вправду «наши», он вырос среди них, был окружён этими людьми с детства.

В глазах запестрело от множества юрт, кибиток, глинобитных домов.

В городе стоял невообразимый шум, ржали кони, ревел скот, раздавалось щёлканье нагаек, слышались громкие гортанные выкрики.

Прямо на телегах высились огромные шатры, около них лежали или ходили двугорбые белые верблюды. К одному из таких шатров в центре города и подвели Романа с Авраамкой. Тучный приземистый половец в калантыре и аварском шеломе жёстко, исподлобья осмотрел гостей, велел им спешиться и, откинув войлочную занавесь, повёл за собой.

Посреди шатра горел огонь. Вокруг него на подушках, поджав под себя ноги, сидели несколько половцев в халатах из бухарской зендяни и серского шёлка.

– Садись, каназ Роман. Да не застят тебе тучи звёзд на небе, – прохрипел старый хан Осулук, кустобородый, худой, как высохшее дерево, с морщинистым жёлтым лицом. – Говори, какое к нам у тебя дело. И ты садись, – сказал он Авраамке.

Грек внезапно почувствовал, как по спине его бежит предательский холодок. Стало страшно: вот сейчас возьмут и убьют их, зарежут, как баранов! Что стоит этим сыроядцам!

Но солтаны и беки[109] доброжелательно кивали головами, тряся узкими козлиными бородками.

– Достопочтимый хан! – начал Роман. Щёки его окрасил румянец волнения.

– О делах будем говорить потом, – мягко улыбаясь, перебил князя Осулук. – Сначала раздели с нами трапезу.

По его знаку прислужники, среди которых Авраамка заметил нескольких руссов, внесли чаши с кумысом и сладким, горячащим кровь красным вином. Затем появилось огромное блюдо, на котором лежал зажаренный целиком верблюжонок, следом подали жирную баранину и плов в большом котле.

«Господи, прости! Пост ныне, но как откажешься? Убьют ведь, ироды!» – Авраамка, опасливо озираясь, перекрестился и взял в руку ароматно пахнущий сочный кус баранины.

Ели молча, половцы громко чавкали и урчали от удовольствия. Авраамка с насторожённостью смотрел на их острые, как у волков, зубы.

«Дикари, одно слово! Варвары!» – думал он.

После обильной трапезы многие половцы, встав и отвесив хану поклоны, вышли, остались только сам Осулук и Арсланапа.

– Каназ Роман! – начал Осулук. – Ты мой друг. Твой отец был мой друг. У меня нет от тебя тайн. Сейчас я покажу тебе наших красавиц. Хочешь, я отдам тебе самую красивую, самую лучшую?!

Он взмахнул рукой и крикнул что-то хриплым скрипучим голосом. За войлочной занавеской зазвенел бубен.

Перед изумлёнными Романом и Авраамкой выплыли шесть молодых половчанок в лёгких шальварах и коротких разноцветных рубашках. Они понеслись, закружились под звуки зурны в каком-то неистовом танце. Обнажились упругие животы с играющими мышцами, под тонким шёлком колыхались груди, улыбки скользили по скуластым смуглым лицам. Особенно хороша была одна половчанка – гибкая и стройная, вертелась она в танце вокруг Романа, пурпурный шёлк струился перед его жадно впившимися в красавицу глазами.

– Кто сия молодица? – не выдержав, шёпотом спросил он Осулука.

Хан хлопнул в ладоши. Красавицы исчезли за занавесью.

– Вижу, тебе приглянулась Сельга. О, это знатная кипчанка! Калым, за неё надо платить калым! Большой калым!

– Я заплачу. Отдай её мне.

– Ой, ой! – смеясь, погрозил грязным перстом Осулук. – Ты спешишь, каназ. Ты всегда такой торопливый. Хорошо, ты получишь Сельгу.

«Ишь, старый боров. Нашёл чем прельстить, – подумал с усмешкой Авраамка. – А девка в самом деле хороша. Вот только зачем он суёт её Роману? Видно, у хана свои замыслы».

– Достопочтимый хан! – Роман поднял руку. – Имею к тебе дело. Я знаю, твои воины смелы, а твои кони быстры, они обгоняют степной ветер. Мне нужна помощь, я хочу воротить стол моего отца, Чернигов. Хочу выгнать из Киева князя Всеволода. Его люди убили моих братьев – Глеба и Бориса, прогнали в Тмутаракань ещё одного брата – Олега. Я не хочу быть изгоем. Хочу отомстить за братьев, за их смерть и поражения!

– Что дашь нам? – перебил Романа молчавший доселе Арсланапа. – Нужны рабы, полон, кони, богатая добыча.

– Отдам вам на разор сёла и деревни по Днепру, – не моргнув глазом, отчеканил Роман.

«Конечно, что ему люди – пахари там или ремесленники! Месть, власть, глупые мечты затмили разум самонадеянного мальчишки! А потом – как княжить будет?! Над кем, над чем властвовать?! – с горечью думал, хмуро взирая на пламя костра, Авраамка. – Над одними руинами, полями выжженными, воронами хищными?! Нет, не такой мне нужен властелин. Имел бы о земле, о подданных своих заботу, оберегал бы их от вражьего меча. А этому – только бы отомстить да властью насытиться. Гордыней преисполнен, ума же – ни на грош!»

– Ты хорошо сказал, каназ! – улыбнулся Арсланапа. – Но сейчас наши кони скачут плохо, зима была холодная и голодная. В степи был джут[110], много коней пало. Поживи у нас, дождись лета. Тогда выйдем в Русь. Я клянус тебе в этом!

– Посадим тебя в Киеве, возьмёшь в жёны прекрасноликую Сельгу, – добавил Осулук. – Потерпи, недолго коршуну парить. Колчан охотника полон стрел. Недолго каназу Всеволоду сидеть в Киеве.

Половцы переглянулись и залились пронзительным неприятным смехом.

«Будто птиц хищных клёкот! – набожно перекрестился Авраамка. – Ох, Русская земля! Напасть опять на тебя, многострадальную!»

Глядя на смеющихся половцев, натянуто улыбнулся и Роман. Приходилось терпеть, ждать. Этот ничтожный человечишко, паршивый грек, к сожалению, оказался прав.

…В свой стан Роман и Авраамка воротились уже вечером. Хмуро стянув с плеч кольчатую бронь, Роман устало повалился на кошмы и тотчас захрапел. Авраамке же не спалось, он долго беспокойно ворочался, наконец не выдержал, встал и тихонько выбрался из вежи[111].

Красная луна горела над степью, с шуршанием гнулись под порывами ветра высокие травы, с реки доносились негромкие голоса половецкой сторожи.

Неизбывная тоска светилась во взоре пылающих чёрных глаз Авраамки.

Идти против Руси – нет, он убежит от Романа, уйдёт, как только представится такой случай, нечего делать ему среди этих грубых воинов и диких степняков. Его место – княжеская библиотека, книги в деревянных окладах с медными застёжками, свитки; не меч, но гусиное перо – его оружие. Эх, страсти, неистовые страсти! Пламенная любовь к русской красавице-княгине, Роксане, вдове князя Глеба – вот что вынесло его на степные вольные просторы. Где она теперь, Роксана? Наверное, доживает век свой за непроницаемой монастырской оградой, ходит в чёрном повое, скрывающем проседь в шелковистых русых власах.

О, как она прекрасна! У неё серые с голубинкой, чуть насмешливые глаза, немного припухлые уста, прямой тонкий нос, изогнутые дуги бровей, она стройна и статна. А её изящные ножки, обутые в красные сафьяновые сапожки! А длани её с длинными тонкими перстами, ласковые и сильные! Нет, не забыть этой невиданной красы! Иной такой Роксаны нет в мире.

Громко зашуршала около вежи высокая степная трава. Авраамка порывисто обернулся.

«Какой зверь или лихой человек?» Он крадучись, затаив дыхание, пробрался поближе к вежам.

Из густых зарослей показалась голова в мохнатой лисьей шапке.

– Где каназ Роман? – до ушей Авраамки долетел мягкий девичий голосок.

– Он здесь, в веже, спит. Что ему передать? – отозвался, выпрямившись во весь рост, грек.

Он узнал быстроглазую красавицу Сельгу. Половчанка подошла к Авраамке вплотную и тронула его за рукав вотола.

– Веди меня к каназу! Я убежала из стана, никто не видел! О, как он красив! Какое у него лицо! Каназ, настоящий каназ! Батыр!

Она прерывисто, тяжело дышала. Лёгкая шёлковая рубаха вздымалась на её груди, алые уста подрагивали от волнения.

Авраамка побежал будить Романа.

– Кличь вборзе её! – продирая заспанные глаза, вскричал князь. – А сам покуда возле вежи постой, посторожи. Не понаехали б её родичи, не хватились бы!

Роман довольно потирал руки.

Сельга не вошла – ворвалась в вежу.

– Каназ, хочу тебя! Не могу ждать! Бери, бери меня всю!

Она разорвала на груди рубаху. Перед глазами восхищённого князя заколыхалась озарённая огнём очага большая упругая грудь с округлыми сосками. Полетели в сторону шальвары, обнажились хорошенькие смуглые ножки. Вне себя от восторга, весь во власти неукротимых страстей, Роман крепко стиснул Сельгу в объятиях. Половчанка завизжала, засмеялась, откинув назад иссиня-чёрный каскад волос, он повалил её на кошмы и впился в сладкие чувственные уста.

…Авраамка почти до рассвета просидел, кутаясь в продымлённый старый вотол, у входа в вежу. Зубы его отбивали барабанную дробь, в мыслях он проклинал половчанку за безоглядчивость, но вместе с тем и дивился её нахальной смелости.

«Огонь-баба! Только таких и любят могутные храбры[112]. Как называют их в русских былинах?.. А, вспомнил – поленицы. Воистину, поленица и есть. Никакого страха в душе».

Он, Авраамка, тоже любил такую женщину – отчаянную, бедовую, с открытой душой, но в Роксане была ещё величавость, спокойная строгость и светлая северная красота. У половчанки, конечно, ничего такого нет и не могло быть, она более порывиста, страстна, резка в движениях.

Авраамка усмехнулся, внезапно удивившись сам себе: как мог он сравнивать этих двух женщин?! Что между ними общего?! Кто вообще может сравниться с Роксаной?!

Воистину, от безделья всякая нелепица лезет в голову.

…Незадолго перед рассветом на плечо задремавшего было Авраамки легла смуглая женская ладонь, унизанная перстнями с рубинами и смарагдами.

– Мне пора. Проводи до вала. – Сельга потянула его за руку.

Петляя между вежами, они окунулись в синюю предутреннюю мглу.

Глава 18. Расплата за глупость

До середины лета скитался Роман, как одичалый, отбившийся от стаи степной волк, по половецким станам. Всюду его принимали с почётом, льстили, обещали помощь, но, когда речь доходила до дела, разводили руками:

– Сейчас, каназ? Нет, каназ, кони устали. Бескормица, джут. Подожди, потерпи.

Носились за Романом по степи его дружинники, хмурые, бронзоволицые от загара, трясся на своей кобылёнке, казалось, равнодушный ко всему земному Авраамка. Взгляд его, полный укоризны, словно бы говорил Роману:

«Говорил же тебе, князь: пустая эта затея».

Роман распалялся, гневался, грозил кулаком невидимому врагу, щедро рассыпал перед ханами звонкие монеты, но всё было тщетно. Половцы продолжали улыбаться и выжидать.

Уже совсем было отчаялся Роман, но вот единожды к его раскинувшемуся на донецком берегу лагерю подлетел на мохноногой приземистой кобыле старый бек Сакзя.

– Эй, каназ Роман! – закричал он. – Хан Осулук сказал: идём в Рус. Балшой полон брать! Каназ Всеволод лес гнать! Каназ Роман Киев сажать!

Роман, как был, босой, в одной белой посконной рубахе с косым воротом, выскочил из вежи. Сердце его радостно колотилось. Наконец настала пора вожделенного мщения! Он щедро одарил доброго вестника и бросил через плечо мрачному Авраамке:

– Гоним в Шарукань! Вборзе!

Снова неслись они по степи, лица обжигал горячий суховей, на зубах скрипел песок, мучила жажда. Над степью стояло марево, катились шары дикого кустарника, громко шуршала под копытами вымахавшая местами в человечий рост сухая трава. Дикое поле – Дешт-и-Кипчак – простиралось перед глазами, уходило за окоём, оно казалось безжизненным, но таило в себе грозные враждебные силы.

«Вложена в лук калёная половецкая стрела, – думал с горечью Авраамка. – Того и гляди, выстрелит. И наконечник этой стрелы – безрассудный и лихой князь Роман. Только как бы не обломилась стрела, не перерубил бы её харалужный русский меч».

…Хан Осулук был добр, улыбался, пил, прихлёбывая, из золотой чаши охлаждённый в земле кумыс, говорил просто и ясно:

– Пойдём на Сулу, на Воинь. Будем грабить сёла, деревни. Ты, каназ, поведёшь нас на Киев. И Сельга поедет с нами. Сделаем её княгиней!

Он смеялся, а Роман пил за его здоровье сладкое греческое вино.

…В конце июля половцы вышли в Русь. Роман со своей дружиной стал лагерем неподалёку от устья многоводной Сулы. В вечерних сумерках пылали окрестные сёла, доносились оттуда душераздирающие вопли и плач – там хозяйничали Романовы «друзья и соузники». Стаи воронья кружили в высоком небе, дымились леса, чёрные столбы пожарищ подымались над прибрежной равниной.

…Осулук и Арсланапа разбили свой стан под Воинем, на противоположном, правом берегу Сулы, и каждую ночь с тихим плеском плыла через реку рыбацкая лодка. С неё спрыгивала и бежала, ломая камыши, задыхаясь от радостного возбуждения, юная половецкая красавица. Роман ожидал её на вершине кургана, она летела в его объятия, как необузданная лихая кобылица, они падали со смехом в высокую траву и утопали до рассвета в сладком грехе.

Воинь затворился, на деревянных стенах виднелись ратники в булатных шишаках[113]. Половцы не приступали к осаде, чего-то выжидая. Медленно рысили за Сулой их низкорослые, откормленные на вешних лугах лошадёнки.

«Чего они ждут? Тут нечисто, – соображал обеспокоенный Авраамка. – Не сговариваются ли за нашими спинами со Всеволодом?»

Догадки проницательного грека вскоре подтвердились. В канун Ильина дня, первого августа, за Днепром взмыли в небо киевские хоругви с крылатым белым архангелом на светло-голубом фоне. Показалась кольчужная русская рать. Шли вместе с дружиной и пешцы, на солнце поблёскивали их бердыши[114] и секиры.

На заречных холмах зажглись огни костров, ближе к вечеру у самой воды появились конные разъезды.

У Авраамки на душе было муторно, грызло его какое-то непонятное тягостное предчувствие.

В сумерках, как всегда, в лагерь Романа примчалась Сельга. На сей раз она не таилась, в миндальных глазах её светилось беспокойство, движения были быстры и порывисты, трепетные ноздри раздувались от волнения. В ушах девушки качались изумрудные серёжки, звенели на тонкой шее мониста, она говорила тяжело дыша, с тревогой и печалью:

– Каназ Роман! Беги! Я слышала… К хану Осулуку… приезжал боярин… Из Киева боярин… – Она пощёлкала пальцами, вспоминая имя. – Ра-ти-бор, – с трудом выговорила она. – От каназа Всеволода. Хан Осулук, солтан Арсланапа, бек Сакзя – все получили золото, серебро. Много серебра. Они клялись, взяли мир с каназом Всеволодом. Ночью они уйдут в степь. А каназ Всеволод завтра может напасть на тебя. Беги, Роман!

Сельга прижалась черноволосой головкой к Романову плечу, слёзы брызнули у неё из глаз, князь обхватил её за судорожно вздымающиеся вздрагивающие плечи.

Стоящий рядом на склоне кургана Авраамка решил вмешаться.

– Князь, надо уходить. Прекрасноликая Сельга права. Брось это дело. Видишь, ханы предали тебя. Я знал, чуял, что так будет. Давай, отъедем в Киев. Князь Всеволод не захочет твоей крови. Сядешь в Муроме или в Рязани. Великий князь не обидит тебя.

– Он правильно, мудро говорит, – подхватила Сельга.

– Замолчи, презренный трус! – не сдержавшись, заорал Роман.

Отстранив девушку, он выхватил плеть и с яростью полоснул ею Авраамку по лицу.

Молодой грек, закрывая ладонью окровавленную щёку, бросился прочь, стеная от невыносимой боли и обиды. Надо же, советовал, хотел как лучше, был верен Роману во всём, старался исполнять все его прихоти, и вот: получил награду!

Не разбирая дороги, бежал Авраамка, приподняв полы долгой грубой свиты, прямо через поле, спотыкаясь о кочки, раня руки об острые стебли травы.

Наконец, устав, он сел, прислонился спиной к каменному истукану на кургане и горько разрыдался.

Тем временем Роман, багровый от гнева, мчался на коне через Сулу. Сельга спешила за ним, крича вослед:

– Не нада! Не езди! Стой! Тебя убьют!

Конь вынес всадника в половецкий стан. Спрыгнув наземь возле ханского шатра, Роман оттолкнул стражника и отдёрнул войлочную занавесь.

– Садись, каназ, – доброжелательно улыбаясь, сказал Осулук. – Давно жду тебя.

– Ты сидишь здесь, а киевские рати выстроились уже на том брегу! Пора идти в бой, хан! Ведь ты клялся помочь мне! – крикнул в ярости Роман.

Он отказался сесть и стоял перед ханом, красивый, гордый, широкоплечий, охваченный безудержным гневом.

Осулук спокойно отхлебнул из золотой чаши кумыс.

– Ты нехорошо поступил, каназ. Ты обманул меня. Зачем ты проводишь ночи с Сельгой? Ты не платил за неё калым, не говорил с её отцом. Она – не твоя!

– Не о Сельге пришёл говорить! Потом, после с ней разберёмся!

– Мы взяли с каназом Всеволодом мир. Много золота дал каназ.

– Что?! Как смел ты, хан?! – вне себя от злобы, заорал Роман.

Он вырвал из отделанных серебром ножен харалужный меч, замахнулся на Осулука, но в тот же миг один из ханских телохранителей, застывших у входа, кривой саблей рассёк ему голову. Обливаясь кровью, Роман упал на хорезмийский дорогой ковёр.

– Уберите отсюда эту собаку! – приказал своим слугам Осулук. – Выбросьте его в поле, пусть голодные волки и птицы жрут его!

Он презрительно усмехнулся, глядя на красивое мёртвое лицо Романа, по которому густо сочилась кровь.

– Горячий был батыр! – вздохнул кто-то из телохранителей.

За занавесью закричала, забилась в рыданиях обезумевшая от горя Сельга.

Глава 19. Сардониксовый орёл

Выложенный из красного кирпича большой дом со стрельчатыми окнами и круглыми башенками, устремлёнными в голубой небесный простор, окружала высокая каменная ограда. Отделанные мрамором провозные ворота украшал затейливый меандр[115], слева и справа от них тянулась кружевная чугунная решётка, к крутому крыльцу вела дорожка из гранитных плит.

Авраамка несмело потоптался под окном и вопросительно оглянулся на усатого стража.

– Княгиня тут?

– Тут, тут. Сей же часец доложат о тебе. Сожидай, – буркнул страж. – И чё от её нать?

– Да она меня узнает. С Нова города ещё, давние мы знакомцы. Чай, не забыла списателя Авраамку.

Распахнулась дощатая дверь. Дворский окликнул нежданного гостя:

– Входи. Княгиня Роксана хощет тя зреть. В палату ступай.

Авраамку провели в горницу с высоким побеленным потолком. На стенах висело оружие, серебрилась боевая кольчуга, в кожаном колчане виднелись оперения стрел.

Вдовая княгиня Роксана, в чёрном вдовьем платье и повое на голове, стояла посреди горницы. Прекрасное лицо её было бледно, кожа имела мертвенный желтоватый оттенок, большие, привычные к работе ладони нервно сжимали разноцветные чётки, на белках воспалённых глаз краснели тонкие жилки.

Авраамка молча рухнул перед красавицей на колени.

– Сей же час встань! – властно прикрикнула на него Роксана. – Говори, почто пришёл?! Какую весть недобрую несёшь, чёрный ворон?!

– Скажи, прекрасноликая, в чём моя вина пред тобой?! Княгиня, жалимая, лада моя! До скончания дней… – Авраамка упал перед ней ниц, ударившись лбом о пол.

– Перестань! Подымайся, кому сказано! – Роксана гневно топнула ногой в чёрном выступке[116]. – Да кто ты таков?! Червь книжный! Кознодей зловредный! Помню, как уговаривал ты меня передаться Всеволоду. Вопрошаешь, в чём вина твоя?! Так вот, ежель люба я тебе, поведай, как погиб муж мой, князь Глеб. Ничего не сокрывай! И поклянись на кресте святом, что не солжёшь! И помни: того, кто роту порушит, адские муки сожидают! Не будет тому спасенья!

– Хорошо, я скажу! Клянусь на святом кресте, только слова правды сойдут с моих уст! – Авраамка приложился губами к холодному серебру большого креста, поданного Роксаной.

– Сядь! – указала вдовая княгиня на скамью.

Авраамка несмело опустился на рытый иноземный бархат. Княгиня, положив руки на колени, села на лавку напротив.

– В глаза гляди! – резко прикрикнула она.

Их взоры встретились. О Боже! Как два кинжала, пронзают сердце Авраамки эти лучистые серо-голубоватые очи с долгими бархатными ресницами. Они прозрачны, как северные озёра в лесной русской глуши, в них – вся прелесть жизни, вся земная краса, величавость и строгость, смешинка и укор, гнев и пламень!

– Я знал, что Глеба хотят убить… – начал хриплым голосом грек.

– Знал – и не упредил меня! Ничего не сказал! – воскликнула Роксана. – И ещё о любви тут лопочешь?! Да как ты смеешь!

Глаза её полыхнули огнём.

И тут уже не сдержался Авраамка. Он вскочил со скамьи и заходил по горнице, размахивая руками; в голосе его слышалось едва скрываемое возмущение.

– Да, не упредил! И сейчас так же бы поступил! Ибо что Глеб был за князь?! Что сделал он доброго – для Новгорода, для Руси?! Ничем не славен был, кроме жестокости звериной! Отец мой, списатель церковный, стар и полуслеп был, переписывал Евангелие, сделал две ошибки, так он его пороть велел, на дворе, прилюдно! Отец позора не вынес, испустил дух! И что, я после этого князя Глеба возлюбить, возблагодарить должен был?! Прямо скажу, Роксана, лада милая: недостоин тебя этот князь, был он гневлив и чванлив, и крут не в меру! И не отца он моего опозорил там, на дворе красном, – себя!

Поднявшаяся с лавки Роксана испуганно отшатнулась.

– Не ведала я того, – прошептала она, бледнея, чуть шевельнув сухими устами.

– Нет в том твоей вины, – немного утишив клокотавший в душе гнев, Авраамка сел обратно на скамью и, смягчившись, продолжил: – В Новгороде все были против князя Глеба – и бояре, и купцы, и ремественный люд. Потом пришла весть: едет к нам князь Святополк, а с ним вместе Всеволодов боярин, Яровит. Ну, меня и уговорили ворота крепостные тайком им отпереть. Славята, боярин, всё говорил: «Спасёшь княгиню Роксану от Глеба». Не знали тогда ещё, что князь Глеб в чудь бежал. А после… Сговорились убить князя.

– Кто велел убить?! – К Роксане вернулась прежняя твёрдость, она горделиво вскинула голову в повойнике.

– Славята и Яровит. Князь Святополк тоже ведал. Не хотел он поначалу смерти Глеба, Яровит его уговорил. А Яровиту, думаю, князь Всеволод повелел. Сам бы он на такое не осмелился.

– Почто тако мыслишь?! – Роксана гневно сдвинула соболиные брови.

– Убил князя Глеба Всеволодов гридень, Бьерн, нурман. В селе одном дальнем, на болоте, за Корелой.

– Тако и я мыслила. Всеволод! Одни несчастья принёс он дому нашему, – задумчиво, обращаясь словно бы сама к себе, сказала Роксана.

– Бьерна потом Славята зарубил…

– Хватит! Довольно! – поморщилась княгиня. – Противно слушать тя!

– Всё как на духу, одну правду тебе поведал. – Авраамка размашисто положил крест. – Потом за тобой следом в степи я ускакал, с тобой вместе до Тмутаракани добрался. Услыхал, ты на Русь вернулась. Ну а я к Роману вот пристал.

– Есть кара Божья! Постигнет она тебя, Ярославич! – зловеще шептала Роксана, смотря куда-то в темноту мимо растерянного Авраамки. – Глеб! Роман! Борис!

– Романа не хотел никто убивать. Он сам виноват. Я не смог его удержать и спасти. Каюсь в том.

– Неповинен ты в смертях сих, – внезапно потеплевшим голосом промолвила княгиня. – Спаси тя Бог, Авраамка! Открыл мне истину. Теперь уйду я…

– Куда, прекрасноликая?! Хочешь, я увезу тебя отсюда, из этого дома?! Далеко, за степи и горы! Туда, где не будут мучить тебя горестные воспоминанья!

– Нет, списатель, – грустно улыбнулась Роксана. – Путь мой в монастырь лежит. Княжна Янка в Царьград поплыла, толковала с митрополитом. Воротиться должна вот. И будет у нас на Руси своя обитель женская.

– Но ты молода, красна собою. Зачем губить свою красу за монастырской стеной?! – вскричал, снова вскочив на ноги, Авраамка.

Будто только сейчас заметил он красные жилки у неё на белках, увидел желтизну кожи, крохотные точечки угрей на тонком иконописном носу, морщины, седую прядь выбившихся из-под повойника шелковистых волос.

– Ты больна? Тебе нужен покой? – озабоченно спросил он.

– Нет, я болела, но Бог помог мне. Не отговаривай. Твёрдо умыслила я уйти от мира. В келье спокойней будет век свой доживать.

Сам не зная как, Авраамка порывисто обхватил Роксану за тонкий стан.

– Пусти! – Роксана попыталась вырваться. – Грех творишь, Авраамка!

– Хоть напоследок, на прощанье, дай расцелую тебя, лада!

Сладостный жаркий поцелуй ожёг уста женщины, она с приглушённым смешком ответила тем же. В эти мгновения Роксана вдруг поняла: есть в мире иная любовь, не такая, как была у них с Глебом – приземлённая, простая, без затей и красивых слов, немного даже грязная, полная пламенных страстей, но лишённая высокого полёта. Любовь гречина была совсем какая-то другая – ясная, чистая, как росинка.

– Не верила, а ныне вижу: правду баил ты. Велика любовь твоя, безудержна и безгрешна она! – изумлённо, с нежностью и лаской в голосе промолвила вдовая княгиня.

Да, Авраамка любил её, любил сильно, как не любил никто другой и не полюбит уже никогда. И разве вина его в том, что обстоятельства, судьба оказались выше их обоих? Что же, не выпало им счастье, но они пронесут в своих сердцах до скончания лет это чистое и светлое чувство, и этот поцелуй, его пламя будет согревать их в тяжкие часы.

– Куда ж ты топерича? – шёпотом спросила Роксана.

– В угры, в Эстергом. Софья Изяславна, королева вдовая, звала вот. Латынь я знаю, буду церковные книги списывать, переводить для королевичей. Может, ещё на что сгожусь.

– Ну, тогда прощай. Не свидимся, верно, боле. Вот тебе от меня. Помни, носи у сердца.

Она вынула из резной деревянной шкатулки маленькую камею[117] на серебряной цепочке. Сардониксовый[118] орёл простирал над морской пучиной широкие крыла.

– Да хранит тя Господь, Авраамка, – со вздохом вымолвила Роксана, повесив камею ему на шею.

Они долго стояли друг против друга на крыльце, не в силах отвести взоры. В глазах у обоих стояли чистые прозрачные слёзы.

Наконец Авраамка решительно поворотился, опрометью сбежал с крыльца и выскочил за ограду. Закрывая глаза руками, мчался он по пыльной улочке знакомым путём, горестно вздыхая. Навсегда угасла, истлела в душе где-то ещё теплившаяся доселе надежда на любовь и земное счастье. Только маленькая камея из сардоникса согревала его своим теплом, он чувствовал на своей шее любимые пальцы, ощущал прикосновение трепетных уст, видел как наяву потускневшее от горестей, но по-прежнему прекрасное лицо.

…Утром соловый иноходец унёс Авраамку в неведомую даль, за широкие поля, туда, где заходило каждый вечер солнце и пламенела багряная заря.

Уходил, истаивал в густом тумане одинокий всадник. А в высокой башне кирпичного дома тихо вздыхала, взглядывая вдаль, одинокая молодая женщина в чёрном вдовьем повойнике.

Глава 20. Свеи под Ладогой

Солнце стояло в зените над Святой Софией, золочёный главный купол собора, видный на многие вёрсты, слепил глаза. Обширные неохватные поля открывались за городом, ни пригорка никакого не было вокруг – только островки леса, да болота, да снова поля и поля до самого окоёма. Лишь у берега Волхова нестройной цепочкой шли пологие пригорки и холмики, то исчезали они, терялись посреди равнины, то возникали вновь. Ближе к Ильменю берег становился круче, и здесь, на самом высоком месте, располагалось обнесённое тыном Городище. Дома дружинников долгой чередой спускались к вымолу; наверху, за изгородью стояли бретьяницы[119], оружейни, кузницы. И загородный терем княжой со въездными воротами, крутым крыльцом и гульбищем, немного простоватый, без украс и разноцветья, мрачной громадой раскинулся над Городищем, как хищный орёл, разбросавший крылья.

…В хоромах с утра царила суматоха, комонные[120] гонцы сновали по пыльной дороге так часто, что дружинники-англы и ворота не успевали иной раз закрыть.

Душно в княжеских палатах. Посадник Яровит, уже с раннего утра бывший у князя, вытирает с чела пот, хмурит смоляные брови, исподлобья глядит на шагающего в волнении из угла в угол Святополка.

Гонец-ладожанин, сжимая в руках шапку, сбивчиво рассказывал:

– Свеи… В озеро Невское[121] вошли… Сёла мечу и огню предали… Кораблей у их с полсотни. С рассветом на пристань двинули… Ну, мы посад выжгли, в крепости затворились, отбили их покудова.

Святополк резко повернулся и застыл у окна, оцепенело стиснув пальцы.

– Что делать будем, боярин? – спросил, глядя на Яровита, и со вздохом добавил: – Покоя нет грешным! То встань, то чудины, то свеи теперича!

– Да, видно, крепкая брань нас ждёт, – раздумчиво промолвил Яровит. – Вот что, князь. Ты вели Магнусу дружину готовить. Всех, кого можно собрать, чтоб собрал. А мы с тобою – в город, на вече.

– Вече?! – удивлённо пожал плечами Святополк. – До него ли сейчас?

Яровит невольно улыбнулся.

– Привыкай, князь. Новгород – не Киев, не Волынь. Порядки тут не те. Читал ведь леготные грамоты. Без веча никакого дела не делается.

…Внизу гудела многолюдная толпа. Стоя на степени, Святополк сжимал бледные уста. И страшно было, и горько, и гнев накатывал. Что он, в конце концов, мальчишка какой-то – торчит тут перед чернью и перед боярами, выслушивает их речи, их упрёки, терпит их наглость?!

– Поцто, княже, не посторожил свеев?!

– Поцто дружину малую в Ладоге держишь?!

– С этакою силищею не совладать ладожанам?! – неслось со всех сторон.

Только и видел Святополк разверстые рты и всклокоченные бороды. Шум, гам, драки уже кое-где вспыхивали.

Выручил – в который раз – посадник Яровит. Встал рядом с князем, поднял вверх десницу, промолвил веско:

– Не время спорить нам, мужи новгородские! Ворог стоит под Ладогой в великой силе. Дружина княжеская уже готова. Если не поможете вы ладожанам и дружине – быть беде! Потому всякий, кто оружие в руках держать способен, пусть меч берёт, добрую кольчугу, копьё, щит. И ступает на ладьи под начало тысяцкого и сотских. Только всем миром, купно одолеем мы свеев!

Посадника, по всему видно было, в Новгороде уважали. Тотчас прошёл по толпе одобрительный гул. Споры и упрёки как-то вмиг, разом оборвались. Люди плотными рядами двинулись в сторону вымолов.

На дальнем краю площади, возле Ярославова дворища, молодая жёнка с задумчивым бледным лицом, в цветастом платье и в парчовом убрусе на голове, долго стояла у ограды. Она видела, как Яровит сошёл со степени, сказал что-то князю, сел на коня и рысью помчал к мосту. Была в посаднике какая-то завораживающая сила, словно был он неким волшбитом-чародеем, в словах его, в каждом движении сквозила убедительная спокойная мудрость.

Своего состояния Милана-Гликерия понять не могла. Вот хотела ведь намедни, упрятавшись, пустить в него стрелу – за Ратшу, за вдовство своё постылое! А теперь сомнения тяжкие обуревают Миланину душу, всё спрашивает она себя – верно ли умыслила?! Так и стояла, задумавшись, не зная, как быть, покуда не окликнул её знакомый купец:

– Гликерья! Що стоишь тута! Айда к вымолу!

И вот она уже примеряет крепкую дощатую бронь, надевает на голову островерхий шишак с кольчатою бармицею, вот восходит на качающуюся на воде ладью, и уже несёт её быстроходная птица-ладья, разрезая волны, вниз по мутному Волхову, и свежий вечерний ветерок перехватывает дыхание. Вокруг неё – воины-ополченцы, они посматривают на неё, кто с восхищением, кто с насмешкой, а она, сама не зная почему, всё выискивает глазами на соседних ладьях статную фигуру Яровита.

…Во вторую ночь конная дружина Святополка ударила на свейский лагерь под Ладогой. Бились при свете факелов, было плохо видно, холодный сабельный звон и суматошные крики застигнутых врасплох свеев раздирали гулкий ночной воздух. Рубились яро, в диком исступлении. Святополк, прежде чем под ним убили коня, успел съездить кого-то саблей по шелому, наотмашь, со всей силы. Раненный в плечо, он кубарем скатился вниз по склону холма, в густые заросли. Весь перепачканный грязью, обжигая ладони крапивой, князь тяжело поднялся и перехватил саблю в левую руку. На него налетел какой-то свейский кнехт[122], они стиснули друг друга в смертельных объятиях и, чертыхаясь от жалящей боли, повалились обратно в крапиву. Кнехт ухватил Святополка за горло, князь, вырываясь, ударил его коленом в грудь; кнехт вскрикнул, отпрянул, и Святополк, вскочив на ноги, метнулся посторонь.

Рассвет он встретил в поросшей густым кустарником балке неподалёку от берега озера. Над водой подымались столбы пожарищ – горели длинные свейские драккары.

Изодрав в кровь лицо, Святополк взобрался на холм. Тотчас к нему подлетел обрадованный комонный туровец-дружинник.

– Княже, с ног сбились, искали тя повсюду! Поранен?

– Да вот плечо разнылось. – Святополк устало сел на подведённого гриднем свежего коня.

Побили наши свеев. Сорок три ладьи потопили! – рассказывал с восторгом туровец. – Едва с десяток целыми ушли.

– Ну, слава Христу! – Князь со вздохом возвёл очи горе.

…Свеи были разбиты. Яровит, стоя на носу ладьи, долгим взглядом провожал скрывавшиеся в озёрной дали последние вражеские суда. Рядом дымили, догорая, останки королевского корабля с жёлтыми крестами на голубых парусах. Сам король Инге[123], как доложили Яровиту, бежал, но зато многие его знатные вельможи, ярлы[124] и рыцари, оказались захвачены в плен. Вообще, трофеи достались новгородцам богатые. Обрадованный боярин Славята, весь чёрный от копоти, потрясая мечом, кричал:

– Що, сведали, воры свейские! Поцуяли силушку нашу!

Примчал с рукой на перевязи Святополк. Этого волновало иное: серебряные свейские артуги[125]. Но ждало скупого корыстолюбца горькое разочарование: добыча была не его, а Новгорода. Только оговорённую рядом часть серебра мог он взять для своей дружины.

– Ницего, княже, – успокаивал его Славята. – Вот воротим в Новый город, я те таких девок приведу – ну слаще мёда!

Он лукаво подмигивал, и Святополк, глядя на его довольное лицо, превозмогал досаду и криво усмехался.

…С Миланой Яровит столкнулся у вымола. Сняв с головы шишак с подшлемником из волчьей шерсти, женщина поправляла растрёпанные льняные волосы. Посадник оторопел от изумления и неожиданности. Сердце его вдруг забилось какими-то неровными бешеными толчками.

– Милана?!

Молодица обернулась, встретилась с ним взглядом, вскрикнула, метнулась прочь. Яровит, супясь, со странным предчувствием на душе смотрел ей вслед.

Глава 21. Мрачные думы

Скрипя зубами от тупой ноющей боли в раненом плече, Святополк полусидел-полулежал на пуховой постели. Смеркалось. Князь уныло взглядывал в оконце, замечая, как меркнет солнечный свет. Тихо скрипели под порывами ветра хрупкие стволы тонких осин в саду, где-то вдалеке громко перекликались на своём языке стражи-англы.

Морщась, Святополк опустил ноги на холодный деревянный пол, нехотя поднялся, позвал слугу, велел зажечь свечу на ставнике. Маленькими глотками, осторожно пил из деревянной кружки ароматный медовый квас.

После сел обратно на постель. Вздыхал, крестился, шептал молитву, глядя на иконный лик Спасителя.

Взяв костяной гребень, долго расчёсывал длинную узкую бороду. Снова прислушался: тишина на Городище, один ветер свистит за ставнями да Волхов непокорно шумит внизу, роняет буйные волны на крутой берег.

Мысли в голове у молодого князя текли невесёлые, он вспоминал прежнюю свою жизнь, беззаботное отрочество в златоверхом Киеве, затем бегство и скитание по чужбине, наконец, гибель отца, надолго, если не навсегда, оторвавшую его от стольного города, от мечтаний о великом, о золоте и власти.

Раньше, когда мыкался он по кривым узким улочкам германских и италийских городов, где конь проваливался по брюхо в грязь, когда жил он в мрачных, пронизанных холодом покоях каменных замков, то думал об одном – воротиться бы на Русь, хоть как, хоть кем. Лишь бы не видеть больше эти опостылевшие серые стены крепостей, эти пустыри и болота вокруг городов, этих краснорожих баронов и графов, грубых, диких, немытых, громко чавкающих за столом и так же громко храпящих на соломе!

Позже, когда очутился в Новгороде, рядом с умным деятельным Яровитом, первое время радовался: созерцал широкие чистые дощатые улицы, деревянные кряжи с выдолбленными желобами, по которым отводится весною талая вода от Ярославова дворища, разноцветье одежд, серебро, богатство. Вот только если бы не проклятые эти леготные грамоты, не это вече, порой доводившее его до тихого бешенства, не эти наглые взгляды простолюдинов! Да кто он, в конце концов, князь или подручный какой?! Или холоп-тиун захудалый, дань собрать посланный в дальнее село?! Серебра – мало, власти – мало! Яровит говорит: лучше здесь, в Новгороде, чем в Киеве, где каждое лето – войны, набеги поганых, разоренья. Но что толку от его слов, если богатство настоящее проходит, как мука через решето, как вода сквозь пальцы. Надоел Святополку Новгород, надоело безвластие, надоело прозябание в Городище. Хотелось, чтоб не насмехались над ним, а слушались, боялись, чтоб не разевали рты в криках на вече, а лежали в ногах, отбивали земные поклоны. И чтоб по морю не купчишки вольные шастали на своих ладьях, а его, Святополковы, люди хаживали с товарами, чтоб в его скотницу текли ручьи звонкого серебра и пушнины.

Но куда денешься, куда уйдёшь отсюда?! Легко потерять то, что имеешь, обрести труднее. Это он познал на горьком своём опыте.

Ворочался Святополк на ложе, умащивал разнывшееся плечо, глядел в тёмный потолок, думал мрачную думу.

Чёрная зависть грызла его душу. Вот тридцать лет прожил он на белом свете, а что у него есть?! Почему у других князей, у того же Мономаха за спиною – громкие победы, слава, рядом красавица жена, а у него – тупое прозябание среди шумливых забияк-людинов да уродливая княгиня, ни на что не способная хромуша? Уж никак не думал Святополк, что долго усидит Владимир в Чернигове, а он, вишь, ужился там, умирил каким-то чудом Олеговых прихлебателей и доброхотов, одних перетянул на свою сторону, других пригнул к земле. Сейчас, верно, живёт себе припеваючи в тереме на горе, собирает дани с обширных богатых волостей, снаряжает купцов в восходние и полуденные страны. Хозяином стал Мономах, а он, Святополк, словно наймит какой-то, призванный сторожить и беречь чужое добро. Хорошо Мономаху! Что там половцы поганые: раз пугнул их, и разлетелись по степи, одна пыль столбом! Да и, знает Святополк, многие колена половецкие соузны и мирны Владимиру и его отцу. Вон как недавно хан Осулук убил крамольника Романа! Да, вошёл Мономах в силу, тогда как он, Святополк, торчит тут в медвежьем углу, посреди наглых купчишек-новгородцев, клянёт судьбину и скрипит зубами от досады и боли.

Яровит старается ободрить, успокоить – спасибо ему! Может, он и прав, будущее Руси – здесь, на севере, вдали от степей, за лесами и болотами, но настоящее – там, на южной окраине, где цветущие богатые города, полноводные тёплые реки, где солнце, где обильные рольи, торговые пути и золото… золото!

Вожделенно сверкают глаза, дрожат пальцы, скрежещут зубы! Бог с ним, с будущим! Он хочет туда, в Киев, хочет иметь власть вышнюю, хочет богатства! Случайно ли двести лет назад князь Олег Вещий ушёл покорять Киев из Новгорода, а после, когда овладел землёй полян, сделал именно Киев стольным городом, первым во всей необъятной Руси. Или как без малого полторы сотни лет спустя то же створил дед его, князь Ярослав Мудрый, которого Святополк не помнит, но который, как рассказывали Яровит и мать Гертруда, очень любил сажать его, тогда трёхлетнего мальца, себе на старческие колени и гладить морщинистой жилистой рукою по чёрным прямым волосам. Рука эта морщинистая была крепка и многих умела держать в повиновении. А уж сколько богатства скопилось в Киеве при Ярославе – тут и говорить нечего!

Святополк снова тяжело вздохнул, налил в кружку из куманца квас, стал пить, медленно, смакуя во рту.

Как стать ему сильным, великим, богатым?! Как обрести ратную славу, как повернуть лицом к себе капризную ветреную удачу?! Больше молиться? Да, он будет взывать в молитвах к Богу, будет молить о помощи. Но нужно ещё, ещё иное. Нужны люди, могущие и желающие помочь. Кто они? Да те, которые недовольны нынешним киевским князем, которые при отце сидели в первых рядах в Боярской думе, а ныне отодвинуты посторонь новыми людьми – пришлыми переяславцами, смолянами, ростовцами. Такие, как Ян и Путята Вышатичи или дядька Перенит. И ещё есть одна сила, на которую он должен, обязан будет опереться, если хочет вырваться из тисков чужой воли, – иудеи, люди с широкими связями на Западе. Случайно, что ли, водит с ним дружбу Иванко Захариич Козарин, или этот тихоня Исраэл шепчет всё время на ухо разные секреты хромуше-княгине, которая потом добросовестно передает услышанное ему, Святополку, не разумея бабьим своим умишком всю важность и необходимость сказанных слов.

Вот брат, Пётр-Ярополк, всё надеется, сидя на Волыни, на ляхов и на немцев, на римского папу. Но какова помощь папы? Во-первых, одни слова, во-вторых, русские люди не любят латинян. Ибо творили эти самые латиняне испокон веку одни пакости, жгли, разоряли славянские земли паче поганых степняков. Нет, он, Святополк, уяснил себе раз и навсегда: латиняне – это чужой, враждебный Руси мир. Франки, фрязины, арагонцы, немцы, свеи, нурманы – всё это, по сути, единое целое, а Русь – совсем другое, здесь иная вера, иная культура, иные нравы и обычаи. Всё там, на Западе, – чужое, порой непонятное, странное, отталкивающее. Кому, как не ему, Святополку, своими глазами видевшему Рим и Флоренцию, Майнц и Кведлинбург, знать и понимать это! Брат Пётр неразумен, он резок, дерзок, порывист, он рубит сплеча, он не слушает голоса разума, он во всём подчинён матери, Гертруде, которая спит и видит привить на Руси латинство. А юная красавица Ирина только и мечтает о Волынском королевстве, куда бы на пиры съезжались государи со всей Европы и где бы в её честь звучали высокопарные стихи и песни, а лучшие рыцари бились бы на ристалище, ловя каждый её благосклонный взгляд, как груду золотых монет! Безмозглая дура! Они с матерью в конце концов и сами себя погубят, и Петра-Ярополка сведут в могилу!

Нет, в серьёзных делах спешка не нужна. Он, Святополк, будет осторожен, наружно спокоен. Он умеет выжидать. Он будет жить как в скорлупе, будет улыбаться, если надо, и будет исподволь вести свои дела. Ему нужно запастись великим терпением. И он готов ждать и терпеть.

Боль в раненом плече мало-помалу утихла. Усталые веки смежились, сон охватил Святополка, снились ему лари, полные серебра и мехов диковинных северных зверей, а ещё – собор Софии с ярко-золотым куполом на светло-голубом фоне неба, и ещё мутная волховская вода, бурная, бешеная, в которую – он знал – лучше не соваться. И вот он, обременённый добром, стоит на берегу и ждёт. Ждёт долго, терпеливо. И являются вдруг Яровит с Иванкой Захариичем, машут ему руками, Иванко говорит не своим голосом:

«Айда, князь, через мост. Вон он, мост-то, поглянь».

И бежит Святополк по траве, босой, но счастливый, чуя: вот-вот достигнет он желанного этого моста, за которым распахнутся перед восхищённым взором ворота золотых хором. Но туман ниспадает внезапно на землю, всё мешается перед глазами, теряется, тонут в тумане фигуры Иванки и Яровита, исчезают меха и серебро, одни лягушки квакают в ушах с противным протяжным: «Ир-р-ра!»

А дальше – пропасть, пустота, безмолвие…

Уже наступило утро, когда Святополк, продрав заспанные глаза, тряся тяжёлой после ночных видений головой, сел на постели и перекрестился.

– Господи, прости и помилуй! – прошептал он в страхе.

Глава 22. Ужас створённого

Уходило, истаивало жаркое южное лето. Утрами иней покрывал пожухлые травы, первая жёлтая листва сыпалась с деревьев, в прозрачном звонком воздухе чувствовалось холодное дыхание осени.

В такое время и раньше Всеволода часто одолевало уныние, а теперь, когда многое в жизни оставалось у него за спиной, овладевал им страх – тяжкий, до телесной боли. Страх этот нависал над ним, давил непосильным грузом, сковывал движения. Он не знал, что делать, как отмолить сотворённые по злому умыслу или нечаянно грехи. Казалось Всеволоду: однажды свернул он с широкой, проторенной дедами и прадедами дороги на узкую, извилистую, теряющуюся в лесных дебрях тропку, уйти на которую соблазнил его вечно прячущийся скрытый внутренний голос, и теперь, заплутав, не в силах он выбраться обратно. Помимо воли своей, бредёт он в густых зарослях, переступает через поваленные деревья, мнёт ногами травы. А внутренний голос подначивает, говорит, шепчет в ухо: «Так и должно быть, князь. И до, и после тебя так будет».

Вот очередное преступление легло ему на плечи тяжёлой ношей. Когда узнал Всеволод о набеге на Посулье половцев, ведомых племянником Романом, вызвал он к себе на тайную беседу боярина Ратибора. Целую ночь напролёт сидели они в Изяславовой палате при тусклом свете одинокой свечи, думали, как быть и что делать. Всеволод смотрел на исполненное спокойного мужества лицо верного своего сподвижника. Уже не юноша пылкий, отчаянно рвущийся в сечу, готовый сложить голову в бесшабашной сабельной рубке, – нет, сидел напротив него на лавке солидный муж с густой бородой, сединой на висках и умными пронизывающими синими глазами. Он слушал, кивал, иногда ронял короткое слово.

Всеволод говорил:

– С Осулуком надо договориться, решить дело миром. Заплатить им золотом, подарить дорогое оружие, ценные ткани. Надо, чтобы половцы, хотя бы эти, ближние, были на нашей стороне. Иначе каждый год не по разу будут набеги, стычки. Олег с Романом, чует моё сердце, не успокоятся, станут искать новых союзов против нас. И чем больше будет у нас в степи друзей, пусть ненадёжных, некрепких, тем меньше эти крамольники причинят нам зла.

– Тако, княже, – угрюмо соглашался Ратибор.

– Выйдем с дружиной к Суле, – продолжал Всеволод. – Станем лагерем на правом берегу Днепра. Ты поедешь к хану, поднесёшь подарки. Попробуешь уговориться. Не получится если – пошлём за Владимиром, в Чернигов. Приведём новые рати, снова будем уговариваться. Пусть видят, знают нашу силу. Если откачнут половцы от Романа – обережём свои сёла, города, рольи. А со Святославичами разберёмся потом.

…Наутро Ратибор поскакал с частью дружины к Воиню. Всеволод собрал пеший полк и, совокупив силы, к началу августа вышел к берегу Днепра напротив устья Сулы. Здесь он и встретил возвратившегося от Осулука довольного Ратибора. Всё было сделано, как задумали. Осулук, Арсланапа, Сакзя, другие знатные половцы польстились на золотые монеты, на меха, ткани, на харалужные сабли и кинжалы с изузоренными рукоятками и ножнами. Был заключён мир, и когда уже возвращался обрадованный Всеволод в Киев, догнала его на пути, как калёная острая стрела, весть об убийстве Романа.

Князь долго не мог прийти в себя от ужаса. Ночью, стоя на коленях перед походным ставником с иконами, он обливался слезами и жалобно шептал прерывающимся от рыданий голосом:

– Господи!.. Неповинен!.. Не хотел!.. Не хотел его смерти!.. Не говорили о том!.. Это Осулук поганый!.. Он сам это сделал! Меня не спросивши!.. Ты знаешь, Господи!.. Не я!.. Не я виной преступленью!.. Прости и избавь!.. Господи!

За стеной вежи вспыхивали в ночи зарницы, становилось светло как днём, над степью бушевала гроза, Всеволод в страхе падал ниц, закрывая руками мокрое от слёз лицо, дрожа, всхлипывая, размазывая слёзы по щекам.

Уже утром вернулись к нему трезвость и ясность мысли. Думалось теперь так: Роман погиб, стало у него, великого князя киевского, одним врагом меньше. Но есть у него враг более опасный и хитрый, тот, который был уже однажды бит, а значит, стал умней. И враг этот – Олег, брат Романа, затаившийся, как волк в логове, в приморской Тмутаракани. Всеволод вспомнил, как во время жаркой сечи на Нежатиной Ниве он обещал Владимиру, что не укроют, не спасут тмутараканские стены крамольника и наводчика поганых от гнева, от кары. Не настала ли пора исполнить обещанное? Не пришёл ли час покончить со смутьяном?

Он долго прикидывал в уме, как лучше поступить, и наконец решился. В далёкий Константинополь вместе с купецким караваном поплыл свиток красного пергамента с золотой вислой печатью.

…Дело было холодным осенним утром. Всеволод сам приехал на пристань проводить посла – молодого боярина Мирослава Нажира, долго не отпускал его, всё наставлял, с сомнением глядя на безусое юное лицо, ещё размышлял лихорадочно: а не передать ли на словах базилевсу Никифору (ни в коем случае нельзя доверять такое пергаменту!), чтобы тихо избавился от Олега при помощи яда или кинжала. Но нет, нет, на это он, князь Всеволод, не пойдёт! Хватит смертей! Хватит убийств! Хватит крови! Он сел в Киеве не убивать, но творить благие дела! Довольно будет крамольнику пленения и ссылки!

…Пенилась за кормами судов днепровская быстрая волна. Всеволод стоял на прибрежном песке, широко расставив ноги в пурпурных тимовых сапогах, смотрел вдаль, щурясь; кусал уста, супил седые брови. А внутренний голос, внезапно пробудившийся, шептал противно в ухо:

«Зря отказался от кинжала, князь. Знай: этот Олег много доставит неприятностей тебе и твоему роду».

«У меня нет сил на большее!» – так и хотелось Всеволоду крикнуть в ответ на этот отвратительный шепоток, но только хрип глухой вырвался у него из груди, а дьявольский голос продолжал, нимало не смущаясь:

«Нет сил?! Тогда что же ты за великий князь! Брезгуешь, хочешь остаться чистеньким, покаяться?! А сыновей, внуков твоих тебе не жаль?! Землю свою не жаль?!»

«Прочь, прочь, сатана, изыди!» – Всеволод закрестился, зубы его застучали от страха, он неожиданно пошатнулся и едва не упал.

Весь в холодном поту, тяжело, с присвистом дыша, опираясь на плечо гридня, поковылял князь к крытому, запряжённому спокойными иноходцами возку.

Он не мог, нет, не мог снова переступить через кровь!

Глава 23. Пир и похмелье

Без малого неделю гуляла солнечная Тмутаракань, князь Олег принимал у себя на дворе иноземных гостей, преподносил дары, щедрой рукой отсыпал золотые монеты новым своим друзьям – хазарам[126].

Только что, поездив по окрестным селениям, набрал он к себе в дружину лихих хазарских юношей. Все, как на подбор, смуглы, чернявы, статны, широки в плечах – хорошие воины. Не впервой служить хазарам русским князьям – ещё двоюродный дед Олега, Мстислав Храбрый, водил на Русь этих бесстрашных отчаянных наездников.

Теперь, с такими ратниками чувствовал себя Олег сильным, смелым, готовым к новой войне. Радостно, светло было у князя на душе, подымал он богатырскую чару с хмельным, кружащим голову мёдом, чокался с хазарским старостой Вениамином, слушал его напыщенные, полные лести речи. Были посланы уже гонцы в половецкие вежи – в Шарукань, Балин, Сугров[127] поскакали преданные князю люди, снова звенели монеты, передавалось в руки ханов, солтанов, беков, беев украшенное смарагдами и затейливой серебристой перевитью дорогое оружие.

Ждал, с нетерпением ждал со дня на день Олег вестей из степи. А в Тмутаракани тем часом ломились от яств накрытые прямо на дворе перед княжескими хоромами столы. Солёная рыба соседствовала здесь с птицей и овощами, а зернистая пряная икра – с маленькими и большими бочонками, наполненными пшеничным олом и приятным на вкус сладким греческим вином.

Возле хазарских гостей суетились отроки, все в нарядных русских кафтанах и ферязях[128], расшитых серебром, в сафьяновых сапожках с золотыми боднями[129]. На широкую ногу пировал Олег, блистал и кичился перед всеми своим богатством, сам восседал во главе стола в парче, в горлатной[130] шапке, лихо заломленной набекрень.

– За тебя, друг Вениамин! – поднял он полную чару, расплёскивая вино на крытую бархатом скатерть.

Захмелел Олег, тяжёл и туманен стал его взгляд, вино лилось по его густым усам, стекало на короткую курчавую бороду.

Напрасно сидевший рядом брат Давид дёргал его за рукав и тихонько шептал на ухо:

– Остерегись, брате! Лихие люди хазары. Не доверяй им.

– Да полно те, Давидка! – с усмешкой отмахивался от него Олег. – Али не ведаю я, что ль? В обиду ся не дам. Получу вот вести от ханов, выйду в Русь!

Горестная судьба Романа мало беспокоила Олега. В конце концов, сам виноват, глупый несмышлёный мальчишка, вечно куда-то торопился, суетился, бегал, вот и получил… саблей наискось по затылку! Нет, он, Олег, будет умней. Не токмо на половцев станет он полагаться, главная надежда его – эти вот хазарские молодцы.

Не догадывался, не знал Олег, что каждую ночь в хазарский лагерь под Тмутараканью осторожно пробирается переодетый купцом ромейский вельможа, при тусклом свете факелов в походной веже ведёт он с Вениамином долгие лукавые речи. И золото, снова всюду блещет золото, идут в дело звонкие номисмы-скифагусы[131], от которых вытягивается лицо и вожделенно полыхают очи князька.

Не ведает Олег и того, что давно уже послана в Константинополь, к императорскому двору грамотка с золотой печатью, на которой аккуратными уставными буквецами выведено: «Всеволодово».

Не знает Олег, что в плавнях у кубанского устья затаился с отрядом дружинников киевский воевода Ратибор, а вместе с ним жгут кизячные костры на курганах вчерашние Олеговы дружки и соузнички – Арсланапа и Сакзя.

Если бы обо всём этом ведал беспокойный князь, не учинял бы он пиров на подворье, не дарил бы золото хазарской дружине, не был бы столь самонадеян и спесив.

Солнце клонилось к закату, багровый шар его отражался на зыбкой глади моря. Вениамин поднял руку с чашей вина, попросил слова.

– О, могучий и светлый князь! – возгласил он. – Мы благодарим тебя за щедрость и доброту. Но мы, хазары, такой уж народ: на добро всегда отвечаем добром. Обычай не велит нам оставаться в долгу. Поедем, славный князь, к нам в вежи. Испробуй наших яств. Они не так изысканны и обильны, но вкусны. Наш кумыс горячит кровь витязей не хуже заморского вина. А наши женщины красивы и страстны.

Олег улыбнулся:

– Что ж, уважу.

И весело крикнул гридню:

– Коня!

…Мчались в хазарский стан галопом, лишь ветер свистел в ушах и развевал буйные пепельные волосы князя.

Возле вежи высокий хазарин в розовом халате и мохнатой шапке ухватил за повод серого в яблоках Олегова коня. Двое других с любезными улыбками на скуластых лицах, бережно поддерживая князя под руки, помогли ему зайти в вежу. Олег, пошатываясь и вытирая разгорячённое потное лицо, тяжело присел на кошму.

И в то же мгновение взвился в воздухе аркан, тугая петля захлестнула Олегу шею, сразу несколько хазар с верёвками набросились на него, стали вязать, заткнули рот тряпицей.

– Хорошо, хорошо, князь! Такой ты мне больше нравишься! Тихий, спокойный, – давился от смеха Вениамин. – Эй, верные мои воины! Отведите его на пристань, передайте ромейскому патрицию!

«Переветник! Иуда! Отплачу тобе! Ворог! Погоди, свобожусь – голову тебе ссеку!» – Олег молчал и метался на кошмах, отчаянно пытаясь разорвать путы.

– Успокойся, князь. Зачем горячиться? – усмехнулся Вениамин. – Попалась птичка в клетку.

Хазары дружно захохотали…

Тишина царила на берегу, море подёрнулось лёгкой красноватой рябью, на волнах покачивалась большая хеландия[132] с двумя высокими мачтами. Полуголые гребцы-рабы застыли с вёслами в руках в ожидании приказа.

Едва хазары передали связанного князя дюжим грекам, как резкие взмахи десятков вёсел вспенили морскую гладь. Хеландия стремительно рванулась от берега.

Олега развязали, приземистый ромейский патриций в долгом одеянии, приветливо улыбаясь, сказал:

– Вот и всё, славный архонт[133]. Ждёт тебя долгая дорога.

– Куда вы меня везёте? – буркнул насупившийся Олег.

Хмель давно вылетел у него из головы, он кусал в отчаянии губы и сжимал пудовые кулаки. Так и хотелось двинуть по роже этого улыбающегося сладкоречивого ромея.

– По велению базилевса Никифора! – звучал над ухом бедового князя торжественный голос патриция. – Ты, архонт, будешь отправлен в почётную ссылку на остров Родос! Ждут там тебя покой и отрешение от мирских забот!

– Лукавством взяли, скоты! – Олег гневно смотрел за борт. Хеландия уносила его вдаль от родных берегов, и хотелось прыгнуть в пенившуюся морскую пучину – ведь смерть лучше позора, – но зорко следили за каждым его движением рослые стражи.

Солнце зашло, над морем воцарился мрак, только выплывший из-за туч тонкий серп месяца ласково освещал слабым серебристым сиянием бескрайнюю водную гладь.

А наутро в Тмутаракань въехал Всеволодов посадник Ратибор. Следом за ним гарцевали на своих низкорослых кобылёнках Арсланапа и Сакзя, рысил довольный улыбающийся Вениамин.

Хмурый Давид сдал город без боя.

– Обманом взял, боярин Ратибор! – бросил он через плечо посаднику, сверля его полным ненависти взглядом.

– На тебя зла великий князь не держит, – почтительно поклонившись, ответил ему Ратибор. – Мой тебе, княже, совет: не задирайся, но бери княгиню свою и чад да отъезжай в Русь. Великий князь добр, обид чинить не станет. Муром тебе даёт.

Давид угрюмо кивал. Он понимал, что другого выхода нет. Всегда покорный, спокойный нравом, безвольный и отрешённый, тихо и безропотно исполнил он грозное повеление дяди.

На быстроходных насадах отплыл Давид с семьёй к днепровскому устью. Долго стоял он на корме и мрачно смотрел на удаляющиеся стены навсегда потерянного для себя города. Но что терял, что оставлял он там? Чужую, братнюю, власть, чужую волю, несбыточные, как сон, надежды.

На море надвигался шторм, ветер раздувал высокие паруса. Горько усмехнувшись, Давид поспешил укрыться в ладейной избе.

Глава 24. Князь и толпа

Это только сидючи в Городище, за лесами непроходимыми, за болотами топкими, мнилось завистливому и жадному Святополку, будто в Чернигове у молодого Владимира не жизнь, но рай. И не помнил уже Святополк своих же сказанных в запальчивости слов на совете в Киевских палатах, не помнил об умершем Святославе, об убитых Глебе, Борисе, Романе. А меж тем черниговцы помнили всё…

Ругань, брань, дерзкие отчаянные выкрики разрывали воздух. На градской площади, перед дощатым помостом, колыхались неистовые волны людского моря. Дружинники, держа в руках копья и пурпурные щиты, с трудом сдерживали яростный напор многоликой толпы. Ремественники, торговцы, людины из окрестных сёл – все торопились выказать князю своё недовольство и гнев, осудить, оскорбить, напомнить о совершённых лихих делишках.

Владимир, бледнея, судорожно сжимая руки в кулаки, стоял на степени. Голубое суконное корзно с застёжкой-фибулой у плеча развевалось за спиной под порывами ветра. Князь старался не смотреть на толпу, глядел поверх неё, туда, где за крепостной стеной видны были заречные синие дали. Усилием воли он заставил себя успокоиться, преодолел страх. Перевёл взгляд вниз, на собравшийся народ, крикнул, прерывая безлепую брань:

– Что хотите, други?! С чем пожаловали?! Почто гневаете?!

Слова прозвучали твёрдо, в голосе просквозили уверенность и решимость.

Толпа на миг словно бы захлебнулась, но затем разразилась ещё более яростными воплями:

– Ворог! Убивец!

– Вона сколь домов наших пожёг!

– Окаянный!

– Самозванец! Тебе ль нами володеть топерича?!

– Почто коня последнего свёл?!

– Тиуны твои по семь шкур дерут! Отродясь такого лихоимства не бывало!

– Укажем ему, други, путь с Чернигова!

– Ольг – князь наш! Завсегда он да отец его за Чернигов стояли!

– Ряд дедов[134] порушил ты, Владимир!

На помост лихо вскочил выбравшийся из толпы молодец в богатом кафтане доброго лунского сукна. Рыжие волосы его разметались в воздухе. Потрясая зажатой в деснице шапкой, молодец крикнул князю:

– Слыхал, что народ баит?! Всё верно сказывают! Не место тебе здесь, в Чернигове! Не твоя вотчина – град наш!

Князь, сдвинув брови, лихорадочно вспоминал, где же видел раньше он этого рыжеволосого белолицего красавца. И вдруг ударило в голову: вот хоромы Святослава, пир, прекрасная Роксана, и тот же голос, выводивший под звон гуслей сладкозвучную песнь. Боян, песнетворец Боян! Как же не узнал он сразу?!

Сам не понимая до конца, что делает, Владимир шагнул вперёд, к самому краю помоста, и, перебив Бояна громким окриком, выпалил в гудящую, как потревоженный улей, толпу:

– Ольга захотели в князи?! А не помните, как водил сей Ольг поганых на Русь?! Как сёла и нивы ваши огню он обрекал?! Как бросил он вас, за него стоящих, как ушёл в Тмутаракань?! Ряд?! Да, ряд – на стороне Ольга! Зато на моей стороне – правда! Вот ты скажи! – указал он на стоящего вблизи помоста шумливого чернобородого горожанина в серой свите. – Когда стоял я под стенами черниговскими прошлой осенью, разве ж не уговаривал я вас врата отпереть, не хотел разве я мира и тишины в Чернигове?! А вы возроптали, неподобное баили, обзывали, оскорбляли меня всяко! За что?! За то, что дома ваши и церкви оберечь я хотел, что кровь сынов ваших жалел?! Почто ж вы за Ольга стоите, коли Ольг сей сам от вас бежал?! Так разве князь поступать должен?!

По толпе прокатился глухой ропот. Стало заметно тише, многих людей, видно было, затронули Владимировы слова.

Князь всматривался в лица: одни озарялись надеждой, другие хмурились в сомнении, третьи искажала ненависть.

«Да, непросто с ними. Как в котле кипящем!» – Владимир почувствовал, как по челу его струится пот.

Раздражённо смахнув рукой капли, он обернулся к Бояну.

– Складно сказываешь, лепо у тебя язык подвешен, – нагловато ухмыляясь, уперев руки в бока, промолвил песнетворец. – Но вот что я те скажу, князюшко: ступал бы ты отсель подобру-поздорову! А князя нашего Ольга не тебе судить! Он бо из Чернигова тогда ушёл, не захотев крови нашей! Ты же, яко волк, яко половчин поганый, выжег весь посад! И об иных твоих делишках коромольных много я людям сказать могу! Да они и без того об них ведают! Али, думашь, забыли, как волость ты нашу зорил! Как поганых на Всеслава водил! Али как ныне – оторвал людинов от рольи, купцов обираешь, ремественников, коней уводишь, подводы забираешь!

Владимир едва сдержал гнев. Так и хотелось кликнуть дружинников, чтоб схватили Бояна, скрутили ремнями, отвели в поруб. Но он знал: тогда не избежать кровопролития. Толпа бросится освобождать своего любимца, возникнет сумятица, будут убитые и раненые, случится то, чего бы так хотели тайные Олеговы доброхоты. И он выдержал Бояновы оскорбления; молча выслушал его обидные, задевающие за живое слова; чуть прищурясь, спокойно ответил:

– Всё, что ты сказываешь обо мне – ложь! Не зорил я людинов, не обижал купцов и ремественников, но брал у них токмо потребное для собора да для стен градских! А ежели в крамолах ты меня упрекать умыслил, так ведай; не измышлял я ков, но отвечал токмо на ковы иных князей! Бог мне свидетель! На Всеслава ходил – да, но ведь Всеслав же первый начал котору ту! С Ольгом и Борисом бился – так опять же, они сперва на меня ратью пошли! Говоришь: не мне Ольга судить. Пусть тако. Но тогда и не тебе судить меня!

– Верно баишь! – вдруг раздался в поддержку Владимира чей-то голос.

– А и вправду! – тотчас крикнул кто-то ещё. – Бросил нас князь Ольг, не защитил Чернигова!

– Оставил за ся Ратшу звероподобного, а тот вместо того, чтоб город защищать, нас же рубить стал! Тогда, на стене, помните, люди добрые!

Под шумок двое дружинников спихнули Бояна со степени. Песнетворец ожёг Владимира колючим злым взглядом и поспешно скрылся в толпе.

Слово взял чернобородый посадский.

– Многое, что здесь сказывал ты, князь Владимир, верно. Но послухай глас народный и крепко-накрепко запомни его! Ведай: не дадим мы ся в обиду! Еже лихое измыслишь, еже житья от дружинников твоих народу не будет – сгоним тя! Град наш вольный, люд наш непокорливый! Мой те совет: княжить княжь, но нонешнее не забывай! Тиуны[135] твои в сёлах свирепствуют – остереги их! Ратные твои посадских грабят – пресеки разбой сей! Не дозволяй сильным губить слабых! Тогда токмо мир и тишина будут на земле Черниговской!

– Верно, Сежир! – поддержали люди.

– Кто сей человек? – тихо спросил Владимир дружинников.

– Сежир, гончар, староста посадский, – ответил ему отрок Столпосвят.

– Видно, человек разумный. Вот что, – обратился Владимир к Столпосвяту. – Как люд с площади схлынет, покличь его на княж двор. Потолковать надобно.

…Мало-помалу люди расходились, площадь пустела. Даже не верилось, что ещё каких-нибудь четверть часа назад вот этот спокойно запрягающий в телегу кобылу людин или этот кустобородый щуплый купчишка, торопящийся по своим делам на пристань, готовы были схватиться за топоры и в дикой ярости изрубить в куски и самого князя, и его дружину, и его ближних.

«Кто заводчик сей свары? Боян? – думал Владимир, кусая уста. – Да нет, не он. Он – смел, но прост. Были черниговские, такие как Славомир, Мирон, Тудор, – они подговорили народ. Народ! Опять народ! Есть людины, ремественники, купцы. А народ сей – толпа, та самая, беснующаяся, дикая, лишённая разума. Вот что такое народ! Нынче убедил я, одолел этот народ словом… Но заутре то ли будет?»

Владимир вздохнул и с сомнением покачал головой.

…Сежира он принял в сенях. Гончар долго перечислял обиды, чинимые тиунами и боярами в окрестных сёлах.

– С боярами разберусь, – пообещал князь. – Гляжу, распустились они. Резы[136] берут, о каких отродясь на Руси не слыхивали. А с тиунами-лихоимцами разговор короток – холопы они, холопами и впредь будут. Ролью свою пахать их заставлю. Вот тогда и уразумеют, каков он, пот ратая. А на их место поставлю тиунов честных, верных.

Сежир долго молчал, собирался с мыслями, затем резко вскинул голову, поднял на Владимира бесхитростные серые глаза, ожёг его пристальным, словно насквозь пронизывающим взглядом и раздумчиво промолвил:

– Дай-то Бог, чтоб слова твои с делами не расходились.

…В тот вечер выехал из Восточных ворот Чернигова одинокий всадник в доброй кольчуге, с притороченным у задней луки седла тяжёлым вьюком. Рыжие волосы непокорно пробивались у него из-под булатного шелома.

Был этим всадником любимый Олегов песнетворец Боян, держал он путь по Залозному шляху в далёкую Тмутаракань. Не знал Боян, что князя Олега уже в Тмутаракани нет.

Глава 25. Невиданная крепость

Весной, едва сошёл с полей снег и зазеленела кое-где под лучами солнца первая молодая трава, Владимир выехал в Любеч. Грустное зрелище открылось глазам молодого князя и его дружинников, как только кони их достигли крутого днепровского берега. Впереди, на Замковой горе, стали видны обгорелые чёрные любечские стены, полуразрушенные бойницы, перекосившиеся, кое-как установленные ветхие ворота со следами стенобитных орудий. Поле перед крепостью, уже чистое от снега, рыжеватое, покрытое слоем сухой прошлогодней травы, было усеяно останками убитых половцев (своих скорбные любечане ещё осенью положили в гробы). Обломок стрелы, торчащий из земли, жёлтый череп, скелет в полуистлевшем кожаном доспехе, обронённый кем-то в жаркой схватке булатный шелом, труп лошади, пронзённой длинным копьём, расколотый надвое круглый щит, груда костей возле разломанной осадной башни – туры – столь жуткими выглядели следы прошедшей здесь полгода назад сечи…

Любечский посадник, малого роста мужичок в потёртом кафтане, выбежал навстречу князю и, приложив руку к сердцу, склонился перед ним в глубоком поклоне.

– Рады, вельми рады зреть тебя гостем нашим, – промолвил он, подобострастно улыбаясь.

– Не гостить я приехал. – Владимир обвёл взглядом собравшихся вокруг градских старцев. – Отчего, вопросить хощу, град с прошлой осени не отстроен? Али древа у вас нету? Так поглядите окрест: вон сколь богата лесами земля ваша. Али мужиков у вас не хватает? А вон то чьи избы? А где сребро, кое я тебе прислал, Скиргайла?! По какому праву ты его в свою скотницу упрятал?

– Неправда то, княже! Обманули тебя лихие люди! – испуганно попятился посадник.

– А вон то чьи хоромы? Экие нарядные, украшенные. Не твои?! – указал Владимир на горделиво возвышающийся на холме, весь изузоренный, расписанный травами огромный дворец, обнесённый высоким тыном.

– Княже, прости! Повинен я! Бес попутал!

Посадник рухнул ниц, уткнулся лицом в землю и жалобно завыл.

– Встань, Скиргайла! – нахмурил чело князь. – Эй, дружинники! Под стражу, в поруб лиходея!

– Не губи! Пощади! Бери, бери всё именье моё – токмо в поруб не нать! – взмолился посадник.

Два дружинника по знаку князя подхватили Скиргайлу под руки и повели в поруб. Посадник писклявым голосом сквозь слёзы молил о прощении.

– Мразь экая! – сплюнул Владимир. – Ну а вы чего глядели? – окинул он грозным взглядом перепуганных любечских бояр. – Али в страхе держал вас сей супостат Скиргайла? Ещё оделся победнее, думал, не ведаю я, что он тут творит. Ступайте и народ скликайте на вече. Буду речь держать…

Посадские люди стояли перед помостом и, кто угрюмо, а кто с жадностью, вслушивались в слова князя.

– Дуб и сосну, для крепости потребные, сплавлять будем по реке. Аще есть средь вас люди, смыслённые в плотницком деле, аще у кого рука ко древу привычная – пригодитесь. Великое добро сделаете. Ибо оберечь град родной от ворога – деянье благое, Господу угодное. Моя же забота – обо всей земле Русской. Ибо Любеч – град древний, град торговый, град ратный. Ещё пращур мой, князь Ольг Вещий, вырвал его из хищных рук хазарских, пота и крови своей не пожалев. Будем же и мы достойны пращуров наших. Как мыслите: сами управимся аль новгородцев в подмогу звать будем? Ибо новгородцы испокон веков плотники самые что ни на есть лучшие на Руси были. Так издревле повелось.

– Да сами, чего уж там, – веско изрёк опирающийся на палку седой старик.

– И вправду. Грех нам на своё неуменье жаловаться! Нешто мы, братцы, хуже новогородцев?! – крикнул кто-то сзади.

– Вот и я мыслю, что сами управимся. Заутре ж и почнём, – заключил князь.

Вытерев ладонью вспотевшее чело, он быстрым шагом сошёл со степени. Гридни плотными рядами окружили его и сопроводили до княжеского терема, холодного и тесного.

«Да, здесь не Чернигов. Скиргайла, нечестивец, не заботился о хоромах княжьих. – По лицу Владимира скользнула усмешка. – Зато свои отгрохал, стойно царь какой. Ничего, получит за лихоимство»…

Из Чернигова вдогонку князю летела радостная весть: Гида благополучно разрешилась от бремени третьим сыном. Младенца нарекли Святославом в честь знаменитого предка, победителя хазар и болгар.

Едва оправившись после родов, молодая княгиня поспешила к мужу, оставив ребёнка на попечение кормилицы и нянек.

Владимир, недовольный тем, что Гида ослушалась его совета и всё-таки приехала в Любеч, принялся было ругать её, но жена, смело глядя на князя тёмными, исполненными упрямой решимости глазами, возразила:

– Без тебя не могла. Скучно было. Никуда отсюда не уеду…Везде хочу… С тобой быть.

И у Владимира не хватало сил спорить с ней. Обнимая княгиню за тонкий стан, он целовал её в нежные уста и чувствовал, как трепещет в его объятиях её хрупкое молодое тело…

Каждый день с утра и до вечера в городе кипела работа. Люди валили в лесах могучие дубы и сосны, везли их к крепости, распиливали, обрабатывали твёрдую, крепкую древесину, смолили её и рядами складывали. Постепенно вокруг Замковой горы на месте обгоревших старых стен вырастали новые, со сторожевыми башнями, воротами, городнями.

Как и прежде в Чернигове, Владимир днями пропадал на строительстве, объезжал крепость, отдавал распоряжения, а порой вместе с дружинниками и помогал горожанам в нелёгком их деле.

Старики, прослезясь, говорили про него:

– Вот будто второй Владимир Красно Солнышко сошёл на землю нашу. Поглядите, други: та же стать, и столь же красен собою и умён.

Молодой князь с облегчением и радостью замечал, что любечане привечают и уважают его.

«Слава Господу! Может, умиримся. Перестанут об Олеге мечтать», – думал он, слабо улыбаясь.

Поздними вечерами возвращался он в свой терем, стараниями Гиды преображённый, свежепобеленный, с майоликой[137] на стенах, с чистенькими, искусно вышитыми половичками в горницах и в сенях. Теплей и словно бы просторней стали утлые тёмные покои. Владимир дивился, спрашивал жену, когда же успела она так изукрасить хоромы, на что Гида отвечала с тихой ласковой улыбкой: княжье жильё – главная её забота.

…Намаявшийся за день, князь, как ложился на постель, так сразу и засыпал, ночь пролетала для него как одно короткое мгновение. Утром он снова спешил на крепостные стены, снова объезжал, указывал, следил, беседовал с древоделами, зиждителями[138], камнесечцами…

Мысль о надёжном неприступном городке-крепости родилась у Владимира давно, ещё во время похода в Чехию. Там, на крутых берегах больших и малых рек, взору его открывались чешские и моравские замки, хорошо защищённые, полные запасов еды и питья на случай длительной осады.

И уже тогда подумалось о Любече – городок был удачно расположен на холмах над Днепром примерно на полпути между Киевом и Смоленском, неподалёку от него шумел густой сосновый бор, в котором полным-полно было зверья и бортей с мёдом. Широкая пристань с множеством судов окаймляла посад, за городом простирались обильные и обширные поля, возле них лепились небольшие деревушки с добротными избами, амбарами, гумнами.

Месяц за месяцем шло строительство, шаг за шагом воплощались в жизнь думы молодого Мономаха. Возводилась на берегу Днепра невиданная доселе на Руси крепость.

К замковым воротам пролегла узкая дорога, шла она по крутому склону, вилась змейкой, выводила к переброшенному через ров подъёмному мосту. За мостом взору представали обитые листами меди въездные ворота. Над ними горделиво вознеслась к небесам большая башня с оконцами-стрельницами. За въездными воротами по обе стороны узкого прохода тянулись уступами стены. Проход упирался во вторые, главные ворота, обрамлённые по бокам двумя башнями-бойницами. Если бы неприятелю удалось всё же прорваться через ров на стену и овладеть первыми воротами, дальше ему пришлось бы продвигаться по проходу между стенами, с которых непрестанно сыпались бы на него стрелы и лился пахучий смоляной вар из медных котлов. А потом упёрлись бы враги, как в западню, в главные ворота с их крепкими дубовыми брёвнами, и там бы тоже встретил их град смертоносных стрел. В таком узком месте и туры осадные нигде им не поставить, и пороки[139] не подвести.

Но что, если супротивник одолел-таки, прорвался через главные ворота? И это предусмотрел Владимир. Приготовил он будущим врагам своим неприятную неожиданность. Опять вынуждены бы были они, преодолев с немалыми потерями главные ворота, идти дальше по узкому проходу, где ждали их три заслона, каждый из которых, опускаясь, преграждал путь. И перед каждым оставляла бы вражья рать гору трупов.

Но вот преодолена и эта преграда, проход кончился, и что? За проходом располагался небольшой дворик, охраняемый замковой стражей. Во дворике были небольшие каморки с очагами для обогрева стражников в холодную пору. Ограждающие дворик стены прорезали клети, в них хранились вода, зерно, меды и иные съестные припасы на случай многодневной осады. А посреди дворика одиноко стояла неприступная мощная четырёхъярусная башня-вежа, и только через неё шли ходы к хранилищам в стене. Вежа была главным укреплением замка, главным средоточием сил его защитников. Отсюда велось всё управление обороной, здесь обретался и огнищанин – наместник, которого оставил Владимир в крепости.

За вежей шёл ход к новому княжескому дворцу – трёхъярусному, с золочёными кровлями, изузоренному, изукрашенному и в то же время надёжному, сложенному из толстых брёвен, с гульбищами, с сенями на подклете, с крытыми переходами и маленькой домовой церковью по соседству. Прямо с крыши дворца можно было попасть на крепостные стены.

Во дворе перед хоромами Владимир велел поставить шатёр для дворцовой стражи, и отсюда же, со двора, приказал он прорыть под землёй к крепостной стене тайный ход.

Было в городке ещё несколько подземных галерей, одни из них выводили к реке, другие – в сосновый бор.

Всего замок раскинулся на довольно обширном пространстве. Мономах как-то прикинул в уме, подсчитал – выходило сто на тридцать пять сажен. Прикинул князь и другое: мог он просидеть тут в осаде целый год, имея под рукой двести – двести пятьдесят ратников. Да, было ради чего всё лето и осень без отдыха пропадать на строительстве, забывая об усталости, таскать здоровенные брёвна, до ломоты в спине трястись в седле.

…Крепость была закончена в пору осеннего ненастья, когда первые снежинки – вестники наступающей зимы – уже кружились в прозрачном воздухе, обжигая лицо холодом, а ночи стояли прохладные и звёздные.

В одну такую ночь, когда лежал Владимир в просторной опочивальне на верхнем ярусе нового своего терема, когда руки жены обвивали ему шею и её волосы цвета пшеницы приятно щекотали его обнажённые крутые плечи, ощутил он, едва ли не впервые за последние годы, покой и умиротворение.

По крайней мере, был он отныне более уверен за себя, за свою княгиню, за своих малых чад. Есть у него защита, есть крепость, какую не в силах будет взять ни Осулук, ни Олег, ни иной, неведомый покуда враг.

Что дальше? Была какая-то смутная безотчётная тревога, он как наяву видел перед собой лица двоюродных братьев – и мёртвых, и живых, – озирал мысленным взором бескрайние просторы родной земли, её города, её полноводные реки, вспоминал толпы людей на площадях Чернигова, Киева, Переяславля и… боялся, боялся будущего, чувствовал свою малость, свою ничтожность на этой земле. Жизнь человеческая в руце Божией – да, воистину так! Но всё-таки он, князь Владимир Мономах, должен сделать всё, что в его силах, чтобы установить на земле мир и покой. И он знал: сегодня сделал он шаг на пути к этому недосягаемому пока миру. И понимал это он один, ибо он – князь, он – глава, он – владыка земли. И ещё он осознал, окончательно и в полной мере, насколько тяжек крест княжеской власти!

Глава 26. Отчуждение

Белым саваном лёг на бескрайние русские поля снег. Завьюжило, зима шла по земле, наваливалась диким могучим зверем, сковывала ледяным панцирем буйные реки, заметала пути, одевала в снежные шапки зелёные верхушки разлапистых красавиц-елей.

Ночь, морозная, тихая, прозрачная, повисла над Киевом. Серебристо сиял в вышине месяц; словно простёганный золотыми нитями-звёздами драгоценный плащ, покрывал город иссиня-чёрный небесный свод.

Замер, затаился стольный град, где-то скрипят под порывами ветра незапертые ворота, слышен скрип снега под сапогами – это какой-то запоздавший путник спешит домой с вечеринки или воин из сторожи осматривает ночной стылый город; щуря слезящиеся глаза, всматривается вперёд: не лихой ли тать юркнул в подворотню.

Спит Киев, только в княжеских хоромах, в Изяславовой палате, ярким пламенем горят пудовые свечи. Два князя, отец и сын, два человека, от которых во многом зависит настоящее и будущее Русской земли, сидят друг против друга на широких лавках-конниках.

Всеволод, печально отводя в сторону взор, хриплым усталым голосом повествует сыну:

– Выпала Тмутаракань из нашей руки. По весне ещё объявился там Володарь, средний сын покойного князя Ростислава, двоюродника твоего, и с ним вместе Давид Игоревич, младший мой сыновец. Собрали они лихую вольницу, обманом врата крепостные открыли. Захватили воеводу моего Ратибора. Вернулся Ратибор в Киев. Рука на перевязи, в плече рана. Ратные, что с ним были, частью к Володарю с Давидом переметнулись, частью в сече полегли. Так вот, сын.

Всеволод горестно вздохнул, перекрестился, глянув на лик Спасителя. Пробормотал тихо:

– Всё в руках твоих, Господи!

Владимир нетерпеливо заёрзал на лавке, вскинул голову, быстро спросил:

– Что ж делать мне, отец? Со дружинами на Тмутаракань идти, отбивать город у коромольников?

– Нет, сын, – грустно покачал головой Всеволод. Слабая натужная усмешка чуть заметно задела его уста и тотчас утонула в долгой, с проседью, бороде.

– Тмутаракань далеко. Другие враги у нас с тобой есть, пострашнее этих крамольников. Думаю я, с Тмутараканью успеется. Придёт час, проучим лихих мальчишек. Будут под нашей рукой ходить. Не для этого призвал я тебя, Влада. Помнишь ли, как люд киевский восставал на Изяслава? Как стояли мы с тобой вот здесь, у окон, а за тыном бушевала толпа, с колами, с секирами? И как спасались мы от них?

– Как же забыть такое, отче? – удивился Владимир.

– Вот и я помню. – Всеволод запрокинул голову, поднял глаза ввысь. – Пока в Киеве тихо, но кто знает, что может случиться завтра. Люди вокруг нас дикие и тёмные. Далеко не повсюду веруют во Христа, есть такие, которые упрямо держатся за старое, за Перунов и Ярил. Они-то чаще всего и возмущают, и соблазняют остальных против волостелей, против бояр, тиунов. Тлеют и горят в злых душах искры бунта. Недавно получил я весть из земли вятичей – объявился там некий Ходота, то ли старейшина, то ли волхв. Сбивает он людинов в разбойничьи шайки, нападает на боярские усадьбы, на княжеских тиунов, а имение всё раздаёт бедным и неимущим.

– Слыхал и я о Ходоте, – отозвался Владимир. – Да токмо летом до вятичей не добраться. Хоронятся они в лесах. Тамо, почитай, кажную тропку они ведают, кажный куст, кажную гать на болоте.

– Зато зимой, сын, хочешь не хочешь, а придётся Ходоте обретаться в сёлах. В лютые морозы не усидеть ему в лесу. Вот и повелеваю я тебе: возьми черниговскую и киевскую дружины, иди к Стародубу. Пешцев не бери. Бог знает, как они себя поведут. Ходота ведь такой же, как и они, людин, богатых людей грабит, а бедных ратаев и ремественников не обижает. Не убегут ли к нему многие пешцы, не подымется ли тогда великий бунт, как при Изяславе?

– Прав ты, отче.

– Так вот, – продолжал Всеволод. Он придвинулся к сыну ближе, склонился над дубовым столом и внезапно перешёл на жаркий свистящий шёпот: – В сёла к вятичам пошли верных людей, по нескольку в каждое село. Разведали бы, где обретается Ходота. Как дадут знак, налетишь с дружиной. Всем бунтовщикам верёвку на шею да на дерева их, чтобы другим неповадно было. А то совсем обнаглел этот Ходота – над православными святынями глумится, старым богам кланяется!

Владимир долго молчал. Сложное и опасное предстояло ему дело. Вот когда выводил он дружину и пешцев на половцев, было всё ясно и понятно: перед тобой – враг, который пришёл войной на твою землю и которого надо одолеть, опрокинуть, разбить. Когда ходил он на Всеслава, то тоже знал, куда идёт и что надо делать, он чувствовал за спиной поддержку всех воинов, всей Черниговщины, всей Смоленщины. Сейчас было иное – он опять сталкивался с народом, с толпой, с дикой необузданной стихией. И из этой толпы он должен вырвать её вождя. Вырвать, как дерево с корнем, ибо знает он, Владимир Мономах: на его стороне правда и закон. Он ненавидит лихоимцев, рвачей, ненавидит бояр, забирающих у своих закупов последнюю горсть ржи, ненавидит воров-тиунов, сверх меры обирающих людинов, он – за строгий, дедами и пращурами установленный порядок, по которому каждому: князю, боярину, людину, закупу, холопу – определено его место и определены его права. Если же этот порядок рушится, если людин отказывает в повиновении князю, а закуп рубит топором боярские хоромы, то он, князь, призван укрепить и восстановить порушенное. И гораздо сильнее, чем лихоимцев и обнаглевших холопов-тиунов, ненавидел он толпу, способную только на разрушение, толпу, уничтожающую всё на пути своём.

– Иди, сын, – прервал мысли Владимира строгий и словно бы чужой голос великого князя.

Мономах послушно встал, подошёл к двери, неожиданно резко обернулся, посмотрел пристально на морщинистое, нездорового жёлтого цвета отцово лицо.

Словно что-то случилось, произошло между ними с того дня, как сел Всеволод на златой киевский стол. Что-то не объяснимое словами, какая-то искорка отчуждения пробежала, промелькнула предательски и навсегда отворотила сына от отца и отца от сына.

«Иди», – говорил князь Всеволод, и Владимир за скупыми его словами чувствовал холод, равнодушие, безразличие.

Как будто встала между ними глухая мрачная стена, они протягивают друг другу руки и… не могут дотянуться. Впрочем, разве мог знать Владимир, тянет ли к нему руки отец, ведь стена их отчуждения была высока и непроницаема. Одно он понимал: начало своё ведёт эта стена с курганов Нежатиной Нивы, где убит был «неизъяснимо» ударом в спину князь Изяслав, и с Гидиного страшного шёпота в ложнице черниговского дворца.

Отогнав невесёлые думы, Мономах решительно толкнул плечом дверь и перешагнул через порог палаты. Не время было предаваться размышлениям – ждали его неотложные трудные дела.

Глава 27. Пламя любви

Снег под яркими лучами солнца вышибал из глаз непрошенные слёзы. Ветви деревьев в садах покрывал серебристый иней. При дыхании изо рта валил густой пар. Да, морозной выдалась нынешняя зима.

Отряд Мономаховой дружины возвращался из стольного в Чернигов. Внизу, под кручей, застыл намертво скованный льдом могучий Днепр.

– Чей то дом на косогоре? Добротный, кирпича красного? – вопросил любопытный Бусыга, когда кони подъехали к Подольским воротам, откуда к берегу Днепра и киевскому посаду шёл крутой Боричев увоз.

– Глебова вдова тут живёт, дочь боярина Воеслава, – отмолвил кто-то из старых дружинников.

Ехавший впереди Владимир слышал разговор ратников и резко натянул поводья могучего вороного.

– Лука! – окликнул он одного из молодых отроков. – Ну-ка, отроче, повороти скакуна! Поезжай ко вдове Глебовой. Проведай, не нуждается ли в чём вдовица. Ежели в чём нужду имеет, мне после скажешь.

– Дак мне что ж, в стольном оставаться? – недоуменно осведомился Лука, могучий густобровый детина, косая сажень в плечах.

– Да, оставайся покуда в Киеве! – велел ему Мономах. – Присмотри за княгиней сей.

Он говорил, а в глазах стояла она, солнцеликая дева, как наяву видел он её лучезарную улыбку, ловил блеск серых с голубинкой глаз, восхищался её небывалой, сказочной красотой. Всё это было в прошлом, раньше всегда навевало горечь и грусть, но сейчас… сейчас он бы желал… нет, не встретиться с ней. Просто хотелось, чтобы всё у Роксаны было ладно, чтобы жила она и радовалась, чтоб забыла, отринула кручину, боль свою. Вышла бы вдругорядь замуж – ведь молода ещё и красива… Ослепительно красива. Он же, князь Владимир, любит свою Гиду и своих чад мал мала меньше. И другой жены, другой женщины видеть рядом с собой он не хочет. Роксана – это прошлое, это молодость его, это юношеская мечта. Минуло, растаяло, угасло…

Мысли князя прервал тот же Бусыга.

– Княже! Дозволь мне вместе с Лукою остаться. Вдвоём ить всяко веселей!

– Добро! Оставайся! Токмо гляди у меня – по жёнкам да по кабакам чтоб не шлялся! – строго сдвинув брови, предупредил молодца Мономах.

Вершники стали спускаться по Боричеву увозу, а Лука с Бусыгою, глянув им вослед, поворотили коней.

Засвистела в ушах вьюга, снег залеплял лица, ещё только что яркое солнце заволокли идущие с заходней стороны серые тучи.

Возле стоящего на самом косогоре кирпичного дома всадники спешились.

– И чё за нужда такая идти нам к сей старухе? – вопросил Бусыга великана Луку. – Может, в корчму сперва? Насытимся вдоволь, вина заморского глотнём, девок гулевых потискаем. Ко вдове же заутре один ты сходишь.

Лука поднёс к лицу Бусыги здоровенный, обтянутый сафьяновой рукавицей кулак.

– Али не слыхал ты, о чём тебе князь говорил?! – грозно спросил он. – А ну, живо пошли ко вдовице!

Бусыга только тяжко вздохнул. Мечтал он, раз представился такой случай, весело провести в Киеве седмицу-другую, да, видно, этот Лука решил в точности и сразу исполнить княжеское повеление.

– А с чего взял ты, что старуха она? – осведомился Лука у товарища.

– Да откель мне ведать. Думаю, однако ж, не первой молодости жёнка.

– А я вот слыхал, вельми красна сия княгиня.

– Да брось ты! Все они, как послухать, красавицы. А ты вот погляди получше на их иной раз. Что Гертруда, что Лута Святополкова, что наша киевская княгиня Анна – ить безобразны, уродливы! Да и Гида у Мономаха – ну, на лицо баска, да тоща. Неведомо, груди есть ли у ей вовсе! Не то что девки из корчмы – все кровь с молоком!

– Вот побью я тя, Бусыга, когда-нибудь за словеса такие! – пообещал ему Лука. – По мне, дак все они жёнки как жёнки! Неча хулу на них возводить! Али, думашь, слеп я, не видал их николи?

Он пожал своими широкими богатырскими плечами. Бусыга, махнув рукой, умолк.

Привязав скакунов к коновязи, отроки решительно постучали в ворота окружённого чугунной оградой дома.

…Роксана давно хотела принять постриг, но, когда явилась она к дочери Всеволода Янке, облачённая в чёрную рясу с куколем девица молвила ей так:

– Разумею желанье твоё, княгинюшка, да токмо рано ты ко мне пришла. Вот должна я в Константинополь плыть. Побываю в тамошних обителях, уставы монашеские почитаю. Да и средства немалые надобны, чтоб монастырь устроить. Не в пещерах же нам жить, яко Антоний с Феодосием. Так что подожди, сестрица добрая. Помысли лучше ещё раз, верно ли для себя решила. Иноческая стезя – она же ведь тяжкая. Может, в миру бы ты осталась?

Заронила Янка в душе Роксаны сомнения. Воротилась вдова в свои хоромы, зажила тихо, часы проводила в молитвах, всё вспоминала то Глеба, то Мономаха, то Авраамку. В волости свои отсылала тиунов, проверяла собранные дани, прошлою зимою ездила к дочери Фотинье на север. Юная дочь вышла замуж за сына одного плесковского боярина. Кажется, вышла по любви, хоть и млада совсем девица, едва четырнадцать лет стукнуло. Слава Христу, живут они хорошо. Молила вдовая княгиня Господа, чтоб послал Он дочери земное счастье, раз самой ей выпало сего счастья и радости столь немного.

Со временем возродилось в душе у Роксаны желание принять постриг. Снова надумала она идти к Янке, благо ходили вести, что воротилась княжна из Константинополя и готовится основать в Киеве женскую обитель. И тут вдруг словно снег на голову…

Двое отроков княжеских в долгих кожухах, в шапках набекрень и сафьяновых сапогах доброй работы явились к ней в терем. Словно лихим степным ветром подуло во вдовьем тереме. Они долго стряхивали с одежд снег, затем наскоро сбросили кожухи и, оба оставшись в лёгких полукафтанах, поклонились ей в пояс.

На Бусыгу Роксана почти не обратила внимания. Лука, статный, широкоплечий, настоящий богатырь, будто вмиг заполонил всю палату. Да и не только палату – как-то сразу захватил он и душу вдовы.

– Посланы мы к тебе, княгиня, по велению князя черниговского Владимира Мономаха. Вопрошает наш князь: имеешь ли в ты чём нужду? Ежели что, поможем, – басил Лука.

Несмотря на простые одежды, на вдовье платье чёрное и повой на голове, Роксана была красива, как в юности, и ловила восхищённые взоры дружинников.

Она остановила речь отрока решительным взмахом руки.

– Рада, что он обо мне помнит, – коротко ответила вдова. – Передайте князю Владимиру, что нужды ни в чём я не испытываю. Вот думаю идти в монастырь. К его сестре, Янке.

– В монастырь?! – неприятно удивился, сдвинув чёрные брови, Лука. – Да что тебе тамо, средь инокинь, деять?! Ты вон какая! Да тебя любой князь аль король замуж возьмёт! Токмо кликни!

– Ты бы язычок попридержал за зубами, отроче! – осадила его Роксана, но недовольство её было наигранным, подумалось вдруг: «А ведь он прав! Ну конечно, князьям я, верно, не надобна, да и сама не пойду, но вот если встречу и люб он мне будет…»

Смотрела вдовая княгиня на богатыря-дружинника, и заныло, защемило сердце: «Такой мне надобен. И от ворога обережёт, и храбрый, и добрый, верно! Вон очи-то какие! Нет в них ни нахальства, как у иных отроков княжьих, ни робости, как у Авраамки!»

Пыталась Роксана одёрнуть сама себя, но не смогла. Улыбнулась лукаво, сказала:

– Оставайтесь-ка у меня на денёк-другой. Подождёт князь ваш.

Бусыга вежливо отказался, молвил, что есть у него в городе кое-какие дела, и вскорости улизнул из терема, Лука же решил остаться, тем паче что за окнами уже сгущались сумерки.

Ночью, едва в доме всё стихло, пробрался богатырь-отрок в княгинину опочивальню. Благо двери оказались незаперты.

На столе возле постели горела свеча. Роксана лежала под беличьим одеялом. Она не удивилась его приходу, не испугалась, молвила только шёпотом:

– Не знаю, что со мной творится. Мужа своего, князя Глеба, любила без памяти и до сей поры, даже мёртвого, люблю. Но тебя как увидала, добр молодец, словно огнём меня опалило! Мой ты, мой!

– А коли твой, дак увезу я тя отсель! Умчу от монахинь в чисто поле! – решительно заявил Лука, тряхнув рассыпавшимися по плечам густыми русыми волосами. – Нечего тебе здесь прозябать, за семью замками!

«Я же о нём ничего не ведаю! Может, женат! Что ж я, яко девка дворовая!» – в очередной раз пыталась одёрнуть себя вдовая княгиня, но руки её словно сами собой обвили шею богатыря.

Он легко, как пушинку, поднял её с постели, заключил в объятия и крепко, от души, расцеловал в губы. Роксана отдалась страсти, забыв о своих сомнениях.

Утром, уставшая от любовных ласк, она никак не могла уснуть. С улыбкой счастливой смотрела на спящего Луку. Она не верила, что он способен предать, покинуть её, что у него где-то может быть семья.

«Господи, да он же совсем молод! Годов двадцать, может. Грешна я, грешна, Господи! Не он, я его совратила, я с пути истинного свернула!»

Роксана встала на колени перед иконами, положила крест, долго и горячо молилась. Из глаз её текли слёзы, она всхлипывала, вытирая глаза и прерывая слова молитвы рыданиями.

Могучая сильная рука ласково легла ей на плечо.

– Полно сокрушаться, лада моя! Сей же час вели коней седлать, возок закладывать! Поедем со мной в Чернигов! Служу я там! А после… после свадьбу с тобой сыграем! Такую, что весь город гулять будет!

Роксана невольно засмеялась.

– Токмо без шума давай! – попросила она. – Не хочу так, на широкую ногу! Один раз всё это у меня уже было!

– Разумею! Тако и содеем! – легко и просто согласился с ней Лука, вмиг заставив женщину забыть все сомнения и мысли о сотворённом грехе.

– Сперва, правда, надобно мне одно дельце тут спроворить, – добавил богатырь, задумчиво почесав в затылке. – Бусыгу, гуляку сего, по корчмам отыскать. Не оставлять же его тут, в Киеве! Он такой, чуть что, по пьяни в драку лезет!

– Я с тобою пойду! Вместе его разыщем! – заявила Роксана и добавила, с нежностью взирая на крутые плечи и красивое лицо молодца: – Вот запал ты мне в душу, Лука! А почто тако, не могу понять! – Женщина задумалась ненадолго и сама себе ответила: – Потому как любовь это, пламенем вспыхнула она, озарила душу!

– Верно ты молвишь! И у меня в душе словно пламя заклокотало, как тебя увидал! Николи ранее со мною такого не бывало! – воскликнул Лука.

В сторону было отложено вдовье платье. Исчез в ларе чёрный плат. Набелённая, нарумяненная женщина в роскошном полушубке, обшитом иноземным сукном, в сафьяновых сапожках, со смеющимся взором серых с голубинкой глаз вызывала восхищение не только у Луки. Не без удовольствия ловила Роксана взгляды прохожих, когда шли они искать Бусыгу.

Бедовый парень нашёлся в ближайшей корчме. Молодой дружинник был сильно пьян и громко храпел на скамье в горнице.

Чтобы привести его в чувство, Роксана зачерпнула из широкой бадьи в ковш холодной воды и вылила ему на голову.

Бусыга тотчас вскочил, продрал глаза и осоловело уставился на неё, видно, не признав давешнюю вдову.

Роксана громко расхохоталась, засмеялся и Лука, дружески хлопнувший Бусыгу по плечу.

«Ничего себе старуха!» – подумал Бусыга, отирая мокрое лицо и замечая, насколько же эта женщина красива и какая она ещё молодая.

Следующим утром возок, сопровождаемый двумя вершниками, выехал из ворот Роксаниного дома и покатил вниз по Боричеву увозу.

* * *

С Владимиром Роксана встретилась в княжеской палате в Чернигове. Многое здесь напоминало ей о прошлом. Когда-то она примчалась сюда в зимнюю стужу ко Всеволоду, думая отдохнуть и повидать близких, сидела в кресле, пила сбитень и не догадывалась, какое зло мыслит сотворить Мономахов отец. И как он потом извинялся, и как полез её целовать, и как влепила она ему звонкую пощёчину. Почему-то от воспоминаний этих стало холодно, и хотя топили в горницах печи, Роксана не снимала с плеч бобровой шубы. Мономах, в строгом кафтане тёмно-синего цвета, под которым виднелась домотканая сорочка с вышивкой, сидел напротив Роксаны, смотрел на неё, как и в юные годы, с едва скрываемой нежностью, время от времени отводил в сторону взор, ронял скупые слова:

– Он же простой отрок!.. Ничего за душой… Не боярин, не сын боярский… Перекати-поле!.. Сегодня мне служит, завтра может уйти… Как говорят: ни кола ни двора… Живёт в гриднице… Да и… Простец он… Не для тебя…

– Да уж книги учёные с ним читать не буду! – Роксана неожиданно рассмеялась. – Ни Дамаскина[140] твоего, ни Малалу[141], ни Ареопагита[142]! Да и не надобно того! Люб он мне, понимаешь, князь!

– Люб, – повторил Владимир задумчиво, слегка сощурив глаза. – Да, тебе он люб. А ему самому лестно, верно, что со княгинею теперь живёт, не с простолюдинкой. Ну а сыщет кого помоложе, смазливую девку какую, и что тогда?!

– Не таков Лука! Вот как ты, князь Владимир, о людях думаешь! Служит ратник у тебя в дружине, а не ведаешь ты о нём ничего! Ничегошеньки! – Роксана замотала головой в расшитом огненными сполохами убрусе, будто изумляясь его незнанию. – Какие мысли имеет, чем живёт, о чём мечтает?

– О тебе, выходит, он мечтал, что ли? – Мономах вздохнул. – Да пойми же ты, в конце концов, что вы – не пара! Любовь же – она как вспыхнет, так и пройдёт!

– А вот и нет! Может, у тебя и так было, у других же всё иначе! – решительно возразила ему женщина. – Не суди по себе!

Мономах смолчал, сжав тонкие уста. Опять, в который раз любуется он этой женщиной. Проходят годы, а она всё такая же – живая, непосредственная, прекрасная, яркая, дерзкая! Совсем не меняется! Это только такие, как Святополк, могут ей не восхищаться. Постарела, мол, угри на лице, кожа желта! Видел бы ты её сейчас, братец двухродный! Или, воистину, любовь, высокая, настоящая, так украсила её и омолодила!

Любовь бывает разной, и наступает она не всегда сразу. Вот он, Владимир, ведь не с первого же взгляда полюбил свою Гиду. Хоть и оженили их, а сколько он присматривался к молодой жене, сколько раз спрашивал себя, любит ли её по-настоящему! И сравнивал… да, сравнивал всегда английскую королевну с этой вот сидящей сейчас напротив него красавицей. И находил, что разные они обе и что каждая из них хороша по-своему. Гида надменна, молчалива, неулыбчива, со сложным, тяжёлым характером, но ему, Мономаху, с ней лучше. Роксана же вся исполнена страстей, она прямодушна, открыта, она вся перед ним как на ладони. Бывает жёстка, требовательна и ненавидит так же страстно, как и любит. Любит…

– Поступай, как знаешь, – оборвал Владимир молчание. – Будешь с ним счастлива – что ж, совет вам да любовь. Вижу, не нуждаешься ты ни в чём. Волости ещё стрый мой покойный Святослав тебе выделил. Что ж, живи, володей. Одно скажу: езжала бы ты со своим Лукой в стольный, возвращалась в терем свой. И ему нечего более в гриднице у меня делать, и тебе тут сором. В Чернигове все тебя с малых лет знают, в Киеве же мало кто о тебе и вспомнит.

– В чём сором видишь, князь?! – тотчас вспыхнула Роксана. – В любви?!

Мономах скрипнул от злости зубами, но сдержался.

– От злых языков подальше держитесь. И ты, и дружок твой! – довольно резко ответил он, поднимаясь со скамьи и тем самым показывая, что разговор их окончен.

Роксана посмотрела на него, повзрослевшего, возмужавшего, и вдруг засмеялась, легко, звонко и беззаботно.

– Помнишь, тогда, во дворе! Ты назвал меня красавицей! Я держала на руках котёнка!

– Разве такое забудешь? Кстати, тот котёнок вырос в большого кота. А вот это, по всей видимости, его сын! – Мономах взял на руки серое полосатое животное, которое тотчас недовольно забило хвостом и укусило князя за руку. – Такой же игривый и так же кусается!

Он снова восхищался серебристым звонким смехом этой женщины, смотрел, как она ласково берёт на руки кота, гладит его и опускает на пол. Затем она неожиданно поднимает голову в цветастом повое и обжигает его взглядом своих задорных, как в молодости, глаз.

Она собирается уходить, возможно, больше они не увидятся, а почему-то ему не хочется, чтобы она уходила. Ему нужна её простота, её смех, её глаза.

«Неужели я люблю двоих?!» – задаёт сам себе вопрос Мономах и не может на него ответить.

Он рассеянно смотрит, как поправляет она у себя на челе локон непослушных светло-русых волос, как улыбается ему пунцовыми, чуть припухлыми устами, как проводит перстом по иконописному носику и, махнув ему на прощание рукой, скрывается за высокими дверями. Он с трудом подавил в душе желание броситься ей вослед, схватить, воротить. Понимал: это бесполезно и глупо.

Роксана ушла, а он долго ещё стоял посреди горницы, вдыхая аромат её благовоний. Он словно вернулся на короткое время в свою молодость и теперь мучительно возвращался к повседневным будничным делам…

По Третьяку[143] покатился, скрипя полозьями, просторный крытый возок. Проехав через городские ворота, помчался он по дороге на Киев. Кони шли быстро, весело звенели колокольчики. Из трубы на крыше валил белый дым.

Глава 28. В вятичских дебрях

По зимнему лесу, ломая ветви, бежали трое людей в обшарпанных крестьянских кожушках. У переднего, чернобородого детины, поблескивал за поясом топор. Двое других, помоложе, торопились следом, выдыхая в морозный воздух густые клубы пара.

Трудно было признать в этих людях дружинников князя Владимира Мономаха – скорее походили они на свирепых татей, забравшихся в глухую лесную чащобу.

– Эй, Годин, может, передохнём? – обратился к чернобородому тонкостанный высокий молодец, смахивая с вислых пшеничных усов сосульки. – Этак падём тут, яко кони загнанные.

Годин, молча супясь, отрицательно мотнул головой.

– Бусыга, ну скажи ты ему! – повернулся молодец к бежавшему рядом третьему товарищу, приземистому, в смешном заячьем треухе.

– Помолчал бы, Столпосвят. По сторонам лучше глянь, нет ли кого. Не упредим еже князя, опять уйдёт Ходота, опять нам с тобою по сим лесам бегать. И так уж, верно, хватились нас, ищут людишки разбойные.

– Поспешай! Хватит лясы точить! – оглянувшись, ожёг их неодобрительным суровым взглядом Годин. – Вон впереди яруг[144], за ним сторожа наша, а тамо и князь со дружиною недалече.

Смеркалось. Как только спустились путники в овраг, пошёл, посыпал крупными хлопьями снег. На склоне крутого холма, меж вековых тёмных елей с острыми пиками-верхушками громко ухнула сова. Годин сорвал с рук рукавицы, приложил ладони ко рту и глухо, по-волчьи завыл. Разлапистые ветви одной из елей осторожно раздвинулись.

– Ступайте сюда, – окликнул их сторожевой воин.

…Годин медленно, отхлёбывая из большой чары мёд, рассказывал сидевшему напротив Владимиру:

– Как ты нам и повелел, княже, пришли мы в село. Стали на постой в избе у одной старухи. Сказались, беглые мы, мол, закупы[145] из-под Ростова. Сперва, гляжу, не шибко-то нам селяне поверили. Тогды Столпосвят всякие байки тамо болтать начал – про Велесову рощу, про то, как Велес палицу свою в озеро кидал. – Годин презрительно усмехнулся. – Потом гляжу, потеплели к нам вятичи, за своих почитать стали. У старухи той дщерь есь, вот и дознались мы: у дщери сей хахаль имеется. И не кто иной он, как самого Ходоты сын. Ну, думаю, держись. Не иначе, заглянет сюда Ходота. А в селе, княже, ни церквёнки никакой нет, в домах – ни иконки даже единой. На поляне же, у самого леса, идолы поганые стоят. Нынче с ночи, глядим, костры они возжигать тамо стали. Ну, Бусыга на полянку выбрался, а тамо уж разбойная ватага собирается. И ентот самый Ходота, он у них за старшего, с сыном вместях, оба в кожухах боярских добрых. И девка сия на Ходотовом сыне виснет. Ну, мы дёру в лес, тебя упредить. Вот, княже.

– Что ж, Годин, верно ты мне службу справил. – Князь оживился. – Эй, Бусыга, Столпосвят! – окликнул он, высунувшись из походной вежи. – Коней седлайте! Путь дружине укажете!

…Налетели на заре. Владимир велел никого не щадить. Село горело, снопы искр сыпались на почерневший истоптанный снег, глухо звенел, раздирая лесную тишину, набат. Вятичи, пешие, с топорами, колами, дубинами, яростно, не жалея живота своего, бросались на конных оружных ратников. Один за другим падали они мёртвыми в сугробы, окрашивая багрянцем белую снежную скатерть.

Отпихнув в сторону девку, Бусыга ворвался в избу. Ходота, с добрым мечом в деснице, стоял посреди горницы.

– Что, взяли, кровопивцы! – злобно прохрипел он. Лицо старейшины, искажённое лютой ненавистью, было отталкивающе-страшно.

«Стойно дьявол сам!» – успел подумать Бусыга, прежде чем его меч, описав крутую дугу, ударил Ходоту по плечу.

Клинок, сверкая в свете лучины, выпал из слабеющей руки смутьяна. Ходота, вздрагивая от боли, медленно осел на дощатый пол.

– Вот тебе ещё! – коротким росчерком меча Бусыга отсёк вятичу голову.

…Когда всё было кончено, Владимир объехал разрушенное село.

Ещё дымились развалины изб, на поляне дружинники рубили мечами и топорами идолов. И везде были трупы. Князь невольно закрывал глаза. Знал, понимал – иначе нельзя, но всё равно было жаль. Вон тот широко раскинувший руки вятич в медвежьей шкуре с остекленевшим взглядом бешеных белесых глаз, наверное, мог бы стать добрым воином, или ремественником-умельцем, или ратаем, а вместо того лежит бездыханный, невесть за что сложив буйну голову. Или вон тот юнец с пушком над устами – жить бы ему, радоваться, любить – так нет! Или застывшая, словно заснувшая у крыльца избы девушка с пухлыми, запорошёнными снегом губами, судорожно сжавшая в предсмертном объятии вилы! Рожать бы ей, нянчить детей, а она! Безлепая, глупая смерть!

Но ненависть, жаркая, неистребимая, пересилила в душе Владимира жалость и сострадание. Все эти люди – его враги, с ними он не мог бы, как даже с половцами, договориться, умириться. Зря он думает: этот громила в медвежьей шкуре не стал бы воином или пахарем, а девка та, у крыльца, одних смутьянов и идолопоклонников бы взрастила, врагов бы лютых вскормила его, Владимира, сыновьям.

Князь решительно поворотил коня.

– Кончайте! – крикнул он Годину. – Пора в путь!

…Снег всё сыпал и сыпал, обмётывая ветви могучих елей, он летел, вился клубами вослед уносящимся за окоём всадникам. Заметая следы, яро свистела в ушах бешеная январская вьюга.

Глава 29. На службе у купца

Не спалось Тальцу прохладной вешней ночью. Лёжа на жёстком деревянном ложе в узкой каморе, думал он, забросив руки за голову и уставившись во тьму, невесёлые думы. До ушей его доносился отдалённый шум. Что-то неладное творилось на улицах и площадях Константинополя, в окне время от времени вспыхивали огоньки, раздавались крики и звон оружия. Талец, приподнявшись, беспокойно прислушался, десница его безотчётно потянулась к мечу в кожаных ножнах, лежавшему у изголовья; внезапно вспыхнувшая тревога снедала душу молодца.

Второй месяц под стенами Константинополя стояли мятежники. Против императора Никифора Вотаниата поднял бунт великий доместик Запада[146] Алексей Комнин, молодой талантливый полководец. Его сторону приняли многие влиятельные знатные лица: Палеологи, Дуки, Григорий Бакуриани. Но крепки и надёжны были стены Константинополя, в прошлом не один раз лавины мятежей разбивались о них и гибли, поверженные в прах. В Ромее правил всегда тот, кто владел столицей.

Понемногу шум стал усиливаться, Талец поднялся и подошёл к окну. В предместье святого Маммы, за высокой каменной оградой, царили тишина и безлюдье, во дворе неторопливо прогуливались вооружённые копьями стражники. Талец успокоился, вздохнул и лёг, снова погрузившись в раздумье.

Вот уже два года, как живёт он у Акиндина, купец не обижает его, кормит, он несёт охрану в монастыре и в хоромах. Но на все просьбы молодца позволить ему воротиться на Русь Акиндин отвечал отказом. Не раз порывался Талец уйти в забитый судами порт, отыскать какую-нибудь русскую ладью и уплыть на ней на родину. Но осторожный, вечно боящийся чего-то Акиндин всякий раз отговаривал Тальца, рёк тихим вкрадчивым голосом:

– Обожди ещё, хлопче, непокой на Руси. Попадёшь опять к поганым в лапы. Вот патриций один намедни заходил, вопрошал о тебе. Нать тебе с им побаить, как ни то.

Таил что-то Акиндин от Тальца, слишком уж заискивающи, льстивы были эти его улыбки…

Утром купеческий староста неожиданно вызвал Тальца к себе. Они сидели в высоких креслах, Акиндин маленькими глотками пил красное виноградное вино и взволнованно говорил:

– Мятежники ворвались в город. Новый базилевс отныне у ромеев – бывший доместик Алексей, из рода Комнинов. Надоть идти в Палатий, кланяться, нести дары. А для тя весть имею добрую, хлопче. Дом ненавистницы твоей лютой, Евдокии, пограбили, именье её растащили, а саму за власы да за ограду. Некого тебе отныне бояться. Кончилась власть любострастницы сей. Палками её погнали.

Талец выслушал новости холодно. Что ему, в конце концов, до Евдокии, он хочет домой, на Русь; здесь, в этом кишащем людьми городе, нет ему достойного места.

За время жизни в Константинополе Талец уже хорошо освоился в этом полном суеты и страстей неугомонном городе. Его поражали великолепные дворцы, храмы, дома вельмож, богатые ремесленные мастерские – эргастерии, торг, наполненный великим множеством товаров, бурлящий порт, у причалов которого стояли сотни самых разных судов – от маленьких лодчонок до огромных дромонов, от варяжских лойвов и шнеков до арабских кораблей с птичьими носами. И всюду кишела разноязыкая, пёстро одетая толпа горожан. Греки, армяне, сирийцы, арабы, фрязины, славяне – кого угодно можно было встретить на улицах и площадях ромейской столицы.

Тальца ужасала бедность и нищета, на Руси ему никогда не доводилось видеть такого огромного числа нищих и бездомных бродяг. Простолюдины ютились в высоких и очень узких домах, в которых было множество крохотных каморок, но и такое убогое жильё стоило очень дорого. Дома едва ли не громоздились друг на друга, а узкие и кривые улочки, невероятно грязные, были сплошь завалены отбросами. Грязь соседствовала здесь с роскошью, а страшная нищета – с ослепительным блеском.

Бездомный люд обживал портики и открытые галереи общественных зданий, толпы оборванных нищих ютились у подножий гордых колонн и прекрасных статуй. В суровую зиму положение этих людей становилось отчаянным, они умирали от холода и голода, и не было им спасения от бед и страданий.

Летом же, во время частых засух, нередко не хватало питьевой воды, и тогда у водяных цистерн разыгрывались настоящие побоища.

Горестно и страшно было Тальцу смотреть на эту нескончаемую борьбу за выживание, наполненную звериной жестокостью и дикостью.

«Они, ромеи, варварами нас кличут, сами же хуже дикарей живут», – с презрением думал Талец.

Он заходил в кишащие людьми кабаки и таверны, где продавались вино, лепёшки и рыба, слушал разговоры встречных купцов, бродяг, ремесленников, видел множество полуобнажённых прелестниц-гетер и с каждым днём всё сильнее ощущал: этот город и эта жизнь – не для него, здесь он чужой и лишний.

Ноги словно бы сами несли Тальца к бухте Золотой Рог, где покачивались на волнах корабли. Любил он подолгу рассматривать величавые военные дромоны, стреляющие, как он слышал, страшным греческим огнём, и длинные торговые хеландии.

Здесь, в порту, и окликнул его однажды молодой черноглазый высокий грек в розовой хламиде[147], с увесистым ларем в руках.

– Не скажешь, человек добрый, как добраться мне до предместья святого Маммы?

– Я сам оттуда. Дозволь, доведу.

Они свернули на кривую пыльную улочку.

– Ты, часом, не русс будешь? – спросил грек.

– Русич, из Чернигова.

– Вот как. Стало быть, мы с тобою земляки. – Грек рассмеялся и перешёл на русский. – Я-то ведь тоже с Руси, с Новгорода. Отец мой церковным списателем был. Нынче вот забросила судьба в Угрию[148]. Книги покупаю да пергамент. Переводить, переписывать на латынь для королевичей.

– Как звать тя? – Талец заметно оживился. Всё ж таки земляк, человек, с которым можно о многом поговорить и многим поделиться.

– Я – Авраамка, а ты?

– А я Дмитр. Но лучше зови Тальцем. Тако все на Руси звали.

– Хорошо. – Грек улыбнулся, весело сверкнув белыми зубами. – А как ты попал в Царьград?

– Поганые мя полонили на Оржице. В Каффу привели, оттуда – на корабль и в невольники.

– Так ты в неволе?

– Был, да сплыл. Сбежал, укрылся у купцов наших.

– Так словить ведь могут. Хорониться тебе надо.

– Да не от кого топерича уж хорониться-то.

– Это после переворота?

Талец хмуро кивнул. Они замолкли, Авраамка огляделся по сторонам и смачно сплюнул.

– Да, смрад, грязь, копоть, пылища! Вот он каков, Константинов город. Как котёл кипящий. Эх, судьба, судьбинушка! А что, Талец, поедем со мной в угры? Вижу, парень ты крепкий. Верно, в дружине княжеской был. А угры хоть и латиняне, но народ Руси мирный, соузный. Ещё со времён Олега Вещего в дружбе и согласии соседствует.

– Да нет, друже. Мя всё Акиндин, купец, в Русь воротить обещает. Да токмо чегой-то никак покуда не выходит.

– Ну, твоя воля, – вздохнул Авраамка. – А то бы… Чую, хлопец, стали бы мы с тобой дружками.

Они шли по царьградским улицам, и Талец вдруг начинал чувствовать, как на душе у него становится теплее, от Авраамки словно бы исходил какой-то незримый горний свет, его мягкая улыбка и чуть лукавые чёрные глаза покоряли, завораживали, восхищали.

С такой вот случайной и приятной встречи обычно и начинается крепкая многолетняя дружба…

Минуло месяца два после воцарения Комнина, когда Талец снова подступил к Акиндину с вопросами. Опять сидели они в тех же креслах, пили вино, опять купеческий староста отводил в сторону взор.

– Скажи, Акиндин, – спрашивал Талец, – почто не отпустишь мя в Русь? Держишь при себе, поишь, кормишь. Али заботу какую тайную имеешь?

Акиндин через силу натянуто улыбнулся, поставил на крытый белой скатертью стол опорожнённую чашу, раздумчиво огладил унизанными сверкающими жуковинами перстами крашеную басмой бороду.

– Будет к тебе одно дело, хлопец, – ответил он со вздохом. – Но то – не моя задумка, не моя тайна. А хлеб мой ешь ты не зря – всё ж таки и службу несёшь на стенах, и в порт за товаром со мною ходишь.

– Чья ж то тайна? Чья задумка? Говори, купец, уж коли начал.

– Ты вот что, – уклонялся от прямого ответа Акиндин. – Ты топерича почаще бывай в порту, в тавернах, на улицах. Послухай, о чём бают. Сыщи наших, русичей.

– Но зачем? Что измыслил? – пожимал плечами Талец.

– Потерпи немного. Обо всём сведаешь, – загадочно улыбался купец.

На этом разговор и кончился. Сомнение и тревога поселились в душе вчерашнего невольника, никак не мог он найти себе места, всё размышлял, пытался догадаться, о чём так упорно молчит Акиндин, но ничего стоящего не приходило на ум.

В тягостном ожидании тянулись знойные летние дни.

Глава 30. Родосский узник

Море ласково плескалось о каменистый берег, лучи яркого солнца падали на голубые волны, вода искрилась и слепила Олегу глаза. Князь-пленник одиноко стоял возле остова полуразрушенного корабля старой постройки, на котором когда-то предприимчивые греки бороздили бескрайние просторы морей. Израненный в неравной борьбе со штормами и бурями, прибитый волной к берегу, корабль неподвижно, словно мертвец, застыл, врезавшись носом в землю. Под порывом ветра надрывно заскрипели полусгнившие доски, и единственное ещё целое весло, которое некогда держали в своих цепких мозолистых руках бронзоволицые от загара гребцы, с тихим плеском упало в воду, тотчас исчезнув в густом лесу зелёных прибрежных водорослей.

Солнце нестерпимо жгло спину. Олег набросил на плечи полотенце и со вздохом присел на округлый, поросший мхом валун. Ветер крепчал с каждым мгновением и трепал длинные густые пепельные волосы князя.

На тёмном лице Олега лежала печать отрешённости. Пытливость и упрямство, некогда проглядывающие в его взоре, теперь уступили место равнодушию, какое часто приходит на смену горькому отчаянию.

Князь нехотя поднялся и медленно поплёлся вдоль берега. На почтительном расстоянии позади шли, следя за каждым его движением, стражи с копьями. Сколь опостылели за два года знатному пленнику их смуглые бесстрастные усатые рожи, полные скрытой подозрительности и глубокого безразличия к его судьбе!

Город Родос – один из древних очагов греческой культуры, раскинулся на северо-восточном берегу острова. Он утопал в зелени каштанов, кипарисов, густых кустарников. Плантации цитрусовых и маслин, сады и виноградники, словно крепостная стена, опоясывали дома жителей и тянулись на многие стадии вдоль моря. Вдали за городом, на юге виднелись поросшие лесами из бука, сосны, вечнозелёного дуба пологие склоны горы Атавирос. В гавани Родоса возвышались огромные ромейские корабли, в изобилии наполненные разноличным товаром. Город кормился морской торговлей, во все концы империи и в иные страны уплывали хеландии, гружённые сардиной, тунцом, скумбрией, фруктами, шёлком, который поступал из глубин Азии по караванным дорогам. Но Олег, глядя на величественные суда, не мог забыть, что на одном из них привезли сюда, захватив привычным для ромеев способом – обманом – его самого, подобно товару в сложной запутанной политической игре, и спрятали, сокрыли от всего мира. С горькой усмешкой вспоминал теперь князь случавшиеся с ним первое время приступы ярости, когда хотелось крушить всё, что попадало под руку, и мстить за свой позор, своё унижение и бесчестье. Ярость сменило отчаяние, горькое осознание безысходности положения, но и оно прошло со временем, уступив место тупому равнодушию. Олег уже смирился и не верил, что сможет покинуть этот зелёный цветущий остров, эту красивую золотую клетку. Два года – немалый срок для того, чтобы осмыслить прожитую жизнь, но Олег старался не думать о прошлом, оно представало перед ним как нечто давно и безвозвратно потерянное, как золотая номисма, упавшая в морские волны. Тихо, неприметно для других и бесславно придётся доживать ему свой век на унылом каменистом берегу, в одиночестве и тоске. Не знал Олег, что готовит ему Провидение…

Однажды после обеда, в жаркий солнечный день базилевс Алексей Комнин решил просмотреть старые грамоты, те, что принадлежали ещё его предшественникам – Михаилу Дуке и Никифору Вотаниату. Уже прошло около двух месяцев с того дня, когда Алексей вступил на престол, но никак не доходили у него руки до этих грамот – жизнь заставляла его непрестанно пребывать в трудах и суете.

В прохладе тенистой беседки император принялся со тщанием изучать полувыцветшие буквы на красном пергаменте. Какая-то грамота выпала из стопки и с лёгким шелестом, будто опадающий осенний лист, упала у его ног. Базилевс не поленился, поднял её и с любопытством вчитался в уставные строки.

«А этого Олега, который сидит в Таматархе и плетёт нити заговора против друзей и союзников наших, просим взять в Ваши, автократор, руки».

Комнин нахмурил тонкие брови и в задумчивости откинулся на спинку кресла.

«Грамота русского архонта Всеволода базилевсу Никифору. Что за этим кроется? Олег. Я, кажется, слышал такое имя. Таматарха, по-русски Тмутаракань… А, вспомнил. Люди Вотаниата захватили русского архонта и выслали на Родос. Тогда многие в империи терялись в догадках, почему в этом деле нужна была такая спешка. И вот ответ. Олег чем-то мешал Всеволоду. Но чем? Наверное, в Киеве испугались его возможного усиления в Тмутаракани. Этого же боялся и Вотаниат. Что же? О будущем пленника следует позаботиться».

Базилевс велел немедля вызвать к себе главного примикария Татикия.

Статный, наголо бритый вельможа с продолговатой яйцевидной головой и золотым протезом вместо носа упал ниц перед императором. Алексей повелительным жестом поднял его и, указывая на грамоту, спросил:

– Не получал ли ты вестей из Херсонеса[149] о руссах, имеющих колонии по соседству с моей Тавридой?

– Великий базилевс, я получаю такие вести. Наместник в Херсонесе очень обеспокоен появлением в Таматархе братьев-князей Володаря и Давида, сына Игоря. Первый из них – сын доставившего нам много хлопот архонта Ростислава, от которого лет пятнадцать назад Господь Промыслом Своим избавил наши смиренные головы. Наместник писал мне, что, по некоторым сведениям, Володарь и Давид посылают гонцов к куманам[150] и касогам[151] и подговаривают их напасть на Херсонес и Каффу.

– Так. Довольно! – Раздражённо взмахнув десницей, император прервал витиеватую речь Татикия. – Эти братья опасны для империи. Сегодня же ты поплывёшь на Родос, там уже два года томится русский архонт, некто Олег. Привезёшь его в Константинополь. Надо будет помочь ему собрать сильное войско. Пусть потом плывёт в свою Таматарху, и чем скорее, тем лучше. Только ни в коем случае нам самим нельзя ввязываться в войну с руссами. Ни один гоплит[152], ни один стратиот[153] не должен воевать на стороне Олега. В противном случае…Ты станешь меньше ростом, мой дорогой Татикий. Ровно на одну голову. И вершить это дело надо втайне, без лишних разговоров и всякого шума. Так, чтобы никто ничего не знал. Ясно ли? Выполняй моё повеление!

…Быстроходный дромон с ромейским императорским флагом, повинуясь взмахам вёсел обнажённых по пояс гребцов, вплыл в гавань Родоса. Олег равнодушно наблюдал из окна своего дома за тем, как гребцы устало валятся на дно судна и тотчас впадают в глубокий сон, а дромон слегка покачивается на волнах и, привязанный канатами к берегу, замирает у причала. Сколько раз доводилось видеть подобную картину несчастному полонянику! Князь отодвинулся от окна и, обхватив голову руками, тупо уставился в дощатый пол. Внезапно за дверью послышался шум. В горницу вошли незнакомые Олегу оружные люди. Они почтительно посторонились, пропуская вперёд высокорослого лысого человека в синем платье из лёгкого серского шёлка. Вместо носа на лице его красовался золотой протез. Вельможа с хрустом развернул свёрнутый в трубочку лист пергамента с золотой императорской печатью-хрисовулом.

– По повелению базилевса Алексея, – не выражающим никаких чувств голосом загнусавил он, – тебе, архонт Олег-Михаил, надлежит покинуть остров Родос и в сопровождении стражи отправиться в Константинополь. Пресветлый базилевс, светоч православия, сказал: ты будешь освобождён, архонт.

– Что?! – Олег, не веря услышанному, вскочил со скамьи. В глазах его, до того тусклых, заблестела, заиграла, будто переливаясь серебряным сиянием, надежда, а в груди заклокотало, забилось радостным стуком сердце. Неужели, воистину, он не ослышался?! Свобода! Свобода ждёт его впереди! Настал конец проклятой ссылке! Константинополь – уж оттуда он как-нибудь сумеет добраться до Тмутаракани!

…Ввысь взвились паруса дромона. Подгоняемый ветром корабль вспенил солёные волны. Олег с упоением вдыхал свежий морской воздух, он уже ощущал свободу каждой частицей своего тела и смотрел, как чайки, кружась над водой, хватают острыми клювами рыбу, а затем, насытив чрево, с радостными криками взлетают над синей волной и скрываются за резко очерченным окоёмом.

Позади, в прошлом оставался ненавистный Родос, Олег в нетерпении кусал усы и взглядывал вперёд: не видны ли ещё на берегу мощные серые стены Константинополя?

Татикий с любезной улыбкой на устах отозвал Олега с палубы и, уединившись с ним на корме дромона, неожиданно спросил:

– Есть ли у вас, архонт, свои люди в Таматархе? Те, на которых вы могли бы положиться? Вам, возможно, известно, что в Таматархе сейчас находятся Давид, сын Игоря, ваш двоюродный брат, и сын князя Ростислава Володарь.

– Что?! Володарь?! Игоревич?! В моей Тмутаракани?! Послушай, ромей! – задыхаясь от гнева, Олег схватил Татикия за руку. – Дай мне добрых ратников. Пойду прогоню сих кознодеев, до чужого добра охотников!

– Не кипятитесь, архонт! Прошу вас, наберитесь терпения! – умоляюще выговорил Татикий. – Вы обязательно вернёте себе свой удел и выдворите недостойных за пределы вашей области. Только… Я не имею права рисковать жизнью людей базилевса. Поэтому хочу, чтобы вы сами, без моей помощи, вернулись на родину. Впрочем, хороших воинов базилевс постарается для вас найти. Один такой уже есть у него на примете. Но сейчас я бы хотел спросить вас о другом. Знаком ли вам некто Боян, знаменитый на Руси сочинитель стихов и песен?

– Ещё бы! Боян – мой друг! Что с ним стряслось?! – Олег обеспокоенно всмотрелся в непроницаемое лицо ромея.

– Боян вынужден был бежать из Чернигова, опасаясь гнева князя Владимира Мономаха. Теперь он живёт в Корчеве. Я полагаю, этот Боян – ваш сторонник. Советую послать ему из Константинополя весть о вашем счастливом освобождении. Пусть исподволь подготовит ваше возвращение в Таматарху. Надеюсь, его влияние среди жителей этого города достаточно велико. Сами понимаете – песни. Они вселяют в сердца людей и радость, и печаль, и любовь, и ненависть, когда это нужно. Да и вас жители Таматархи, мне кажется, любили сильней, чем Володаря и сына Игоря. Ну, как вам план автократора? – Татикий залился нервным каркающим смехом.

– Содею по его совету, – буркнул Олег.

Внезапно нахмурив чело, он отвернулся от Татикия и в глубоком раздумье опустил голову, глядя, как за кормой дромона пенятся изумрудные воды Пропонтиды[154].

Глава 31. «То ты – переветник!»

Примикарий Татикий неприятно скалил лошадиные зубы.

– Полихронион[155], светлый вельможа! – отвесил ему лёгкий поклон вызванный в покои к Акиндину Талец.

Грузный купчина сам прислуживал высокому гостю за столом и в волнении потирал руки.

– Я узнал тебя, юноша. Ты – Димитрий, племянник Яровита, – сказал Татикий. – Выпьем же за нашу счастливую встречу чашу вина.

Он поднял большую серебряную чару и чокнулся с Тальцем.

Выпили, закусили запечённой в сухарях рыбой. Вытерев белоснежной тряпицей тонкие змеиные губы, Татикий неторопливо приступил к делу.

– Я слышал, ты изъявил желание вернуться на Русь. Похвально, похвально. – Он одобрительно закивал наголо обритой головой. – Базилевс разрешает тебе это. При одном условии. – Примикарий поднял вверх указательный палец. – Ты должен оказать услугу одной важной особе. Она, эта особа, – вернее, он, – тоже, как и ты, хочет вернуться на Русь. Так же, как и ты, он был захвачен и попал в неволю. Так вот, ему нужна поддержка, нужны смелые воины.

– Кто сей человек, светлый вельможа? – хмуря брови и смутно чувствуя недоброе, спросил Талец.

– Сейчас узнаешь. – Примикарий обернулся и сделал знак подойти Акиндину. – Где наш архонт? В отведённых для него покоях? Позови его.

Купчина поклонился и проворно шмыгнул за дверь.

Через некоторое время в палату, скрипя половицами, тяжелым шагом вступил князь Олег. Он был одет в нарядную рубаху из алого шёлка с золотыми пуговицами на вороте и бархатные синие штаны.

Талец, побледнев, вскочил с высокой лавки. Они долго молчали, с ненавистью смотря друг другу прямо в глаза.

– Переветник! Иуда! Ирод! – прохрипел наконец Олег. – Что, переметнулся ко Всеволоду! Тя, змия, отец мой вскормил в Чернигове, а ты! С дядькою своим, Яровитом, ко стрыю рванул! Что, больше кун отсыпал те Всеволод?! Аль на волости обильные ты купился?!

– То ты – переветник, княже, – спокойно ответил ему Талец. – Почто бежал тогда из Чернигова в Тмутаракань, почто крамолу почал ковать? Погляди: всюду на земле Русской стон, плач, слёзы, всюду убиенные, рати нескончаемы. Ты в том повинен. Почто поганых наводил? Я же человек вольный, свободный, любому князю вправе был меч свой предложить.

– Собака! Как смеешь князю дерзить?! – не сдержавшись, заорал Олег.

Стиснув кулаки, он ринулся на Тальца.

– Архонт, архонт, прошу вас, успокойтесь. – Татикий, подскочив, ухватил Олега за запястье. – Не горячитесь. А вы, юноша, будьте повежливей.

– Я его на кол посажу! – топал ногами Олег.

– Да тя самого на кол нать! – Талец с отвращением плюнул в сторону князя. – Ты – что поганый, что тать!

– Уведите отсюда этого сопляка! – морщась, приказал Татикий Акиндину. – И посадите его за крепкие засовы. А вы, архонт, держите себя в руках. Обещаю: этого человека вы больше никогда не увидите!

Двое дюжих стражей подхватили Тальца под руки и выволокли из палаты. Олег злобно хрипел и скрипел зубами. Нехотя сел он в высокое, обитое парчой кресло.

– Вот так будет лучше, архонт. – На лице Татикия играла всё та же льстивая заискивающая улыбка. – Имею для вас добрую весть. Базилевс ждёт вас на пиру. Там будут знатные люди, их жёны и красавицы-дочери. Кстати, дам вам совет: присмотритесь к одной из них. Её зовут Феофания Музалон.

Олег молчал. Мало-помалу гнев его стих, чело разгладилось, со щёк сошёл багряный нервный румянец.

…Тальца втолкнули в сырую узкую камору с низким потолком и крохотным решётчатым оконцем. За дверью возмущённо кричал Акиндин:

– Я столько времени тя кормил, поил, а ты?! Скотина, тварь неблагодарная! Вот как ты отвечаешь на добро! На позор мя выставил пред князем и главным примикарием! Стыд, срам, несчастье на бедную мою главу! Сдохнешь топерича тут, ворог! Пощады не сожидай!

В двери заскрипел замок.

Обхватив голову руками, Талец в отчаянии рухнул на каменный пол.

Что делать ему теперь?! Как быть?! Мысли в голове путались, он не видел никакого выхода.

На Константинополь спустилась ночь. В высоком летнем небе зажглись огоньки звёзд, выплыла серебристая луна. Талец прислонился лицом к холодным железным прутьям решётки и вдыхал в лёгкие прозрачный, слегка кружащий голову воздух.

За дверью раздалось позвякивание ключей, с негромким скрипом открылся тяжёлый замок.

– Талец, где ты? – На пороге стоял Авраамка. В шуйце он держал тонкую свечу, а в деснице – связку ключей.

– Друг, бежим! – прошептал он, дёрнув Тальца за рукав рубахи. – Скорей, покуда стражи не хватились!

Они выбрались через чёрный ход и бегом пересекли площадь перед оградой предместья.

– Теперь через стену. Давай я тебя подсажу. Вот так. Забрался? Дай тогда руку.

Грек вскарабкался на стену с ловкостью обезьяны.

– Прыгаем, и к порту. На рассвете, как откроют ворота, – на ладью и на Истр![156] – взволнованно шептал он. – Ну, пошли! Внизу пусто, темно, никого нет.

Петляя между домами, они осторожно пробирались по ночным пустынным улицам и дворам спящего города.

– Не нарваться б на грабителей, – шептал Авраамка. – Говорят, кишмя кишит их тут. Ага, вон и ворота, вон стена Феодосия. Упрячемся под стеною, переждём до утра.

С бьющимися сердцами, тяжело дыша, они опустились на землю и беспокойно прислушались. Тишина, только волны грохочут вдалеке за стеной.

– Шторм, как на грех. Но ничего, пройдём через пролив, а там вдоль берега. Ты переоденься-ка, Талец. Возьми вот свиту получше. Тут у меня припасена в котомке. И поясом перетянись.

– Ты как… меня сыскал, Авраамка? Вот уж не ожидал тя! – Талец всё ещё не мог поверить, что свободен.

– Да меня ведь тоже к Олегу привели. Примикарий этот безносый принялся вопрошать: пойдёшь или не пойдёшь к князю в услужение?

– Ну а ты?

– А я подумать вот обещал. А сам стою и смекаю: как бы убраться от вас, лиходеи, подобру-поздорову. Тут староста купецкий и говорит: крепче, мол, думай, Авраамка, и поскорей. А то вот один тут бывший невольник осмелился князю дерзить да служить ему не захотел, так он теперь в темнице у меня гниёт. Я тут и понял, что о тебе речь. Вот и решил тебя выручить.

– Но где ж ты ключи достал?

– Здесь ведь Ромея, не Русь, друг Талец! – рассмеялся Авраамка. – Золото – главный господин! За золото тебя и в саму преисподню проведут, и в императорский дворец. Сунул стражу номисму, он мне – ключи. Ещё велел связать себя да кляп в рот сунуть. Чтобы подумали, будто на него напали. Одно жаль: две книги ценные у Акиндина пришлось оставить. Но ничего, у меня на ладье целый ларь. Будет чем королеву порадовать.

– Что ж, видать, сама судьба нас с тобою свела, – раздумчиво промолвил Талец.

– Она самая, друг. Судьба-удача. Но гляди, заря занимается. Поспешим к воротам.

Авраамка ухватил Тальца за руку и увлёк его за собой. Они побежали вдоль окутанной мраком каменной стены к обитым медью широким воротам.

Глава 32. Ладья уносит вдаль

Уже рано утром в порту слонялись нищие, предлагали свои услуги пышногрудые гетеры[157], призывно кричали мелкие торговцы снедью, разгружали товары полуголые рабы. Талец и Авраамка с трудом протискивались сквозь галдящие и орущие толпы. Какой-то приземистый горбоносый армянин тряс перед ними отрезом добротного сукна, нахальная белокурая гетера со смехом манила их пальчиком с ярко алеющим ноготком; торопящийся табулярий-писец с чернильницей, пером и пергаментным свитком, грубо толкаясь, осыпал их отборной бранью.

Вертелась, кружилась в клокочущем водовороте будничная столичная жизнь.

– Ветер стих, море поуспокоилось. Везёт нам с тобой, Талец, – лукаво подмигнул Авраамка. – Вон и ладья наша, – указал он на покачивающуюся на волнах большую ладью с насаженными бортами. – Сей же час и поплывём прямой дорожкой.

Возле причала по вымощенной камнем дороге брела нищенка в убогих лохмотьях, с клюкой в руке. Увидев Тальца, она вдруг, указывая на него пальцем, завизжала:

– Раб, раб, мой раб! Беглый раб! Держите его!

«Тьфу, пропасть, ведьма окаянная! Повстречались-таки». – Талец с трудом узнал в этой оборванной кликухе некогда сверкающую нарядами патрицианку Евдокию.

– Чего ты кричишь, Евдокия? – недовольно проворчал усатый кормщик. – Или ты совсем выжила из ума? Какой там раб, ты погляди на себя. Твой отец был славный человек, садовник во дворце большого вельможи, ходил всегда в чистых одеждах и был вежлив и обходителен. А ты? Посмотри, до чего ты докатилась!

Прядь давно не чёсаных волос ниспадала на лоб Евдокии, лицо её покрылось густой сетью морщин и пожелтело, она громко сморкалась, вытирая нос рукавом засаленной грязной хламиды. По одежде её ползали жирные вши.

– На, отдай ей монету, сразу замолчит. – Авраамка протянул Тальцу медный обол[158]. Он опасливо озирался на собирающуюся вокруг них толпу зевак.

– Возьми! – Талец бросил Евдокии монету. – Ты ошиблась. Я никогда не видел тебя.

– Раб, раб! Не нужны мне твои деньги! – продолжала вопить Евдокия.

Появился строгий легаторий[159] в тяжёлой катафракте[160].

– Что здесь творится? Кто эта женщина? – спросил он.

– Не слушай её, уважаемый! – подскочил к нему Авраамка. – Эта женщина безумная! Громко кричит, обижает моего спутника! Дозволь, шепну тебе на ухо. Он – не простой человек, он – важная особа и состоит в связях с венгерским королевским домом. Прошу, уведи отсюда эту женщину, разгони толпу. Нам надо поскорее отплыть.

Тупое лицо стража порядка вытянулось от изумления, он отвесил Тальцу почтительный поклон и с благодарностью принял из рук Авраамки серебряную монету.

Друзья поспешили к ладье.

– Что ты ему наболтал? Чего он раскланялся? – удивлялся Талец.

– Да так. – Авраамка махнул рукой. – Вот номисму, жаль, отдал ему. Поспешим же, друг. Из этого Константинополя надо убираться как можно быстрей. А то тому дай серебро, этому. Так недолго и нищим в угры вернуться.

Они прибавили шагу и вскоре уже сидели на скамьях на высокой палубе. Ладья уносила их из бухты, вдали в утренней дымке скрывались серые мрачные константинопольские стены. Стих городской шум, глаза и уши отдыхали, внимая синим переливам волн и свисту дующего в паруса ветра.

– Вот, Авраамка, всё думаю о Евдокии, – говорил Талец. – И противно, но и жаль её. Вот ведь как бывает. Давеча – одеянья парчовые, блеск, мази разноличные, благовония, руци в перстнях да браслетах, а днесь – лохмотья одни, грязь, нищета. Как всё в мире зыбко и переменчиво!

– Да, друг Талец, – задумчиво подхватил Авраамка. – Чего только в мире не бывает. И Бог весть, что ожидает нас.

Взоры их устремились в туманную даль…

После полудня ладья выплыла на широкий простор Эвксинского Понта. В последний раз прощально мелькнул за кормой узкий Босфорский пролив, куда шмыгнула при попутном ветре хеландия с ярко-красным парусом.

– Ну вот тебе и Понт Эвксинский! – разведя в стороны руки, радостно воскликнул Авраамка. – Прощай, злосчастный Царьград, столица нищеты и коварства! Полихронион, Pontos Euxeinos – Море Гостеприимное! Почему зовут тебя так, о море?! Арабы называют тебя Русским, персы – Ахшаена – Тёмным, руссы – Чермным. Ты бываешь суровым и штормовым в бурю, но ты воистину гостеприимно, ибо щедро даришь людям свои плоды. По твоим просторам плывут суда, набитые доверху рыбой. А сколько народов кормится у твоих благословенных берегов! Но сколько кораблей потопило ты в своих пучинах!

– Гляди, Авраамка, ветер сменился, в лицо нам дует, – прерывая излияния друга, обратил внимание Талец. – Скажи гребцам, пущай на вёсла налягут. Отнесёт ко брегу, разобьёт.

– Ты за них не бойся. Знают своё дело, – бодро отозвался гречин. – Сколько вёрст прошли! Но одно тебе скажу: путь нас ждёт дальний и непростой. А в Угрии… Парень ты ладный, в дружине княжой был. Умелые удатные воины всюду нужны, и уграм тоже. Без дела не останешься. Да и я словечко замолвлю.

Дружные взмахи вёсел понесли ладью по грозно пенящимся волнам. Вдали по левую руку виднелся низменный песчаный берег. Там благоухали цветы, высоко в серое пасмурное небо вдавались тёмно-зелёные копья кипарисов, шумел прибой.

На душе у Тальца стало спокойно, он наконец-то вырвался из опостылевшего грязного города и – а это было намного важней – обрёл преданного и смелого друга.

Уверенно и быстро удалялась ладья от ромейских берегов.

Глава 33. В Эстергоме

Много дней, преодолевая стремительное течение, бороздило быстроходное судно воды широкого Дуная. Вдоль реки тянулись чередой скалы, зелёные холмы, топкие низины, простирались ковыльные степи. Часто встречались укреплённые городки, замки и усадьбы, бедные крестьянские деревушки и станы кочевников с юртами и шатрами на телегах. По степи в тучах пыли носились табуны диких лошадей, над скалами гордо парили орлы, в волнах плескалась, поблёскивая серебристой чешуёй, крупная рыба.

Огибая поросшие густым камышом островки и пробираясь через ревущие теснины, путники наконец достигли угорских пределов.

Берега изменились, дикую степь сменили сады, виноградники, широкие пастбища, участились селения с крытыми соломой крышами домов. У реки собирались толпы крестьян-колонов, махали руками, шапками, выкрикивали приветствия.

Талец часто слышал родную славянскую речь и не удивлялся: он узнал от Авраамки, что в этих местах славяне селятся издревле, а в Эстергоме – угорской столице – живёт много руссов.

– Когда княжна Анастасия, дочь князя Ярослава, вышла за короля Андрея, то вместе с ней приехало в Угрию много руссов – и ратников, и шорников, и кузнецов, и ратаев. С той поры тут и живут, – пояснял Авраамка.

Вместе с гребцами они долгие часы сидели на вёслах, до изнеможения и ломоты в спинах гребли, истирая в кровь ладони. Лица и плечи потемнели от солнца, покрылись бронзовым загаром. Грек, и без того смуглый, вовсе походил на какого-нибудь мавританского купца.

Однажды утром впереди по левому борту показались зубчатые, сложенные из серого камня крепостные стены с круглыми плосковерхими башнями и стрельницами. На забороле[161] видны были стражники в тяжёлых доспехах и шеломах, с копьями и щитами в руках.

– Вот тебе и Эстергом, – весело сказал Авраамка. – Приехали. Сейчас на пристань, схожу за подводой, лари и тюки погрузим да в город.

Талец с любопытством взирал на широкий вымол, полный привязанных канатами к толстым деревянным столбам судов. Опытный глаз его различил здесь германские имперские корабли с чёрными орлами на хоругвях, ромейские хеландии, нурманские[162] драккары с высокими носами в виде сказочных змеев. Были суда и торговые, и военные. У причалов скуластые угры и цыгане в одеждах из разноцветных лоскутьев продавали коней, слышался звон монет, стоял шум. Под навесом у прилавка сидел жирный меняла и отсчитывал медные оболы рослому купцу в бобровой шапке, рядом чернобородый перс в пёстром халате продавал ворсистые ковры с затейливым рисунком, ближе к крепостному валу кипела торговля рыбой и овощами.

Вскоре появился Авраамка с подводой, они погрузили окованные медью тяжёлые лари, мешки и расплатились с кормчим.

– Теперь поехали. – Авраамка стегнул плетью широкогрудую саврасую кобылу с густой гривой.

Подвода быстро покатилась по пыльной дороге. Они проехали подъёмный мост над вонючим рвом, поддерживаемый толстыми железными цепями, и миновали усатых стражей, вытянувшихся в струнку при виде поданной Авраамкой грамоты с королевской печатью. Кони загромыхали по вымощенной камнем улице, вдоль которой потянулись каменные и деревянные дома с узкими оконцами, многие окружённые добротными оградами. У одного из домов, сложенного из бруса, телега круто остановилась.

– Слезай, друг. То мои хоромы, – усмехнулся Авраамка.

Они прошли через небольшой дворик мимо покосившегося сарая, откуда доносилось кудахтанье кур, и поднялись по широким ступенькам в тёмные сени.

Привратник, пожилой щупленький русин с пробивающейся сединой в редких волосах и лукаво прищуренными голубыми глазами, приветствовал хозяина глубоким поклоном.

– С возвращеньем, господин добрый!

– Здорово, Офим. Как без меня управлялись?

– Да Бог в помочь, Бог в помочь.

– Вот, Офим, это – Талец, земляк наш, из Чернигова. Покорми его, с дороги человек. А я с подводой во дворец отъеду.

Авраамка повернулся, собираясь выйти.

– Постой, друже. Как же сё? – развёл руками Талец. – Перво-наперво надоть в церковь сходить, свечку поставить Николе-угоднику, охранителю путников.

– Привыкай, Талец, – засмеялся Авраамка. – Тут тебе не Русь. В церковь после сходим. Есть в городе наш, православный собор, королева Анастасия заложить велела. А пока спешить надо, королю и герцогам не понравится, если я с ларями задержусь. Чую, вызнали уже о нашем приезде. Ну, с Богом. Жди, вернусь.

Он поспешно выскочил обратно во двор.

– Господин хороший, милости прошу. – Офим провёл Тальца в чистую светлую горницу. В красном углу на ставнике виднелись образа, горела тоненькая лампада. Талец истово перекрестился и прочёл благодарственную молитву.

К полудню воротился Авраамка, запыхавшийся, взволнованный.

– Короля Ласло в городе нет. Отъехал, собирает полки. Печенеги[163] на юге зашевелились. Налетают, отбирают скот.

– Печенеги и у нас, у Руси, искони вороги, – задумчиво отозвался Талец. – Не ведал я, что тут они ноне объявились. Давно о них ничего не слыхивал.

– А они видишь где? Половцы их из степей потеснили, вот они и откочевали за Днестр, за Дунай. Ну да не то главное. Я о тебе, друг, говорил. С герцогом Коломаном и матерью его. В общем, так давай. Откушаем – и на мессу, в латинский костёл. Там покажу тебе всю семью королевскую. Надо ведь тебе всех их в лицо знать. А завтра примет тебя Коломан в тронном зале, в Вишеградском замке.

– Милостив был он к тебе? – спросил Талец.

Авраамка молча кивнул…

С трепетом, чувствуя себя неловко и неуютно, пробирался Талец вслед за Авраамкой между высокими колоннами. В костёле царили пышность и торжественность, в глазах рябило от яркости красок. Вокруг пестрели разноцветные одежды знати, колыхались белые и красные перья на благочестиво снятых с голов уборах спесивых баронов, молились, стоя на коленях, пышногрудые жёнки в шёлковых и парчовых долгих платьях, в богатых убрусах и диадемах.

Авраамка и Талец поднялись на хоры и остановились у боковой капеллы. Рядом с ними возвышалась резная скульптура – распятие, у подножия которой в молитвенном экстазе склонился простоволосый подросток. Из глаз его катились слёзы, он всхлипывал и с трудом выговаривал латинские слова.

– Вот, смотри! – Авраамка указал на группу молящихся в сверкающих золотом одеяниях.

Впереди, вполоборота к ним, стоял маленького роста горбатый молодой уродец в фиолетовом платне до пят, с резным деревянным посохом в правой руке. На плечи ему из-под маленькой шапочки с подвесками над ушами плавной волной ниспадали волосы цвета вороного крыла, левый глаз был закрыт, тёмно-карий правый глаз смотрел из-под тонко выписанной брови упрямо и твёрдо, подбородок был гладко выбрит, под небольшим орлиным носом тянулась тоненькая ленточка усов.

– Герцог Коломан, – шептал Авраамка. – Смотри и не пугайся. С рождения крив он на левое око, горбат и хром. Он племянник короля Ласло и наследник короны.

Слева от Коломана стоял рослый юноша, разодетый в красный кафтан с узорочьем, в высоких сапогах с золотыми боднями, смуглолицый, с сильно вьющимися чёрными волосами. В чертах его угадывалось некоторое сходство с Коломаном.

– Альма, младший брат Коломана, – шёпотом продолжал Авраамка. – И скажу тебе, враги они друг другу лютые. Король эту вражду еле-еле сдерживает. Справа от Коломана, видишь, жёнка полная, широкогрудая, круглолицая, щёки оспинами изрыты. То – мать Коломана и Альмы, Софья, русская княжна, дочь полоцкого князя Изяслава. А вон там, у стены, старушка сухонькая в чёрном, крест кладёт, молится. То – вдовая королева Анастасия, дочь князя Ярослава.

– А сё что за ведьма крючконосая? От Изяславны по правую руку? – спросил Талец про высокую женщину средних лет в тёмно-коричневом одеянии, с маленькой серебряной диадемой в светлых густых волосах, слегка тронутых сединой. Лицо её было холодно и надменно, губы презрительно поджаты, в серых глазах читалась жестокость.

– О, это супруга Коломана, дочь сицилийского герцога Рожера, Фелиция.

– Она нурманка?

– Да.

– Но она же, кажется, старше Коломана?

– Что с того? При всех дворах Европы считают, что Коломану здорово повезло. Перезревшая невеста, но зато с хорошим приданым. И кроме того, Угрии очень нужен союз с Сицилией. И с римским папой тоже.

– Верно, она в крулевской семье и заправляет. Баба-то, видать, вреднющая. – Талец с сомнением и скрытой тревогой смотрел на эту спесивую рослую нурманку.

– Да нет, что ты! – Авраамка усмехнулся. – Она и молви-то угорской покуда не знает. Правда, учит весьма прилежно. Я да Коломан всё ей переводим. Да Коломан не допустит её ни за что ни к каким делам. И Изяславна тоже не позволит собою помыкать. Это так – вроде смарагда на пальце.

Талец пожал плечами.

– Странные порядки у крулей, – тихо вздохнул он. – А вон то что за златовласая краса? – обратил он внимание на юную девушку-подростка в зелёном, расшитом золотом далматике[164].

– Это Пирисса, королевская дочь. Её сватают за Константина Дуку, сына бывшей ромейской императрицы Мариам.

Талец нахмурился. Любое воспоминание о Ромее и Константинополе было для него неприятным.

– Пойдём. – Авраамка потянул друга за локоть. – Завтра опять их увидишь.

Они вышли через обитые медью ворота и спустились по искусно отделанной зелёным холмским камнем лестнице.

– Король Владислав, по-угорски Ласло, – умный правитель, – рассказывал Авраамка. – Рука у него крепкая и сильная. Прекратил он всякие смуты, распри, усобья, всех баронов и герцогов к земле пригнул. «Солдатский король» – так прозвали его в Угрии. Но в последние лета иным стал Ласло – чересчур много времени проводит в молитвах, ходит на богомолье. Всё хотел сына, да Господь не дал. Только дочери у него. Вроде как некому и стол свой передать будет. Думает: Коломана с его немощью телесной бароны слушать не станут. А Альма – у того одни бабы и ратные утехи на уме, воин он, да не государь. Видно по всему, обуревают короля тяжкие мысли. Вокруг него попы латинские вертятся, всякие там епископы, аббаты. Вышел между ними и королём спор: кто должен раздавать церковные должности, папа или сам король. Король пока не уступает, а епископы давят, рекут: папское это дело. Папа-де – наместник Господа на Земле.

Ныне создал король при своей особе совет из лучших и достойных лиц – банов[165], ишпанов[166]. Немецких баронов много там, чуть не половина. Этот совет все дела вершить должен, да только споры на нём сплошные идут, дрязги, едва ли не дерутся между собой на саблях господа. А король и герцог Коломан дрязгами пользуются, как им надо, так дело и поворачивают. То одного бана обласкают, то другого.

– А Коломан? Ему, что ль, стол крулевский достанется?

– Кто знает, Талец? Может, ему, а может, не ему. Про него одно скажу: человек умный, достойный, да только как такой рать в бой поведёт? И на коня ведь без слуги не взберётся. Я, друг, Коломана знаю хорошо, ведаю: латинянин он, папу чтит и уважает, но епископов и попов не очень жалует. Вот мать его – та богомольна, столько злата и серебра монахам отсыпает – диву даёшься.

– А народ? Как народ в сей земле живёт? – спросил Талец.

– Больше свободные людины-колоны, средь них много кочевников в Пуште[167], на той стороне Дуная. Землю сеют да виноград растят больше славяне. Сами угры только коней да баранов пасут. Есть и холопы. А земля богатая здесь, плодородная. Посадские люди – ремественники разноличные, живут скудно, бедно. Большие налоги король берёт. Вся земля поделена на области – комитаты, в каждой сидит наместник – ишпан.

– У нас на Руси такожде, – кивая головой, промолвил в задумчивости Талец. – Князья, посадники, волостели, тиуны, людины, закупы.

Авраамка вздохнул, внезапно погрустнев и насупившись.

«У нас на Руси», – ему вспомнилась сероглазая красавица-княгиня в алом шёлковом платье, с улыбкой на слегка припухлых устах. И застучало, забилось, изнывая от тоски, сердце, подумалось с горечью и болью: «Неужели никогда не увидимся?!»

Авраамка почувствовал, как к горлу его подкатил тяжёлый ком.

Глава 34. Ночная гроза

Этой ночью герцогу Коломану не спалось. Замок сотрясали мощные громовые раскаты, звенели слюдяные стёкла, за узким стрельчатым окном опочивальни одна за другой вспыхивали яркие змейки молний. Шумел дождь, по склонам Вишеградских гор[168] катились бешеные ливневые потоки.

Коломан зажёг свечу в серебряном подсвечнике и откинул в сторону тонкую шерстяную шаль. Взяв в руку посох, он хромая поковылял к окну.

– Воробьиная ночь, – пробормотал он, осторожно приоткрыв створки и вглядываясь во тьму. – Ничего не видно, а полыхнёт – как огнём обожжёт. Кирие элейсон![169] Грехи тяжкие!

Он поставил свечу на крытый лиловым бархатом стол, тяжело опустился на широкую лавку и склонился над книгой в медном окладе.

Молния ударила где-то совсем рядом с оградой замка, раздался оглушительный резкий удар грома. В комнатах послышались крики, что-то заголосила мать Коломана, забегали слуги, громко зарыдал ребёнок.

Герцог порывисто вскочил, отложил в сторону книгу, набросил на узкие плечи отороченный серебром кафтан и открыл дверь в тёмный сводчатый коридор.

– Господи, какое несчастье! За что гневается на нас христианский Бог?! – слышались в темноте сетования Софьи Изяславны.

Мимо Коломана с факелами в руках бежали слуги.

– Светлый герцог, во дворе садовника убил гром! – подлетел взволнованный дворецкий.

– А из-за чего переполох? – жёстко, нахмурившись, спросил Коломан. – Из-за глупого раба? Кто ему виноват? Зачем сунулся посреди ночи во двор? Сидел бы в своей норе, трясся от страха да клал поклоны! Закопайте его под стеной!

Герцог злобно сплюнул и поковылял в покои к матери.

– Ты знаешь, Альма до сих пор не вернулся! Мне страшно за него! – Изяславна спешила навстречу своему старшему сыну. Голос её дрожал, лицо в свете свечи было бледно и взволнованно.

– Никуда не денетша твой Альма! Хватит хныкать! – раздражённо прикрикнул на мать Коломан. – Наверное, он жаночевал в Эштергоме. Валяетша шейчаш в поштели в объятиях одной иж четырёх швоих любовниц!

– Коломан, ты несправедлив к брату. Ах, это моя, моя вина! Я не сумела воспитать в вас любовь друг к другу! – горестно запричитала вдовая королева, вытирая слёзы концом шёлкового плата.

– Пошлушай, мать, довольно проливать шлёжы! Этот жалкий Альма не штоит ни одной иж них! – Коломан с детства шепелявил и, когда волновался, плохо выговаривал звуки «с» и «з».

– Не говори так! Моё сердце рвётся от страха и тревоги.

– Кирие элейшон! Где твоё доштоинштво, мать?! Бери пример ш тёти Анашташии. Давно умерли её дети, а как она держитша? Наштоящая королева!

– И твой маленький сын беспокойно ворочается и плачет в колыбельке! – Изяславна вся дрожала.

– Школько раж я тебе говорил: это не мой шын! Этот ребёнок – отродье того блудливого попа, которого я обещаю поймать и повешить на дереве!

– Ты жесток, очень жесток к людям, Коломан! – Вдовая королева говорила шёпотом, слёзы душили её. – Почему ты не построишь новую церковь, не дашь денег аббату?

– Опять жавела штарую пешню! – злобно скривился Коломан. – Не дам я этому жирному борову никаких денег, понятно?! Деньги пригодятша мне шамому.

– А я ведь хотела, чтоб ты пошёл в епископы. Ох, Коломан, Коломан! Как ранишь ты моё материнское сердце! – запричитала Изяславна.

– Жамолчи! – Коломан гневно стукнул посохом о каменный пол. – Штупай, ложишь, шпи!

Слова его прервал грохот разбушевавшейся стихии.

Изяславна, вскрикнув, повалилась на колени.

– Господи, спаси и сохрани! – Она по-русски, справа налево, положила размашистый крест.

По знаку герцога две служанки подхватили Изяславну под руки и увели в опочивальню.

Коломан, презрительно скривившись, посмотрел ей вслед.

«Давно ли цвела, сверкала нарядами среди знати. Изменилась, сильно изменилась мать с той поры, как умер отец… Умер отец… Не вечен Ласло… Что будет тогда?.. Только бы Альма не стал помехой. Я хочу стать королём, это моё право. И я молод, мне всего двадцать два года. Всего ещё можно достичь».

Коломан приказал принести вина и, отхлёбывая его маленькими глотками из отделанной серебром чаши, долго смотрел в приоткрытое окно на озаряемые вспышками огненных молний вершины Вишеградских гор. Смуглое скуластое лицо его исказила кривая ухмылка.

Глава 35. Первый приём

Рано утром Талец и Авраамка, облачившись в праздничные кафтаны и оседлав белоснежных жеребцов с дорогой обрудью[170], выехали из Эстергома в Вишеградский замок. Дорога петляла по горному склону, то и дело им приходилось сворачивать в лес и объезжать оползни и завалы – ночная гроза створила здесь своё чёрное дело.

«Как-то в сих местах неприятно, пустынно, дико», – думал Талец, разглядывая серые, покрытые мхом камни и блёклые, невзрачные луга, на которых паслись овцы и коровы.

Замок располагался прямо на скалах, в месте, лишённом всякой растительности, и словно нависал над гладью Дуная, казавшегося отсюда, с высоты, холодным и мрачным.

Такие же каменные гнёзда не раз видел Талец, когда под началом князей Владимира Мономаха и Олега ходил воевать землю чехов. С той поры минуло без малого шесть лет, был он тогда совсем юн, безоглядчив, простодушен, многого не знал и не понимал. Бесстрашно рвался он на каменные стены, прыгал с осадных тур на широкие площадки заборолов, отчаянно рубился у ворот.

Талец улыбнулся. Лихо тогда они со князем Владимиром брали один такой замок за другим.

Друзья остановили коней около распахнутых ворот. Навстречу им вышел дворецкий, попросил спешиться, отдать оружие и провёл за собой вверх по винтовой лестнице в высокую каменную башню.

Авраамка и Талец очутились в широкой зале, посреди которой в резном деревянном кресле восседал герцог Коломан.

Головной убор его – небольшая плосковерхая шапочка с меховой опушкой – отливал яшмой и смарагдами, на пальце правой руки блестел оправленный в серебро кровавый рубин, запястья розового кафтана русского покроя были перехвачены серебряными обручами, в левой руке он держал посох с затейливой резьбой и золотой насечкой.

Рядом с ним, в кресле пониже, сидела герцогиня Фелиция в длинном тёмном одеянии и той же, что и вчера в соборе, диадеме на седеющих волосах. Подол её платья был оторочен золотой нитью в три ряда, на шее сверкало ожерелье, на пальцах поверх чёрных кожаных перчаток красовались кольца с самоцветами. За её спиной застыли два свирепого вида нурмана в простых суконных одеждах без всяких изысков. По другую сторону от Коломана, на низкой скамье восседали надменные угорские баны с лихо закрученными усами, все разодетые в тяжёлую парчу и аксамит. Здесь же находился строгий епископ в серой сутане, с большим латинским крестом на груди. Матери Коломана в зале не было, зато в углу возле камина скромно сидела худая старушка с добрыми глазами – Талец узнал в ней бывшую королеву Анастасию.

Вдруг вспомнились ему Софийский собор в Киеве, фреска, изображающая дочерей князя Ярослава, и тоненькая фигурка молодой Анастасии со свечой в руке. Она как бы плыла по воздуху вслед за матерью, и в лице её, на первый взгляд холодном и непроницаемом, таилась едва заметная грусть.

Талец невольно вздрогнул. Будто повеяло на него от старой Анастасии прошлым, давно ушедшим временем, она казалась ему перенесённой сюда, в этот серый каменный замок, частицей другой эпохи, другой земли. На душе у молодца стало как-то не по себе, он хмуро озирался по сторонам, словно ища укрытия от любопытных глаз.

Ровный спокойный голос Коломана прервал напряжённую торжественную тишину.

– Мы рады, Авраамка, тем книгам, которые ты доставил нам. Купил ли ты пергамент, как я повелел?

Отвесив герцогу низкий поклон, Авраамка отвечал:

– Да, ваша светлость.

– Можешь называть просто «герцог». Или «королевич» – как тебе удобней. Скажи, эти книги написаны на греческом?

– Почти все, королевич. Есть ещё на болгарском.

– Переведи на латынь. Те, которые на греческом. Запиши на пергамент. А повеление королевы Анастасии ты исполнил?

– Да, королевич. Оклад Евангелия украсили золотом и смарагдами. И сканкой тонкой работы.

– Ну что же. Подойди. Вот тебе за труды награда.

Коломан, снисходительно улыбаясь, снял с пальца и протянул Авраамке перстень с рубином. Грек принял дар и с благодарностью коснулся губами ладони герцога.

Доселе речь велась по-славянски, на какой-то причудливой смеси чешских и русских слов, но тут в разговор вмешалась герцогиня Фелиция, она стала что-то тихо выговаривать Коломану, до ушей Тальца доносились резкие отрывистые непонятные слова.

– Что она лопочет? – улучив мгновение, шёпотом спросил Талец Авраамку.

– Да за книги ругает. Говорит, одно разорение с ними и один вред от них. Да она так всякий раз, – шепнул ему на ухо грек. – По-нурмански сыплет.

Коломан с видимым злорадством ответил ей что-то колкое, отчего герцогиня тотчас надулась и обиженно вскинула голову. В ушах её закачались тяжёлые золотые серьги.

Все смолкли, баны насмешливо переглядывались и улыбались.

Авраамка решил нарушить молчание. Он снова поклонился Коломану и, указывая на Тальца, заговорил:

– Этого человека, королевич, я обещал тебе представить. Он храбрый доблестный воин, достойный муж.

– Он из Руси? Ты нашёл его в Константинополе? – Единственный видевший глаз Коломана с любопытством уставился на высокую стройную фигуру Тальца. – Как тебя зовут, юноша?

– Димитрий. – Талец отвесил герцогу поклон.

– Так ты русс? Ты служил в дружинах князей? Как ты попал к ромеям? Воевал ли ты с куманами и печенегами в степях? – Коломан засыпал его вопросами.

Талец, стараясь держаться уверенно, отвечал степенно и с достоинством.

– Я, крулевич, служил князю Всеволоду и сыну его Володимиру, ходил за Глаговы до Чешского леса, ратился с погаными ордами, попал в полон, был в неволе в Ромее. Многие пути пришлось одолеть мне. Счастлив стоять пред тобою. Возьми к себе на службу. Мыслю, лишним в рати твоей не буду.

– Всё это так. Но ты не знаешь нашей речи. А тебе придётся много говорить. Эй, Авраамка! Обучи Димитрия молви мадьяр[171].

Слова Коломана прервал епископ.

– Герцог, ваша светлость, вы опять принимаете на службу схизматика![172] От этих людей одни неприятности! – вскричал он, потрясая кулаками. – Я уведомлю римского святого отца! Вы не радеете о вере!

Коломан холодно усмехнулся.

– Вы слышали, уважаемые баны? Епископ Купан захотел поделиться с нами своей глупостью и невежеством.

По рядам знати прокатился волной смех. Даже Фелиция улыбнулась, прикрывая рот.

Коломан же тем временем распалился и уже гневно выговаривал епископу, стуча посохом о каменный пол:

– Кого я должен вешти на печенегов?! Немецких рыцарей, которые бегают от них, как жайцы от волка?! Видите ли, их тонкий шлух не переношит швишта и волчьего воя диких орд! В прошлый раж печенеги жаманили короля Лашло и его отборных рыцарей в болото, он едва шпаш швою жижнь. Нет, дорогой мой епишкоп. Мадьярии нужны люди, которые имеют большой ратный опыт, а жа плечами у этого юноши – не одна битва против куманов. Нужно укреплять границы королевштва, укрощать и приручать дикие орды, делать иж печенегов мирных подданных. А один ваш швятой крешт бешшилен против штрел и копий! Нужен меч, нужна храброшть! Вот что, Димитрий! Готовь оружие, чисти кольчугу и шелом. Возьму тебя с собой в Трансильванию. А о плате за службу ты не думай. Я плачу щедро. Мои баны подтвердят это.

Талец и Авраамка кланялись королевичу в пояс и отступали к широким дверям. Дворецкий сделал им знак, что на сегодня приём окончен.

* * *

– Вот это государь, друг Талец! – весело говорил Авраамка, когда они рысили вдоль леса по дороге на Эстергом. – Знает, кто ему нужен, полезных людей привечает, о них заботу имеет. Здорово он этого епископа за пояс заткнул! Но, Талец, скажу одно: с латинянами ухо держи востро. Дам тебе совет: в этой стране никогда и ни с кем не спорь о вере. А королевич Коломан – таких князей на Руси днём с огнём не сыщешь. Вот знал Глеба, Святополка, Романа – все они одного поля ягоды. Себе – больше, другим – меньше. «Се – моё, и то – моё же» – вот как.

– А Коломан чем лучше? Чую, друже, зол он, жесток. И жёнка еговая – противная баба.

– Коломан – державный муж, Талец. Сказал уже: заботу о своей земле имеет. А такие, как Роман да Глеб, – они умных людей ни во что не ставят, не ценят. Им только бы власть, а вокруг пусть хоть одна нищета да голод да сёла, половцами опустошённые.

Талец с сомнением кивал. «Наверное, Авраамка прав, – подумалось ему. – Вот ведь тоже помыкался, побегал по разным землям, разумеет, о чём говорит».

Вообще Талец чувствовал и понимал: совсем новая жизнь ожидает его, новые люди окружают; приняла его новая, незнаемая доныне земля. Мыслил ли когда, догадывал ли, что так далеко забросит его судьба от родных мест?

Молодец расправил широкие плечи, глубоко вздохнул и потряс русой головой.

Глава 36. Смятение чувств

Как-то незаметно, буднично минуло два года после свейского нашествия на Ладогу. Снова лето, сухое и жаркое, пришло на Новгородскую землю, солнце сияло над куполами Святой Софии, снова шумел торг у Ярославова дворища, снова пестрел Волхов разноцветными ветрилами больших и малых кораблей.

«Купецкая вдова» Гликерия, как обычно, с утра шла на пристань. Глядела на привезённые из-за моря товары, перебирала перстами добротное лунское и фландрское сукно, паволоки, гладила пушистые мягкие меха. Дела спорились, торговля расцветала, всё больше сребра скапливалось в ларях, появились в доме её на Загородье[173] чермная[174] утварь и дорогие одежды. Жить бы да радоваться прибыткам, распоряжаться приказчиками, заключать сделки, снаряжать новые суда в дальние страны, воспитывать растущих чад-близнят, но нет – грызли душу вдовы тяжкие думы. Стоило закрыть глаза, как являлся ей покойный Ратша – молодой, сильный, исполненный дерзкой отваги. Вот он посреди двора одного за другим крушит ростовских воев[175], отгоняет их к распахнутым воротам, и вот откуда-то сбоку вбегает во двор, отодвигает своих дружков, широко разведя в стороны руки, ненавистный Яровит. Она, Милана-Гликерия, помнит эти мгновения до мельчайших подробностей, она видит чёрную бороду боярина, его лицо, и его глаза – страшные, дикие, огненные, напоённые местью, страстью, неистовым порывом. Вот он стоит перед Ратшей: в шеломе-мисюрке[176] с поперечной зазубриной от удара меча над челом, в кольчатой броне; длань его с долгими тонкими перстами сжимает кривую торчинскую саблю. Ратша бросается Яровиту навстречу, вот сейчас, кажется, срубит он постылому Всеволодовому сподручнику с плеч голову, Милана с неким даже восторгом ждёт этого, но торчинская сабля вдруг молнией рассекает воздух, она как будто бы слышит её тонкий провизг, и падает Ратша, её любый, её надежда, её боль, её счастье, в траву у ворот. Яровит стоит над телом, она смотрит в ужасе, как вгоняет он со скрежетом саблю в ножны, что-то говорит ростовцам, круто воротит назад, хмуро озирается, убегает вдаль по улице. Пыль, поднятая ногами в жёлтых тимовых сапогах, стоит столбом, клубится ему вослед…

Нет, она должна, должна отомстить убийце своего счастья, своей радости! Разве Ратша виноват в гибели Тальца – этого смешного и доброго парня? За что Яровит убил Ратшу?! За что?! За что?!

Ночами она, боясь разбудить спящих сыновей, сдерживала рыдания, кусала в отчаянии губы, заламывала руки, беззвучно проливала на подушку слёзы и клялась, клялась отомстить. Вот и теперь, на пристани, когда пушила она нерасторопных слуг, крича:

– Сукно вборзе несите! Да не сюда, вон туда, на подводы! – думала совсем о другом. Яровит узнал её тогда, после битвы со свеями, может догадаться, зачем она в Новгороде, приставит соглядатаев или ещё что сделает похуже. Надо ей поторопиться со своей местью, а потом, исполнив замысленное, убежит она с чадами на ладье тёмной нощью. Сначала она укроется в Смоленске, потом переберётся в Полоцк. Уж там их никто не достанет…

Домой она, как часто бывало, возвращалась уже поздно вечером. Слабый прохладный ветерок приятно обдувал лицо, слегка шевелил непокорно выбивающуюся из-под цветастого плата белокурую прядь волос. Милана поправила волосы ладонью, улыбнулась, сама не зная чему, невольно любуясь алой заре, бросающей розоватые отблески на золотой купол Софии и на кровли боярских теремов. Дышалось легко, свободно, мысли о мести и постылом Яровите, как не раз случалось раньше, отхлынули, отступили куда-то в сторону. Просто шла молодая, исполненная красоты женщина по крытым досками широким новгородским улочкам и радовалась этой своей распустившейся красоте, этой жизни. Не хотелось думать ни о чём плохом и мрачном, о том, что, может статься, ожидает её уже завтра. Вот так бы идти и идти в свете вечерней зари, не ведая никакой кручины, не имея никаких забот.

Милана подходила к небольшой деревянной церквёнке, за которой возвышались её обновлённые, украшенные затейливой росписью хоромы, когда привлёк её внимание дробный стук копыт. Двое всадников в боярских кафтанах внезапно закружились вокруг неё, она услышала сдавленный неприятный смешок. Обоих она признала сразу: Магнус, воевода князя Святополка, и боярин Славята.

– Смотри, какова жёнка?! Цветок, не баба! – глумливо щурясь, бросил Славята через плечо своему спутнику. – Хошь, бери!

Милана в ужасе бросилась вперёд, едва не попав под копыта коня, метнулась на церковный двор, понеслась через него к ограде дома.

– Сумасшедшая! – услышала она за спиной крик Магнуса.

«О Господи! Яровит, верно, сих псов подослал! Вот так налетят, почнут сильничать – не отобьёшься!» – Она остоялась в холодных сенях, потом несмело выглянула в оконце. Двое верховых медленно проехали мимо, кони засеменили по улице и вскоре скрылись вдали в вечерних сумерках.

Теперь Милана знала: ждать ей больше нечего. Завтра же, когда будет Яровит возвращаться после совета с боярами и епископом в свои хоромы на Ярославовом дворище, она пустит в него стрелу… Вот и лук висит на стене, и тул со стрелами, и кольчуга серебрится в свете лампады, и шелом с личиной[177]… Готовилась Милана, примеряла кольчугу, натягивала тугую тетиву, набиралась решимости для лихого своего дела.

Не подумала она только об одном: лишь Всевышний ведает, что ожидает человека на белом свете. Иной раз нелепый случай, слепое стечение обстоятельств круто меняют жизнь и делают совершенно невозможным то, что ещё вчера казалось важным и необходимым.

Наутро Милана, как обычно, направила стопы на пристань. День выдался жарким, между делом она, сопровождаемая на сей раз двумя слугами, прошлась по торжищу, рассматривала щепетинный[178] товар у сидельцев, любовалась застёжками-фибулами, пуговичками, искусно вырезанными из дерева, стеклянными бусами разных цветов, чётками. Внезапно всполошно ударил медный вечевой колокол.

– Пожар! Загородье горит! – крикнул кто-то.

И вот она уже бежит к причалам, на ходу с раздражением заталкивая под повой волосы, прыгает в какую-то ладью, умоляюще просит:

– Гребите вборзе! Ради Христа! Чада у мя тамо, в Загородье!

Берегом проскакал комонный отряд. Далеко впереди Милана увидела Яровита; за спиной у посадника развевался голубой плащ, он ударял боднями в бока взмыленного скакуна.

«Спешишь, смертушки своей ищешь, чёрный ворон!» – с неприязнью подумала молодица, презрительно поморщившись.

…Хоромы были охвачены огнём. Милана с безумным остекленевшим взглядом застыла в оцепенении; бледнея, пошатнулась, едва не упала без чувств. Острой молнией пронзила её страшная мысль: «Чада! Они погибли, задохнулись в дыму!»

Какие-то люди суетились вокруг, несли вёдра с водой, мужики с баграми растаскивали горящие брёвна.

Милана не заметила, как спрыгнул около неё с коня Яровит. Кто-то из толпы крикнул ему:

– Двое детей тамо у ей, в дому!

Очертя голову посадник ринул в горящий дом, прямо в пламя.

Спустя какие-то мгновения внезапно выйдя из оцепенения, Милана с изумлением увидела перед собой такое ненавистное ей лицо, всё чёрное от копоти, увидела дымящийся плащ, превратившийся из голубого в серовато-грязный, и вдруг узнала своих чад, перепуганных, доверчиво прижавшихся к груди посадника, обхвативших слабенькими своими ручонками его за шею.

– Вот, Милана, твои сыновья. Оба живы. Бог сохранил. Вытащил из-под балки, едва не задохнулись, – тихим голосом хрипло вымолвил Яровит.

Милана подхватила чад, стала осматривать их с заботой, спрашивать, не болит ли у кого что, не поранились, не обожглись ли они. Яровит стоял неподалёку, не уходил. Милана отвела детей подальше от огня, а когда воротилась назад к дому с ведром, снова увидела его, застывшего в молчании возле тлеющего порушенного забора. Лишь тут до неё дошло наконец, что он – да, именно он – вытащил из пламени её сыновей!

У Миланы опустились руки, ведро упало со стуком на землю, вода тихо зажурчала, обливая Яровиту тимовые сапоги. Но ни посадник, ни молодая женщина не обратили на это внимания, стояли они и смотрели друг на друга, не разумея, что же такое с ними обоими творится.

Яровит пришёл в себя первым.

– Милана… Гликерия – так ведь тебя здесь зовут! Твой дом сгорел. Его надо отстраивать заново… Я знаю… Всё знаю… Догадался… Ты не забудешь и не простишь меня… За Ратшу… Да, я убил его, я виноват! Не перед ним, перед тобой! Сделал тебя вдовою… Я не хотел. Милана, не хотел! – почти выкрикнул он в отчаянии, узрев её решительный, отвергающий его слова жест. – Он напал первым! Я был безжалостен и несправедлив. Я мстил за Тальца. Мстил всему белу свету. Ты должна понять, Милана!

Он замолчал, отвёл очи в сторону, до крови прикусил губу.

Милана стояла с ним рядом, чувствуя, как заходится в волнении сердце.

«Господи, что со мной?! Что творится?!» – задавала она сама себе вопрос и не находила ответа.

Так и стояли они друг против друга, пока не окликнули Яровита голоса дружинников.

– Прощай. Свидимся, – коротко бросил он и побежал вдоль улицы догонять своих. Точно так же, как и тогда, в Чернигове. И точно так же пыль клубилась над дорогой в раскалённом жарком воздухе. И так же точно смотрела ему вслед светлоокая молодая женщина, никак не могущая разобраться в тугом переплетении своих чувств.

Глава 37. Признание Яровита

Много ли прошло времени со дня последней встречи Миланы и Яровита, мало ли – кому как покажется. Зима вступила в свои права, внезапно ударили крепкие, сковавшие льдом реки морозы, такие, что аж деревья трещали в лесах. Солнце предательски светило в высоком, чисто вымытом небе, вытягивало людей из домов призрачным теплом. Но едва только высунется человек на улицу, как обожжёт его зима лютым холодом, окрасит в багрянец щёки, запорошит колючим снегом бороду, и ледяной злой ветер засвистит в ушах удалым Соловьём-разбойником.

И всё же люди спешили покинуть свои дома – наступало Рождество, весёлый бесшабашный праздник, его приближение чувствовалось и в радостных улыбках, и в личинах-харях, которые в неимоверном числе появились у торговцев мелким товаром, и в свиных мороженых тушах, что то и дело провозили к боярским и купеческим дворам расторопные челядинцы.

Посадник Яровит хмуро морщил чело, глядя на это нетерпеливое ожидание веселья. Всё сильней и сильней окутывал его холод, не тот, на улицах, а холод одиночества – унылый, тупой, беспросветный. Едва брался он за какое-нибудь дело, как сразу же и задавал себе вопрос: а для чего, для кого творю я это? Ни сына, ни даже племянника нету, некому будет продолжить потом его деяния, воплотить в жизнь его чаяния, замыслы, его мечты. А может, будет? Вот найдёт он какого разумного мальца-подростка и воспитает его, как воспитывал раньше Тальца. Но это будет после, потом. Пока же было совсем не до того – столько навалилось на Яровита разноличных забот, что аж голова иной раз шла кругом.

Не ладились переговоры со Всеславом. Уже месяц торчал на Городище полоцкий боярин, Яровит и Святополк убеждали Всеслава вернуть Новгороду некогда захваченные им сёла и погосты, на что упрямый оборотень-волкодлак никак не соглашался, а без этих уступок, в сущности своей ничтожных, мелких, Яровит не хотел иметь с полочанами и их князем никаких больших дел. Разве может быть крепким союз с тем, кому нельзя доверять и на кого нельзя полагаться. Сегодня Всеслав может стать им другом, но в то же время из-за него Яровит мог рассориться с Киевом, с великим князем Всеволодом, а такого поворота событий боярин совсем не хотел – киевский князь сейчас был ещё силён и способен держать Новгород в узде. Главное, сюда, на север Руси, из подвластного Всеволоду и его сыну Залесья[179] каждый год привозили хлеб, который в Новгородской земле родился плохо. Не станет хлеба – начнётся голод, наступит лихое время, и тогда ни Яровиту, ни Святополку в Новгороде не усидеть. Вот и оставалась потому мечтой несбыточной дерзкая дума – через Полоцк наладить широкие и прочные связи с ляхами, с уграми, перебросить мост на Волынь, к тамошним единомышленникам и возможным грядущим союзникам.

Яровит сжимал в бессильной ярости кулаки. Этот чародей Всеслав, ничтожный глупый князёк, возомнивший о себе чёрт знает что, мешал всем и вся, он рассорился со всеми своими родичами, он сидит, держится за свой Полоцк и ничего не хочет вокруг себя видеть и замечать!

«Се – моё!» – И больше ничего, кроме тупого, лишённого разума упрямства и мелких пакостей, до которых так не хотелось опускаться.

Тут ещё в самый канун Рождества пришла весть: литвины нападают на новгородские владения, чинят разор в сёлах. И уже подумалось Яровиту: не Всеслав ли подговорил этих доселе мирных лесовиков-язычников на злое дело, не по его ли указке шли литвины многие вёрсты за добычей? Не хочет ли полоцкий владетель устрашить новгородцев, показать, что не нуждается в союзе, что презирает Яровита и его дальние замыслы? Всё это ещё предстояло выяснить.

Медленно, пустив коня шагом, не замечая мороза, возвращался Яровит на Городище, прикидывая в уме, о чём надлежит ему говорить с хитрым полоцким посланником в следующий раз. Разговор намечался трудный, опять ждут его увёртки, намёки, уклончивые осторожные ответы.

А ещё и суд ему приходится творить, и в год не по одному разу объезжать новгородские волости, порой блуждая по лесам и топям. Да, тяжек его крест, давит он на него, и не на кого ему положиться – только на себя, на свой ум, на свою волю.

Меж тем и в самом Новгороде, и за городом люд шумел, гулял, за укутанным снегом земляным валом, в поле Яровита забросала снежками группа молодых, громко смеющихся жёнок. Один снежок сбил ему с головы шапку; посадник, злобясь («Хоть бы знали, какие у меня заботы! Так нет же, веселятся, что им! Неведомо для чего и живут на белом свете!»), спрыгнул с коня, подхватил шапку, нахлобучил её на голову, но обратно к коню не успел – угодил ногами глубоко в сугроб. Жёнки окружили его, осыпáли снегом, смеялись. Яровит ухватил одну из них, особо бойкую, облачённую в дорогой бобровый кожух, в алых сафьяновых рукавичках, затащил её в сугроб, посадил с собой рядом, сам не зная зачем, с каким-то то ли раздражением, то ли с презрением, то ли немного даже разделяя её необузданное дикое веселье.

Знакомое до боли лицо Миланы промелькнуло перед глазами. Меховая шапочка её сбилась набок, она уцепилась за его шубу руками в рукавичках и, видно, узнав, застыла с умильно полураскрытым ртом. Оба они в немом изумлении осели в сугроб. Смех и радостные крики жёнок слышались уже вдалеке, побежала весело звенящая гурьба дальше по городу, забыв про них, внезапно прильнувших друг к другу посреди завывания зимней вьюги.

– Это ты, Милана?! О Господи! Прости, не узнал сперва. – Яровит бережно поправил на молодице шапочку.

– И я тебя тож. Не думала, что посадник новогородский один-одинёшенек в час вечерний тут ездит. Без гридней, без слуг.

Милана неожиданно рассмеялась.

– Ты как, хоромы свои отстроила? – спросил вдруг Яровит.

Милана молча кивнула, сразу посуровев лицом.

– А чада? Здоровы ли?

– Бог милует.

– Выбираться надо. Замёрзнем здесь, околеем.

– Надо.

Они сидели оба в снегу, смотрели друг на друга и почему-то не могли оторвать взоры. И внезапно стали казаться Яровиту мелочью и глупой суетою все державные дела, ждущие его впереди, все эти нескончаемые переговоры, судебные тяжбы, походы. Вот сидит рядом она – молодая, красивая, нарядная, и он чувствует, что без неё, без этой женщины, будет ему невыносимо тяжело, трудно, что она одна, и только она может стать ему спутницей на тяжкой жизненной стезе. Она проста, она многого не разумеет, но она почему-то нужна, необходима ему.

– Смотри, звёзды на небеси, – указал Яровит, запрокинув вверх голову. – Нам с тобой светят. Пойдём.

Он помог ей подняться, отряхнул снег с её кожушка, взял за повод коня. Они смотрели на темнеющее небо, любовались звёздами. Милане стало холодно, она захлопала рукавичками, принялась притопывать ногами в узорчатых сафьяновых сапожках, растирать щёки и нос.

– Милана! – хрипло промолвил Яровит. – Ты должна знать. Мне без тебя… Ай, да что там! Люба ты мне, красавица! Без тебя… Не будет мне жизни. Один я, и ты тоже одна. Я… Я знаю… Тебе трудно. Ты его любила… Сильно любила… Меж нами кровь… Его кровь… Но давай… Давай переступим через неё. Или… Или я стар для тебя? Он был молод, силён, красив… Я не такой… Совсем не такой… Но ты для меня – как весь белый свет!

Милана молчала. Вдруг она всхлипнула и расплакалась, уронив голову ему на грудь. Сейчас перед Яровитом была не мстительная вдова, а доверчивая беззащитная девочка, потерявшаяся в бурных волнах суетного мира, он понял это и обнял её за судорожно вздрагивающие хрупкие плечи.

– Всё, всё будет хорошо. Родная, милая моя, любимая!

Слова его тихо шелестели в морозном звонком воздухе.

Глава 38. Бессилие

Дружина шла берегом реки Великой, по широкому, протоптанному конскими копытами и изъезженному санями зимнику. Глубоко врезались в рыхлый снег длинные следы полозьев. Укутанные в белые одеяния, стояли обочь дороги пушистые ели, рыжие белки прыгали с ветки на ветку, скрываясь среди мохнатой хвои. Хмуро серело над головой сплошь затканное полосами низких, медленно движущихся туч небо. Снег то переставал идти, то снова сыпал, залеплял глаза и рот, серебрился в бороде и в усах. Скрипели повозки, ржали и недовольно фыркали кони, звенели доспехи. И так верста за верстой, с короткими привалами на опушках, лишь ветер воет у речного берега, метёт метель да водит по льду хороводы удалая позёмка.

Святополк плотнее надвинул на чело лисью шапку, запахнул надетый поверх кольчуги кожух, сунул руки в широкие, как у возничих, варежки на меху. Огляделся, отыскал глазами Магнуса, подъехал.

– Что делать будем, воевода? Где этих проклятых литвинов ловить?

– Надо торопить коней, князь. Литва не ждёт, не думает, что мы рядом. Если не успеют уйти, мы их догоним, перебьём, отберём пленных и добычу.

– Ну что ж. Вели гнать галопом. – Ударив боднями коня, Святополк ринул вперёд, вздымая над дорогой лёгкую снежную пыль. Летел, стиснув зубы, с раздражением смахивая снег с глаз и бороды.

Проскакали мимо разорённой деревни с обугленными остатками изб и амбаров, вынеслись в открытое поле, где ветер захлестал ещё сильней, словно плетью обжигая разгорячённое лицо.

«Боже, Боже! Сколь же можно – сплошные походы, рати, и никакой славы, никто не похвалит, не оценит! Проклятые новгородцы! – думал со злостью Святополк. – Кто я им, слуга, что ли?! Я – князь, князь! Мне должны в ноги кланяться, а они! Ненавижу этих подлецов! Вольница! Эх, согнуть бы их в бараний рог! Нельзя. Пока нельзя. Яровит говорит: не время. Ставр, Гюрята, Завидич – все они вороги! Да разве в Киеве так?! Там бы любой боярин, как бы велик он ни был, сколько бы сёл и земли ни имел, перед самым захудалым князем – никто! Никто, потому как князь – это власть! Власть судить, власть карать и миловать, наказывать и освобождать от наказания, власть давать волости и отбирать их. А здесь?! Это горластое мужичьё! Эти светлоокие наглые молодки – к ним не подступишься, отдаются только своим! Мы для них – чужаки, нанятые на службу вои, и всё. И я будто и не князь вовсе, а воевода пришлый какой-то! Даже когда и где мне охотиться, где рыбу ловить, где мёд из бортей брать – всё в грамотах расписано! Не срам ли это, не униженье?! Яровит говорит: “Терпи!” Старуха-жена скрипит под ухом: “Терпи!” Хитрющий блудодей Славята шепчет: “Ничего, княже, потерпи!” Но сколько можно терпеть?! Сколько слоняться, как волку, по холодным шляхам?! Ловить в лесах каких-то дикарей-литвинов! Вече решило! Верёвки бы на шеи этим крикунам, да на дерева! Вот лепо б было!»

Святополк от души смачно чертыхнулся, но тотчас опомнился и набожно перекрестился, сдёрнув варежку с холёной руки.

Магнус, догнав князя, указал вперёд:

– Чёрный дым. Горит село. Литва там, – коротко пояснил он.

Налетели лавой, с гиканьем и удалым молодецким свистом, рубили весело и исступлённо всякого попавшего под руку комонного. Магнус одного литвина развалил наполы, другому раскроил череп, третьего обратил вспять. Святополк, резко натянув поводья, придержал горячего скакуна. Смотрел с вершины пологого холма в бело-серую даль, видел убегающих людей в звериных шкурах, с рогатинами, колами, дубинами в руках. Внизу, под ним, лежали трупы, князь вглядывался в искажённые страхом, болью и ненавистью лица, и становилось у него на душе противно, гадко, хотелось завыть серым волком от отчаяния. Что это за жизнь у него такая – одни вражьи рожи вокруг, даже и мёртвые пусть, одни рати нескончаемые. Сидел бы сейчас себе в новгородских палатах, пил малиновый квас, читал Библию, ставил свечки в соборе, так нет – лети сквозь пургу, рубись, и ничего за это не имей. Ни славы, ни удовольствия, ни добытка никакого! Вот Мономах – везуч, братец! Летописец напишет про него: «Муж доблестен». Или: «Победи Владимир Ходоту и сына его». Или: «Ходи князь Владимир на поганых, и побиша их, и вязаша». А разве про эту схватку с литвой кто хоть словом обмолвится?! Или про свейское нахожденье?! Тут не он, Святополк, герой и победитель, герои – новгородцы, эти крикливые подлые людишки…

– Вот, князь, взяли одного тут. – Магнус бросил перед ним наземь литвина в волчьей шкуре.

Литвин смотрел на Святополка снизу вверх светлыми, источающими ненависть глазами.

– Кто вас послал сюда? Кто путь указал? Всеслав?! Отвечай, скотина! – взъярился вдруг Святополк.

Выхватив из ножен саблю, он замахнулся на пленника. Сдержался; зло сплюнув, со звоном вогнал саблю обратно в ножны. Литвин молчал, по-звериному дико щерясь.

– Увести! В обоз!

Святополк круто поворотил коня и помчался прочь.

…Усталый и хмурый вернулся князь к себе на Ярославово дворище. Ходил по ухоженному, чисто выметенному двору, глядел на узорчатые кровли и стены хором, понемногу успокаивал сам себя, даже силился улыбнуться.

Наутро позвал он на совет посадника и владыку.

Епископ Герман, светлоглазый кряжистый новгородец с хитрым мужичьим лицом, казалось Святополку, всякий раз тихонько подсмеивался над ним, пряча в своих густых пшеничных усах лукавую улыбку. Германа Святополк недолюбливал, был он для него частью Новгорода, частью веча, частью непрестанно давившей на рамена[180] его тяжкой силы.

Яровит тем часом спрашивал владыку:

– Посланы ли священники к вожанам[181], к ижорцам[182]? А в чудь заволочскую? Святой крест, отец, от многих великих бед нас обережёт. Ты осмотрись вокруг. Увидишь всюду язычество дикое. Иные же веруют во Христа, но в то же время и поганым идолам требы правят. Многие люди не знают грамоты, греховные дела творят, а вы сидите сложа руки. Разве так можно?

– Э, боярин! Да на цто людинам грамота? Дани платят, живут мирно, и пущай себе. Грамоте же целовек коли науцен, соблазн его одолеет, пойдёт он правды искать, супротив бояр поцнёт бунтовать, супротив господы. Цем же целовек проще, тем с им и легце, тем и в узде держать его сподруцней. Люд, боярин, яко конь норовистый.

– Не о том я, владыко, – спокойным голосом возражал ему Яровит. – Оно, конечно, не всякую книгу должен простолюдин читать, не о всякой надлежит ему знать. Но христианскую веру в сердце своё принять он должен. И без грамоты тут не обойтись.

– Да на цто ему она?! Ну, крестится, поклоны кладёт, в черкву ходит, и довольно того. – Епископ был упрям, лукав и прост, и этой простотой своей он прямо-таки возмущал Святополка.

Уже когда владычный возок, скрежеща полозьями по твёрдому насту, скрылся за окованной льдом рекой и Яровит с князем остались в палате одни, Святополк снова, в который раз начал жаловаться:

– Тяжело мне тут, боярин! Надоело на эти рожи наглые смотреть! Никакого ни почёта, ни уваженья у них ко князю! Только смеются, хмылятся, вспоминают, как я тогда под Ладогой в крапиве со свейским кнехтом барахтался! Обидно!

– Это ничего, княже. Ты другое пойми. За нами с тобой – будущее. – Яровит говорил со Святополком, как наставник с учеником. – Но спешить нам нельзя, шаг неверный сделаем – сразу всё потеряем. С одной стороны – бояре новгородские, им поддаваться тебе особо нельзя. Иначе не князем, не владетелем – слугой у них будешь. Но и ссориться с ними в открытую тоже пока рано. Надо чёрный люд и житьих[183] от бояр оторвать – вот тогда и будет у нас с тобой власть. Но с другой стороны – стрый твой, князь Всеволод. Пока ещё он силён, держит всех родичей своих и бояр в узде. И мы с тобой тоже под его рукой ходим. Его новгородцы боятся, потому и против нас не бунтуют. Но погляди получше туда, на юг. Нет-нет да и полыхнёт то в одной, то в другой волости пожар междоусобья. Или половцы, или торчины разор учинят. И бегут тогда и пахари, и купцы, и ремественники с обильной пшеницей земли, от богатых торжищ сюда, на Новгородчину, обживают топкие болота, дремучие леса. И поверь мне: пробьёт скоро наш с тобой час. Уже не будем мы тогда на Киев смотреть. Тогда и новгородские бояре хвосты прижмут, почуют нашу силу.

– Глеб вон стал бояр прижимать, а чем он кончил, сам ведаешь, – угрюмо бросил в ответ Святополк.

– Глеба не бояре убили, а мы с тобой. Хотя ты прав. Глеб просто поспешил.

– Прошу тебя, Яровит, не напоминай мне больше о Глебе! Ради Христа! О Господи! Разве я хотел его смерти?! Боже, Боже!

«А ты, князь, лицемер!» – с презрением подумал Яровит, смотря, как задрожали пальцы Святополка, как рухнул он на колени и всполошно закрестился, исподлобья уставив взор на скорбный лик Спасителя.

– Не к тому мы завели речь о Глебе, – продолжил посадник, выждав, пока князь успокоится и снова сядет на лавку. – Видишь, к чему приводит спешка. Против Глеба объединились новгородские бояре и князь Всеволод. Всем им Глеб мешал. И мы не должны идти его путём, повторять его глупости. Пойми это, княже.

– Да понимаю, как же! – огрызнулся Святополк. – Жди, терпи! Не один раз уже слыхал! Да если нынче какой-никакой худой стол княжеский на Руси освободится, тотчас отсюда уеду! Там хотя б князем меня почитать будут, властелином, не слугой, не воеводой! Надоело столбом стоять перед вечевиками этими, срамные речи их слушать, кулаки стискивать от бессилья! Надоело, боярин!

– Понимаю тебя. Но всё же – потерпи.

Яровит посмотрел на прыгающие, искривлённые обидой губы Святополка. И немного жалко было ему князя, который в свои тридцать три года вёл себя как неразумный мальчишка, но в то же время он знал: такие, как Святополк, неспособны на большие, великие свершения. Новгороду нужен другой, более расчётливый, более умный, более самостоятельный владетель. Но где его найдёшь?

Яровит встал, поклонился князю, сказал ему ещё пару ободряющих слов, подмигнул с лукавой улыбкой и поспешил к себе, сославшись на дела. А Святополк, едва только остался один, уронил голову на стол и разрыдался, глотая жгучие слёзы. Явилась жена, как обычно, ярко накрашенная, нарумяненная, обхватила его за плечи, стала успокаивать, словно ребёнка. Святополк вырывался, плевался от злобы, кусал до боли уста.

После, расслабленный, подавленный, рухнул он на лавку у печи и долго тупо смотрел на мерцающие языки пламени. В голове у него царил хаос, было и больно, и обидно от своего бессилия что-либо изменить, и вместе с тем тревожно.

Глава 39. Чудо монаха Иакова

Посадничьи палаты, в которых проживал Яровит, располагались на левобережной, Торговой стороне Новгорода, по соседству с княжескими хоромами. В прошлое лето по указанию Святополка между обоими строениями возвели крытый навесной переход, так что посадник и князь отныне могли навещать друг друга, не выходя из дома. Нуждался Святополк непрестанно в советах опытного Яровита, без его поддержки чувствовал он себя в Новгороде весьма и весьма неуютно.

В переходе постоянно находились два оборуженных мечами дружинника. Несли они охрану, старались, чтобы и мышь не проскочила в княжеский терем. И посадничий дом, и княжеское подворье ограждал невысокий забор, совсем не такой, как в Киеве или в Чернигове. Словно не видные люди, не правители города и земли жили здесь, а какие-нибудь купцы или богатые ремественники. Святополка подобное раздражало, с тоской вспоминал он роскошный отцовский дворец в Киеве, скрипел зубами от злости, но терпел, иного ему не оставалось.

Проскользнуть незаметно через навесной переход смог лишь большой серый княжеский кот. Каждый вечер стал он наведываться к Яровиту. Молодая челядинка, стройная курносенькая Светляна, подкармливала его – то кусочек курочки кинет, то молочка нальёт в мисочку, то сметанки подложит. Даже спать кот приходил к посаднику, ложился в дальний уголок его холостяцкой постели, урчал громко от удовольствия и там и лежал до утра, после чего одному ему ведомыми лазами пробирался обратно в княжеский дворец.

– На два дома хозяин! – смеялась весело Светляна.

Кроме неё, был у Яровита старый слуга Пётр, привёз его боярин с собой из Чернигова, был домоправитель из местных, нанятый на службу за звонкое серебро, были свои, взятые из деревень ткачихи, конюхи, выжлятники[184] – народу хватало. Мало чем отличался двор Яровита от соседнего Святополкова, а в чём-то его, пожалуй, даже и превосходил. Одного не хватало стареющему боярину – своей семьи. Светляна не един раз намекала, что не прочь она разделить с посадником ложе, но думы уносили Яровита далеко от своего терема – не выходила из головы Милана. Иной раз удивлялся сам себе боярин. Вроде ничего особенного в этой жёнке и нет. Ну, красива, конечно, да мало ли красавиц окрест встретить можно. Но вот запала вдова убитого Ратши ему в душу. Как быть ему дальше, что делать, Яровит не знал. Отвлекался, занимался ежедень делами города, ездил в свои сёла, следил за порядком, а то и на охоту отправлялся в близлежащие волости – на Вишеру, на Мсту. Один раз со Святополком побывали на Онеге – ловили рыбу, стреляли уток. Но то летом – зимой же, когда установился твёрдый зимний путь, всё больше отправлялись в пригороды творить суды.

Незадолго перед Рождеством княгиня Лута родила дочь. Ходила по терему довольная, громко стучала посохом по дощатым половицам, частенько заглядывала и к Яровиту, вся разряженная в дорогие одежды, надушенная, напомаженная.

– Господь помог мне. Не думала, что рожать смогу, – признавалась она. – Хотя раньше у меня были дети. Всех унесла чума.

Лута тяжело вздыхала, вспоминая прошлое, тихо всхлипывала, на глазах у неё появлялись слёзы. Святополк бабьи сии вздохи терпеть не мог. Был он значительно моложе своей супруги, полагал, что многое у него в жизни ещё впереди, и в последнее время стал тяготиться новгородским княжением своим как некоей длительной ссылкой.

Пиры учинял князь редко, только по великим праздникам, разве что иногда пил ол в обществе Магнуса да Славяты. Похоже, только этим двоим он и доверял. Частенько держал князь совет с боярином Дмитром Завидичем – сей горбатый старик был вхож к нему и оказался толковым советчиком. Вокруг же Луты всё крутился иудейский староста Исраэль. Иудеи обосновались в Загородье и вели там торг, правда, новгородцы их недолюбливали и, если бы не заступничество Святополка и его жены, наверное, прогнали бы прочь из своего вольного богатого города.

Жизнь новгородская затягивала Яровита в свою орбиту, каждодневно мотался он по делам. То помогал очередному погорельцу, то разбирал купеческие споры, то снаряжал отроков в далёкий восточный путь в загадочные Печору[185] и Югру[186]. Ходили о сих землях таинственных сказания, наполненные невероятными домыслами. Впрочем, зерно истины в сих рассказах почти всегда находилось.

По соседству с хоромами князя и посадника шумел торг. Яровит взял за правило раз в седмицу обходить торговые ряды. Вот и на сей раз, держа в поводу коня, в сопровождении двоих отроков неторопливо шёл он вдоль лавок с разноличными тканями. В глазах рябило от многообразия товаров. Щуплого монаха в поношенной рясе, болтающейся под зимним ветром из стороны в сторону, с узкой седой бородкой он не сразу и заметил. Хотел уже отойти посторонь, но инок вдруг разомкнул сухие тонкие уста и спросил:

– Не признал меня, боярин?

Яровит хмуро, исподлобья уставился на монашка, но спустя мгновения посветлел лицом и улыбнулся:

– Никак, Иаков! Здорово, брате! Вот уж не ждал тебя здесь увидеть!

Вскоре они уже сидели в посадничьих палатах, пили медовый квас, вкушали вяленую рыбу, вели неторопливый разговор.

– Основали мы с братией обитель на берегу Плескова озера, посреди леса елового, – рассказывал Иаков. – Добре всё было доныне. Молились, трудились, даже урожаи неплохие собирали. Ну, овощи разноличные тамо: репу, капусту, лук, горох. Всего хватало братии. А нынче зимою беда приключилась: нагрянула на обитель нашу литва. Косматые, в шкурах звериных. Церковь спалили, братию нашу копьями покололи. Я один, почитай, жив остался. В тот день ходил во Плесков, в монастырь Мирожский, на возвратном пути самую малость с литвою разминулся. Погоревал, схоронил с плесковичами братьев убитых да направил стопы сюда, в Новый город. Средства надобны, дабы сызнова церковь поставить, обитель отстроить. Пошёл на подворье к епископу Герману, да токмо не принял меня святитель. Видно, позабыл, как в Печерах в Киеве вместе на молитве стояли да за трапезой хлеб вкушали.

– Возгордился епископ наш паче всякой меры! – строго, с гневом заметил Яровит, сразу посуровевший лицом.

– Не осуждай его, боярин. Верно, то я молился худо. Вот и наказал Господь. Прямо скажу тебе: вот коли поможет Всевышний возродить обитель, вернусь я после в Киев, в Печеры. Ибо стезя моя – летопись вести, но не братией руководить. Ранее того не разумел. Бежал от ратей, от набегов половецких, от всей той неправды, коя на Руси творилась. Ныне же постиг: не моё сё – жизнь отшельничья. Тянет в города, к людям.

Поведав Яровиту без утайки обо всём, что творилось на душе, Иаков замолчал.

– Ну что же, брат Иаков! Попробуем тебе помочь. Бояр соберу, думаю, многие дадут денег на дело богоугодное. Ну а о себе уж сам помышляй. – Посадник развёл руками. – Тебе остановиться-то хоть есть где?

– В богадельне при церкви Иоакима и Анны ночь скоротал. Намедни токмо в Новый город пришёл.

– Ты пешком, что ли, шёл? – удивился Яровит.

– Ну да. Всякий раз пешим хожу.

– Так ведь мало ли что, брате. Люди какие лихие. Али волки голодные.

– Господь охранил меня от напастей сих. Хранение же Господнее надёжней человеческого, – ответил боярину монах.

– Вдругорядь ты бы остерёгся. Впрочем, не о том молвь у нас пошла. Вот что. Оставайся-ка ты, Иаков, покуда у меня жить. Чай, места хватит. Нечего тебе по ночлежкам шататься. А как дело твоё сладится, вернёшься в Плесков.

– Да нет, боярин. Как я останусь! – стал отнекиваться Иаков.

– Всё одно идти тебе некуда, – веско возразил ему Яровит. – У меня же будучи, скорее в деле своём преуспеешь.

Остался Иаков у Яровита. Первый день просидел тихо в утлом покое на нижнем жиле, которое выбрал для себя, молился, вечером же второго дня повёл его посадник в княжеские хоромы.

Пробирались через наполненную людьми гридницу[187], в которой служивые англы играли в зернь[188], а челядинцы сновали возле стола, разнося крепкий мёд и нехитрые яства, затем вышли на гульбище и достигли, наконец, большой палаты с турьими и лосиными рогами на стенах.

Жарко топили печи, на поставце с иконами мерцали лампады. Святополк, вышедший к ним откуда-то из боковой двери, жестом руки пригласил посадника и монаха сесть на скамью, сам же расположился напротив.

– Здорово, Иаков! Выходит, и тебя нелёгкая в сии края снежные занесла! – промолвил он. – Давно с тобой не видались. А помнишь, как сиживали мы с Мономахом да со Мстиславом покойным в Киеве паробками, как сказывал ты нам о Ромее, об обычаях разных стран, как учил латыни и греческому?

– Помню, княже, – кивнул Иаков.

Он коротко поведал о своих бедах, Святополк лишь усмехнулся в ответ, промолвив:

– Выходит, добровольно ты из Киева ушёл. А меня вот стрый мой Всеволод сюда засадил, с вечевиками этими до хрипоты ругаться да добро новгородское сторожить. Эх, была б моя воля, ушёл бы отсель! Надоело: ни власти, ни серебра! Вон Мономах – добре устроился в Чернигове! Киев – под боком. Еже что…

Князь не договорил. В палату быстрым шагом, шелестя тяжёлым аксамитом, почти вбежала княгиня Лута.

Довольно бесцеремонно вмешалась она в разговор мужей.

– Слыхала о твоей нужде, брат, – обратилась она к Иакову. – Пожертвования хочу внести на возведение церкви и на обустройство обители на Плесковом озере. Ты же моли Господа о нас, грешных. Нынче радость пришла в дом: родилась у нас со князем дочь. Вот за сие возблагодарить хочу Всевышнего.

Только сейчас Иаков заметил за спиной княгини немолодую женщину, держащую на руках крохотного младенца.

– Сбыслава, по-крещёному – Анна, – добавил, указывая на ребёнка, Святополк.

Яровит сидел молча, спокойно, только в уголках его губ чуть заметна была улыбка. Не зря накануне посылал он в бабинец княжеский Светляну, поведала языкастая холопка во всех подробностях об Иакове и гибели монастыря. Верным оказался расчёт посадника. Набожная Лута, конечно, пожертвует на восстановление храма и обители немалые средства. А за нею, хочешь не хочешь, придётся раскошелиться и скупому, жадному Святополку.

Досадливо морщил чело Изяславич, кривил уста, исподлобья поглядывал на довольную супругу, на как всегда молчаливого Яровита, на дочь свою, шевелящуюся на руках челядинки-немки, и прикидывал в уме, сколько придётся заплатить. Выходило немало, не отставать же от Луты. На смех поднимут иначе, только и будет пустых разговоров в Новгороде о его жадности.

…Когда воротились посадник и монах из княжеского терема, Яровит сказал:

– Ну вот, брате. Думаю, дело твоё быстро решится.

Спустя пару дней постучался в терем посадничий боярин Дмитр Завидич, следом явился Славята, затем приходили люди от Гюряты Роговича. Даже Магнус и тот прислал калиту со звонким серебром. Благодаря стараниям Яровита наскоро собрал Иаков требуемую сумму для возрождения своего лесного монастыря. На Плотницком, северо-восточном конце Новгорода нанял он добрых мастеров-древоделов, ещё нескольких надеялся привести из Плескова и Изборска. Церковь же надумал инок возвести каменную, со звонницей высокой, уже и колокола стали лить для неё в одной из пригородных слобод.

…Заканчивался лютый февраль, мели на улицах города свирепые метели, задувал студёный ветер в слюдяные окна хором. Единожды поздним вечером, когда стоял Иаков на коленях перед образами в своём покое, внезапно явился к нему Святополк.

Опустился рядом, тихо промолвил, перекрестившись:

– Послушай, Иаков. Слышишь вой? То не ветер воет, то в клети в подполе у меня литвин пленный сидит. Говорят, князёк какой-то. В цепи я его велел заключить. И которую ночь он спать нам мешает. Чую, разумом повредился. А я за него хочу выкуп взять – двести гривен. Но за такого кто гривны даст? Ты бы пошёл глянул на него.

– Схожу, да токмо я ить не лекарь, княже. – Иаков пожал плечами. – Не ведаю, чем помочь ему.

– Ну, молитву над ним прочтёшь, крестным знамением осенишь. Крест святой в руце такого, яко ты, великою силою обладает.

В сопровождении нескольких гридней Святополк и Иаков проследовали через навесной переход и спустились в тёмное подземелье. На стенах мерцали факелы, массивные железные решётки ограждали холодные каморы. В одной из них сидел косматый черноволосый человек в цепях.

– Разбойник, душегуб! – пояснил Иакову страж с факелом в деснице. – На дорогах людей грабил, убивал. Суда княжьего сожидает.

Слова его заглушил громкий душераздирающий вопль.

– Литвин бесноватый! – ругнулся страж. – Опять, стойно волк, воет!

Ход круто свернул вправо и вскоре вывел их к высокой клети с толстыми, в руку толщиной, прутьями решётки. Огромная тень мелькнула в мерцающем свете. Кто-то исполинского роста ухватился волосатыми дланями за прутья и взвыл столь громко, что Иаков ужаснулся. Затем он увидел лицо бесноватого – обросшее густой светлой бородой, со свирепо сверкающими глазами. Рука сама собой положила крест. Стало страшно, но вот страх невестимо почему (Иаков и сам не понял, как это вышло) исчез. Монах повернулся к Святополку и решительно потребовал:

– Пусти меня к нему, княже! Вели отворить камору!

– Да он ить огромадный, сильный! Всех нас голыми руками одолеет. Прямь будто лесовик какой, асилок[189] из лесов полоцких! – промолвил старший дружинник, свей Фарман, бряцая ключами на поясе.

– Отвори! Не бойся, брат! – твёрдо изрёк Иаков.

Вскоре он уже стоял перед узником с крестом в деснице. Два дюжих охранника ухватили литвина за цепи на руках, но едва могли удержать.

– Успокойся! Гляди на крест святой!

Литвин было бросился на Иакова, отшвырнув в сторону одного из стражей, но внезапно остановился, словно на стену наткнулся. Смотрел неотрывно на серебряный крест в руке монаха, в глазах его исчезла свирепость. Медленно опустился узник на лавку, обхватил руками в цепях взъерошенную косматую голову и вдруг расплакался, словно малое дитя.

Затем он поднял на Иакова влажное лицо, указал перстом на крест и промолвил на ломаном русском языке:

– Мне… крест… принять… Сила… его…

– Чудо, воистину чудо! – пробормотал, суматошно крестясь, Фарман.

– Креститься хочет, – прошептал в темноту взволнованный Святополк. – Ну, брат Иаков, отработал ты данные тебе гривны, добре отработал.

…С той поры об Иакове пошла молва как о чудотворце. Обращались к нему разноличные болезные, и как мог помогал им скромный монашек, хотя сам себя никаким особенным никогда не считал. Просто жил, молился как умел, да творил добрые дела по зову сердца и по Христовым заветам.

Весной Иаков воротился на Плесково озеро. Снова закипела посреди елового леса работа.

…Литовского князька окрестили в соборе Софии, после чего за большой выкуп Святополк отпустил его на родину. Потирал князь руки, глядя на серебряные монеты и дорогие меха, на которые не поскупились родичи литвина. Впрочем, радость его была короткой. Опять шумело вече на площади возле Ярославова дворища, опять приходилось Святополку выслушивать бранные слова новгородской вольницы и в бессилии сжимать кулаки, а поздними вечерами горестно вздыхать от обиды и ненависти и прятать зарёванное лицо на груди у своей Луты, которая, как могла, утешала своего князя со снисходительной улыбкой.

Так проходили дни, седмицы, месяцы.

Глава 40. Упоение властью

Четыре года спустя возвращался в Тмутаракань на ромейском дромоне князь-изгнанник Олег. При наполненном роскошью и утончёнными манерами дворе базилевса Алексея Комнина приобрёл он многое – и поддержку влиятельных лиц, и знатную жену, красавицу-гречанку Феофанию Музалон, и, главное, богатство. Теперь спокойно и уверенно смотрел князь в будущее; стоя на палубе дромона, с наслаждением вдыхал он полной грудью свежий морской воздух.

«Архонт Матрахии[190], Зихии[191] и всей Хазарии!» – так величали его в грамотах и на свинцовых печатях льстивые ромеи.

Дромон плыл вдоль скалистых крымских берегов, весело катились по просторам морские волны, солнце золотило косыми копьями-лучами крутые склоны и синюю водную гладь. Ветер вздувал высокие паруса с величественным ромейским орлом.

Олег радовался: песнетворец Боян слал из Тмутаракани добрые вести. Ждёт не дождётся князя его верная, проверенная и закалённая в боях дружина, удатные храбрые воины-черниговцы, служившие ещё его отцу, князю Святославу. С их помощью горы своротит Олег, на их доблесть и преданность всегда полагался и покойный родитель, когда ходил крушить поганые орды под Сновск и посылал его, любимого сына, тогда ещё такого юного и безрассудного, громить разбойничьи гнёзда чешских князьков.

Вцепившись руками в деревянный борт, смотрел Олег на ласково распахнувшее ему свои объятия гостеприимное море и вспоминал с горькой усмешкой, как четыре года назад обманом повязали его в хазарском стане. Не думал, не гадал, наверное, проклятый переветник Вениамин, что так скоро приспеет час расплаты.

За спиной Олега на мягких подушках в лёгком шёлковом платье цвета морской волны покоилась жена. Служанка-рабыня держала над её лицом, обрамлённым иссиня-чёрными волосами, широкий зонт – Феофания боялась, что кожа её под солнцем огрубеет и потеряет свой молочно-белый цвет. Она влюблена в своего мужа, страстно и пылко, как только может любить горячая гречанка, губы её алы и сочны, и вся она благоухает, как распустившаяся ароматная роза.

Однажды ночью, уже в пути она призналась Олегу со смущённой улыбкой, что тяжела, ждёт ребёнка.

Феофания стала второй женой Олега; первая, половчанка, дочь хана Осулука, умерла ещё в то время, когда он сидел в Чернигове под надзором Всеволода. Вскоре умер и его единственный сын от неё, малолетний Святослав. Вот почему с надеждой и радостью внимал Олег вкрадчивому шепотку Феофании, целовал её чрево, ласкал чёрные власы. Если будет сын, он найдёт что передать ему после себя, ради сына он будет неустанно бороться за черниговский отчий стол, за своё возвышение, он будет безжалостен ко всем своим недругам.

Дромон величаво вплыл в Таманскую бухту. Олег пересел на ладью-моноксил. Дружные взмахи вёсел вспенили воду, и птица-ладья стрелой полетела к кирпичным стенам Тмутаракани.

Радостно перебирал перстами струны сладкозвучный Боян, князя окружили верные дружинники, его посадили на огромный червлёный щит и так внесли в город под гудение труб и грохот литавров. Весь исполненный гордыни и самодовольства, Олег полусидел-полулежал на щите, порывистый морской ветер колыхал его лёгкое пурпурное корзно.

– Хвала архонту Матрахии, Зихии и всей Хазарии! – возгласил один из дружинников. Толпа у ворот откликнулась радостным гулом.

Как и в злосчастный день полонения, прямо на улице зашумело праздничное застолье. В чарах пенилось пиво, густел мёд, искрилось виноградное вино.

К захмелевшему Олегу подвели Володаря и Давида Игоревича. Оба князя, мрачные, в порванных одеждах, бросали на Олега недобрые, жалящие ненавистью взгляды исподлобья. Руки их стягивали крепкие ремни.

– Вот, княже, споймали, повязали сих крамольников, – молвил усатый молодой черниговец с озорными бедовыми глазами. – Куды их топерича, решай.

При виде родичей-соперников кровь прилила к лицу Олега, душу наполнила едва скрываемая ярость, вспоминалось прошлое, ярко и отчётливо вырастали перед глазами картины былого позора и неудач. Руки словно бы сами сжимались в кулаки, думалось со злостью: нет, он, князь Олег Святославич, не успокоится, покуда не отомстит, он свершит свою жестокую праведную месть, без неё просто не сможет он жить на этой щедро согреваемой солнцем земле!

Пленных князей грубо схватили за плечи.

– Как думаете поступить с ними? – Из толпы вынырнул и подступил к Олегу с вопросом примикарий Татикий. – Позвольте, архонт, дать вам добрый совет.

– Говори! – недовольно хмурясь, отрезал Олег.

Ох, как надоела ему угодливая рожа этого лукавого сановника!

– Отпустите их, архонт. – Татикий оскалил в улыбке лошадиные зубы.

– Чего, чего?! Ты умом тронулся?! – изумлённо промолвил Олег, искоса оглядывая связанных родичей.

– Успокойтесь, архонт, прошу вас, – зашептал Татикий. – Послушайте. Давид и Володарь возвратятся на Русь, будут требовать от вашего дяди Всеволода новых столов, начнётся смута, война.

Олег, потупив взор, долго молчал.

– Что ж, будь по-твоему! – наконец промолвил он, хлопнув ладонью по коленке. – Игоревича с Володарем выпущу! Невелики птицы! Пущай смуту на Руси сеют – стрыю Всеволоду то во зло! Но виновных в полонении моём – сыщу и казни лютой предам! Эй, отроки, други добрые! – крикнул он. – Скачите, мчите до хазарского стану! Приведите ко мне Вениамина с его людишками! Тотчас же на площади повелю их повесить! Пеньки доброй не пожалею!

Грозен, суров и неумолим казался князь Олег. Серые глаза его так и сверкали. Он расправил широкие плечи, чувствуя свою силу и власть. Всё здесь, в Тмутаракани, было теперь в его воле, в его руках.

…Дрожащего от страха Вениамина бросили к его стопам.

– Ворог! Переметчик! – не сдержавшись, Олег пнул хазарина сапогом в лицо. На пыльных губах Вениамина проступила кровь.

– Каназ! Пощади! Не убивай! Всё, всё отдам! Любимую хасегу отдам! Жену, дочь отдам! Золото! – вопил в отчаянии Вениамин.

– Уберите его отсюда! – грозно сведя брови, рявкнул Олег. – Эй, други! Петлю на шею мрази сей! Да поживей!

Он отвернулся и, не глядя более на визжащего от ужаса хазарина, ушёл со двора в палаты.

Там ждала его Феофания, счастливая, улыбающаяся, исполненная любви и гордости за мужа.

Лаская жену, Олег отходил от злобы и ненависти, аромат её благоухающих духов и терпкий, наполнявший покой запах фимиама кружил ему голову. Всё забывал князь, окунаясь в её жаркие объятия. Дорогой и такой нужный подарок сделал ему император ромеев Алексей Комнин.

Глава 41. Мать и сын

Гертруда заявилась в Новгород к старшему сыну в январскую стужу, да столь неожиданно, словно упала откуда-то сверху. Ходила по Ярославову дворищу, распахнув полы собольей шубы, грозно стучала посохом, пушила нерасторопных слуг.

– Здесь почто столь грязно, лиходеи! – ругалась вдовая княгиня.

Молодого челядина, новгородца Онуфрия, отходила по рёбрам посохом, ключницу Ульяну отхлестала по щекам; брызгая слюной от ярости, накричала на дворского боярина Павшу.

Успокоившись кое-как, рухнула без сил на высокую лавку. Долго молчала, глядя на хмурого явившегося к ней в горницу Святополка.

– Чего расшумелась, мать? – вопрошал, посверкивая на неё чёрными глазами, тридцатитрёхлетний владетель Новгорода. – Не у себя дома, чай. Тут – Новгород. Люд вольный… Чуть что не по ним, вече кликнут, встань учинят. Приятного в этом мало.

Гертруда сразу взвилась, вскочила на ноги, топнула ногой:

– Вече?! Вольные люди?! Ты – князь! Что, не ведаешь, как быть?! Дружина у тебя есть! В мечи смутьянов взять, кого – в поруб, кого – на виселицу!

– А помнишь, что было в Киеве, когда по твоей указке покойный Мстислав семь десятков человек сгубил? – возразил ей, скрипнув зубами, сын. – Что, много мы от той лютой расправы пользы поимели?! До Рима добежали!

– Трус! – презрительно поморщилась Гертруда. – А вот мать твоя не то что голытьбы вонючей – чародея Всеслава не испугалась! По пути к тебе в Полоцк заезжала.

– Неужели? Ну и что? Почёт тебе князь Всеслав выказал? – спросил сразу насторожившийся Святополк. Впрочем, в голосе его помимо некоторого удивления сквозила так раздражавшая всегда Гертруду издёвка.

– В темницу, как видишь, не бросил! – зло отрезала княгиня-мать. – Всё вспоминал, как вы с Мономахом штурмом Полоцк брали. На плече шрам показывал, сулицу дал, говорит: её-де сынок твой в меня метнул, да токмо плечо задел! Вот, мол, какова наша с ним вражда! Но с жёнами, мол, он, князь Всеслав, не воюет. Отпустил с Богом. А сулица твоя – вот она!

Гертруда положила перед Святополком короткое метательное копьецо.

– Тож, воин! – скривилась презрительно. – В упор в ворога попасть не возмог! Что ты, что Мономах! Толку от похода вашего николи не было! Разве поганым половчинам путь на Русь указали!

– Всеслав – он оборотень! Волком лютым обернулся, видать. – Святополк набожно перекрестился. – Я ведь, матушка, когда из города в стан свой возвращался, возле вежи его в волчьем обличье повстречал. Челядину моему, Онуфрию, горло он перегрыз, едва выжил парень. Ну, меня увидал волчище сей, бросился было, да потом смекнул, что людей вокруг много, и айда бежать к лесу. Сулицу я вдогонку и метнул, да вот в плечо попал.

– Сказки довольно рассказывать, голову морочить! – зло расхохоталась Гертруда. – Волкодлаки, оборотни! Дочке своей сие молви! Где, кстати, внучка моя?

– Да мала она совсем. Едва годик стукнул.

– Не думала я, что Лута твоя рожать сможет, – качнула головой во вдовьем повойнике княгиня-мать.

– Сходишь в бабинец, поглядишь. А про Всеслава и волка – то всё правда. Видоков пруд пруди. Хочешь, выспроси. Из новгородской и туровской дружины многие отроки мои слова подтвердят.

Хмыкнув, Гертруда примолкла. Посмотрела в забранное слюдой окно на Торг и мост через Волхов. Вдалеке за каменной стеной Детинца сияли серебром главы собора Софии, неподалёку виднелся купол церкви Святых Иоакима и Анны. Давно не бывала княгиня в Новгороде, с тех самых пор, когда покойный Изяслав ещё при жизни своего великого отца сидел здесь на столе. Три десятка лет без малого минуло! За эти годы город сильно разросся, заметно больше стало народу селиться во всех пяти его концах. Если раньше новостройки раполагались в основном по обоим берегам Волхова, то теперь занимали они гораздо более обширное пространство внутри обрамлённого земляным валом и рвом посада. Новые стены из дубовых брёвен охватывали обе стороны Новгорода – и Софийскую, и Торговую, немало появилось монастырей, храмов, и среди них – одноглавые белокаменные церквушки, такие нарядные и красивые, что и глаз не оторвать. Вдоль узких улиц и переулков порой причудливо размещалось множество построек из резного либо раскрашенного дерева. Торговые ряды были обильны самым разным товаром – тут и пушнина, и щепетинные изделия, и заморские сладости и пряности, и рыба, и узорочье. Глаза разбегались от всего этого богатства. Загородный дом Святополка в Городище тоже хорош – просторен, изукрашен, и место там крепкое. Подумалось вдруг, что Святополк, пожалуй, устроился лучше, чем её младший и любимый сын Пётр-Ярополк. Злость и досада с новой силой охватили вдовую княгиню.

Зашуршал тяжёлый бархат. В платье бордового цвета, поверх которого красовалась отороченная мехом короткая малиновая накидка, явилась в палату княгиня Лута. Сопровождали её две служанки-немки, одна из них вела за руку годовалую Сбыславу, облачённую в долгое голубое платьице. Девочка, видно, едва научилась ходить и осторожно переступала ножками по дощатым половицам.

Гертруда поспешила взять на руки и расцеловать малышку. Сбыславе это не понравилось, она захныкала и вырвалась из бабкиных объятий. Старая служанка-немка обожгла Гертруду злым колючим взглядом и принялась успокаивать крохотную княжну.

По знаку Святополка девочку увели. В горнице осталась Лута и вторая служанка.

– Ну вот, мать, и познакомилась ты со своей внучкой! – По лицу Святополка скользнула его извечная, столь сильно гневавшая Гертруду кривая ухмылка.

– Дикая она какая-то у вас! – с раздражением заметила княгиня-мать.

С ещё большим неудовольствием уставилась она на роскошный наряд снохи.

Лута, по всей вероятности, была не слишком рада приезду свекрови. Скривив ярко накрашенные пурпурные уста, наморщив свой носик уточкой, она поспешила уколоть Гертруду.

– Малым детям нужна ласка, но не шум и крики в доме, – заметила она.

– Довольно! – оборвал супругу Святополк, глядя, как побелело и аж вытянулось от гнева лицо Гертруды. – Не хватало здесь ещё ваших склок!

– Полька с чешкой никогда не будут жить мирно, – горько усмехнулась княгиня Лута. – Наши отцы враждовали.

– Твой дед Бржетислав[192] обманом захватил моего родителя в плен и предательски оскопил его! Какая мерзость! – воскликнула возмущённая Гертруда.

– Он всего лишь мстил вам, ляхам, за злодейское глумление над князем Болеславом Рыжим[193], кое сотворил твой дед! – заметила Лута.

– Твой дед захватил и разрушил Краков, надругался над нашими святынями, стойно нечестивый поганин! – не слушая её, продолжала неистовствовать Гертруда. – Да впрочем, чего от вас, варваров, ждать?!

– Варваров?! – теперь уже, не сдержавшись, вспыхнула жена Святополка.

Громко застучал по полу её резной посох.

– Мой отец, князь Спитигнев[194], занимал стол в Праге. Моей матерью была Ида, графиня фон Веттен. Женой моего прадеда, Болеслава Второго Благочестивого[195], была Огива Уэссекская, дочь короля англов Эдуарда! – Княгиня Лута гордо вытянулась в струнку и вздёрнула вверх голову. – Уже двести лет назад Прага была большим торговым городом! И там стояли христианские церкви! Тогда как твои предки жили в лесах и болотах и поклонялись деревянным идолам!

– Моя бабка Феофано была племянницей самого базилевса Иоанна Цимисхия![196] – воскликнула задетая за живое Гертруда.

– Твой Иоанн Цимисхий был убийца и узурпатор!

Ещё мгновение, и разъярённые женщины бросились бы друг на дружку. Обе гордые, властные, не терпели они возражений и споров.

Святополк, останавливая их, глухо прорычал:

– Хватит вам браниться! Обе вы происходите из славных родов и имеете замечательных предков. И кто там с кем враждовал, не время и не место сейчас разбирать.

Княгини окинули его полными презрения взглядами, но смолчали.

«Обе старше меня, потому и управы на них нету в доме!» – с досадой подумал новгородский владетель.

Лута села на лавку рядом со Святополком. Гертруда перевела разговор на другое.

– Поживу немного у вас в Новгороде. Брат твой, Святополче, погрузился в пучину пьянства. Так похож на отца! – Она вздохнула. – Стыдила его, позорила – не помогает. Окружил себя одними прихлебателями, а рядом – Ростиславичи, угры. Да и стрыю твоему Всеволоду не доверяю я. Думаю, прав ты был, сыне, когда о Всеславе говорил. Хорош ли, худ ли полоцкий чародей, а с тобою и с Ярополком в мире и дружбе жить не отказывается.

– Ты бы, мать, сперва со мною побаила, потом уж со Всеславом, – заметил Святополк. – Спору нет, сосед наш Всеслав, и дружба с ним была бы весьма кстати. Токмо… здесь, в Новом городе, не любят его. Помнят, как шестнадцать лет назад разграбил и пожёг он город. Потому и трудно с ним… А ещё труднее с вечевиками этими…

– Нашёл тож кого слушать! – фыркнула Гертруда. – Пора бы уж, сын, волю свою им показать!

– Глеб вон показал, а чем кончил! – Святополк злобно осклабился. – Не ведаешь ты, мать, что такое Новгород, каковы тут вятшие люди, госпóда, житьи, купцы именитые. Это сила большая. Вот если б воротил Всеслав Новгороду грабленое, быстро бы умирились, а так… Тебе любой новгородец наизусть перечислит всё добро, кое сей волкодлак из города вывез. Помнят в здешнем краю люди старые обиды.

Гертруда притихла, молча покивала головой. Лута тоже молчала, в задумчивости сморщив свой узкий маленький лоб.

«Курва чешская! Надо ж, девку родила! – думала вдовая княгиня, искоса поглядывая на сноху. – Верно, молилась усердно Господу, схизматичка!»

Впрочем, прибавлению в Святополковом семействе Гертруда была рада. У неё было теперь три внука и две внучки. У покойного первенца, Мстислава, остался сын Ростислав, растёт в Берестье, тринадцать лет отроку, у Ярополка с Ириною Анастасия и Ярослав с Вячеславом, теперь вот и у Святополка, самого нелюбимого ею сына, вечно хмурого, злого и жадного, родилась девочка.

Раздражало старую княгиню, что Лута называла дочь по-чешски – Здислава. Ох, уж эта чешско-польская вражда! Снова вздыхала горестно, поджимая уста, Гертруда. Ещё задевало её, что сноха столь вызывающе ярко одета, что спорит вечно с ней и хохочет громко, не стесняясь её присутствия. Это не молчаливая и с виду покорная Ирина-Кунигунда, не неприметная Всеволодова половчанка Анна. Понимала Гертруда, что долго возле Святополка в Новгороде она не выдержит, умчится во Владимир-на-Луге или в Туров, просто хотелось ей на время отдохнуть от волынских забот и от нескончаемого пьянства своего любимчика Ярополка.

Эти-то попойки сыновние и вывели её из себя, не выдержала она единожды, вспыхнула, накричала на Петра-Ярополка, когда в очередной раз лежал он, корчась от головной боли в похмелье, и дрожащей дланью вливал в себя огуречный рассол. Велела челядинкам собираться в дорогу, закладывать возки, бросила сыну через плечо:

– В Новый город отъезжаю! Ко брату твоему! Опротивело мне тут, у тебя!

Сноха, Кунигунда-Ирина, смолчала, не попыталась остановить, и этим ещё сильнее разгневала Гертруду.

Наскоро сложив в обозы снедь и одежды, тронулась вдовая княгиня в путь по зимнику. И вот месяц спустя, изрядно утомившись, посетив по дороге Полоцк, добралась она наконец до Новгорода. Добралась, выходит, для того лишь, чтобы ловить злые взгляды Святополка и колкие насмешки разряженной в золото княгини Луты.

– Остановлюсь на Синичьей горе, в Петропавловской обители женской, – заявила Гертруда сыну, дождавшись, когда Лута, шурша бархатом, вышла из палаты. – С ею вот, – указала скрюченным перстом вслед снохе, – не уживусь рядом, в одном доме. Коли охота будет, навестишь мать.

– Живи, где хочешь! – отмахнулся Святополк. – А вот о Всеславе… Как обратно поедешь, грамотку составим. Передадим родичу нашему непутёвому. Кстати, у Ярополка дщерь, Анастасия. Сколько ей? Девять? А у Всеслава Глебу тринадцать.

– К чему енто ты?! – Гертруда резко вскинула вверх голову.

– А к тому, о чём я тебе раньше не раз говорил. И о чём сама ты только что молвила. Мир, союз, дружба…

– А что, может, и вправду? Подумать надобно. Вот отдохну с дороги в обители, ещё побаим с тобою.

– Что ж, отдыхай.

Снова кривая ухмылка проскользнула на устах Святополка, мгновение спустя утонув в чёрной бороде.

…Как и полагала Гертруда, долго она в Новгороде не выдержала. В первые дни марта, боясь, что скоро начнёт таять снег и дороги станут непроезжими, велела она собирать свои пожитки в обоз. Путь её теперь лежал в стольный Киев.

Глава 42. Пиры и споры

Весело играли дудки и сопели, между столами, расставленными во дворе возле хором, скакали скоморохи в ярких разноцветных рубахах и портах. Звенели серебром сомкнутые чары, сыпались шутки, смех, говорились пышные здравицы.

По соседству с Ярополковыми хоромами в юго-восточном конце стольного Киева уже возвышалась одноглавая нарядная базилика Святого Петра. Храм намедни был освящён латинскими попами, вызванными из Польши по приказанию княгини Гертруды. Стремилась старая княгиня прочно пустить на Руси корни. Связи её самой и её сына с Римом хотела Гертруда укрепить, всё вспоминала она, как папа Григорий величал в своей грамоте Ярополка «королём Руси».

Ласково пригревало весеннее солнышко, прекратились столь частые в этот год дожди. Далеко внизу, под киевскими кручами, бесновался вспененный, наполненный талыми и дождевыми водами могучий богатырь Днепр. Сильно разлился он нынче, затопил многие дома городской бедноты на Подоле, были и утопшие. Немало люду слонялось по горе, отиралось возле соборов и церквей. Таким, оставшимся без крыши над головой, священнослужители давали на время приют в выстроенных при храмах богадельнях, другие селились у родичей, чьи дома пощадила ярая вода, третьи собирали скудный скарб и вовсе уходили из Киевской земли. Уходили в Новгород, на Волынь, в Залесье. Там жизнь была спокойней, по крайней мере, не так свирепствовали бояре и тиуны и не налетали вихрем буйные нравом дикие половцы.

…Князь Всеволод, заметно постаревший, ссутулившийся, пригласил Ярополка с семьёй отметить Великий день Воскресения Господня в своём дворце. После всенощной дядя и племянник в верхней палате вели долгую беседу. Великий князь наставлял Ярополка:

– Да, с западными государями, и с папой в том числе, надо нам крепить связи. Тем паче что Ромея нынче нам не союзница. Сам знаешь, сыновец: базилевс Комнин врага нашего Ольга пригрел у себя на груди. Тмутаракань ему помог вернуть. Поэтому нам с тобой иных друзей искать надо. В Польше, в уграх, у чехов, немцев – всюду. Но… – Всеволод смолк, размышляя, что и как сказать дальше, медленно встал со стольца, отошёл к забранному слюдой окну. – Одно дело – союз, другое – вера! – добавил он решительно. – Латинство всегда было на Руси верой чужой. Не пристало нам, князьям, под уздой римского папы хаживать! Жаль, вы со своей матерью этого не понимаете!

Ярополк попытался было возразить, но дядя недовольным властным взмахом руки остановил его.

– Не спорь! – сказал твёрдо. – Мне ли не знать того, что творится в мире! Мне ли не чуять всю тяжесть власти над землёю Русской! Вспомни, сыновец, деда своего, князя Ярослава, Мудрым наречённого! Крепил он дружбу с латинскими государями, сынов женил, дочерей и сестёр замуж отдавал. Но сам латинянином не стал. Так и мы с тобой поступать должны. Союз союзом, но нам, руссам, ляхами или немцами не сделаться. Разумей это.

Ярополк, супясь, молчал. Не по нраву были ему наставления стрыя, но что поделать: его нынче власть на Руси, его воля.

…Шумели пиры, лились без счёта вина, жарились полти мяса, готовились иные яства. Подворье полнилось самым разноличным людом. Великий князь и племянник его не скупились, щедро угощали народ.

Незаметно наступил вечер. Алела на закате заря, лёгкие тучки побежали по небу, ветерок с реки подул, зашелестели молодой листвой дерева в просторном саду.

Разошлись, разъехались кто куда шумные гости, стих княжеский терем, только гридни несли службу в переходах да слуги убирали за гостями посуду. Чадили повсюду факелы.

Всеволод и сам не знал, зачем вышёл в сад. Спустился с гульбища, открыл решётчатую калитку, окунулся в наполненный ароматом свежих трав воздух.

Гертруда, шурша платьем из тяжёлой парчи, выплыла ему навстречу. Сразу узнал Всеволод запах её любимых духов. Вдовая княгиня держала в деснице факел.

– Ты! – Она резко остановилась, вздрогнула от неожиданности, едва не выронив факел из руки. – Я не заметила, как ты пришёл. Верно, прокрался через какой-нибудь тайный ход.

На устах Гертруды заиграла усмешка.

– И я не ожидал тебя здесь увидеть, – глухо отозвался Всеволод. – Вижу, ты испугалась меня. Напрасно. Или я в самом деле стал настолько страшен? – спросил он.

Резко повернула вдовая Гертруда голову. В свете факела сверкнули рубиновые серьги в ушах. Неужели те самые?! Она до сих пор хранит их и носит… Как память об их любви…

Стало вдруг Всеволоду жалко её, несчастную состарившуюся вдову. И снова, в который раз, алая полоса крови заструилась у него перед глазами. Он смотрел на Гертруду, а видел курганы Нежатиной Нивы, видел падение Изяслава на зелёную траву, слышал раскаты грома. Ужас охватил Всеволода. Готов он был сей же миг бежать очертя голову из страшного этого сада. Но что-то остановило его. Всю волю свою собрал Всеволод в кулак и отринул, отбросил прочь видения, одолел боль, скорбь, страдание. Так было надо.

– Говорил с Ярополком, – начал он, прервав неловкое молчание. – Хотел убедить его вернуться к православной вере. Не убедил. Упрям твой сын. Весь пошёл в тебя.

– Помнишь, тогда, в Переяславле, под Рождество? Ты и меня уговаривал. Я сказала, что мне противны ваши со Святославом друзья-ромеи! Противен базилевс, противен царьградский патриарх! – ответила Всеволоду Гертруда. – Знай, князь: не меняю я убеждений своих! Питаю надежду, мой сын тоже будет твёрд!

– Как бы ваша твёрдость не повернулась против вас самих, – проворчал с досадой Всеволод.

– Угрожаешь?! – вмиг вспыхнула гневом Гертруда.

– Нет. Всего лишь предупреждаю. На Руси не любят латинян, не любят тебя, не любят Ярополка. Чтобы снискать любовь своих подданных, следует хотя бы в церкви стоять рядом с ними на молитве! – сам не зная, зачем, Всеволод стал запальчиво объяснять ей. – Думаешь, мне люб нынешний базилевс или ставленный им патриарх?! Это после того, как он отнял у меня Тмутаракань?! Конечно, нет! И я буду крепить союзы с уграми, ляхами, с Данией, со свеями! И с папою стану сноситься, буду слать ему послания с заверениями в дружбе! Но стать латинянином – другое! Быть может, это хуже перевета![197]

– Ну, тебе видней! О переветах ты много лучше моего ведаешь! – Гертруда издевательски расхохоталась ему в лицо. – Сколько их у тебя было?! Хочешь, посчитаю!

– Оставь! Пустое! – Всеволод шарахнулся от неё, как от чумы. – Не к чему ворошить былое. О нынешних делах забота моя. Вижу, вы с Ярополком моих чаяний не разделяете. Бог вам судия!

Круто повернувшись, не глядя более на вдовую княгиню, едва не бегом вылетел Всеволод за ограду сада.

В душе у него царило смятение, было противно, гадко, думалось с досадой:

«А чем я её лучше?! Она права, когда говорила о перевете! Но всё же я должен был предупредить её… Их обоих. У меня сердце чует: лихая пора грядёт на Волыни!»

Утром мысли великого князя неожиданно обрели подтверждение. Скорый гонец от волынского боярина Василия, шатаясь из стороны в сторону от усталости, стоя посреди палаты, прерывающимся голосом оповестил его о беде:

– Братья Ростиславичи… Рюрик и Василько… Обманом… Владимир-на-Волыни… захватили… Ярополковых людей… Кого посекли, кого выгнали… За них многие бояре стоят…

Всеволод хмурил высокое чело, кусал уста, молчал. Он лихорадочно размышлял, как сейчас поступить, и, кажется, уже знал, что следует предпринять.

Глава 43. Унижение Ярополка

Задыхаясь от волнения, гремя боднями по полу, Ярополк стремглав ворвался в великокняжеские палаты. Всеволод, сидящий на высоком стольце, с усталым равнодушием посмотрел на перепуганное, искажённое обидой лицо племянника. Огладив перстами бороду, великий князь с наигранным удивлением приподнял тонкие брови и спросил:

– Ты чем-то встревожен, сыновец? Что гнетёт тебя?

– Ростиславичи… Гады… Взяли… Владимир… Стрый, помоги! Верных людей моих они… Порубали! – Ярополк рухнул на колени и, задыхаясь от волнения, припал губами к руке Всеволода.

– Ну, полно, полно. Вот тебе впредь наука, сыновец: никогда подолгу свой город без головы не оставляй. – Всеволод, узнавший о событиях на Волыни раньше племянника, воспринял слова Ярополка без малейшего беспокойства.

– Стрый, помоги! Ничего для тебя не пожалею! Христом Богом молю: дай ратников, сгони проклятых! – умолял Ярополк, не поднимаясь с колен.

– Да встань ты, в конце концов! – вдруг рассердился Всеволод, но тотчас сдержал гнев и с мягкой улыбкой продолжил спокойным голосом: – И не сокрушайся ты. Ростиславичи сотворили великое зло. Ибо нарушили они мою великокняжескую волю. За такое неповиновение следует их примерно наказать. Чтобы и другим впредь было неповадно. Думаю, пошлю гонца в Чернигов, к сыну. Пусть он с дружиной идёт на Волынь. И ты вместе с ним иди. Сгоните Ростиславичей, сядешь снова во Владимире. Так и сделаем. И довольно об этом.

Он устало поморщился и вздохнул. Ярополк, как капризный ребёнок, кривил губы и, казалось, готов был вот-вот расплакаться.

– Стрый, я буду век благодарить тебя, буду молить Бога ниспослать тебе здоровье и радость! – рассыпался он в благодарностях.

– Я сказал: довольно! – ожёг его Всеволод грозным окриком. – Мне не нужны твои пустые слова! Иди!

Великий князь в гневе вскочил на ноги.

Ярополк быстро поклонился ему в пояс, испуганно попятился и поспешил скрыться за дверью.

«Тьфу, падаль! – с отвращением сплюнул Всеволод. – Однако, как стал я несдержан. Не раз говорил: с людьми, будь то князь или смерд, надо держать себя ровно и спокойно. Гнев – признак слабости властителя».

Он с тяжёлым старческим вздохом плюхнулся обратно на столец.

«Кого напоминает мне Ярополк? Пожалуй, он чем-то похож на Изяслава. Вот Гертруда – та совсем не такая. Она куда опасней и сильней своего сына – экая стерва была в молодости! А теперь… Одни воспоминания остались – и о Гертрудиной красе, и об Изяславовой глупости, и о моих грехах».

Всеволод устало откинул голову на спинку стольца.

Глава 44. Совет

Весть от отца не застала Владимира врасплох. Он словно давно ждал её и потому, равнодушно повертев в руках густо исписанный лист харатьи[198], со вздохом отложил его в сторону. Жизнь научила молодого князя не удивляться появлению внезапной опасности. Сколько раз на охоте или в бою подвергал он себя риску, порой не оправданному обстоятельствами?! Сколько раз приходилось ему вести на врага испытанную в жарких схватках дружину?! Не перечесть содеянного, не вспомнить разом все перипетии прошлого. Как мог, Владимир описывал события своей жизни. Хранил он рукопись в строгой тайне в ларце, и никто, даже жена, не знал о желании князя оставить о себе память у потомков.

«Так и надобно, – размышлял Владимир. – Не для семьи пишу я хронику – для будущих поколений, дабы знали о нас, помнили о деяньях наших».

Он с придирчивостью перечитал страницы, посвящённые битве на Нежатиной Ниве. Кажется, неплохо получилось, вроде есть и вкус, и чтится складно…

В дверь палаты настойчиво постучали. На пороге появилась обеспокоенная Гида. Голубой шёлковый халатик, перехваченный узким пояском, облегал её тонкий стан.

– Что за послание гонец привёз? Из Киева, от отца? Важное что? – спросила она, видя, что муж прячет от неё какие-то листы.

Владимир подошёл к жене и ласково обнял её за плечи.

– Ты бледна, не оправилась после родов. Тебе нужен покой. Ступай-ка в ложницу. Вредно тебе покуда вставать, ходить помногу, волновать себя попусту. Так лекарь сказывал.

– Слушай больше своих лекарей! – Гида недовольно фыркнула. – Женщина призвана рожать. Моя бабушка рожала больше десяти раз. У матери нас было пятеро. И были бы ещё дети, если бы… Если бы не нормандцы. И я, пока живу, рожать буду. Гарольда когда родила – сердце радовалось, Изяслава – тоже, когда Марицу Бог даровал, думала, теперь-то привыкла – ан нет, так сладко было, когда она, маленькая, по тебе ползает и тихонько попискивает и жмётся. Ручонки такие тонкие, что колечко на запястье можно надеть. Вот и теперь на Ярополка смотрю, насмотреться не могу.

– Вот изнуряешь токмо, мучаешь себя. – Владимир поцеловал её в бледные щёки. – Может, довольно нам с тобою чад? Куда боле? И без того забот у тебя полон рот. Дом, двор, бретьяницы, поварни – всё се на раменах твоих. А тут ещё чада мал мала меньше.

– Нет. Хочу ещё ребёнка. Снова рожать буду. На здоровье не жалуюсь. Вон жёны у твоих дружинников – по девять, десять детей рожают, и ничего – цветут, – решительно возразила Гида и вдруг, спохватившись, всплеснула руками. – Заговорил ты меня. Совсем про свой вопрос забыла. Так что за грамота?

– И откуда токмо вам, бабам, обо всём ведомо бывает? – удивлённо пожал плечами Владимир. – Отец прислал грамоту. Ростиславичи на Волыни объявились, Ярополковых людей побили, во Владимире уселись на стол. Ярополк, про то прознав, прибежал к отцу, отец разгневался, вот и послал за мной. Мол, сыне, собирай дружину да ступай на Волынь, сгони Ростиславичей.

– Господи! – Гида сокрушённо вздохнула. – Опять! Сколько лет я с тобой живу, и каждый год новая беда, новая война! Ждёшь, ждёшь тебя! Да когда же это кончится – то Ростиславичи, то половцы, то Всеслав, то ещё кто-нибудь! А мне каково без тебя!

– Гида, я оберегусь. За меня ты не бойся. Живым возвернусь. Мне ведь не впервой. – Владимир тщетно пытался успокоить расстроенную и взволнованную княгиню.

Гида покачала головой, поцеловала его в лоб и, перекрестив на прощание, удалилась к себе в покой.

Владимир стал наскоро готовиться к отъезду…

* * *

Снова отец и сын сидели друг против друга в Изяславовой палате. Великий князь, осунувшийся, похудевший, с больным блуждающим взором красных воспалённых глаз, с размётанной, давно не чёсанной узкой долгой бородой, облачённый в перетянутый матерчатым поясом тёплый домашний халат, тяжко вздыхал, пил настой целебных трав, тихо говорил Владимиру:

– Сестру твою Евпраксию выдал я замуж. За Генриха, маркграфа Штаденского. О нём писала мне княгиня Ода[199]… Бывшая княгиня. Жениху – восемнадцать лет, Евпраксии – двенадцать. До совершеннолетия она будет жить в монастыре, у аббатисы Адельгейды. Из-за Евпраксии поругался я с митрополитом. Греки не хотят, боятся наших сношений с латинянами.

– Митрополит во многом прав. – Владимир бросил на отца быстрый осуждающий взгляд исподлобья. – Евпраксия будет воспитана аббатисой в латинской вере. Помысли: ей всего двенадцать лет, душа её проста, хрупка, податлива чужой воле.

– В латинской вере, – задумчиво повторил великий князь… – Ты, Влада, пойми. Ромеи и их базилевс пакость нам с тобой сделали, выпустили в Тмутаракань Олега, нашего врага. Теперь Алексей Комнин нам недруг. Пришли к власти в державе ромеев враждебные мне и тебе люди. Меняется мир, сын, меняются взгляды, меняются друзья и враги. И нечего нам на ромеев смотреть. Сами с усами – такая есть на Руси поговорка. А с западными государями связи крепить и развивать надо. Вот и отец мой Ярослав так делал. Дочерей своих выдал замуж за мурманского[200], угорского, франкского королей. Себя от латинян, от Рима, ясное дело, следует отделять. Но пренебрегать соседями нельзя. Смотришь, когда и пригодится нам Евпраксия.

«Пригодится нам». Всеволод говорил бесстрастно, нисколько не жалея маленькую, брошенную в страшный, полный страстей чужеземный мир девочку – собственную дочь.

Владимир видел и раньше, что отец равнодушен к своим детям от второго брака, что Ростислава и Евпраксию он будто бы и не замечает и что княгиню свою, недалёкую напыщенную половчанку, он не любит, просто он привык видеть её рядом, она была для него неотъемлемой частью домашней обстановки. Жила где-то поблизости, не мешала, не отвлекала от высокоумных помышлений и от княжеских забот, рожала, назирала за домом, красовалась в дорогих нарядах на хорах в Софийском соборе. Вот и о дочери великий князь не думал, просто он использовал её в своих целях, как купец, продавший ценный товар с выгодой для себя.

На душе у Владимира от слов отца остался неприятный осадок, было как-то не по себе. Он смотрел на сухощавое спокойное лицо великого князя, иконописное, неотмирное лицо, лишённое каких-либо чувств. Один высокий расчёт, отрешение от простого человеческого тепла; великое, отделённое от малого; бесстрастная, лишённая сомнений державная логика – таков был князь Всеволод. Такой был он раньше, когда стремился к великой цели, таким остался и теперь, в преклонные лета, только силы были уже не те да иногда проглядывала на миг-другой в тёмных очах тоска – та, что бывает при воспоминании о несбывшихся утраченных надеждах.

И Владимиру было и больно, и немного даже страшно в такие мгновения смотреть отцу в глаза; отец, только что сухой, чуждый, бесчувственный, вдруг становился жалким и несчастным.

Владимир пересиливал себя, отметал прочь боль свою и страх, старался не думать о Евпраксии. Он слушал ровную отцовскую речь, иной раз прерывал её, спорил, не соглашался, старался вникнуть в суть изощрённых Всеволодовых замыслов.

– Ныне смута начинается на Волыни, сын, – рассказывал великий князь. – Рюрик и Василько захватили Владимир, многих людей, сторонников Ярополка, побили, выгнали из города. Вот и повелеваю тебе: возьми свою и мою киевскую дружину, иди ко Владимиру. Сгони крамольников, посади на волынский стол Ярополка. Но Ростиславичей тоже не очень обижай: дай им Теребовлю и Перемышль со Свиногородом[201]. Не надо Ярополка слишком усиливать. Он может стать опасным для нас, для Киева, для всей Руси. А так пусть злобится, пусть ратится с Ростиславичами. Тут ещё Игоревич Давид – этот осел в Олешье, в устье Днепра, грабит наших и ромейских купцов, отбирает у них товары. Послал вот ему грамоту, обещал дать Дорогобуж[202].

– Ярополк осерчает, отче. Мало того что Ростиславичей мы в Червенских городах посадим, так ещё и Игоревич у Ярополка под боком окажется. Не удержать тогда нам Ярополка от войны. Начнётся новая котора.

Владимир щурил глаза, думал, понимал, какой тугой узел завязывается на западных русских рубежах. А рядом – ляхи, угры, половцы. И всему толчок, всему начало – Олег и Тмутаракань.

– Сын! Чем сильней будут они друг дружку кусать, тем нам с тобой будет спокойней, – со слабой усмешкой говорил великий князь.

Он всё продумал, всё просчитал. Для него главное – власть в Киеве, власть в Черниговских, Смоленских, Ростовских землях. Волынью он жертвовал в угоду миру в остальных областях. Жертвовал, как пешкой в шахматной игре.

Придёт время, и он поймёт, узнает, что Волынь и её князья пешками быть не хотят, но то будет после, сейчас же он не пожелал слушать сыновних возражений, просто прервал Владимира взмахом руки, отстранил его, властно промолвил:

– Исполнишь, что я тебе сказал, тогда и поговорим.

«Что ж ты за князь великий, отче?! Да рази ж дед али прадед тако бы содеяли?!» – с грустью и раздражением размышлял Владимир, когда, выйдя из палаты, медленно шёл по дворцовым горницам и переходам.

Опять ждал его поход, один из многих, такова была жизнь, он привык к седлу, к скачкам, к погоням, к ночам у костра, к бесконечным схваткам, к победам, к удачам и невзгодам. Но было чувство, будто творят они с отцом что-то не то, что неверный они выбрали путь. И в смуте, на которую обречена богатая плодородная Волынская земля, прежде всего будет их вина.

Глава 45. Пощада от Мономаха

Серое, налитое свинцом небо тяжело нависло над верхушками деревьев. Наступила весна, но не чувствовалось во влажном холодном воздухе её молодой весёлой красы, не играли сочным праздничным разноцветьем нарядные деревья, не распускались цветы, один занудливый дождь барабанил по шеломам да ветер качал голые сиротливые ветви осин, лип, берёз. Из-под копыт летели комья жирной чёрной грязи, дорога становилась тяжёлой, внизу громко чавкала мокрая, истоптанная конями земля.

Владимир, оглядываясь, торопил дружинников. Он понимал: главное, от чего зависит сейчас воинская удача, – внезапность. Ростиславичи не ждут, что он так быстро соберётся и ударит на них, сторожи не успеют упредить крамольников о выходе его дружины. И ещё – он не проиграл в своей жизни ни одной сечи, об этом знают, о его ратных делах слагают песни певцы-гусляры, и Рюрик с Васильком, и их люди тоже об этом ведают, и трудно будет им одолеть свою неуверенность и робость при виде его черниговской рати, к тому же подкреплённой и усиленной киянами и людьми Ярополка.

Подъехал Ярополк, тронул Владимира за локоть.

– Как думаешь, брат, управимся ли мы с ними? Крепки стены у Владимира-на-Волыни.

– Тамо видно будет. Однако вечер уже. Поспешать надоть. До Владимира недалече. Вборзе бы добраться. – Мономах беспокойно посмотрел на темнеющее над вершинами могучих дубов небо. – Ночью осаду вести – дело гиблое.

Отдав короткие распоряжения, князья перевели коней в галоп. Топот копыт заглушил шум усиливающегося дождя…

– Вот и Владимир, – тяжело вздохнул Ярополк, с трудом различая впереди деревянные стены крепости, за которыми ещё так недавно чувствовал он себя спокойно и уютно. Он резко натянул поводья, удерживая ретивого скакуна.

– Хлябь сия нам на руку, – раздался рядом бодрый голос Мономаха. – Бог в помощь. В этакую непогодь не ждут они нас. Сторожа воротилась. Сказывают, градская охрана в бойнице от дождя укрывается. На забороле никого не видать. Не узрят, чай, как мы подступим. Токмо б на заборол ворваться, а уж там, почитай, Рюрик и Василько у нас в руках.

Владимир взглянул на полное тревоги, бледное лицо Ярополка. Ему даже почудилось, что из-за плотно сжатых уст волынского князя раздаётся едва слышный стук зубов.

Совсем по-иному вёл себя Ярополк в не столь давней кровавой сече на Нежатиной Ниве – тогда выглядел смелым, решительным, жаждущим себя показать, прославиться, но тогда крамола не касалась его лично, он выступал всего лишь как союзник Всеволода и Владимира; теперь же, когда усобица, затеянная Ростиславичами, задевала его земли, его права, боялся молодой князь совершить любой, пусть даже ничтожный, неверный шаг, пребывал в тяжком сомнении, не доверял до конца не только Мономаху, но и своим глазам и ушам.

Вообще Ярополк всегда почему-то оказывался в тени, будь то какая битва или какой совет. Ратник и воевода он был неплохой – обладал этот князь воинской хитростью и смекалкой, но как правитель он извечно пребывал в чужой воле – Всеволода ли, Гертруды ли, бояр ли своих. Нуждался он постоянно в советах, наставлениях, подталкиваниях – именно потому был непредсказуем и тем был опасен.

А так князь, как и все, – любил пиры, охоты, походы, чёл книги, правда, не такой был любитель книжного чтения, как Всеволод, Владимир или Святополк. Люди, подобные Ярополку, никогда не выделяются из общего ряда, выглядят серыми, посредственными, но иногда случается, что обстоятельства выносят их на поверхность, толкают вверх, и тогда неведомо чего ждать, ибо действия их неожиданны, непредвиденны и могут обратиться как в добро, так и во зло.

Владимир невольно усмехнулся своим мыслям, покачал головой, немного удивлённый, как вдруг такое пришло на ум, и, выхватив из ножен саблю, резким взмахом дал знак к бою.

Дружинники рванулись вперёд, один за другим скрываясь в плотной стене неумолкаемого ливня.

…Город взяли с ходу. На глазах у опешившего противника воины Владимира ворвались на заборол, после короткой схватки разметали стражу и плотными рядами хлынули через распахнутые ворота, тесня последних защитников крепости к княжескому дворцу на горе. Поняв бессмысленность сопротивления, люди Рюрика и Василька безропотно сдавались в полон, отдавали победителям оружие и угрюмо плелись, меся сапогами грязь, по узким градским улочкам.

Оба крамольника, хмурые и растерянные, в молчании застыли перед Мономахом. В облике их чувствовался стыд и горечь поражения, но мрачные короткие взгляды исподлобья говорили о том, что братья не смирились со своей участью вечных скитальцев-изгоев.

– Вы порушили волю великого князя, ибо отобрали стол у Ярополка! Во злобе своей дикой сотворили вы немало лиха, погубив Ярополковых людей! За сии деяния будете вы держать ответ пред Богом, людьми и своей совестью! – грозно выговаривал им Владимир.

– Послушай, князь! – вдруг резко, оскалив зубы, перебил его Рюрик, этот упрямец, никому и никогда не привыкший уступать в спорах и оттого, наверное, так и не нагревший для себя на Русской земле места. – Разве есть наша вина в том, что наш дед, Владимир, сын Ярослава, помер двумя летами ранее своего отца?! Разве мы не поросль могучего дуба – Ярославова рода, не ветви, исходящие от единого корня?! Так почто ж мы изгои, почто ж вы нас презираете, ненавидите?!

– Не потому достойны вы презренья, что не вовремя уродились на белый свет, – спокойно возразил ему Владимир, – а потому, как по-разбойному, путём воровским, недостойным для князей высокородных, захватили вы чужие земли, присвоили себе чужое добро. Чего ж вы топерича ждёте? Деда вспомнил, Рюрик! А сам ты разве не его заветы порушил? Не как победитель побеждённого, но как брат брата вопрошаю тебя!

Рюрик прикусил губу и опустил голову. Нечего было ему возразить на Мономаховы доводы – просто и убедительно доказывал Владимир свою правоту.

Стоявший рядом Василько, человек упрямый, как и старший брат, но великодушный и совестливый, чувствовавший, что неправо содеяли они с Рюриком, краснел и виновато отводил в сторону взор.

– Я мог бы, – продолжил Владимир, видя, что братья молчат, – взять вас обоих под стражу и увести в Киев, ко двору моего отца, но верно баил ты, Рюрик: мы – ветви единого корня. Потому иное решаю: даю тебе Перемышль, брату же вашему Володарю – Свиноград и Теребовлю! Тотчас же и езжайте в сии грады. Но коли снова вы за старое возьмётесь, коли станете крамолу ковать, почнёте с половцами, с ляхами сговариваться, то помните: изгоями до скончания дней своих будете!

Братья, выслушав столь важный для себя приговор, с удивлением переглянулись. Пощада от Мономаха? Они не верили своим ушам и растерянно смотрели вслед удалявшемуся в окружении звенящих доспехами гридней Владимиру.

Глава 46. Сеча под Прилуком

Не было на Русской земле покоя. Едва только уладилось дело с Ростиславичами, как снова поскакали в Чернигов чёрные вестники беды. Половцы с разных сторон нападали на переяславские волости, жгли сёла и деревни по левобережью Днепра, уводили в полон людинов и княжеских смердов[203]. Не мешкая, Владимир помчался к берегам Трубежа.

Переяславль – город детства – встретил Мономаха тишиной. Затаились жители в тревожном ожидании, на стенах перекликались оружные стражи в кольчугах, с копьями и щитами в руках. Пусто было на пристани, лишь плескала речная вода, накатывали на песчаный берег одна за другой маленькие прозрачные волны. Пахло сыростью и речной тиной.

Владимир поднялся на заборол, вместе с посадником Станиславом Тукиевичем обошёл кругом городские укрепления, сказал:

– Стены дубовые, они, конечно, крепкие, друже. Но что, если каменными стенами Переяславль обнести? Тогда уж ни единый половчин никоего вреда городу не причинит. Камень – он не горит и не гниёт!

Станислав лишь развёл изумлённо руками. Не строили никогда ранее на Руси стены из камня. По крайней мере, посадник о таком не слыхал.

Князь же тем временем продолжал:

– В Чехию когда мы ходили, много видали там замков, из камня сложенных. Крепки и подновления не требуют. И у нас такое есть. Вон в Ладоге, на Волхове. И Изборск такожде брат мой двухродный Святополк с плесковичами камнем обнёс. От чуди да от литвы чтоб оборониться. Мыслю, мы с тобою не глупее Святополка да плесковичей.

Придёт срок, и исполнит князь Владимир Мономах замысленное. Пока же было не до того. Поскакали во все стороны из Переяславля сторожевые отряды. Князь наказал пристально следить за степью.

…Всё лето провёл Мономах в Переяславской волости. Гнался он за половцами до берегов Хорола, где пришлось с горечью созерцать обугленные остатки городка Горошина. За рекой настигли-таки они уходящую в степь орду. Был яростный короткий бой. Бросив захваченный полон, ускакали недобитые половцы на юг, в безбрежные ковыльные просторы, лишь пыль клубилась вослед лихим всадникам.

Вместе с русскими сражались со своими сородичами союзные половцы хана Читея. Эти кочевали близ Переяславля, селились в порубежных городках, многие оседали на земле и оказывали Мономаху в его походах немалую помощь.

Когда возвращались и ехали берегом Днепра, хан Читей говорил князю:

– Это орда Арсланапы! Он – враг твой! Его отцом был солтан Искал! Много вреда причинил он Русской земле!

Мономах молчал. Уста запеклись от жары и пыли, лицо покрыл коричневый загар, хотелось отдыха и прохлады. Убеждался Владимир в одном: чтобы успешно бороться с половецкой угрозой, надо идти в степи, громить врага в его логове, жечь и разорять становища, отбирать табуны лошадей. Так двадцать с лишним лет назад отец с братьями справились с торками. Правда, половцы – противник куда более сильный, коварный и опасный.

Воротившись в Переяславль, Мономах снова разослал в степь сторожи. Вскоре получил он вести, что половцы объявились с другой стороны, за верховьями Сулы.

– Идут в невеликой силе. Далеко отсюда. Пять дней пути, – говорил облачённый в кожаный доспех усталый проведчик Елдега, половец из той же Читеевой орды.

Держа в руках лубяной, скреплённый железными пластинами аварский шелом, чёрными жгучими глазами косился он в сторону князя. Показалось Владимиру, будто что-то недоброе сквозит в чертах его смуглого скуластого лица.

После короткого совещания со старшими дружинниками решил Владимир двигаться к Прилуку – сторожевому городку на Удае.

– Оттуда сторожи разошлём, прознаем, где вороги, налетим! – говорил князь посаднику Станиславу и Годину со Столпосвятом.

До Прилук было около восьмидесяти вёрст – два дня пути. Ехали не спеша, августовское солнце жгло нещадно. Ярко голубел над головами ясный – ни облачка – небосвод. Огибая небольшие колки[204], дружина Мономаха шла по степи. Обозы с доспехами и оружием отослали вперёд в город – судя по всему, половцы обретались далеко от здешних мест.

За спиной остался узенький Супой, за ним потянулась холмистая степь с редкими перелесками и зарослями кустарника. Шуршали под ветром сухие травы, клонились к земле. Горячие воздушные струи обжигали лица. Вот уже впереди и Прилук, у окоема показалась едва видная глазу узкая полоска крепостной стены.

Половцы появились внезапно, выскочили из-за холмов. Запестрели, заблестели кольчужные юшманы и калантыри, взмыли в голубой простор неба бунчуки, раздался оглушительный вой-сурен.

«Тысяч восемь, не менее!» – успел прикинуть Владимир число летевших на них вражьих ратников.

Что мог он поделать сейчас против такой силищи с малой дружиной! Да ещё и оружье всё, и кольчуги неосмотрительно отосланы были вперёд, в Прилук! Оставалось одно – что было мочи мчаться к крепости, постараться укрыться за её надёжными стенами.

– Скачем! Во весь опор! Коней не жалеть! – крикнул он, с силой вонзив бодни в бока своего могучего вороного.

Половцы охватывали Мономахову дружину широким полукругом, норовя заключить её в кольцо. Свистели калёные стрелы. Три из них ударили Владимиру в круглый щит, одна со звоном врезалась в самый умбон[205], другие пробили кожу щита и, дребезжа, вонзились в твёрдую древесину.

«Хорошо, хоть щит да саблю оставил, не отправил с обозом!» – пронеслось в голове.

Спасибо коням – умчали, спасли! Влетели Владимировы ратники в Прилук в последний миг! Чуть бы промедлили – и либо пали бы под стрелами половецкими, либо понуро брёл бы сейчас он, князь Владимир Мономах, по пыльному шляху жалким пленником.

С грохотом опустилась вниз воротная решётка. Захлопнулись перед самым носом врага ворота сторожевого городка.

Разочарованные степняки повернули коней. Видно, сразу идти на приступ они не решились.

Владимир, не переводя дыхание, как был, без брони, в одном кафтане побежал на заборол.

Глянул из-за зубца на копившихся вдали от стен неприятельских всадников на мохноногих низкорослых скакунах.

Помчался обратно вниз, на ходу отдавая приказания:

– Не ждут они нападения! Облачаемся в кольчуги, меняем коней и на них! Тотчас!

В дружине у Мономаха трусов и сомневающихся не было. Каждый стоил двоих-троих степняков. Всё ратники бывалые, и князю своему целиком они доверяли.

Уже когда взобрался Владимир на свежего скакуна, подъехал вдруг к нему некий вершник в булатной личине.

– Кто еси? – хмурясь, вопросил князь.

Вершник развязал ремешки и снял личину. Сразу узнал Мономах удалую полоцкую поленицу. Женщина, видно, хотела ему что-то сообщить и возбуждённо жестикулировала руками в кольчужных перщатых[206] рукавицах.

«Жара экая! А сия девка рукавиц не снимает! – отметил про себя князь, но тотчас одёрнул себя, сменив глупую насмешку уважением к этой женщине-воительнице. – Да она не то что мы, раззявы! Сложили кольчуги да шеломы в обоз и едва к поганым в лапы не угодили!»

Поленица показала на свой висящий за спиной на портупее меч.

– Биться будешь? С нами поедешь? – вопросил князь.

Женщина обрадованно закивала головой.

– Жаркая грядёт сеча! – молвил подъехавший Годин.

Вынеслись они из крепости столь быстро и неожиданно, что половцы сразу дрогнули. Никак не думали ханы, что решится Мономах с малой дружиной атаковать их войско. Не помогал им ни дикий сурен, ни грозные окрики солтанов и беков. Бросились степняки вспять, услышав лишь одно страшное для себя слово «Мономах!»

Дружинники гнались за ними версту за верстой, только и сверкали мечи и сабли. Падали в сухую траву воины в калантырях и юшманах, в кожаных доспехах, трескались лубяные обрские[207] шеломы. До вечерних сумерек продолжалась лихая погоня. Ушли половцы к Суле, оставив на поле брани множество убитых. Немало было и взятых в полон.

Уже в самом конце битвы прыгнул кто-то внезапно на Владимира сзади, ухватил жёлтой дланью за шею, стал душить. Князь резким движением попытался сбросить врага. Конь споткнулся, и оба они повалились вниз, в траву. Сильно заныло ушибленное плечо. Владимир вскочил. Перед глазами его в вечерних сумерках сверкнула острая харалужная[208] сабля. Князь узнал в противнике Елдегу.

«Стало быть, заведомо ложную весть принёс. Заодно с погаными он! Заманил меня в ловушку!» – сообразил князь.

Елдега бросился на него, норовя ударить сбоку. Мономах отбился, но половчин наседал, ловко уворачивался, наскакивал, сабля в руке у него ходила невероятно быстро. Владимир стал отступать под лихим вражьим напором. Но вдруг взвизгнул переветник, обронил грозное оружие, рухнул ничком наземь. Из спины его торчала острая сулица[209]. Немая поленица подъехала к Мономаху, спрыгнула с седла, указала на убитого.

Мечом начертала на земле неровными буквицами:

«Сей – предатель. Хотел тебя убить».

– Благодарю тебя, добрая женщина! – Мономах, вложив в ножны свою саблю, поклонился ей в пояс.

Поленица вдруг улыбнулась озорно и весело, прикрывая рот дланью в кольчатой рукавице.

…На ночь дружинники остановились посреди поля, выставив вокруг лагеря охрану. Зажглись на степных холмах костры, вокруг них собирались воины. Готовили нехитрую пищу, жарили на вертелах туши мяса, от голода сглатывали слюнки. Наконец, сгрудившись тесными кругами возле огня, приступили к трапезе. Появилось откуда-то вино, но Мономах строгим голосом запретил пить.

– Да мы самую малость, княже! – попросил Бусыга.

– Ни вина, ни медов, ни ола! – грозно прикрикнул на него Владимир. – В походе ты, а не дома на печи! И не с девкой гулевой в кабаке!

Тяжко вздохнув, отнёс Бусыга бурдюк с вином в обоз.

Тем часом Владимир, призвав к себе Станислава Тукиевича, Година, Столпосвята и ещё нескольких старших дружинников, объявил:

– Не дадим поганым передышки! С рассветом поскачем к Старой Белой Веже! Переймём их тамо!

– Где ента Белая Вежа? – спросил Столпосвят.

– У истоков Удая. На полночь отсель. Невдали. Часа три пути.

Отдав короткие распоряжения и проверив сторожей, расставленных на холмах, Владимир расположился возле одного из костров и предался короткому отдыху. Спал он всегда чутко, трудно было застать его врасплох во время сна. Сейчас же, несмотря на усталость, спать не хотелось вовсе.

– Скажи, боярин! – обратился Мономах к находившемуся рядом Станиславу Тукиевичу. – А жёнка сия, поленица, как в Прилуке очутилась? Я ить её, когда мы со Святополком Полоцк брали, из полона выкупил.

– Давно, уж третье лето в Прилуке она. Боевая жёнка, не одного половчина порубала. Слыхал я, шурина твоего, Эдмунда, подружкою она была. Долго вместях на заставе в Донце[210] служили. Ну а когда Эдмунд иную себе полюбовницу завёл, половчанку пленную, ушла она из Донца. Здесь, в Прилуке, ребёнка родила, девочку. Добрая жёнка поленица сия, токмо вот немая.

– Вот как! А я и не ведал про Эдмунда! – князь удивился. – Впрочем, что в том дивного. Тесен наш грешный мир. Получается, тогда, в Полоцке, я её спас, выкупил из плена, не дал Святополку расправиться с нею, а теперь она меня от смерти спасла. С Елдегой я б, верно, не сладил. Саблей володеет он много лучше моего. Володел, – поправился Владимир.

Он поднялся и стал обходить костры, выискивая поленицу. Нашёл её между Бусыгой и Годином. Женщина была без шелома и прилбицы[211], густые рыжие волосы её разметались по ветру.

– Поедешь со мной в Чернигов? Служить мне будешь? Дочь твою в тереме пристрою, в учение отдам вместе со своими сынами.

Поленица, улыбнувшись, согласно закивала головой.

– Вот и добре, – молвил князь.

Она протянула ему кусок мяса.

– Сама готовила, просит отведать, княже, – пояснил Годин.

У костра они просидели почти до рассвета. С первыми же солнечными лучами снова неслась дружина по степи наперегонки с лихим ветром.

Ещё до полудня показались впереди половцы. Опять была яростная сшибка со свистом стрел и лязгом харалужных сабель. На сей раз Мономах хорошо продумал план сражения. Наскочили руссы на поганых с двух сторон, неожиданными ударами прошили вдоль и поперёк их строй, затем развернулись, ударили вбок. Орда рассыпалась, многие половцы, не принимая боя, бросились в бег. Неожиданным было нападение Владимировой дружины, растерянные степняки потеряли в этой смертельной схватке почти девятьсот человек. Окружённые со всех сторон, оставшиеся в живых поспешно сдавались в полон. Даже страшного дикого сурена не было слышно сегодня.

Случилась Беловежская победа в день Успения Богородицы, 15 августа. Среди пленных оказались старый бек Сакзя, а также отец супруги князя Всеволода, хан Осень. Родство с русским князем отнюдь не помешало степному волку в очередной раз показать свирепый свой нрав. Если Сакзя валялся у Мономаха в ногах, моля о пощаде и обещая за себя большой выкуп, то Осень лишь процедил сквозь зубы:

– Жаль, не зарубил я тебя давеча под стеной Прилука, щенок!

– Прикажи, каназ, казнить этих собак! – посоветовал Мономаху весь в пыли, с окровавленной щекой хан Читей.

Владимир ничего не ответил ему. Уже после, когда пригнали они оборванных половецких пленников в Прилук, он повелел:

– Осеня и Сакзю отвезите в Киев, к моему отцу. Пускай он решает их судьбу! Остальных – в поруб![212] Часть здесь, в Прилуке, оставим, часть с собой в Чернигов заберём! Подождём, может, кого из них родичи выкупят! А не будет выкупа – в рабы!

Много позже в своём «Поучении чадам» князь Владимир Мономах напишет:

«В походе будучи, не ленитесь, не полагайтесь на воевод; ни питью, ни еде не предавайтесь, ни спанью; сторожей сами наряжайте и ночью, расставив стражу со всех сторон, около воинов ложитесь, а вставайте рано; а оружия не снимайте с себя второпях, не оглядевшись. По лености часто ведь человек погибает».

Навеяны были слова сии едва не ставшей для Мономаха роковой скачкой под Прилуком от вооружённой до зубов свирепой орды. Больше он никогда в жизни не повторит этой ошибки.

…Хана Осеня и бека Сакзю Всеволод отпустил за богатые дары. Тестя своего киевский владетель даже видеть не захотел. Княгиня Анна хоть и просила за отца, но тоже не стала с ним встречаться. В дождливый холодный осенний день умчал хан за Сулу. Скрипел он зубами от злобы и клялся отомстить за свой позорный плен. Увы, клятва его оказалась пустыми словами. Следующим же летом отыскала лихого старого волка калёная стрела. Русская ли, кем ли из соплеменников пущенная, о том история умалчивает. Сведав о гибели Осеня, Всеволод нальёт в серебряную чару терпкого хиосского вина, неторопливо, маленькими глотками, опорожнит её и скажет:

– Что ж, упокой твою душу Господь, тестюшко! Не был ты мне союзником верным, жёг, грабил, убивал! Вот помянуть тебя хотел словом добрым, да доброго ничего ты на земле не оставил!

Сакзя, тот ушёл на берега Донца, к Осулуку. О плене своём старался бек не вспоминать.

…Мономаха же в Чернигове ожидала иная встреча.

Роксана, бледная, с красными от горьких слёз глазами, внезапно явилась к нему в горницу терема.

– Засекли моего Луку поганые! – оповестила она хриплым, прерывающимся рыданиями голосом. – У брода Зарубского нарвались мы на засаду вражью! Сама я едва ускакала, отбилась! Спас меня Лука, на коня усадил, а сам… – Роксана не выдержала и залилась слезами. – Пятеро на него сразу налетело! Ну и… Пал он, серденько моё! Ладо мой!

Владимир стоял посреди горницы, стискивал уста, молчал, понимая, что ничем ей в её горе не поможет, что слова утешения здесь пусты и не нужны. Обнял плачущую женщину, прижал к себе, расцеловал крепко в щёки, молвил наконец:

– Скорблю с тобой вместе!

Едва не силой усадил её на лавку, приказал челядину принести воды. Оставил Роксану у себя в покоях, Гиде и служанкам велел ухаживать за ней, как за болящей.

Что делать, как теперь быть, не знал. В голове стучал всё тот же извечный вопрос: «Неужели я люблю двоих?»

Спустя седмицу Роксана покинула его черниговский дом. Сказала на прощание, слабо улыбнувшись:

– Спаси тебя Бог, князь Владимир! Помог, не бросил, не отвернулся! Верно, не судьба мне на сём свете счастье отыскать! Сидеть мне одной-одинёшенькой, яко горлице на сухом древе! Вот к дочери в Плесков съезжу, потом и порешу, в монастырь мне идти али тако век свой и доживать в стольном, в тереме у Подольских врат!

Снова, в который раз восхищала его, князя, эта прекрасная женщина!

В глазах обоих стояли слёзы.

– Прощай! – чуть слышно прошелестели сказанные слабым нежным голоском слова. – Прости, если чем тебя когда обидела! Что не смогла полюбить так же, как ты! Буду молить Господа, чтобы у тебя и твоих детей всё было хорошо!

– И тебе… Удачи! Чтоб схлынуло горе горючее, чтоб радостной жизнь твоя стала! Ибо горе лечит один лекарь – время!

Она уехала, а он всё стоял у врат, всё смотрел невидящим взором вдаль и опять, в который раз, испытывал давно, казалось, ушедшее чувство.

Гида, почуяв неладное, спустилась к нему, встала рядом, протянула к мужу руки с широкими, будто крылья птицы, рукавами платья, обняла его, положила голову ему на грудь. Посмотрела снизу чёрными глазами на исполненное скорби лицо Мономаха, промолвила тихо:

– Я поняла! Ты её любил. Когда-то давно! Ещё до меня! Но ты не мучай себя! Она ушла… Из твоей, из моей жизни! Она не вернётся! Я знаю! Мы будем жить дальше! Растить наших детей!

И Владимир, крепко прижав жену к своей широкой груди, как-то сразу отвлёкся от воспоминаний. Воистину, что было, того не миновать. И не стоит сейчас страдать о несбывшихся надеждах, ведь впереди у него – свой, княжеский путь, борьба за столы, походы, битвы, победы. И устроение мирное земли своей, может быть, главное дело, которому он, князь Владимир Мономах, готов был отдать всего себя без остатка.

…В горнице на столе горела переливчатым светом свеча.

Уставными буквами вывел на листе харатьи Владимир:

«Зачем печалуешься, душа моя? Зачем смущаешь меня?»

Глава 47. Гнев Гертруды

По лужам и грязи, проваливаясь колёсами в рыхлую землю, летел по дороге на Волынь просторный крытый возок. Над крышей его клубился белый дымок – топилась печь.

У оконца, вся сгорающая от нетерпения и ярости, сидела Гертруда. Рядом испуганно жалась к стенке сноха – молодая княгиня Ирина. Гертруда гневно раздувала ноздри, кричала возничему:

– Быстрей гони, ирод!

Всем существом её владели возмущение и ненависть.

– Всеволод, это он подстроил! Вернул Петру-Ярополку Волынь, а Ростиславичам Червенские города отдал! А там – рудокопни, соль, железо, свинец, пути торговые! Проклятый Мономах моими землями, как своими, распоряжается, отдаёт их кому вздумается! И Ярополк, мой сын! Как позволил он себя унизить?! Чего ради Рюрик с Володарем подачки от Мономаха получают! Да что Мономах! Это Всеволод, Всеволод! Всё зло от него исходит! Раздавила бы тебя, гадину! Всю жизнь мне испоганил, иуда! Нет, не позволю я ему, не позволю!

Молодая Ирина напрасно пыталась унять злобу свекрови. Вдовая княгиня с презрением воззрилась на облачённую в тяжёлое разноцветное платье ромейского покроя сноху.

– Замолчи, дура! – крикнула она.

– Прошу Христом Богом, княгинюшка-матушка! Не гневайся, не кричи так громко. Услыхать могут, лихо нам содеют. Уж дома, во Владимире, душеньку отведёшь, – умоляюще пищала Ирина.

Её тонкий голосок выводил Гертруду из себя. Не выдержав, она размахнулась и влепила снохе звонкую пощёчину. Ирина жалобно завыла, размазывая по лицу слёзы.

– Не тебе меня судить! – Гертруда сердито хмыкнула. – Рожай себе, а в наши дела не суйся! Скудоумная ты!

…Ярополк на вороном долгогривом скакуне выехал встречать мать и жену за ворота города. Едва увидел князь недовольную, сжигающую его взглядом Гертруду, как перестал улыбаться и, озираясь на спешащих следом дружинников и бояр, огорчённо вздохнул.

Княгиня-мать неохотно поднялась ему навстречу, не ответила на приветствия; горделиво вздёрнув голову, прошла не оборачиваясь мимо сына и его застывших с глупыми улыбками на лицах обочь дороги воевод.

Ярополк понял: дома, в хоромах, ждёт его нелёгкий разговор.

…Гертруда ярилась, расхаживала взад-вперёд по палате, заходилась в крике, срывала голос:

– Что ты за рохля такой?! За себя постоять не можешь! Тебя, дурака, облапошили, вокруг пальца обвели, а ты и рад! По какому праву уселись в твоих городах Рюрик с Володарем?! Отец твой умом не блистал, всю жизнь его младшие братья обходили, так и ты в него выдался! Сидишь, ждёшь, боишься! А чего, кого боишься?! Перед кем робеешь?! Перед кем спину гнёшь?! Так дождёшься, и Владимир потеряешь! Вон в Дорогобуже уже Игоревич сидит. Отнимут у тебя Волынь, опять будешь бегать по Европе, опять унижаться, поношения терпеть! А не помнишь, что отец твой был великим князем, что мать твоя – великая княгиня?! Всеволод – у него одно на языке: Ярославов ряд! Этим рядом любое своё преступление оправдывает! Нигде в Европе такого ряда нет! Там везде следом за отцом сын правит. Это только на Руси проклятые схизматики выдумали: старший в роду! Варварские обычаи, варварский закон, варварская страна! За тобой, сын, право на киевский стол! Помни, не забывай об этом.

– Но что же мне делать, мать? На кого опереться? – угрюмо вопросил Ярополк, недоуменно разведя руками.

– А ты подумай головой своей глупой! А то сидишь тут в кольце огненном, между Ростиславичами и Всеволодом, не знаешь, что и как делать! Всё на меня только и надеешься! Как же: мать подскажет, мать поможет! Ещё мать и воевать за тебя бы пошла – совсем было бы хорошо! – Гертруда презрительно скривилась. – А ты в Краков послал гонца?! А в Эстергом, к королю Ласло?! А к Святополку в Новгород?! Что, молчишь?! Тоже, князь!

Ярополк уныло передёрнул плечами. Ему хотелось сейчас покоя, собрался он на ловы, а мать со своими честолюбивыми мечтами тормошила, не давала ему ни на миг расслабиться, отвлечься, отдохнуть.

– Вот как сделаем, – Гертруда задумчиво подпёрла ладонью подбородок. – В скором времени свадьбу сыграем. Выдадим твою сестру Евдокию за Мешко, племянника польского князя Германа[213]. Подросла уже Евдокия, в соку девка, пора бы ей замуж. Вон Всеволод младшую свою дочь за штаденского графа отдал. И нам от него отставать не след. Через Евдокию будем с Польшей связь держать. Вот тебе, сын, и первый союзник. Потом к уграм гонца пошлём, к Изяславне и её сыновьям. Правда, Коломану этому я не верю: хитрый и гадкий змеёныш! Ну да там посмотрим. Тихо, не торопясь подготовить нам надо дружину, усилить её добрыми рыцарями. А зимой я снова в Новгород, к Святополку поеду. С ним сговорюсь. Вот так, с двух сторон, на Всеволода и ударим. Тебе – Киев, Святополку – Чернигов, королевичу Мешко – Волынь в кормление. И ещё! – Гертруда понизила голос, перейдя на шёпот. – В прошлый раз, когда я у брата твоего была, молвил он: пора бы Анастасии нашей жениха доброго сыскать. И предложил Глеба Всеславича. А что? Тогда и полоцкий сей волкодлак нашу сторону держать будет! Все вместях прогоним Всеволода с Мономахом в степь! Пусть помыкаются, узнают, каково оно – изгоями быть!

– Опасное се дело, мать. У Мономаха рать сильная, – сомневался и робел Ярополк.

– А мы что, слабы?! Если сделаем всё, как я думаю, не усидит Мономах в Чернигове. Ещё в степь, к половцам, надо бояр верных послать. Посулить им золото и богатую добычу. Тогда все, все против Всеволода встанут! Побежит он из Киева очертя голову, негодяй, никакая паучья сеть ему не поможет, никакие высокоумные слова его не спасут!

Гертруда вдруг улыбнулась и любовно потрепала Ярополка по голове.

– Ну, Пётр, решайся, – потребовала она.

– Я готов, – после долгого молчания решительно изрёк Ярополк. – Сделаю всё, как ты надумала, мать.

Гертруда сухо поцеловала его в щёку.

Глава 48. Измена Святополка

Возки подъезжали к Новгороду. Искрился лёд на глади Ильмень-озера, густо зеленел одесную[214] шляха ельник, солнце светило, било в глаза, лошади весело бежали, выпуская в морозный воздух белые клубы пара.

Гертруда приободрилась; словно сбросив с плеч груз утомительной дороги, оживилась, заулыбалась, велела челядинке принести серебряное зеркало. Долго смотрелась в него, разглаживала морщины. Приказала служанке насурьмить ей брови, покрыть белилами лицо, яркими румянами намазать щёки. После вторая служанка расчесала госпоже волосы, надела на голову цветастый убор с золотыми подвесками, вставила в уши большие серьги с точечками драгоценных смарагдов. Гертруда любовалась собой, мрачные думы уходили в сторону, их сменяли давние полузабытые воспоминания.

За окнами возка лаяли собаки. Поезд по приказу княгини миновал торговую площадь, проскользил полозьями саней по Великому мосту. Впереди в ярко-голубом небе серебрились купола собора Софии.

Гертруда глядела в окно, улыбалась, щуря глаза, как довольная сытая кошка. Вот знакомые боярские хоромы. Тридцать лет прошло, была она молода, красива, весела, ехала сюда, в Новгород, по такому же зимнику из Турова к своему супругу, старшему сыну киевского князя Ярослава. Так же снег хрустел под полозьями, так же солнце светило, и впереди была счастливая и долгая жизнь. В этих хоромах жил тогда молодой боярский сын, широкий в плечах, русоволосый, светлоглазый. Ночами он лазил через окно к ней в терем, она любила чувствовать рядом с собой его сильное тело, её завораживал и возбуждал запах мужского пота, она отдавалась этой богатырской силе со страстью и пылом неутолённого доселе желания. И был у неё в свите бедный саксонский барон – она его тоже любила по-своему, зимними вечерами в далёком пути она ласкала, прижималась к нему, ища защиты в пугающем ожидании неизведанного, он отвечал на её нежность трепетными поцелуями. Ещё он читал ей вслух любовный рыцарский роман, и она плакала и смеялась, слушая его тихий, слегка дрожащий голос.

А потом они, боярский сын и саксонец, бились из-за неё на мечах на льду Волхова, она видела из окна терема, как новгородец вонзил свой меч в грудь барона, как тот упал навзничь, раскинув в стороны руки, и как окрасился голубой искрящийся лёд алой кровью.

Тогда она, Гертруда, не знала, не догадывалась, что смерть эта станет началом её бед. Боярского сына послали в поход на чудь, там он и сгинул, она оплакивала обе смерти, ходила по дому с красными воспалёнными глазами. И тут вдруг явился он, прорвался через глухие леса откуда-то из Ростова, весь пропахший кислой овчиной и хвоей, худой как щепка, с нежным румянцем на щеках, совсем ещё юноша с задумчивыми тёмными глазами, ни на кого не похожий, тихий, но заметный.

Сначала Гертруда не узнала его, приняла за какого-то отрока, она оторопела от возмущения, когда этот юноша с некоторой робостью окинул её с ног до головы пристальным взглядом и вдруг спросил:

– Ты, значит, жена Изяслава будешь, Гертруда, дочь польского короля? Какая же ты красивая! Что так смотришь? Не узнаёшь меня, что ли? Верно, так. Давно не виделись. Я – Всеволод, брат твоего мужа. Ну-ка повтори: Все-во-лод. Плохо ещё говоришь по-русски? А понимаешь, что я тебе сказал? Да? Вот и ладно.

Он учил её русской грамоте, учил писать тонким писалом на бересте, ей было с ним хорошо, она слушала его рассказы о Ростове, о мерянах, о Киеве, о неведомых дальних землях, о блистательной державе ромеев.

Чем-то напоминал ей Всеволод давешнего саксонца, такой же был хрупкий и тонкий, но вместе с тем совсем другой – сдержанный, спокойный, она долго сомневалась, любит ли он её.

Почему, как вышло, что они стали врагами? Какая чёрная тень пробежала между ними, какой бес вильнул хвостом?!

Была встреча в селе под Киевом, были так долго ожидаемые объятия, было счастье, а потом она польстилась на крепкие мускулы этого мальчишки Ростислава (и зачем он, в сущности, был ей нужен?). Всеволод узнал, возревновал и… не простил. Она видела, знала – он не любил своих жён, ни покойную Марию, ни половчанку Анну, ещё она знала – если и любил он, то только её одну, и именно из-за этого стал он её врагом. Хотя, наверное, не только из-за этого. Слишком много оказалось между ними людей, и живых, и мёртвых.

…Воспоминания отхлынули, княгинин обоз, сделав круг по Новгороду, в конце концов подкатил к Городищу. На подворье поднялся переполох, засуетились слуги. Гертруда медленно сошла на заснеженную дорожку, важно и степенно, высоко неся голову, прошла через двор к крыльцу. Там встречали её знатные пожилые женщины, и среди них – жена Святополка Лута, вся разодетая в меха и золото.

Княгини сухо облобызались, обменялись короткими фразами по-германски. Гертруда с грустной улыбкой отметила про себя, что стала плохо понимать родной язык своей покойной матери Риксы[215]. Прикипела она всё-таки душой к этим русским схизматикам.

Святополк, высокий, мрачный, долгобородый, принял её в горнице. Слушал холодно, молча, не прерывал, пригласил отведать яств. Гертруда ела жадно, жир тёк по её пальцам, Святополк щурился, цедил сквозь зубы, рассказывал:

– Вот живу тут, матушка, на Городище, каждую осень на полюдье выезжаю, на чудь хожу, прошлой зимой литву воевал. Леса, болота здесь всюду. Зверя много, птицы. Край богатый. Изборск, Плесков, Ладога – крепкие грады. Изборск вот стенами каменными обнёс, на берегу моря тоже крепость заложил – Копорье. Хотел ещё городок поставить в устье Невы, да места там гиблые – одна сырость болотная. Зато вот на Двину, на Мезень, в Биармию[216] дальнюю людей посылаю – пушнину везут, серебро, зуб рыбий.

Говорил Святополк, стрелял мать беспокойным взором, думал с опаской, зачем она сюда приехала, что ей тут надо.

В соседнем покое заплакал ребёнок. Святополк насторожился, быстро поднялся, попросил извинить его и бегом выскочил из горницы. Стремглав ворвался в узкую светлицу; отстранив холопку, склонился над деревянной детской зыбкой.

Младенчик-сын пищал, недовольно ворочался, на князя смотрели маленькие, чуть с раскосинкой бусинки-глаза, кривился в плаче розовый ротик.

– Тихо, тихо. Тсс. Яра, Ярушка мой, Ярославец. – Святополк взял ребёнка на руки и осторожно покачал.

Подумал, криво усмехаясь: вот сын у него, для сына он – и мать, и отец, и нянька иной раз даже. А что его это сын, не чей-нибудь, видно по его тёмным, с раскосинкой глазам, по смуглой коже.

Три лета назад ещё это началось – сманил князя на грех Исраэль, стольник княгини, свёл его в Новгороде с одной девкой, вольной прелестницей, чудинкой. О ней и Славята, боярин, не един раз Святополку сказывал: мол, мёд – не девица. И в самом деле хороша была чудинка – страстна, пылка, красовита. Брови тонкие вразлёт, бёдра покачиваются при ходьбе, тело гибкое, как у лани, грудь пышная. А уж в постели такое умела вытворять, о чём Святополк раньше и слыхом не слыхивал. Пришёл к ней в другой раз, в третий, и пошло-поехало. Жена не ревновала, только смеялась да колола его своими издёвками, говорила, дескать, молодого к молодой тянет. Сперва родила чудинка сына, названного Мстиславом, а нынче зимой вынесла Святополку на крыльцо второго младенца, сказала холодно:

– Это твой сын. Я его не выкинула потому только, что ты – князь. Ты из него князя сделаешь. Мне он не нужен. И запомни: я – твоя, но ребёнок этот – только твой. Хочешь – выброси его собакам, хочешь – оставь себе.

Святополк разгневался было, но махнул рукой. Перед Лутой повинился, постоял на коленях. Княгиня так же, как и годом раньше, посмеялась над ним, велела подняться, приняла ребёнка в дом, нашла ему добрую кормилицу. И зажили они, как ни странно, с той поры даже лучше, чем прежде. Белокурая чудинка дарила Святополку любовные утехи, строгая жена назирала за домом, младенец Ярослав пищал в колыбели, Святополк носился по лесам, собирая положенную ему по ряду дань со «своих» сёл. Летели дни, недели, в обычном круговороте текла будничная жизнь. И вот, надо же, принёс чёрт, словно из преисподней, мать. Чуял Святополк: недоброе замышляет вдовая княгиня. Но он не поддастся на её увещания. Плевать он хотел на Петра-Ярополка с его Волынью! У него теперь есть сыновья, и ради сыновей он должен сохранить себя. Чтобы не стали его Ярославец со Мстиславцем изгоями и бродягами, чтобы не дразнили их бастардами[217], а чтоб получили они во владение добрые обильные волости.

Да, не вовремя явилась в Новгород Гертруда.

Вечером в теремном покое она разругалась с Лутой. Привыкла властная Гертруда, что всё в доме подчинено её воле, привыкла к покорной робости Ирины, а тут встретила отпор, едва заговорила о делах веры.

– Пора бы тебе, княгиня, вспомнить, кто ты и откуда родом. Почему ты не приветила римского епископа, позволила Святополку с Яровитом изгнать его из Новгорода? – упрекала Гертруда чешку, а та, недовольно морща нос, перебивала, стучала посохом по полу, отвечала дерзко и зло:

– Сама не знаешь ты, что глаголешь! Выгнали, значит, так лучше! Что твой епископ?! Стал тут на латыни говорить, услышал славянскую речь в храме, весь исплевался, анафемой грозил. Вот Святополк и не выдержал, отослал его.

Дошло до криков, до взаимных оскорблений, до горьких обид.

– Схизматичка! Раскольница! – орала в злобе Гертруда. – Изменница!

– Прислужница римская! – неслось в ответ. – Твой сын Пётр целовал кресты на башмаках папы! Как это низко!

Святополк, привлечённый шумом, вбежал в покой, с шумом захлопнув за собой дверь. В свечах на стенах колыхнулось пламя.

– Хватит! Довольно кликушествовать! – прекратил он безлепый спор.

– Полоумная! – извиваясь змеёй, напоследок бросила из-за его спины княгиня Лута.

– Ах ты, дрянь! – взвизгнула раскрасневшаяся от ярости Гертруда.

Святополк цыкнул на неё, заставил сесть на скамью, жену выпроводил за дверь, сам сел напротив матери, с тревогой и недовольством смотрел на неё исподлобья, слушал, молчал, ждал.

Гертруда рассказывала о событиях на Волыни, о Ростиславичах, ругала Всеволода и Мономаха.

Наконец заговорила о главном:

– Твой брат Пётр-Ярополк готовится идти на Всеволода войной. Посланы люди к ляхам, к уграм, в половецкие станы.

– Он что, Ярополк твой, захворал? Или у него с головой не в порядке? Угры, ляхи, половцы! Посланы люди! Да кто-нибудь из них хоть прислал ответ?! Нет, конечно! Все затаились, ждут! А Всеволод, поверь мне, ждать не будет! Глупость сморозили вы там, на Волыни! – Святополк презрительно сплюнул. – Мой совет: сидите на своих местах и не ропщите! До поры до времени. И потом… Надеюсь, Ярополк помнит, кто из нас старший в роду после Всеволода? Так вот: если он отдаст мне Киев, я поддержу его… Быть может, поддержу. Ну да не так всё просто, как вы думаете. На дружину из англов я рассчитывать могу, ну а новгородцы… С ними нелегко поладить.

– А ты, Святополк, разве забыл, что Пётр-Ярополк получил Русское королевство и корону в дар от римского святого отца?! Ведь это он, но не ты был удостоен приёма в Риме! И знай: многие киевские бояре хотят видеть Ярополка на великом столе! А ты… Ты тоже не будешь обойдён. Сядешь в Чернигове.

– Вот как! Всё у вас решено, всё предусмотрено! – Святополк аж посерел от ярости. Пальцы его дрожали, но, стиснув кулаки, он сдержался. – Да на что мне ваш Чернигов?! Нет, матушка! Если не дадите Киев, на помощь мою не полагайся! И какие там бояре за Ярополка стоят, я узнаю! Не поздоровится им тогда! Бояре сии – преступники! – Князь напрягся, вытянул шею, склонился над столом, заговорил зловещим шёпотом: – Вот, стало быть, как?! Что ж, мать! Я тебя под замок посажу! И будешь сидеть там, пока не скажешь, что за бояре такие против меня ковы замышляют!

Он зазвонил в серебряный колокольчик.

– Ты не смеешь! Подлец! Гадина! Змей! – завизжала в бешенстве Гертруда. – Не сын ты мне более!

– Вульфстан! Албан! Увести! – приказал Святополк двоим внезапно выросшим в покое здоровенным дружинникам-англам в кольчугах, с копьями в руках. – Заприте её в верхней палате! Ключи принесёте мне!

– Бояре! Чернигов! – скрипел он зубами, провожая негодующую Гертруду мрачным взглядом. – Я тебе покажу бояр! Я тебя научу уважать дедов ряд!

…Утром пришёл к нему посадник Яровит. Выслушал, сокрушённо поцокал языком, сказал:

– Зря ты так грубо с ней обошёлся, княже. Про бояр и без того сведаешь, но не об этом речь. Видно, всерьёз брат твой жаждет войны. А война эта одним поганым будет в прибыток. Поэтому… Матушку свою подержи у себя, но не запирай, не ожесточай её. Скажи: подумаешь над её словами. Ну, хотя бы седмицу чтобы она тут пробыла. А сам тем временем… Правда, что твоя супруга была дружна с княгиней Гидой?

– Да как будто бы. А что? – удивлённо спросил Святополк.

– Они переписываются?

– Да вроде так. Постой-ка, Яровит… Нет, молчи… Не говори ничего. Я понял… Ни слова больше… – Святополк аж просиял. – Да, так я и сделаю. Тотчас же.

Он стремглав ворвался в бабинец, подхватил на руки взвизгнувшую от неожиданности княгиню Луту, усадил её за стол, сам принёс харатью, перо и чернила.

– Пиши письмо. Гиде пиши. Поняла?

– Но зачем? На Рождество ей отписала.

– Сказано: пиши. Ну, поздравь там с очередным сыном. Посоветуй рожать ещё…

– К чему это? Что с тобой? Откуда такие глупые мысли? Может быть, у тебя лихорадка? – забеспокоилась Лута. – Мой князь, объясни мне, зачем, зачем я должна писать?

– После поймёшь. Я следом за тобой внизу там допишу.

Княгиня хмыкнула, передёрнула в недоумении плечами, обмакнула перо в чернила, стала медленно выводить на харатье уставные буквы.

Святополк ходил по горнице, терпеливо ждал.

– Подойди. Оставила для тебя место, – позвала княгиня.

Святополк взял из её руки перо, сел на лавку. Жена стояла за спиной, тянула любопытный нос к грамоте, следила за его движениями.

«Любезная душе сестра! – писал, не скупясь в выражениях, Святополк. – Рад слышать, что пребываешь в добром здравии и чада твои такожде все здоровы и веселы. Думаю, будешь рада видеть своего брата, королевича Магнуса. Он передаст тебе нашу грамоту. Скажи своему супругу, брату моему возлюбленному, князю Владимиру, пусть он поостережётся Петра-Ярополка. По всему видно, затевает он недоброе дело. Мать гостила нынче в Новгороде и говорила крамольные речи. Брат твой Михаил. Писано в лето 6592, месяца января в 16-й день».

– Ну вот и всё. Сей же час Магнус поедет в Чернигов. И получит она тогда, ведьма проклятая, латинянка скверная, по зубам! Бояре! Чернигов! Я вот ей покажу! Сучка паршивая! – Святополк злорадно ухмыльнулся.

– Да как так можно! О матери родной! – не выдержав, возмущённо воскликнула Лута. – Ты что, Святополк?!

Княгиня хмурилась. Да, конечно, Гертруда противна и коварна, но ведь замысел Святополка – предательство. Не поддержать Гертруду – это одно, рассказать о её замыслах – совсем другое.

Она попыталась отговорить мужа, призывала его к спокойствию и терпению, но всё было тщетно. Святополк оживлённо потирал руки, недобро усмехался, снова носил её, беспомощно болтающую в воздухе ногами, на руках. Лута ударяла его маленькими кулачками в грудь, смеялась, совсем как девочка, он гладил её по распущенным, чёрным с сединой волосам, шептал:

– Ты у меня умница. Ты поймёшь: иначе нельзя. Всеволод заподозрит, что я сговариваюсь с Ярополком. Так будет лучше, спокойней и для тебя, и для нашей дочери, и для моих сыновей.

Княгиня соглашалась, кивала головой, прижималась к мужу, смешно шмыгала носом, утыкаясь им ему в грудь.

Оставив жену, Святополк велел позвать Магнуса. Грамоту свернули, перетянули шнурком с вислой княжеской печатью.

Магнуса ждал долгий путь по продуваемым студёными ветрами зимним шляхам.

Глава 49. Тихое счастье Яровита

Чада сидели за азбукой. Писалами на бересте старательно выводили буквицы, рисовали. Яровит смотрел за ними, поправлял, указывал на ошибки, изредка скупо хвалил.

Новые Миланины хоромы были и просторней, и богаче прежних. На столах в горнице серебрилась дорогая посуда, были даже редкие фарфоровые вазы работы искусных мастеров из далёкой страны Чин[218], широкие лавки покрывало лунское и фландрское сукно, толстые свечи горели в медных и серебряных подсвечниках, с потолка свисали на цепочках хоросы. Пахло свежей хвоей, смолой, весело потрескивали в печах дрова.

Зачастил посадник в эти хоромы, больше старался быть с мальцами, рассказывал им разные занимательные истории. Александр – тот слушал всегда внимательно, с интересом, иной раз задавал вопросы и в грамоте быстро делал первые успехи. Напротив, непоседа Кузьма всё норовил куда-нибудь улизнуть, вместо букв рисовал на бересте уродливые рожицы и подписывал: «Се – Олександръ». Непохожие они были, Миланины близнецы. По всему видать, Александр пошёл в мать, Кузьма же – в покойного Ратшу. Даже во взгляде, в движениях, в выражении лица его проскальзывало что-то такое бахвальское, залихватское, упрямое. Яровиту порой становилось не по себе, вспоминалось прошлое. Казалось, словно Ратша мстит ему, мстит из могилы, и сыном своим, и несчастной его любовью к Милане. Ну да таков, верно, его крест, такова его голгофа. И был готов он, боярин Яровит, выученик великого Ярослава, нести этот крест на своих раменах.

Он смотрел на склонённые над берестой головы мальчиков, тихо вздыхал, прислушивался, ждал.

Вот она, Милана, проскользнула в горницу, встала у дверей. Посадник обернулся. Молодица пришла с мороза, шуба куньего меха струился с её плеч, цветастый плат горел на голове огненными сполохами-петухами. Глаза слезились, Милана вытирала их платком, дышала тяжело, видно, спешила.

– Ладно. Довольно, идите. – Яровит отпустил мальчиков, остался с ней вдвоём, помог раздеться.

Давно надо было сказать ей то важное, что сидело в глубинах его души и не давало покоя.

Он встал перед смутившейся женщиной на колени, тихо заговорил, чуя предательскую дрожь в голосе и во всём теле:

– Милана! Нет мне без тебя жизни! Выходи за меня!

Она положила руки ему на голову, долго молчала, он ощущал запах исходящих от неё благовоний и не смел поднять глаз, не смел даже шевельнуться. И не в силах был он сопротивляться её воле, её движениям. Знал одно: если получит отказ, умрёт от горя.

Наконец, одолевая страх свой и робость, попросил:

– Ответь мне, не молчи. Молю тебя.

Она убрала руки, разжала тонкие уста, сказала как-то буднично, просто, сухо:

– Что ж, присылай сватов. Обвенчаюсь с тобою. Токмо по-тихому, в церквушке маленькой. Шума, славословий не хощу.

Словно камень упал с души посадника, он расправил плечи, медленно поднялся с колен, обнимал её, прикасался трепетными губами к её устам, таким тёплым, нежным. Она ответила осторожным поцелуем, а затем обхватила руками его за шею, посмотрела прямо в глаза, вдруг улыбнулась, промолвила:

– А я ведь убить тя мыслила. За Ратшу.

И ничего больше. Он зажал ей губами рот, снова целовал её, на сей раз жадно, без смущения и боязни, отбросив прочь сомнение своё, недоверие к ней, боль свою.

…После, ночью, Милана была как огонь, Яровит подчинялся её неожиданно бешеной страсти, её пылу, она овладела им всем, и он овладел ею. Потом, когда лежали они в предрассветных сумерках, оба утомлённые ласками, Яровит внезапно почувствовал, что она, Милана, женщина, любимая им, будет теперь до конца его дней его укором и его совестью, ей он не сможет лгать, не сможет с ней лукавить или скрывать от неё свои дела. И с её желаниями, с её волей будет он отныне соизмерять все свои поступки.

Он рассказал Милане о Святополке и Гертруде, о грядущей вероятной смуте на Волыни, повинился в том, что надоумил Святополка оповестить о замыслах Гертруды и Ярополка князя Владимира. Спросил, как она думает, прав ли он.

Милана тихо рассмеялась.

– Ты меня вопрошаешь? Да рази ж я ведаю?! Одно скажу: николи о княгине Гертруде и о сыне её Ярополке доброго слова не слыхивала.

На душе у Яровита стало легко и спокойно, он целовал Милану в глаза, в нос, в губы, женщина притянула его к себе, снова смотрела, в мягком переливчатом свете свечи блестели её красивые глаза. У них не было больше слов, просто оба они чувствовали в эти мгновения, что становятся одной семьёй с одними печалями и радостями, тревогами и заботами. И было им от этого легко, радостно, светло.

Глава 50. Верный человек

Князь Всеволод неторопливо пил из оловянной кружки отвар целебных трав, смотрел на расположившегося на скамье напротив старшего сына, слушал его подробный рассказ о Святополковой грамоте и о волынских кознях княгини Гертруды.

Тёмный кафтан с высоким воротом и золотой вышивкой по краям облегал стан великого князя. Владимир был одет проще, в одну белую рубаху, перетянутую на поясе кожаным ремешком.

– Выходит, крамольничать вознамерилась, старая лиходейка! – скрипнул зубами киевский князь. – Думает, любимчика её в Киеве ждут не дождутся!

– Есть, отче, средь бояр такие, кто хотел бы видеть Ярополка на великом столе.

– А ты, сын, веришь Святополковой грамотице? Может, лукавая сия грамотка? – подозрительно сощурил глаза Всеволод. – Что, если столкнуть он нас с Ярополком хочет, чтоб самому, со Всеславом совокупившись, киевский стол занять? С него станется.

– Не думаю. Новгородцы не шибко с ним ладят. Хотя всякое быть может.

– Сам знаешь, Владимир, Новгород – непредсказуем. Вроде далеко, но следить за ним надо, очей не спускать. А тем паче за Святополком, двоюродником твоим, крепкий пригляд нужен.

В голосе Всеволода наряду с обычными поучительными нотками сквозила тревога.

– Человека верного следует нам с тобой в Новгород послать. Чтоб всё выведал, приметил, и не болтливого. Дашь ему грамотку харатейную, поблагодаришь Святополка за весть. И накажи, чтоб побывал он у посадника Яровита, на Торг сходил, послушал, о чём толкуют. Да что тебя учить! Понимаешь ведь, Влада, как эти дела делаются. Подумай, кого пошлёшь.

До позднего вечера сидели отец и сын в главной, Изяславовой палате великокняжеского терема, перебирали отроков из Мономаховой дружины.

– Столпосвят – вельми прост для такого дела… Бусыга – излиха задирист, да и по пьяному делу сболтнуть может лишнего и драку учинить… Гюрята? Этот себе на уме, да к тому ж сам новогородец, и родичи у него в Новгороде… Что, ежели Годин?.. Вроде отрок смекалистый и себя в обиду не даст.

– Годин? Это тот, с голосом громовым? – в словах Всеволода слышалось сомнение. – Верен он, говоришь? Ну да, верен… Не раз дела проворил? С вятичами тогда?.. Эх, жаль, Хомуни нет! На него бы, как на самого себя, положился! – Великий князь тяжело вздохнул.

– Что, если Година не одного послать? – предложил Мономах. – В подмогу есть у меня один на примете. Не болтлив уж точно. Вдвоём, оно и легче. Мало ли, тати какие на пути.

– Что ж, сын. Полагаюсь на тебя. Главное, выведали чтоб, чем Новый город дышит и чем там племянничек мой занят! – Всеволод усмехнулся в усы. – Верно, бороду всё такую же длинную носит, не подстригает. Да, вот ещё что! В грамотице пригласи Святополка с семьёй в Киев на Пасху. Что-то давно он у меня не гостил. На словах пусть Годин передаст: в шахматы мы с ним в прошлый раз не доиграли…

Утром Владимир выехал из стольного к себе в Чернигов. Скакали вершники по зимнику, мчались галопом, только и мелькали вдоль шляха заснеженные сосны, липы, дубы.

В Чернигове, как только спустился молодой князь с седла, разминая усталые ноги, так велел звать к себе Година.

Смуглолицый черноволосый широкобородый старший дружинник со вниманием выслушал повеленье Мономаха.

– Грамоту тебе дам. Поедешь ко князю Святополку в Новый город. С собой возьмёшь поленицу. Вижу, в дружине вы её приняли, – бросал Владимир короткие фразы.

– Как её не принять?! – удивился Годин. – Любого ратника за пояс она заткнёт! Жаль, немая! Зато слышит вроде хорошо!

– О том, куда едете, никто ведать не должен! Уразумел?

– Оно конечно, княже. Полагаю, дело тайное?

– Ну, не то чтоб совсем тайное. Опасаюсь я, как бы старший Изяславич чего не выкинул, не стал бы с полоцким волкодлаком сноситься, на Киев косо поглядывать. Вот и выясните, чем Новый город дышит!

Мономах подробно поведал о последних событиях, о происках Гертруды и грамоте Луты. Годин слушал, кивал, ответил:

– Ты, княже, не сумневайся! Содеем, как нать! Мне не впервой! Ну а поленица тож не дура какая! Что где узрит аль услышит, начертает буквицами. Хоть на снегу, хоть на бересте. Грамоту славянскую добре разумеет.

На том и порешили. Пару дней спустя на рассвете двое вершников выехали из северных ворот Чернигова и поскакали на полночь, в синеющую даль.

Глава 51. Дела новгородские

Без малого полтора десятка лет служил в княжеской дружине в Новгороде свей Фарман. Сперва предложил свой меч Глебу Святославичу, вместе с ним ходил на емь[219] и в Полоцкую землю, после, когда почуял, что сила – не за Глебом, первым переметнулся к Святополку. Князь посылал Фармана собирать дань в дальние волости, побывал лихой свейский наёмник и на Онеге, и на Мезени, и в земле лопарей[220]. Мечом владел добре, смел был, крепок на рати, за что его Святополк и ценил. С годами обзавёлся Фарман семьёй, оженился на дочери одного богатого купца, дети пошли. Пустил свей в Новом городе, как и некоторые соплеменники его, глубокие корни. Научился и писать кириллицей, вывел на стене в соборе Софии буквицы, назвался, да, верно, грамоту словенскую в полной мере не постиг, сотворил ошибки, за что потешались над ним теперь в городе и стар и млад. Приходилось Фарману стискивать от злости зубы и терпеть. И пожаловаться некому, сам виноват. Далась ему эта проклятая надпись! Нет чтобы удержаться, пройти мимо!

Март наступил, но холодно, зимние ветры ещё вовсю гуляли по Новгородской земле. Метель наметала на волховском льду снежные горы. Долго ещё ждать вешнего тепла, кутаться в зимний тулуп, слушать завывание стужи.

Нёс Фарман стражу на Городище. Сам князь пропадал днями в Новгороде, вершил суды на Ярославовом дворе, да и жил теперь там со княгиней и малой дочерью, на Городище же поселил наложницу, красавицу-чудинку, и двоих маленьких чад от неё. Наезжал часто, выспрашивал у Фармана, всё ли в порядке, прохаживался по двору, потом сызнова взбирался на коня и уезжал.

Тихая размеренная жизнь текла в крепости, тогда как в Новом городе чуть не ежедень кипели страсти. Многолюден и непокорлив Новгород, яко норовистый скакун.

Ходил Фарман в меховом опашне поверх кольчатой брони по заборолу, поднимался с башни на башню, взглядывал из-под густых белесых бровей серыми пронзительными глазами вдаль, на полдень, где искрился под солнцем голубой лёд Ильменя и широкой лентой вёл к воротам Городища зимник.

Двое в бронях показались внезапно из-за поворота, скакали быстро, не таясь. Под мятелиями[221] сверкала сталь.

– Кто таковы?! – Фарман, мигом сбежав с заборола, во главе отряда стражи встретил непрошеных гостей перед вратами.

– Ко князю Святополку мы! Из Чернигова, от брата его Владимира! – пробасил громовым голосом один из приезжих, приземистый широкобородый муж.

Второй, тонкостанный и безбородый, молчал.

– Если что срочное, езжать надобно вам в город, на Ярославово дворище! Там ныне князь! – отвечал Фарман. – А коли дело терпит, проходите в дом, в гридню! Позавтракаете, потом отъедете!

Безбородый решительно замотал головой. Чернобородый муж сказал так:

– Спаси тебя Бог, друже! Благодарим, да не голодны мы! В Сытино[222] вдоволь нас покормили и постели постелили! Потому, верно, тотчас поедем мы ко князю!

– Что ж! Поезжайте! Я вам двоих гридней в провожатые выделю! Эй, Витень, Мутимир! Сопроводите послов князя Мономаха на Ярославово дворище! – приказал Фарман.

После прошептал на ухо более сообразительному из двоих, литовцу Витеню:

– Езжайте небыстро! И вдоль брега! Я же через лесок, борзее поскачу. Упредить надо князя!

Безбородый ратник, кажется, что-то смекнул. Фарман заметил, как он повернулся к своему спутнику и стал, видно, что-то объяснять, выразительно жестикулируя руками в кольчужных перщатых рукавицах.

Чернобородый жестом остановил, успокоил его, молвил коротко:

– Пусть!

Медленно, шагом пошли кони по шляху в сторону видневшихся впереди строений Словенского конца.

Фарман же, дождавшись, когда скроются черниговские посланники из виду, галопом помчался по тропе через еловый лес.

…Святополк ещё только умывался у рукомоя, готовясь к утренней молитве в домовой церкви. Студёна волховская водица, аж зубы ломит, как возьмёшь в рот. Омыв лицо, вытерся князь поданным холопом рушником. Глянул в серебряное зеркало, костяным гребнем пригладил волосы, долго расчёсывал свою узкую и длинную бороду. Надобно будет позвать цирюльника, подровнял бы усы, обстриг с боков лишние волосы. А бороду трогать чтоб не смел. Борода – это его, Святополка, гордость. Ни у кого из князей такой длинной нет. Пусть хохочут над ним кумушки новогородские, глупы они! Пусть княгиня Лута иной раз поворчит – много ли она понимает, жёнка! Вот у половцев, чем борода у мужа длиннее, тем бóльшим пользуется он у сородичей своих почётом! Турецкий султан Алп-Арслан[223], тот, бают, усы отрастил столь великие, что за уши их закладывал! Вот то воистину смешно! Хотя это как посмотреть… Вот дед, князь Ярослав. Во времена его молодости бород не носили, сохранялся среди князей, бояр и дружинников обычай брить голову, оставляя только чуб-оселедец, да отпускать вислые усы. Дед, правда, голову не брил, зато усы у него были роскошные, долгие, вытянутые в стрелки. Говорят, потешались над ним те же новгородцы, баяли, яко у кота, мол, усищи у князя! Ну да он их живо утишил! Хоть и грамоты сии леготные проклятые составил, а всё равно власть имел. Неугодных в порубы сажал, верных награждал. Да, было время! Не то что нынче! Магнус со своими англами ходил осенью в море, сопровождал торговые суда в Данию. И на возвратном пути надо же было натолкнуться на нормандское судно. Шло в Свитьод[224] по приказу короля Вильгельма, и на нём – посол с грамотами королевскими. Ну, Магнус и налетел, вспомнил, как сей Вильгельм его родную Англию покорил! Изрубили всех нормандцев во главе с послом, корабль потопили вместе с грамотами, а сукна, ткани и сельдь, что на сём корабле были, привёз Магнус в Новгород. Думали добычу поделить надвое, да прознали новогородцы, вече кликнули! Ох, наслушался в тот день Святополк от горожан о себе гадостей!

Пришлось, скрепя сердце, серебро за вырученное добро отдать, да ещё повиниться за Магнусов разбой! Роптали купцы новогородские – торговля с Англией вельми для них важна. Сукно лунское всюду спросом великим пользуется – вон, княгини и боярыни первые на Руси в платьях из него ходят, красуются, а ещё лавки, скамьи им обивают. Да и сельдь аглицкая жирная на Торгу нарасхват! Требовали новгородцы, чтоб гнал он Магнуса и англов его из дружины! Насилу отбрехался, свалил всё на случайность! Утихомирил вече тем, что обещал отослать в Свитьод королю Инге дары.

Серебро отдавать было жаль, до боли, до жути. После рухнул на колени перед княгиней Лутой, уронил лицо ей в подол и расплакался, яко ребёнок, у коего отобрали лучшую игрушку.

С Лутой жили хорошо, словно мать была она ему. Ласкала, успокаивала, как дитя малое, говорила:

– Ничего, княже! Уйми досаду свою! У нас с тобой серебра в достатке и ещё более будет!

В детстве недополучил Святополк материнской ласки, сколько помнил себя, отхаживала его Гертруда розгами за самые мелкие провинности. Любимчику её, Петру-Ярополку, всё прощалось, всякая шкода, тогда как ему, старшему, влетало каждый раз полной мерой. Потому и невзлюбил он с детских лет родную свою мать. Думал, отец его от материного гнева защитит, да яко тряпка был князь Изяслав в отношениях со своей супругой, всё ходил у неё под каблуком.

«Вот и бегал дважды из Киева, и не нагрел толком себе на Руси места, и сгинул за Всеволодово дело, и меня сюда, в дальний угол Новгородский, засунул!» – думалось с сожалением.

За отца покойного становилось обидно, горько.

…Фарман примчался на Ярославово дворище, как и полагал, первым, оповестил, тяжело, с присвистом дыша:

– Послы от брата твоего, князя Владимира Мономаха, едут! На Городище были! Я галопом, чрез лес! Упредить!

За своевременно доставленную весть скупо поблагодарил Святополк свея, отпустил его, велел подождать покуда, не торопиться назад в Городище, сам же быстро натянул чистую рубаху и услужливо поданный холопом Онуфрием кафтан с узкими рукавами. На голову надел княжескую шапку с собольей опушкой и высоким верхом, обшитым зелёным сукном.

Година князь новгородский вспомнил по давнему уже походу на Полоцк, узнал дружинника-бирича с громовым голосом. Когда же спутник его снял с головы шелом с наносником и прилбицу, с неприятным изумлением уставился Святополк на полоцкую поленицу.

«Чего Мономах вражину сию прислал?! Что этим сказать хочет?!» – прикусил Святополк губу. Не знал он, что и думать.

Прочитав грамоту и выслушав приглашение Всеволода посетить Киев, спросил Година:

– Сия молодица что, в дружине у моего брата Владимира теперь служит?

– Удалая она жёнка! Един раз под Прилуком князя от смерти спасла, убила переветника половецкого! – объяснил дружинник.

«Лучше б не спасала!» – подумал Святополк, но, будучи человеком набожным, тотчас отмёл эту мысль и троекратно перекрестился, глядя на иконный лик Богородицы.

– Всё в руце Твоей, Господи! – только и промолвил, возведя очи горе.

Послов сытно накормили. Правда, мяса не предложили, начинался Великий пост. Зато рыбы разных видов было у Святополка на столе великое множество: здесь и сельдь аглицкая, и сёмга из дальней Печоры, и осетры волжские, и местная, в Плесковском и Чудском озёрах выловленная ряпушка да корюшка.

На ночь Годину велено было оставаться в гриднице по соседству со Святополковыми людьми, поленице же отвели отдельную камору рядом с гульбищем. Окна её покоя выходили как раз на главную палату Ярославова дворища.

Наступила уже глубокая ночь, а в палате той всё горели свечи. Странным показалось это молодой женщине. По-кошачьи крадучись, стараясь быть незамеченной, проскользнула она по долгому переходу, свернула направо и вскоре очутилась возле дверей в палату. Мимо прошёл холоп со свечами, открыл дверь. Поленица тенью метнулась за ним, спряталась в тёмном углу за оконной занавесью. Затаив дыхание, молодица вся обратилась в слух.

Святополк сидел на скамье рядом с неким человеком в богатом опашне[225], лица которого Поленица сначала не разглядела, но потом, когда холоп менял свечи в огромном семисвечнике, вдруг узнала набольшего полоцкого боярина Земовита. Здесь же, в глубине палаты, сидел уже знакомый молодице Фарман.

Святополк бросал короткие фразы.

– Надо держаться нам вместе. Говорил уже о том вашему князю, свет-Всеславу Брячиславичу! Довольно вам волками на нас выть! На Новгород, Плесков ваш Всеслав метит? Пустое это дело! Смоленск? Мономах сейчас не отдаст… Пока не отдаст. Вот если поможете вы, полочане, мне в Киеве утвердиться, тогда… Но это дело нескорое. Стрый мой пока жив, не выгорит ничего. Ярославов ряд. Киевский стол – старшему в роду. Но князь Всеволод стар и болен. После его смерти… – Святополк замолчал, лукаво сощурил глаза и словно выдавил из себя, неожиданно громко и быстро. – Тогда за мной будет право на Киев!

– Нет тебе веры, князюшко! – прохрипел Земовит. – Помним, как с Мономахом вместях Полоцкую землю ты пустошил!

– То ранее было! Как на Руси говорят: кто старое помянет, тому глаз вон!

– Своему князю слова твои передам! – так же хрипло промолвил Земовит.

Он встал, поклонился Святополку в пояс и поспешно, пройдя мимо Поленицы, скрылся за дверями.

Фарман поднялся было следом, но Святополк его остановил.

– Ведаешь короткий путь до Полоцка? Чрез Великие Луки? Я этого Земовита седмицу ещё у себя подержу. Ты же скачи ко Всеславу! Дам тебе грамотку харатейную. И о том, что дочка у меня подрастает, и о племяннице будет там писано. О Смоленске же что говорили с Земовитом, о том харатье не доверю. Вдруг что не так. На словах Всеславу передашь.

– Не нравится мне Земовит. Князю полоцкому супротив тебя говорить будет. Может, князь, его… того! Тихо, в лесу, неприметно! Не в Новгородской земле, а у полочан уже. Никто никогда ничего и не узнает! – Фарман выразительно провёл пальцем по горлу.

Святополк сразу изменился в лице, набожно перекрестился, как обычно делал, возвёл очи горе.

– Да ты что, Фарман! Как о таком и мыслить можно! Бог нас не простит! Это же убийство, грех! – воскликнул князь.

Свей смолчал, но то, какими взглядами обменялись они со Святополком, от внимания поленицы не укрылось.

«Лицемеры какие! Эх, боярин Земовит! Знал бы ты, с кем уговариваешься!» – подумала молодица.

Всю её чуть ли не трясло от возмущения. Чего угодно ждала она услышать и увидеть в Святополковой палате, но только не этого.

Дождалась поленица, когда составил Святополк грамоту, отдал её Фарману, велел поутру ехать и пошёл спать. Палата опустела, явился холоп гасить свечи. Воспользовавшись мгновением, Поленица стрелой упорхнула в переход. Добралась до своего покоя, легла, стала думать, что теперь предпринять.

Рано поутру растолкала она спящего на лавке в гриднице Година. Вышли во двор, отыскали закуток на задворках Ярославовых хором. Взяв в руку короткую палочку, начертала Поленица на снегу обо всём, что услыхала ночью в княжеской палате.

Недолго раздумывал Годин, сразу принял решение:

– Перенять надобно Фармана сего на пути, отобрать у него грамоту Святополкову и князю Владимиру её передать. Дам тебе в помощь двоих людей. Есть в Новом городе боярин один, вельми Святополка не любит. Ставр. Вот он людей, думаю, даст. Поскачешь, переймёшь Фармана! Ну, а я Земовита упрежу.

«Одна управлюсь!» – написала на снегу поленица.

– Ну, как знаешь, – с сомнением пожал плечами Годин.

…Фарман спустя несколько дней явился к Святополку весь побитый, в крови. Сказал, чуть не плача, опасливо озираясь по сторонам:

– Разбойные люди на меня напали. Человек десять! На Ловати за Ильменем. Всего избили, грамоту отобрали. Едва живу ушёл, отбился!

Стыдно было свею признаться, что обезоружила, избила его и отобрала харатью жёнка-богатырка. Еле унёс он от неё ноги, рванул через чащу к Ильменю.

Выслушав Фармана, Святополк аж посерел от страха. Слава Христу, хоть о Смоленске ничего в той грамоте не было писано. Но всё одно, не хотелось, чтобы о его переговорах со Всеславом проведали в Киеве и в Чернигове. Придётся тогда оправдываться, каяться, клясться в преданности стрыю.

Бросился к Луте. Она дружна с княгиней Гидой, убедит, поможет, успокоит. Весной в Киев он, ясное дело, не сунется, укроется покуда в Новгороде, подальше от кипящих страстей. Выставит дозоры на всех путях и станет ловить вести с юга.

Тем часом Годин с поленицей уже скакали по зимнику в Чернигов. В калите молодая женщина везла харатейную грамоту.

В Киеве прочтёт её встревоженный Всеволод и этой же зимой решит сам отправиться в гости к старшему сыновцу. По всему видно, завязывался на севере Руси тугой узел противостояний.

Глава 52. Всеволод в Новгороде

В Новгороде не доводилось бывать Всеволоду уже более тридцати лет. Слезились старческие глаза от искрящегося под лучами солнца снега. Из труб домов густо валил в небо белый дым.

– Добротно здесь народец живёт, ничего не скажешь. В каком-нибудь ином городишке и топят по-чёрному, и избы покосившиеся стоят. Да, богат Новый город! – молвил Всеволод, высунувшись из возка, молодому отроку Димитрию.

– То верно, княже! – согласно пробасил рослый, широкий в плечах боярин Евстафий.

Мечтал боярин о должности посадника в Новгороде, тем паче что сам родом был из сих мест, да перебежал ему дорогу этот безродный Яровит, втёрся нынешнему великому князю в доверие. Вздыхал Евстафий, вытирал с чела обильный пот, злился про себя, угодливо поглядывал на Всеволода.

– Вон на том берегу церковь Иоакима и Анны, рядом – собор Софии. Всё стоит, как былинный храбр, величается. А вон мост Великий, – щуря подслеповатые глаза, показывал своим спутникам Всеволод. – Прямо на нём купеческие избы стоят и прилавки. Узнаю город, только вырос он, больше стал, многолюдней.

Возки великокняжеские остановились возле Ярославова дворища. Мороз стоял трескучий, всё тело Всеволода содрогнулось от холода, едва сошёл он при помощи челядина со ступеней на твёрдую снежную дорожку.

Святополк вышел ему навстречу, разведя в стороны руки. На долгих перстах его сверкали жуковины[226], широкие рукава нарядного кафтана тёмно-зелёного цвета разметались в стороны.

«Рытый[227] бархат. В лучшее облачился», – отметил про себя великий князь.

Обступили обоз бояре, гридни, много замечал Всеволод вокруг себя знакомых лиц. Вот Яровит, поседевший, постаревший, вот Славята выступает гоголем, ворот его вотола сажен жемчугами. А вот боярыни новгородские, одна краше другой, в высоких киках[228], иные в шапочках парчовых – разодетые, что княгини.

Боязливо бегают по площади чёрные Святополковы глаза. Этим напоминал он своего отца Изяслава, и при воспоминании о нём внезапно вновь заструилась перед Всеволодом кровавая полоса, та самая, с Нежатиной Нивы.

«Бросить, бросить бы это всё: стол великокняжеский (пусть Владимир княжит!), жизнь эту мелкую, неугомонную и пустую, уйти, запереться в келье монашеской! Всё ибо суета сует и томление духа!»

С трудом отвлёкся Всеволод от бередящих душу мыслей.

Две немолодые жёнки в парчовых убрусах о чём-то оживлённо переговаривались возле ворот. Слышался весёлый смех. Глянул Всеволод на одну из них, низкорослую смуглянку, прикрывающую нос и рот дланью в тёмно-красной сафьяновой рукавице, украшенной вкраплениями жемчугов и золотистыми нитями, и вдруг словно ударило в голову ему:

«Хильда! Материна наперсница! Господи, да что она мне опять мерещится! Умерла же давным-давно! А это – княгиня Лута, чешка, жена Святополка! Как и не узнал я её сразу!»

– Рад вельми тебя лицезреть, стрый! Сколько лет не видались? Пять? Нет, четыре, верно, – говорил Святополк, через силу улыбающийся, но насторожённый, нахохлившийся, как ястреб.

Был пир на сенях, после показали Всеволоду маленькую Сбыславу. Девочка только начала говорить и под приглушённый смешок матери-княгини с трудом произнесла:

– Кинас Фсифлот!

Со Святополком долго беседовали вечером при свечах. Княгиня Лута сидела здесь же с задумчивым видом, положив руки на резной посох.

«Вот ведь совсем на Хильду не похожа. Но есть что-то общее, а что, понять не могу», – подумал Всеволод.

Разговор предстоял семейный, один только молодой Димитрий был к нему допущен. Стольники не в счёт, они то и дело сновали на поварню.

Всеволод начал не спеша, огладив седую бороду.

– Слыхал я, сыновец, якобы с нашим общим ворогом, с полоцким волкодлаком, сношения ты имеешь? Бывают часто у тебя в Новгороде люди от Всеслава…

– Ну, был боярин один. Хотел я, чтоб отдал Новому городу Всеслав два погоста[229], кои отобрал двадцать лет назад. Да не выходит никак, упираются полочане. – Видно было, что вопроса такого Святополк ждал и заранее продумал, что ответить.

– Ещё ведомо мне стало, мыслишь ты, Святополче, племянницу свою, княжну Анастасию, за Глеба Всеславича отдать. И дочь за кого-нибудь из полоцких княжат сосватать. Правда ли это?

Всеволод лукаво сощурил глаза.

Святополк заёрзал на лавке.

«Выходит, грамотка, которую у раззявы Фармана отобрали, у Всеволода оказалась. Ох, много здесь, в Новгороде, у меня недругов! Верно, кто из бояр проведал да послал людей своих перенять свея», – успел он подумать, прежде чем в разговор вмешалась княгиня Лута.

– Я доченьку свою Здиславу ни за кого из сей волчьей стаи не отдам! Не допущу такого! – решительно заявила она, громко хлопнув ладонью по столу.

Всеволод и Святополк переглянулись. По устам киевского князя пробежала усмешка.

– Видал как, сыновец! Ты бы свою супругу почаще слушал. Плохого она не присоветует, – молвил он, заставив племянника хмуро потупить взор.

– Да не шла речь о Сбыславе! – огрызнулся владетель Новгорода. – Об Анастасии, да, была толковня! Дочь же моя, сам видишь, стрый, вовсе ещё ребёнок малый. Какие там ей женихи!

– Ну а о Смоленске ничего не говорил Всеславов боярин? – продолжал допытываться Всеволод.

– А что Смоленск? – Святополк передёрнул плечами. – Не моя ведь это волость. Как могу о чужой земле речи вести? Смоленск – это твой, стрый, со Всеславом спор.

– Спор! – Всеволод вдруг не сдержался и стукнул по полу посохом. – Какой ещё спор! Всеслав – разбойник, поганин, грабитель! Вон что учинил на Смоленщине! Сколько сёл пожёг, людей в полон увёл!

– И моих людей уводил, было дело, – угрюмо заметил Святополк.

– И твоих, – согласился, утишив гнев, Всеволод. – В общем, так. Коли узнаю, что сговариваешься ты со Всеславом за моей спиной, берегись, Святополче! Не стерплю! Полетишь ты с новгородского стола!

– Да не было ничего! Говорю же!

– Довольно! Предупредил тебя! – отрезал сердито Всеволод.

Святополк, злясь, промолчал, скрипнув зубами.

«А ведь ворог он, лютый зверь! – подумал внезапно великий князь, глядя на сгорбившуюся над столом долговязую фигуру племянника. – Немногим лучше Всеслава или Олега. Пожалуй, даже страшней!»

Невесёлые мысли Всеволода прервала Лута.

– Может, довольно о делах?! Ни к чему нам с тобою, князь Всеволод, и с сыном твоим ссориться. Угощенье доброе ждёт тебя в нашем доме! Позволь на сени тебя пригласить, попировать всласть.

– Воистину! – едва ли не хором согласились с ней Святополк и не проронивший до этого ни слова Дмитрий.

Лута с лукавым видом улыбнулась. Святополк исподлобья глянул на неё и чуть заметно одобрительно кивнул.

«Вовремя жена вмешалась. Мне бы от стрыя досталось на орехи! И всё из-за этого Фармана! – пронеслось у него в голове. – Да нет, не только из-за него. Все они тут, в Новгороде, меня недолюбливают! Вольные люди! Леготные грамоты!»

Он незаметно стиснул под столом десницу в кулак.

Глава 53. На Тимише

Кони мчались по ковыльной траве наперегонки с лёгкими шарами перекати-поля. Пыльные уста всадников иссохлись, руки почернели и измозолились от грубых поводьев, лица обжигал горячий ветер. Безлюдье царило на бескрайних просторах, всякая живность попряталась от знойных солнечных лучей, только четверо комонных бесстрашно неслись по шуршащей траве.

– Тимиш, – указал проводник-волох на мелькнувшую впереди посреди дикого разнотравья узкую ленточку реки.

– Приехали. – Коломан резко натянул поводья и, отплёвываясь, обернулся на слугу – высокого подростка в войлочной шапке. – Помоги сойти с коня!

Талец устало смахнул со лба пот и спешился вслед за королевичем.

Вчетвером они оторвались от остальной рати и не один час галопом скакали под палящим солнцем.

– За Тимишем на многие вёрсты – ничья земля. Селятся волохи[230], многие из них – данники печенегов, – разъяснял Коломан, указывая поданным слугой посохом на восток. – Отсюда они и налетают на наши сёла и города. Жгут, грабят, убивают народ. После них остаётся один пепел и дым.

– Знакомые дела, – мрачно кивнул Талец. Он осмотрелся по сторонам, задумчиво прошёлся по траве, взобрался на невысокий приречный холм.

Глубокая складка пробежала по челу молодца, он быстро спустился обратно и сказал:

– Есть у меня задумка, крулевич.

– Говори! – Коломан оживился. Он мыл руки и лицо водой из поданного отроком кувшина.

– Длани смозолил. – Морщась от боли, королевич взирал на свои истёртые в кровь ладони. – Кирие элейсон! Грехи тяжкие!

– За холмами, мыслю, надоть засадной полк поставить. С реки его не видать. И сторожи по степи рассыпать.

– Печенеги пойдут по шляху. – Коломан показал посохом на узкую пыльную дорогу, петляющую за небесно-голубой гладью Тимиша. – В этом месте есть брод.

– Тогда тут вот мы их и подстережём. Повадки степняков мне ведомы. Нападают они всякий раз кучей, лавой. Как бой завяжется, засадной полк выскочит – и печенегам в спину. Об одном тя прошу, крулевич: отряди меня в тот полк.

– Отряжу, – кивнул Коломан. – И не просто отряжу – во главу полка поставлю. Едем назад, к войску.

Слуга помог ему взобраться в седло. Опять, вздымая пыль, понеслись четверо всадников по дикому полю.

…К воинскому стану они подлетели уже вечером, в свете багряной зари.

– Барона Карла, воеводу Уголана ко мне в шатёр! – властно приказал Коломан, едва они спешились. – И ты, Димитрий, иди тоже.

Они сидели на кошмах друг против друга. Немецкий барон Карл, краснорожий пожилой немец, родом из Саксонии, облачённый в кольчугу, в бутурлыках[231] на ногах, смотрел на Тальца с нескрываемой неприязнью. Воевода Уголан, дикий косматый угр в кольчужном калантыре, хитровато щурил узкие глаза и кривил в усмешке сухие губы.

– Тако, как ваши ратники привыкли биться, отрядами-заступами, супротив печенегов не пойдёт, – говорил не спеша, взвешивая каждое слово, Талец. – Не люб мадьярам ближний бой – на мечах, на саблях. Токмо бьют ворогов издалеча, стрелами.

– Что в том плохого? – перебил Тальца Уголан. – Любой наш воин бьёт на лету жаворонка в небе.

– Вот слушаю тебя, воевода сильный и могучий, и дивлюсь: нешто[232] печенеги – жаворонки?! – Талец развёл руками и через силу рассмеялся.

– Дорогой герцог, не пристало вам слушать этого нечестивого схизматика! – возмутился барон Карл. – Положитесь на нас, немецких рыцарей. Мы разнесём в клочья всю эту печенежскую сволочь! Доблестные германцы не раз крушили разрозненные толпы дикарей! В трудные часы они всегда были опорой вашего покойного отца, короля Гезы!

– Наш дорогой барон, вероятно, забыл, как улепётывал от одной такой нестройной толпы. Вместе с лучшими германскими воинами, – насмешливо заметил Коломан. – Нет, Димитрий прав. Нужно собрать все наши силы в кулак и ударить по проклятым грабителям! – Коломан гневно стиснул пальцы.

Лицо его исказила судорога боли – кровавые мозоли давали о себе знать.

– Дозволь продолжить, крулевич, – попросил Талец и, уловив одобрительный кивок Коломана, промолвил: – В засадной полк, разумею, выделить надоть лучших мечников. Чтоб перенять печенегов у брода, не дать им уйти, взять в полон жён их и детей. Новые христиане будут, новая паства вашему папе, новые подданные крулю. Вели собирать людей. Мыслю, полк мой должон сей же нощью на Тимиш уйти.

– Правильно думаешь, – согласился королевич. – Иди. И да помогут нам Бог и Божья Матерь!

Он перекрестился на икону Богоматери, знаком велел всем выйти, опустился на колени и зашептал молитву.

…Над степными курганами всходило золотистое солнце. Тишина царила вокруг, только журчал на дне оврага ручей да щебетали в дубравах и перелесках пробудившиеся птицы. Талец, прикрываясь ладонью от солнца, глянул за реку. По пыльной дороге катились шары перекати-поля, на ветру колыхались высокие цветки подсолнечника, мелькнул в траве пушистый хвост степной лисицы – корсака.

Талец неторопливо спустился в овраг. Там стояли осёдланные кони, вокруг них смуглолицые угры играли в зернь и шумно спорили. На Тальца смотрели с насторожённостью и опаской, замолкали, когда он подходил, знали: этот молодой русс в большой милости у королевича Коломана.

Громко зашуршала трава, раздался топот копыт и плеск воды в реке. К Тальцу подлетел, резко осадив статного буланого коня, волох из сторожи. Голову всадника покрывала чёрная баранья шапка, туловище и плечи облегал лёгкий жупан[233], на поясе бряцал широкий кривой меч.

– Воевода, печенеги идут к броду. За рекой слышен скрип телег. Большая рать движется.

Талец подозвал начальников отрядов – сотников и десятников, коротко приказал:

– Изготовьтесь к бою. Костры потушите, оседлайте коней. Будем сожидать. Дам знак, налетим!

Молча слушали его опытные бывалые воины с посечёнными саблями лицами. За плечами у каждого из них была не одна битва, и многие с явной неохотой подчинялись велениям никому не ведомого юнца.

«Жаль, короля Ласло нет тут с нами», – вздыхали они про себя, с сомнением думая об уродце Коломане, который поставил их под начало молодого иноземца, ещё ничем не проявившего себя в жаркой сече.

Прячась в высокой траве, Талец и его люди затаив дыхание смотрели на шлях. Вот заклубилась вдали пыль, поднялись в воздух стаи галок и воронья, раздался так хорошо знакомый Тальцу скрип несмазанных колёс. Нестройной толпой, лавиной растекались по степи всадники на низкорослых конях, в мохнатых шапках, в кожаных доспехах, некоторые – в броне и юшманах. С дикими гортанными воплями и пронзительным свистом вынеслись они к броду, промчались, будоража копытами песчаное дно, через реку, окунулись в ковыльную степь, исчезая за холмами.

Талец осторожно, ползком выбрался на высокий курган. Как на ладони лежало перед ним поле предстоящего сражения.

Из-за холмов показались конники Уголана. Осыпая печенегов градом стрел, они не решались вступать в ближний бой. Талец гневно выругался. Говорил, убеждал вчера на совете – нет, по-своему умыслил упрямый угр, по привычке разбил свою рать на мелкие отряды-заступы, которые ударяли по кочевникам попеременно и не могли смять их наседавшую многочисленную толпу.

Вдали справа замелькали тяжёлые франкские доспехи немецких наёмников. Спесивый барон Карл вырядился на битву, как на турнир или военный смотр, начищенные доспехи его сверкали на солнце, отливали серебром, на круглом шеломе развевались красные и зелёные перья, он горделиво потрясал огромным мечом. Печенеги арканами сбрасывали рыцарей с коней, топтали их, беспомощно барахтавшихся, копытами, кололи, рубили. Барон Карл, хотя наверняка понимал всю отчаянность своего положения, бился бесстрашно и не терял присутствия духа. Но степняки наседали, позади барона и его людей смыкалась тугая петля из десятков яро орущих бешеных всадников.

Печенеги теснили войско угров на обоих крыльях. Талец нервно кусал губы.

– Может, пора? Перебьют всех наших, – советовал пожилой сотник в мохнатой шапке, с застарелым сабельным шрамом на смуглой впалой щеке.

– Ещё немного пождём. И помните: всем держаться вместе, воедино. Надоть расколоть их наполы, разметать. Поганые – они страшны первым натиском своим. А коли их рассечь, теряют силу, мечутся, топчутся, – наставлял Талец. – Ну, пора! Ступаем! За мной!

Он вскочил в седло и прямой рукой, сжимающей меч, дал знак к бою.

На белоснежной кобыле вынесся удатный молодец во главе засадного полка на широкий простор – лишь ветер свистел да зловеще поблескивал в деснице меч.

Удар получился яростным и стремительным. Печенеги не поняли, что стряслось: победа была, казалось, уже у них в руках, когда вдруг словно с небес слетел этот страшный всадник в русской дощатой броне.

Напрасно князьки и беки призывали воинов сражаться. Страх сковал печенежское войско, вот уже рассечён надвое смертоносным мечом лучший степной батыр, доселе непобедимый и грозный; падают под копыта белоснежного иноходца один за другим славные воины; рать рассыпается, истаивает, а за русским всадником несутся вослед угры с победным дребезжащим кликом:

– Элере! Батран![234] Элере!

Засадной полк прошил печенежский строй насквозь и развалил войско кочевников напополам. Остановив лошадь, Талец громовым голосом приказал развернуться и ударить вбок. Так, разламывая и круша ряды врага, прорвались они к обозам и юртам.

Барон Карл, потерявший коня, раненный в плечо, с трудом отражал усталой рукой удары кривых сабель. В мыслях он уже прощался с жизнью, когда вдруг неизвестно откуда явился рослый воин в высоком шишаке и с размаху отрубил уже занесённую над головой беспомощного барона вражью длань.

– Садись на конь, барон Карл! – крикнул ему знакомый голос.

Сильные руки помогли барону вскарабкаться в седло. Ошарашенный, изумлённый сидел Карл, весь в пыли и в крови – он узнал русса Димитрия, с которым вчера спорил на совете у королевича.

Тем временем Талец, оставив барона, мчался уже на другое крыло, где ещё кипел ожесточённый бой.

Вспыхивали ярким пламенем печенежские юрты и шатры, чёрный дым стлался над равниной, остатки разбитых орд бежали через Тимиш, многие тонули, вослед им неслись стрелы, летели метко брошенные сулицы. Усталые угры не преследовали врага, да и преследовать-то было почти некого, большинство печенегов либо пало в сече, либо было захвачено в полон.

У обозов и юрт раздавались крики и стенания. Угры волокли упиравшихся женщин, валили их наземь и прилюдно насиловали.

Тальцу навстречу попался сотник с сабельным шрамом, тот самый, с которым говорил он, лёжа в засаде на кургане. Он злобно смеялся и тащил за косы черноволосую молодую печенежинку. Та отчаянно отбивалась, вопила, вырывалась из цепких рук воина, тогда сотник повалил пленницу в густую траву и стал с яростью сдирать с неё рубаху и синие шёлковые шаровары.

Как дикие звери, радовались своей удаче победители.

«Дикари! Господи! Ничтоже человечьего!» – Талец закрыл лицо руками.

«А у нас на Руси?! Что, инако?! Да нет, то ж самое! – подумал он с горечью. – Нечему тут дивиться. Весь мир наш таков, всюду царят в нём зло да насилье».

Он подъехал к берегу реки, спешился, снял шелом и, зачерпнув воды, долго с жадностью и наслаждением пил.

– Русский воевода, ты спас мне жизнь! – К нему подошёл надменный барон Карл и с уважением подал руку. – Знай: сегодня ты приобрёл друга!

…К шатру Коломана в туче пыли подлетел высокий седобородый печенежский всадник. Круто осадив коня, он порывисто соскочил наземь.

Королевич сидел у входа в шатёр на резном стульчике. Печенег встал на колени, склонил голову и положил у его ног харалужную, подёрнутую синевой саблю с кровавым рубином на рукояти.

– Прими клятву на верность! Ты – мой господин, Коломан! Я, хан Кеген, теперь твой воин! Я и моё племя будем служить тебе и королю угров! Я сказал!

Несмотря на унижение, он был горд, этот хан Кеген. Даже побеждённый, сохранял хан своё достоинство.

Талец невольно сравнил его с тем угорским сотником и удивился своим мыслям: «Чепуха лезет в голову. Разве ж таких людей равнять мочно?»

Коломан взмахом руки подозвал епископа Купана.

– Крестить хана Кегена и его племя! – приказал он коротко и повернул голову к Тальцу.

– Возьми от меня за доблесть. – В руках королевича сверкнула золотая воеводская гривна. – Этой победой я обязан тебе.

Глава 54. Державные заботы

Над Эстергомом стояло жаркое марево, пот градом катился с потемневших от загара лиц. Авраамка укрывался от духоты в каменных палатах королевского замка и без устали скрипел гусиным пером – он переводил с греческого на латынь старые ромейские хроники.

Но надолго в покое его не оставляли: то вызывал к себе король Ласло, приставал с расспросами о Константинополе и о Руси, озабоченно хмурился, постукивая костяшками пальцев; то он принуждён был читать вслух священные книги Евангелия королеве Аделаиде и её дочерям, занятым вышиванием воздухов[235]; то герцогиня Фелиция приказывала ему разъяснить какое-нибудь вновь услышанное, незнакомое доселе мадьярское или славянское слово.

Крутился Авраамка, как белка в колесе, спешил из покоя в покой – всем был он нужен, и всем надо было угодить. Не допусти Господь впасть в немилость – начнут травить, распускать про него нелепые слухи и небылицы, вся гончая свора придворных набросится на него, готовая растерзать, как зайца на охоте.

Ещё того мало: узнав о победе над печенегами, король устроил в лесах за Вишеградом ловы, и Авраамке велено было неотлучно находиться при особе его величества.

Шумная толпа разряженных баронов выехала из города рано утром. Под сенью дубов и буков не было, правда, так жарко, и Авраамка даже немного радовался, что очутился на свежем воздухе, вдали от городской пыли и суеты. Утренний лес наполняло множество звуков, щебетали птицы, у подножий холмов журчали ключи с целебной, горьковатой на вкус водой.

Король велел разбить на широкой поляне лагерь, поставить свой большой шатёр и, окружённый телохранителями, предался отдыху.

Постарел, погрузнел Ласло, редко в последнее время ходил он в походы, выезжал на охоту, больше сидел затворником и молился о спасении души. Льстивые монахи и епископы уже поговаривали о причислении его после смерти к лику святых.

Авраамка на раскладном стульце расположился посреди поляны. В окружении пышной свиты унеслись в лес королевские дочери, занятые соколиной охотой; герцогиня Фелиция, вооружившись секирой, ускакала со своими нурманами ближе к Дунаю полевать вепря; стихли вдали крики ловчих и шумный галдёж лихих охотников, увлечённых зычным голосом герцога Альмы.

Авраамка недоумевал: зачем это король позвал его сюда? Или хочет поведать нечто тайное и важное?

Догадки смышлёного грека вскоре подтвердились. Ласло через начальника стражи вызвал его в шатёр.

Низко поклонившись, Авраамка скромно присел на кошму. Король, светлоглазый, полный, с круглым, лоснящимся от пота лицом, в коротком полукафтане и суконной шапке голубого цвета, пил из окованной серебром чаши молодое виноградное вино. Он натянуто улыбался, хвалил Авраамку за переводы, обмолвился добрым словом о Тальце. Грек напряжённо ждал, что будет дальше.

– Много вреда причиняет нам в последнее время германский император Генрих, – начал, наконец, король серьёзный разговор. – Обвиняет, что хотим мы, мадьяры, отобрать у него земли, нападаем на его крепости. Всё это правда, но мы воюем с ним, потому что союзны римскому папе Григорию, его злейшему врагу. Генрих – дьяволопоклонник, антихрист, он – порождение ада! Так вот: в прошлом году в Киев, ко князю Всеволоду, послан был Генрихом епископ Адальберт из Ольмюца. И стало мне известно: сговаривал этот Адальберт русских князей напасть на нас, вмешаться в вековые наши с германцами свары. Ещё известно о дочери князя Всеволода, Евпраксии. Она недавно овдовела и, говорят, в скором времени станет женой Генриха. Так вот, Авраамка: не нравится мне эта возня вокруг мадьярских земель. Надо слать посла в Киев.

– Ты прав, государь. Хотя, думаю, князь Всеволод достаточно разумен.

– Он может многого не знать. Адальберт – хитрая и коварная свинья. Я пошлю на Русь бана Уголана с богатыми дарами. С князем Всеволодом нам нужен мир. Ты поедешь вместе с посольством. Вот вернётся Коломан, ещё поговорим об этом щекотливом деле.

Король умолк, жестом повелев Авраамке выйти.

С бьющимся в волнении сердцем ходил молодой грек по лесной поляне, останавливался под деревьями, срывал с веток зелёные и жёлтые листья и никак не мог успокоиться.

Неужели он снова увидит Киев, воды Днепра?! А может, опять встретит чуть насмешливый и немного грустный взгляд серых глаз прекрасноликой Роксаны? Киев, Русь связывались и переплетались в душе Авраамки с этой женщиной, чью камею из сардоникса носит он, как дорогой оберег, на своей груди, с женщиной, чью красоту невозможно передать словами, с женщиной, равной которой не было для него никого в целом огромном мире.

Он почти не слышал и не обращал внимания на призывные звуки охотничьих рогов, на смешливых златокудрых королевских дочерей с соколами на руках, наперебой расхваливающих ловкость своих любимцев; на хохочущую Фелицию, потрясающую окровавленной секирой и головой убитого кабана. Мимо проскакал раздосадованный Альма – сегодня ему не повезло, он не смог настичь в чаще быстроногого оленя. Королевич хмурился и в раздражении кусал пышные усы.

Только за полночь Авраамка воротился к себе домой, усталый, разбитый и хмурый.

К удивлению грека, на пороге встретил его Талец, весь сияющий, с воеводской золотой гривной на шее.

Друзья обнялись, Талец долго и обстоятельно рассказывал о походе, битве и полонении печенегов. Авраамка решил покуда не говорить другу о возможной скорой поездке на Русь – ничего тут не было ещё точно известно. Наутро же грека снова вызвали во дворец.

Рослые слуги в долгих кафтанах провели его в обширные светлые покои с выходящими в сад распахнутыми стрельчатыми окнами. Здесь сейчас жил Коломан со своей семьёй, стены украшали сине-зелёные ковры, столы и лавки покрывало дорогое фландрское сукно, висели иконы, поблёскивали золотом кувшины и чаши, вдоль стен стояли окованные серебром лари.

Сам Коломан, в лёгком светло-зелёном жупане, сидел на раскладном стульчике. Из соседней палаты доносились плач ребёнка и женские голоса.

– У моего сына жар! – слышался обеспокоенный грубоватый голос герцогини. – Пошлите за старой королевой Анастасией, она знает толк в целебных травах.

– А, Авраамка! – устало потянулся Коломан, расправляя худые плечи. – Ты и представить себе не можешь, грек, как мне всё это надоело. Тьфу! – Он указал в сторону двери. – Приехал всего два часа назад, устал как собака, надеялся отдохнуть – так это поповское отродье, наследничек, вздумал хворать! После всей этой тряски в седле, пыли, тревожных ночей одолевает одно желание – завалиться спать. Ты знаешь, Авраамка, я завидую хану Кегену – уж он-то сейчас дрыхнет, как медведь в берлоге. Участь побеждённого иногда кажется милей славы победителя. Ох, грехи тяжкие! Кирие элейсон!

В светлицу, оттолкнув Авраамку, вбежал королевский шут – карлик Лешко. Скаля в издевательской улыбке крупные редкие зубы и потрясая деревянным мечом, карлик кривлялся и потешался над Коломаном, шепелявя и выкрикивая:

– Ваша уродливая шветлошть! Чем я, дурак, хуже ваш?! Вот, надел корону на голову и уже жахромал! – Он закрыл левый глаз и хлопнул себя по ржавому дырявому котелку, который с важным видом водрузил себе на чело.

Шуту разрешалось говорить всё что угодно, такие шуты имелись при всех европейских дворах, но сейчас Коломан разозлился и отстегал Лешко посохом по спине.

– Убирайся вон, дьяволово отродье! Не до тебя, придурок!

Дурачок, быстро смекнув, что явился не ко времени, юркнул за дверь.

– Авраамка! – Коломан поманил грека перстом и заговорил негромко, почти шёпотом. – Меня вызывал король. Только что стало ведомо: из Киева к нам в Эстергом едет посол князя Всеволода, боярин Чудин. Скажи, что об этом думаешь.

– Думаю, этот посол – ответ на прошлогоднюю миссию епископа Адальберта в Киев, – не раздумывая ни мгновения, отозвался Авраамка. – Князь Всеволод хочет побольше разузнать о сношениях королевства мадьяр с германцами, с императором Генрихом. Видно, пока он не решил, чью держать сторону.

– Или не вмешиваться, – кивая, добавил Коломан. – Хитрое дело. А где нужна хитрость, там всегда нужен королевич Коломан. И грек Авраамка к нему в придачу. Что ты знаешь о боярине Чудине?

– Почти ничего, королевич. Только то, что он из старых киевских бояр, служил ещё князю Ярославу. И что родом он из чуди, или эстов, – это племя родственно мадьярам по молви. Может, потому он и послан.

– Его, должно быть, знает старая королева Анастасия. Придётся говорить с ней. Так… – Коломан задумался. – Ты, Авраамка, пока иди. Подумай, как лучше принять боярина. А я устал. Дорога была долгая, ухабы, мой горб разнылся. Ох, грехи тяжкие! Кирие элейсон!

Авраамка откланялся и исчез за дверями. Коломан посмотрел ему вслед и подумал: «Этот грек – хорошее приобретение для страны мадьяр. Он неглуп, может стать разумным советником. Таких вот и надо привлекать к себе, ласкать, они помогут, в конце концов, взойти на трон. О, священная корона Венгрии! Как близка ты и как далека от меня!»

Опираясь на посох, Коломан встал и переоблачился в белое домашнее платно. Веки его смежались, он прошёл в опочивальню, откинул высокий полог и, рухнув на постель, провалился в глубокий сон.

Разбудил Коломана строгий камерарий[236]:

– Вас желает видеть старая королева Анастасия.

– Ответь, что я сильно устал, у меня разболелась спина. Пусть идёт сюда, если хочет.

Сухая и высокая, с изрытым старческими морщинами лицом и ясным добрым взором светлых голубых глаз, в чёрном длинном платье и убрусе с золотистыми птицами на тёмно-синем фоне, перебирая перстами чётки, в покой вошла Анастасия. За ней следом вбежала растрёпанная Фелиция.

– О, это чудо! Ты права, королева! Ему стало лучше. Задышал ровно, спокойно! – воскликнула она.

Сицилийка за довольно короткое время уже вполне освоила мадьярскую молвь и, кроме того, начала от свекрови и её служанок перенимать славянскую речь.

– Выйди отсюда! Вон пошла! – гневно крикнул на жену Коломан. – Блудодейка! Вот послал Господь жёнушку!

– Коломан, ты утомился, устал, оттого зол и гневлив, – спокойно, размеренным голосом сказала Анастасия. – Укроти, утиши себя. Государь должен уметь владеть собой. А ты будешь государем.

– Что ты речёшь? – Коломан удивлённо приподнял голову с подушки.

Фелиция громко хохотнула и с издёвкой заметила:

– Наш герцог мечтает о золотой короне. Ты задела, Анастасия, самые чувствительные струны его души.

– Замолкни, негодница. – Королевич уже не гневался, а улыбался.

– Ты ещё совсем недавно был маленьким шкодливым ребёнком, Коломан, – продолжала тем же тоном старая королева. – И я подолгу возилась с тобой. Я учила тебя читать, писать. Помнишь, как долгими зимними вечерами мы читали Библию, хронику Малалы, летописи, вы с Альмой постигали учения святых отцов церкви. То время безвозвратно минуло, и вот теперь ты вырос, ты добился первой большой победы на поле брани. Я горжусь, что к твоим стопам упал печенежский хан, старый заклятый враг мадьяр и руссов.

Она сидела возле постели в высоком кресле, прямая, с горделиво поднятой головой, и Коломану стало как-то неудобно валяться и строить из себя больного, он заворочался и сел.

Камерарий подал королевичу долгий, отороченный золотом кафтан.

– Да, я знаю и ценю всё, что ты для меня сделала, тётушка. С малых лет ты стала моей охранительницей от грехов и наставницей во всяком добром деле. Благодарен тебе и за заботу об этом… – он кивнул в сторону двери, где, прислонясь к стене, стояла герцогиня, – возможном наследнике короны. Но сегодня хотел я тебя расспросить о другом. Из Киева к нам едет посол, боярин Чудин. Твой родной брат Всеволод шлёт его.

– Я обо всём этом уже знаю, сынок. – Старая королева снова грустно улыбнулась. – Ведь у меня на Руси есть верные люди, мои глаза и уши. Да ты же сам многих из них видел. Помнишь, когда мы с тобой гостили в Киеве? Ты был тогда ещё мал и играл в куклы.

– А киевская княгиня Гертруда гневалась на нас с Альмой за шкоды. Как-то она меня выпорола розгами, и я в отместку засунул ей в постель огромную жабу. Она кричала, будто сам дьявол явился или случилось светопреставление. – Вспоминая прошлое, Коломан ухмыльнулся и вздохнул. – Там, в водах Днепра, я научился плавать как рыба.

Анастасия решительно вернула разговор в прежнее русло.

– Так ты вопрошал о боярине Чудине? Он будет советовать королю жить в мире с императором Генрихом.

– Что? – Коломан насторожился. – Князь Всеволод делает вид, что хочет помирить нас с германцем?! Однако он хитёр и осторожен. Ты не находишь, Анастасия?

– Да, это так. Поверь, я хорошо знаю брата. Он младше меня на семь лет и вырос на моих глазах. Не думаю, что он внял советам епископа Адальберта. Желает обо всём потихоньку проведать.

– А правда, что жена русского князя Всеволода – куманка? – спросила Фелиция.

Она уже сидела на стульчике перед серебряным зеркалом, и челядинка-угринка расчёсывала её слегка тронутые сединой пышные волосы.

– Правда, – отозвался Коломан. – Я её даже видел. Сидели вместе в аманатах у полоцкого князя Всеслава, разлюбезного родича моей дорогой матушки.

– Она дикая, страшная лицом?

– Примерно как ты. Даже чуть краше.

– Коломан! – прикрикнула на него Анастасия. – Не веди себя как несмышлёный ребёнок. Твоя супруга – уважаемая всеми госпожа, племянница славного рыцаря Роберта Гвискара[237].

– Блаженной памяти грабителя и бродяги, почившего в Бозе на острове Кефалиния[238]. Аминь! – с язвительной усмешкой добавил Коломан, сложив молитвенно руки.

– Этот, как ты сказал, грабитель и бродяга, был доблестен и храбр! Он одержал столько побед над врагами, сколько тебе, желторотый птенец, не снилось в самом сладком сне! – вспыхнула возмущённая до глубины души Фелиция. – Ты не имеешь никакого права так отзываться о нём!

– Кирие элейсон! Грехи тяжкие! Надо же, какой ты разразилась тирадой! Никогда не думал, что ты способна на такую длинную речь, – съязвил Коломан. – Прямо будто брала уроки риторики в константинопольской школе.

– Перестань сей же час, мальчишка негодный! – гневно топнула ногой Анастасия. – Конечно, ты права, милая Фелиция, – с лаской в голосе обратилась она к задетой за живое герцогине. – Твой муж просто сильно устал. Иногда в него словно какой бес вселяется. – Старая королева всеми силами старалась затушить зреющий пожар войны между супругами. – Я к тебе, Коломан, пришла с речью о посольстве. Король хочет послать в Киев бана Уголана. С ним поедет и наш списатель-грек, Авраамка. Вот и накажи им, пусть так молвят брату моему, князю Всеволоду: «Император Генрих ранее держал сторону твоих врагов, давал помощь против тебя покойному князю Изяславу. Мы же, угры, извечные друзья и союзники Киева. А с Генрихом мы сами разберёмся, то наш спор вековой». Пусть напирают на старое, на союз германца с Изяславом. Тогда князь Всеволод насторожится, станет косо глядеть на своих непокорных племянников – Святополка и Ярополка, сынов Изяславовых, на старую ведьму Гертруду, мать Ярополка, и на жену его Ирину, дочь мейсенского[239] графа, заподозрит их в тайном сговоре с императором.

– Ирина – писаная красавица, – мечтательно вздохнул Коломан. – У неё белая кожа и волосы, как колосья спелой пшеницы. Она так молода! Она как кобылица в чистом поле. Кирие элейсон!

– Я дам тебе, сынок, добрый совет. Никогда не гляди на прелести чужих жён. И не завидуй их мужьям. Ну, я должна идти. Живите с миром, дети мои.

Старая королева, шурша длинным платьем, вышла.

Коломан приказал слуге разоболочить себя и повалился обратно на постель. На душе у него стало спокойно – Анастасия всегда умела дать мудрый совет. Видно, князь Всеволод в самом деле не хочет войны.

– Что ты говорил о княгине Ирине? – тормошила Коломана за плечо жена.

Коломан лениво открыл единственный видевший глаз.

– Ничего. Я её едва знаю.

– Она красива, а я нет. Ты это хотел сказать?!

– Ты здесь ни при чём. Не учиняй мне тут криков и слёз, – недовольно поморщился Коломан, взирая на хищный горбатый нос Фелиции.

– Ты тоже хороша, – добавил он, желая её успокоить. – У тебя красивые волосы, большая грудь. Господь наделил тебя многими прелестями.

О, как любит лесть эта сицилийская ведьма, как подбежала она к зеркалу, с какой улыбкой смотрится в него!

Коломан в мыслях похвалил себя за сообразительность – с самовлюблённой нурманкой так и надо, она приемлет самую примитивную и грубую лесть. Пусть теперь хоть целый день вертится перед зеркалом и воображает, что она неотразима. А в конце концов, какая ему, Коломану, разница. Она – дочь сицилийского герцога, с которым нужен союз против посяганий Венеции и против германского императора, и это главное.

– Вчера на охоте я убила дикого кабана, – похвасталась Фелиция. – Сначала я пронзила его копьём, а потом секирой отсекла голову!

«Как она груба! Кирие элейсон! Грехи тяжкие! – Коломан заворочался под одеялом. – Как начнёшь что-нибудь рассказывать, слушает, раскрыв рот. И похотлива, как кошка».

Герцогиня выбежала на плач ребёнка, а королевич повернулся на бок и, чувствуя подступившую усталость, стал думать о посольстве на Русь, об Авраамке. Но мысли его путались, в голове всё перемешалось, и наконец в тот час, когда в слюдяные окна ударил прощальный золотистый луч угасающего солнца, он крепко и безмятежно заснул.

Глава 55. Мечник Бусыга

Шумно было с утра на улицах мадьярской столицы. Высоко в воздухе реяла русская хоругвь с белоснежным архистратигом Михаилом, по каменной мостовой гулко вышагивали разномастные кони, на них в богатых одеждах – в мехах, парче и шёлке – красовались длиннобородые бояре и дружинники. Впереди всех держался на вороном скакуне худой скуластый боярин Чудин, морщинистое лицо его было строго, сурово, брови сведены в линию, на шее выдавался острый кадык. Следом за ним ехали молодые удатные рубаки-мечники; их весёлые бедовые глаза скользили по толпе, останавливаясь на красивых румяных молодках в ярких саянах; на лицах проступали мечтательные улыбки при виде придорожных кабаков.

Талец вместе с другими воеводами и баронами ожидал посольство в обширной гостиной зале дворца. Сердце его сжималось в волнении, хотелось подать хоть какую весть о себе, расспросить о дядьке Яровите, о Милане. Может, встретится кто знакомый среди киевских дружинников? Он был почему-то уверен, что такой человек обязательно сыщется.

И совсем не удивился Талец, когда подошёл к нему кряжистый молодец в дощатой брони и шёлковом синем плаще, вгляделся пристально в лицо и ахнул:

– Талька?! Ты?!

– Бусыга! – воскликнул, заключая в объятия старинного соратника, Талец. – Здорово, хлопче! Вот уж не чаял!

Усатое лицо Бусыги обрамляла русая бородёнка, голова у него была наголо обрита, только чуб вился над челом замысловатым колечком.

Ухватив дружка за руку, Талец вывел его через долгий переход на задворки замка. Они встали у узкого стрельчатого оконца.

– А я думал… Ты тогда, на Оржице, головушку буйну сложил! – взволнованно рёк Бусыга. – Горько сокрушался о тебе дядька твой, Яровит!

– Да не, мя поранили токмо. Ну а после… – Талец стал подробно рассказывать о своих мытарствах, поведал о Царьграде, об Авраамке и о битве с печенегами.

Бусыга зачарованно слушал.

– Да, поносил тя ветер! – изумлённо качал он головой. – Но, руку на сердце кладу, завидую я тебе! Лихо было, да скучать не пришлось!

– Ты б о Руси, о Киеве мне поведал. Как тамо ноне? – попросил Талец.

– А! – отмахнулся Бусыга. – Князь Всеволод состарился, в походы не ходит, лежит днями в постели, болеет. С сыном его Володимиром хаживали на половцев, били их, гнали взашей. Полон отбирали. Ну, ещё на вятичей два раза ходили, на Волыни с Ростиславичами ратились. Боле и вспомнить-то неча.

– А дядька мой, Яровит? Всё весточку ему хощу о себе дать.

– Дядька твой, как ты пропал, распалился сердцем. Когда Чернигов мы у князя Ольга отымали, зарубил он Ратшу.

– Как зарубил? Ратша – этакий храбр могутный!

– Не ведаю, как случилось. Верно, мстил за тебя Яровит. Никого тогда из бояр крамольных не пощадили. Воеславу, отцу Роксаны, княгини Глебовой, голову в сече снесли.

– А о Милане, жёнке Ратшиной, ничего не слыхал? – сорвался с уст Тальца вопрос. Он и сам не знал, зачем спросил.

Бусыга погрустнел, прикусил губу.

– Ладная была девка. Задорная, шустрая и красой не обижена. Тяжко сказывать тебе, друже… Утопла она… Как Ратшу порубили.

– Что?! – Талец почувствовал, как к горлу его подкатил ком.

– Да вот тако вышло, – развёл руками Бусыга. – Ну а дядька твой воротился в Новый город. Посадник ноне тамо. Муж он башковитый, сам знашь. Вот слыхал я, оженился на какой-то тамо вдове купецкой, с двумя чадами поял бабу. Чую, вот рад будет, как сведает, что ты жив-здоров. Да ещё и воеводствуешь тут у крулевича.

– Хлопче, ты уж обо мне ничё не сказывай, – с грустью попросил Талец.

– Почто?! – изумился, снова разведя руками, Бусыга.

– Пото как прошлое то. Ноне, вишь, как всё поворотило.

– Ну как скажешь. А что, друг Талька, вот смекаю: тут лепо, но не воротиться ль те в Русь? Други-товарищи-то у тя хоть тут есь?

– Есть один. Авраамка. Уж ему я по гроб жизни обязан.

– А жёнка, может? Чада?

– Вот сим покуда не обзавёлся.

– Дак чё ж тя тут держит?

– Как на духу отмолвлю те, Бусыга: не тянет назад покуда. Ты ж сам баешь: скукотища. Думаю, коль жив буду, ворочусь, и непременно. Тоскую, порою нощи не сплю, вижу пред очами рощу дубовую, яруг, Чернигов, Стрижень[240], собор Спаса. Но ведаю: место моё ноне тут, у угров. Они мя приняли, в воеводы возвели.

– Ну, как знашь. Да прости, я, Талька, так, сдуру.

– Ещё просьбу к тебе имею. – Талец положил десницу Бусыге на плечо. – Коль повстречается те в поле солтан половецкий, Арсланапа, не руби, оставь его мне. Старые с им у мя счёты. Молю Бога: дал бы мне сего зверя в руки! Он тамо, на Оржице, Хомуню, побратима мово, срубил!

– Что ж, уважу просьбу твою. А топерича, Талька, довольно чело хмурить! Пошли в кабак! Отведём душу!

…Они всю ночь сидели в продымлённой корчме с чёрными от копоти стенами, много ели, ещё больше пили.

Вкусен был мадьярский гуляш – густо наперченный суп с мясом и клёцками, ещё вкуснее – виноградное вино. Бусыга приналёг на болгарскую ракью и, опьянев, стал орать на всю корчму разудалые русские песни.

Не пыль во поле пылится,

Не туман с поля подымается,

Не грозна туча накатается,

Не из той тучи молонья сверкает –

Подымается силушка злая, неверная…

Напрасно Талец дёргал его за руку – разошёлся буйный молодец; завидев двоих фрязинов в коротких одеждах и широкополых шляпах, учинил с ними жаркий спор и драку. С превеликим трудом успокоил Талец буяна и под утро отвёл его отсыпаться на посольское подворье. Захрапел добр молодец – бревенчатые стены чуть ли не заходили ходуном от его богатырского храпа. Талец грустно взирал на упившегося храбреца-рубаку. Словно из другой жизни, из другого мира, такого родного, но такого далёкого, явился этот Бусыга, напомнил о былых лихих сечах и оставленной за спиной молодости.

…Посольство в Эстергоме не задержалось. Вместе с боярином Чудином отбыли в Киев бан Уголан и Авраамка. Талец немного завидовал другу, но, если сказать по правде, не хотел он сейчас ехать на Русь и ворошить прошлое. Ждали его иные свершения, иной путь был предначертан ему судьбой.

Глава 56. «Насмерть будем!»

В королевском костёле торжественно окрестили хана Кегена и его приближённых. Курился фимиам, важные епископы на латыни читали молитвы, пелись гимны, улицы заполняли толпы самого разного народа.

Талец, вызванный Коломаном во дворец, с трудом пробирался на коне через густую, разноцветно наряженную толпу. Он проезжал мимо ювелирных лавок, откуда с любопытством выглядывали хозяева-иудеи; мимо купеческих дворов, кузниц и скудельниц, на пороге которых стояли ремесленники – словаки и моравы в грубых кожаных фартуках и с перетянутыми ремешками волосами. Угры на торжище продавали породистых соловых[241] фарей[242], громкими голосами выкрикивая цены; смуглолицые цыгане гадали желающим по рукам; рядом суетились новообращённые неофиты-печенеги, галдя и показывая друг другу, как надо креститься.

Во дворце, как и на улицах, царило оживление. По каменным залам носились взад-вперёд челядинцы; стольники в длинных кафтанах ромейского покроя предлагали знатным гостям отведать овощей и фруктов; приковывали взор разодетые в пух и прах баронессы и жёны могущественных ишпанов.

Мрачный хан Кеген, в кафтане из царьградской парчи и отделанной мехом широкой шапке, прохаживался в стороне от всех и в неудовольствии кусал длинные седые усы.

«Что, старый волк, как тя ни корми, всё в лес тянет?» – с усмешкой думал Талец, взирая на скучное, полное тоски лицо хана. Чужд был Кегену этот дворец и весь этот мир.

«А мне? – вдруг ударила в голову Тальца мысль. – Что, родным стал Эстергом? Нет, не стал и не станет. То судьба тако положила, провиденье Божье».

– Воевода Димитрий! – раздался рядом голос барона Карла. – Рад видеть вас. Позвольте представить вам мою супругу.

Барон, облачённый в суконный короткий кафтан, вёл под руку сухопарую высокую немку в строгом тёмном платье, со старческим, густо испещрённым морщинами бледным лицом.

– Этот человек спас мне жизнь, дорогая!

Баронесса улыбалась и по-латыни велеречиво благодарила Тальца. Молодец отвесил Карлу и его супруге лёгкий поклон. Оставив жену, барон взял Тальца за локоть и отвёл его к окну.

– Вы знаете, зачем вас вызвал герцог? Нет? Так я вам скажу: на завтра король назначил турнир. Многие знатные вельможи и рыцари примут в нём участие. Своих бойцов выставит и хан Кеген. Вы знаете, хан похвалялся, что никто не сравнится с его удальцами. И действительно, среди печенегов есть очень сильные воины. Вот герцог и хочет, чтобы вы сразились с кем-нибудь из них.

– Барон, не для меня то. Турнир сей – игрище, забава пустая, моё ж место – поле ратное.

– Прошу вас, Димитрий, не отказывайтесь. Это могут превратно истолковать, подумать, что вы боитесь. Я вам советую как друг – выступите. Сначала будут поединки, а на второй день – групповое сражение. На поединок вы можете вызвать любого противника! Надо только коснуться тупым концом копья его щита. Меня назначили главным распорядителем турнира, поэтому я так подробно всё разъясняю. Если же… Но это бывает редко. Если кто-то захочет биться насмерть, он касается щита своего противника острым концом копья. Во время поединка надо ударить противника в щит или в шлем и постараться выбить его из седла. Если же он сломает ваше копьё, то вы будете считаться побеждённым. Если оба сражающихся переломили копья, то они могут биться новыми копьями или разойтись с миром. Если упадёте оба с коней, можете биться пешими, на мечах. Таковы правила.

– И драться надоть короткими копьями, что ль? – недоумённо спросил Талец.

Барон снисходительно улыбнулся:

– Нет, обычными длинными копьями, только с деревянными наконечниками. Одного не советую: биться с нашими немецкими рыцарями. Очень уж они сильны. Но сюда идёт герцог, я спешу оставить вас.

Карл скорым шагом засеменил к группе придворных, весело обсуждающих что-то посреди залы.

К Тальцу, сильно хромая и опираясь на посох, подошёл Коломан. Он был в долгом, до пят, кафтане розового цвета, украшенном золотой нитью.

– Вижу, этот старый лис, барон Карл, всё тебе уже сказал, Дмитр. – Он криво усмехнулся. – Думаю вот выставить тебя против печенегов. А случится – и против нурмана. Справишься?

– То как Бог поможет. Хвалиться не буду, крулевич, а всё ж мыслю: аще надоть, смогу сладить.

– Меня радует твоя уверенность. – Коломан одобрительно сжал костлявыми пальцами запястье правой руки Тальца.

Подбежавший конюший шепнул что-то королевичу на ухо. Коломан, прищурив око, круто повернулся и через мгновение уже позабыл о Тальце. Внимание его привлечено было к хану Кегену, ругавшемуся хриплым гортанным голосом…

…Местом для турнира стала ровная плоская площадка на правом берегу Дуная, окаймлённая с одной стороны крутыми прибрежными холмами, а с другой – рядами раскидистых вековых дубов. Вдали, за лесом, виднелись руины крепостной стены и круглых зданий с пустыми окнами – остатки старого римского города. Когда-то здесь, по Дунаю, простиралась на многие вёрсты граница владений могущественного Рима.

Сегодня же с раннего утра покой этих мест был нарушен, опушка леса и холмы запестрели разноцветьем шатров и вежей, окрестности оглашали рёв и гудение труб, на конях вдоль поля разъезжали герольды, растолковывая правила предстоящего турнира.

Целую ночь трудились плотники-славяне, возводя высокие, в несколько ярусов, трибуны для знати. На площадке сильно пахло свежей древесиной. Почётную королевскую ложу убрали бархатом и парчой, прикрыли балдахином из аксамита и паволоки. Трибуны сияли, сверкали, в глазах рябило от красочности одежд.

Тальцу было как-то не по себе от всего этого пышного великолепия, привык он к простоте и строгости, да и пережитое в плену и в полном роскоши и нищеты Константинополе заставляло его смотреть на такое без всякой зависти и восторга.

Король Ласло расположился в обитом бархатом мягком кресле. На голове его поблёскивала священная корона Венгрии с изображениями императора Михаила Дуки и отца Коломана – короля Гезы. Место справа от короля занял Коломан, в кафтане с золотистой бахромой на подоле и с рукавами, перехваченными на запястьях широкими серебряными обручами, слева – самодовольный Альма в коротком платье тонкого лунского сукна.

За спиной короля расположились его жена и дочери, среди них цвела свежестью и красотой златокудрая Пирисса. Время от времени она морщила хорошенькое личико, косясь на почётного гостя – хана Кегена, который нарушал её слух грубым сиплым голосом, переговариваясь с одним из своих князьков.

Рядом с Коломаном Талец увидел Фелицию и Анастасию. Нурманка была, как и во время приёмов в замке, в диадеме и в перетянутом шёлковым поясом с золотой прошвой в три ряда долгом платье, старая же королева по случаю праздника сменила чёрное вдовье одеяние на тёмно-синюю свиту с серебряной оторочкой.

В ложе для гостей сидели рыжеусые немецкие графы и епископ Владимир, брат короля Чехии, худощавый человек в серой сутане и с крестом-крыжем на широкой груди.

По обе стороны от королевской семьи и гостей восседали крупные землевладельцы – ишпаны и баны, на дальних рядах теснились более бедные и мелкие феодалы, щеголяющие друг перед другом пышностью одежд.

«Как павлины в Царьграде, в саду у Акиндина», – с презрением подумал об этих чванливых и скупых людях Талец.

Время от времени на трибунах вспыхивали драки, спесивые дворянчики пытались разрешить жаркие споры при помощи кривых сабель, тогда королевская стража с копьями вмешивалась и успокаивала горячие головы. Кое-кого, правда, пришлось увести с трибуны, не один синяк горел под глазом, не одна рука была сломана. Но, в конце концов, наверху успокоились и поутихли. Король торжественно объявил открытие турнира. На середину площадки выехал барон Карл и ещё раз оповестил о правилах поединков.

Конный угр в кольчатом доспехе и в плосковерхом шеломе на голове стал неторопливо кружить по ристалищу.

– Кто хочет бросить вызов этому смельчаку?! – зычно возгласил барон Карл.

Желающие отыскались не сразу – внушительно выглядел могутный угорский всадник на стригущем ушами быстроногом скакуне. Наконец к нему подъехал немецкий ратник из дружины епископа Владимира и дотронулся до щита тупым концом копья.

Противники отъехали в разные стороны поля, взяли каждый по копью с деревянным наконечником и галопом понеслись друг на друга. Раздался скрежет, крик, поднялось облако пыли. Немец тяжело рухнул на траву, под одобрительные возгласы угров.

Епископ Владимир от досады до крови прикусил губу.

На смену немцу вынесся франкский рыцарь в пластинчатом нагруднике и с гербом на щите, но и он через несколько мгновений оказался на земле.

Один за другим бросали вызов богатырю-угрину моравы и немцы, угры и печенеги, но все неизменно или ломали копьё, или падали под копыта. Некоторых с тяжёлыми повреждениями унесли на носилках. На краю поля сердобольные монахи и придворные лекари осматривали раны, ушибы, переломы.

Игрище тем временем продолжалось. Герцогиня Фелиция сделала знак рослому нурману с огромным мечом на поясе. Тот под громкие крики людей из сицилийской свиты герцогини оседлал коня и поднял копьё. Снова раздался призывный голос трубы, оба всадника столкнулись и вылетели из сёдел. По правилам соревнований барон Карл предложил ничью, но нурман, бросив взгляд на замотавшую в азарте головой Фелицию, указал на меч. Настала пора пешего боя. Долго кружили противники по вытоптанной конями траве. Наконец нурман ловким ударом выбил меч из руки угра. Схватившись за раненое плечо, угр поник головой и поспешно покинул ристалище. По рядам угорских банов прокатился огорчительный вздох.

Погрустнел, побледнел король Ласло, не по душе пришлась ему победа нурмана, недолюбливал он этих наглецов и хвастунов.

Нурман вскочил на подведённого слугами коня с золотистой попоной. Теперь он готовился принимать вызов.

Оказался нурман добрым воином – одного за другим валил он с сёдел противников. И опять пыль стояла над ристалищем, летели из-под конских копыт жирные комья грязи. На трибунах стоял невообразимый шум, что-то восторженно кричала, хлопая в ладоши, герцогиня, хрипло ругался хан Кеген, голосили и свистели дворянчики.

– Нурман силою берёт! В седле не шибко держится! Зато вот руци у его, стойно железо! – стараясь перекрыть гул, громко говорил Талец привратнику Офиму, которого взял с собой на игрище – если вдруг что с ним стрясётся, так хоть до дома будет кому довезти.

Привратник мало что смыслил в ратном деле и в ответ только хлопал глазами и глуповато улыбался.

К шатру, возле которого расположился Талец, подскакал комонный угр.

– Воевода! Королевич Коломан приказывает тебе преломить копьё с нурманом!

– Вот как! Приказывает! – Талец усмехнулся и покачал головой. – Ну что ж. Обещал ведь ему давеча.

Он неторопливо взобрался на белоснежного иноходца.

– Ну, Буран, не подведи, милый! – ласково провёл он по шее жеребца. – Пошёл!

Получив копьё, он подскакал к надменному нурману и ударил тупым концом копья в его щит.

Барон Карл и герольды развели их в стороны, затем Талец резко развернулся и пустил Бурана в галоп. Всадник и лошадь слились в едином порыве.

Талец схитрил. Казалось, он метит в шелом нурмана, и когда тот приподнял копьё, готовясь отразить удар, неожиданно повернул коня и что есть силы ударил его сбоку по щиту. С проклятиями на устах нурман вылетел из седла и шлёпнулся прямо в грязь.

По холму, с которого наблюдали за игрищами сотни горожан – колонов и ремесленников, – пробежал волной радостный шум. Моравы, славонцы, словаки, русины – простые люди переживали за такого же, как и они, славянина и радовались его успеху.

Талец, сняв остроконечный шелом с наносником, подъехал и поклонился этим людям. Сейчас он ощутил их поддержку, среди скопища жирных надутых баронов они были единственными, ради которых стоило выходить на эту поляну и скрещивать копья.

Потом он направил коня к трибуне и поклонился королю и королевичам. Заметил презрительную усмешку Альмы, почувствовал молчаливое одобрение Анастасии, увидел холодную, полную скрытого торжества улыбку Коломана, любопытную мордочку Пириссы, с трудом сдерживаемое негодование Фелиции.

«Ну вот, нажил себе ворога», – успел подумать Талец.

К нему подъехал угорский сотник с сабельным шрамом, знакомый по битве на Тимише, стукнул о щит тупым концом копья.

Они развернулись, поскакали, сшиблись, оба удержались в сёдлах, опять разъехались и сменили сломанные копья. Со второй попытки Тальцу удалось выбить из рук угра копьё. Раздосадованный неудачей старый вояка сокрушённо махнул десницей и унёсся прочь, подальше от стыда и позора.

Ещё пришлось Тальцу биться с немцем и с чехом, но оба этих рыцаря, хоть и обладали недюжинной силой, на коне держались гораздо хуже вскормленного на степном пограничье молодого русса. Немцу, правда, не повезло, у него порвалась подпруга, и хотя Талец ударил его не так уж и сильно, он с ругательствами и поминанием чёрта полетел наземь под весёлый смех толпы простолюдинов.

Первый день игрищ подходил к концу. Всё покуда складывалось для Тальца удачно, привычная к оружию десница была тверда, он чувствовал себя спокойно и уверенно.

* * *

– Я тебе говорил, дорогая жёнушка, – негромко сказал Коломан раздражённой герцогине. – Этот русс стоит многих.

– Не могу больше! Это невыносимо! Смотри, как радуется ему чернь!

– И это тоже неплохо, милая Фелиция. Колоны и ремесленный люд знают, что Дмитр – мой человек. – Последние слова Коломан говорил шёпотом на ухо герцогине. – Через него и нас с тобой станут любить и уважать. Чернь простодушна, но не глупа.

Фелиция презрительно фыркнула и отвернулась, брезгливо передёрнув плечами.

Барон Карл уже готовился объявить победителя, когда вдруг вырвался с той стороны, где стояли юрты печенегов, бешеный всадник на вороном актазе[243]. На нём блестела кольчуга, голову покрывал обрский лубяной шелом, на ногах сверкали бутурлыки.

– Угх, урус, биться будем! Насмерть будем! – проорал на скаку огромный печенег, хищно скаля острые зубы и дико вращая глазами. Он издал оглушительный свист и с визгом вонзил копьё острым концом в щит Тальца.

Вмиг смолк шум на трибунах. Посерел от злости Коломан, вскрикнула в испуге королевская дочь, у холма затихли в тревожном ожидании простолюдины.

«Вот как. Умыслил хан поквитаться за сечу у Тимиша». – Талец ожёг косым взглядом трибуну, на которой сидел хан Кеген. Жёлтое морщинистое лицо старого хана было бесстрастным, он спокойно поглощал жирный кус баранины.

«Ну что ж. Сиди, сиди, волк лютый! Как-нито управимся. Да поможет Всевышний благому делу!» – Талец обратился мыслию к Богу.

Всадники помчали галопом, из-под копыт коней полетела рыхлая грязь. Копья разлетелись напополам, но противники, пригнувшись к гривам скакунов, остались в сёдлах. Персты левой руки Тальца врезались в поводья, он на лету подхватил новое копьё с булатным наконечником. Снова сшибка, печенег вылетел из седла, но и Талец не удержался на коне. На миг вспомнилась Оржица, близкая земля, желтеющая трава на лугу.

Бойцы, пошатываясь, встали.

– Будете продолжать? – К ним подъехал обеспокоенный барон Карл. – Димитрий, я боюсь за вас, – шепнул он Тальцу. – Заклинаю, будьте осторожны! Ах, если бы я мог, я бы остановил эту безумную схватку!

Печенег выхватил из ножен широкий кривой меч. С лязгом заскрежетала сталь, посыпались искры. Прямой меч Тальца был длиннее, он держал врага на расстоянии и мешал ему приблизиться. Видно было, что печенег начал горячиться, ярость захлёстывала его, он несколько раз промахнулся, но успевал увёртываться от ответных ударов и прикрывался обшитым кожей круглым щитом.

Но вот Тальцу удалось в очередной раз уйти от страшного свистящего вражьего клинка. Сверкнуло харалужное остриё. Безотчётно взмахнул молодец уставшей от напряжения череды утомительных поединков рукой.

Печенег взвыл, схватился за рассечённую десницу; кривой страшный меч, сверкая в лучах заходящего солнца, безжизненно упал в сухую траву.

Вздох облегчения вырвался из уст сотен людей. Шатаясь от усталости, морщась от боли (здорово-таки ушибся, когда упал с коня), Талец обернулся и устало прохрипел, обращаясь к барону Карлу:

– Довольно! Не мочно с калечным биться! У его длань в крови вся!

Барон Карл взмахом руки прекратил поединок. Зазвенели трубы, забили литавры, Карл торжественно объявил «русса Димитрия, сына Ивора» победителем турнира.

Холодно, с равнодушием выслушал Талец его слова. Голова кружилась, ныло плечо – всё ж таки задел его печенег мечом, – болела ушибленная спина. Он поднялся на трибуну, снял посечённый шелом, златокудрая Пирисса с улыбкой водрузила на его потное чело со слипшимися русыми волосами венок победителя.

Дальше всё было словно во сне – поздравления банов, смеющиеся лица горожан, неприкрытая злость Фелиции и Кегена, ледяная улыбка Коломана.

Он пришёл в себя только в веже. Офим, цокая языком, осматривал раны и ушибы.

– Ещё легко отделался, господин добрый! Как с печенегом рубился – аж сердце захолонуло! Поберечься те нать! – сокрушался старик-привратник. – Вона плечо искровавлено. На спине синячища да шишки. Голову, поди, тож кружит? Оно и понятно, господин добрый. Нать же тако с коня сигануть!

Офим добродушно улыбался и качал головой. Чувствовалось, что он немало гордится победой Тальца…

– Ты с ума сошёл, хан! – упрекал после Кегена Коломан, когда они, покинув ристалище, рысили на конях по полю. – Тоже выдумал: биться насмерть! Твой головорез чуть было не лишил меня лучшего воеводы! Пора понять: былой вражде настал конец. Мы теперь союзники, а ты – вассал короны!

Хан, скрипнув зубами, смолчал, лишь скулы недобро заходили на его пропылённом хмуром лице.

Глава 57. Пирисса

Грустная красавица осень раскинула свои серебристые с позолотой шатры над мадьярскими равнинами. Высокие серо-сизые тучи, извечные её спутницы, неприкаянные странницы, ползли по сумрачным небесам. Рождались ли они среди снегов Татр, или в бескрайних восточных степях было их начало, а может, пригнал их сюда суровый ветер океана, тот, что вздымает со свистом гигантские водяные валы, Бог весть, но тучи шли и шли, и бросал в лицо холод злой ветер, и дождь сыпал и сыпал – мелкий, нескончаемый, отчаянно-бедовый.

Скалы Вишеградских гор и те казались мрачнее и серее, чем раньше, а островами покрывший горные вершины хвойный лес из зелёного превратился в серовато-чёрный.

За Эстергомом берегом Дуная тянулись рощи с обнажёнными стволами упругих осин. Кое-где ещё пламенели и золотились листочки, а ветер всё шумел, всё норовил сорвать с деревьев их последнюю красоту, чтобы потом нудный упрямый варвар-дождь долбил и долбил по ней дятлом, втаптывая в сырость, в грязь, в лужи.

Где-то на севере, в Татрах, грохотали камнепады. Грозно дыбился, щерясь пенным оскалом волн, стремительный Грон, вода заливала низины, было неуютно, тоскливо, так, что хотелось бежать из притихшего после летнего разноязычья и многолюдства Эстергома. Бежать на север или на запад, в леса и горы, но не на восход, не в унылую безрадостную пустыню-пушту.

На Блатенском озере устроили большую королевскую охоту, весь двор с вельможами, баронами, рыцарями, пажами и оруженосцами раскинул на лесной опушке разноцветные, богато убранные шатры. Ржали кони, трубили рога, лаяли псы. Травили зайцев, лис, стреляли уток, кое-кто ходил и на дикого кабана.

Талец, хоть и не лежала у него душа к этим ловам, к пустой похвальбе и безрассудному молодечеству, не мог отказать королю и вельможам. Вместе со всеми скакал он по лесу за быстроногим оленем, прорубался с мечом в руке сквозь лесную пущу, затаившись в приозёрных камышах, выслеживал дикие утиные стаи.

Коломан, сославшись на больную ногу, остался в столице, Авраамка ещё не вернулся из Киева, король Ласло подолгу отлёживался у себя в шатре, и как-то так получалось, что всё чаще оказывался Талец среди мадьярских дворян и баронов. Ездили, беседовали о малозначительных вещах, обменивались шутками, остротами, стреляли дичь.

И всё бы ничего, благо и дожди мало-помалу утихли, да вот стал вдруг Талец ощущать на себе любопытные настойчивые взгляды старшей королевской дочери – Пириссы.

То во время лова как бы невзначай глянет на него златокудрая девочка-королевна, то на пиру словно кольнут его выразительные чёрные её глаза, которые иной раз покроются туманной дымкой совсем взрослой грусти, а порою засверкают озорством юного, не знающего ни в чём отказа весёлого чертёнка.

В тот день Талец, в наброшенном поверх кольчуги алом плаще тёплого сукна без рукавов, с завязками на шее и серебряной застёжкой у плеча, пустив коня шагом, выехал из леса прямо к каменным руинам старинной крепости.

Громко каркая, взмыл с оконца толстой приземистой башни чёрный ворон. Царило в крепости безлюдье, внутренний двор зарос травой, остатки печей с закопчёнными трубами одиноко торчали над полусгнившими и обугленными брёвнами домов. Вот вроде улица была – а вроде и не улица вовсе, вон впереди вросший в землю тын – верно, были чьи-то хоромы, – вон пересохший колодец с потемневшим от времени журавлём.

«Крепость князя Прибины! – догадался Талец, вспомнив один давний уже рассказ Авраамки. – Ну да. Верно, тако и есь».

Более двух сотен лет назад, когда не было и в помине в здешних местах угров и жили на блатенских берегах славянские племена, был князь Прибина, стояли каменные и деревянные города-крепости, цвела торговля, гремели молоты в кузнях, а на капищах старики-волхвы приносили жертвы древним богам. Было велико и богато Блатенское княжество, князь Прибина отбил натиск хищных франков и обров, а в главном городе своём – Блатенграде – принимал посланцев гордой Ромеи и мало кому ведомого тогда далёкого Киева.

Но ничто не вечно на земле – погиб в бою Прибина, выпал меч из окостеневшей десницы, и славное княжество его сначала подчинили себе князья соседней Моравии, а полстолетия спустя обратили в руины города и сёла вырвавшиеся смерчем из степей Востока косматые кочевники-угры.

И вот царит вокруг безлюдье, запустение, только бродяга-ветер проносится над каменным безмолвием да ворон вещий каркает – он один знал ещё двести с лишним лет назад, что так будет, что иного нет.

Немного жутковато стало Тальцу посреди мёртвого города, он тронул боднями коня и через надрывно заскрипевшие ржавые ворота вынесся из крепости на вольный простор.

Уже въезжая в лес, заметил он вдали всадника в ярко-изумрудном плаще. Всадник пустил своего мышастого скакуна в галоп, что-то кричал, махал рукой.

Талец круто остановился. Он с изумлением узнал королевну Пириссу.

– Воевода Дмитр! Подожди! Поедем вместе! – Девочка запыхалась от быстрой езды, упругие щёки её пылали румянцем, она смахнула выступившие из-под шапочки с парчовым верхом капли пота.

– Крулевна! Ты здесь одна?! Где ж твои слуги?! – хмурясь, со смутной тревогой спросил Талец.

– Не знаю. – Пирисса недовольно скривила губы. – Наверное, отстали. Я гналась за зайцем, а когда оглянулась, вокруг не было никого. Кричала, звала, но никто не ответил. Сначала я испугалась, а потом увидела старую крепость и тебя. Когда ты рядом, мне ничего не страшно!

– Ну, коли так, надо к лагерю нам вборзе ворочать. Верно, уж хватились тебя, ищут. Поспешим же.

Они помчали вдоль леса. Впереди серебристо-тускло блеснуло озеро.

– Вот и брег. А за лесом – стан крулевский. Невдолге ехать, – сказал Талец.

– Давай поедем медленней, шагом. У меня кружится голова, я устала, – попросила королевна, снова надув свои пунцовые тонкие губки.

Въехав по тропке в лес, Талец и Пирисса придержали коней.

Голые чёрные грабы, буки, вязы встречали путников неприветливым покачиванием сухих ветвей. Вот проглянул на пригорке весь поросший мхом патриарх-дуб. Как руки сказочного чудища, широко, во все стороны разбросал он могучие разлапистые ветви. Талец невольно улыбнулся. Дуб был не страшный, не злой, а какой-то смешной и добродушный в моховом своём убранстве.

– Чему ты улыбаешься, воевода Дмитр? – стрельнула Тальца озорными чёрными, чуть с раскосинкой глазками королевна. – Или смеёшься над глупой девчонкой? Или вспомнил что-нибудь?

– Нет. На дуб глядел. Смешной, как старец-лесовик. Величается, грозным хощет быть, а сам…

– Странный ты человек, Дмитр. – Пирисса засмеялась. – А я вот еду и не замечаю, где нахожусь. Не вижу ни дубов, ни грабов. Отвлекаюсь, думаю совсем о другом. Вот вспомнила недавний турнир. Как надевала тебе на голову венок победителя. Ты такой смелый, такой отважный воин! Я была восхищена!

– Турнир сей, крулевна, – игрище, забава. Невелика смелость – деревянным остриём супротивника в щит тыкать. Вот на рати, в гуще сраженья – там иное.

– Да, там страшней, – согласилась королевна. – Но посмотри-ка. Какая милая полянка! Я хочу спешиться и отдохнуть. Помоги мне сойти с коня.

Талец спустился наземь, подставил руки, готовясь её поддержать, но девичье тело вдруг скользнуло к нему, лёгкие длани обхватили его за шею, Пирисса с весёлым визгом повисла на Тальце и повалила его навзничь на траву.

Перед глазами его мелькнуло разорванное цветастое платье и бесстыдно обнажённая девичья грудь. Трепетные жаркие уста коснулись его лица. На какой-то миг овладел Тальцем бешеный искус плоти, внутри у него заклокотал неистовый пожар страсти, он ответил на поцелуй Пириссы, но затем, превозмогая свой животный плотский тупой порыв, своё мгновенно полыхнувшее яркой искрой чувство, отринул, оттолкнул от себя это лёгкое, совсем юное ещё, непорочное девичье тело. Он не должен, не должен совершить это! Это грех, блуд, ведь он не любит и не хочет любить Пириссу!

– Что, брезгуешь?! Мной, дочерью короля, пренебрегаешь?! – Лицо королевны передёрнулось от гнева. – Холоп ты! Раб! Как посмел! Ты грубо меня толкнул! Мерзавец!

Хлёсткая оплеуха обожгла щёку Тальца.

– Или ты боишься?! – Бешеные чёрные глаза ранили его острыми кинжалами. – Трус! Содомит! Евнух! Нелюдь!

Воевода овладел собой. Он стоял перед метающей молнии Пириссой, смотрел на неё и сам себе удивлялся: как мог, пусть на самый краткий миг, желать вот эту глупую неразумную девчонку?!

Но спустя мгновение он неожиданно понял, что королевская дочь – совсем не дитя.

Сдвинув брови, она выпалила ему в лицо:

– Если отвергнешь меня, знай: я тотчас поскачу к отцу и скажу ему, что ты хотел взять меня силой, обесчестить! Ты порвал моё платье, но я вырвалась и убежала! Так и скажу! Ну что примолк?! – Она зло, взахлёб расхохоталась. – Отец прикажет оскопить тебя! Или отрубить тебе голову!

– Что ж, беги от меня, жалуйся крулю, – невозмутимо, но с нескрываемым презрением отмолвил Талец. – Будь что будет. Бог мне свидетель – неповинен я. Уйду в монастырь, как святой Моисей Угрин. Али голову сложу. Но дивлюсь я. Ужель не разумеешь: поползут о крулевской дочери, о невесте Константина Порфирородного, слухи нелепые. Де, лишена крулевна сия девственности, чего-то там у неё было. Сыщутся вороги, недоброжелатели, отворотится от неё жених богатый. И узрит крулевна заместо златых палат цареградских стены серые монастырские.

В чёрных глазах Пириссы появилась досада, она в ярости топнула ножкой в кожаном сапоге и процедила сквозь зубы:

– Гад! Ненавижу тебя! Слышишь: ненавижу!

Резким движением королевна запахнула плащ, взмыла в седло, нагайкой с изукрашенной серебром рукоятью хлестнула коня.

Талец, хмурясь, с усталым неодобрением поглядел ей вслед.

В королевский стан он вернулся уже ближе к вечеру.

* * *

Среди ночи воеводу разбудил шум. Талец откинул полог шатра, выглянул. Свет горящего факела ударил в лицо, ослепил на миг. Досадливо морщась, воевода крикнул:

– Офим! Чего стряслось-то?!

Старый Офим, исполняющий при воеводе обязанности оруженосца, тотчас отозвался:

– Беда, господин добрый! Переполох в стане. Бают, дщерь крулевская пропала. Как её тамо… Пирисса, что ль?

…Талец неторопливо, держа под уздцы, подвёл к шатру двоих коней.

– Готовь сёдла, Офим. Поскачем, поищем крулевну.

Мчали по чёрному осеннему лесу, каждый звук, казалось, громким эхом отдавался в холодном звонком воздухе. Талец напряг слух. Он догадывался, где Пирисса и куда надо им теперь держать путь.

За спиной охал, крестился, повторял без конца «Господи, помилуй!» трясущийся от страха, но старающийся не отставать от «доброго господина» Офим.

Ночь выдалась тёмная, на небе не было видно звёзд, только тусклый нарождающийся месяц слабо сиял между провалами тяжёлых туч, слегка освещая узкую лесную дорогу.

Вот и полянка давешняя показалась впереди, заржали где-то поблизости кони, полыхнуло пламя костра.

«Тако я и думал!» – Талец увидел королевну и с ней рядом – безусого юнца-оруженосца. Он был недавно взят в услужение королю Ласло, и, кажется, звали его Стефаном.

– Вот ты где! Ищут тебя! – Воевода, окинув недобрым взглядом обоих, понял с облегчением, что успел вовремя, ничего ещё не произошло.

Он решительно встал между Пириссой и Стефаном.

– Ты?! Что тебе надо?! А ну, убирайся! Вон, вон отсюда! Сын раба! – вскричала в гневе королевна. – Стефан! Защити же меня!

Оруженосец взялся было за саблю, но тяжёлая рука воеводы ухватила и больно вывернула ему ладонь. Сабля плашмя, с просверком упала возле огня. Старый Офим с тем же «Господи, помилуй!» подобрал её и спрятал в тороках. Стефан набросился на Тальца с кулаками, но получил удар в челюсть и беспомощно растянулся на земле.

Подхватив отчаянно сопротивляющуюся Пириссу на руки, Талец положил её на коня поперёк седла.

– Пусти! Пусти! Гад! Как ты смеешь?! – кричала, вырываясь, королевна.

Её золотые кудри разметались по плечам; растрёпанная, беспомощная, она вызывала у Тальца жалость.

Снисходительно улыбнувшись, он тихо сказал:

– Не ведаешь ты, что творишь. Или, думаешь, не дознались бы о вас слуги отца твоего? Помни же давешнюю толковню нашу. И прошу тебя: укроти плоть свою. Хотя б на время. Царьградский трон того стоит. Уж поверь.

Мало-помалу Пирисса присмирела. Офим подвёл ей коня, королевну посадили в седло и привязали её скакуна к коню Тальца.

Стефану воевода велел затушить костёр и поскорей убираться – на огонь могли прийти ищущие королевну слуги и рыцари.

Когда ехали обратно по лесу, Пирисса вдруг спросила:

– Расскажи мне, кто такой Моисей Угрин. Вчера ты называл это имя.

– Моисей Угрин – наш русский святой. Он жил в Киеве и служил отроком святому князю Борису. Когда же убит был князь Борис братом своим, злочестивым Святополком Окаянным, то попал Моисей в плен к друзьям Святополковым, ляхам, и очутился в рабстве у знатной одной полячки. И стала его сия нечестивая полячка домогаться, склонять ко блуду. Но отвергал Моисей все ласки её и ухищрения. Ну и повелела тогда полячка бросить его в темницу. А в темницу явился к Моисею один черноризец афонский и тайно его постриг. Когда же прознала о том искусительница, то воспылала она злобою, велела истязать каждодневно пленника своего палками, а после приказала евнухом его сделать. Истёк Моисей кровью, так что едва живу остался.

Талец замолчал. Они медленно ехали по тропке к лагерю. Как только впереди показались огни, Офим помчал вперёд сообщить радостную весть: королевна нашлась, целая и невредимая. Она просто вздумала ночью погулять по лесу, да заблудилась – конь понёс со страху.

– А что стало с той полькой? – спросила с любопытством Пирисса. – Ваш святой её простил?

– Она погибла. В земле ляхов поднялся мятеж, её растерзала толпа. Моисей же воротился в Киев, жил в Печерском монастыре у преподобного Антония. Там и скончал он живот свой.

– А ты, воевода Дмитр? Ты тоже хочешь уйти в монахи?

– Да нет. – Талец невольно рассмеялся. – Ратник я, не мних. Иная стезя мне выпала.

– У меня к тебе просьба, воевода.

– Какая ж такая просьба?

– Называй меня просто «Пирисса». Не добавляй «королевна». Пусть останусь я для тебя глупой девчонкой. И ещё: ты ошибаешься. Не за Константина меня отдадут, а за Иоанна. Иоанн – это сын базилевса Алексея Комнина. И он совсем мал. Но уже скоро мы будем обручены. Так хотят наши отцы. Ты был в Константинополе, Дмитр. В другой раз расскажешь мне о нём. Ладно?

– Да, – согласился Талец и, помолчав немного, добавил: – Пирисса.

Навстречу им с весёлым гомоном летели ободрённые радостной вестью королевские слуги.

* * *

Осень кончалась. Первые хрупкие снежинки носились в прозрачном воздухе, таяли, не долетая до земли, обращались мутными лужицами, по утрам покрытыми хрупкой корочкой льда. Иногда по вечерам яснело, долго-долго горел над чернотой леса розово-огненный закат, всё не умирая, не желая уступать место надвигающемуся мраку ночи.

В один из таких холодных ясных вечеров мчал Талец из Эстергома в Нитру[244]. Ехал без охраны и без поводного коня – благо путь был недалёк. По левую руку розовел в закатных лучах стремительный Ваг, было так красиво, что Талец приостановил коня и с улыбкой залюбовался рекой с полосами багряного сияния и дальним лесом, где за острыми верхушками дерев потухало, разбрызгивая прощальные лучи, ласковое солнце.

– Стой, урус! – ожёг Тальца чей-то грубый окрик.

Дюжина печенегов в коярах[245], в аварских шеломах, на конях без сёдел вынырнула справа из-за холмов. Среди них Талец узнал давешнего своего супротивника на ристалище, чубатого, с десницей на перевязи.

– Молись своему Исе, урус! – Криво усмехаясь, чубатый здоровой рукой с лязгом вырвал из ножен сверкающий клинок. – Наступил последний твой час!

Два других печенега, подъехав с боков, ухватили Тальца за плечи. Чубатый занёс саблю над его головой.

Талец не сумел толком ничего сообразить. Со свистом пропела возле него стрела. Чубатый, вдруг беспомощно взмахнув шуйцей[246], выронил саблю и с хрипом повалился наземь. Стрела пронзила ему горло и прошла навылет. В то же мгновение Талец с силой ногой отпихнул правого печенега, освободив руку, в едином порыве схватил меч, рубанул его по шелому и, не поворачиваясь, треснул стиснутой в кулак шуйцей промеж глаз левого, так что тот, охнув, упал с коня. Ударив боднями, воевода резко рванул в сторону. Из-за холма сыпались стрелы. Печенеги, поворотив дико ржущих коней, бешеным галопом с гиканьем понеслись к броду. Вскоре они скрылись в заречном лесу, только пенилась и пузырилась вода в месте, где проскакали стремительные мохноногие скакуны.

Тальца окружил отряд угров в блестящих баданах[247], с луками в руках.

– Воевода Дмитр! Ты не ранен?! – выскочила из-за спин ратников взволнованная Пирисса. Её парчовая шапочка сбилась набок, щёки раскраснелись, дыхание было тяжёлым и прерывистым.

– Мы ехали с охоты, увидели скачущих патцинаков[248]. Я сразу заподозрила неладное, – быстро, скороговоркой стала она объяснять. – Как хорошо, что мы успели вовремя. Они бы убили тебя, Дмитр.

Талец спешился и поклонился королевне в пояс.

– Благодарен тебе по гроб жизни… Пирисса. Сгубили б, не инако. Здорово ибо я им насолил.

– Это Кеген, он подстроил. Я пожалуюсь отцу. Пусть он прикажет отрубить голову этому степному ястребу!

– Нет, Пирисса, нет. Хан отговорится. Скажет, не давал никоего повеленья. Он лукав, хитёр. Не наживай себе ворога. Ну его!

– А ловко ты тех двоих, – похвалил Тальца один из спутников королевны. – Одному мечом шелом прорубил, весь в кровище лежит. А второму зубы повыбивал, вон валяется, корчится.

Он одобрительно похлопал воеводу по плечу.

Пирисса откинула назад свою золотистую косу, поправила шапочку.

– Мы проводим тебя до Нитры, воевода. Там и заночуем, – объявила она. – Ты зря не взял с собой охрану. Видишь, на дорогах неспокойно. Поедем. По пути расскажешь мне о Константинополе.

…Поехали медленно, шагом. Уже сгустились вечерние сумерки, мгла окутала землю, а Талец всё рассказывал и рассказывал девочке-принцессе с озорными бедовыми глазами о рыкающих золотых львах, о поющих на ветвях золотого дерева бриллиантовых птицах, о соборе Софии и статуях императоров, о Милии – путевом столбе, от которого идёт счёт стадиям пути, о потешной площадке, где царь и его приближённые на конях играют в мяч.

– Наверное, Иоанн, мой будущий муж, сейчас стоит со своей матерью на молитве, весь в дорогих одеждах, в жемчугах, – задумчиво промолвила Пирисса. – Он ещё мал и не может догадываться, что его невеста в этот час скачет по горной дороге. И не благоухает она ароматами духов, но вся пропитана пылью и потом. Ещё расскажи, Дмитр, о статуе базилевса Юстиниана[249].

– Ну, на коне он. В шуйце – шар держит. Держава – тако сей шар величают. А десницу простирает он на восход – встречь солнцу то бишь.

– А какие там чудеса ещё? Что ты видел, что запомнил?

– Ну, видал много чего. К примеру, палица есть там, коей разделил пророк Моисей море для израильтян. Ещё кивот древний, в коем манна небесная заключена была. Такожде зрел трубу медную иерихонского взятия. Зрел пелены Христовы. В колонне Константина – секира Ноева хранится, а в монастыре Спасском – чаша камня белого, в коей Христос в вино воду превратил. Ещё есть там мусийный образ Спасителя, и из ран на руках и ногах его вода святая сочится.

– Да, много всего на свете. – Пирисса вздохнула. – Ты знаешь, Дмитр, если я поеду туда, к ромеям, то должна научиться быть коварной, должна буду уметь строить козни, лицемерить, уметь бороться за себя. И ещё – знать, кто твой враг, а кто – друг. Это так сложно порой. Скажи, у меня получится? Как ты думаешь? Смогу ли я быть базилиссой? Настоящей базилиссой?

– Думаю, сможешь, – немного помолчав, уверенно ответил Талец.

– Вот уже и Нитра рядом. Стена крепостная, факелы. Будем прощаться. Вот тебе от меня подарок. Возьми. Вспоминай иногда о глупой девчонке Пириссе.

Она положила в руку Тальца какой-то холодный предмет, задорно хихикнула, пришпорила коня и унеслась вперёд, в темноту, в чёрный провал широких крепостных ворот.

Талец разжал пальцы. На ладони его, переливаясь в свете факелов, серебрился маленький узорчатый перстень.

Глава 58. Дерзость и ложь Авраамки

Авраамка никогда ранее не бывал в стольном Киеве зимою, не видел скованного льдом Днепра, укутанных снегом гор, припорошённых, словно посеребрённых, кровель теремов и верхов полукруглых башен, не любовался покрытыми голубоватым инеем ветвями дерев. Тем не менее он ощутил, что возвратился к прошлому, всё тут было как будто знакомо до мелочей, исхожено и изъезжено, даже холодный ветер-сиверко и свирепая метель казались старыми добрыми приятелями. И серое, обтянутое шатром из низких неприветливых туч небо было родное, величаво-спокойное в своей необъятности. Его захотелось сравнить с бездонными глазами Роксаны, такими же необъятными, как будто заключающими в себя весь земной грешный мир.

Нет, глаза жалимой им женщины были чище, прозрачней, глубже, светлей. И зачем опять Авраамка стал сравнивать несравнимое? Или потому что и то и другое для него теперь слились в одно нераздельное понятие – Русь, Киев, молодость? Он сам не знал и не смог бы ответить на вопросы, которые нескончаемой чередой выстраивались в возбуждённом мозгу.

Почему кажется таким близким зимний Киев? Отчего сжимает сердце тоска при виде хмурой серости небес? Почему студёный ветер-сиверко не пронизывает холодом, а словно бы даже согревает?

Авраамка удивлялся сам себе и пожимал плечами. Совсем не хотел, когда ехал с посольством, ворошить прошлое, но оно подступило к нему помимо его воли, прошлым была в Киеве и в других русских городах каждая мелочь. Над ним нависали, давили на него, клонили его к земле горестные воспоминания, вспыхивали как наяву картины новгородского детства и юности. Вот буря на Ильмене, они со Славятой, боярским сыном, плывут в ладье на мерцающий огонёк; вот он в монастырской школе на дубовой скамье; вот дрожащими трепетными перстами открывает он тяжёлые запоры городских ворот, и вереница всадников вихрем врывается в Детинец; вот он с Роксаной скачет по ковыльной степи; вот жалкий конец самонадеянного Романа. Всё это грызло душу и не давало покоя.

…Великий киевский князь Всеволод принял посольство пышно, с торжественностью. В дар королю Ласло было передано сорок шкурок соболей, отсыпано немало серебра, отлито немало хмельного мёду.

После первого приёма переговоры велись тайно, при закрытых дверях, Всеволод говорил с баном Уголаном с глазу на глаз, без свидетелей. Уголан был хитёр и изворотлив, но и великий князь никогда не слыл простаком. Оба за витиеватыми речами собеседника изыскивали тайный смысл и ходили вокруг да около. Так было до тех пор, пока Уголан почти дословно не пересказал веленную Коломаном и Анастасией речь о прежних сношениях императора Генриха с покойным князем Изяславом и его сыном Ярополком в дни, когда последние мыкались по Европе и искали помощи против Всеволода и Святослава. Великий князь тотчас насторожился и поспешил закончить разговор.

Потянулись дни ожидания. Бан в волнении прохаживался по посольскому подворью, сомневаясь и терзая себя мыслью, что был слишком прям. Наконец, не выдержав, он послал на княж двор Авраамку, приказав ему попытаться что-нибудь выведать о замыслах великого князя.

С робостью и бьющимся в волнении сердцем взошёл грек на высокий всход с мраморными ступенями. Взошёл и… Лицом к лицу столкнулся с князем Олегом. Вот уж кого не ожидал увидеть в Киеве в эту беспокойную пору!

Олег после возвращения в Тмутаракань жил пока со своим недругом-дядей в согласии, не было у него сил и средств для новых ратей. С виду он смирился, со своей женой, красавицей Феофанией Музалон, часто навещал Всеволода, бывал в Киеве едва не каждый праздник, пил вино и вроде бы старался не поминать прошлое. Но за спиной острил Олег кинжал, приступы жгучей ненависти охватывали его при воспоминании о пережитых невзгодах, о полоне и ссылке, и клялся он, что отомстит и воротит потерянные ранее волости.

Облачённый в саженый жемчугами и смарагдами вотол, в горлатной шапке и алых тимовых сапогах, с золотой гривной на мускулистой шее, ошарашенно взирал Олег на знакомого гречина. Авраамка попытался пуститься наутёк, но князь сильной дланью цепко ухватил его за ворот кожушка.

– Откель ты тута, переметчик?! – прогремел над ухом Авраамки грозный, ничего доброго не сулящий голос. – Чего тут те нать?! К уграм сбёг! Брата мово Романа на погибель бросил, а сам удрал! И в Царьграде тогды опять сбёг! Кому служишь, падаль ты поганая?! Крючкотвор! Вот выпороть тя велю! Иуда!

– Княже, княже! – Авраамка с трудом вырвался и насторожённо покосился на расхаживающих у ворот оружных Всеволодовых ратников. – Я ведь никогда тебе зла не хотел. А Романа, брата твоего, поганые убили. Я же его всяко уговаривал к ним не ездить, да он меня не послушал.

– А чё тя слушать?! Противно тя и слушать-то, семя крапивное! – Олег зло сплюнул. – Ну, попадись мне, ворог!

Он погрозил Авраамке кулачищем и грязно выругался.

Не помня себя, опрометью помчал Авраамка назад, на посольское подворье, где жили угры.

«Вот ещё одна с прошлым встреча, – подумал он раздражённо. – Надо же, угодил этому крамольнику в лапы. Слава Христу, хоть не тронул, испугался, не стал шум подымать. Верно, прикидывается перед великим князем овечкой. А сам волчище лютый!»

Наутро бана Уголана вызвали к великому князю.

Всеволод торжественно объявил:

– Русь кесарю Генриху не помощница! С королём мадьяр будем иметь мир, любовь и дружбу, как было и раньше.

Цель бана была достигнута. Довольный Уголан учинил у себя на дворе пир и стал готовиться к скорому отъезду.

Авраамка, как ни хоронился, попался единожды ввечеру Олеговым людям. Набросились на него, скрутили по рукам и ногам сыромятными ремнями, швырнули на телегу и вывезли к чёрному ходу старого Святославова терема, где сейчас жил Олег с супругой.

Развязав, его грубо втолкнули в утлую камору. В углу пылал очаг, зловеще темнели на стенах страшные орудия пыток, посреди каморы на раскладном стульце сидел в багряного цвета рубахе и синих широких штанах-шароварах мрачный Олег.

Авраамку бросили перед князем на колени.

– А, попался-таки, лиходей! – Лицо Олега исказила гримаса презрения. – А ну, сказывай, мразь, чё в Киеве деял?!

– Княгиню твою с чёртом совокуплял! – огрызнулся Авраамка, сам изумляясь своей нежданной дерзости.

– Что?! Как смеешь?! – Глаза Олега налились кровью. – Да я тя на дыбу!!! Княгиню порочить!!!

Он вскочил, схватил грека за грудки, поднял и что было силы треснул кулаком по лицу.

Авраамка обмяк, бессильно рухнул на каменный пол и через силу прошептал:

– А за поврежденье посла иноземного перед великим князем будешь держать ответ. Подручные твои, как голодные волки, на улицах на людей бросаются – где такое видано? Нет, Святославич, не взять тебе меня. А если какой ущерб мне от тебя и твоих людей будет, узнает о том князь Всеволод. Ой и не поздоровится тебе тогда! Ну да ладно. – Он поднялся на ноги и, заклиная себя держаться понаглее и поуверенней, продолжал. – Удар твой прощаю, не злопамятен. Но остерегись на будущее.

Грек стряхнул пыль с шапки и, надев её на голову, повернулся к двери.

– Вели открыть.

Олег, оторопев от наглости Авраамки, застыл на месте.

– Ты! Ты! – У него не хватало слов для возмущения. – Ты князю такое молвишь?!

– Да что ты за князь? Изгой, буян да бродяга! Ну, прощай!

– Стой! – заорал Олег. – Сволочь! Ирод! Выродок поганый!

– Да не шуми ты попусту. Вот что скажу: поберёгся б ты, в Киеве лишний раз бывать тебе не след, опасно.

– А ну отмолви! Что ведаешь?! – крикнул Олег, но в голосе его пропала прежняя уверенность, он озабоченно насупился.

– Выпустишь – скажу. Не выпустишь – смолчу. И дыба язык не развяжет.

– Говори, выпущу!

– Не торопись. Во двор выйдем, тогда.

– Княжому слову не веришь?!

– А ты, ты веришь слову? Вениамина, старосту хазарского, помнишь?

– Ох, ворог! Ну что ж. Твоя взяла. Идём!

Они вышли на заснеженный двор, Олег на ходу набросил на плечи кожух, нахлобучил высокую шапку.

– Топерича молви! – злобно рявкнул он, сверля Авраамку полным гнева взглядом.

– Ну так. Князь Всеволод думает тебя схватить и в поруб заключить. Полагает, ты поганых на Русь навести хочешь.

– Кто такую лжу измыслил?!

– Эх, князюшко! Или нет у тебя в степи врагов? Романа кто убил? Боятся мести твоей.

– Правильно боятся, лиходеи! – Олег до боли стиснул кулак. – Но ты откель прознал?

– Прибежал к послу, бану Уголану, один половчин, просил взять на службу, – не задумываясь, врал Авраамка. – Вот я его и порасспросил. Отъезжал бы ты, князь.

– Ладно, ступай, – недовольно буркнул Олег. – Эй, отроки! Взашей, за ворота сию вражину!

Авраамку со смехом швырнули в сугроб. Кряхтя и отплёвываясь от снега, грек выбрался на дорогу и поспешил на посольский двор.

«Господи, прости! Грех сотворил! Ложь, одну ложь сказал этому злыдню! Рассорил его с великим князем! Да они и без меня бы рассорились, – пытался Авраамка успокоить свою совесть. – А мне о себе подумать надо было, себя спасти. Убил бы ведь, что ему!»

Не разбирая пути, бегом нёсся Авраамка по улицам ночного Киева.

…Следующим утром он подъехал к вратам недавно построенного Янчиного монастыря, долго смотрел на высокую каменную стену и выглядывающую из-за неё церковенку с золотым куполом. Раздался тяжёлый удар колокола, вокруг купола закружили стаи шустрых голубей. Через чугунные решётки ворот было видно, как заспешили в церковь на молитву монахини в чёрных одеяниях.

«И средь них – она! Господи, всё прошло, всё истаяло, ничего не осталось!» – Авраамка, смахнув слезу, поворотил вспять.

Не мог ведать гречин, что Роксаны среди инокинь не было.

* * *

Княгиня Феофания недоумевала: ещё вчера её муж лобызался с великим князем, пировал вместе с ним в гриднице, пил крепкие меды и клялся в дружбе, а сегодня они стремглав неслись в возке по заснеженному шляху. Олег мрачно озирался и на вопросы обеспокоенной жены отвечал резко и грубо, твердя, как заученную пустую фразу:

– Тако нать![250]

Кони летели галопом, Феофания испуганно прижимала к груди маленьких Всеволода и Игоря. Дети, было закапризничавшие, теперь насторожённо взирали на старших чёрными глазёнками.

Как она, Феофания, любила своих малышей! Они были её гордостью, её радостью в жизни. К мужу, вечно хмурому и озлоблённому, она с годами охладела, да и он давно утратил былой любовный пыл. Феофании не раз доносили, что Олег в Тмутаракани балуется с вольными прелестницами. Она не осуждала его, не ревновала – это казалось ей бессмысленным и глупым и было ниже её достоинства архонтиссы; её главной заботой стали дети, их будущее, и она поддерживала и часто побуждала Олега к действию. А он, как затаившийся хищник, всё выжидал и всего опасался.

В степи царил холод, вой ветра за окнами сопровождал княжеский поезд до самой Тмутаракани, Феофания мёрзла, куталась в беличью шубу, крестилась, шептала молитвы.

Олег часто выходил из возка, пересаживался на конь и выезжал вперёд. С каким-то тупым ожесточением скакал он навстречу лютому ветру, летящий снег колол ему лицо, застил глаза, проникал за воротник, обжигая тело холодом. Олег мчался через скованные льдом реки и курганы, весь исполненный отчаянной дикой решимости.

Страшную беду готовил Русской земле одинокий чёрный всадник в вечерней, яростно воющей степи.

Глава 59. Великая мадьярия

В словацкую Нитру пришла зима. Во дворе дети играли в снежки, служители замка в Верхнем Граде лопатами расчищали путь, а снег всё сыпал и сыпал косыми лохматыми хлопьями, залеплял окна, кружил в вихрях над белыми сугробами.

Каменный замок с круглыми зубчатыми башнями-ротондами, холодный и мрачный, унылой неприветливой тенью тяжело навис над горой.

Коломан, ныне наместник короля в Нитре, выглянув в окно, зябко передёрнул плечами. Его горб ныл, чуя перемену погоды.

«Наверное, грядёт мороз. О, Кирие элейсон! Грехи тяжкие! Тоска здесь. Тоска и боль. Что остаётся делать? Только стучать зубами от холода и молиться».

Он бросил в горящую печь охапку хвороста, подставил холодные жёлтые ладони огню, пошевелил ледяными пальцами.

Повернувшись, погрел у печи горб. Глянул в медное зеркало венецианской работы, расчесал костяным гребнем жёсткие раскосмаченные волосы. Завернулся в чёрно-зелёную шаль; нагнувшись, долго перевязывал чистой тряпицей с горячим настоем больную ногу. Всё делал сам, не полагаясь на холопов. Встал, снял с плеч шаль, вытащил из ларя длинный кафтан тёплого сукна, расцвеченный травами, накинул его на плечи поверх платья; подумав, вдел руки в рукава. Долго, раздражаясь, возился с завязками, хотел уже позвать слугу, но, плюнув, махнул рукой. Прибегут тотчас, начнут нелепо суетиться, угодливо кланяться.

Он сел за низкий кленовый столик посреди покоя, раскрыл латинскую Библию; немного почитав, отложил её в сторону. Взял материн славянский текст.

Римский папа запретил перевод книг Священного Писания на славянский язык, но сейчас здесь, в Нитре, Коломану не было до папы никакого дела. Он стал листать тяжёлые пергаментные страницы, дошёл до Книги пророка Даниила, со вниманием вчитался; чтобы лучше видеть, достал трут и кресало, зажёг жёлтую восковую свечу.

Вот это место: глава вторая. Даниил растолковывает царю Навуходоносору сон. Какой красивый слог! Да, хорош славянский перевод. Не то что сухая нудная латынь.

«Огромный был истукан, в чрезвычайном блеске стоял он пред тобою, и страшен был вид его. У этого истукана голова была из чистого золота, грудь его и руки его – из серебра, чрево его и бёдра его – медные, голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные».

И вот дальше так: «камень… оторвался от горы без содействия рук, ударил в истукана, в… ноги его, и разбил их. Тогда всё вместе раздробилось: железо, глина, медь, серебро и золото сделалось как прах на летних гумнах, и ветер унёс их, и следа не осталось от них; а камень, разбивший истукан, сделался великою горою и наполнил всю землю».

И объясняет Даниил царю: «…Ты – это золотая голова! После тебя восстанет другое царство… и ещё третье царство, медное… А четвёртое царство будет крепко, как железо… ноги и пальцы на ногах частью из глины горшечной, а частью из железа, то будет царство разделённое… И во дни тех царств Бог Небесный воздвигнет царство, которое во веки не разрушится и… будет стоять вечно…»

Коломан как-то расспросил одного учёного каноника из Праги, что за царства перечисляет Даниил, и каноник сказал тогда так: золотая голова – это Вавилонское царство, серебряные руки и грудь – царство Персидское, медные бёдра – Греческое владычество, железные же голени суть Древний Рим, всё разбивающий и раздробляющий. А ноги истукана – та же Римская держава, только позже, когда смешаются в ней языки и народы. Смешаются, но не сольются. Камень же – Иисус Христос, Спаситель мира. Он основал Своё, всемирное и вечное царство – Церковь святую. А гора, от которой оторвался камень, – Пресвятая Дева Мария.

Что же, про истукана вроде стало ясно и понятно. Но вот главы о ночных видениях Даниила каноник объяснить не смог. «Это великая суть тайна, сокрытая до поры от разума смертных», – так он молвил.

Но Коломан всё же жаждал ответов. Он перелистнул страницы, поискал, ведя пальцем по строкам. Вот, седьмая глава.

«…четыре ветра небесных боролись на великом море. И четыре зверя больших вышли из моря… Первый – как лев, но у него крылья орлиные, вырваны были у него крылья, и он поднят был от земли и встал на ноги, как человек, и сердце человеческое дано ему… ещё зверь, второй, похожий на медведя… и три клыка во рту у него, между зубами его… Ещё зверь, как барс, на спине у него четыре птичьих крыла, и четыре головы были у зверя сего, и власть дана была ему… Зверь четвёртый, страшный и ужасный и весьма сильный; у него – большие железные зубы; он пожирает и сокрушает, остатки же попирает ногами… и десять рогов было у него… и вот, вышел между ними ещё один небольшой рог… в этом роге были глаза, как глаза человеческие, и уста, говорящие высокомерно.

…Поставлены были престолы, и воссел Ветхий днями; одеяние на Нём было бело, как снег, и волосы главы его, как чистая волна… Огненная река выходила и проходила пред Ним, и тысячи тысяч служили Ему, и тьмы тем предстояли пред Ним… За изречение высокомерных слов, какие говорил рог, зверь был убит в глазах моих, и тело его сокрушено и предано на сожжение огню. И у прочих зверей отнята власть их, и продолжение жизни дано им только на время и на срок.

…вот, с облаками небесными шёл Сын Человеческий, дошёл до Ветхого днями и подведён был к Нему.

И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его – владычество вечное, которое не прейдёт, и царство Его не разрушится».

Один из предстоящих разъясняет Даниилу: «Эти большие звери… означают, что четыре царя восстанут от земли. Потом примут царство святые Всевышнего и будут владеть царством вовек и во веки веков».

Не совсем понятное место. Что за четыре царя восстанут от земли? Как и ниже, где сказано: «рог разросшийся, – царь наглый и искусный в коварстве». И в одиннадцатой главе, где некий муж рассказывает Даниилу о войнах южных и северных царей. Вот рассказ о дочери южного царя. И вот опять: «И восстанет презренный… он осквернит святилище и поставит мерзость запустения… И о Боге богов станет говорить хульное, и будет иметь успех, доколе не свершится гнев; ибо, что предопределено, то исполнится».

Коломан вздохнул, закрыл Библию, медленно встал. Нет, должно, должно быть пророчествам Даниила объяснение.

Стуча посохом по каменным плитам пола, хромая, он вышел на узкую винтовую лестницу, поднялся наверх и, минуя охранников-словаков, оборуженных длинными копьями и круглыми червлёными щитами, проследовал в покои матери.

Софья Изяславна в последние дни хворала, кашляла. Укрытая медвежьей полостью, она лежала на узком деревянном ложе. Вокруг суетились холопки, сновали слуги, жарко топили печи.

Коломан забрался в обитое парчой высокое кресло.

– Жду твоего совета, матушка. Вот чёл Книгу пророка Даниила. Кто бы мог дать мне толкование его видений?

На лице Софьи Изяславны проступила слабая улыбка.

– Опять ты за своё, сын. Всё-таки тебе надо было идти в епископы. Ведь, кроме книг, ты никого и ничего не любишь. Ах, надо было подумать об этом раньше! Я, я во всём виновата!

– Довольно причитать! Кирие элейсон! – Коломан недовольно скривился. – Скажи лучше, знаешь ли ты кого-нибудь? Может, какого богослова? Надоело скучать и трястись от холода в этом замке.

– Спроси у Авраамки, – устало прохрипела Софья Изяславна.

– Ладно, спрошу у него. – Коломан согласно кивнул. – Поправляйся, мать, – он сухо поцеловал вдовую королеву в лоб и поковылял обратно на лестницу.

«А ведь она права. Авраамка может всё это знать. По крайней мере, он куда разумней латинских патеров и аббатов, – думал королевич, стуча посохом по каменным ступеням. – Наверное, он вот-вот вернётся из Киева».

В просторной главной горнице замка он застал Фелицию. От неё сильно пахло кожей и духами, шуба бобрового меха струилась с её широких, как у воина, плеч, на волосах посверкивала диадема, она сидела на скамье, лениво зевая и теребя нос рукой в чёрной кожаной перчатке.

Почему-то при виде жены мысли Коломана с пророчеств Даниила перескочили на другое.

«Вот мать у меня – славянка, жена – сицилийская нурманка. И в роду нашем кого только нет – и немцы, и венецианцы. Но я не чувствую себя ни славянином, ни кем иным. Ничего во мне нет ни от русских князей, ни от венецианских дожей. Я – мадьяр, я боюсь моря, боюсь гор. Зато при виде степного безграничья бьётся в трепетном волнении моё сердце, а запах полыни вышибает из глаза слезу. Мчать бы, мчать на коне по степи, наперегонки с горячим ветром. Ведь я – Арпад, я – потомок сказочной, овеянной легендами птицы Турул. Хотя если разобраться… Вот пришли мадьяры из степей Причерноморья, вихрем пронеслись по Европе. Набег следовал за набегом, победа за победой. Хватали в плен славянок, гречанок, италиек, арагонок, немок. Те рожали детей. А малых детей воспитывают матери. И вот мы, по сути, уже и не мадьяры, не угры, но разных народов отпрыски. Мы перестали быть осколком Великой Степи посреди Европы. Окружённые враждебными народами и племенами, мы отринули старых богов, которым молились наши деды, мы приняли веру Христа. Каганат стал королевством. Не осталось ничего, кроме удобной для всех мадьярской молви. Нет, осталось, вот это – запах полыни, будоражащий кровь. О, Кирие элейсон! Грехи тяжкие!» – Коломан вдруг понял, что рассуждает вслух, а Фелиция, поправляя рукой в перчатке волосы и диадему, слушает его с напряжённым вниманием.

– Я что, схожу с ума?! – удивлённо воскликнул он. – Говорю тебе то, что хотел сказать только себе одному!

Фелиция, вскинув голову, громко расхохоталась.

…Авраамка, весь осыпанный снегом, на запалённом коне примчался в Нитру прямо из Киева.

Бросил поводья конюху, взбежал по винтовой лестнице в башню замка, сорвал с головы шапку, в горнице преклонил колена перед сидевшим на лавке Коломаном.

– С радостной вестью к тебе, светлый королевич. Сговорились мы о мире с князем Всеволодом. Не пойдёт князь войной на землю мадьяр. Будет блюсти мир, как и прежде.

Коломан оживился, с улыбкой оглядел собравшихся в горнице баронов в тёплых охабнях[251] и горлатных шапках.

– Ну, слава Всевышнему! Оберёг нас от беды! – Возведя очи горе, королевич перекрестился.

…После Коломан спросил-таки Авраамку о пророчествах Даниила. При их разговоре присутствовала и Изяславна, которая, слушая рассказ о страшных видениях библейского мудреца, затряслась, всполошно закрестилась, стала шептать:

– Господи, прости и помилуй!

– Учёные богословы, королевич, по-разному говорят, – объяснял Авраамка. – Думается мне так. Первый зверь, который как лев, – Вавилонское царство. Вырваны крылья – покорено царство это иными. Медведь с тремя клыками – царство Персидское. То, которое Александр Македонский покорил. Зверь третий, как барс, с четырьмя крылами птичьими и четырьмя головами – Мидийское царство.

– Где такое было? – спросил Коломан.

– Возле моря Гирканского[252], королевич. Ну, южнее немного. Там, где Тебриз и Марага[253].

– А четвёртый зверь? С зубами железными? С десятью рогами?

– Это, королевич, Греческое царство, то, что Великий Александр основал. А десять рогов – десять царей, которые правили после смерти его в разных землях, им завоёванных. А тот рог с глазами и устами, говорящий высокомерно, – царь Сирии, Антиох Эпифан. За двести лет до Христа он жил. Этот Антиох преследовал многих праведных людей, устраивал лютые казни. Он осквернил Иерусалимский храм и велел в нём поставить языческого идола – «мерзость запустения». «Царь коварный», «презренный» – так именует Даниил этого изверга. И заметь, жил пророк за триста лет до Антиоха – и провидел, предсказал. И о царствах, и о приходе на землю Спасителя.

– Скажи ещё, кто такая «дочь южного царя»?

– Мудрые люди полагают – Арсиноя, дочь Птолемея, царя египетского. Она была женой Лисимаха, царя Фракии, а после, как овдовела, бежала обратно в Египет. И дети её тогда же убиты были. Вот как сказано у Даниила. – Авраамка взял книгу и прочитал вслух: – «…Но она не удержит силы в руках своих, но преданы будут как она, так и сопровождавшие её и рождённый ею и помогавшие ей». Потом Арсиноя вышла замуж за своего родного брата Филадельфа – такой обычай был у царей египетских.

– Тьфу! – плюнула в негодовании Софья Изяславна. – За родного брата! Мерзость экая!

– И вот написано: «и восстанет отрасль от корня её», – продолжил Авраамка. – Это сын Арсинои от Филадельфа. Он воюет с успехом против «царя северного». Ну а дальше опять про Антиоха Эпифана. Про него сказано: «…но придёт к своему концу, и никто не поможет ему». То есть завоевания его тщетны и обратятся в прах.

– Тщетны, – раздумчиво повторил Коломан. – Где постиг ты эту истину, Авраамка?

– Читал разные книги. Где же ещё? – Авраамка рассмеялся. – Ещё в Новгороде, при князе Глебе. Там была богатая библиотека. Сидел вечерами, переписывал, много чего узнал.

В этот миг вспомнилась ему Роксана. Вот со свечой в руке, в цветастом саяне и красных востроносых сапожках, молодая, прекрасная, входит она в книжарню, улыбается, говорит с ним. Забилось в тоске сердце гречина, снова болью обожгла его мысль: «Неужели никогда не увидимся?!»

Голос Коломана отвлёк Авраамку от тягостных воспоминаний.

– А кто такой Ветхий днями?

– Ветхий днями – Бог Отец. Сын Человеческий, Коему дано владычество вечное, – Иисус Христос, Спаситель мира. «Колёса Его – пылающий огонь» – означают всеведение и всевидение Божье, – пояснил гречин. – А служащие Ему «тысячи тысяч» и предстоящие перед Ним «тьмы тем» – это ангелы.

– Выходит, Даниил лицезрел Всевышнего. Да, он был воистину великий пророк. Жил за пятьсот лет до рождения Христа – и всё провидел, всё знал. – Коломан в задумчивости покивал головой. – Ну, спаси тебя Господь, Авраамка. Благодарен тебе за рассказ. Можешь теперь идти. Отдохни. Твой путь был далёким и долгим.

Гречин, низко поклонившись, вышел…

«Четыре царства. Великих царства. Вавилон, Персия, Мидия, держава Антиоха Эпифана. Одно царство сменяло другое. Четыре зверя, а потом – Церковь Христова, царство вечное». – Коломан сидел у печи и смотрел на огонь.

Смеркалось, за окном светила луна. В замке всё умолкло, замерло, утонуло во мраке. В такие часы, наверное, возникают из небытия привидения, злые ведьмы – босоркани выползают из своих нор и вредят людям. Хотя, если уж говорить честно, такого явления, как босоркань, на самом деле не существует.

Коломан усмехнулся. Та, что спит сейчас в соседнем покое, разбросав по пуховой подушке волосы, тоже напоминает ему босоркань старых угорских мифов. Нянчит чужого ему ребёнка и ещё нагло утверждает, что этот ребёнок – его, Коломана, сын. Смешно и глупо! Про таких, как она, сказано у пророка Захарии: «эта женщина – само нечестие».

Но он отвлёкся. Итак, смена царств. Вавилон, Мидия, Персия, держава Антиохидов. Вот она, мысль – царственность истинная переходит со временем из одной страны в другую. И значит, после зверей Данииловых… Да, будет, должна быть, должна возникнуть Великая Мадьярия! Наступит, скоро наступит её час! Он, Коломан, видит единственным глазом то, что не в силах замечать двуглазые слепцы. В Германии, в Италии – сплошные войны, разорения, смерти, Польша пребывает в упадке после десятилетий величия при покойном Болеславе Смелом, Ромея едва дышит, обложенная турками и печенегами, на Волыни русские князья грызутся между собой, как голодные волки, Хорватия разобщена и уже готова упасть к стопам мадьярского короля. Одна Мадьярия растёт и крепнет. И станет она царством великим – от моря Ядранского до Дуная и Понта, от Балкан до Татр. А может, больше, обширней, могущественней?! И не зверю страшному будет подобна она – ибо христианами населена, благодать Божья над нею. Но это – впереди.

– О Господи! Дай же мне власть в этой стране! Прошу, молю, взываю с трепетом! Готов терпеть, ждать, страдать в немощи своей телесной! Только – дай, дай! И сделаю я Мадьярию великим царством христианским!

Коломан и сам не заметил, как соскользнул со стула на колени.

Ночью снилась ему сказочная птица Турул с орлиными крылами и короной на голове. Яростно клевала она какого-то огромного зверя – не то медведя, не то барса. И сияла птица золотом, яхонтами, изумрудами. Коломан просыпался с блаженной улыбкой и тотчас снова засыпал под храп верного слуги-словака у дверей.

Он знал, был уверен – ждут его большие, великие свершения.

Глава 60. Трашная необходимость

Летели кони. Неслись вскачь, сминая шуршащую траву, прыгая через узкие ручейки, вздымая брызги над рекой. Окунались в прохладную тень дубовых рощ, снова выносились на вольный простор и летели, летели пугающим бешеным намётом. Пыль в глаза, ветер в уши, и лёгкость – лёгкость до кружения в голове, какое-то опьянение, радость движения – и вдруг провал, пропасть, чёрная непроглядная тьма, пустота, такая, что хотелось кричать от ужаса, от боли, от беспомощности. И ничего нельзя было изменить, ничего исправить.

Всеволод очнулся, весь в холодном поту, вскочил с ложа, рухнул на колени перед иконами; зашептал прерывисто, чуя подкатывающий к горлу тяжёлый ком:

– Господи! Пред Тобою все желания мои, и воздыхание моё не сокрыть от Тебя… Сердце моё трепещет, оставила меня сила моя… На Тебя, Господи, уповаю я: Ты услышишь, Господи, Боже мой… Я близок к падению, и скорбь моя всегда предо мной. Беззаконие своё я сознаю, сокрушаюсь о грехе моём… Не оставь меня, Господи Боже мой! Не удаляйся от меня!»

И снова, в который раз, ползла перед глазами его багряная струя, он слышал тихое, пронизывающее сердце калёной стрелой журчание, видел склон кургана, и гром, гром небесный чудился посреди ясного осеннего неба!

Там, на Нежатиной Ниве, в день 3 октября 6586 года от сотворения мира, умер не Изяслав – умерла, погибла его, Всеволода, душа. Кончился, оборвался полёт ярых коней, чёрная зияющая пропасть разверзлась перед ним, обжигая холодом, и слышался ему оттуда, из самых глубин преисподней, злобный каркающий сатанинский смех.

Жизнь застыла, замерла, он умер, он не живёт больше, это просто сон, забытьё, это мираж, наваждение – и сын, гоняющийся за половецкими отрядами, и непокорный Ярополк, и Ростиславичи, и Гертруда, томящаяся ныне вместе со снохой в подвале дворца.

Всеволод медленно встал, шаркая непослушными ногами, дошёл до лавки, тяжело упал на неё. Закрывая ладонями глаза, сидел, думал с отчаянием: «Неужели я ещё жив?! Неужели это всё продолжается?! Этот ужас, эта кровь… Кровь! И ничего не сделать, ничего не остановить!»

Забрезжил рассвет, пробудились птицы; где-то вдалеке ударило медное било. Князь расправил плечи, отогнал прочь страшные ночные видения. Или молитва помогла, или что иное, но как-то он немного успокоился, отвлёкся, стал размышлять, вспоминая недавние события.

Нападение Ярополка и его приспешников на Киев удалось предотвратить благодаря письму Святополка. Владимир налегке, с одной только дружиной и с поводными конями бросился на Луцк и захватил там жену, мать и казну вероломного волынского князя. Ярополк бежал в Польшу. Волынский княжеский стол передан был в руки Давида Игоревича. Всё это произошло быстро, за несколько дней. В самом зародыше затушил он, князь Всеволод, пожар зреющей смуты. Но затушил ли? Смотрел на пылающую ненавистью Гертруду, которая, увидев его, разразилась проклятиями, на безмолвное презрение красавицы Ирины, слушал тревожные донесения с пограничья и понимал, что ошибался, когда говорил сыну: чем сильнее будут тузить друг дружку Ярополк, Ростиславичи и Давид Игоревич на Волыни, тем спокойней будет в остальных областях Руси. Нет, котора, начатая Рюриком и Васильком, – он это знал, чувствовал – могла теперь разрастись, охватить иные волости, иные уделы, и тогда пошатнётся его, Всеволода, «злат стол», власть ускользнёт из рук, всё развалится, обратится в пыль и в прах. И он не должен допустить этого, любой ценой обязан он сохранить на Волыни, на западном русском пограничье, мир. Ведь за Ярополком – ляхи, а возможно, и угры или иные иноземные вороги. Южные же пределы Киевской державы неустанно, из года в год тревожат половецкие ханы.

Но как, как предотвратить котору?! Что может он сделать?!

Спустился в подвал, велел выпустить из заточения пленниц, провёл их в горницу, посадил перед собой. Ирина тихо шептала на латыни молитву, Гертруда сидела строгая, гордая, она словно нависала над ним, давила его. Всеволод в очередной раз удивлялся: неужели же он когда-то любил эту женщину, дарил ей ожерелья, серьги, хотел её?! Эти серые глаза, источающие одно зло, одну ненависть, этот её массивный, выступающий вперёд подбородок, её уродливый, острый, немного загнутый книзу нос, её рыхлые морщинистые щёки, её погрузневшее с годами тело – ничего не испытывал он, кроме отвращения, гадливости и презрения к самому себе.

Гертруда стала теперь для Всеволода воплощением преступления, греха, она была сама крамола, всё то, с чем он должен и будет бороться. Это она, да, она виновата во всех его прежних злодействах, во всех его прегрешениях. Это она совратила его, подтолкнула, заставила свернуть с широкой дороги на узкую тропинку, потерявшуюся затем в чаще леса, это из-за неё он блуждает в потёмках и тщетно, ломая кусты, пытается отыскать верный путь.

Как просто было бы приказать бросить её в поруб, сгноить там, уничтожить! Но – он понимал – не сгноит он её, ничего он с ней не сделает, она нужна, она – залог мира с Ярополком и с ляхами.

Он смотрел на неё искоса, и казалась она ему чёрным демоном, злой колдуньей из сказки, ведьмой-чаровницей из Брынских лесов, напоённой нечистой дьявольской силой.

«Даже веру православную не приняла, – пришло на ум. – Так и держится упрямо своего латинства».

Топились печи, гридни таскали и бросали в огонь дубовые кряжи, а Гертруда, не раздеваясь, сидела на лавке в долгой, серебрящейся собольим мехом шубе, словно не могла согреться, отойти от подвального холода. Молчала, слушала Всеволодовы речи, презрительно фыркала.

– Напиши Петру-Ярополку в Краков. Я верну ему Владимир, если он поклянётся не приводить с собой ляхов и пребывать со мной в мире и согласии. Пусть приедет в Киев. Если мы с ним уговоримся, освобожу вас с Ириной. Мне не нужна новая смута на Волыни.

Гертруда удивилась, но не подала виду. Выискивала в его словах скрытый смысл, некую хитрость, обман, не находила, ярилась пуще прежнего, спрашивала прямо:

– Что скрываешь?! Говори, лукавый змей!

Другого Всеволод за такие оскорбления велел бы умертвить лютой казнью, а её не мог, даже гнева не было, одна усталость овладевала душой и телом, он тупо исподлобья взирал, как она откинула назад голову, выпрямилась в струнку на лавке – словно не пленницей была тут, в этих палатах, а как раньше – госпожой, властительницей.

…После приехал Ярополк, он снова стоял перед Всеволодом на коленях, молил простить его, клялся, что будет отныне жить с ним в дружбе и мире, что он согласен быть в его воле, что не будет обижать Ростиславичей и Давида.

А потом была безлунная ноябрьская ночь, была листва, падающая с деревьев в саду, и Ростиславичи, Рюрик и Василько, запыхавшиеся, тайком прилетевшие в Киев на запалённых конях.

– Ярополк измыслил идти на нас ратью! Подступил к Свинограду! Помоги, княже великий! – говорили они, и в душе у Всеволода закипал, наконец, гнев, он убедился окончательно: Ярополк – лжец, и пока он сидит во Владимире… Нет, пока он жив! О Господи! – не будет на Руси тишины и покоя.

Он смотрел на обоих братьев. Василько был как отец его Ростислав, такой же прямой, светлоглазый, безоглядчиво-храбрый, открытый, душа нараспашку. Нет, он для такого дела не подходит. Вот с Рюриком можно бы и потолковать.

…Глухой ночью сидели вдвоём в тёмной палате, обмысливали, как поступить. За окнами шуршал надоедливый осенний дождь.

Всеволод прямо спросил:

– Есть у тебя среди гридней или бояр Ярополка верный человек?

– Да имеется один. Токмо… Давно его не видал. А тебе он на что, стрый?

– Пока Ярополк жив, не будет спокойной жизни ни вам с Васильком и Володарем в Перемышле и Свинограде, ни мне в Киеве. Будут нескончаемые рати – с уграми, с ляхами, с половцами. Кровью изойдёт земля, – суровым голосом пояснял Всеволод. – Ну так говори, что это за человек.

– Зовётся он Нерадец. Служит у Ярополка отроком. Когда в Киеве бунт подавили, отец еговый, Онфим, гончар, казнён был. За то невзлюбил он князя Ярополка и мамашу его.

– Ну вот, Рюриче, ты теперь сам думай, как быть. Я тебе подсказал. Если нужно серебро, дам.

Он дунул на свечу, затушил. Палата погрузилась во тьму. Стало немного не по себе, старший Ростиславич сидел рядом, Всеволод слышал его тяжёлое прерывистое дыхание. Вдруг Рюрик тихо шепнул:

– Стрый, а Бог? Он нас простит?

Всеволода словно змея ужалила. Жгучая боль пронзила сердце (о том же думал, и вопроса этого пуще смерти боялся!). Сдержал себя, ответил спокойно, всё тем же невозмутимым тоном строгого наставника:

– Лишь то свято, Рюриче, что не может быть нарушено никакой враждой. Ярополк же хочет нам зла. Подумай, сколько людей они с княгиней Гертрудой погубят, сколько душ от истинного пути отворотят! Не быть новой смуте на Руси! Это тебе я, великий киевский князь, обещаю!

Они сидели в темноте, молчали, собирались с духом, потом зажгли лампады, молились, стоя на коленях, чуяли рядом один другого, словно поддерживали друг дружку перед началом лихого тяжкого дела.

Всё шло как-то само собой, помимо их воли, желания. Была необходимость – страшное слово, которое оба они не смели сейчас произнести, и было преступление, на которое они решились. И была слёзная молитва Господу о прощении, была надежда на искупление.

Они сами себя убеждали в том, что творят злое не для себя и не ради себя. Убеждали, но убедить так и не могли.

Рано утром братья Ростиславичи ускакали к себе в Червенские города…

Потом была ещё одна тёмная холодная ноябрьская ночь, и был вестник из Владимира на запалённом коне, весь забрызганный осенней грязью.

– Князь Ярополк погиб! Случилась беда сия в походе, возле Свинограда! Убил князя Нерадец, дружинник! Нощью саблю в грудь вонзил и ускакал тотчас! – сообщил гридень. – Бают, в Перемышле сокрылся, у Рюрика! Ярополка же князя мать его повелела в Киеве схоронить, в церкви Святого Петра. Везут тело сыновца твоего, княже, в стольный!

Выслушав горестную весть, Всеволод содрогнулся.

Отпустив чёрного вестника, рухнул он на колени перед иконами и горько разрыдался.

«Почему, почему он меня не послушал?! Отказался бы от своего латинства, помирился бы с Рюриком и его братьями, жил бы себе, княжил, любил! Нет – воевать ринулся! Всё мало было! Господи, прости! Прости всех нас! И меня прости! Ибо я Рюрика наставил в деле худом! Я длань Нерадца направил! Но мог ли по-иному содеять?! Предал меня Ярополк. Да меня ли только?! Всю Русь! Не стерпел я. Нет во мне, Господи, кротости! Мерзостями исполнен аз, и власти и корысти ищу! Прости за грехи меня, Господи!»

Слова тонули в мертвенной тишине. С иконы немигающе грозно смотрел на Всеволода Высший Судия. С ужасом понимал великий князь, что за страшные грехи свои нет ему прощения.

Глава 61. Тяжесть лет и грехов

Скорбь повисла над стольным Киевом, унылый тягостный перезвон колоколов церкви Святого Петра медленно разливался по приднепровским холмам, застывая, цепенея, потом снова оглашая окрестности печальным напоминанием об очередной до времени угасшей жизни. В церкви неярко горели свечи, киевские и волынские бояре в чёрных одеяниях, игумены монастырей, иереи и протоиереи толпились перед алтарём. Наверху, на хорах, в строго установленном порядке стояли князья. Впереди всех – Всеволод, сгорбленный, сморщенный, словно уменьшившийся, усохший, с болезненно-серым восковым лицом, скорее напоминающий труп, чем живого человека. Уста его, чуть подрагивая, беззвучно шептали молитву. За его спиной стояли Владимир, Святополк и Давид Игоревич с братом, за ними, в третьем ряду – старший сын Мономаха, одиннадцатилетний отрок Мстислав. Вдали, на хорах напротив, видны были чёрные одежды княгинь – Гертруды, Анны, Ирины, Гиды.

Владимир смотрел вниз, в освещённое свечами пространство, где стояла мраморная рака с телом усопшего. Вспоминалось, каким был Ярополк при жизни: то бесшабашно-смелым, то испуганно-трусливым, то товарищем ратным и другом казался, то становился вдруг лютым врагом-ненавистником.

Всегда было с ним непросто, всегда между ними, двоюродными братьями, что-то стояло, была некая сила, которая не позволяла им вот так открыто, прямо распахнуть друг дружке объятия. Бояре, подталкивающие Ярополка к бунту против князя Всеволода (вон они, стоят, скорбно потупив очи: Лазарь, Василий, Жирята, Звенислав, всех и не перечислишь), княжьи столы, извечные споры, порождающие зависть и злобу, – всё осталось в прошлом. И как же мелко это в сравнении с жизнью и смертью! Не хотелось сейчас вспоминать былую взаимную вражду, метания покойного, его запальчивость и вздорный нрав, просто думалось с горечью: вот был князь, человек, молодой, здоровый, полный сил, – и нет его больше на свете. Вон трое детишек мал мала меньше – два сына и дочь, стоят на коленях, молятся, испуганно поглядывают по сторонам – бедные они, несчастные, остались сиротами, и вряд ли что-нибудь хорошее ждёт их теперь в жизни. В лучшем случае – какой захудалый стол на волынских задворках, в худшем – изгнание и мытарства по чужим домам. Но кто знает, что вообще ждёт человека впереди? Один Бог.

Владимир вздохнул, перекрестился, взял в руку свечу, долго и пристально смотрел на скорбный лик святого Петра на стене алтаря. Большелобый седой святой держал в руках перо и книгу, а глаза его, глубокие, пронзительные и вместе с тем полные грусти, ещё раз выразительно напомнили молодому князю о тщете земных помыслов.

Они спустились вниз, к гробу, Владимир видел, как Гертруда упала на колени возле раки и забилась в истерике. По другую сторону раки стоял, и тоже на коленях, бледный Всеволод, он весь дрожал, а в широко раскрытых очах его – Владимир заметил – полыхал плохо скрываемый ужас.

Молодая вдова Ирина держалась спокойно, лицо её застыло и не выражало никаких чувств, оно словно бы закаменело – холодное, сухое, невозмутимое.

«Не простила Ярополку, когда тот укрылся у ляхов, а её бросил в Луцке, – догадался Владимир. – Вот, верно, любила его, а он, выходит, предал, бежал, не позаботился о ней и детях».

Усилием воли Мономах прервал ход своих рассуждений. Нельзя о покойнике, к тому же только положенном во гроб, думать плохое.

Он ещё раз взглянул на мёртвое лицо двоюродного брата, тяжело вздохнул и отступил назад, в темноту.

– Отче, а за что его, за что убили?! – жарким шёпотом спросил Владимира маленький Мстислав. Он испуганно смотрел на гроб и истово крестился.

– Трудно сказать, сыне. И кто, и за что – Бог весть, – успокаивающе глядя на ребёнка, ответил Владимир. – Мы потом с тобою поговорим, ладно?

Слыша ласковый ровный голос отца, Мстислав притих и стал сосредоточенно слушать читающего заупокойную молитву иерея.

Гертруда громко рыдала от горя и отчаяния, Всеволод смотрел на неё со страхом и… с ненавистью. Так и хотелось ему сказать, крикнуть, указывая на неё перстом: «Вот она, она виновата! Она убила своего сына! Она принесла его в жертву своему тупому и бессмысленному тщеславию! Она – отвратительнейшая из смертных! Она – сам грех, само преступление! Что я?! Я – всего лишь раб необходимости! Пусть меня проклянут, пусть душа моя сгорит в геенне огненной, но по-иному я не мог! Ибо за мной, за моей спиной – земля! Земля, на которую они хотели покуситься, мир в которой они хотели растоптать! Боже, Господи Иисусе! Услышь, услышь глас вопиющего!»

Кто-то из бояр, кажется, Козарин и Ратибор, подняли его с колен, повели, шатающегося, из собора, гридни усадили его в возок. Тело великого князя била мелкая дрожь, и даже у себя во дворце, в покоях, где жарко топили печи, было ему холодно – аж зубы стучали. И он знал – это не столько тело, сколько душа его содрогается от ужаса створённого.

И одно за другим всплывают в памяти прежние тяжкие преступления.

Вот после смерти князя Ярослава он не защитил от опалы митрополита Илариона, позволив Изяславу выслать его, своего учителя, в далёкую Тмутаракань.

Вот он, Всеволод, князь Хольти, сговаривает Ростислава идти походом на ту же Тмутаракань, отвлекая мысли беспокойного племянника от Ростова.

Вот он предлагает братьям обманом захватить в полон полоцкого князя Всеслава, вот совещание возле стен неприступной Рши, и уста как будто сами собой говорят: «Взять его!»

Вот они со Святославом в Чернигове решают изгнать Изяслава из Киева, они сидят в утлом покое при свете свечи, говорят тихо, будто боясь быть услышанными, и он, Всеволод, покупается на горячий шёпот Святослава: «Дам тебе Чернигов».

А затем вот Гертрудина грамота, лекарь Якоб и… дальше Святослав внезапно умирает, Изяслав возвращается, а потом…

Вот Яровит и Славята в тереме у Всеволода, вот он говорит невозмутимо, твёрдо, негромко: «Князь Глеб… Он должен умереть!»

И вот курган у Нежатиной Нивы, вот алая кровь струится по склону, вот берег Канины, и гром… гром средь ясного безоблачного неба. И ужас, ужас нескончаемый, холод, обжигающий душу, и боль в сердце, и ночные кошмары! И ничего больше.

Но хватит, хватит воспоминаний! Всеволод дрожащими ледяными дланями обхватил голову, закрыл глаза.

В чём его вина? В чём ошибка всей его жизни? Боже, просвети!

Вот в чём: он с детства считался самым умным, самым способным среди братьев, и он возомнил о себе… Да, да, возомнил, что только он и должен быть здесь, на вершине власти и величия. Но только ли коронами и столами золотыми меряется величие? Он считал, что да – только этим!

Он был удачлив, и удачи ещё сильней разжигали его честолюбие. И как раз оно, это честолюбие, это стремление стать во всём первым, и погубило его душу! Что там Гертруда! Она не понимает, что творит, но он-то, он, Всеволод?! Он ведь всё знал, всё понимал!

Бывают люди ущербные, их задевает то, что они не такие, как все, отсюда возникает их злоба, завистливость, они стараются достичь высот как бы в противовес своей ущербности. Он же, Всеволод, наоборот, был баловнем судьбы, счастливчиком, и когда не ему, а Изяславу, человеку слабому и ничтожному, достался после смерти отца «злат стол», он изошёл весь завистью, самолюбие его задевало, что не он, а другой теперь «великий князь». И именно с того мгновения, когда стояли они, пятеро братьев-княжичей, перед боярами и митрополитом и слушали отцово завещание, начались все его грядущие беды.

И теперь, тридцать с лишним лет спустя, сидит он, князь Всеволод, в палате старого Ярославова дворца, и вопрошает сам себя: «А я? Что, стал лучше Изяслава? Пресёк крамолы? Нет, мои усилия были тщетны. Но что же, что я должен был сделать, как мог я предотвратить войны, убийства, усобицы? Я пробовал уничтожать, устранять возможных противников. Вот нет уже среди живых Святослава, Глеба, Изяслава, Романа, Ярополка. Ну и что? Кто поручится, что тот же Игоревич, тот же Святополк, те же Ростиславичи окажутся лучше Глеба или Ярополка? Никто. Но это не только вина моя, это – беда. Да, беда! Ибо на кого мне опереться? Бояре, князья, купцы, простолюдины – все они думают о себе, и только о себе, но не о Русской земле! И можно ли, под силу ли одному человеку, будь он хоть осьми умов, пресечь зреющую смуту? В силах ли он повернуть вспять течение жизни? Вот у дедов – у них всё получалось проще, легче. Кликнул верную дружину – и или болтаются крамольные бояре на виселицах, или бегут куда глаза глядят в великом страхе, или стоят на коленях и каются в содеянном. Почему же я так не могу? А вот почему – бояре и князья стали теперь не те, у каждого из них есть в городах, в землях опора. Не хотят города и веси власти Киева. И против этого бессилен меч, бессильны слова уговоров!»

Всеволод разложил перед собой на столе большой лист пергамента, на котором начертаны были разноличные земли, помечены города, реки, горы, моря, стал окидывать взором весь изображённый здесь такой переменчивый и многоликий мир.

Вот, к примеру, Германия. От некогда великой «империи германской нации» – одни воспоминания. Нынешний кесарь Генрих, кстати, недавно посватавшийся к его овдовевшей в немцах дочери Евпраксии, мечется, воюет с непокорными герцогами, маркграфами, баронами, и войне той не видно конца.

Или вот Италия. Великое множество мелких княжеств.

А в восходних странах? Давно ли говорили со страхом о грозных сельджуках[254], а ныне их султанат уже трещит по швам как старый поношенный кафтан. Эмиры из Сирии, Киликии[255], других областей давно не слушают приказов из Исфагана и только на словах признают власть султана.

А Ромея? Некогда могущественная держава – но сколь жалка и ничтожна она ныне, подобная курице с ощипанными перьями! Что ни год – мятежи динатов[256], дворцовые заговоры, восстания охлоса – черни.

Везде в мире царит хаос, нигде нет прочной власти, нет единства. Может, скоро наступит конец света?

Всеволод хмуро пожал плечами.

Одно он понимал, одно знал твёрдо: окажись сейчас на его месте кто другой, тоже не смог бы пресечь на корню смуты, не сумел бы восстановить на Русской земле былой порядок и покой. Ибо что может сделать один, если вся земля этого не хочет…

Утром явилась к нему бледная опустошённая Гертруда. Странно было Всеволоду смотреть на эту женщину, прежде такую гордую, властную, упрямую, а сейчас жалкую, покорную, согбенную. Она говорила тихим, прерывающимся жестоким кашлем и всхлипами голосом:

– Ирина уезжает в Мейсен, к сестре и зятю. Я остаюсь одна… У меня никого больше нет… И нет больше сил… Все вокруг – мои враги. Бояре мне не верят, князья – обходят стороной. Родной сын – предал… Внуки – им я не нужна… Всё, что у меня осталось – дом возле Михайловских ворот. Там буду я доживать свои дни… Всё прошло… И надоело. Была власть – ушла… Любовь – тоже ушла… – Она смотрела на князя красными воспалёнными глазами затравленно, жалобно, как-то виновато даже.

Всеволод не выдержал, ответил ей:

– Я тоже опустошён, княгиня. И у меня мало что осталось на этой земле. Всё уже со мной было, всего я достиг. Не наша с тобой вина, что мы стареем и теряем силы. Это беда – беда всех старых людей.

Они сидели, молчали, Гертруда смотрела на огонь в печи, тихо плакала, иногда нарушала молчание, что-то говорила, он почти не слушал и не слышал её слов.

Вдовая княгиня ушла, а он всё сидел, сгорбленный, уничтоженный тяжестью лет и грехов, обессиленный, почти умерший.

Тихо потрескивали в изразцовой, расписанной травами печи дрова. Было уныло, мрачно, скверно.

Глава 62. Любовь и власть

Кутаясь в тёплую шаль, Коломан пристально взирал из окна высокой башни на заснеженную дорогу. Трогал руками холодный камень стен, поворачивая голову, смотрел на развешенное на стенах оружие: секиры, сабли, калантыри, луки, тулы со стрелами, короткие сулицы. Ждал, опираясь на резной посох, когда покажутся у окоёма на белом зимнем покрывале стремительные возки и сани. Даже не верилось: неужели увидит он снова, спустя столько лет, её, единственную в мире женщину, которая обожгла его сердце своей необычайной красотой…

Как встретил он её впервые? Было лето, во дворе замка они с Альмой, ещё подростки, отобрали у холопа топор и, смешно и неумело, рубили дрова. Полена не раскалывались, топор выпадал из непривычных к работе слабых рук, холоп смотрел неодобрительно на их жалкие потуги, королевичи злились, ярились. Коломан в очередной раз взмахнул топором, вонзил его в крепкую древесину, да так, что не удержался на ногах и нелепо растянулся посреди стружки и щепы. И вдруг послышался ему смех – звонкий задорный девичий смех. Вскочив на ноги, он недоумённо завертел головой.

Юная дочь мейсенского графа Кунигунда, белокурая, в нарядном бирюзовом платье тонкого шёлка, прогуливалась по лужайке вместе с двумя подругами. Она смеялась над их с Альмой неловкостью, хохотала от души, запрокидывая назад голову, обнажая прекрасную лебяжью шею.

Коломан стоял зачарованный, уродливо-косматый, щурил единственный видевший глаз и смотрел на неё, смотрел неотрывно, как на некое чудо, на сказочное видение.

После, вечером, он подкараулил её в тёмном переходе замка, судорожно схватил, расцеловал, впился в нежные тёплые уста. Девушка отодвинула его, зло топнула ножкой, крикнула:

– Урод! Урод горбатый! Да как ты посмел!

Разгневавшись, Кунигунда влепила ему звонкую пощёчину, ударила так сильно, что Коломан полетел на пол, больно ударившись горбом о твёрдый камень.

– Ничтожество! – Прошелестело шёлковое платье и скрылось в конце перехода.

Спустя некоторое время строгий дядя-король вызвал его в приёмную залу дворца и сурово отчитал:

– Твоё поведение, мой любезный племянник, недостойно наследника священной короны Венгрии. Графиня Кунигунда – наша гостья, и ты должен был оказать ей подобающее уважение. Но вместо этого ты вёл себя не как благородный принц, а как лесной разбойник. Вот что, Коломан. Я думаю, тебя надо женить. Пора, а то ты так и будешь бросаться на женщин и позорить наш славный род Арпадов. У сицилийского герцога Рожера есть дочь, невеста с богатым приданым. Женишься, успокоишься, остепенишься, мой дорогой.

Кунигунда присутствовала при этом разговоре. Коломан, красный от стыда, угрюмо опустивший голову, время от времени косился на неё и замечал, что она с трудом напускает на себя серьёзность и надменность. Живые глаза девушки наполнены были смехом, и словно бы даже слышал он давешний её смех – пронзительный, звонкий, беззаботный.

Вскоре она вышла замуж за русского князя, получив гордое и ласковое православное имя Ирина, он тоже женился на Фелиции, и думалось, что навсегда разошлись их пути в этом необъятном многоликом мире.

Но вот она едет домой, к сестре в Мейсен, с младшим сыном, овдовевшая, несчастная, ничего не обретшая и всё потерявшая на чужбине, за снежными гребнями Карпатских гор.

И он ждёт её, и сердце его колотится в ожидании новой встречи.

Слуги уже устлали коврами винтовую лестницу нитранского замка, на поварне готовились яства, на столах сверкала и серебрилась дорогая посуда. Хлопотали служанки; всадники-угры на резвых конях поскакали встречать знатную гостью; Фелиция, вся нарумяненная, разодетая, отдавала последние приказания; даже больная Софья Изяславна поднялась с постели, велела зажечь всюду на стенах свечи и факелы, советовала громогласной невестке, куда кого из баронов надо будет посадить.

И только в башне, где стоит Коломан, царит тишина, давние воспоминания ползут, как пауки, по мрачным стенам, Коломан пребывает в каком-то полузабытьи, он видит перед собой смеющееся лицо Ирины, её лучистые голубые глаза, её золотистые, как колосья пшеницы, волосы, в которые так хочется зарыться лицом, ощущая их ароматный завораживающий запах.

Но вот толчок, пробуждение, шум на дворе, скрип полозьев.

Он хромая, очертя голову несётся к воротам замка, на ходу надевая обитую мехом шапку с парчовым верхом. Он сразу узнаёт её, строгую, в чёрном платье до пят.

– Кунигунда-Ирина! – говорят словно сами собой уста. – Мы рады видеть тебя здесь, в Нитре. Будь нашей гостьей.

Слова звучат неестественно холодно. Кто-то из баронов подаёт молодой вдове руку, помогает взойти на крыльцо. Дядька ведёт за руку малолетнего княжича Вячеслава.

В приёмной зале, среди сверкания свечей, проходит пир. Коломан старается улыбаться, шутит, Ирина не отвечает на его улыбки, она поражает его своей ледяной неприступностью. Говорит ровно, невозмутимо. После, когда многие бароны удалились, она сказала ему, так же спокойно и холодно:

– Не думала, что буду вот так возвращаться в Мейсен. Там, на Руси, я нашла и потеряла свою любовь. Любила человека, а он меня предал, бросил.

– Ты говоришь о князе Ярополке? – насторожившись, спросил Коломан.

Ирина молча, со слабой улыбкой кивнула. Он смотрел ей в глаза, и видел в них горечь, видел боль утраченных надежд, и переживал вместе с ней её беды.

Ах, зачем она оттолкнула его тогда, в переходе Эстергомского дворца, зачем назвала уродцем?! Он не обиделся, на неё он просто не мог обижаться, но зачем ему, зачем этот крест – развратная жена, чужой ребёнок, насмешки, оскорбления?! А что впереди?! Или такие же, как у неё, похороны несчастной любви?! Нет, нет, надо быть выше этого! Корона Мадьярии – вот его удел, вот великая цель, достойная незаурядного ума! Насмешки? Они исчезнут, останутся одни только большие дела. Именно по ним его, Коломана, и будут судить потомки.

Он сдержался, ничего не сказал больше Ирине, велел проводить её в отведённые для неё покои, а сам до глубокой ночи сидел у печи, ворошил угли, подкладывал дрова.

Обронил через плечо лежащей в постели жене:

– Видела, какая красивая и несчастная вдова? Держись за меня, оберегай меня – и не будешь потом страдать и каяться.

Фелиция презрительно фыркнула, а Коломан вдруг подумал, как же мелко и далеко теперь от него то юношеское чувство к прекрасной девушке! Или, наоборот, мелки и ничтожны его нынешние побуждения, его честолюбивые мечты?!

Нет, нет, это не так! Ирина уедет, а корона и Мадьярия останутся. Он – будущий король, и он должен быть выше простых наивных чувств, впечатлений, переживаний. Коломану стало в этот миг казаться, что и уродство его – не что иное, как знак Божий, как доброе предзнаменование.

Он слушал шум ветра за окном, шуршание сверчка за печью, вышел из палаты в переход; сам не зная для чего, поднялся в холодную, продуваемую всеми ветрами башню. Над головой его взвилась, шелестя крыльями, птица – во тьме и не разглядеть, какая.

Стало немного жутко ходить в темноте, какие-то призрачные тени ползли по стенам, как привидения. Может, это блуждающий дух нитранского князя, убитого здесь полторы с лишним сотни лет назад по приказу его деда, мадьярского князя Жольта?[257] Бродит мёртвый князь по замку, тяжело вздыхает, обращается птицей, хочет отомстить внуку своего убийцы…

Едва не бегом воротился Коломан в покой. Запер дверь; стуча зубами от холода, вцепился рукой в задвижку; испуганно прислушивался к странным зловещим звукам в переходе. Вот с сырого потолка падают, гулко ударяя по каменным плитам, капли воды, вот стражник кашлянул на лестнице, вот мышь пискнула под чьей-то ногой.

«Хватит, довольно!» – Коломан решительно оторвал руки от задвижки, повернул горб к печи, погрелся. Ох, уж этот его горб! Нет чтобы был хотя бы маленьким, незаметным под ворохом одежд, а то ведь прямо вся спина как колесо. Он зло скрипнул зубами.

После, забравшись под одеяло, он всё продолжал прислушиваться к звукам за дверью. Чудился ему тихий шёпот, временами он погружался в сон, потом снова просыпался, снова слушал, как капает вода и как приглушённо ходят по переходам замка ночные стражники. И кто-то как будто говорил ему в ухо:

«Ты будущий король, будущий правитель Мадьярии, Коломан! Знак Божий на тебе! Жди, надейся, терпи!»

И он ждал, надеялся, терпел, отбросив прочь воспоминания и мысли о несчастной Кунигунде-Ирине. Иначе было нельзя.

Глава 63. Гриф-стервятник

Святополк сидел перед Всеволодом сухой и бледный, он заметно волновался, поглаживал перстами, на которых поблёскивали крупные жуковины, долгую бороду, хмуро озирался, словно боясь, что кто-нибудь подслушает его мысли.

Заговорил, стараясь не смотреть Всеволоду в глаза:

– Тяжело, стрый, стало мне в Новгороде. Народишко там лихой, бояре – тоже лиходеи. Слаба в Новгороде власть князева. Окрутили, обложили, как волка на охоте, грамотами леготными своими. На вече кричат непотребное, такое, что впору хоть уши закладывай. Земли, волости, угодья лесные там большие, обширные, да не мои – новгородские. В общем, стрый, натерпелся я от них, горестей полным ртом нахлебался. Словно на чужбине десять лет провёл. Сил терпеть больше недостаёт. Дай мне иную волость. Довольно, не поеду больше в Новгород!

Всеволод удивлённо присвистнул. Он со вниманием наблюдал за воровато низящим глаза Святополком, соображал, прикидывал. Ответил:

– Дай подумаю, – и долго молчал, постукивая по искусно вырезанным из рыбьего зуба подлокотникам стольца костяшками пальцев.

Он не верил Святополку, да и как можно было верить этому человеку, способному предать даже родного брата. Вспомнилась подмётная грамотка, которую, морщась от презрения и негодования, показала им с Владимиром Гида. Тогда эта грамота помогла ему вовремя пресечь крамолу на Волыни, но кто поручится, что в другой раз Святополк с такой же лёгкостью не предаст и его, великого князя, не сколотит против него соуз с теми же Ростиславичами, с ляхами, с половцами? Сговаривался же он со Всеславом, говорили даже, Смоленск ему обещал «в случае чего». Владимировы люди доставили Всеволоду в Киев вести о делишках сыновца, показали грамоту, после чего великий князь сам ездил в Новгород. Святополк отбрехался тогда: мол, в грамоте одни дела семейные. Ну, хотел пристроить племянницу, так что в том плохого? В конце концов, сотворили, как я думал, сосватали четырнадцатилетнюю Анастасию Ярополковну за Всеславова сына, Глеба Минского. Всеволод и Владимир сделали вид, что поверили Святополковым словесам, но стали постоянно посылать под видом купцов в Новгород своих людей, следя за каждым шагом лукавого Изяславича.

Всеволод знал: сидящий сейчас перед ним человек коварен, подл, малодушен. И не иначе как кто-то нашептал, насоветовал ему повести эту необычную толковню. Но кто и зачем? Думать о том не хотелось. Другое влекло Всеволода: Новгород! Он сможет перевести теперь туда кого-нибудь из сыновей. Или нет… Лучше Мстислава, старшего внука. Отроку скоро стукнет двенадцать лет, пора давать ему княжеский стол, пора мальцу привыкать к большим серьёзным делам. И если Новгород будет в руках Всеволодова рода, то тогда никакой Святополк ему не страшен. Пусть хитрит, пусть измышляет свои ковы. Но что Святополк ждёт от него? Волыни? Не дождётся.

– Что же ты просишь взамен? – спросил наконец, прервав длительное молчание, великий князь.

Святополк сразу оживился, вскинул голову. Заговорил быстро, скороговоркой, словно торопился куда-то и боялся не успеть:

– Туров, Пинск, Клецк, Слуцк. Городки на Горыни. Ещё Берестье. Всё это бывшие земли моего покойного отца.

«Ах ты, змей! Но про Волынь почему молчишь? Странно, – думал Всеволод, подозрительно посматривая на нахохлившегося, как степной ястреб, племянника. – Какова же твоя истинная цель, сыновец? Нет, ты не так прост, чтобы отказаться от Новгорода. Значит, хочешь большего. Но чего?»

Он покивал седой головой, степенно отмолвил:

– Туров, Пинск и городки на Горыни дам. А Берестье пусть останется у Давида. Не хочу новых смут, новых котор. Война между вами мне в горе и в печаль.

– Но, стрый, разумно ли так усиливать Давида? Вспомни, как он грабил купцов в Олешье и как отобрал у тебя Тмутаракань. И потом, Давид – младший в нашем роду, – возразил Святополк.

– Я сказал! – внезапно гневно рявкнул на него Всеволод.

Святополк вздрогнул и вскрикнул.

– Да нет, стрый, я ничего, ты не гневай. – Чёрные очи Святополка уставились на великого князя с испугом, как-то затравленно косили по сторонам, он перестал гладить бороду, а поднял дрожащие длани и пробормотал: – Буду рад и Турову с Пинском. Только не распаляй сердце своё. Христом Богом молю! И без того здоровья у тебя не лишка. Весь хворый ходишь.

«О Господи! Вот оно! Вот почему он такое молвит! Он ждёт моей смерти! – Всеволоду сделалось страшно. – Как гриф-стервятник, сидит, терпеливо выжидает, а потом бросится клевать мёртвое тело! Он надеется на мою скорую кончину, на Ярославов ряд, на Киев!»

– Стало быть, уговорились? – спрашивал Святополк.

Робость его исчезла, он требовал ответа – упрямо, твёрдо. И Всеволод ощутил всю стоящую за племянником силу – старых Изяславовых и Святославовых бояр, боящихся крепкой княжеской власти. И он понимал с горечью: таких, как Перенит, Ян и Путята Вышатичи, Иванко Козарин, Чудин, ему с Владимиром не пересилить. Они не поддерживали Ярополка, боясь засилья ляхов и немцев, не поддержат Всеслава Полоцкого – он для них находник-хитник, но Святополк – это их князь, их человек на великом столе, их ставленник.

Всеволоду стало плохо, сердце внезапно закололо, сжалось в груди от жгучего приступа боли. Он словно в тумане видел суетящихся вокруг холопов, видел обеспокоенную Анну, видел вскочившего с лавки Святополка.

Потом он лежал в полузабытьи, и одна жуткая картина сменяла перед его глазами другую. Вот курган, вот Изяслав падает ничком на сухую траву, вот алеет струя крови, и степной стервятник, взмахивая крыльями, кружит над головой со зловещим карканьем, предвкушая кровавое пиршество.

Утром князь мало-помалу пришёл в себя. Позвал гридней, велел передать Святополку, чтобы отъезжал в Туров, послал гонца к Владимиру в Чернигов – пусть скорей скачет в Киев. Тяжело, не под силу было теперь ему одному управлять Русью. Выскальзывал скипетр[258] вышней власти из слабых и немощных, старческих дрожащих рук.

* * *

В Туров Святополк добрался в марте, когда начали сходить снега. Весь вымокший, перепачканный грязью, уныло смотрел он на чёрные провалы топких болот, на взбухший чешуйчатый панцирь Припяти, на маленький, притулившийся на насыпных земляных валах городок, на мостки между болотистыми низинами, по которым приходилось проезжать с великой осторожностью и опаской.

Улицы в Турове застланы были толстыми дубовыми досками, терема князя и бояр располагались на горе, возведённой, по преданию, первым здешним князем – Туром. Сто, а может, и более лет назад, когда строили Туров, то сперва на месте будущего города насыпали толстый слой речного песка, сверху на него положили пласт мелкого угля, затем – берёзовой коры. На кору поместили битые горшки, покрыли их слоем звериных костей и чешуек язя, выловленного в текущих неподалёку речках. Наконец всё это сооружение засыпали землёй и, утрамбовав, возвели вокруг стены и городни.

Воды в Туровской земле хватало, зато пригодных для обработки полей почти не было, потому и растили рожь, гречиху, овёс здесь на островках между болотами. Для перехода с острова на остров люди прокладывали брёвна, а вывозили зерно в город только зимой, по льду, ибо летом с островов на гружёной телеге было попросту не проехать.

Следом за князем трясся на тощей кобылке иудей Исраэл, рядом с ним ехал Магнус во главе изрядно поредевшей дружины англов.

Святополк угрюмо оглянулся: да, немного у него людей. Думал ли он, сын великого князя Изяслава, что вот так придётся ему в тридцать восемь лет, петляя между болотами, пробираться к новому своему столу? И это после Новгорода!

Одно обнадёживало и успокаивало: стрый сильно хворает, скоро помрёт. Вот тогда и… Старые бояре, отодвинутые в последние годы в сторону новыми «уными»[259] людьми, ближниками Всеволода и Мономаха, обещали ему киевский стол. А он, в свою очередь, обещал старинному другу-товарищу Путяте Вышатичу должность тысяцкого. Бояре и присоветовали уйти из Новгорода. Дескать, как Всеволод умрёт, так пошлют к нему в Туров скорого гонца. Новгород же – далеко, пока придут туда вести, уже усядется на золотой великий стол кто другой.

После был ещё один разговор, тайный, на Копырёвом конце, с иудеем Иванкой Захариичем.

Иванко говорил:

– Если сядешь в Киеве, мы тебя поддержим, дадим много золота и серебра для тебя и твоей дружины. А ты станешь поощрять нашу торговлю, дашь нашим ростовщикам право брать с людинов и ремесленников более высокие резы. И ты сам, и твои бояре смогут через нас давать деньги в рост. Получишь от этого большую прибыль. А ещё будут войны, будут рабы, которых можно с выгодой продать. Подумай, князь. Тебя ждёт большое богатство, большая власть!

И Святополк соглашался на всё, он уже слышал звон серебра в ларях, видел драгоценные ожерелья, браслеты, парчовые кафтаны.

Ради этого можно было немного потерпеть, немного подождать, немного посидеть в грязном болотистом Турове. Руки зудели в предвкушении богатства, он вдруг улыбнулся и заговорщически подмигнул мрачному, хмурящему высокое чело Магнусу.

Глава 64. Единая цель

Многое переменилось в последние годы в жизни новгородского посадника Яровита. Время брало своё, и некогда лёгкий на подъём, полный сил и мечтающий о больших свершениях боярин превратился в задумчивого, равнодушного ко многим делам степенного мужа с седой окладистой бородой.

Вспоминая былые свои помыслы и надежды, он лишь грустно усмехался, качал головой, пожимал плечами. Да, не сбылось в жизни то, о чём когда-то думал, на что надеялся. Была мечта, было желание создать там, на севере, в Новгородских землях, Новую Русь, с починками[260] среди лесов, с бортями мёда, с ладьями на широких реках, с обширными угодьями, полными зверя и птицы. Поначалу казалось, что так и будет, верную выбрал он дорогу. Но после он понял, осознал: он – один, его не понимают и не принимают бояре, для которых он чужак-находник и которые жаждут только одного – прибыли, богатства, новых вотчин. Им не нужна сильная рука, сильная власть, они сами – господа этой необозримой земли, а с ними заодно и житьи, и купцы, и простой люд.

А может, он, Яровит, попросту не угадал, не в то место, не в ту землю направил он свои стопы, свои силы? Вот случилось ему единожды побывать в Ростове, поглядеть на широкие, засеянные пшеницей поля, на серебристые реки, озёра, и уже думалось: не здесь ли надо было начинать, не тут ли создавать эту новую, лесную Русь, далёкую и от княжеских свар, и от вечевых склок, и от боярской неволи, и от степных удушливых ветров? И ещё иная была мысль: может, он родился раньше времени, может, не настал ещё срок для его свершений, его мечта воплотится в жизнь позже, через сто или через двести лет? Наверное, так.

…Вместе с новгородским посольством Яровит прибыл в Чернигов, к князю Владимиру Мономаху. Долго и трудно шли переговоры, Владимир поначалу не соглашался отдать новгородцам своего первенца, но в конце концов, после споров и увещаний, уступил. Маленький Мстислав готовился к отъезду в Новгород.

…Яровит очутился в Чернигове через десять лет после той злополучной осады. Трепетом и болью наполнило его сердце воспоминание о сгинувшем Тальце, о богатыре Ратше, которого он тогда зарубил и вдова которого, красавица Милана, стала ныне его женой. Яровит знал: Милана не забыла своего горя, она отказалась от мести, она поняла его чувства, ответила на них, но между ними всегда, до скончания земных дней будет стоять вот этот старый двор, этот подобный удару молнии просверк сабли и сражённый Ратша, падающий, как сноп пшеницы, на жухлую осеннюю траву.

Яровит постоял на Ратшиной могиле, с грустью и внезапной болью ещё и ещё раз переживая былое. Нет, он не раскаивался в содеянном – так было надо. Только жалость к Милане и её чадам заставила его прийти на кладбище и глянуть на поросший мхом, грубо вытесанный из камня крест.

…После состоялась его встреча с глазу на глаз с князем Владимиром. Боярин говорил, откровенно, прямо, ничего не утаивая:

– Не такой князь нужен Новгороду, как Святополк или Глеб. Иной – чтобы и с боярами умел ладить, и против Киева ковы не замышлял. Глеб – тот хотел бояр в бараний рог скрутить. Гневлив был, и не только с боярами, но и с простым людом не ладил. А князь Святополк – сам ведаешь – больше к себе в лари смотрел. Вот и ушёл из Новгорода, едва только поманили его киевские бояре.

– Не уразумел, к чему речи твои? – удивился Владимир. – Али учить меня вздумал, как княжить?

– Да нет, князь, не то. Просто мыслю: здесь, на юге Руси, войны без конца, половцы тревожат, князья которуют. Сёла, деревни жгут, города берут приступом, грабят, разоряют. Вот и тянутся в северные волости – в Новгород, в Смоленск, в Ростов – и пахари добрые, и кузнецы, и плотники. Юг хиреет, хоть и земля тут обильная на урожаи, тучная, север же начинает людом полниться. Новые починки, новые рольи, новые города растут. Вот и хотел я там, в Новгороде… Ну, Новую Русь, что ли, создать. Всё там есть: земли – непочатый край, реки, леса с пушным зверем.

– Новую Русь? – переспросил с усмешкой Владимир. – Впервой такое слышу, боярин. Стало быть, отделиться ты восхотел от Киева, от Русской земли? Крамольничать измыслил?! – Князь не сдержался, стукнул кулаком по столу. – Вона куда загнул! Новую Русь! Стало быть, еже по-твоему, дак надобно мне Чернигов с Киевом бросать, подаваться на север, а здесь хоть трава не расти! Половцев спужался?! А сколь люду губят они! А князья те же?! Деды мои в землю сию пришли, землю сию боронили, городки рубили, валы возводили, заставы наряжали. Что ж, развалить нам топерича ими созданное?! Забвенью дела их предать?!

– Нет, князь, не о том молвь моя, – вздохнул Яровит. – Просто не повернуть жизнь назад. Что есть, то есть. Вот я не угадал, не в то место пришёл, не в то время. Одно знаю: так будет, как я говорю. А когда – только Бог ведает. Исхудает, бурьяном и крапивой зарастёт Южная Русь, захиреют и Киев, и Чернигов, и Переяславль, и Волынь. А там, на севере, новые города возникнут, новые люди придут, нам на смену, новые князья, бояре, купцы, смерды. И всё будет иначе. А Новгород – там не то. Либо ты в боярской узде скачешь, либо помощи ждёшь из Киева. Третий путь не там надо искать.

– Темны речи твои, боярин, – сказал, обхватив ладонями виски, Владимир. – Прости за гнев мой. Знаю, с отцом моим был ты дружен. Погорячился я, думал, с боярами новгородскими ты заедино. А топерь слушаю, вижу – нет. Своя у тя думка. Может, и прав ты в чём-то. Я столь далеко не заглядывал. Ведаю иное: покуда жив, поганых буду гнать от земли нашей, города буду крепить, князей буду мирить. Буду, может, жесток, безжалостен, но таков уж мой крест. Иду я по дороге, кою предки мои проторили. И с неё не сверну.

– Ты не свернёшь, а дети твои, внуки? Они как жить будут? Вот ты разобьёшь половцев, умиришь князей, в крепком кулаке будешь держать всю Русь от Варяжского моря и до Понта – я верю, ты это сумеешь. Ну а потом? Ты не вечен. Ну, допустим, твой сын будет тебе под стать. А после него?

– Не нам судить о том, Яровит. Верно ты сказал: один Бог ведает, что и как потом будет.

– Ещё, княже, – сказал Яровит. – Хочу, чтобы ты подумал: что на свете объединяет города и государства, что делает правителя могучим и сильным? Его воля? Да. Ну а воля, а желание других людей? А обстоятельства, Божий промысл, удача? Ответить тебе на этот свой вопрос не смогу, одно скажу: единство возможно тогда, когда есть цель, одна для всех – и для бояр, и для смердов, и для князей. Будет цель – и будет держава, будет могущество, а нет – хоть в лепёшку расшибись, ничего у тебя не выйдет. Вот я с новгородцами такой цели, такого единства не достиг.

– Не достиг, – повторил, задумчиво глядя куда-то вдаль, словно сквозь боярина, молодой князь. – Что ж, может, коли доживу до седых волос, вспомню я нашу с тобой толковню, слова твои, мудрость твою. Но ныне, Яровит, уж прости, не до высоких сих помышлений мне. Дела, заботы. Отец совсем болен, трудно ему управляться. Вот так меж Черниговом и Киевом и мотаюсь.

– Понимаю тебя, князь. У тебя многое ещё впереди. А вот мои силы, чую, на исходе. Потому… Ухожу я с посадничества. Не для моих старых плеч это ярмо. Буду жить в Новгороде, там у меня дом, жена, волости. Старость стучится в двери. Если был я в чём неправ, прости, князь. Надо было сказать тебе, излить душу. Знал: ты поймёшь. А вот отец твой, не ведаю, понял ли бы.

…Они стояли на гульбище княжеских хором, смотрели на вечерний Чернигов, любовались зеленью садов. Майский воздух дурманил головы. Многое оставалось в прошлом, и невестимо что ждало их впереди. Неисповедимы пути Господни.

Глава 65. Последний поход

Вначале Всеволод не придавал важности жалобам Святополка и Давида Игоревича на Ростиславичей, отпускал их гонцов ни с чем. Сыну Владимиру он не переставал повторять: пусть они там друг дружку тузят, нам от этого будет одна польза. Но время шло, а вести с Волыни становились всё тревожнее.

От своих соглядатаев и от людей Святополка великий князь узнал, что Ростиславичи вступили в тесный соуз с ляхами и уграми, что ляхи разоряют сёла Давида и Святополка на Волыни, а Володарь с Васильком даже подступали к Владимиру. По всему было видно, что на западных окраинах Руси назревала новая сумятица.

Опять были страдания, молитвы, страхи. Получалось, что смерть Ярополка ничего не изменила, на Волыни и в Прикарпатье по-прежнему шла война и завязывался ещё один тугой смертельный узел. И надо было его разорвать, разрубить, уничтожить в самом зародыше!

Всеволод решил идти в поход. Не столько боялся он Ростиславичей, сколько опасался ляхов, угров и всех тех, кто мог за ними стоять – латинских патеров, прелатов, епископов, которые несли с собой чуждый русскому человеку крест-крыж и огнём и мечом подчиняли себе непокорные народы. Так было в Поморье, в землях ободритов и лютичей[261], так могло случиться и на Руси.

Тяжело было великому князю, ноги его не разгибались в коленях, болела спина, после нескольких часов езды верхом он пересел в крытый возок и больше уже не покидал его, лишь смотрел в оконце на скачущих всадников да иногда ещё подзывал к себе Владимира, советовался с ним, думал, как быть.

Он знал точно: этот поход будет последним в его земной жизни. Щуря старческие слезящиеся глаза, смотрел он на лазоревое вешнее небо, слушал пение птиц, шелест листвы в придорожных рощах, мерный топот копыт, скрип колёс. Грустно, тоскливо, тяжело было на душе. Вот заканчивается его жизнь, а что он в ней сделал, чего достиг? Власть? Да, но неустойчива его власть. А Руси, а людям что он оставит, какую по себе память? Что сохранится о нём на земле? Неужели одни преступления, одни предательства и ещё это заманчивое, недостижимое, как блеск солнца, «всем володеть»?

И куда пропал внутренний голос, тот, что настраивал его, поддерживал в тёмных многотрудных делах? Или он умер, исчез, рухнул в преисподнюю и ему, Всеволоду, одному теперь держать перед Богом ответ, страшный ответ за свои грехи?!

«О Боже! Нет целого места в плоти моей от гнева Твоего; нет мира в костях моих от грехов моих.

Ибо беззакония мои превысили голову мою, как тяжёлое бремя отяготели на мне.

Я согбен и совсем поник.

Я изнемог и сокрушён чрезмерно; кричу от терзания сердца моего.

Господи! Пред Тобою все желания мои, и воздыхание моё не сокрыто от Тебя.

Сердце моё трепещет, оставила меня сила моя»…

…Большую рать привёл Всеволод на Волынь. Шли в поход черниговцы во главе с Владимиром, переяславцы, ведомые младшим сыном великого князя, девятнадцатилетним Ростиславом, даже Олег пришёл со своими тмутараканцами, на сей раз послушный, покорный воле старшего. Он держался тихо, уклонялся от разговоров, обходил стороной двоюродных братьев и дядю, больше хмурился, молчал, исполняя всё, что приказывали Всеволод или Владимир.

У Свинограда, на берегу реки Белки, в тех самых местах, где не так давно был убит Ярополк, начались переговоры. Ростиславичи отдали всё награбленное Игоревичу и Святополку, но за ляхов, как они говорили, ответ не несли. Становилось ясно: поход под Свиноградом не закончится. Но у Всеволода не было больше сил.

Он собрал у себя в веже племянников, долго говорил, наставлял:

– Старшим над ратью оставляю сына своего Владимира. Все вы ему подчиняйтесь, не ссорьтесь, не противьтесь его воле.

Он смотрел на прячущего в густых усах презрительную ухмылку гордого Олега, на опасливо отводящего в сторону очи Святополка, на обманчивую преданность и льстивые кивки Давида Игоревича, и горько и больно становилось на сердце.

«Они слушают меня только потому, что я – старший, что за мной – Ярославов ряд. А не будь ряда и не будь за мной ратной мощи – разорвали бы на куски, как стая голодных волков, изрубили бы саблями и не мучались бы, не терзали себя мыслью, что сделали зло. Господи, что за люди, что за времена!»

Всеволод замолчал, вздохнул, тяжело, с кряхтеньем, поднялся. Бросил невзначай, обращаясь словно бы к одному Владимиру:

– Ляхов с уграми потрясите, попугайте их, но большой войны не затевайте. Умиритесь, как только согласятся они воротить грабленое.

Забравшись при помощи гридней в возок, великий князь велел держать путь в Киев. Племянники, все трое, дружно выкатились из вежи и провожали его злыми мрачными взглядами.

– Утром выступаем, – отвлёк их ровный властный голос Мономаха. – Готовьте дружины, братья.

* * *

Посреди шатра неярко горел огонь. Владимир, набросив на плечи тёплый плащ-корзно, беспокойно прислушался. За пологом тихо шуршал дождь. Не хотелось выходить, проверять сторожи, раздавать приказы. Но без этого никак было не обойтись. Надев на голову шелом с кожаным подшлемником, князь решительно отдёрнул войлочную занавесь. В глаза ударили яркие огоньки костров.

Он медленно взобрался в седло, объехал лагерь, подмечая ненароком, что дождь становится сильнее, а под копытами коня неприятно чавкает вешняя грязь.

…Как и наказывал отец, Владимир с братьями прошёлся по польским землям, до самой границы с уграми, увёл много пленных, угнал скот. Теперь он терпеливо ждал, надеясь, что в Кракове перепугаются и пойдут на скорый мир. Ведь, по сути, под началом у него были рати всей Русской земли. Начинать же большую войну не хотелось, нельзя было распылять силы, ибо Владимир понимал: главная боль его, главная забота ныне – степь. Враги Руси ныне обитают на Дону, а не на Висле и не на Дунае.

Вроде всё складывалось покуда неплохо, но была какая-то смутная тревога, что-то недоговаривали братья, косились на него, словно он для них был не брат, не соузник, не ратный товарищ, но тайный супротивник.

Подумалось вдруг: вот каждый из них при рождении получил родовое имя в честь знаменитого предка, каждого с детства учили брать с предка пример, быть похожим на него. Но, верно, не доучили дядьки, не доглядели отцы. Старые князья, такие как Владимир Креститель, или Олег Вещий, или моравский Святоплуг, были выше, крепче, сильней князей нынешних. И дела их отличались размахом, кипучей энергией, неуемностью. Они не замыкались в своих вотчинах, не считали сребро в калите, но водили дружины многотрудными долгими вёрстами, громили врагов, крепили кон-границы.

«Почему же мы не такие? Почему Святополк о богатстве токмо думает, а у Ольга Бог весть что на уме? – Владимир задавал сам себе вопросы и тщетно искал ответы. – Али Яровит прав? Да, он прав, но не во всём».

…Навстречу Владимиру скакал долгожданный гонец из Кракова. Воевода-палатин[262] Сецех звал его на переговоры.

…В просторном, обшитом алым бархатом шатре они сидели втроём: Владимир, Сецех и Коломан. За каждым из этих троих людей стояли земли, рати, люди, и все они если не сейчас, то в грядущем определят во многом жизнь трёх соседних держав, соседних народов. Но кто они? Союзники или противники, благоразумные правители или запальчивые честолюбцы, каковы их мысли, их побуждения, их дела? Смогут ли они договориться, сумеют ли, в конце концов, понравиться друг другу? Будут ли действовать совместно против общего врага или каждый поодиночке, обрекая и себя, и соседа на неудачу?

Владимир смотрел на широкоусого чубатого Сецеха, полного, с огромными руками и толстыми румяными щёками, и худенького горбатого угорского королевича. Сейчас оба они заодно, вместе, упрекают Владимира, что вступил в землю ляхов, нарушив прежний уговор, а ещё паче – что выдал свою сестру Евпраксию замуж за германского императора Генриха, за этого чудовищного богохульника-николаита, приносящего жертвы сатане. Сецех и Коломан набожно крестились, воздевали длани к небесам, Владимир спокойно отвечал им:

– Женитьба императора на княжне Евпраксии не нарушит нашего мира и согласья. Ибо ранее не ведали мы о Генрихе и о грехах его, мыслили – наговор се, сплетни.

– Хотелось бы верить тебе, князь Владимир, – хрипел в ответ Коломан.

Палатин Сецех недоверчиво качал головой, подкручивал перстом вислый ус, щурил маленькие плутоватые глазки.

– Надобно нам раз и навсегда уговориться о границах наших владений, – быстро перевёл разговор на другое Мономах.

Тотчас снова начались укоры, споры, Коломан добивался Родно[263] со свинцовыми рудниками, Сецех требовал части Червенских городов.

Беседовали на славянском языке, без толмача, это было и к лучшему, никто не сможет переиначить смысл сказанного.

Сидели до глубокой ночи, спорили, ссылались на прежние договоры, соглашались, снова спорили.

Утром Владимир пригласил ляха и угра к себе в вежу. Сделал нарочно так, чтобы проехали они через стан русского воинства, чтобы посмотрели на ту силу, что вышла против них из необъятных просторов Русской земли, на черниговцев, переяславцев, киян, туровцев, волынян, тмутараканцев, кои стояли тут плечом к плечу и готовы были по мановению его руки броситься на польские города и веси.

И палатин, и королевич сразу же притихли. Больше не упоминались в разговорах ни Родно, ни Червенские грады. Коломан и Сецех молча выслушали предложения Владимира, сказали, скорее для приличия, что подумают над его словами.

Мономах понял: сегодня он их обхитрил, убедил, не столько речами, сколько числом своих воинов. Они уступят, но надолго ли? Хотелось верить, что не до Руси пока будет ляхам и уграм; у одних – война с немцами и поморянами, у вторых – с хорватами и Венецией. Но мир переменчив, тесен, и потому Владимир добивался не только уступок, не только скреплённых печатями рядов, искал он дружбы – и с Сецехом, и с Коломаном, которого, к слову, он сам позвал на переговоры.

После были шумные весёлые пиры, были разговоры по душам за чарой доброго вина, были подарки.

Ночью они снова сидели втроём на кошмах в шатре у Коломана. Королевич грел у огня больную ногу, улыбался Владимиру, говорил – впервые – о дружбе, о том, что у Руси и у Мадьярии одни и те же друзья и враги, Сецех присоединялся к ним, они сдвигали чары, расплескивая в знак доверия вино, пили, клялись.

И Владимир внезапно подумал, что вот Сецех и Коломан, иноземцы, у каждого из которых своя цель, всё-таки ближе ему, чем Олег или Святополк. Ибо думу думали и речь вели они о государствах, о землях, но не о себе; не для себя, но для Мадьярии, для Польши искали они выгод. И Мономах дарил своим новым скользким друзьям улыбки, щедро осыпал их серебром и рухлядью и в ответ тоже получал улыбки, похвалу, дары.

…Так на западных рубежах Руси установлен был мир и порядок. Все мысли Владимира Мономаха поворачивались теперь в сторону причерноморских степей.

Глава 66. Каждый да держит вотчину свою

Возвращались рати из Польши с немалой добычей. Медленно трусили по шляху сытые дружинные кони. Кольчуги и шеломы сложены были в возы. Воины расходились по волостям, лишь малая дружина сопровождала каждого из князей-братьев. Мономах умчался вперёд, в Чернигов, остальные же явно не спешили. Все трое держались наособицу, старались не попадаться друг дружке на глаза. Слишком много было между ними склок, распрей, взаимных упрёков. Но вот внезапно подъехали к намеревавшемуся свернуть в сторону Кодымской степи Олегу люди от Святополка.

– Князь наш велел передать: разговор есть, – тихо, едва ли не шёпотом промолвил молодой гридень-туровец.

Олег в ответ лишь кивнул, с заметным любопытством, но и не без опаски глянув на оружных Святополковых кметей.

…Неподалёку от Луцка, близ сельца под названием Зимино, расставили трое двухродных братьев походные вежи. Наскоро раскинувшийся стан охватили рядами связанных друг с другом гружёных телег. Суровые дружинники в кольчугах, с длинными копьями в руках несли охрану, громко перекликаясь в сумеречной мгле.

Быстро потухал за холмами солнечный свет, рассыпались жёлтыми огоньками по чёрному августовскому небу звёзды, повис над головами серп нарождающейся луны. Шелестела листва на могучих разлапистых дубах. Под одним из них поставлен был огромный княжеский шатёр. В походном очаге весело играли языки огня. Готовились щекочущие ноздри ароматные яства.

На кошмах вокруг огня сидели втроём Святополк, Олег и Давид Игоревич. Разговор предстоял келейный, негромкий, не хотелось, чтобы слышали его лишние уши. Когда в оловянных чарах заискрилось светлое венгерское вино, а из котла в деревянные миски налита была вкусная чечевичная похлёбка, Олег коротким взмахом руки удалил из шатра своего стольника. Следом за ним так же поступили и Святополк с Давидом.

– О чём речь поведём, братия? – спросил Олег. На устах его заиграла полная презрения усмешка. – Что вам от меня надобно?

– Мы тебе не враги, – начал осторожно, кося по сторонам, Святополк.

– Но и не друзья! – отрезал Олег. – Ты, Святополче, брата моего Глеба сгубил!

– А ты меня, Ольг, тогда в Тмутаракани повязал, сребро отобрал и стола лишил! – злобно прохрипел Игоревич.

– Я вас с Володарем отпустил с миром, не стал чинить никоего зла! – гордо вскинув голову, ответил ему Олег. – А сребро то моё было, тмутараканское!

– Хватит прежние обиды считать! – огрызнулся Святополк. – Вот ты Глеба вспомнил, так я отца своего, князя Изяслава, здесь упомяну! Супротив тебя в сече на Нежатиной Ниве он пал!

– Я его не убивал и биться с вами не хотел вовсе! – сразу встрепенулся Олег. – Бориска, буйна головушка, не тем помянут будь покойник, сечу ту затеял!

– Дак, может, не будем более о крови пролитой поминать?! О нынешних делах потолкуем? – Чёрные глаза Святополка лихорадочно засверкали в свете огня.

Он наскоро вычерпал деревянной ложкой чечевичный суп, отхлебнул глоток вина, вытер усы, ещё раз опасливо огляделся по сторонам.

– Дед наш Ярослав лествицу[264] установил, порядок наследования столов княжеских. Первый стол – Киев, второй – Чернигов, а далее – Переяславль, Владимир-на-Волыни, Смоленск.

Игоревич согласно закивал, Олег же с издёвкой перебил Святополка:

– Экую истину изрёк, Святополче! Али мы дети малые и не ведаем того!

– Да подожди ты, выслушай сперва! – Святополк злобно осклабился и продолжил, повысив голос: – И определил дед отцу моему во владение Туров, Пинск, Берестье, Новгород с Плесковом. И Киев такожде дал, яко старшему. Твоему родителю, Ольг, Чернигов был даден, а окромя того – Севера, Рязань, Тмутаракань. Твоему же батюшке, Игорю, – обратился он к Давиду, – выделена была Волынская земля, а с ней вместе и Перемышль, и Белз, и Свиноград, и Теребовля. С той поры тридцать пять лет минуло, мы с тобою, Ольг, тогда совсем малые были, тебя же, Давидка, и вовсе на свете не было. И что же мы от волостей родителей наших имеем? Я – токмо Туров с Пинском, ты, Ольг, – одну Тмутаракань. Ты же, Давидка, Владимир-на-Луге, и тот кое-как себе выторговал у стрыя. Все остальные волости: и Чернигов, и Смоленск, и Новгород стрый наш Всеволод захапал!

– Ну, с Новгорода ты сам сбежал, Святополче! – Олег неожиданно громко рассмеялся.

Святополк аж заскрипел зубами от злости, но сдержался и спокойно промолвил:

– Пора уразуметь нам с вами, братия, что лествица дедова – прошлое это! Ибо мы, князья русские, не болванчики деревянные, коих переставить можно с одного места на другое. У каждого из нас – свои бояре, свои дружинники, челядь.

– Ну, про челядь ты зря тут болтаешь! – с презрением заметил Олег.

– Да Бог с нею, челядью. Не о том речь! – Святополк досадливо всплеснул руками. – Вот ты в Чернигове рос, я – в Киеве, тамо у нас с тобой люди верные, кои отцам нашим служили, с малых лет нас с тобою знают, своими считают. Всеволод и Мономах на их места своих переяславцев да суздальцев поставили! Разве ж то верно?! Разве справедливо?! И многие ли из тех черниговских былей к тебе в Тмутаракань ушли?!

– Больше их в Чернигове осталось, – согласился, сумрачно сдвинув брови, Олег. – Оно и понятно. У каждого боярина в Чернигове – дом, семья, волости рядом. Не бросать же всё енто. Хотя, ведаю, Мономах им не люб! Отца мово любили! И меня хотели б на столе черниговском зреть!

– Вот то-то же. Потому и надо Русь между всеми нами поделить. Чтоб было: каждый да держит вотчину свою! Тебе, Давидка, к Волыни Червенские города присовокупить, в коих Ростиславичи ныне сидят, тебе, Ольг, – Чернигов с Северой, мне – Берестье, Новгород там…

– И Киев! Эк, куда хватил! – Олег снова рассмеялся.

– Ну, Киев – старшему, как полагается, – чуть смутившись, владетель Турова всё же уверенно заключил. – Главное – чтоб из волости в волость не бегать!

Тонкие, обнажённые до локтей длани Святополка с долгими перстами выразительно двигались, и вослед им, словно крылья, вздымались широкие рукава его опашня голубого цвета.

– А что, прав ты, пожалуй, Святополче! – задумчиво покрутив вислый пепельный ус, согласно кивнул Олег.

– Токмо как содеять се, братья? – вопросил молчавший доселе Игоревич.

– Ты, главное, жёнке своей лишнего чего не сболтни! – насмешливо скривив уста, молвил ему Олег.

Давид Игоревич был женат на родной сестре Ростиславичей Елене и имел от неё двух маленьких сыновей, Всеволода и Игоря.

– Как содеять? Вот соберёмся да порешим, с боярами вместе да со дружинами, – промолвил Святополк.

– Покуда стрый наш Всеволод жив, вряд ли чего у нас выйдет. Вот коли помрёт он, тогда… – Олег не договорил.

Переглянувшись, трое двухродных братьев друг друга поняли.

Разговор на том закончился. Кликнули князья стольников, велели звать ближних бояр и старших дружинников, нести вино и яства.

Святополк почти не пил, ссылаясь на слабое здоровье, Олег ел и пил в меру, Игоревич же, хотя обычно никоей меры не знал, но, не доверяя владетелю Тмутаракани, сдерживал себя. Потому, верно, и не случилось под зиминскими дубами пьяного разгула. Сидели князья на кошмах, тянули неторопливо из чар хмельные напитки, раздумывали над давешним разговором.

Святополк умолчал о том, что едва не тайком выдал сестру Евдокию за польского князя Мешка, сына покойного Болеслава и родной Олеговой сестры Вышеславы. Говорят, противилась Вышеслава сему браку, говорила о близкой кровной связи Мешки и Евдокии. Убедили, переспорили, настояли краковские можновладцы, да и князь Герман, дядя жениха, был не против. Здорово помог в этом хитром деле старый Святополков дядька, боярин Перенит. Поехал к ляхам в гости, потолковал, с кем надобно. Теперь, надеялся правитель Турова, появится у него крепкий союзник. Другим хотел бы Святополк видеть Всеслава Полоцкого. Долго уговаривались с сим волкодлаком (прости, Господи!) и ударили, наконец, по рукам. Племянница Анастасия Ярополковна будущим летом выйдет за сына Всеславова Глеба.

Уже словно слышал князь шум очередного свадебного застолья. Крепла власть его в Западной Руси, и всё чаще посматривал он в сторону Киева.

Сидел на кошмах в веже, взирал исподлобья на Игоревича, на Олега, на ближних их людей, размышлял о том, что всё в этом мире непрочно. Неведомо, будут ли Олег и Давид ему мирны, или станут врагами, соперниками в борьбе за волости.

Разошлись князья по своим вежам. Один остался возле очага Святополк. Долго смотрел на огонь, затем, откинув войлочную занавесь, встал на колени перед походным столиком с иконами, перекрестился, зашептал молитву.

Вокруг царила тишина, только шелестели под порывами ветра листвой великаны-дубы.

Глава 67. Крушение

По обе стороны от великокняжеского стольца чинно расселись киевские бояре. Одежды блистали золотом, на руках горели браслеты и перстни, на толстых шеях посверкивали золотые и серебряные гривны.

Горница была ярко освещена свечами. Всеволод, жмурясь, смахнул с глаза непрошеную слезу.

Царило молчание, бояре тихонько перешёптывались, искоса с насторожённым вниманием поглядывая на бледное, изрытое морщинами лицо великого князя.

«Ждут не дождутся моей смерти, – подумал Всеволод. – Да, недовольны многие. И вдобавок этот митрополит! Мог бы и промолчать!»

Давно не ладились у Всеволода дела с Царьградом, с тех самых пор, когда базилевс Алексей Комнин вернул в Тмутаракань из ссылки Олега. Патриарх и церковь Константинопольская – Всеволод знал – во всём держали сторону императора. Потому и охладел великий князь к митрополиту Иоанну Продрому, потому и сближался он, в противовес ромеям, с западными властителями, потому и благословил брак своей дочери Евпраксии с кесарем Генрихом.

А тут ещё два года назад разбойные купцы выкрали из ромейского города Миры Ликийские мощи святого Угодника и Чудотворца Николая и перевезли их в италийский город Бар. Случилось это событие 9 мая, римский папа объявил этот день праздником в честь святого Николая, чего в Константинополе, само собой разумеется, не приняли. Зато на Руси, по повелению Всеволода, попы Святой Софии уже широко и торжественно отмечали день Николы Вешнего. Митрополит гневался, патриарх в Царьграде метал громы и молнии, но великий князь твёрдо отстаивал нововведение. Ему было важно показать, что Русь – держава, идущая своим путём, и ни Константинополь, ни Рим не должны указывать ей, как быть и что делать. И отец, и дед Всеволода тоже поступали самостоятельно в делах церковных…

Митрополит Иоанн, статный, быстрый, решительный, в чёрной рясе и клобуке с окрылиями, с посохом в твёрдой руке, сопровождаемый гурьбой протоиереев и иереев (все сплошь греки, – отметил про себя Всеволод), не вошёл – ворвался в горницу. В жгучих чёрных глазах его горел гнев.

Митрополит остановился перед стольцем и, едва сдерживаясь, сухо перекрестил поднявшегося ему встречь великого князя.

– Говори, отец Иоанн, что взволновало твою душу? Какие имеешь жалобы? Слушаю тебя, – сев обратно на столец, промолвил хриплым глухим голосом Всеволод.

Иоанн начал свою речь медленно и спокойно, но, с каждым мгновением всё более распаляясь и багровея от ярости, вскоре перешёл на крик. Стуча пастырским посохом по полу, седой старец грозно вещал:

– Господь да наказует вас, нечестивцы! Бога вы забыли! По всей земле вашей рекут проповеди славяне, не разумеющие греческой молви, кои святые слова молитв коверкают и перевирают! Не до́лжно более такое терпеть! Ибо не внемлет народ неправедным жалким речам их! В пущах лесных, средь болот топких поклоняется он идолам поганым! Вопрошаю тебя, княже, доколе так будет на Руси?!

Всеволод, молча кусая губы, с ленивой отрешённостью взирал на шёлковую рясу митрополита, на большой золотой крест и на панагию, колышущиеся у него на груди.

Излив душу, Иоанн замолк, присел на лавку и, хмурясь, уставился великому князю в лицо.

Не выдержав его прямого вопрошающего взгляда, Всеволод опустил глаза, прокашлялся и тихо сказал:

– Ты во многом прав, владыко, но, к нашему великому прискорбию, нельзя сразу, единым взмахом руки или единым словом искоренить в душе человека зло. Потому, хоть мы и преследуем старую веру, но она ещё жива. Есть в нашей земле глухие места, докуда пока не доходят просветители, есть дрягвы[265] и леса, в которых хоронятся волхвы. Нужно, владыко, терпение, великое терпение. А криком делу не поможешь. Вспомни: сам ты призывал меня к осторожности, к смирению, к кротости в делах веры. Отчего же сейчас ты так гневен?

Митрополит внезапно порывисто вскочил с лавки, с непривычной для себя лёгкостью бросился к двери и, обведя посохом сидящих бояр, на ходу выпалил:

– Язычники нечестивые! Не внемлете вы словам Божьим! Муки ада вас сожидают! Мало того что поганство не пресекаете, так больший грех творите – в латинскую ересь впадаете! Будь же ты проклят, князь!

Он вышел, с силой хлопнув дверью. Всеволод вздрогнул, поднял голову, перекрестился, но тотчас вновь успокоился и опустил очи.

«Не боюсь твоих проклятий, пёс бешеный! Не тебе судьёй мне быть!» – с возмущением подумал великий князь об Иоанне.

– На этом всё, бояре, – сказал он со вздохом, заканчивая свещанье. – Помните, что говорил митрополит. Язычество надо искоренять.

Великий князь с трудом встал и, опираясь на плечи гридней, шаркая непослушными ногами, вышел из горницы. Было тяжело, слабость растекалась по телу, болела спина. Да, близок, близок конец его земного пути…

Вечером неожиданно забегала по дворцу челядь. Церковный служка вошёл в палату, упал перед князем на колени.

– Княже Всеволод! Беда великая стряслась! Митрополит Иоанн… – Он запнулся.

– Что там опять твой митрополит? – недовольно скривив уста, спросил Всеволод. Он был крайне раздражён тем, что служка оторвал его от чтения книг и от молитв.

– Как воротился святой отец от тебя, так упал прямь на лестнице и тотчас дух испустил.

– Что? Он умер?! – Книга в медном окладе с грохотом полетела на пол. В глазах Всеволода полыхнул ужас.

«О Господи! Только что был здоров, громогласен, полон сил, и вот…»

Он не верил своим ушам, переспросил служку, велел рассказать подробней, как это случилось.

Митрополит Иоанн Продром! И друг, и враг! Твёрдый, упрямый, прямой, он всё же стал для Всеволода частью этой, киевской жизни, он не таил от него своих мыслей и чувств и хотя бы этим был хорош. И как настигла его смерть – быстро, внезапно, мгновенно!

Но прочь, прочь переживания. Не такой пастырь, как Иоанн, нужен теперь Руси, не ромейский угодник, противящийся ведению службы на славянском языке и не желающий понимать, что Русь – это не издыхающая, погрязшая в роскоши и разврате Ромея. Нужен такой митрополит, который не мешал бы ему, Всеволоду, который был бы кроток, тих, далёк от мирских забот. Но где такого добыть?

«Дочь Янка! – ударило в голову. – Она часто бывает по делам своей обители в Царьграде, знает тамошний клир. Пусть плывёт к патриарху. Она добьётся того, чего он хочет».

Он, Всеволод, знает упрямый и твёрдый нрав своей дочери. До чего она похожа на свою покойную мать, царевну Марию!

Но довольно, довольно тягостных воспоминаний. Мария – это далёкое прошлое, а надо смотреть вперёд, покуда… покуда он жив!

…Ранней весной вместе с ромейскими купцами игуменья-княжна Янка возвратилась из Константинополя. Поддерживаемый под руки служками, весь трясущийся, как в лихорадке, сошёл следом за ней со сходней корабля древний старец с восковым безжизненным лицом, в парчовых ризах, в митре на голове.

– Не жилец! – пронёсся по собравшейся вокруг толпе киевских мирян шёпот.

И в самом деле, новый митрополит, именем, как и прежний, Иоанн, мало того что еле ходил, так ещё и почти ничего не видел. Но Всеволод понимающе переглянулся с Янкой – она сделала то, о чём он её просил, как раз такой митрополит и был сейчас ему надобен. Не станет ни во что вмешиваться, сядет в своём дворце за каменной оградой и будет тихо сожидать смерти, проводя время в нескончаемых молитвах. А коли умрёт – когда ещё из Ромеи привезут нового! Или можно будет поступить так, как отец, князь Ярослав – собрать на снем епископов и выбрать митрополита из русских. Это не возбраняется канонами христианской церкви. Впрочем, то будет потом, после, пока же он, Всеволод, был доволен Янкой, доволен новым митрополитом. На душе стало тихо, спокойно, легко. Слабость, боли, тяжкие воспоминания и переживания на время покинули его. Подумалось: кое-что ещё на этом свете сможет он сделать. Возникла в душе у него надежда на общее примирение, на спокойную старость с осознанием выполненного долга перед людьми и державой. Нужно было только доказательство…

В Туров, на Волынь, в Червенские города, в Тмутаракань поскакали великокняжеские гонцы. Решено было в день 14 августа торжественно перенести мощи преподобного игумена Феодосия[266] из пещерки, где был он похоронен, в недавно законченную строительством Великую церковь Печерского монастыря. Более пятнадцати лет минуло после кончины преподобного, и могилу его долго искали в Дальних пещерах монастыря сердобольные старательные монахи.

Весь церковный клир Киева и других городов собрался на празднество. Ранним летним утром гроб с останками Феодосия вынесли из пещерки и понесли наверх, в церковь Успения. В торжественной процессии шли священники в сверкающих ризах, дьяконы в стихарях[267], слышались молитвы и песнопения, курился фимиам. Во главе шествия следовал старец-митрополит, чуть живой, едва передвигающий ногами. Рядом с ним шёл Всеволод, торжественно-тихий, потускневший, со слабой надеждой взирающий по сторонам. Вот позади него – Владимир, вот младший сын Ростислав, вот игумены киевских монастырей, епископы.

Но князей нет. Отмолчался Святополк, не ответил Давид Игоревич, с презрением отверг предложение дяди гордый Олег. Не получилось того, о чём мечтал Всеволод. А замышлял он великое, большое действо, хотел придать богоугодному благому деянию смысл общерусского единения. Но нет, не послушались его себялюбивые корыстные князья, каждый из них тянул в свою сторону, каждый добивался своих целей, и не было им никакого дела до мрачного сухого старика, тщетно пытающегося соединить несоединяемое.

Так терпело крушение последнее большое Всеволодово начинание. Отныне – он знал, чувствовал – не будет у него на этом свете ничего, кроме тупого и безнадёжного ожидания смерти.

Вместе с митрополитом он распростёрся ниц у гроба преподобного, он печалился, плакал, страдал, но никто его не слушал и не слышал. Вокруг стояли люди – епископы, священники, монахи, что-то говорили, пели, но в ушах у Всеволода стоял лишь злобный отвратительный гуд. Будто сидел он в глухой узкой каморе, стучался в стены, в двери и не мог достучаться.

Солнечный луч узкой полосой падал на гроб, освещал притвор, фрески с образами святых, ласково согревал лица. Но Всеволода била дрожь, была тьма, света не было. И не было выхода из тёмной мрачной каморы.

Глава 68. Королева Вышеслава

Катил по извилистой насыпной дороге просторный возок. Осенний лист кружил в холодном воздухе; то переставал, то снова начинал идти нудный надоедливый дождь. Возок наезжал на кочки, порой проваливался колёсами в жирную болотистую грязь, возница громко ругался и без жалости хлестал по спинам могучих широкогрудых коней.

Две женщины, молодая и средних лет, обе в чёрных траурных одеждах, сидели у забранного слюдой окна. В походной печи тихо потрескивали дрова.

– Скоро уже и Туров. Увидишь, детонька, матушку и братца, – промолвила старшая, приобняв свою спутницу, которая, казалось, готова была вот-вот расплакаться.

– Пятнадцать лет на Руси не была, – добавила она со вздохом, смахнув со щеки непрошеную слезу. – Мужа потеряла, сына. Возвращаюсь, ничего здесь, на Руси, не имею. Ни богатства, ни друзей, ни близких. Ты, Евдокия, молода, ты вдругорядь, может статься, замуж пойдёшь, деток нарожаешь. Вот и я. Отношу траур, замуж выйду. Сватается один барон в уграх. Монастырь – нет, не мой се крест!

– Ты хоть радостей земных сколько-то вкусила, я же едва одну ночь брачную с мужем провела! – внезапно разрыдавшись, сквозь слёзы с отчаянием выговорила младшая женщина.

Мало-помалу обе успокоились и умолкли, озирая через оконце тянущийся вдоль дороги низкий берег Припяти. Местами, где река от дождей разлилась, возок сворачивал в сторону и петлял между зарослями чахлых осин и кустарника. Наконец впереди на горе показался в обрамлении малых речек – Струмени и Езды – Туров. Город был обнесён высоким валом с деревянной стеной, над которой высились округлые и прямоугольные сторожевые башни. Вне крепостной стены располагался большой каменный храм Богородицы, вокруг него густо лепились добротные избы с двускатными кровлями.

Возок встретили в окольном городе, обнесённом лишь деревянным тыном из плотно подогнанных друг к другу жердей, княжеские дружинники и челядь. Со ступеней крутого крыльца одной из изб спустилась, тоже в трауре, вдовая княгиня Гертруда.

– Матушка! – воскликнула младшая из приезжих, едва не бегом вылетев из возка.

– Доченька любая! – Морщинистыми старческими дланями Гертруда прижала юную Евдокию к своей груди.

– Мой супруг, князь Мешко!.. – прерывающимся голосом стала рассказывать Евдокия. – Его отравили на пиру! Почил в ужасных муках! Мама, мне страшно! – вдруг вскричала она. – Ить и меня могли отравить!

– Полно, донюшка! – стала успокаивать дочь Гертруда. – Здесь, в Турове, никто тебе никакого вреда причинить не посмеет! Брат твой Святополк обережёт тебя!

– Не верю я ему, матушка! Окромя злата, ничего сему Святополку не надобно! – замотала головой в чёрном повойнике юная Евдокия. – Сама знашь, каков он! Злой и жадный еси!

Обнимая и успокаивая дрожащую то ли от холода, то ли от страха дочь, Гертруда не сразу заметила вторую женщину, скорым шагом сошедшую с возка. Разглядев же её, княгиня-мать изумлённо ахнула:

– Вышеслава[268], ты?!

– Али не признала меня сперва, тётушка? – слабо улыбнулась в ответ Вышеслава.

Лёгкой насмешкой зажглись её пронзительные серые глаза.

– Как же, как же! Маленькой девочкой тебя ещё помню. Подолгу в Киеве ты со братьями бывала. Эй, холопы! В дом ведите гостью нашу дорогую!

Гертруда засуетилась, передала дочь на попечение челядинок, сама же поспешила обратно на крыльцо.

Вышеслава решительно затрясла головой.

– Нет, прости уж, тётушка, но мне сперва с сыном твоим побаить надобно! – заявила она. – Где он ныне пребывает?

– Да где! Сиднем сидит в крепости! Господи, что за наказанье мне досталось! Как мать увидит, так ругань одну уста еговые извергают! Не любит он меня вовсе, Вышеславушка! – Гертруда неожиданно разревелась, завыла, запричитала по-бабьи. – Вот трое сынов у меня было, двое добрых, Мстислав и Ярополк, – и на рати справных, и щедрых. И ентот, средненький, паршивец, кознодей! Те двое умерли, а сей один уцелел! Ты поезжай к ему, коли надобность есть, конечно, токмо, скажу, помощи от его никакой не дождёшься!

– Не просить я приехала! – повысив голос, промолвила Вышеслава.

Гертруда промолчала, с некоторым удивлением глядя на неё. Вот ведь женщина! Муж умер в изгнании восемь лет назад, теперь сын почил в Бозе, а она всё такая же, гордая, несломленная.

Распрощавшись с Гертрудой, Вышеслава забралась обратно в возок и велела ехать в крепость, на княж двор.

Долго перебирались они по броду через реку, прежде чем оказались в обнесённой стенами крепости. Перед взором вдовой польской королевы возник терем в два жила, деревянный, с двумя каменными башенками, пристроенными по краям.

Встречали её ближние Святополковы мужи. Были здесь и Магнус, и Фарман, и Славята, и старый Святополков дядька Перенит.

Сам Святополк, явно озабоченный прибытием двухродной сестры, встретил её на сенях.

Он попытался обнять Вышеславу, но натолкнулся на решительно выставленные вперёд маленькие кулачки и остановился, не зная, что делать. Холодно пригласил пройти в горницу, посадил на скамью, сам по привычке заходил вокруг, бросая на непрошеную гостью косые, исполненные подозрительности взгляды.

Невольно он залюбовался её красотой, вспомнил, как в детстве отхаживала она его хворостиной и потом каталась от смеха, слушая их с Мономахом слова извинений. Те же глаза серые, тот же носик задорно вздёрнутый, даже улыбка на лице та же. И волосы златыми кудрями спадают на чело из-под сдвинутого немного назад чёрного повоя. Сколько лет не видались? Шестнадцать, кажется.

Вот потеряла престол в Польше, мужа, сына – всё, считай, потеряла, а будто и не было ничего этого, не чуется в лице ни следов прожитых лет, ни пережитых тяжких невзгод.

Вышеслава положила перед Святополком грамоту с вислой печатью.

– Угорский король Владислав шлёт! – пояснила она. – Ты, должно быть, ведаешь. Он был ласков ко мне и моему покойному сыну, обещал выделить земли в своей стране и не хотел, чтобы мы возвращались в Польшу. Ах, если бы я прислушалась к его совету! Тогда мой Мешко был бы жив!

На глаза женщины навернулись слёзы.

Святополк промолчал, кусая губы. Развернул послание угорца, долго вчитывался в аккуратную латынь, соображал, что к чему.

«Король Ласло обвиняет в отравлении Мешка Ростиславичей! Дескать, мстили они за разорённые свои волости! Иные говорят: это козни Софии, жены польского князя Германа, и воеводы Сецеха, её полюбовника. А что, если… Если они все сговорились: Рюрик Ростиславич, София, Мономах! Угробили Ярополка, отравили Мешка, теперь до меня очередь дойдёт!»

Страшно стало Святополку, не знал он, что и думать. Отложил грамоту в сторону, повалился на скамью, троекратно набожно перекрестился.

Наконец князь нарушил молчание.

– На словах ничего не велел король угров тебе передать? – спросил он. – Вижу, тёмные дела вокруг нас творятся.

– Одно говорил: чтобы остерегался ты Ростиславичей. Моё же дело малое: передать тебе слова еговые и грамоту. Остальное буду говорить от себя.

Вышеслава гордо вскинула вверх голову в повойнике.

– Я была против женитьбы моего сына на твоей сестре. Ибо их соуз брачный – кровосмешение, от таких браков часто рождается неполноценное потомство. Хотя их обоих жалко… Безмерно жалко! Но слуги моего Мешка и князь Герман уговорили меня…

– Кровосмешение… Инцест, – задумчиво повторил Святополк на латыни. – Что теперь об этом толковать! Было, прошло. Моя сестра вернулась ко мне. Вдовствует, как и ты.

– Мне вдовствовать осталось недолго. – Вышеслава вдруг улыбнулась. – Вот отношу траур по сыну, пойду снова замуж. За одного знатного угорца. Надеюсь, у меня ещё будут дети.

«Ещё бы! Такая краля, да одна! Прольёт слёзы горькие, успокоится, станет жить дальше! – подумал Святополк. – Уже, почитай, отплакала своё. Мне-то вот как теперь быть?! Как от вражьего удара в спину оберечься?!»

Беспокойство охватывало Святополка, снова вскочил он на ноги, заходил по горнице, теребя перстами длинную свою бороду.

Меж тем Вышеслава продолжала:

– Много лет не видались мы с тобою, волче-Святополче! Недруг ты мне! Ведаю, не спорь! – решительным жестом остановила она готового возразить князя. – Брата моего Глеба по твоему повелению сгубили! Хоть и давнее дело сие, да не забыть такое! Ради сына, может, и забыла б, а так… Нет, не могу! Равно как и дядьку Всеволода. Он ить поганым половцам за голову другого брата моего, Романа, заплатил!

– Все мы теряем близких. И у меня погибли и отец, и брат Пётр-Ярополк! И Бог весть, что будет завтра с нами, – хрипло отозвался Святополк. – Весь мир наш бренный исполнен грехов и ненависти!

Он опять крестился, шептал слова молитвы. Вышеслава смотрела на него с презрением в серых пронзительных глазах.

Они коротко простились, Вышеслава легко, как в молодости, выпорхнула из горницы, Святополк угрюмо глянул ей вслед, кликнул гридня, велел звать дядьку Перенита.

Когда старый, седой как лунь боярин, облачённый в тёмно-коричневый кафтан с высоким стоячим воротом, перевязанный на поясе кушаком, явился в горницу, Святополк показал ему послание угорского короля и рассказал о Вышеславе.

– Извини, княже, грамоты латынской не разумею. Переведи, – попросил Перенит.

Выслушав сбивчивое повествование Святополка, боярин ласково улыбнулся своему воспитаннику.

– Что до королевы Софии и Сецеха, им тебя травить никоей выгоды нет, – молвил он веско. – Наоборот, соузники они твои, княже! Касаемо Ростиславичей, вряд ли сии князьки тебе помешают. С теми же ляхами, с уграми да с Игоревичем на Волыни пущай разбираются. Ну а от козней стрыя Всеволода да от братца твоего двухродного Мономаха мы, бояре стольнокиевские, тебя обережём. Упредим завсегда! Ибо наш ты, княже, родной! За тобою право на стол великий опосля Всеволода!

Слушая речи Перенита, Святополк мало-помалу успокаивался. Уж кому-кому, а дядьке своему доверял туровский владетель всецело. Этот не подведёт и не предаст!

По устам Святополка проскользнула, тотчас утонув в густой бороде, слабая вымученная улыбка.

Глава 69. Грозное лето

По приметам лето 1092 от Рождества Христова мыслилось жарким и несчастливым. Грозные предвестья беды уже давно являлись в небесах над Русью.

«Было знамение в небе – точно круг посреди неба превелик», – писал летописец.

21 мая пополудни случилось затмение солнца, и так сильно заволокло небесное светило темнотою, что многие люди ужаснулись.

С той поры и грянули великие беды.

Горели леса, дымились торфяные болота, в воздухе стояла удушливая тяжёлая гарь. Города как будто обволок со всех сторон туман, в непрозрачной серой дымке скрывались окрестные сёла и слободы. И невесть откуда являлись раскосмаченные белобородые волхвы с посохами в руках, оборванные, с горящими ненавистью очами.

«Перун наказует вас, нечестивых! Продали душу свою вы богам неправедным, отворотили лик свой от Перуна и Сварога! За то горе, горе вам, безумным! Молнии испепелят вас! Глад великий погубит вас! Иноверцы придут и поработят вас! Горе вам, горе! И станет земля Русская на Греческой, а Греческая – на Русской, и водами изойдёт земля, и потоп будет великий!» – вещали кудесники.

Потом они исчезали, уходили, скрывались посреди огня и дыма, иных ловили и вязали княжеские дружинники, иные, гонимые из городов, запутывали следы в лесных чащобах.

Вскоре поползли недобрые слухи из Полоцка. Ночами бродили там по улицам некие бесы, слышали люди топот и дьявольский свист. Перепуганные полочане выбегали из своих домов, но тотчас падали замертво, поражённые язвами. А после видели бесов в Полоцке и средь бела дня. Страшны они и мерзки видом, рогаты, а вместо ног имеют козьи копыта.

Люди верили всему, любым небылицам. Но доля истины в этих слухах, сплетнях и страшных рассказах была – наступало на Руси тяжкое, неспокойное время.

Страшное что-то творилось и в Причерноморье. Княжеские лазутчики и купцы передавали: половецкие кони и стада скота вытоптали пастбища в низовьях по обоим берегам Днепра, голод поразил становища степняков. Давно были ими разорены и обращены в пепел ближайшие русские сёла и городки, кочевья задыхались от бескормицы, от жары, от многолюдства. И выход был у половцев один.

Сквозь завесы дыма, обходя горящие леса и болота, шли половецкие орды на север. В такой великой силе ещё не врывались степняки в киевские пределы, давно не находила на Русскую землю со стороны степи такая напасть. Горели сёла, городки, дым и огонь были всюду, сливались воедино пожары половецкие и лесные, дым болотный и кизячный дым костров. Кочевники нападали нежданно, с разных сторон, шли лавиной, пожгли Прилук, Песочен, Переволоку. Князья, бояре, дружинники запирались в городах, за валами и надёжными стенами крепостей. Туда же спешили, гоня перед собой скотину, жители сёл – смерды, закупы, людины. Уходили, убегали от удушливой гари, от огня, от вражеской стрелы. А где-то уже понуро брели по степным шляхам иные русичи, оборванные, измождённые, в колодках на ногах, повязанные арканами. Со свистом опускались на их плечи нагайки, они падали, умирали, устилая своими телами безбрежную, чужую, равнодушную к их боли и страданиям, ненавистную степь.

Затворился в тревожном ожидании грядущего Чернигов, князь Владимир был в Киеве, у постели тяжелобольного отца, вести оттуда, с днепровского правобережья, доходили скупые и безрадостные.

Княгиня Гида всякий раз поутру поднималась на заборол, смотрела на Десну, на охваченные огнём леса, на степные заречные дали – всюду был дым, была жара, было удушье. Смахивая с чела пот, княгиня хмурилась, страшно и тревожно было ей одной, без мужа, переживать такое лихолетье. А тут ещё дети мал мала меньше, за всеми нужен пригляд и уход. Младший сын Вячеслав бегает и резвится во дворе, маленькая дочь хнычет в колыбельке, а подросший Ярополк уже взбирается, в сопровождении боярина-дядьки, следом за матерью на стену, всё выспрашивает, что да как.

Хоть малое облегчение испытала Гида, когда пробрался к сестре из далёкого Турова как обычно мрачный, кусающий усы Магнус. Смотрел исподлобья, всё справлялся о Владимире, о князе Всеволоде.

Гида ласково смотрела на брата, через силу, с трудом улыбалась. Изменился, сильно изменился Магнус. Уже не поминает он Англию, не говорит о мести за отца, весь он окунулся в русские дела, стал воеводой, боярином.

«Ну и дай Бог, – думала княгиня. – Вон англы наши разошлись, разъехались кто куда, нынче всех и не сыщешь. Велика Русь, многих в себя вобрала».

Магнус рассказывал ей, сидя за столом в горнице:

– Канут остался в Хольмгардии, стал посадником в городе Юрьев. С ним сотня наших воинов. А Вульфстан погиб в бою. Пронзила ему грудь костяная чудская стрела. Албан ушёл служить королю венгров. Говорят, там хорошо платят. Олаф уплыл в Свитьод, к ярлу Инге. Разбрелись воины по свету, никого не найти, не собрать. А наш брат Эдмунд? Что ты слышала о нём?

– Он на заставе, в Донце. Давно не имею от него вестей. Не знаю, как он там. Молюсь за него.

– Я слышал, он бросил свою немую и путается с какой-то половчанкой. Верно ли?

– Откуда могу я знать, брат? Не наше это дело – судить ближнего своего.

– Да. Пусть так. Но степь, кочевники, погони – это не для меня, сестра.

– А что для тебя? – нахмурилась Гида. – Зачем ты служишь этому Святополку? Что в нём хорошего?

В голосе княгини сквозило осуждение.

– Хорошо в нём одно: он – старший после твоего свёкра князь в роду. За ним – право на Киев, – хрипло отмолвил Магнус.

– Мой свёкор пока не умер. Не забывай об этом! – Гида возвысила голос и ещё суровей сдвинула тонкие брови. – Что же вы делите шкуру неубитого медведя?

Магнус промолчал, прикусил губу, отвёл взор. Честно говоря, сестра была права. Ему надоело, ох как надоело сидеть посреди болот в этом глухом Турове! Там скука, тоска, одолевают воспоминания. Вот он и приехал в Чернигов развеяться, да, видно, попал в недобрый час. Жара, пыль, дым, степняки!

Гида не стеснялась брата. Обнажила при нём большую грудь с розовыми округлыми сосками, стала кормить маленькую дочь. Девочка громко чмокала, первые прорезавшиеся зубки царапали княгине грудь, но Гида только улыбалась, с умилением глядя на малышку.

В углу горницы десятилетний Ярополк строгал деревянный кинжал.

– Приеду в следующий раз, подарю настоящий, булатный, с узорчатой рукоятью, – пообещал племяннику Магнус.

Оставив сестру, он вышел на гульбище, недовольно вдохнул в лёгкие пропитанный гарью жаркий воздух, закашлялся. Краем глаза увидел, как бежит навстречу ему воин-туровец в кольчужном калантыре.

– Воевода! – окликнул он и повторил, тяжело дыша от быстрого бега: – Воевода! Тут мы одного человека заприметили. Мыслим, князя Ольга проведчик!

– Кто таков?! – оживился и насторожился Магнус.

– Некий Боян, песнетворец. Что с им деять?

– Хватайте его – и в поруб. Охрану нарядите. Княгине Гиде и её людям пока ничего не говорите. Тихо чтоб. А я князя Святополка оповещу.

Магнус быстро сбежал со ступеней красного крыльца и заторопился к себе в покой.

Глава 70. Песнетворец боян

Давно умолкли чудные звуки Бояновых гуслей. Рвалась душа Бояна из солнечной Тавриды, мог бы – птицею бы полетел домой, в близкий сердцу Чернигов. Не хотел он жить вдали от родных мест, надоел песнетворцу морской простор, надоел разноязыкий корчевский торг, надоели кирпичные стены Тмутаракани. Раньше у него была цель – хотел он вернуть из ссылки своего любимца, князя Олега. Думал, уж с ним-то, с молодым ясным соколом, добудут они ратную славу, воротятся в Чернигов, и споёт он тогда на весёлом пиру сладкозвучную добрую песнь. Но приехал князь – властный, озлобленный, полный подозрительности, полетели гонцы в степи, начались тихие перешёптывания, и понял Боян со временем: вовсе не такой молодец красный князь Олег и не родная Русь влечёт его, но – власть. И для достижения власти готов он идти на сговор с кем угодно, даже с самым лютым врагом.

Долго терпел Боян, долго лелеял надежду убедить, увещевать, удержать Олега от дурных помыслов и дел, но всё было тщетно. И когда однажды снова выехали они в степь, на встречу с ханами, не выдержала душа песнетворца. На клочке бересты вывел он:

«Не могу боле с тобою быти. Супротив Руси не пойду».

Подбросил бересту Олегу в шатёр, вскочил на ретивого коня и ринул прочь из стана – один ветер шумел в ушах. Легко стало, вольно, душа запела от радости. Не жалея ни коня, ни себя, нёсся Боян домой, на Русь, с ликованием, с трепетным ожиданием и не думал, совсем не думал, кто и как встретит его там, на Руси.

Дым болот, горящие леса – ничего не замечал Боян, сердце в груди у него колотилось от радостного волнения, одна мысль двигала им, вела его по пропылённому шляху – скорее домой, в Чернигов. Боже, как соскучился он по родной стороне!

Весь в пыли, с чёрным от копоти лицом въехал Боян в широкие городские ворота, подивился многолюдности, шуму, тревожным взглядам встречных людей. Когда сведал о последних событиях, пригорюнился было, но тотчас же весело тряхнул кудрями – не беда, переживём и эту напасть! Главное, он теперь здесь, в Чернигове, среди своих!

Постучался на ночь к старому приятелю, гончару Сежиру, с ним просидели они до утра за чарой крепкого мёда. Говорили о многом – об Олеге, о Мономахе, о боярах. Всё сильней убеждался Боян – правильно содеял он, оставив Олега. Место его – тут, в Чернигове, а кто сидит на столе, не так уж и важно, в конце концов.

Рано утром, на заре, вломились в дверь утлой Сежировой хижины оружные ратники, схватили его, скрутили крепкими ремнями, отвели на просторный княж двор, кинули в холодный сырой поруб.

Боян спросил с недоумением:

– Почто вяжете? Что худого створил я?

Здоровенный краснорожий детина ударил его в лицо кулачищем, проорал над ухом:

– Ах ты, проведчик Ольгов! Собака! Ещё вопрошает! Вот потомишься в порубе, кнута изведаешь, всё о князе своём лиходее расскажешь!

Так очутился Боян в неволе. Его скудно кормили, бросали сверху лепёшки, приносили воду. Бить покуда не били, вопрошать ни о чём не вопрошали. Медленно, уныло потянулись дни.

…Грамота от Святополка прилетела к Магнусу с нежданной быстротой. Князь замышлял лукавое. Королевич повертел в руках пергаментный свиток, усмехнулся, поспешил к сестре.

Гида, сухая, бледная, с тёмными кругами под глазами от тревог и бессонных ночей, ждала брата в горнице. Она заметно волновалась, прятала руки в широкие рукава малинового летника, слушала напряжённо, выпрямившись в полный рост, с беспокойством в больших вишнёвых глазах.

– Сестра, изловили мои люди на днях одного человека, – рассказывал Магнус. – Зовут его Бояном. Может быть, ты его не помнишь, но многие люди здесь его хорошо знают. Этот Боян – боярин князя Олега. Он песнетворец, говорят, когда-то давно слагал песни для отца Олега, Святослава. Я приказал бросить его в подземелье. Он молчит, упрямится, ничего не хочет отвечать. Что с ним делать дальше, не знаю. Может, сходишь, спустишься в поруб?

– Чего я там не видела, в порубе! – Гида гневно фыркнула. – Не знаю, что Боян за человек, откуда взялся. Говоришь, молчит?

– Молчит. А пробрался он в Чернигов, известное дело, из Тмутаракани. В том сомнений нет.

– Ах так! Что же?! Велю тогда кнутом его отстегать! Жаль, Владимира нет в Чернигове! Может, пошлём к нему гонца? А, Магнус? – Княгиня вдруг засомневалась.

Магнус поспешил её отговорить:

– У твоего мужа в Киеве более важные дела. До Бояна ли ему?

– И правда.

Поблагодарив Магнуса, Гида велела кликнуть ката.

«Пусть каждый день по двадцать плетей этому Бояну отвешивает!» – думала она в гневе.

…Осенью начались дожди, дым развеялся, пожары прекратились сами собой. Половцы схлынули; ополонившись, они откочевали далеко на юг, на зимовища. В тревожном тягостном ожидании затаились города и веси. С каждым днём тускнея, светило в небесной выси ласковое солнце, кружил в воздухе и падал на землю жёлтый лист, на пепелища возвращались унылые смерды и закупы. У них забота была одна – как перезимовать.

Владимира, вернувшегося из Киева, заботило иное. Видел он, чуял – отец совсем плох. И понимал: после смерти отца Киева ему не удержать, бояре и клир стояли за Святополка. Да и не его, Владимира, в конце концов, право владеть Киевом, не его ныне место – великий княжеский стол.

Отцу сказал об этом прямо, без обиняков:

– Святополк сидит со своей дружиной в Турове. Аще займу я великий стол, он пойдёт на меня ратью. Тогда вся земля Русская: и бояре, и клир, и купцы – будут держать его сторону. Вспомнят тут и ряд дедов. Начнётся свара, а победу в ней одни токмо поганые половчины праздновать будут да враны с коршунами в степи. Сего не могу я дозволить. Пущай миром идёт Святополк в Киев. Уразумей, отче, тако лучше покуда будет. И рази ж ты, когда был на месте моём, по-иному мыслил и поступал? Рази не отдал ты тогда ради блага Руси, ради мира и покоя Киев князю Изяславу, не предотвратил ты бойню кровавую? Я же – сын твой, и потому… готов я на жертву сию пойти. Пущай достанется Киев Святополку – старший он в роду нашем.

Князь Всеволод побледнел, схватился за сердце, упал на колени перед поставцом с иконами, зашептал молитву. После, едва не плача, выдавил из себя:

– Сынок, милый, надежда моя! Вот расплата за мои грехи! Вместо тебя займёт великий стол Святополк! Он коварен, лжив, жаден! Вовсе не достоин он княжить в Киеве! Но что поделать? Положим всё на Бога!

Владимир, прикусив губу, пожалел о сказанном.

…О Бояне он узнал не сразу, а только спустя пару дней. Сведав, пришёл в ярость, ворвался в бабинец, гневно и строго отчитал перепуганную жену:

– Ты почто мне не сказала?! Да рази ж можно так?! Ты что, за меня решать вздумала?! Кто тебя надоумил – Бояна в поруб засадить?! А кнутом его стегать?!

– Магнус его изловил. – Гида вдруг разрыдалась и, всхлипывая, стала робко возражать: – Зря ты на меня так. Добра я хотела. А он, Боян этот, Магнус говорил, проведчик князя Олега! Может, убить он тебя хотел!

– Что?! Убить?! Кто тебе такую глупость наплёл? Магнус? Да ты уразумей, Гида, Магнус – Святополков человек, ему служит, для него старается.

Гордая королевна вскинула вверх голову.

– Я своему брату верю! – веско промолвила она. – Вот отцу твоему не верую! Лукав еси!

– Что тебе отец мой сделал?

– Мне – ничего. А вот как князь Роман погиб? И князь Пётр-Ярополк? Не отец ли твой то содеял, чужими руками?!

– Лжа то, выдумки бабьи! – прикрикнул на Гиду разозлившийся Мономах. – Не мой отец виной сим смертям!

– Ну а для чего, по-твоему, Магнусу на Бояна наговаривать? – перевела разговор на другое княгиня.

– Дурочка ты моя! – Владимир, утишив гнев, невольно улыбнулся. – Да ведаешь ли ты, кто таков сей Боян? Он – песнетворец, уваженье великое имеет и средь бояр, и средь простого люда. И коли мы его – в поруб, то, стало быть, вороги мы ему. И так он нас в песнях своих потом ославит, что вся Русь услышит. А погубим его – опять же шум на всю Русь. Разумеешь ли? И без того тут, в Чернигове, Ольговых угодников да прихлебателей хватает. Тяжко здесь княжить, тяжко, сама ведаешь. Не любят меня здесь. А коли ещё Боян почнёт хулу глаголить, и вовсе худо. Подумают людины: «Экие ж лиходеи, мучители! Вона как они над нашим Бояном издевались! Всю спину ему кнутом исполосовали!» А Святополку токмо то и надобно, чтоб к киевскому столу дорожку расчистить. То-то же, неразумница моя. В иной раз так не делай, но шли ко мне гонца.

– Хотела я, Магнус отговорил.

– Отныне Магнуса своего николи[269] не слушай.

– Брат он мне.

– Что с того? Святополк с Ольгом тож мне братья. Нет, Гида, у каждого из них своя волость, свои помыслы, своя мечта потаённая. Помни о том.

…Вечером Владимир спустился в поруб. При тусклом свете тонкой свечи разглядел он Бояна, неподвижно лежащего на грубо сколоченных деревянных досках. На белой рубахе песнетворца густо проступали свежие пятна крови.

– Господи, что се?! – прошептал князь, с ужасом взирая на пленника.

Боян привстал на руках, повернул голову и, тяжело дыша, заговорил слабым срывающимся голосом:

– Ты, князь?.. Узнал тебя… Княгиня твоя вот… Мучить велела… Кнутом пороть… Ну, я чуть было… не сгинул… Воды дай, княже… Вот тако… Спаси тебя Бог.

Он долго с жадностью пил большими глотками воду из поданного Владимиром деревянного жбана.

Потом, отдышавшись, стал рассказывать:

– Летом примчал я в Чернигов, ушёл от князя Ольга. Думал с тобою повидаться, да не было тогда тя в городе. Ко княгине же твоей не к чему мне идти. Думается, не признала бы она меня. Уж забыла, верно, как я на свадьбе вашей играл. – Он слабо улыбнулся. – Мыслил, дождусь тебя, да тут, словно на грех, Святополковы псы меня приметили.

– Скажи, Боян, почто Ольгу ты помогал? – спросил, хмурясь, Владимир. – Нешто не уразумел до сей поры, что крамольник он, смутьян, что землю родную, кою воспеваешь ты всю жизнь в песнях своих, готов он поганым продать, лишь бы Чернигов заполучить?

– Топерича уразумел, а ране… Думал, не таков он, Ольг Святославич, думал – по стопам отца свово, князя Святослава, идти будет. Жаль, ошибся в нём. – Боян вытер языком иссушенные потрескавшиеся уста. – А ещё скажу тебе, княже. Вот хошь ведать, почто Ольгу я служил? Хоть режь меня, хоть казнить тотчас повели, но скажу тебе тако: не по праву ты Черниговом володеешь! Ольгова се вотчина.

– Вроде и умный ты человек, Боян, – тяжело вздохнул, глядя на измождённое лицо песнетворца, Владимир. – А всё не поймёшь никак, что Ольг – не токмо мой и отца моего ворог и что Чернигова одного мало ему будет. Отдашь ему Чернигов, Северскую землю – он большего возжаждет, новую крамолу ковать почнёт. И пойдёт усобье по Руси. Ужель не ясно се? Ведь воспылал Ольг лютой ненавистью к земле, вскормившей его.

– Се тако, княже, – согласился Боян. – Но вспомни-ка. – Он упрямо качнул головой. – То вы со князем Всеволодом первыми стали крамолу ковать. Вы лишили Ольга удела его, вы сговорили ромеев на Родос его отослать, вы породили в душе его ту злобу лютую, о коей ты баешь!

Лицо князя приняло грозное суровое выражение.

– Вот что, Боян. Не смей на нас наговаривать. Не позволю! – раздражённо прикрикнул он. – Из поруба, так уж и быть, выпущу тебя. Но запомни: боле здесь, в Чернигове, чтоб и духу твоего не было. Ступай куда хощешь, куда глаза глядят. Земля Русская велика. И вот тебе мой совет: в княжеские дела отныне не суйся, не твоя то забота. Прощай! Зла тебе не желаю.

Владимир круто повернулся и, не оглядываясь, быстрым шагом поднялся по крутой каменной лестнице.

«А может, Боян прав?» – внезапно мелькнула в голове его мысль.

Князь на мгновение остановился на пороге.

«Нет, прочь, прочь лихие мыслишки! Бог так определил. Ему видней, как лучше», – отогнал он прочь назойливые сомнения.

Выглянувшее из-за серой тучи солнце неожиданно ослепительно ударило Владимиру в глаза. Князь закрыл лицо руками и отвернулся.

Глава 71. Огненный шар

Осенью, с наступлением прохлады Всеволоду полегчало. Стал выходить он из терема, подолгу сиживал на гульбище или на высоком крыльце, любил смотреть ввысь, на небо, то ярко-голубое, то обтянутое серым плащом туч. Сил как будто прибавилось, ушли, оставили его на время тяжкие мысли и боли.

«Ничего, поживу ещё, вам назло, – с улыбкой думал он, глядя на бородатые надменные лица бояр. – Ишь, ждёте не дождётесь!»

В один из свежих солнечных дней повелел великий князь учинить ловы. Под Вышгородом[270], в глубоких, густо поросших сосной и дубом оврагах, издревле водился и крупный зверь, и всякая дичь. С вечера ещё расставлены были силки, а рано утром кличане пошли поднимать и гнать зверя. Вереница всадников во главе с Всеволодом спустилась в овраг, воины рассеялись по лесу, князь с двумя гриднями, сойдя с коня, переправился через ласково журчащий ручей.

Утро было ясное и прохладное, на траве поблёскивали, переливаясь в солнечном свете всеми цветами радуги, точечки росинок. Чем дальше шёл Всеволод берегом ручья, тем плотнее окружали его разлапистые, теряющие листву великаны-дубы. Где-то в стороне слышал он голоса охотников. Обернулся, глянул на гридней – готовы ли у них копья и луки со стрелами, достал из-за пояса острую секиру, подержал в руке, примериваясь. Легко стало, как в молодости, чувствовал он силу и твёрдость в дланях, с радостью смотрел за быстротой в движениях.

«Может, исцелил меня Господь от хворобы? – подумал князь. – Ведь молитва – она помогает, очищает душу. Да и, в конце концов, не для себя же творил я неправедное, шёл на преступленья, совершал беззакония. Отмолены прошлые грехи, новая началась для меня жизнь. Спокойной и долгой будет моя старость. Дай-то Бог, если это так».

Откуда явилась на небе чёрная грозовая туча, князь не понял. Вот только что солнце светило, обливало лес ярким праздничным светом, золотило гладь ручья и вершины сосен, а тут вдруг загрохотало в небесах, наползла тьма, хлынул яростный дождь. Дико заржал за спиной Всеволода перепуганный молодой конь. И внезапно… Шар огненный сорвался откуда-то сверху и полетел на Всеволода, петляя и извиваясь, как змей. С тихим потрескиванием, будто дерево в печи, закрутился, закружился шар возле остолбеневшего князя. И задул ветер, шквальным порывом разметало за плечами Всеволода синий плащ-корзно. Князь упал наземь, в грязную лужу, зубы застучали от страха, а шар, покружившись, взвился над его головой и полетел вдаль, извилистой замысловатой петлей огибая стволы деревьев. Затем раздался грохот, гром – такой же, как тогда, на Нежатиной Ниве. Всеволод в ужасе закрыл лицо руками.

И вдруг наступила страшная, жуткая тишина. Дождь перестал, так же мгновенно, как и начался, ветер стих, словно его и не было, а когда открыл Всеволод глаза, исчез и шар. Зато заныла спина, затряслись руки, онемели и отказывались идти ноги.

Гридни с трудом подняли его и повели вверх по склону. Былая лёгкость движений прошла, опять навалилась на Всеволода боль, он чувствовал, как давит, тянет его к земле тяжкий груз прежних преступлений. И понял великий князь: нет, не отмолил он грехи, не принял Господь его молитв, остался глух к просьбам, к слезам, к страстным увещаниям. И поделом было ему. Нет ибо оправдания его беззакониям. «Что посеешь, то и пожнёшь», – говорят в народе. Вот и настал для него горький час жатвы.

В Вышгород его принесли на носилках, в Киев везли в закрытом возке. Всю дорогу била Всеволода мелкая нервная дрожь, становилось холодно, ледяными окостеневшими пальцами он натягивал на себя тёплое одеяло, жался к походной печи, но озноб не проходил, всё тело сотрясалось и трепетало. И стоял перед глазами огненный шар, князь с ужасом слышал негромкое потрескивание, а затем раздавался в ушах его давешний оглушительный грохот. И хотя это трещали в печи дрова и громыхали на ухабах колёса возка, Всеволоду казалось, будто летит за ним вослед огненный, изрыгающий пламя змей и гремит гром, возвещающий о грядущих его муках, о смерти, о скором Божьем суде…

С той поры Всеволод снова слёг. Изредка он вставал, выходил на гульбище, но долго не мог ни стоять, ни даже сидеть. Никакими державными делами он больше не занимался, только молитвы и книги стали спутниками его жизни, отвлекая от тягостных страшных мыслей.

В один из серых пасмурных дней пришёл навестить князя старый его знакомец – монах Иаков.

Давно уже воротился Иаков из-под Плескова, где на берегу озера возродил он на собранные в Новгороде деньги обитель. На первых порах было Иакову хорошо вдали от суетного мира. В уединении выкопанной пещерки вёл он беседы с Богом, молился о спасении души, возвёл он при помощи мастеров каменную церковь посреди леса, ловил рыбу, растил хлеб.

Но с годами всё сильнее тянуло Иакова назад, в мир, поближе к людям, хотелось заняться книжными трудами. Многое мыслил рассказать, донести до людей – в этом и видел он теперь смысл своего бытия. И однажды, забросив за плечи старенькую котомку, обувшись в добрые поршни, двинулся он по уже пройденному ранее пути. Через Полоцк, Смоленск, Любеч пришёл Иаков в Киевский Печерский монастырь. Обронил слезу на могилке недавно почившего в Бозе наставника своего, Илариона-Никона, с согласия нового игумена поселился в келье, где жил покойный, принялся за рукопись. Думал о многом, трудился, не покладая рук, постился, как и все, порой отвлекался на разноличные работы – колол дрова, носил воду, помогал на строительстве соборной церкви.

Одна мысль, старая, прежняя, всё не давала покоя. И вот, наконец, решившись, постучался он в двери княжеских хором.

…Князь долго со вниманием смотрел на испещрённое морщинами твёрдое лицо монаха, потом не выдержал, отвёл взор, сказал тихо:

– Узнал тебя, Иаков. Давно не видел тебя. Проходи, садись на лавку. Говори, какое имеешь ко мне дело.

Иаков скромно присел на край обитой парчой скамьи. Всеволод расположился напротив, взял наугад одну из лежащих на столе книг, придвинул к себе, прочитал вслух:

– «Откровения Мефодия Патарского»[271]. Чёл эту книгу, брат Иаков?

– Чёл, княже, – утвердительно кивнул монах.

– Стало быть, знаешь, что тут за предсказания. Явится при конце света народ и полонит всю землю. В последние дни, на скончании лета, отверзятся врата северские, изыдут нечистые народы, выйдут Гог и Магог и дрогнет земля от лика их. И убоятся все люди, и укроются в горах и пещерах, и некому будет погребать мёртвых. Как думаешь, Иаков, правду ромей Мефодий писал? Посмотри, что вокруг творится. На половцев глянь. Уж не наступили ли те времена?

– Нет, княже. – Иаков усмехнулся. – Где ж поганым сыроядцам землю всю покорить? Сколь раз бивали их! К тому же сказано в «Откровениях»: придут народы северские, незнаемые языци, половцы же отродясь на полдень да на восход от Руси жили. Я вот что скажу тебе, княже Всеволод, – продолжил монах. – Вот много лет уже гляжу я невольно на деянья твои, вижу неустройства и пакости разноличные на земле Русской. Думаю, почто так, но не инако получилось, и едва не за всяким лиходейством тебя, князь, вижу, твою руку, твою волю. Лукав ты, яко лиса, коварен, яко рысь, клятвы ты рушил, повеленья тайные отдавал – того ли, иного ли убить. Ох и много ж накопилось грехов на душе у тя! Вот и мыслю: Окаянному Святополку ты уподобился. Вершишь делишки свои недобрые за чужою спиною, чужими дланями от соперников своих и супротивников избавляешься. Кто Глеба Святославича сгубил? Кто Всеслава в поруб заточил? А князя Ольга греки по чьему веленью полонили? А к Ярополку кто убивца подослал? И чего ж добился ты, княже? Я уразумел: старался ты не для себя. Не хотел ратей, хотел мира и тишины. Но чего ж ты достиг? Погубил душу свою, но ради чего?! Ради чего, княже?! Вот баешь: «Откровения Мефодия Патарского», конец света, поганые. А кто виновен в том, что лютуют они и разор чинят? Кто виной гневу Божьему? Ты, князь, ты! Вспомни, как крамолу сеял на земле Русской, как на Волыни князей стравливал, как на Полоцк поганых навёл! До тебя никто не додумался до такого – путь поганым на Русь указывать! Не дьявол ли вёл тебя по пути сему? И не Господь ли на тебя разгневался, не Он ли наслал на землю Русскую половцев? Ибо что половцы? Половцы – батоги Божьи и посланы нам для испытания, для утверждения и укрепления в вере. Погляди окрест себя. Узри: города опустели, в сёлах пылают церкви, дома, гумна, а жители издыхают под остриём меча али трепещут в ожидании смерти. Полоняники, заключённые в узы, идут наги и босы в далёкую страну поганых сыроядцев, сказывая друг другу со слезами: «Я из такого-то города русского, я из такой-то веси!» Не найдёшь ты ныне на лугах своих ни стад, ни коней, ибо нивы заросли травой, и лишь дикие звери обитают там, где ранее селились христиане. Вот и вопрошаю тебя: почто же страдают и гибнут люди? в чём вина их? Думал ли о сём, княже великий?! Не потому ли, что за всю землю ответ несёт один – глава! А глава земли – ты! И наоборот, за твои грехи, за твои преступленья кару приемлет вся земля, все люди! Не токмо душу свою погубил ты злодеяньями своими, но другим душам, невинным, другим людям зло великое ты сотворил!

Всеволод внезапно разгневался, вскочил было со скамьи, но тотчас с глухим старческим стоном бессильно опустился обратно.

– Да кто ты такой, чтобы меня попрекать?! – злобно огрызнулся он. – Ты бы посидел, побыл в моей шкуре! А то – коварен, лукав, лжив, преступления, злодейства творишь! Ишь, разговорился! Языком болтать – оно легче.

Всеволод чувствовал, что запальчивой своей речью не то что монаха, но и себя не может ни в чём убедить.

Иаков, спокойно выслушав князя, сказал с печальной улыбкой:

– Кто я таков, вопрошаешь? Что ж, отвечу. Совесть я твоя, вот кто. И о словах, мною сказанных, прошу, помысли. Еже в чём неправ я, прости. Мне же дозволь уйти.

Он встал с лавки и, даже не поклонившись князю, исчез за дверями покоя.

Вот так, пришёл, излил душу, с неожиданной откровенностью укорил Всеволода в грехах, в преступлении перед землёй, и ушёл, словно не было его, словно это в самом деле не монах Иаков приходил, а совесть Всеволодова, и исстрадавшаяся душа его трепещет, он ищет лихорадочно оправдания своим делам, но не находит. Ибо не было и нет ему никаких оправданий.

Монах оказался прав, прав во всём.

Глава 72. Смертный час

Всеволод слёг окончательно весной, в апреле, когда с грохотом ломались льдины на Днепре и освобождённая от оков река бурлила с богатырским удалым размахом, щерясь пенным оскалом, разливаясь, растекаясь у устья Почайны и топя низкие равнины левобережья. В воздухе веяло молодостью, буйством свежей нерастраченной природной силы, радостью возрождающейся жизни.

Иное было в княжеских палатах, здесь на пороге в чёрном одеянии стояла смерть, от неё нельзя было, как от страшной старухи-ведьмы, убежать, спрятаться, укрыться, нельзя было запереть перед ней дверь.

Раскалывалась голова, сердце билось неровными толчками, временами накатывал на Всеволода жуткий холод, ноги немели, костенели, колени обжигала яростная сумасшедшая боль – будто какой свирепый зверь хватал их острыми зубами и грыз, рвал, ломал суставы, мышцы, кости.

И Всеволод почуял: всё, конец! В тот день у него перехватило дыхание; жадно ловя устами ускользающий куда-то воздух, он испуганно выпучил глаза, захрипел, разразился кашлем. Подумалось вдруг: сколь же быстро и нелепо прошла, пролетела его жизнь, наполненная ратными и мирными трудами, кознями, заговорами, борьбой за своё возвышение! Глупо, страшно, но нечего и вспомнить, нечем похвалиться, ничего не сделал он в жизни своей большого, значительного, великого.

Всеволод горестно вздохнул, закрыл глаза и с отрешённостью предался в руки лекарей. Те пускали ему кровь, делали примочки, притирания, давали пить тёплые отвары целебных трав.

Пополудни окутал Всеволода беспокойный тяжёлый сон.

Словно из тумана выплыло перед ним строгое лицо отца, он отчётливо услышал сказанные князем Ярославом на смертном одре слова: «Будешь ты князем в Киеве».

Отец исчез так же внезапно, как и явился. Вместо него, к ужасу Всеволода, перед глазами вспыхнула багрянцем и заструилась кровавая полоса, он увидел поле битвы на Нежатиной Ниве, увидел злополучный курган, увидел падение Изяслава на выжженную солнцем траву! Потом была пустота, был мрак, был страх. Всеволод снова почувствовал, что задыхается. Он резко поднял голову и открыл глаза. Бред, кажется, прошёл. Через щели ставен в опочивальню проник солнечный свет – катился к закату весенний тёплый день – последний для него, великого князя киевского.

С порога опочивальни донёсся голос гридня:

– Княже, к тебе тут черница пришла. Просит вельми пустить. Верно, игуменья Янка её прислала.

– Зови, – хрипло, с трудом ворочая измождёнными сухими устами, проговорил Всеволод. – Божьим людям я и в смертный час рад.

Послышался тихий скрип деревянных половиц, и к ложу князя из мрака подплыло существо в чёрном монашеском одеянии.

«Дьявол!» – в ужасе подумал Всеволод.

Дрожащей дланью положив крест, он глухо прохрипел:

– Изыди от меня, сатана!

Женщина порывистым движением отбросила назад монашеский клобук.

– Что, не признал, убивец?! – с презрением воскликнула она.

– Проклятие! Я узнаю, да, узнаю тебя, – зашептал Всеволод. – Ты – Роксана, вдова Глеба. Давно о тебе… ничего не слышал. Говорили, ты уехала… Но зачем ты здесь? Чего ты хочешь? Хочешь напомнить о моих грехах? Да? Но я и так всё знаю. Я обречён, Роксана. Обречён на погибель. Душа моя вечно будет мучиться в аду. Дай же мне хоть умереть… Умереть спокойно.

Серые с голубизной глаза женщины будто прожгли его насквозь.

«А ещё говорят, будто дьявол безобразен», – подумал великий князь, пристально взирая на бледное, но прекрасное лицо Роксаны.

– Да, верно, пришла я сюда о грехах твоих напомнить. Сколько душ загубил ты, сколько судеб искалечил! Кайся, нечестивец, кайся немедля в содеянном! – Роксана схватила со стола и поднесла к лицу Всеволода ярко горящую свечу. Голос её взволнованно звенел над ухом великого князя.

– Я каюсь, каюсь! Только убери, прошу тебя, убери от меня эту свечу. Огонь ада… Вижу уже, как… Охватывает он… мою душу!

Всеволод отчаянно замахал руками, пытаясь отстранить от себя свечу, но Роксана решительно оттолкнула его длани.

– Да прожжёт тебя сей огонь! – Она ещё ближе поднесла пламя свечи к лицу Всеволода. – Что глядишь? Тяжко бремя грехов?! Вспомни, как повелел убить ты мужа моего, князя Глеба. Коварно, предательски, исподтишка! Не в честном бою, но чужими дланями, в дальнем селе!

– Можешь, Роксана, не говорить об этом. Разве о таких грехах каются перед смертью? Глеб? Да, я послал Яровита и Бьерна в Новгород, я велел им убить Глеба… Я знал, на что шёл, – медленно, прерывисто шептал Всеволод, почти не разжимая зубов. – Но верую: за это Господь простил бы меня… Ибо, поднимая руку на племянника, на свою кровь, думал я не о себе, а о благе Руси!

– Нет тебе прощенья! – гневно перебила его Роксана. – Ибо готов ты кого угодно продать, чрез кровь преступить, роту любую стопами попрать! Нет в тебе ни чести, ни любви, ни ненависти даже! Токмо властолюбие одно движет тобою! Червь изгрыз душу твою, прогнила она, душа твоя. Яко древо она, изнутри сгнившее. С виду стройное, красивое, а под корою – труха единая!

– Не перебивай, Роксана, прошу тебя! – взмолился Всеволод. – Если уж пришла, выслушай… Не сказал я тебе главного: иной грех тяготит мою душу, не даёт ей покоя и тишины.

Всеволод печально взглянул на изумлённо изогнувшую брови Роксану и едва слышно прошептал:

– Нежатина Нива… Перед глазами моими… Каждый день… Вот и сейчас… Багряная полоса. Изяслав, мой брат… Он стоял на вершине кургана, я подполз сзади и… саблей, под левую лопатку… За это нет мне прощения.

Роксана вскрикнула и испуганно отшатнулась. Полные ужаса прекрасные глаза пронзали Всеволода острыми кинжалами, он ощутил боль в груди и, морщась, заворочался под одеялом.

– А теперь уйди, прошу тебя. Я всё тебе сказал, – жалобно проговорил он. – Оставь меня, я умру, умру сегодня же, сейчас же. Нет больше мне места здесь, на земле.

– Как ты дошёл до такого?! – вырвалось из уст оцепеневшей Роксаны.

Великий князь молчал, нечего было ему ответить на этот простой и страшный вопрос. Вдруг он резко поднялся с постели, отбросил одеяло и медленно, шатаясь, двинулся к стоящей на поставце иконе Спаса.

– Свет, свет вижу. Там, на иконе. Видишь, Роксана? – указал он дрожащим перстом. – Бог… Услыхал молитвы мои, – пробормотал он, неотрывно глядя на лик Спасителя, и без сил рухнул ничком на пол.

Роксана снова вскрикнула, свеча вдруг потухла и выпала у неё из руки.

– Гридни! – громко позвала она, распахнув дверь. – Худо князю!

Она метнулась прочь из опочивальни и, не оборачиваясь, бегом бежала по тёмному переходу. На душе у неё было жутко, страшно, казалось, соприкоснулась она ныне с тёмными силами ада и не человек, а ипостась дьявола корчится сейчас в предсмертных судорогах на полу опочивальни княжеского дворца.

Пришла в себя Роксана только на улице, когда полной грудью вдохнула в себя радостный свежий воздух наступающей весны…

Всеволод умирал. Гридни положили его неподвижное тело на постель, священник соборовал его, затем, как было положено по обычаю, Всеволод принял постриг с именем Андрей, и вечером, с последним лучом заходящего солнца, вежды великого князя сомкнулись навеки.

В разные концы Руси и в иные земли помчались скорые гонцы.

В Великом Новгороде седовласый боярин Яровит с грустью нальёт в чару красного хмельного вина, тяжко вздохнёт, вспомнит былое, обронит скупую слезу. Скажет сам себе:

– Ум был у тебя, князь, воля, твёрдость. Одного ты не понял: не повернуть жизнь вспять, не удержать в прохудившейся старой узде горячего скакуна. Потому и дела твои были малы и не принесли желанного.

В каменном замке в Нитре молодой уродец-горбун тоже выпьет чару вина за упокой княжеской души, тоже скажет вслух:

– Передерутся теперь между собой русские князья. А тебе, Мадьярия, крепнуть и прирастать новыми землями. Только дай, Господи, дай мне корону на голову!

В приморской Тмутаракани радостью заблестят глаза князя Олега, вскочит он на ретивого скакуна и полетит в степь, в станы половцев. Наступил, пробил его час!

В стольном Киеве, в большом доме у Михайловских ворот, пожилая женщина со следами былой красоты на лице, во вдовьей одежде сядет у окна, подперев рукой щёку, сощурит слезящиеся усталые глаза и прошепчет:

– Вот и всё, князь Хольти. Тебя любила когда-то, тебя хотела, ты меня оттолкнул. Принёс мне беды, несчастья, страдания. Будь же ты проклят!

А в утлой келье Печерского монастыря монах Иаков перевернёт последнюю страницу своей летописи и выведет на пергаменте красными чернилами:

«В лето 6601, апреля 13, преставился великий князь киевский Всеволод Ярославич».

И больше ничего. Не было у Иакова слов, не было мыслей. Всё было сказано.

КОНЕЦ

Сноски

1

Половцы – союз тюркоязычных племён, в XI–XIII веках занимали степи от Нижнего Дуная до Иртыша. Совершали опустошительные набеги на русские земли. Племена половцев возглавляли ханы.

2

Аварский шелом – тип защитного шлема. Имел лубяную основу, скреплённую металлическими пластинами.

3

Калантырь (калантарь, колонтарь) – защитный панцирь без рукавов, из металлических пластин, скреплённых кольчужным плетением. Состоял из двух половин и застёгивался с боков и на плечах.

4

Юшман – панцирь с кольчужными рукавами.

5

Каффа – город на юго-восточном берегу Крыма, современная Феодосия.

6

Тул – колчан со стрелами.

7

Аргамак – старинное название породистых скаковых лошадей.

8

Солтан – у половцев глава орды.

9

Кипчаки – самоназвание половцев.

10

Посадник – наместник.

11

Сакмагон – пеший лазутчик.

12

Бунчук – древко с привязанным хвостом коня, знак власти.

13

Меотийское болото – Азовское море.

14

Чермное море – Чёрное море.

15

Фрязин (др.-рус.) – итальянец.

16

Как ни то (др.-рус.) – как-нибудь.

17

Льтец (Альта) река в окрестностях Переяславля Южного, левый приток Трубежа.

18

Серский – китайский.

19

Зендянь – пёстрая хлопчатобумажная среднеазиатская материя.

20

Аксамит (или гексамит) – дорогая византийская узорная ткань сложного плетения с золотой нитью, род бархата, обычно синего или фиолетового цвета, с круглыми медальонами, изображающими львов и грифонов.

21

Грифон – сказочное животное с головой орла или льва, крыльями орла и туловищем льва.

22

Хасега (вост.) – наложница.

23

Дромон – крупный византийский военный или торговый корабль.

24

Хорезм – средневековое государство в Средней Азии, в нижнем течении Амударьи и Сырдарьи и на берегах Аральского моря.

25

Константинополь – столица Византийской империи, город на западном берегу Босфорского пролива, ныне – Стамбул.

26

Куманец – узкогорлый кувшин восточной работы.

27

Хорос – люстра.

28

Ромейский – византийский. Византийцы называли себя ромеями (то есть гражданами мира), а свою страну – Империей ромеев.

29

Царьград – русское название Константинополя.

30

Гульбище – в древнерусской архитектуре открытая галерея с колоннами.

31

Муравленый – изузоренный травами, покрытый изразцами.

32

Эпарх – в Византии гражданский и военный руководитель провинции (эпархии).

33

Протоспафарий – византийский придворный чин.

34

Патриций – высший придворный чин в Византии.

35

Примикарий – главный дворцовый чиновник, камергер.

36

Мочно (др.-рус.) – можно.

37

Базилевс – титул византийского императора.

38

Зипун – верхняя мужская одежда, кафтан с длинными рукавами и раскошенными книзу полами, без воротника.

39

Корзно – княжеский плащ, богато украшенный. Был распространён на Руси до 2-й половины XIII века. Существовали лёгкие и тёплые корзна, подбитые мехом.

40

Отрок – категория младших дружинников на Руси. Считались выше гридней.

41

Тмутаракань (хазарское название Таматарха) – город на Таманском полуострове, в X–XII веках – столица Тмутараканского княжества, включающего в себя также восточный берег Крыма с г. Корчев (ныне – Керчь).

42

Платно – платье, одежда.

43

Энколпион – нагрудный крест с помещёнными внутри мощами святых.

44

Чудь – предки современных эстонцев. Чудью заволочской называли на Руси племена угро-финской языковой группы, жившие по берегам рек Онеги и Северной Двины.

45

Лунское – английское.

46

Куколь – монашеский капюшон.

47

Поршни (постолы) – на Руси род кожаной обуви.

48

Насады, паузки, учаны – виды речных плоскодонных парусно-гребных судов.

49

Сколота (др.-рус.) – распря.

50

Городня – сруб, заполненный землёй и щебнем; часть крепостной стены.

51

Плесков – Псков.

52

Стрый – дядя со стороны отца.

53

Были (др.-рус.) – бояре.

54

Куна – денежная единица на Руси. Составляла 1/25 гривны.

55

Ногата – денежная единица на Руси. Составляла 1/20 гривны.

56

Дирхем – арабская серебряная монета. Имела широкое хождение на Руси.

57

Ролья (др.-рус.) – пашня.

58

Брячислав Изяславич – полоцкий князь, двоюродный брат Ярославичей, правил в 1003–1044 годах.

59

Всеслав – сын Брячислава, князь полоцкий в 1044–1101 годах.

60

Хвалисское море – Каспийское море.

61

Угры – венгры.

62

Климент – римский папа, ставленник германского императора Генриха IV.

63

Стрый – дядя со стороны отца.

64

Котора – распря, междоусобица.

65

Тим – род сафьяна, тимовый – сафьяновый.

66

Поленица – богатырка, женщина-воин.

67

Крыж – рукоять.

68

Вильгельм (ок. 1028 – 1087) – нормандский герцог, в 1066 году завоевал Англию.

69

Хольмгард – скандинавское название Новгорода.

70

Гридень – категория младших дружинников на Руси. Часто выполняли роль телохранителей при князе.

71

Ол – пиво.

72

Свейский – шведский.

73

Драккар – военный корабль викингов.

74

Кова – интрига, коварный умысел.

75

Бодни – шпоры.

76

Берестово – село в окрестностях Киева.

77

Саян – разновидность сарафана.

78

Седмица – неделя.

79

Михайлов день – 8 ноября (ст. ст.).

80

Фредегонда и Брунгильда (VI век) – королевы франков, непримиримые соперницы в борьбе за престол.

81

Поставец – здесь: подставка для лампад или лучин.

82

Панагия – небольшой образ Богородицы, обычно в округлой оправе, носимый архиереями на груди.

83

Пото (др.-рус.) – потому.

84

Токмо (др.-рус.) – только.

85

Смарагд – изумруд.

86

Яхонт – сапфир.

87

Ростислав Владимирович – племянник Всеволода, был в 1067 году отравлен греками в Тмутаракани. Рюрик, Володарь, Василько Ростиславичи – его сыновья.

88

Сыновец (др.-рус.) – племянник со стороны брата.

89

Саксин – средневековый город в низовьях Волги, существовал в X–XIII веках.

90

Скотница – казна.

91

Переветник – изменник, предатель.

92

Рядно – грубый холст.

93

Дощатая бронь – панцирь из гладких металлических пластин.

94

Бармица – здесь: кольчужная сетка, защищающая затылок и шею воина. Крепилась к шлему.

95

Ротá (др.-рус.) – клятва.

96

Повой – головной убор замужней женщины, платок.

97

Безлепые – нелепые, глупые.

98

Аще (др.-рус.) – если.

99

Готланд – остров в Балтийском море, в раннее Средневековье – крупный торговый центр.

100

Летник – старинная верхняя женская одежда, длинная, сильно расширяющаяся книзу.

101

Кром – кремль.

102

Триболлы (греч.) – металлические шарики с острыми шипами, которые преследуемые бросали под ноги лошадям преследователей и калечили их.

103

Меньск – Минск.

104

Людины – на Руси свободные общинники, основная часть населения. Их зависимость от феодалов заключалась в уплате дани.

105

Вятичи – восточно-славянское племя, жило по верхнему и среднему течению р. Оки.

106

Шарукань – половецкий город, точное местоположение неизвестно. Возможно, располагался вблизи современного Харькова.

107

Вотол – верхняя дорожная одежда, грубая, из валяного сукна.

108

Вборзе – быстрей.

109

Бек – у половцев – глава рода.

110

Джут – зимняя бескормица скота, вызванная обледенением пастбищ.

111

Вежа – воинская палатка.

112

Храбр (др.-рус.) – богатырь, храбрый, отважный воин.

113

Шишак – вид шлема, остроконечный, с гребнем или хвостом.

114

Бердыш – широкий длинный топор с лезвием в виде полумесяца на длинном древке.

115

Меандр – узор в виде ломаной линии.

116

Выступки – женская обувь без каблука.

117

Камея – резной камень с выпуклым изображением.

118

Сардоникс – минерал, разновидность оникса, другое название – ленточный агат.

119

Бретьяница – кладовая.

120

Комонный – конный.

121

Озеро Невское (озеро Нево) – Ладожское озеро.

122

Кнехт – пехотинец.

123

Инге Стенкельссон (ум. ок. 1110) – король Швеции.

124

Ярл – в Скандинавии владетель области, знатный человек.

125

Артуг – старинная шведская серебряная монета.

126

Хазары – тюркоязычный народ в IV–XII веках, жил на равнинах Восточной Европы, в VII–X веках в Предкавказье и на Нижней Волге образовал государство – Хазарский каганат, разгромленный русскими. В описываемое время много хазар жило в Крыму и сопредельных к нему землях.

127

Балин, Сугров – половецкие города, располагались на Северском Донце или на Дону.

128

Ферязь – род кафтана, без воротника.

129

Бодни – шпоры.

130

Горлатная шапка – шапка из дущатого меха. Дущатые меха подбираются из части меха на шее пушного зверя.

131

Номисма – византийская золотая монета. Известны номисмы-скифагусы XI века с изображениями императоров.

132

Хеландия – византийское военное или торговое судно, размерами меньше дромона.

133

Архонт (визант.) – правитель области, князь.

134

Ряд дедов – порядок наследования волостей, установленный дедом Мономаха – Ярославом Мудрым.

135

Тиуны – сборщики дани. По социальному положению относились к холопам.

136

Рез – процент от взятой в долг суммы.

137

Майолика – изделия из обожжённой глины, покрытые глазурью и красками.

138

Зиждитель – зодчий.

139

По́рок – стенобитное орудие, обитое железом бревно.

140

Иоанн Дамаскин (ок. 675 – 753 или ок. 780) – византийский богослов, систематизатор христианского вероучения.

141

Иоанн Малала (ок. 491 – 578) – византийский историк, автор «Хронографии».

142

Дионисий Ареопагит – афинский мыслитель, христианский святой, погиб от гонений ок. 96 года. Под его именем написаны философские сочинения, известные с V века.

143

Третьяк – район в древнем Чернигове.

144

Яруг – овраг.

145

Закупы – категория зависимого населения в Древней Руси; крестьяне, попавшие в кабалу за долги.

146

Великий доместик Запада – в Византии главнокомандующий войсками западной части империи.

147

Хламида – плащ.

148

Угрия – Венгрия.

149

Херсонес – византийская колония в Крыму, вблизи современного Севастополя.

150

Куманы – половцы.

151

Касоги – группа племён; предки черкесов, адыгейцев, кабардинцев.

152

Гоплит – тяжеловооружённый пехотинец.

153

Стратиот – легковооружённый пехотинец или всадник.

154

Пропонтида – греческое название Мраморного моря.

155

Полихронион! (греч.) – Многие лета!

156

Истр (греч.) – Дунай.

157

Гетера – здесь: женщина лёгкого поведения.

158

Обол – мелкая византийская монета.

159

Легаторий – чиновник в Византии, исполняющий полицейские обязанности.

160

Катафракта – тяжёлый чешуйчатый доспех.

161

Заборол – площадка наверху крепостной стены, где находились во время осады защитники крепости.

162

Нурманы – в XI веке выходцы из Нормандии, потомки викингов, владели Сицилией и Южной Италией.

163

Печенеги – союз кочевых скотоводческих племён, жили в IX–XI веках в южнорусских степях. Представляли из себя европеоидов с небольшой примесью монголоидности. В XI веке западные кочевья печенегов были разгромлены Киевской Русью. Часть их откочевала на Дунай, теснимая половцами и торками. В XII веке печенеги смешались с другими народами.

164

Далматик – род мантии или накидки длиною вполикры, с широкими рукавами.

165

Бан – то же, что пан у южнославянских народов; землевладелец.

166

Ишпан – в средневековой Венгрии наместник, правитель области, назначенный королём.

167

Пушта – степь к востоку от Дуная.

168

Вишеградские горы – возвышенность в Венгрии на правом берегу Дуная.

169

Кирие элейсон! (греч.) – Господи, помилуй!

170

Обрудь (др.-рус.) – сбруя.

171

Мадьяры – самоназвание венгров.

172

Схизматики – раскольники. Так католики называли православных.

173

Загородье, Загородский конец – западный район Новгорода.

174

Чермной (др.-рус.) – красивый.

175

Вой – воин. Воями чаще называли не профессиональных дружинников, а ополченцев, взятых в войско на время войны «от земли».

176

Мисюрка – воинская шапка с железной маковкой.

177

Личина – маска, закрывающая лицо воина.

178

Щепетинный – то же, что галантерейный.

179

Залесье – Ростово-Суздальская земля.

180

Рамена – плечи.

181

Вожане – водь, малочисленный финно-угорский народ на северо-западе Руси, в междуречье Нарвы и Луги.

182

Ижорцы, ижора – малочисленный финно-угорский народ на северо-западе Руси.

183

Житьи – в Новгороде мелкие землевладельцы или люди, живущие доходами от состояния в деньгах, не столь именитые и богатые, как бояре.

184

Выжлятник – псарь.

185

Печора – территории в бассейне реки Печоры.

186

Югра – территория на Урале и за Уралом, населённая хантами и манси.

187

Гридница – помещение в княжеском дворце, в котором жили гридни.

188

Зернь – игра в кости.

189

Асилок – великан-богатырь из восточнославянской мифологии.

190

Матрахия – искажённое название Тмутаракани (Таматархи).

191

Зихия – область расселения племени зихов, район совр. Анапы.

192

Бржетислав I – князь Чехии в 1034–1055 годах.

193

Болеслав Рыжий (ум. 1037) – чешский князь. Много лет провёл в плену в Польше.

194

Спитигнев II – князь Чехии в 1055–1061 годах.

195

Болеслав II Благочестивый – князь Чехии в 972–999 годах.

196

Иоанн I Цимисхий (ок. 925 – 976) – византийский император с 969 года. Пришёл к власти в результате переворота, злодейски умертвив своего предшественника – Никифора Фоку.

197

Перевет (др.-рус.) – измена.

198

Харатья – пергамент.

199

Ода – вторая жена князя Святослава Ярославича (ум. 1076), старшего брата Всеволода, отца Олега, Глеба, Романа Святославичей. После смерти мужа вернулась на родину, в Германию.

200

Мурманский – норвежский.

201

Теребовля, Перемышль, Свиноград – города в Юго-Западной Руси, княжеские центры. Общее название – Червенские города.

202

Дорогобуж – город на востоке Волыни.

203

Смерды – категория феодально-зависимого населения в Древней Руси. О смердах мало что известно. Видимо, это узкая социальная группа, тесно связанная непосредственно с князем.

204

Колок – участок леса посреди степи, поля.

205

Умбон – металлическая бляха-накладка полусферической или конической формы, размещённая посередине щита.

206

Перщатый – с пальцами. Перщатая рукавица – перчатка.

207

Обрский – аварский.

208

Харалужный (др.-рус.) – булатный.

209

Сулица – короткое метательное копьё.

210

Донец – пограничная древнерусская крепость вблизи совр. Харькова.

211

Прилбица – подшлемник из кожи или шерсти.

212

Поруб – яма со срубом, изба, куда сажали провинившихся.

213

Владислав Герман (1040–1102) – князь Польши в 1079–1102 годах, сын Казимира, племянник Гертруды.

214

Одесную (др.-рус.) – справа.

215

Рикса (ум. 1063) – немецкая принцесса, жена князя Мешко, мать Гертруды.

216

Биармия – скандинавское название Перми – территории, населённой народом коми.

217

Бастард – незаконнорождённый.

218

Чин – Китай.

219

Емь – древнерусское название одной из финских народностей.

220

Лопари, или саамы, – народ угро-финской языковой группы, проживает на севере Скандинавии.

221

Мятелия – плащ.

222

Сытино – пригородное новгородское село, к востоку от Ильменя.

223

Алп-Арслан (ок.1030 – 1072 или 1073) – султан государства Сельджукидов. Захватил Армению, Грузию, территории в Малой Азии, победил византийскую армию при Манцикерте в 1071 году.

224

Свитьод – Швеция.

225

Опашень – верхняя одежда с короткими рукавами.

226

Жуковина – перстень с драгоценным камнем.

227

Рытый – пушистый, узорочный.

228

Кика – головной убор замужней женщины, кокошник с «рогами» или высоким передом.

229

Погост – здесь: область, район.

230

Волохи (влахи, валахи) – народность в Трансильвании и Нижнем Подунавье, предки современных румын.

231

Бутурлык – доспех на ноги ратника.

232

Нешто (др.-рус.) – неужели.

233

Жупан – старинная мужская одежда, род полукафтана.

234

Элере! Батран! (венгерск.) – Вперёд! Не робей!

235

Воздухи (в церкви) – покровы на сосуды со Святыми Дарами.

236

Камерарий – придворный чин высокого ранга, ведающий личными покоями монарха, дворецкий, камергер.

237

Роберт Гвискар (ок. 1015 – 1085) – герцог, предводитель норманнов, завоевавший Сицилию, дядя жены Коломана.

238

Кефалиния – греческий остров в Ионическом море. Роберт Гвискар умер на этом острове во время эпидемии чумы.

239

Мейсен – город в Германии, в Саксонии.

240

Стрижень – река в Чернигове, приток Десны.

241

Соловый конь – желтоватый, со светлым хвостом и гривой.

242

Фарь – породистый скаковой конь.

243

Актаз – порода коня; в Средние века известны актазы, разводимые в Болгарии Волжско-Камской.

244

Нитра – город в Словакии, в X–XIII веках – столица удельного княжества в составе Венгерского королевства.

245

Кояр – панцирь из металлических пластин, скреплённых кожаными ремнями.

246

Шуйца (др.-рус.) – левая рука.

247

Бадана (байдана) – вид доспеха, кольчуга из крупных шайбовидных колец.

248

Патцинак – печенег.

249

Юстиниан I (483–565) – византийский император с 527 года. При нём Империя ромеев достигла наивысшего расцвета.

250

Нать – надо.

251

Охабень – старинная верхняя одежда, аналог жупана.

252

Гирканское море – Каспийское море.

253

Тебриз, Марага – города на северо-западе Ирана.

254

Сельджуки – ветвь племён турок-огузов. В 40–80-х годах XI века захватили большую часть Средней Азии, Иран, Азербайджан, Грузию, Малую Азию. Государство сельджуков распалось в XII веке.

255

Киликия – историко-географическая область на юго-востоке Малой Азии.

256

Динаты – в Византии – землевладельцы, феодалы.

257

Жольт – венгерский князь, правил в 907–947 годах.

258

Скипетр – один из символов власти, короткое копьецо.

259

Уный – юный, молодой.

260

Починок – на Руси вновь возникшее сельское поселение.

261

Ободриты, лютичи – племена поладских славян. Их земли были в XII–XIII веках захвачены немцами.

262

Палатин – в средневековых Польше и Венгрии глава королевского совета.

263

Родно – городок в Карпатах, славился свинцовыми рудниками.

264

Лествица – установленный Ярославом Мудрым порядок наследования столов.

265

Дрягва (др.-рус.) – болото.

266

Феодосий Печерский (ум. 1074) – один из основателей Киево-Печерского монастыря, игумен. Причислен к лику святых.

267

Стихарь – богослужебное облачение дьякона.

268

Вышеслава Святославна – сестра Олега Святославича, была замужем за польским королём Болеславом II Смелым.

269

Николи (др.-рус.) – никогда.

270

Вышгород – город на правом берегу Днепра, к северу от Киева.

271

Мефодий Патарский (ок. 260 – 312) – христианский богослов. Причислен к лику святых.

Content

Олег Яковлев
Во дни усобиц

Вступление

Глава 1. В половецком плену

Глава 2. По понту Эвксинскому

Глава 3. Бегство из рабства

Глава 4. Староста Акиндин

Глава 5. Глас дьявола

Глава 6. Путь инока

Глава 7. Жаркие споры

Глава 8. Королевич Магнус

Глава 9. Страхи и молитвы Всеволода

Глава 10. Купля-продажа

Глава 11. Одна семья

Глава 12. Тяготы власти

Глава 13. В дальней дороге

Глава 14. Милана-Гликерия

Глава 15. Новые заботы Мономаха

Глава 16. Ударом на удар

Глава 17. Красавица Сельга

Глава 18. Расплата за глупость

Глава 19. Сардониксовый орёл

Глава 20. Свеи под Ладогой

Глава 21. Мрачные думы

Глава 22. Ужас створённого

Глава 23. Пир и похмелье

Глава 24. Князь и толпа

Глава 25. Невиданная крепость

Глава 26. Отчуждение

Глава 27. Пламя любви

Глава 28. В вятичских дебрях

Глава 29. На службе у купца

Глава 30. Родосский узник

Глава 31. «То ты – переветник!»

Глава 32. Ладья уносит вдаль

Глава 33. В Эстергоме

Глава 34. Ночная гроза

Глава 35. Первый приём

Глава 36. Смятение чувств

Глава 37. Признание Яровита

Глава 38. Бессилие

Глава 39. Чудо монаха Иакова

Глава 40. Упоение властью

Глава 41. Мать и сын

Глава 42. Пиры и споры

Глава 43. Унижение Ярополка

Глава 44. Совет

Глава 45. Пощада от Мономаха

Глава 46. Сеча под Прилуком

Глава 47. Гнев Гертруды

Глава 48. Измена Святополка

Глава 49. Тихое счастье Яровита

Глава 50. Верный человек

Глава 51. Дела новгородские

Глава 52. Всеволод в Новгороде

Глава 53. На Тимише

Глава 54. Державные заботы

Глава 55. Мечник Бусыга

Глава 56. «Насмерть будем!»

Глава 57. Пирисса

Глава 58. Дерзость и ложь Авраамки

Глава 59. Великая мадьярия

Глава 60. Трашная необходимость

Глава 61. Тяжесть лет и грехов

Глава 62. Любовь и власть

Глава 63. Гриф-стервятник

Глава 64. Единая цель

Глава 65. Последний поход

Глава 66. Каждый да держит вотчину свою

Глава 67. Крушение

Глава 68. Королева Вышеслава

Глава 69. Грозное лето

Глава 70. Песнетворец боян

Глава 71. Огненный шар

Глава 72. Смертный час

Сноски