Олег Яковлев

Мстислав, сын Мономаха

© Яковлев О.И., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Вступление

В лето 6596 (1088)

Шум и оживление царили на черниговском дворе князя Владимира Мономаха. По обе стороны широких провозных ворот рядами стояли гружённые снедью и оружием телеги, красовались просторные возки с расписными боками, громко ржали кони. Как потревоженные муравьи в муравейнике, сновали взад-вперёд челядинцы, гридни[1], подгоняемые хриплым голосом дворского.

Давно уже по Чернигову ползли неясные слухи, знающие люди говорили: ушёл от новгородцев их князь Святополк, сел в Турове[2], поближе к стольному Киеву, ждёт не дождётся смерти своего престарелого дяди Всеволода, отца князя Владимира, мыслит взобраться на киевский великий «злат стол». Остался Новгород без князя. Хотят новгородцы, чтоб ехал к ним кто-нибудь из Владимировых сыновей. Иначе для чего которую неделю толкутся в Чернигове послы из Новгорода – седобородые степенные бояре в долгих кафтанах, перетянутых золочёными поясами? Для чего в просторных палатах ведут они с князем и его ближними людьми длинные беседы?

Наконец князь Владимир, рассеяв все разноречивые слухи, объявил на городском вече свою волю:

– Даю новогородцам во князья старшего сына.

…Ещё вчера двенадцатилетний отрок Мстислав беззаботно играл с меньшими братьями в лапту, гонял голубей, сбегал с высокой кручи к берегу Десны, окунался со смехом в её холодную прозрачную, как зеркало, воду, а сегодня, сосредоточенный, вытянувшийся в струнку, стоит он посреди двора в шёлковой рубахе и алом плаще с серебряной дорогой фибулой[3]. Ноги отрока облегают поскрипывающие при ходьбе сапожки из сафьяна, голову покрывает парчовая шапочка. На глазах мальчика блестят слёзы, он смотрит на огромный отцовский терем, изузоренный и раскрашенный, весь расписанный золотом и киноварью[4]; на розовый собор Спаса с облитыми свинцом куполами и стройными башенками; на подъёмные крепостные мосты, переброшенные через наполненный мутной водой ров.

Провожать мальца в дальний неизведанный путь высыпала на крыльцо вся семья.

Мать, княгиня Гида, стоит бледная – ни кровинки на лице. Сухонькая, маленькая, она долго наставляет твёрдым ровным голосом своего любимца-первенца:

– Дядьку Павла во всём слушай. Смотри вокруг, в каждое дело вникай. Помни: доля княжья нелёгкая. Праздности и веселью всуе не предавайся. Учись с людьми ладить, жить в мире. Не руби сплеча…

Мстислав молча кивает, прикусив до боли губу. Мать всегда с ним такая – строгая, никогда не улыбнётся, но знает княжич, чувствует, сколь сильно она его любит, сколь тяжело ей отпускать его в чужой город, к чужим людям; ведает, как долго убеждала она отца отказать новгородским посланникам. Но державные заботы превыше всего, и что в сравнении с ними их чувства, что он сам, двенадцатилетний несмышлёный парнишка, в волнении не знающий, куда сейчас девать руки?

Ласковые белые материнские длани обнимают Мстислава, он, не выдержав, рыдает, уронив голову, Гида успокаивает его, похлопывая по плечу.

– Негоже, сын. Ведь князь ты.

Княгиня говорит твёрдо, с едва заметным акцентом.

Много лет назад приплыла она, беглая англосаксонская королевна, совсем почти девочка, на длинной ладье к своему жениху, принеся с собой горькие рассказы о покорении Англии нормандским герцогом Вильгельмом[5]. Отец Гиды погиб в жестоком бою при Гастингсе, мать умерла от горя, а юная сирота-королевна долгое время скиталась по Европе.

Холодными зимними вечерами она рассказывала своему маленькому первенцу о пережитых невзгодах, и перед глазами ребёнка Мстислава вставали мрачные картины каменных замков, необъятных морских просторов под серыми небесами, нескончаемых беспощадных схваток. Таков был мир вокруг, и вот теперь, в двенадцать свои лет Мстислав входил в него, становился сам частью этого огромного мира с его страстями и суетой.

В честь отца княгини Гиды Мстислав получил второе имя – Га́рольд, но таким непривычным чужеземным именем, которое, по правде сказать, и самому Мстиславу нисколько не нравилось, называла его только мать, да и то редко. При крещении его нарекли Феодором, в честь греческого святого Феодора Стратилата – это имя было как-то ближе, родней, привычней, так звали его иной раз и отец, и братья, и дядька-пестун Павел.

Павел открыл перед отроком другой мир – книги в драгоценных окладах, увлекательные и поучительные. От Павла и из книг Мстислав узнавал про великие дела предков, про своего прадеда, князя Ярослава, во всём ставшего для него примером, про его брата Мстислава Храброго, с упоением читал и слушал рассказы об осаде русами Константинополя[6], о походе на Корсунь[7], об Игоре и Ольге, о покорении враждебной Хазарии. Отныне – это было странным и не совсем понятным – он, Мстислав, тоже будет занесён в летописные свитки; люди, вся Русь, да и не только она, узнает о его существовании, и он должен будет стать достойным продолжателем славы предков.

С годами придёт к нему честолюбие, княжеская гордость, сейчас же этих качеств ещё не было у ребёнка, с трудом сдерживающего слёзы.

Вымученно улыбаясь, Мстислав оглядел стоявших рядом с матерью братьев. Изяслав, паробок одиннадцати лет с весёлыми озорными глазами, вдруг вмиг погрустневший, сосредоточенный, хмурил бледное чело. Возле него стоял шестилетний темноволосый Ярополк в нарядном кафтанчике, перебирал пальцами раздвоенные концы кожаного пояса. Он ещё не понимал, видно, до конца, зачем это его так празднично нарядили сегодня и почему так смотрят все на старшего брата.

К материному длинному саяну испуганно жалась маленькая сестричка Марица, простоволосая, с туго заплетённой светлой косичкой.

Мстислав обнял и расцеловал всех по очереди. К нему подошёл отец, молвил негромко:

– Ну, с Богом, Мстиславе.

Ко княжичу подвели низкорослую кобылку с позолоченным стременем. Мстислав, невысокий и щупленький для своих лет (весь пошёл в мать), вскарабкался в седло и, махнув на прощание рукой, тронул поводья.

Кони выехали за ворота и рысью понеслись по пыльному шляху. Тревожно стучало в груди Мстислава сердце, он с опаской поглядывал на седобородых бояр в дорогих опашнях[8] и высоких горлатных[9] шапках. Что теперь будет? Какая жизнь ждёт его в далёком чужом Новгороде?

Мстислав стиснул зубы и поторопил кобылку.

Взбирался он с холма на холм, мчался через буераки и балки, пересекал мелкие речушки, подмечая ненароком, как копыта кобылки будоражат песчаное дно. Скрипели за его спиной телеги, кричали, подхлёстывая саврасых лошадей-тяжеловозов, возничие, тяжело громыхали на ухабах обозы. Волнение охватывало Мстислава, он устремлял взор вдаль, подставляя лицо под струи холодного северного ветра.

Первый путь начинался для юного князя-отрока. Сколько ещё таких путей будет у него впереди? Неисповедимы пути Господни.

Глава 1

12 лет спустя…

С вершины одного из немногих пологих холмов, что тянутся цепочкой вдоль берега Волхова, взору Мстислава открывалась бескрайняя, подобная глади моря равнина. За рекой простирались широкие луга с жёлтой уже травой, их окаймляла синеющая стена густого хвойного леса, а за ней не было видно уже ничего, лишь проступала в туманной дали линия горизонта – едва заметная глазу граница между вечно серым, затянутым тучами небом и удивительно плоской, ровной землёй.

От созерцания необъятного вольного простора у Мстислава захватывало дух. И думалось: вот таким же вольным, непокорным, с открытой душой должен быть и народ, населяющий этот суровый северный край. Но, как ни странно, люди, с которыми молодому князю приходилось сталкиваться каждый день вот уже много лет, хоть и выставляли напоказ всюду, где могли, непокорство своё, вольнолюбие, смелость, вовсе не обладали ни открытостью, ни величием. Были это по большей части грубоватые и хитрые упрямцы, себе на уме, тонко чуявшие свою выгоду; такие твёрдо стоят на ногах, их не обманешь, не уведёшь в сторону. Даже не верилось, что вот они способны создавать чарующие взор фрески, полные неземного горнего огня; что строят они прекрасные белые церкви, как корабли на море высящиеся посреди равнин. Когда падали отражения их на чистую волховскую гладь, Мстиславу всякий раз казалось: это белеют там, на речном дне, строения сказочного подводного царства.

Окинув пристальным взглядом берег Волхова и просторные дали, Мстислав, мягко ступая ногами во влажных от дождя тимовых[10] сапогах, украшенных золотой прошвой, спустился к дороге.

Гусляр Олекса, отрок лет пятнадцати, держал под уздцы двух коней, своего и княжеского, с высокой лукой, дорогим сафьяновым чепраком и серебряным стременем.

Ласково проведя рукой по морде вороного любимца, Мстислав торопливо вскочил в седло.

– Трогаем, Олекса, – хмуря чело, коротко отрезал он, но, взглянув на гусляра, невольно улыбнулся.

Вспомнилась ему жаркая сеча на реке Колокше[11], когда добыл он первую свою славу, разбив с новгородцами и белозерцами рать князя Олега Святославича – того, что прозван был за бесчисленные свои крамолы Гореславичем. Горе сеял на Руси Олег вместо хлеба, слёзы – не улыбку вызывал на лицах людей, но, слава Христу, не добрался со своими соузниками-половцами[12] до Новгорода Великого, не познал этот край ужаса разорения. Обрубил молодой Мстислав хищнику крылья, и засел с той поры злосчастный неутомимый Олег в другом Новгороде – Северском, что находится в земле северян, на высоких холмистых берегах быстрой Десны.

А Мстислав, окрепший, возмужавший, радостный, счастливый от сознания первой своей победы, смирив ворога, возвратился тогда со славою в Новгород и вместе с собой привёл вот этого совсем ещё юнца, суздальца Олексу, который умел услаждать слух звонкими песнями и тем пришёлся по нраву князю, любившему проводить время в окружении сладкозвучных певцов.

В битве на Колокше Олексе принять участие не довелось – пожалел его Мстислав, побоялся, что найдёт молодца лихая стрела или острая вражья сабля; оставил его в разорённом Олегом Суздале. Но там не было у Олексы уже никого из родных: мать умерла давно, отец, старый ремесленник-гончар, погиб в пламени пожара, а братья и сёстры разбежались кто куда. Не мог Олекса более смотреть на пепелище, какое осталось от родной хаты; сочинил и спел, играя на гуслях, печальную песнь да отправился за князем Мстиславом в далёкий Новгород.

С тех пор князь и гусляр стали неразлучны. На пиру ли, в дальнем ли выезде на полюдье[13] – всюду были они вместе, и привык Мстислав делиться с другом всем самым сокровенным, всем, что есть на душе.

Так – в пирах, охотах, походах за данью – проходили год за годом. Где-то далеко на юге кипели страсти, полыхали пожары княжеских котор[14], свирепствовали половцы – но здесь, в суровом северном крае, стояла тишина, ничего не менялось, крепко сидели люди на земле, вели торговлю, занимались ремеслом, на ладьях бороздили просторы холодного Варяжского моря[15]. А меж тем Мстиславу нет-нет да и приходилось поглядывать на юг, на Киев, и понимал молодой князь: нет, не забыл Святополк, нынешний киевский владетель, как сидел в Новгороде долгих десять лет, помнит, чем богата Приильменская земля, спит и видит на новгородском столе своего посадника.

Изредка вдруг появлялся в городе человек из Киева, тихо собирал вокруг себя бояр, шептался о чём-то и исчезал внезапно, словно его и не было.

Глубокая складка пробегала тогда по челу Мстислава, становился он задумчивым, раздражительным, не хотел видеть никого, даже Олексу. Но проходила неделя, месяц, и снова возвращалась к Мстиславу обычная напускная беззаботность, гонял он по лесам зверей, созывал бояр и купцов на весёлые пиры, слушал сладкозвучные Олексовы песни. Однако не забывал и княжеские дела: слал гонцов, ходил собирать дань, смирял непокорную чудь[16].

…Мстислав отвлёкся от размышлений и, взмахнув рукой, дал гридням знак трогаться. День сегодня выдался серым, с раннего утра небо затянули тяжёлые тучи, шёл по полям мелкий противный дождик, который то прекращался, то снова лил. Заканчивалось лето, и на деревьях уже проглядывала унылая желтизна.

Князь ехал по мокрому после дождя лугу. Сквозь постылую серость небес пробивались слабые солнечные лучи, озаряя смуглое лицо Мстислава светом и согревая теплом. Луг окаймлял невысокий пологий холмик и небольшая желтеющая берёзовая рощица. Опавшие листья плавали в большой луже, оставленной дождём, и лёгкий ветерок носил их взад-вперёд по воде, будто утлые лодчонки в бушующем море.

Мстислав любил спокойную езду верхом в сопровождении одного только своего верного Олексы. Гридней и ловчих сердитым жестом руки удалил, и те, отстав, плелись где-то позади, дабы не мешать князю, не нарушать стройного хода его мыслей.

Столь непохожи были они друг на друга: высокий белолицый Олекса с прямыми соломенными волосами, светлоглазый, с длинными тонкими в кисти руками, и Мстислав – невысокого роста, худенький, смуглый – наверное, от греческих предков своих, Мономахов, – с чёрными, слегка вьющимися волосами и такими же чёрными, доставшимися в наследство от матери, королевны Гиды, глазами, пронзительного взгляда которых, как говорили в Новгороде, не мог выдержать ни один родовитый боярин. За малый рост дразнили в отрочестве Мстислава Нискиней, молодой князь очень обижался, но скрывал обиду в глубинах души. Единственное, что в нём было сильное – это руки с короткими толстыми пальцами, крепко и умело держали они меч, и потому если уж брался Мстислав за какое-нибудь дело, требующее силы, то всегда доводил его до конца.

Но не привык князь кичиться силой, да и, собственно, хвалиться ему было особенно нечем – в Новгороде испокон веков водились дюжие мужики с такими ручищами, что Мстислав выглядел в сравнении с ними каким-то хилягой.

Поэтому не по душе Мстиславу были кулачные бои, что часто учиняли на крытых досками улицах новгородцы, не любил он смотреть на удаль молодецкую, чужды были ему и задорные новгородские песенки, терпеть не мог он нахальных очей бойких русоволосых девиц, с отвращением слушал рассказы о посиделках, которые устраивали парни и девушки холодными зимними вечерами (грех экий!), не верил в народные предания, приметы, был всё-таки чужим для народа, но что поделаешь – Провидению Божьему угодно было поставить его здесь, в этом крае, князем.

Край – равнины, леса – любил; люд новгородский – едва переносил, но знал: с народом князь должен жить в мире. И непонятно было только, кто над кем стоит: он над людьми или же они – над ним. От непонимания этого впадал порой Мстислав в отчаяние, хотелось ему власти – власти истинной, как у Святополка в Киеве, как у иноземных королей и императоров, но ведь великие дела всегда требуют великого терпения, и он продолжал терпеть, ждать своего часа, слушая на пирах грустные песни Олексы о родной его Суздальщине да наслаждаясь красотой каменных церквей.

…Пять лет назад внезапно приехала к нему в Новгород мать. Явилась в строгой монашеской одежде, с куколем[17] на голове, молвила, как обычно, скупо и сухо:

– Надежду имею, приютишь меня у себя, сын. Постриг приняла я, развелась с отцом твоим. Невмоготу более на его злые дела и тайные хитрости смотреть.

На недоумённые вопросы девятнадцатилетнего Мстислава отвечала когда спокойно, когда с заметным раздражением:

– Тоже, правитель великий твой отец! Киев Святополку отдал, Чернигов – Олегу! Укрылся в Переяславле, сидит, половцами окружённый! Двоих ханов, Итларя и Китана, заманил на переговоры и злодейски убить приказал! Всё коварством, обманом! Так скажу тебе, сын: кознями и предательствами только беду на наши головы он накличет!

– Отец как лучше старается, – робко попытался было возразить Мстислав.

Мать резко перебила его, гневно топнув ногой в выступке[18] по дощатому полу горницы:

– Глупости не говори! Где благородство?! Где честь княжеская?! Мало того что половцы теперь мстить за ханов будут, землю Русскую разорят, крестьян невинных погубят, так ещё… Стояли когда над трупом Китана, заметила я… злорадство дикое, ненависть в лице у твоего отца… Не смогла более терпеть… Собралась, уехала, постриглась в Кёльне в обители женской… – Княгиня Гида сокрушённо качала головой и горестно вздыхала.

– И как же нам быть теперь? – Мстислав в недоумении разводил руками.

– Не прогонишь если мать, поживу здесь у тебя какое-то время. А потом… Хочу паломничеством во Святую землю путь в рай для вас, чад своих, облегчить.

В голосе княгини Гиды слышались твёрдость и воля. И страшно становилось Мстиславу за мать, но вместе с тем он и гордился ею, такой честной, твёрдой, уверенной в своей горькой правде.

Год спустя в главном храме Новгородской земли – соборе Софии, основанном князем Владимиром Ярославичем[19], сыном великого Ярослава, – положен был в Предтеченском приделе родной Мстиславов брат – Изяслав. Девятнадцатилетний юноша пал под стенами Мурома в яростной сече с дружинами Олега. Стоял теперь над его гробом запах церковного ладана, произносились над ним скорбные молитвы, мать с исполненным немой скорби, бледным как полотно лицом долгие часы простаивала возле кирпичного аркосолия[20] с телом любимца на коленях. Мстислав вспоминал брата живого – тонкостанного, с приятной улыбкой на пухлых устах, так похожего на него и в то же время совсем иного – дерзкого, открытого, прямодушного, наивного. А ныне… Разбросала братьев и сестёр судьба в разные концы земли. Он, Мстислав, сидит в Новгороде, Ярополка отец послал в Суздаль; сестрица Марица, вчера ещё совсем маленькая девочка, выдана замуж за ромейского патриция Льва Диогена. При отце остался покуда один Вячеслав, самый младший в их большой семье, но и ему, надо думать, скоро дадут кусок в бескрайней Русской земле, и, может статься, у него, Мстислава, под боком.

А век Изяславов оказался короток: едва успел вкусить он земных радостей, полюбоваться молодой женой, как прибрал его к Себе Всевышний. Воистину, кто ведает, какой длины путь ему отмерен на белом свете?

Князь Владимир, узнав о гибели Изяслава, не стал мстить Олегу, а, наоборот, направил к нему грамоту со словами мира. Послание это читали теперь во всех городах и весях Руси. Читали и восхищались мудростью Мстиславова родителя. Встал ибо он выше своих обид, выше ссор и междоусобиц, готов был простить Олегу смерть сына, писал: «Мы же Русской земли не погубим».

Письмо Мономаха потрясло всех, кроме княгини Гиды. Помнит Мстислав, как пришла она к нему с противнем[21] отцовой грамоты, развернула её с лицом, искажённым болью и презрением, сказала первенцу обычным своим твёрдым голосом:

– Всех обманул князь Владимир, всех пронял словес хитросплетеньем! Меня только, свою жену бывшую, не облукавить ему! Вот смотри, Гáрольд! За каждым словом в этой грамоте, за каждой буквой одно скрывается: гордыня тяжкая! Показывает отец твой: вот насколько я выше тебя, ничтожный Олег, и вас всех, князья, бояре, смерды! Горой великой над вами возвышаюсь! Выше я обид, выше смерти! Я – мудрость сама! Я – первый! Всё лучше вашего знаю и делаю! Вот в чём, сын, скрытый смысл послания этого! Другие не поймут, но я… я твоего отца как облупленного знаю! Он и через кровь сыновнюю переступит, лишь бы в гордыне своей величаться надо всем миром!

Брезгливо швырнула княгиня Гида Мономахову грамоту в огонь печи, поморщилась недовольно, повела тонкими ноздрями иконописного римского носа и долго ещё в тот вечер наставляла своего первенца.

…Меж тем князь Владимир оженился вдругорядь[22], взял в жёны боярскую дочь. Молодая славянка, синеглазая пышногрудая Евфимия родила стареющему Мономаху сыновей Юрия и Романа, а также двух дочерей. Плодовита оказалась дщерь боярская, и, судя по рассказам, отец Мстислава сильно её любил. Наладились постепенно дела у Мономаха и в семье, и во владениях его наступил мир. Это радовало, но за мать новгородскому князю становилось обидно…

Мстислав тяжело вздохнул, потряс головой, словно пытаясь отогнать невесёлые навязчивые мысли, и обратил взор на молчаливого Олексу.

– Ну что пригорюнился, друже? – через силу улыбнулся он. – Уж Городище недалече. Учиним ныне пир по случаю охоты славной. Бояр созовём, гостей иноземных.

– Что пиры, княже? – хмуро вымолвил Олекса. – Истосковался я без дела. Уж и петь не хощется нисколь. Никудышный я песнетворец. Выброшу гусли, ни к чему они. Не для моих неумелых перстов созданы, видать. Пустил бы ты меня, Мстиславе. Везде по Руси рати идут, поганые давят, а я тут… – Он сокрушённо махнул рукой. – Хоть какое б путное дело за жизнь свою створил! Биться с Ольгом, и то ты меня не взял.

– Глупости речёшь! – сердито оборвал его Мстислав. – Успеем ещё, навоюемся, крови прольём невесть сколько! Радуйся, дурень, что в мире покуда живёт народ. Война, усобье – оно всегда людям в убыток. А поёшь ты славно, Олекса, не наговаривай на себя.

– Да где там славно! – Олекса грустно усмехнулся. – Верно, не слыхивал ты, князь, друга моего, Ходыну с Клещина озера[23]. Вот он поёт – заслушаешься!

Мстислав пожал плечами и ничего не ответил.

«У каждого – свои заботы, – подумалось ему. – Кому мечом махать, кому песни слагать, кому землю пахать, а кому и княжить».

Вот он – князь Новгорода, почитай, второго на Руси, после стольного, города, а может, и первого, самого богатого, большого, многолюдного, князь самой обширной земли. Но может ли он встать хотя бы вровень со Святополком? Куда там – власть его ограничена боярами, мужами набольшими и нарочитыми, опоясанными златыми поясами, кои надевают они, когда выходят на вече на Ярославово дворище.

Судебную пошлину вынужден Мстислав делить поровну с вечем, заменить какого тиуна или посадника и то без согласия веча не мог. Выдавалась ему и его дружине ежегодно дань в триста гривен[24], но из них двести должен был он отсылать отцу в Переяславль. Не князь – данник, раб, холоп. Ни в каком другом городе, наверное, не живётся князю так худо, везде он – господин, здесь же господин – Новгород, его бояре и купцы, а князь лишь послушный исполнитель их воли. Ведь даже жил Мстислав на Городище – в княжьем сельце в нескольких верстах от города. Так повелось исстари: после прадеда, Ярослава Мудрого, почти никому из князей заносчивые «вящие люди» не дозволяли селиться в хоромах на Ярославовом дворище.

С годами начал Мстислав понимать Святополка – хотел нынешний киевский владетель убежать из этого вольного града, дабы освободиться от тяжкого ярма боярской неволи.

Эх, похватать бы этих Ставров, Гюрят, Завидичей, посажать в порубы[25], раздать их земли верным людям! Вот тогда… Если бы всё было так просто! Похватать! Тотчас явятся людишки из Киева с тайными речами, и все супротив него встанут – бояре, ремесленный люд, смерды[26], церковь. Тогда не удержаться в Новгороде, война придёт на землю, смута пойдёт, кровь прольётся, и всё, выходит, по его, Мстислава, глупости. Вот и приходится сидеть, ждать лучшего часа и улыбаться всем подряд – иереям, боярам, простолюдинам. «Бог терпел и нам велел» – так сказано в книгах. Терпи, ожидай, молись пуще – всё сбудется тогда в жизни бренной. Так говорят босоногие монахи из Киевского Печерского монастыря. Правы они, нет ли? Надоело Мстиславу молиться, надоело терпеть, ждать, но знал он – иного пути нет. Властолюбие, не подкреплённое силой, ведёт человека к гибели – так учили уже не монахи, учили русские летописи.

С упоением ещё в детстве читал Мстислав повесть об убиенных Борисе и Глебе, читал и внезапно проникался жалостью… ко гнусному убийце – Святополку Окаянному[27]. Правду говорят люди – зло есть несчастье. И ещё иная правда читалась как бы между строк – погиб Окаянный оттого, что слаб был, что опоры в Киеве не имел, что надеялся токмо на ляхов да на печенегов![28] А что ляхи да печенеги? Для них Русь – чужбина.

…Кони незаметно подвезли всадников к Городищу. Перед ними возник хорошо знакомый Детинец, сложенный из толстых брёвен, с городнями[29] и бойницами, в оконцах которых виднелись головы дружинников, обрамлённые булатными шишаками[30] с бармицами[31].

У широких провозных ворот стояли два рослых воина в тяжёлых кольчугах, с круглыми щитами и длинными копьями в руках. При виде князя они прислонили копья к стене и отвесили ему глубокие почтительные поклоны.

Совсем даже не глядя в их сторону, Мстислав проехал через ворота внутрь Детинца. Кони забарабанили копытами по дощатому настилу широкой улицы. По левую руку потянулись неказистые маленькие избёнки княжеской челяди, справа же показалась высокая башня-вежа, в которой жила Мстиславова гридь.

Миновав ещё несколько утлых построек – то были княжеские амбары и кладовые, – Мстислав с Олексой подъехали к крыльцу высокого, в три яруса, деревянного терема.

Князь мрачно взглянул на это довольно безыскусное, лишённое какого бы то ни было изящества массивное строение. Эх, да разве таковы княжьи терема в Киеве, в Чернигове! Там – тонкие колонны из мрамора, стены и ставни окон с кружевной вязью, перила крыльца и те с затейливой резьбой, а здесь?! Всё грубо, просто, будто вросло в землю!

Не скрывая неудовольствия, князь прошёл через сени в горницу. Ещё во дворе заметил он кошёвку посадника Павла. «Верно, какие вести имеет», – думал Мстислав, торопливо шагая по широким половицам.

В дальнем углу горницы, в большой изразцовой печи весело играл огонь. На стенах висели щиты, мечи, старые кольчуги, колчаны, разноличные охотничьи трофеи. Были тут и рога лося, некогда убитого отцом Мстислава, князем Владимиром, в Плесковских[32] пущах, и огромная свирепая турья морда, на видном месте красовалась бурая шкура медведя. И каждый такой трофей для Мстислава был воспоминанием об удачных ловах, неистовых скачках в лесных чащах, яростной борьбе с диким зверем.

Охотничьи забавы закаляли, прививали привычку к постоянным смертельным опасностям, изгоняли из души страх, укрепляли тело. Мстислав не очень любил ловы как таковые, но сам тот дух молодечества, который всегда царил среди ловчих, кличан, дружинников, волей-неволей передавался ему, горячил кровь, побуждал к подвигам…

Посреди горницы в чёрном платне без каких-либо узоров, с золотой гривной на шее стоял посадник Павел, в недалёком прошлом – дядька-вуй Мстислава.

Павел не принадлежал к той породе суровых до жестокости, беспощадных и крутых нравом людей, каким обычно князья доверяли своих малолетних отпрысков. Сколько помнил Мстислав, был с ним дядька ласков, любил, будто родного сына, да и вообще был он нрава незлобивого, скорее даже напротив, излишне баловал своего воспитанника. Но вместе с тем ратным премудростям обучал Павел Мстислава как подобает, в учении не давал ему никакого спуску, и отрок-князь сильнее любой ругани и криков боялся укоризненного, полного разочарования и огорчения взгляда вуя. В такие минуты Мстиславу хотелось убежать от всего мира, укрыться где-нибудь посреди леса, уткнуться лицом в колючую хвою ели, наплакаться вдоволь.

Но Павел снова и снова заставлял его метать сулицу[33] в высокий деревянный щит, посылать стрелу точно в середину начертанной углём мишени, рубить что было сил тяжёлым двуручным мечом или секирой первого в жизни Мстислава врага – огромное чучело в шеломе и старой ржавой бадане[34].

Много позже, когда Мстислав вырос и научился всему, чего требует воинское дело, Павел с согласия многих бояр и при молчаливом одобрении из Киева занял место посадника. Лучшего человека для этой хлопотной должности, пожалуй, и не сыскать было молодому князю – стал с той поры бывший дядька самым верным и старательным его помощником, а при надобности мог и дать совет, и наставить, где следует, и без боязни указать на ошибки.

Как положено, посадник поклонился князю в пояс, а затем, поглаживая левой рукой свою коротко остриженную бороду, изрёк:

– Клима, боярин, коего посылал ты ко свеям[35], шлёт весть добрую. Невеста к тебе плывёт, Мстиславец.

– Невеста? – Мстислав уже как-то и позабыл за буднями, что ещё прошлой весной послал к свейскому королю Инге Стейнкельсу по отцову наущению сватов: прослышали на Руси, будто у короля на выданье дочь.

На женитьбе настаивала мать. Княгиня Гида непрестанно рассказывала Мстиславу об обычаях в Свейской и других северных землях, вспоминала храбрых викингов и все свои разговоры сводила к одному: он, Мстислав, внук короля Англии. С сильным войском и крепкими союзниками мог бы он победить алчных нормандцев и занять английский престол – есть у него на это право.

Слова матери Мстислав выслушивал со спокойным вниманием, не спорил с ней, но понимал, насколько эти её мечты далеки от его насущных дел и забот. Вовсе не привлекала молодого князя неведомая Англия, хотелось ему покрепче встать на ноги здесь, на Руси.

В сваты был выбран хитрый галичанин Клима, сын боярина Николы. Род свой вёл Клима от белых хорват, живших в Карпатах, где вершины гор даже летом покрыты белым, искрящимся на солнце снегом. Как попал Клима в Новгород – один Бог ведает. Известно лишь, что прибыл без гроша за душой, но сумел за какой-нибудь год-другой встать в один ряд с видными родовитыми боярами. Разбогател на торговле да воровстве, лукав был, изворотлив, потому и направил его Мстислав с таким щекотливым поручением за Варяжское море в далёкий Свитьод – Швецию. Там, в каменном королевском замке в Упсале, жила неведомая молодому князю девушка, которой, видно, судьба выпала стать его женой.

– Уж корабли в Неву вошли. К Ижоре[36] послал я ладьи встречать их, – говорил Павел. – Скоро, верно, к Ладоге[37] подплывут.

– Видит Бог, не ждал, не думал, что ожениться наступает час. – Мстислав усмехнулся. – А как невеста из себя? Красна хоть?

– Да Клима ничего боле не пишет, – развёл руками посадник.

– Ну тогда, стало быть, не больно-то красна, – засмеялся князь. – Клима – плут. Аще[38] б красна была дева, не преминул бы похвалиться.

А впрочем, зачем ему, Мстиславу, её красота? Князья не на красоте – на знатности женятся.

«Браки, сынок, ради блага Руси вершатся», – сказал ему однажды отец.

Прав он был. Мир и соуз Новгороду со свеями нужен. Торговать с ними надобно – не воевать.

Но, наверное, не только для державы – и для своего величия князьям браки нужны. На Руси издревле каждый правитель выбрать себе старался невесту познатнее, а выдать замуж дочь или сестру тоже норовил за человека царских или княжеских кровей. Святополк вот оженил в прошлое лето своего сына на сестре короля угорского[39], сестра его Евдокия была за сыном князя польского, Олег Гореславич – тот поял Феофанию, дочь царьградского вельможи Музалона, родная же Мстиславова сестрица Марица была недавно выдана за другого царьградского вельможу – Льва из рода Диогенов.

Негоже было и Мстиславу отставать от других. Чай, свейский король – не последний государь на свете. Вспоминал Мстислав, что прабабка его, Ингигерда, или Ирина, как прозвали её на Руси, тоже приехала некогда из земли свеев к своему жениху Ярославу, прозванному Мудрым. Люба она была мужу своему, родила множество детей, а умерла здесь, недалече, в Ладоге – городе, который отдан был ей в вено[40].

Ещё вспоминал многое Мстислав в тот день – и как лазил через частокол в терем старого боярина Стефана к молодой жене его Марфе, как целовался с ней в ночи под раскидистыми дубами, а верный Олекса дожидался его до утра с конями на улице за углом. Теперь таких встреч больше не будет, в прошлом остались те ночи, звёзды на небе, и нежные уста молодой боярыни, и её глаза: в них всегда светилась тоска – тоска по любви, любви настоящей, не тайной в саду под сенью дуба – открытой, чистой, светлой. Знал Мстислав, чувствовал, на что способна эта прекрасная женщина, знал и с горечью сознавал – не для него такая любовь, не для него создана Марфа, он – князь, он – выше всего этого, должен быть выше, его удел – иноземная королевна, чужая женщина из далёкой стороны, ни слова не разумеющая по-славянски. Может, приживётся на Руси, может, нет. Как знать?..

Вместе с княжеской невестой пришёл на Новгородскую землю холодный северный ветер – наступила серая осень.

Мстислав долгие вечера любил стоять на холме у берега Волхова и смотреть, как горит на западе за рекой вечерняя заря, как плывут по небу полосы низких тяжёлых туч, как качаются на воде утлые рыбачьи лодчонки. Откуда-то доносились грустные песни – это рыбаки шли с сетями по реке, – и в Мстиславову душу закрадывалась печаль. Голоса певцов то стихали, то снова становились громче, словно то удалялись люди, то приближались к месту, где стоял, скрестив руки на груди, молодой князь.

Вспоминалось ему в такие минуты детство, отцов двор в Чернигове, мать, беззаботные игры в лапту, в которой побеждал почему-то всегда Изяслав, а они с Ярополком вечно проигрывали; остренькое личико маленькой сестрички Марицы, что любила трогать ручонками крестик у него на шее и смеялась тоненьким заливистым голоском.

Где теперь всё это? Почему ушло и никогда не вернётся?

…Невесту Мстислав встречал в Новгороде, на правобережной Торговой стороне, на пристани возле Ярославова дворища, близ места, где князь намеревался в грядущем возвести собор. Удобно для приезжих – выгрузил на пристани товары и сразу же пошёл помолиться в церковь, поставить свечку святому Николаю Угоднику, охранителю путников.

Многое мыслил Мстислав сделать в своей земле: и Кромный город укрепить, и Ладогу новыми каменными стенами обнести, – и наверное, сделал бы уже кое-что из задуманного, если б не отвлекла его на целый год Ольгова котора.

С утра облачился Мстислав в красный кафтан с золотым узорочьем, ноги обул в красные же тимовые сапоги, поверх кафтана надел плащ-корзно с серебряной фибулой-застёжкой у плеча, на голову нахлобучил островерхую розового цвета шапку с широкой собольей опушкой, а на большой палец левой руки нанизал перстень, в который оправлен был огромный, величиной чуть ли не с горошину, изумруд, присланный в дар из Ромеи[41] одним знатным патрицием[42].

В таком наряде и явился князь в окружении ближних бояр на пристань. Стоял, смотрел на воду, старался успокоиться, сжимал дрожащие неведомо отчего уста и думал о невесте. Только и знал-то, что звалась она Христиной и что давно на выданье, засиделась в девках.

Чуть вздрогнул Мстислав, когда лёгкий шумок прокатился по пристани. Подняв голову, он глянул вдаль и увидел, как медленно, важно плывёт по Волхову большой корабль, как дружно ударяют вёслами гребцы, как вздымаются над водой брызги. Сердце князя учащённо забилось.

Наконец судно подплыло к причалу, дюжие корабельщики привязали его канатами к железным кольцам на берегу, затем с корабля спустили широкую лестницу; ловко сбежал по ней, тряся козлиной бородкой, лукавый Клима, а за ним, поддерживаемая варяжскими воинами из свиты, вся в сверкающих роскошных одеждах, сошла на землю невеста. Огромная, полная, рослая, она с надменностью взирала светло-серыми своими очами на Мстислава; была выше его, крупней, наверное и сильней.

В земле свеев, на крутых скалистых берегах фьордов, выживали всегда только самые сильные, и женщины там рождались крупные, часто не уступающие мужчинам в воинском умении, заменяющие их в битвах. И эта была какая-то будто вынесенная из морских просторов, закалённая, обветренная, дочь викингов, нурманов, которые бороздили просторы океана и наводили ужас на весь мир.

…Мстислав с улыбкой на устах подошёл к невесте, сказал, как полагалось, приветственные слова по-свейски, осведомился, не устала ли королевна в пути, на что Христина отвечала, что нет, она привыкла к морю и не боится качки.

Мстислав повнимательней оглядел невесту. Круглое полное лицо, вздёрнутый маленький нос – вероятно, в роду у неё были какие-нибудь лопари[43], – тонкие розовые уста, в ушах – тяжёлые золотые серьги, на голове – белая меховая шапочка, из-под которой ниспадала на плечо толстая золотистая коса, на широких плечах – длинная, почти до пят, отороченная горностаем шуба – такая хоть и чересчур тепла для теперешней погоды, но зато придаёт величие и важность.

Князь протянул невесте десницу, и легла на его ладонь большая её рука – рука тяжёлая, как у воина, непривычная, наверное, к перу, может, державшая не раз меч, но, скорее всего, не знавшая ни пера, ни меча, а только большую деревянную ложку.

…В тот же день состоялось венчание. Жених и невеста с торжественностью, в окружении бояр и дружины направились ко вратам Софийского собора. Ехали по мосту через Волхов, Христина надменно смотрела ввысь, поверх толпы людей, Мстислав же ехал по мосту если не с замиранием сердца, то с опаской, ибо знал: мост – место, где сходятся в дни ссор горожане, где не одного человека умертвили, откуда не одного посадника и боярина сбросили в реку. Место это – одно из самых страшных во всей Руси. И вот, надо же, довелось стать зловещему мосту, казалось, пропитанному кровью убитых здесь людей, свидетелем княжеской свадьбы. Впервые, может, и случилось такое в русской истории, уходящей корнями в неведомую глубь веков.

Когда ноги ступили на каменный пол Софии, Мстислав наконец вздохнул свободно. Взглянув на невесту, он заметил, что на лице её, словно вырвавшись из-под маски надменности, промелькнула искорка удивления. Тут же князь догадался, в чём дело. Поразили Христину каменные стены и золотой главный купол Софийского собора – ничего подобного не приходилось видеть ей на родине, в Швеции. Правда, в Упсале была сооружена как раз незадолго до отплытия королевны на Русь большая церковь с узкими решётчатыми окнами. Церковь эта сложена была из камня и гранита, примыкали к ней высокая колокольня и низенькая полукруглая лестничная башенка. Но королевна не любила ходить в эту отталкивающе-мрачную церковь, всё казалось ей там мёртвым, ненастоящим, как и новый Бог, который грозно и как будто с осуждением смотрел на неё с высоты. Здесь же, в Софии, всё было совершенно иным: вместо мрачности царила нарядность, вместо осуждения – торжественность.

…Христина впервые познала величие Бога, в честь Которого получила имя и Которого на родине только боялась, а теперь вот могла и возлюбить при виде столь необыкновенной, посвящённой ему красоты.

Стояла над нею, возвышалась выложенная из серого тёсаного камня пятиглавая твердыня, но не давила, не нависала, не обрушивалась на неё тяжестью своей, а как бы захватывала, обтекала, плавно входила в душу, подобно заливистому колокольному звону, названному малиновым, совсем не похожему на звон огромного медного колокола упсальской церкви.

Прекрасны были купола собора. Главный, самый большой и высокий купол строители покрыли золотом, и он весь сиял, слепя глаза, под лучами солнца. Позже Христина узнала, что хотели новгородцы и остальные купола позолотить, но главный зодчий отговорил их, молвив: «Негоже наряжать великую Софию, без коей нельзя помыслить Новгорода, аки купчиху какую. Пусть будет наряд её величествен и строг, как и подобает святыне». По его указанию остальные купола собора покрыли свинцом.

…Внутреннее убранство Софии было ещё более великолепным. Со стен словно глядели на Христину живые люди – святые, пророки, апостолы; воздев длани, плыла по воздуху невесомая Богоматерь Оранта в ярких красочных одеяниях, казалось, заключающая в свои объятия весь бренный земной мир.

Изумлённая и восхищённая стояла Христина у аналоя, пытаясь сдержать свои чувства под маской высокомерия, только сердце её билось учащённо, тревожно, открылось ей внезапно нечто новое, непознанное, такое, что невозможно было измерить, охватить умом, понять.

Мстислав был хмур, молчалив, задумчив. Привычный ко всей этой красоте, не обращал на неё особого внимания, мысли витали где-то вдалеке, спускаясь с украшенных фресками стен собора в Предтеченский придел, где стоял в глубокой нише гроб с телом брата. Хотел Изяслав опередить всех – опередил и в женитьбе, и в бою, и в смерти. Страшна, нелепа внезапная смерть на заре жизни; глупо, когда обрываются в единый миг надежды и мечты, когда ничего ещё не успел свершить.

Мстислав постарался отогнать эти печальные мысли. Чего вдруг овладела им тоска, если рядом – знатная невеста, вокруг – Новгород, второй по значению город на Руси, будут пиры, веселье, песни в их честь, а впереди ждёт его множество добрых и славных дел.

Молодой князь улыбнулся и с благодарностью посмотрел на маленького юркого Климу, который аж светился от напыщенности и самодовольства и тряс своей узенькой козлиной бородкой. Спасибо ему хоть за эту маленькую радость, доставленную вечно отягощённому державными заботами князю.

Обвенчал их сам владыка Никита – безбородый грек-евнух, полный и низкорослый. Вышел навстречу в сопровождении облачённых в праздничные ризы попов, дьяконов, архидьяконов, прочёл молитву, провёл окрест аналоя под пение церковного хора.

После венчания велел Мстислав по примеру великого своего пращура, Владимира Красное Солнышко, раздавать простому люду серебряные пенязи[44], овощи, хлеб, рыбу, возить по городу и окрестным сёлам обозы со всяческой снедью, отыскивать больных и немощных, угощать их щедро.

Везде сопровождала князя и новоиспечённую княгиню толпа горожан, одобрительно гудела, Мстислав приветливо улыбался людям, а Христина, освободившись от очарования собора, снова стала обыкновенной ленивой и капризной отъевшейся королевской дочерью, высоко несла она свою голову и словно бы не замечала ни народа вокруг, ни домов, ни даже мужа.

Мстислав же, улыбаясь толпе, думал, какими разными могут быть одни и те же люди – то озлобленными, жестокими, полными неуёмного гнева, то спокойными, равнодушными, то радующимися, весёлыми до дикости, – и как быстро порой сменяется в их душах любовь ненавистью, а смирение – яростью.

Мстислав смотрел на людские улыбки, на сотни ртов, выкрикивающих ему славу, и не верил этим людям, да и как мог верить, если знал: он – князь, они – его подданные, у него в Городище – хоромы, столы ломятся от яств, у них – утлые покосившиеся хаты на градских окраинах и в сёлах, в которых нет порой иной пищи, кроме чёрствого чёрного хлеба с лебедой.

Молодой князь не боялся людей, знал с детства их непокорный крутой нрав, умел с ними ладить, но не любил, терпеть не мог этих крикунов. Хоть бы в такой столь счастливый для него день – день свадьбы – оставили его в покое.

Оказался Мстислав в своей стихии лишь в Городище. Славно попировал с боярами, но не опьянел – помнил строгое отцово предупрежденье – от вина душа человечья гибнет, – смотрел чёрными своими, как уголья, глазами на полную белотелую супругу – и ничего в ней не находил: ни красоты, ни прелести. Сидела рядом с Мстиславом этакая мордастая широкогрудая боярыня, грызла с леностью сочное большое яблоко; пустота, отчуждение читались в серых её очах.

«В ней холода приют, а в сердце – лёд, не пламень», – вспомнились Мстиславу слова одной из старых варяжских песен, каких невестимо сколько знал Олекса. Будто про Христину сказано.

– Нравится тебе здесь? – спросил он её, сам не зная, для чего, – наверное, просто чтобы хоть что-то сказать.

– Собор Софии… Великий зодчий строил, – ответила Христина, и Мстислав заметил, как в холодных глазах её вспыхнули живые огоньки. – Хочу видеть его всегда перед собой.

Едва успела приехать, а уже повеления раздаёт.

«А и вправду, не построить ли на Городище собор наподобие Софии, прямо перед окнами терема. И взору приятно, и дело богоугодное. Велю зодчим сделать из терема крытый переход на хоры, как в Киеве». – Князь проникся мыслью о строительстве нового собора. Казалось Мстиславу: вот именно такого храма и не хватает ему для полноты осознания своего величия, своей высоты над людьми, словно без этого замысленного ещё только собора не возвышается он над народом, а стоит где-то посреди крикливых горожан, щуплый такой, невысокий – его и не видать за дюжими новгородскими мужами. Верно, нужно было приехать из-за моря этой полной высокомерной женщине, чтобы подсказать ему столь простую мысль.

Больше ни о чём не спрашивал Мстислав в тот день жену. Подошёл к ней, обнял, почувствовал прикосновение губ, ощутил словно весь исходящий от неё холод, а после повёл княгиню в ложницу[45] и забыл на время и печали свои, и дела державные, и мысли о соборе.

Глава 2

С медленным однообразием потекли для Мстислава годы – будто тягучий густой кисель, который всё пьёшь, пьёшь и никак не можешь выпить. Мстислав пропадал на полюдье, на боярских советах, в походах против непокорной чуди, выезжал в Ладогу, где посадник Павел по его указу начал уже закладывать новые каменные стены, подобные тем, какие выстроил Святополк в пограничном Изборске.

Казался Мстислав сам себе маленьким, ничтожным на огромной земле, затерявшимся посреди её бескрайних просторов, не видел особенного отличия между собой и каким-нибудь нищим странником-бродягой – так же был мал в сравнении с этой необозримой равниной, подобен был песчинке, капле воды в море.

Никак не покидало Мстислава ощущение бессилия, безвластия, безнадёжности. Иногда раздражало это его, иногда ввергало в отчаяние, иногда, наоборот, делало безразличным ко всему вокруг. А потом вдруг подумалось: ведь на великой земле и правитель должен быть велик! Может, даже более велик, чем отец, чем дед его, прадед, что прожили лучшие свои годы вдали отсюда. Но как достичь величья? На кого опереться?

Понимания, близости не находил Мстислав ни в ком. Разве что Олекса был чем-то сродни ему – тоже был вечно грустен со своими песнями, всё говорил о пустоте души, о бренности бытия, тщете земного – прямо будто какой монах.

Мать? Всё мечтала о паломничестве в Иерусалим, всё поругивала отца, тем не менее без конца обменивалась с князем Владимиром грамотами, в которых давала ему советы и наставляла. Мстислав понимал, что, несмотря ни на что, мать отца по-прежнему любит и дело тут не только в заботах об общих чадах. Хоть и приняла формально Гида постриг, оставалась она, как раньше, той же матерью и княгиней, властной, требовательной, порой жёсткой.

Жена Христина? Была далека от князя, с мелочными своими заботами, вечно ленивая, сонная, неведомо откуда набравшаяся надменности. Родила Мстиславу двух дочерей, назвала их по-свейски чужими для русского человека именами – Мальфрид и Ингеборг. Хотела, наверное, чтоб имена девочек напоминали ей о навсегда оставленной родине. Едва успевала оправиться от родов – снова беременела, уже в третий раз ходила непраздной на третьем году супружества, жила больше в селе Сытино на берегу Ильмень-озера, которое отдал ей Мстислав в вено.

Туда часто наведывались иноземные гости, устраивались в их честь пиры и многодневные ловы, но Мстислава не радовали удачные охоты, отдыхал он душой только в излюбленном своём Городище за частоколом, наблюдая, как закладывают строители основание будущего собора.

…Весна в тот год выдалась поздняя, и, хотя уже заканчивался март, дни стояли морозные.

В один из таких по-зимнему холодных дней пришла к Мстиславу из Сытина весть о рождении сына – весть, радостная для князя. Уж сына ни за что не назовёт он свейским именем – ему надлежит жить и княжить в Русской земле, и может, на этих необозримых просторах.

Мстислав не мешкая тронулся в путь по санному следу. Сопровождали его, кроме гридней, посадник Павел, Олекса да боярин Ставр Годинович, человек крикливый, шумливый, извечный Мстиславов супротивник. Ехали молча, Мстислав пустых разговоров не любил. Глядя ввысь, на низкие белые облака, задевающие, казалось, за тёмно-зелёные верхушки вековых елей, он улыбался, светло было на душе. Течёт жизнь, не пустая, не бренная, как говорит Олекса, – жизнь удивительная, полная незабываемых впечатлений.

Боярин Ставр нарушил молчание:

– Скользко. Кони устали. Пора бы привал учинить. Костёр развести, вежи поставить, погреться да коней накормить. Ране вечерней в Сытине не будем.

Мстислав согласно кивнул.

Впереди заискрился скованный льдом старик Ильмень. При виде его Олекса достал из дорожного чехла гусли, ударил по струнам и пропел:

В Ильмень-озеро девица слезу обронила,

В даль милого унесла ладья,

В даль далёкую, в даль тёмную.

Не придёт он к тебе боле, голубушка, не воротится,

Славных песен не споёт.

Он в могильном холмике лежит, во кургане, во степи неведомой.

Догнала его калёная стрела поганая,

Изронил он душу из тела.

– Нашёл что петь! – сердито проворчал посадник Павел. – У князя праздник, сына Господь послал, а ты печаль в душу ему сеешь.

– Спой-ка лучше нам, друже, песнь о славных храбрах, о сечах с погаными, – предложил Ставр.

– Да какую ж такую песнь? – смущённо пожал плечами зардевшийся Олекса. – Разве знаю я что? Друг у меня есть, Ходына с Клещина озера. Вот он песнь сложит – заслушаешься.

– Про Добрыню спой, Олекса, – попросил Мстислав. – А после про Ходыну расскажешь, не впервой имя се от тебя слышу.

Олекса послушно кивнул и тонким голосом запел о битве сказочного богатыря Добрыни с семиглавым змием.

…Отвечает ей молоденький Добрынюшка:

«Ай же ты Змея проклятая!

Я ль нарушил нашу заповедь

Али ты, Змея, её нарушила?

Ты зачем летела через Киев-град,

Унесла у нас Забаву дочь Путятичну

Без бою, без драки-кровопролитица».

Не хотела отдавать Змея

Без бою, без драки-кровопролитица,

Заводила с ним великий кровопролитный бой.

Бились-ратились они тут двое суточек,

А не может одолеть Змею Добрынюшка…[46]

Мстислав и посадник Павел хмуро переглянулись. С чего это вдруг Олекса вспомнил про Киев, зачем обмолвился о Путяте, верном Святополковом сподручнике? С чего вдруг занесло его столь далеко от Новгорода? Оба – и князь, и посадник – были достаточно умны, чтобы заподозрить в песне гусляра нечто недоброе, и потому ничего не сказали Олексе, и только Ставр, дождавшись, когда гусляр закончит петь, недовольно бросил ему:

– Думай сперва, о чём поёшь!

Олекса изумлённо вскинул густые светлые брови, но, похоже, так ничего и не поняв, промолчал.

– Ну, гусляр, теперь про Ходыну молви, – тотчас перевёл разговор на другое Мстислав. – Что он за человек?

– Ходына, княже, равно как и Боян, – великий песнетворец. Молод ещё, но поёт столь славно – залюбуешься. Великий дар Богом ему даден. Родом он, как сказывают, с Клещина озера, с малого села, был простым рыбаком. Но вот единожды зашёл в то село Боян, спел людям песни свои, и взял очарованный Ходына из рук его гусли и тоже спел. О крае родном, о людях, об озере, о реках, о птицах – обо всём, что окрест себя видел. И растрогала песнь юноши седого Бояна, прослезился он, обнял Ходыну и сказал: «Се есть великий певец». И пошёл Ходына по деревням и сёлам суздальским. Люди привечали его, кормили со стола своего, и всякий – боярин ли, смерд ли – бывал ему рад.

– А ты, Олекса, откудова Ходыну знаешь? – спросил Ставр.

– Пришёл он как-то к нам в Суздаль, стал песни слагать славные, вельми по нраву мне пришёлся. С той поры и я вот за гусли взялся, до того отцу в скудельнице[47] помогал.

– Где ныне Ходына? – сдвинув брови, спросил певца Мстислав. – Вельми хотелось бы послушать сего гусляра.

– В Киев подался он. А может, и не в Киев. Запутанные стёжки у судьбы, много дорог на Руси, – отозвался Олекса. – Не ведаю, жив ли Ходына, нет ли. Велика Русь, долго ль человеку на ней затеряться?

– Да, се верно, – согласно затряс седеющей головой посадник Павел.

Привал путники учинили вокруг костров на занесённом снегом берегу Ильменя. После полудня, когда из-за озера ударили прорвавшие пелену облаков яркие косые копья-лучи, они снова тронулись в путь.

Снег искрился и слепил глаза. По щекам текли прозрачные слёзы. Всадники, стянув рукавицы, вытирали их и то и дело подгоняли неповоротливых статных коней.

Мстислав неотрывно всматривался в даль. Казалось, вот-вот замаячат уже впереди избы и усадьбы многолюдного Сытина, проплывёт перед глазами белокаменная церковь Спаса с высоченной, словно пронизывающей небо колокольней, но нет – всё тянулась по левую руку нескончаемая стена зелёного хвойного леса, а справа блестел голубой чистый ильменский лёд. И Мстислав ощутил себя неким странником-скитальцем, всё бредущим куда-то в неведомую даль, ждущим с нетерпением, когда же достигнет он желанной обетованной земли, но земля эта, которая, кажется, мелькнёт уже сейчас за поворотом дороги, на самом деле простирается где-то за тысячи, десятки тысяч вёрст, и удел странника – брести, брести без конца, покуда хватит сил.

Человеческая жизнь тоже напоминает скитание: всё идёшь, идёшь, не ведая, куда и зачем, и не можешь остановиться, застыть хотя бы на миг, оглянуться, посмотреть, окинуть взором пройденные вёрсты, ибо создан человек так, что глядит в будущее, устремляется вперёд, а то, что осталось позади, часто предаётся забвению. Спотыкаешься, совершаешь ошибки, каешься, истираешь обувь, ранишь ноги об острые камни – и всё равно идёшь дальше, упрямо, стиснув зубы, превозмогая слабости, боль, страх, отчаяние.

Ничего в жизни не даётся даром, через всё надо пройти: через стремительные реки, через поля, горы, леса, через радости, ожидания, потери близких, смерти, пожарища, потопы.

Труден путь людской на земле, а тем более трудна княжья доля – вечная борьба за власть, за возвышение, бесконечные походы, войны. В любой миг может настигнуть тебя или неприятельская стрела в грудь, или предательский удар ножа в спину, или внезапная отрава, или змеиный укус, как Олега Вещего.

…Сытино появилось как-то неожиданно, будто упало с неба или поднялось из недр земли, но Мстиславу почему-то теперь стало всё равно, близко ли оно, далеко ли, – совсем в иную сторону ушёл он в своих мыслях, словно взлетел на небеса и с великой неохотой вынужден был сейчас спускаться на землю, чтобы заняться обыденными княжескими делами.

– Слава князю Мстиславу Владимировичу! – неслись отовсюду приветственные крики.

Вокруг Мстислава и его спутников мелькали полные непритворной радости лица, красивые и безобразные. И князю подумалось: так ли уж плох здешний люд, как представлялось ему? Может, зря недолюбливает он этих горлохватов? Да, они шумны, буйны в гневе, необузданны, привыкли к вольности, но всё же как-то ближе ему, нежели по-ромейски льстивые хитрецы, коих собрал окрест себя в Киеве стрый Святополк.

И Мстислав впервые, наверное, искренне улыбнулся этим людям, столь непосредственно выражающим свои чувства, с лица его сошёл ледяной холод, и на душе как будто потеплело от этих улыбок, этих радостных криков.

В просторном, выложенном из камня тереме ожидала князя Христина с двумя маленькими, одетыми в нарядные суконные платьица дочерьми. Рядом с нею на руках кормилицы, молодой светлоглазой чудинки, тихонько попискивал новорождённый. У Мстислава дрогнуло сердце. Сын, первенец.

«Нет, никому не отдам Новгорода. Пусть мои дети, внуки здесь сидят, – пронеслось у него в голове. – Братьев родных и тех не пущу сюда».

Князь взял ребёнка на руки, подержал его, покачал, с улыбкой глянул на розовый ротик младенца. Вернув его кормилице, раздал подарки дочерям. Мальфрид подарил вырезанную из дерева искусными руками новгородского умельца большую матрёшку, а Ингеборг – игрушечного деревянного коника с густой гривой. Довольные девочки говорили с отцом по-свейски, этому языку их научила мать. Мстислав хмурил брови и укоризненно посматривал на Христину. Как-никак живут дщери на Руси, пора бы им разуметь и по-русски.

…Сына назвали Всеволодом в честь прадеда – великого князя Всеволода Ярославича. Впрочем, не так уж и знаменит был этот князь, прославили же его летописцы за то, что умел говорить, читать и писать на пяти языках. Давая младенцу имя, Мстислав вовсе не думал о своём деде, просто нравилось ему – «Всеволод», что означает: «Всем володеть». Имя как бы предвосхищало судьбу младенца – надлежало ему в грядущем княжить на этой бескрайней земле, управлять этими вольнолюбивыми непокорными людьми.

При крещении в Новгородской Софии Всеволод получил второе имя – Гавриил в честь архангела Гавриила. Вроде бы ничего необычного, любой княжеский отпрыск в ту пору имел, помимо родового славянского, второе имя, которое давалось ему в честь какого-нибудь святого, апостола или архангела. Но был в крестильном имени новорождённого скрыт тайный смысл, о котором ведал Мстислав и о котором, конечно, не могли не догадаться в Киеве. Всем ведь известно было, что крестильное имя Святополка – Михаил, и имя это получил великий князь в честь архангела Михаила, небесного архистратига, покровителя ратной славы и ангела-хранителя всех христиан, в том числе и князей. Этот архангел, как сказано было в Святом Писании, обучил людей хлебопашеству, скотоводству и ремёслам. Лик архистратига Михаила изображён был и на щитах великокняжеской дружины, и на гербе Киева. Но если патроном Святополка, его защитником на земле был архистратиг Михаил, то охранителем маленького Мстиславова сына стал отныне тоже почитаемый в христианском мире архангел Гавриил, который явился пред Девой Марией и оповестил её о грядущем рождении Христа.

Михаил – Гавриил! Киев – Новгород! Уж, наверное, произнесёт Святополк (про себя ли, вслух ли при боярах) эти имена и названия городов, произнесёт и, скривив уста от злости, с высокомерием подумает: с кем тягаться, с кем состязаться в славе, в величии вознамерился сей мальчишка Мстислав?! Ужель измыслит идти наперекор ему, всесильному киевскому князю, посмеет не подчиниться его воле?!

Но нет, знал Мстислав, что делает. Знал и шёл к своей цели, располагал к себе и купцов, и ремественников, и бояр, и клир. Снова, как и в дни праздников, как и в день своей свадьбы, вносил он вклады в церкви, раздавал милостыню убогим, не скупился, угощал простой народ. Сыпались повсюду золотые и серебряные монеты, рекой лилось вино, ломились от яств столы. Новгород ликовал, Новгород чувствовал свою силу, Новгород радовался, откровенно радовался своей вольности, своему величию; словно могучий богатырь-силач, играл железными мышцами, готовясь к бою – бою с другим силачом, силачом великим, но уставшим от яростных нескончаемых схваток, уже теряющим свои силы, но ещё далеко не обессиленным, ещё могучим и могущим многое.

Глава 3

Поздним вечером в дверь дома боярина Климы раздался негромкий стук. Слуги отперли тяжёлые замки, отомкнули засовы, и в сени вошёл высокий смуглый человек лет тридцати пяти с тонкими усами, загнутыми вниз и спускающимися до подбородка, чуть раскосыми глазами – наверное, в числе предков его были жители степей, – и без бороды. На шее незваного гостя, худой и непомерно длинной, резко выдавался острый кадык. Одет пришелец был в довольно скромный дорожный тулуп, кафтан из простого сукна, обычные поршни[48] без всякого узора и шапку из заячьего меха. Единственное, что бросалось в глаза – на каждом пальце незнакомца сверкали золотые перстни с драгоценными каменьями. На поясе его висела сабля, рукоять которой украшал большой, величиной почти с голубиное яйцо, кроваво-красный рубин.

Зайдя в дом, гость, как и полагалось, осенил себя крестом, после чего потребовал немедля позвать боярина.

Клима уже лёг было спать, когда ему внезапно доложили о приходе этого странного человека. Взяв в руку толстую свечу, он поспешил в сени, недоумевая, кто это пришёл вдруг к нему в столь поздний час.

Увидев нежданного гостя, Клима с тревогой вопросительно воззрился на него.

– Гляжу, Клима, обосновался ты здесь крепко, – промолвил пришелец, кривя уста в полной презрения ядовитой усмешке.

– Что за глас знакомый? – пробормотал Клима, хмуря чело. – Где слыхал? Ужель…

Он вскинул голову, вздрогнул, испуганно вскрикнул и едва не выронил из десницы свечу.

– Не признал меня, друже. Обижаешь, хозяин. Ведь дружки мы с тобою были – не разлей вода. Помнишь поход на ляхов? А ослепленье Василька Ростиславича? Да, славно послужили мы нашему князю, свет-Давид Игоревичу. Так славно, что я ныне в Киеве обретаюсь, а ты аж до Новгорода добежал, – глухо рассмеялся гость.

– Туряк? – всё ещё не веря своим глазам и ушам, спросил Клима. – Господи, да как же… Как ты здесь? Уж я мыслил, тебя и в живых-то нету.

– Хватит, боярин! – резко, властным голосом перебил Климу Туряк. – В горницу веди, нечего в сенях торчать!

– Что ж, пойдём, пойдём. – Клима жестом пригласил гостя следовать за собой.

Развалившись на обитой бархатом скамье у стены, Туряк снова рассмеялся и с издёвкой заметил:

– Гляжу я, слаб памятью стал ты, Клима. Помнишь тот совет во Владимире у князя Давида Игоревича? Ростиславичи обступили тогда город со всех сторон, и Володарь велел нашему князю выдать тех, кто сговаривал ослепить Василька. Боярский совет был, и старцы назвали меня, Василия и Лазаря. Ведаю, как ты меня чернил. Зато никто не прознал, что ты, ты первым мысль об ослеплении подал! А уж потом мы с Лазарем да Васильем ко князю Давиду ходили. Али позабыл? Позабыл, как трясся за свою шкуру на том совете, как меня, друга своего, предать измыслил?! Иуда! – Туряк внезапно вскочил со скамьи, схватил Климу за грудки и притянул к себе. – Василий и Лазарь ни при чём были, а их покарали, выдали Володарю, и он повесить их велел на древе и стрелами калёными расстрелять. Меня же князь Давид спас. Упредил вовремя, коней дал, за то спаси его Бог. А ты, ты бы отдал меня Володарю, отдал бы!

Он с отвращением швырнул Климу на пол. Маленький боярин поднялся, отряхнулся и, с опаской глядя на разгневанного Туряка, быстро, скороговоркой заговорил:

– Напрасно обиду держишь. Князя Давида я тогда надоумил коней тебе дать. Иначе не миновал бы ты погибели. А сам я в то же лето в Новгород бежал, се верно. Подале от Ростиславичей, от войн. Служу с той поры князю Мстиславу.

– Ну и дурак, что служишь! – презрительно осклабился Туряк. – А я вот теперь Святополков боярин. Привет тебе шлют великий князь и тысяцкий[49] Путята.

– Так ты что ж, прямо из Киева, что ль?

– Из него самого. Но о сём – никому ни слова. Скажешь – убью! – Туряк угрожающе положил руку на эфес сабли. – А теперь слушай. Мстиславка слишком много о себе возомнил. В Новгороде засел, будто у себя дома. А Новгород меж тем – князя Святополка вотчина. Его отец сей землёю володел, Мстиславку же великим лукавством Мономах сюда посадил.

– Не уразумел, к чему клонишь, – удивлённо приподнял брови Клима.

– А ты помысли. Мстиславке довольно в Новгороде сидеть. Ты – боярин, у тебя своих людей здесь много. Учини в городе смуту. Чтоб толпа на толпу. С убиеньем пущай даже. Хоть и грех се, зато от большего греха люд убережём. А после пущай рекут людишки твои, будто смута вся сия от Мстиславки идёт, будто его тиуны[50] народ грабят, разор повсюду чинят, людинов кабалят. Вот, мол, аще б князь Святополк своего сына нам дал, то зажили б по-иному совсем. Уразумел?

– Не, Туряк, не будет тако. Я – своему князю служу, ты – своему. И на том… – начал было Клима, но Туряк, снова злобно осклабившись, перебил его.

– А не содеешь, как велено, – грозно изрёк он, – все узнают об ослеплении Василька правду! И ромеем тем не отбрехаешься! Князь Мстислав – не дурак, выдаст тебя Ростиславичам. Суд над тобой учинят, очи выжгут, в поруб засадят, будешь гнить там до скончания дней! Подумай, Клима, крепко подумай.

Он круто повернулся и, не глядя более на хозяина, вышел из горницы.

Глава 4

Не спалось в безлунную тёмную ночь боярину Климе. Как уж, вертелся он с боку на бок под тёплым беличьим одеялом. То прошибал пот, становилось нестерпимо жарко, то предательской змейкой пронизывал всё тело холод. И мысли лезли на ум какие-то дикие, леденящие душу. Забылся, наконец, боярин беспокойным сном, но вдруг выплыло перед его глазами как наяву окровавленное страшное лицо князя Василька. Пустые глазницы, превратившиеся в гнойные язвы, запёкшаяся кровь под бровями, шрам через щеку – Клима отчаянно закричал и… проснулся, переводя дыхание. Кружка холодного кваса понемногу привела его в чувство. Отдышавшись, боярин снова лёг. Но нет, никак не шёл к нему сон, душу наполняли, вспыхивая багряными сполохами, воспоминания. Позабытые за чередой лет события мчались перед ним стремительным потоком, так ясно, будто были вчера.

…Совсем молодым привела судьба Климу во Владимир-Волынский. В ту пору сидел там на княжении Давид Игоревич, двоюродный брат отца Мстислава, князя Владимира Мономаха. Оборотист и пронырлив был Клима, быстро сумел он войти ко князю в доверие. Во многом помог ему Туряк – один из ближних к Давиду волынских бояр. Был Туряк правою рукою князя, ходила о нём в народе недобрая лихая молва – из-за лесных угодий за речкой Турьей погубил он своего соседа, старого боярина.

Сперва Клима сторонился Туряка, но, видя, как тот тянется к нему, отбросил скрытность и недоверие. Вместе скупали они через подставных людишек поступающую из Галича соль и продавали её затем втридорога. В великом числе текли им в руки резаны и ногаты[51], сребреники и златники[52]. И всё бы хорошо, ежели бы не бесконечные которы и свары на Волыни. То напакостят угры, то ляхи пожгут сёла и городки, то налетят свирепые половецкие орды. Да и сами князья готовы были перегрызть друг дружке глотку.

В лето 1097 от Рождества Христова вместе с князем Давидом Туряк и Клима поехали в Любеч на княжеский снем[53]. Там после долгих споров князья целовали крест, клялись в мире и говорили: «Каждый отныне да держе вотчину свою». Это означало, что Владимир-Волынский оставался за Давидом Игоревичем, а Перемышль, Теребовля и Галич – за Ростиславичами, братьями Васильком и Володарем.

Довольные возвращались князья в свои терема. Со спокойной душой ехал из Любеча и Клима: раз не будет новых ратей, вырастут его и без того немалые прибытки.

Неприметный во время снема ромейский патриций как-то тихонько протиснулся в свиту князя Давида. А может, и не ромей то был вовсе, а переодетый в греческие одежды какой боярский слуга.

– Разговор есть, боярин, – чуть слышно шепнул он на ухо Климе.

Они уединились на задворках постоялого двора, где князь и дружина остановились по пути.

– Второй год я в вашей земле, – говорил патриций, кутаясь в длинную хламиду[54]. – И вижу везде обман и предательство. Не хватает вам, русам, твёрдости духа. Вот как у нас – изменникам выжигают глаза. На площади, прилюдно, чтобы другим было неповадно. Пусть ваши князья берут пример с наших базилевсов[55], или хотя бы с Коломана, короля угров. Он велел ослепить родного брата, зато в державе его мир и покой.

Слушая вкрадчивую неторопливую речь ромея, Клима не на шутку встревожился и насторожился. Он знал: ни единого слова не скажет зря лукавый патриций.

– Отныне мир будет и на Руси. Роту[56] дали князи, крест святой целовали, – супясь, неуверенно возразил он.

Ромей громко, от души рассмеялся.

– И ты веришь клятвам? Веришь крестному целованию? Не ожидал от тебя такой слепоты, боярин.

– Что же, думаешь, порушат роту?

– Уже порушили, боярин. Знаю я: сговорились заранее князь Владимир и князь Василько. Хотят выгнать князя Святополка из Киева, а твоего князя Давида с Волыни.

– Откуда услыхал такое?! Ложь се! – воскликнул поражённый Клима.

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, – с равнодушным видом пожал плечами патриций. – Моё дело – предупредить. Не внемлешь – вспомнишь меня после, когда Василько на твою соль длань наложит.

На том разговор и кончился. Ромей встал и быстро исчез, а Клима с той поры лишился всякого покоя. Как только выпал случай, рассказал он о слышанном Туряку, Туряк ещё с двумя боярами тотчас помчался упредить князя Давида, и пошло-поехало, быстро взросло посеянное хитрым ромеем ядовитое злое семя.

Клима вздохнул и попытался отогнать тяжёлые воспоминания, но они упрямо ползли в голову.

…Князь Давид сговорился со Святополком, они захватили обманом Василька, заключили его в оковы, а после великий князь, посовещавшись с дружиной и боярами, отдал пленника в руки Давида.

Об остальном Клима знал понаслышке. В Белгороде подручные Давида, конюхи Дмитр и Сновид, набросились в горнице на Василька, прижали его печной доской к полу, а торчин[57] Беренди острым ножом вырезал ему оба глаза. Первый удар Беренди пришёлся по щеке, и с той поры зияет на обезображенном лице Василька глубокий шрам.

Многострадального слепца Клима увидел уже во Владимире. На всю жизнь запомнилось боярину страшное изуродованное лицо несчастного князя, ставшего жертвой клеветы и обмана.

Частенько после этого мучили по ночам Климу кошмары. Когда же бежал он в Новгород, обустроился, обжился здесь, то испытал немалое облегчение. Вроде стало забываться прежнее, спокойно, тихо жилось ему на новом месте. Но вот явился, словно из преисподней, проклятый Туряк и разбередил ему душу. Что теперь делать? Как быть?

Утром невыспавшийся, с красными от бессонницы веками, Клима приказал привести к себе пойманных в прошлую седьмицу[58] на Торгу двоих беглых холопов.

– Ступайте на торжище, кричите супротив Мстислава, за Святополка! И на Софийскую сторону тож! Драки чините! Коли содеете, как говорю, свободу получите! Коли нет – ни пенязя за головы ваши не дам! Аще споймают, реките – боярина Гюряты вы люди! Пущай на него думают. Уразумели?! А я уж вас вытащу как ни то. Мне князь не откажет!

Холопы молча переглянулись и поклонились Климе до земли.

Глава 5

Киев тонул в синей предрассветной мгле. Понемногу небо начинало светлеть, и вдали стали видны тёмные очертания трёх гор: Киянки, Щековицы и Лысой, что, словно крепостная стена, окаймляли стольный град с запада.

Туряк спешился, расправил плечи и устало потянулся. Спина его ныла от долгой и утомительной езды. Далёк путь из Новгорода. Остановишься на постоялом дворе, покормишь овсом коней, отдохнёшь немного – и снова в путь. Туряк торопился, со рвением гнал скакунов по заснеженным дорогам, некогда было ему рассиживаться на постоялых дворах – важные вести вёз он своему другу и приспешнику, киевскому тысяцкому Путяте. Теперь же, при виде стольного града, хотелось поскорее добраться до своих палат, плюнуть на всех и вся и завалиться спать. Но дела – дела гнали Туряка к дому Путяты.

Сперва, как водится, боярин помолился Господу в соборе Софии, поставил свечку Всевышнему за то, что оберёг его в пути от разбойников, от болезней и прочих напастей, а после, не мешкая, направил стопы в хоромы тысяцкого.

…Путята Вышатич, рослый, полный, большеглазый, с широкой седеющей бородой муж лет шестидесяти – шестидесяти пяти, троекратно облобызал дружка, хлопнул его по плечу и с довольной улыбкой приветливо вымолвил:

– По очам вижу, вести не худые привёз с Нова города. Голоден, верно, устал с дороги. Сей же час велю стол накрывать, мёдом тебя угощу, олом[59], брашном[60] добрым.

– Весть у меня одна, Путята, – сказал Туряк. – Разыскал я в Новгороде такого человека, что предан мне, яко пёс. Грех на душе его. И аще он супротив нас чего содеет, грех тот откроется.

– Кто ж сей человек? – нетерпеливо спросил Путята.

– Больно скор, боярин, – покачал головой Туряк. – Сказать тебе не могу. Вот предстану пред князем, скажу.

Путята обиженно нахмурился.

– Я, друже, тайн от тебя николи[61] не держал. Разумел, и ты от меня ничего не утаишь.

– Да что ты, Путята! Какие такие тайны?! Просто столь важно се, что князя надобно оповестить.

– Дак скажи мне, я князя и оповещу. – Тысяцкий удивлённо пожал плечами.

– Самому мне сподручней будет, – возразил Туряк. – А пир отложим на время. Поедем сперва ко князю.

– Ну что ж. Будь по-твоему. – Путята развёл руками. – Тотчас велю коней запрягать.

…Великий князь киевский Святополк с младых лет отличался непомерной скупостью. Блеск золота, серебра, драгоценных вещей жёг и отравлял ему разум; любая, даже самая ничтожная потеря подымала в душе его бурю негодования и злобы. Зато как радовали его тяжёлые, окованные медью лари, упрятанные в подземельях терема, доверху наполненные сверкающими жемчужинами и звонкими монетами!

И не думалось никогда Святополку, что из-за чрезмерной скупости своей и алчности вызывал он тайные насмешки и тайную же ненависть. Сколько раз скупость и жадность мешали ему обрести друзей, соузников, сколько совершил он ошибок, попадаясь, в неотступной своей жажде лёгкой наживы, как рыба, в хитроумно расставленные врагами сети! Да и на киевский «злат стол» взлез он только благодаря сумасшедшей удаче, ибо оказался, неожиданно даже для самого себя старшим в разветвлённом княжеском роду.

Со Святополком жила с недавних пор родная его сестра Евдокия Изяславна, злая жестокая женщина, рано овдовевшая, не вкусившая толком радостей в жизни и потому ненавидящая всех на свете, кроме одного своего старшего брата, который – надо же – вспомнил о ней, позвал, поселил у себя под боком. В молодости выдана была Изяславна за Мешко, сына польского короля Болеслава Смелого, но едва сыграна была свадьба, едва провели супруги первую брачную ночь, как муж Евдокии внезапно умер – он был отравлен лукавыми ляшскими боярами. Сам король Болеслав ещё раньше бежал из Кракова и закончил свои дни в глухом монастыре в Каринтии. Власть в Польше перешла в руки его брата, князя Владислава Германа, который во всём слушался одного только ненавистного и народу, и молодой вдове воеводу Сецеха.

Все эти удары судьбы Изяславна перенесла стоически, но стала зла, груба, жестока к людям, злобу держала в сердце долгие годы и приехала с нею, наконец, в Киев, под крылышко ставшего к тому времени великим князем Святополка. Сестра оказалась под стать брату – тоже отличалась жадностью, любила дорогие вещи, но, в отличие от Святополка, не прятала золото в сундуки, а напяливала на себя ожерелья, гривны, браслеты, серьги, перстни, выставляла своё золото напоказ, рядилась в дорогие ромейские одежды, становилась похожей на куклу.

Брат и сестра остались в живых единственные из Изяславичей и потому друг друга держались, друг другу во всём помогали, друг с другом делились самым сокровенным. Зная, сколь часто советуется великий князь с сестрой в важных державных делах, многие бояре сватали стареющую Изяславну за своих сыновей, но неизменно получали от гордой надменной княжны решительный отказ.

Туряка смешили жалкие попытки спесивых бояр расположить к себе Евдокию. Не словами, не знатностью – верной службой лишь могли они доказать, что достойны руки великокняжеской сестры. Но только ли службой? Как-то постепенно, но с каждым годом всё настойчивее пополз по стольному граду слух, будто род свой ведёт боярин Туряк от Тура, князя племени дреговичей, который, согласно летописной легенде, основал город Туров. И стало быть, происходит Туряк не от каких-то там торков, он – прямой потомок древнего князя, и кому, как не ему, породниться с Изяславовым родом. Впрочем, сам Туряк поначалу о таком и не думал, просто хотел он, чтоб знали о его якобы высоком происхождении. Втайне надеялся, что пошлёт его Святополк воеводою в город Туров – вот там бы уж он развернулся, показал свою силу, власть, волю. Но для этого надо было сперва доказать свою преданность великому князю, иначе – знал Туряк – заподозрит Святополк неладное, подумает: метит Туряк на его земли, посягает на его добро, готовит мятеж – не случайно говорят в народе о Туре. Сам не додумается князь, бояре подскажут, помогут, вложат в уши ему коварный навет.

Вот поэтому-то и стал Туряк столь ревностно служить Святополку. Тогда и понял: если женит его князь на своей сестре, то за ней – как за крепостной стеной, никто перстом не тронет. Иначе – положение его шаткое, непрочное, в любой день могут отыскаться завистники, готовые обвинить его в измене. Тут одно из двух: либо стать вторым человеком в Киеве после князя, либо голову положить на плаху или, в лучшем случае, лишиться всего своего достояния. Иного для Туряка теперь пожалуй что и не было.

Но между Святополком и Туряком стоял тысяцкий Путята – этот ни за что не подпустит никого к великокняжескому столу, всех растолкает, всем горло перегрызёт. Туряк стал потихоньку подбираться к тысяцкому, сопровождал его повсюду на охоте, в походах, сделался со временем незаменимым сподручником, советником в любых важных делах, открытых и тайных, и вот теперь наконец ехал вместе с Путятой ко князю.

Святополк – сухощавый, огромного роста, темноволосый, с узкой и длинной, доходящей чуть ли не до пупа бородой, облачённый в синий зипун иноземного сукна, в высокой горлатной шапке – принял бояр в горнице.

Туряк и Путята отвесили великому князю поклоны, после чего Туряк скромно присел на край обитой бархатом широкой лавки, а Путята привычно устроился поближе к Святополковому стольцу[62].

– Вот боярин Туряк, княже, – оповестил он. – Прибыл с Нова города. Весть важную имеет.

– Что за весть? – Святополк вопросительно приподнял бровь.

Туряк резко вскочил с лавки, снова земно поклонился князю и сказал:

– Имею в Новгороде верного тебе человека, боярина Климу, галичанина. Взбаламутит он люд новогородский.

– Лепо[63], – кивнул Святополк. – По весне велю князю Мстиславу выехать в Киев. Волынь ему дам. В Новгороде же посажу сына своего Ярославца.

– Воистину, велика мудрость великого князя, – льстиво заметил Путята. – Славен делами своими ты, княже, аки Владимир Красно Солнышко, аки Ярослав, Мудрым наречённый.

– Помолчи, боярин! Не люба мне лесть этакая! – Святополк недовольно поморщился. – Собирайся-ка лучше к ляхам в гости. Дщерь мою повезёшь ко князю Болеславу. А ты, друже, – с мягкой улыбкой обратился он к Туряку, – верно службу мне справил. За се дарую тебе шубу со своего плеча. С Ярославцем моим в Новгород тебя пошлю. Будь ему во всех делах советчиком. Млад ещё сын мой – подсказывай ему, как быти, направляй длань его на ворогов и непокорных. Ну, с Богом. Ступайте.

Бояре попятились к дверям, отбивая поклоны.

Глава 6

– Княже, на дворе у Жиряты людей крамольных споймали! – выпалил прямо в лицо Мстиславу молодой гридень Осьмушко. – Лихое рекли! Баили, будто тиуны твои в Ракоме[64] смердов обирают. И будто глад великий от сего грядёт в Новом городе!

Князь спокойно выслушал гридня, холодно, с виду равнодушно глядя на него. Разгорячённый взволнованный Осьмушко тяжело дышал. По челу его струился пот.

– Что за люди? – спросил наконец Мстислав после долгого молчания. – Вызнали? Откудова взялись?

Гридень испуганно захлопал глазами.

– Неведомо, княже. Молчат, супостаты.

– Ну, стало быть, поехали тогда к Жиряте, – со вздохом промолвил Мстислав.

– Ступай, коня выводи! – крикнул он челядинцу и, набросив на плечи алое корзно, вышел в сени.

…Новгород встретил князя всеобщим оживленьем: носились по широким улицам запряжённые тройками ретивых коней возки и сани, отовсюду слышался звонкий смех – наступила Масленичная неделя, время начала весны и проводов зимы. На высоком возке Мстислав увидел изготовленное из соломы чучело – Масленицу, божество плодородия, зимы и смерти.

Князь невольно пожал плечами. Странное причудливое сочетание: плодородие и смерть. Как одно и то же божество может означать добро и зло, радость и печаль, тепло и холод.

Чучело было наряжено в разноцветное тряпьё из женской одежды, к нему подвесили сковороду и блин – от блинов пошло и само название Масленицы.

Праздник, начавшийся накануне, будет продолжаться неделю, люди вдоволь наедятся, накатаются в возках и на конях, радуясь приходу долгожданной весны, а затем устроят Масленице пышные похороны. Чучело сожгут за городом на костре, вокруг которого станут водить хороводы, плясать, будут шутить, петь и призывать весну. Или не сожгут Масленицу, а разорвут её в клочья и разбросают солому по полям: по поверьям, это принесёт обильный урожай. В песнях Масленицу обзовут непременно объедалой, блиноелой, иногда – обманщицей, памятуя, что следом за Масленичной седьмицей наступает Великий семинедельный пост.

Народ веселился, но Мстиславу было не до веселья. Опять невесть откуда объявились в городе людишки с лихими речами. Видать, то Святополк из Киева всё норовит дотянуться до новгородского серебра и пушнины хищными своими лапами. Снова зреет – тихо, неприметно – смута. Обычно всегда так: ещё вчера веселились, пели, плясали, а сегодня схватили топоры, дреколья, ножи – и на мост, конец[65] на конец, сторона[66] на сторону. Новгородский люд вольный, чуть что не по нраву – тотчас выходит на брань. Стоит лишь искру зажечь – немедля огонь вспыхнет.

«Воистину, гнев людской огню всепожирающему подобен», – подумалось Мстиславу.

Понурый, сосредоточенный, молча чуть наклонял он голову в ответ на приветствия горожан.

Ехавшие впереди гридни с громкими окриками «Расступись!» оттесняли сани и телеги к обочинам дороги. Под копытами скрипел грязный черноватый снег.

Вереница всадников остановилась возле усадьбы старого дружинника Жиряты на Софийской стороне. Жирята, взяв в руку смоляной факел, провёл князя в тёмный сырой поруб, где прямо на земле сидели два мужика в простых домотканых свитах. Один из них, со всклокоченными густыми волосами и чёрной, как смоль, бородой, взглянул на князя смело и открыто. В очах его Мстислав уловил дерзость, а в скривившихся устах – презрение и насмешку.

– Кто таковы будете? – грозно сдвинув брови, спросил князь.

– А тебе что за дело? – отрезал чернобородый.

– Почто кривду рекли?

– А язык, князюшко, без костей.

– Как смеешь князю дерзить! – вспылил Жирята. – Плетьми бы тебя отходить!

– Мы, боярин, биты уже. Хошь полюбоваться? – Чернобородый встал, скинул свиту, стащил с плеч льняную рубаху и повернулся спиной.

– Во, гляди.

На спине полоняника виднелись багровые рубцы.

– Кто ж тебя отходил? – спросил неприятно поражённый Мстислав.

– А боярин Гюрята.

– Так ты что ж, холоп его?

– Как же! Взял весною прошлую купу[67] у боярина, а он ныне резы[68] уплатить велел. А с чего я уплачу? Уговора такого не было, чтоб нынче.

– Так ты, стало быть, холоп обельный[69], раз купу выплатить не можешь? – прищурив око, спросил Мстислав. – Али врёшь всё?

– А чё мне врать-то? – недоумённо пожал плечами чернобородый.

– Кто повелел речи лихие вести? Гюрята? Али иной кто? – продолжал допытываться Мстислав.

Чернобородый молчал, кривя уста в презрительной усмешке.

– Ты что скажешь? – обратился Мстислав ко второму мужику, приземистому, с боязливо бегающими маленькими светлыми глазками.

– Я… Я… того… Не ведаю я ничего… То он всё, – дрожащей дланью указал тот на чернобородого.

Мстислав почувствовал внезапно охватившее душу отвращение. Противно было ему выспрашивать этих упрямых холопов, явно рекущих с чужого голоса. Не вести сыск – княжить поставлен он в Новгород.

– Жирята! – окликнул он хозяина. – Вели пытать их. Пущай сознаются, кто подослал их.

Старый дружинник согласно кивнул.

Мстислав резко повернулся и, не глядя более на мужиков, поднялся вверх по каменной лестнице.

В невесёлом настроении возвращался он в Городище. Чуждым и нелепым казался ему теперь праздник на новгородских улицах. Зачем, к чему придумали его вообще люди?

Светило яркое вешнее солнце, снег искрился и слепил глаза, весело гудела толпа на площади, глядя, как какой-то молодец взбирается по гладко отёсанному бревну за сафьяновыми сапожками, которые, наверное, подарит своей жене или невесте, всюду наперебой кричали бабы, торгующие пирожками и блинами, а Мстиславу представлялось, как на город из-за купола Софии наползает уже иссиня-чёрная грозовая туча. Вот-вот загремит гром, засверкают огненные стрелы молний, подымется вихрь и воды Волхова, прорвав ледяной панцирь, станут бесноваться во мраке. Тревожно и тяжело было на душе.

Огрев коня плетью, Мстислав понёсся галопом, словно стараясь как можно скорее оставить за спиной этот вечно обманчивый, переменчивый, непостижимый город.

Глава 7

В апреле, в самый разгар вешнего половодья, добрался до Городища весь облепленный грязью гонец из Смоленска. Он протянул Мстиславу грамоту с коротким отцовым наказом: «Езжай в Смоленск. Буду совет с тобою держать».

Время для дальней поездки было не лучшее, ибо размытые талой водой дороги стали труднопроходимы даже для конницы, но Мстислав, догадываясь о важности грядущего разговора с отцом, тотчас тронулся в путь. С собой молодой князь взял только небольшой отряд молодшей дружины; остальную, большую часть воинов он оставил в Городище под началом посадника Павла: во-первых, не хотел мучить людей и коней; во-вторых, сознавал, что Новгород без охраны оставлять нельзя.

Пробирались к Смоленску через слякоть, грязь, болота. То и дело всадники вместе с конями проваливались в мутную холодную воду и с превеликим трудом, все мокрые и грязные, выбирались на сухое место. Только когда наконец миновали Воробьёвы горы, когда отдохнули немного в Торопце, небольшом городке на берегу чистого и светлого озера Соломено, Мстислав вздохнул с облегчением: самая трудная часть пути осталась за спиной. Дальше дорога стала получше, кони пошли веселее, и через седьмицу молодой князь наконец достиг Смоленска, где его уже ожидал отец – князь Владимир Мономах…

Мономах принял сына в горнице огромного княжеского терема, срубленного бог весть в какие времена. Горница была побелена, но в некоторых местах штукатурка отвалилась и оголились ветхие тёмные брёвна и доски.

Князь Владимир не отличался, как Святополк, очень высоким ростом, но был широк в плечах и силён, имел рыжеватые, немного вьющиеся волосы, высокий лоб, носил широкую короткую бороду. О его ратных подвигах в народе ходили легенды. Сказывали люди, будто в одиночку вязал он в степи диких коней-тарпанов, поднимал многопудовую палицу, был непобедим в кулачном бою.

И Мстислав, слушая рассказы об отце, завидовал ему. В его, Мстислава, честь, увы, не слагали былины, не пели песни. Да и о чём петь, чем он славен? Пока ничем. Нужно ждать, терпеть, питать надежду – придёт и слава, и величие. Но придут ли?

Душу Мстислава грыз червь сомнений. И когда он предстал перед отцом, то не улыбнулся, а лишь нахмурился и покорно склонил голову перед старшим, как было положено по обычаю.

Владимир, одетый по-домашнему, в перетянутую холщовым пояском простую долгую белую рубаху с вышитыми красной нитью узорами по вороту, подолу и рукавам и расширенные у колен шаровары тёмно-синего сукна, заключил сына в объятия, расцеловал его и, с улыбкой всматриваясь в хмурое Мстиславово лицо, промолвил:

– Сколько ж лет не видались, Мстиславушка?! Сколь возмужал ты! Вот княжишь вдали от отцова стола, и не видать тебя. Ну, о том после. Бабьи вздохи да воспоминанья оставим на потом. О делах державных потолкуем. Как в Новгороде ныне? Лихо, верно?

– Лихо, отче. Нет в городе покоя. Смута идёт. Народ буянит, – коротко отвечал Мстислав.

– А мыслишь, отчего смута? – прищурив око, спросил князь Владимир.

– Святополковы люди, отец, лиходейство измышляют. Не по нраву стрыю[70], что сижу я в Новгороде.

– Верно, сыне. Далеко зашло дело. – Мономах тяжело вздохнул. – Нынче звал меня Святополк в Киев. Поганые каждое лето Переяславскую землю жгут и грабят, вот он и молвил: помогу, мол, тебе с погаными совладать, аще Новгород отдашь. Мыслит вывести тебя во Владимир на Волыни, а в Новгороде своего Ярославца посадить.

Мстислав вспыхнул, сверкнул тёмными очами, вскочил со скамьи и выкрикнул прямо в лицо отцу:

– Не выйдет у него! Не отдам! Не отдам Новгорода! Я здесь вырос, здесь с малых лет сижу! Не позволю! Не его се земля! Не довольно ли, отче, нам сего лиходея слушать?! Да мы!.. Аще измыслит что недоброе, пойдём на Киев, изгоним супостата!

– Ты не кипятись, – спокойным голосом оборвал Мстиславовы излияния Владимир. – Новгород издавна, ещё от деда твоего, под нашею рукою, и отдавать град сей нет у меня никоей охоты. Но поступить, как ты молвишь – глупо. Святополк намного сильнее нас. За ним – ляхи, угры, Святославичи, Всеславичи. А у нас с тобой кто? Ромея – далеко, не помощница она. Да и к чему которы разводить на Руси? И без того Русь исстрадалась: грады – в руинах, на месте сёл – пепелища, поля сорняками заросли. Ты поезди-ка по Переяславщине, по Черниговщине. Увидишь повсюду кровь, смерть, слёзы. Не о которах – о поганых думать надобно. Потому со Святополком – лукавою сей лисою – воевать по-тихому станем. Ты как воротишься в Новгород, побай[71] со старцами градскими[72], с купцами, со владыкою[73]. Вопроси их: хощут ли, чтоб сидел в Новгороде Ярославец. Уверен: «Нет!» скажут.

– И что тогда? – спросил недоумевающий Мстислав.

– А тогда, аще вызовет тебя Святополк в Киев, поезжай к нему с боярами, смирись с виду, сложи с себя власть в Новгороде, но бояре, но послы от владыки, от купечества – все за тебя станут. Не захощут иметь князя из Святополковых рук. И тогда Святополк уступит, не дурак он, чтоб сколоту[74] великую зачинать. Разумеешь?

– Разумею, отче, – согласно кивнул Мстислав. – Да токмо вельми опасное се дело. Как бы чего худого не вышло.

– Ничего, – успокоил его князь Владимир. – Токмо вот надобно выведать, кто ж в Новгороде из бояр воду мутит. Ставр? Нет, он Святополку ворог первый. Завидич? Вряд ли. Подозреваю я некоего Климу, галичанина.

– То верный мне человек, отче, – возразил Мстислав. – Ко свеям ездил сватом, служил мне исправно.

– Грешки за Климой числятся, и немалые. Святополк запугать его мог. Потому приглядывай за сим боярином.

– Ладно, отец. – Мстислав впервые за время их разговора улыбнулся.

– Как там мать твоя поживает? Всё такая же упрямица? – спросил вдруг князь Владимир.

Лицо его внезапно, в одно мгновение приняло грустное задумчивое выражение, Мстиславу показалось даже, что в глазах у отца проблеснула слеза.

«Ведь любят же, любят друг дружку! И чего расстались?!» – подумал он с горечью и невольно вздохнул.

– Мать? Да жива-здорова! Всё на богомолье рвётся, в Иерусалим, – ответил Мстислав с вымученной улыбкой.

– Она такая. От своего не отступит, – кивнул седеющей головой князь Владимир. – Ты передай: пути до Иерусалима тяжки и опасны. Половцы вдоль рек рыщут, перехватывают караваны купеческие, ладьи. Вот побьём их, тогда. Покуда пускай обождёт.

Отец и сын долго молчали, каждый из них вспоминал прошлое, которое казалось сейчас, с высоты прожитых лет, гораздо более светлым и счастливым, чем время нынешнее.

Наконец Мстислав спросил:

– Ну а у тебя, отче, как? В семье лад?

– Жаловаться грех, – коротко отмолвил отец. – Вон, пятеро чад малых. Да и ты, смотрю я, не сильно отстаёшь. Оно и к добру. Надобно, чтоб корень наш на земле Русской укреплялся.

Князь Владимир потрепал первенца по жёстким тёмным волосам.

– Мужаешь, Мстиславе, – сказал он, с любовью глядя на смуглое лицо сына. – Один тебе совет: не горячись. Голова у князя всегда холодной быть должна. Тогда токмо великим станешь.

Мстислав вздрогнул при слове «великим», поднял голову и изумлённо взглянул на отца. Сердце его учащённо заколотилось, и в висках словно отдалось: «Мстислав Великий! Мстислав Великий!»

…Боже, как далёк он ещё до этого!

Глава 8

В Новгород Мстислав возвращался с двояким чувством. С одной стороны, ещё ничего толком не сделав, он проникся убеждённостью, что всё будет именно так, как говорил отец. Отца молодой князь привык слушаться во всём, ибо понимал, что без отцовой поддержки он, собственно, никто, нет за ним никакой силы.

Но вместе с тем Мстислав внезапно ощутил, сколь же он ещё неразумен, сколь далёк от истинного властелина, сколь сильно проигрывает в сравнении с умным и дальновидным своим родителем. Есть на свете такое понятие – державная мудрость, и вот ею-то как раз, этой мудростью, он и не обладал. Привык сидеть в своём Новгороде, среди крикливых бояр и свободолюбивых простолюдинов, и не думал, что на мир, оказывается, надо смотреть шире, надо, не забывая про повседневные дела, ведать обо всём, что творится на Руси и в сопредельных странах.

Мстислава не покидало чувство, что упустил он в жизни нечто важное, не постиг чего-то великого, необходимого. Во что бы то ни стало надо было ему постичь это великое, но как это сделать, как наверстать упущенное, Мстислав не знал и оттого страдал.

Теперь и вечные княжьи хлопоты, заботы стали казаться ему пустыми, ненужными. Всё больше и больше времени проводил он за книгами и беседами с учёными людьми, стал привечать монахов, проповедников, не скупился на вклады в монастыри и повсюду велел возводить в Новгородской земле церкви.

Строился Николо-Дворищенский собор в Новгороде, заканчивали зодчие возводить церковь на Городище, в Плескове заложили Мирожский монастырь. А уж сколько маленьких одноглавых церквушек было построено за последнее время, и не перечесть. Словно грибы после дождя, вырастали они в сёлах, деревнях, пригородных слободах.

И Мстислав проникался при виде возводившихся церквей высокой, какой-то неземной радостью, не понятой до конца даже им самим, словно становился сопричастным к делам, гораздо более значимым, важным, нежели мелкие заботы, надоедливые, как мухи.

Между тем рождались у него один за другим дети, Мстислав стал уже отцом большого шумного семейства, и везде и во всём рядом с ним была теперь Христина, ещё более пополневшая после многочисленных родов, дородная, ленивая. Забыла даже и про своё Сытино, тянулась к князю, требовала неустанно от него любви и к себе, и к детям.

Однажды Мстислав сказал Христине о том, что в скором времени, возможно, им придётся перебраться из Новгорода на Волынь. Княгиня удивлённо пожала в ответ плечами, спросила: «Зачем?» – и так, кажется, ничего толком и не поняла. В её голове не укладывалось, что Новгород – всего лишь частица огромной Руси и что её муж, в сущности, только вассал своего отца, князя Владимира. Да и могла ли она ведать, что княжеская жизнь на Руси исполнена беспрестанного, нескончаемого передвижения, что нет здесь, как в других странах, постоянства, что князья то и дело бегают со стола на стол, меняют одну волость на другую и что младшие во всём подчинены воле старших…

Глава 9

Исполняя наказ отца, Мстислав вскоре после возвращения в Новгород позвал к себе на беседу посадника Павла.

– Домогается Святополк Новгорода, хощет вновь его своей воле подчинить. Коли сядет на столе Ярославец, то киевские посадники и воеводы всю власть в городе возьмут, – выслушав рассказ князя, молвил Павел. – Многие бояре разумеют се. Тебя же здесь вскормили, думают: под их боярскую дудку плясать будешь. Ты, княже, в том и не разубеждай их покуда. Тогда бояре да купцы за тебя всем скопом станут. Со Ставром потолкуй, он Святополку давний ворог, со Гюрятою такожде побай – сей муж осторожный, уступчивый, но вельми хитрый, его запросто так не возьмёшь. Но тебе он покуда верит. Купцы новгородские, думаю, тож супротив не будут. Поимей и с ними беседу. Климу же остерегайся, в тайне от него мысли свои держи.

– Значит, мыслишь, получится, как батюшка советует? – в волнении спросил Мстислав.

– А отчего б и не получиться? Святополка тут, в Новом городе, крепко не любят. Ты же, Мстиславе, нелюбовь сию разогревай неприметно этак, людей верных подыскивай. Оно, конечно, дело тонкое. В оба глядеть надобно.

От речей Павла Мстислав ещё более приободрился.

По совету посадника он спустя несколько дней побаил о Святополковом повелении со Ставром, Гюрятой, с некоторыми иными боярами, со старостами купеческих сотен, с настоятелями монастырей, со владыкою, и все – и бояре, и купцы, и иереи – были единодушны:

– Не хощем ни Святополка, ни сына его, ни посадника.

И потому, когда осенью 1102 года от Рождества Христова к Мстиславу прискакал гонец из Переяславля с грамотой, в которой князь Владимир просил сына выехать в Киев, молодой князь не огорчился, не встревожился такому известию, а без задержек отправился в путь. С собой Мстислав взял нескольких бояр, а также выборных от купцов и посланника от владыки.

Стоял сентябрь, на деревьях шумела под порывами ветра листва, краснели в лесах осины, желтели берёзы, липы, дубы, и посреди спокойного шелеста, посреди увядания, наводящего грусть, Мстиславу думалось: как же всё в мире ничтожно – и борьба за княжьи столы, и стремление к власти, – сколь всё переменчиво, зыбко, суетно.

После Смоленска Мстислав словно возвратился из осени в лето. На юге Руси сады, леса и рощи ещё стояли зелёные, ярко светило солнце – повсюду кипела жизнь, осени здесь не чувствовалось, не пришла она ещё сюда, не принесла с собой холода северных ветров, не нагнала на небеса серых туч.

Даже сопровождающий Мстислава в пути вечно хмурый Олекса при виде этого буйства красок повеселел и принялся насвистывать шутливые скоморошьи песенки.

Уже возле Переяславля путников настиг сильный и тёплый ливень, какие часто случаются летом, но осенью сменяются уныло моросящим дождиком, размывающим дороги и делающим их непроезжими.

Вода ручьём текла с усов, с бороды, но Мстислав, уставший за долгое время дороги, радовался весёлому освежающему дождю. Он готов был, забыв про своё княжеское достоинство, рассмеяться, как наивный ребёнок, задрать голову и подставить лицо низвергающемуся небесному водопаду.

Сзади один из дружинников снял с головы шелом, наполнил его водой и со смехом обливал товарищей. Отроки, спешившись, бегали, словно дети, друг за дружкой между конями. Повсюду слышались шутки, кто-то уже мерился силой, катаясь по зелёной траве, кто-то, сбросив одежды, мчался к сереющей неподалёку речке…

Но вот Мстислав громким окриком прервал это нежданное веселье.

– Переяславль близко, други. Поспешим же, – коротко отрезал он, указывая рукой на видные впереди бревенчатые башни сторожевого городка.

В Переяславль въехали поздним вечером. Не успел Мстислав как следует осмотреться на хорошо знакомом княжьем дворе, как навстречу ему выбежала орава ребятишек мал мала меньше. Два княжича, Юрий и Роман, облачены были в долгополые кафтаны зелёного цвета, перехваченные золочёными поясками с раздвоенными концами. На голове у каждого красовалась полукруглая, обшитая сверху парчой шапка с собольей опушкой. Здесь же находились две крохотные сестрёнки Мстислава – Агафья и Евфимия, облачённые в нарядные платьица. Ему вынесли на крыльцо грудного младшего Мономахова отпрыска – Андрея. Княгиня Евфимия – рослая статная жёнка – приветствовала Мстислава поясным поклоном и церемонно пригласила в терем.

После был пир в кругу отцовой семьи. Мстислав, вспоминая своё детство, чувствовал себя среди малознакомых княжеских слуг и отроков как-то неловко, хоть и старался улыбаться в ответ на похвальбу и ласковые слова мачехи.

На следующее утро его вызвал к себе отец. Снова, как и в Смоленске, они сидели друг против друга в палате, и князь Владимир, хмуря высокое чело, негромко говорил, наставлял сына:

– Поступай, как уговорились. Скажешь Святополку, будто во всём послушен его воле. А дальше уж новгородцы сами порешат, как быти. В прю не встревай, сиди молча и жди.

Мстислав кивал.

– О Климе не сведал ничего? – спросил Мономах.

– Тих больно стал боярин Клима. Подозрительно тих, – отозвался хриплым голосом Мстислав. – Следить за ним посылал людей. Ничего не проведали. Затаился.

– Ну и бог с ним, – вздохнул Владимир. – Одно скажу, сыне. Святополк – лукав, яко дьявол. С молодости лукавством отличен был. Вот иной человек как? Когда власти достигнет вышней, быстро к сему привыкает. Теперь уж иные лукавят, а он – нет, он – волю свою навязывает, силою кичится, доспехами звенит. Так обычно бывает. Но Святополк – он не таков. Скрытен, не верит никому. Послал нам, сыне, Бог супротивника скользкого, яко угорь. Не изменил его стол великий. Какою лукавою лисою был, таков и ныне есть.

– Разумею, отче. Слова лишнего не промолвлю у Святополка в хоромах, – сказал Мстислав.

– Что ж, полагаюсь на тебя. Новгорода нам терять николи не мочно. Помни. – Владимир встал со стольца и перекрестил торопливо вскочившего сына.

…Мстислав отправился в Киев в сопровождении Мономахова гонца, который вёз к Святополку грамоту. В ней Владимир указывал, что, согласно прошлому уговору, он посылает в Киев сына и что сын согласен покинуть Новгород и по воле великого князя выехать во Владимир-Волынский.

В Киеве Мстиславу не доводилось бывать уже довольно давно. После того как сел на новгородский стол, лишь изредка, на короткое время наезжал он в стольный, да и то только когда приглашал его в гости какой-нибудь знатный боярин.

На сей раз остановился он на подворье, которое всегда занимали новгородцы. Прибыли в Киев часа в два пополудни, и едва только боярские и княжеские слуги принялись разгружать возы, неся в просторный деревянный терем с высоким крыльцом господскую рухлядь[75], как в ворота громко и настойчиво постучали.

Высокий боярин в дорогом кафтане с золотой прошвой, перехваченном широким кожаным поясом, в тимовых сапогах с боднями[76], в парчовой шапке, с саблей в серебряных ножнах на боку поклонился князю, одетому ещё по-дорожному, в грубый вотол[77], и торжественно промолвил:

– Княже! Велено передать: завтра поутру ждёт тебя князь великий Святополк Изяславич в палатах своих. И бояр новгородских, и старост купеческих, и посланника от владыки такожде[78].

Мстислав с надменным видом выслушал боярина, согласно кивнул ему и коротко отрезал:

– Передай великому князю: завтра буду.

…Просторная горница освещена была десятками толстых восковых свечей. В углу, под образами, горела тонкая лампада. Мстислав, с трудом скрывая волнение, почти не смотрел на одетого в голубой зипун[79], важно восседающего в высоком, обитом парчой кресле Святополка. Взгляд молодого князя прикован был к иконе Спасителя. В жгучих чёрных очах Христа искал он поддержку, помощь, наставление.

«Помоги, Боже! Не погуби, не отдай Новгород на растерзанье хищнику! Уйми ярость его! Не допусти, Господи, раскола, разоров, крамол новых в земле Русской!» – молил Мстислав, в мыслях обращаясь к Богу.

Отвесив великому князю глубокие поклоны, бояре и старосты купеческих сотен, держащиеся солидно, с достоинством (как-никак послы от Великого Новгорода, не иначе), рассаживались на лавки за высоким и длинным дубовым столом.

Мстислав, не решаясь ни сесть, ни подойти ближе к Святополку, в каком-то нервном оцепенении застыл посреди горницы, судорожно сжав в руках отцову грамоту. Гюрята тихонько подтолкнул его в спину, и этого было достаточно, чтобы Мстислав встрепенулся, шагнул к Святополку и, протянув ему грамоту, осведомился:

– Звал, княже великий?

– Звал, – хищно, как ястреб на свою жертву, уставившись в лицо молодому князю, прохрипел Святополк.

Мстислава пронизала дрожь, когда грозно взглянули на него чёрные Святополковы очи, но он усилием воли заставил себя успокоиться и, стараясь придать голосу твёрдость, продолжил:

– Уговаривался ты, княже, с родителем моим о Новгороде прошлым летом. Ныне готов я передать тебе стол новгородский. Взамен же дай мне Владимир-Волынский. Вы с отцом моим, князем Владимиром, о том толковали.

– Лепо, Мстиславе. – Святополк затряс своей длинной седеющей бородой и улыбнулся. – Поезжай во Владимир. Волынь – край богатый, урожаи там каждое лето славные: пшеница родится, гречиха, ячмень. Люду много, ролья[80] велика. Доходы казне твоей, мыслю, немалые будут.

«Кабы доходы велики были, не отдал бы Волынь ни за что, собака! – подумал с ненавистью Мстислав. – Забыл сказать, что над полями теми лишь вороньё кружит да вместо живых людей кости всюду белеют!»

Мстислав сел на скамью, и тогда поднялся боярин Гюрята Рогович.

– Дозволь, князь Святополк, сказать тебе от всего новгородского люда, – молвил он. – Не хощем мы тебя, не хощем и сына твоего у себя иметь. Аще же две головы у твоего Ярославца, что ж, посылай его нам. Мы же сами себе князя вскормили. – Он указал в сторону опустившего голову смущённого Мстислава. – А ты ушёл из Новгорода. По своей воле, никто тебя не гнал.

В горнице воцарилось молчание. Обескураженный Святополк подался всем телом вперёд, не выдержал, вскочил с кресла, заходил по скрипящим половицам и, размахивая руками, гневно заговорил:

– Вольность почуяли, гляжу! Я вот вам задам! Погодите. Не возьмёте князя из моих рук, места живого от вашего града не оставлю! Ишь, осмелели! Али забыли ряд Ярославов?! Моему отцу Новгород даден был, моя се вотчина!

– А ты сам чего ж со своей вотчины ушёл? – прищурив око, спросил купеческий староста Иванко. – Видать, не по нраву град наш вольный. Мы тебя не звали, сам пришёл, сам и ушёл. А ныне князь у нас есть, люб он нам, иного не хощем.

– Зря грозишь, князь Святополк, – вмешался в беседу посланник владыки протоиерей Иоанн. – Погляди окрест. Поганые землю Русскую грабят, людей в полон уводят, сёла, нивы жгут. Зря прю[81] с нами затеваешь, напрасно с мечом на Новгород идти измыслил. И ты, и мы – христиане, помни се.

– В последний раз по-доброму прошу, – с угрозой изрёк Святополк. – Примите князя из моих рук. Ярославец мой – не последний в княжьем роду. Хоть летами он и моложе Мстислава, мыслю, вам по нраву будет. Сказываешь, Божий человек, с мечом я на Новгород идти измыслил. Ложь молвишь. Коли покоритесь воле моей, никто вас не тронет.

– Не будет в Новгороде иного князя, окромя Мстислава, – снова вступил в разговор Гюрята. – Новгородский люд так порешил, а Новгород, князь, – сила великая. Сам ведаешь.

– А ты, Мстиславе, что скажешь? – стиснув зубы, процедил Святополк. Лицо его передёрнулось от злобы.

– Я, стрый, слово своё уже здесь сказал, – тихо вымолвил Мстислав. – Готов езжать на Волынь, как ты и велишь.

– А мы тебя не пустим, княже! – перебил его Иванко. – Вот сейчас возьмём и уведём на своё подворье. Не о чем боле толковать.

– И верно, пойдём, княже. – Гюрята положил руку на Мстиславово плечо.

Мстислав встал, поклонился Святополку в пояс и, разведя руками, со слабой смущённой улыбкой сказал:

– Извини, стрый, что получилось так. Ведаешь ведь, лихой в Новгороде народ. Я и рад бы уступить, да не всё в воле моей.

– Ладно, ступай, – сокрушённо махнул рукой раздосадованный Святополк. – Тебя не виню ни в чём.

Мстислав почувствовал, что с души его словно упал камень.

Глава 10

В то время как Мстислав с новгородскими мужами пребывал у великого князя, гусляр Олекса, делать которому в Киеве было особо нечего, прогуливался по тенистым городским улочкам. Сначала он прошёлся по Бабьему Торжку[82], где царило оживление и под звуки дудок плясали потешные скоморохи в масках-скуратах, а затем, когда надоели ему шум и крики вокруг, направил стопы к Золотым воротам, за коими тянулись утлые хижины киевского предместья.

Золотые ворота поразили его своим великолепием. Дубовые створки ворот, обитые листами позолоченной меди, ослепительно сверкали под лучами солнца. Над аркой величественно возвышалась сложенная из розового кирпича надвратная башня. Кверху она немного сужалась, и на высоком её забороле виднелась такая же празднично-розовая нарядная церковенка с золотым куполом.

Олекса невольно остановился в нескольких десятках шагов от ворот, задрал голову и восхищённо уставился на эту так нежданно открывшуюся ему красоту. Он впервые был в стольном граде и никак не мог надивиться его строениям. Чувство было такое, будто попал он в некую сказку, – чем-то необычным, изумительным, неземным веяло от Киева, от его соборов, теремов, башен, словно город этот ближе, чем любой другой, был к Богу, к небесам, возвышался надо всем миром, но не надменно, не кичливо, а плавно, красиво, будто стелился над землёю, витал в воздухе – невесомый, прозрачный, полный ярких сочных красок.

У Золотых ворот, прислонившись спиной к каменной стене, сидел молодой гусляр в белой, перетянутой на поясе кожаным ремнём свите из грубого сукна. Его длинные, перехваченные на голове широким серебряным поясом русые волосы плавными волнами ниспадали на плечи, на лоб, почти полностью закрывали уши. Гусляр перебирал тонкими чувствительными перстами струны и тихо напевал грустную, незнакомую Олексе песнь. Затуманенный взор его зелёных очей устремлён был вдаль, и вряд ли молодой песнетворец замечал кого перед собой – весь он был во власти высокого полёта, наверное, очень далеко улетел в своих мыслях от земли, от Киева, от Золотых ворот, от деревянной скамейки, на которой сидел.

Олекса пристально вгляделся в лицо певца и, не в силах более сдерживать свой восторг, воскликнул:

– Ходына!

Гусляр вздрогнул, рука его замерла на струнах, он вскочил со скамьи, отложил гусли и бросился к Олексе с распростёртыми объятиями.

– Друже! Откуда ты здесь?! – удивлённо спрашивал Олекса. – Вот уж не думал тебя тут сыскать!

– А я, друг Олекса, уже проведал, что ты со князем Мстиславом в стольном. Хотел нынче же тебя навестить. Извини, не торопился. – Ходына с улыбкой тряс товарища за плечи. – Ибо сегодняшний день – самый счастливый в жизни моей! Сижу, понимаешь, тут с раннего утра, играю на гуслях невесть что, глупость всякую. Вдруг гляжу: чрез врата возок въезжает боярский, останавливается, а из него… Дух захватывает! Дева, будто ангел во плоти. Власы светлы, лик ясен, очи – будто каменья алмазные. Словами не передашь. У меня аж голос пропал, персты замерли. А ангел молвит: «Спой мне, гусляр, песнь славную». Ну уж я самое лучшее, что токмо выдумал, петь стал. Ещё Боянову песнь припомнил, спел. А она глядит на меня, видит, сколь очарован я, и улыбается. А улыбка… Нигде таковой не видывал, друг Олекса. Гривну златую дала мне. А рука её – аки молоко белое, аки снег, аки пушинка. Всю жизнь воспевать сию красу готов. Сижу вот теперь, песнь сочиняю. После у купца одного испросил, что за дева. Мария, дщерь боярина Иванко Чудинича. Боле, Олекса, ничего мне на свете не надобно. Сидеть бы под окнами терема её до скончания дней да песни слагать.

Олекса пожал в ответ плечами.

– Что есть краса людская? Всё бренно, Ходына. Всё на земле непрочно. Мы умрём, ничего от нас не останется. Лишь красота соборов, градов, икон – вечна. Поклоняйся ей.

– Молод ты ещё, Олекса, – вздохнул Ходына. – Я тебя постарше буду, брате, поболе в жизни повидал. Скажу одно: нет ничего на свете, что могу сравнить с красою той девы. Ты не видал её, потому и молвишь глупость. Всё меркнет – соборы, иконы, злато – пред её взором.

Ходына порывисто схватил гусли, ударил по струнам и пропел:

Нет на свете белом красы иной,

Кроме той, что открылась мне.

Обрету ли отныне покой я

На сей бренной земле?

Очи твои подобны алмазам,

Уста – будто свежесть весеннего утра,

Голос – словно журчанье ручья,

Волосы – будто колосья снега.

– Ты – лучший певец во всей Руси! – воскликнул растроганный Олекса. – Кто ещё мог бы такое сложить?!

– Того уж нет в мире, Олекса. Боян – он песнетворец был великий.

– Приходи, Ходына, назавтра ко князю Мстиславу, – предложил Олекса. – Споёшь, князь наш песни любит.

– Нет, друже, не пойду ко Мстиславу. Ибо ведаю: у них, князей, своя правда, у нас, певцов, – своя. Погляди, Олекса, окрест. Уразумеешь многое. Народ страдает от крамол княжьих, а князьям – им дела нет до бед людских. Мать Мстиславова Бояна нашего до смерти запороть велела по навету Святополковому, князь Владимир спас. Спас, но прогнал Бояна с родной его Черниговщины. Маялся Боян, мыкался весь остаток дней своих по Ростовской земле, по Полоцкой, но нигде покоя не обретал. Такова, друже, княжья милость.

– Не знаешь ты князя Мстислава, Ходына. Он бы тебя приветил. Ну да как хошь. Силою ко князю не потащу. Скажи лучше, как дальше жить мыслишь?

– А вот как ныне. Сидеть да песни слагать. На что я ещё годен? – Ходына грустно усмехнулся. – Мыслил, в Угрию схожу, много там наших русичей на Дунае селится. Но теперь, как красу увидал неземную, никуда не тянет из Киева. Отныне куда она, туда и я.

Друзья направились в корчму в предместье Киева, до позднего вечера пили вино и услаждали слух людей песнями, затем Ходына остался там ночевать, а Олекса, успев проскочить через Золотые ворота, когда стража уже собиралась закрывать их на ночь, воротился на новгородское подворье. В голове его стоял туман, он никак не мог понять восхищения Ходыны красотой боярской дочери, ибо не ведал ещё любви – этого всепоглощающего чувства – и мечтал лишь о ратных подвигах.

Более увидеться с Ходыной Олексе не удалось. На следующий же день он с Мстиславом покинул Киев, и, как думалось ему, надолго, а может, и навсегда расстался со своим другом.

* * *

Мстислав уезжал из Киева с радостью. Нет, не всесилен оказался Святополк, уступил он воле новгородцев, уступил ему, Мстиславу, стол. Все его угрозы, уговоры оказались тщетными, пустыми словами, он подчинился, он поддался чужой воле, чужой власти, чужому желанию.

Тем временем наступила и на юге Руси настоящая осень. Сыпались под ноги жёлтые листья, с тихим шелестом ложились на землю, одевали её в красочный осенний наряд. Кони медленно брели по широкому шляху, и Мстиславу казалось, что такая дорога будет вечной и вечным будет это ощущение радости.

Он даже временами спешивался и, держа коня за повод, шёл по шуршащей листве, глядя себе под ноги, не замечая вокруг никого: ни Олексы, ни протоиерея Иоанна, ни бояр, ни купцов, будто странник, одинокий странник, который отыскал, наконец, дорогу к земле обетованной. Земля обетованная для него, Мстислава, – это вершина, вершина недоступная пока, но он верил, что достигнет её, непременно достигнет, она уже где-то рядом, совсем недалеко, надо только идти к ней и не сворачивать в сторону. Вот уже виднеется впереди порог – порог власти, порог величия.

И Мстислав скоро ощутит себя как бы стоящим перед этим порогом, но ещё не могущим через него переступить. Ощущение это не будет покидать его долгие годы, и он будет то озаряться надеждой, то впадать в отчаяние при мысли о невозможности сделать хотя бы шаг дальше к вершине, но всё то будет позже, пока же он уже почувствовал в себе силу, власть, волю, но ещё не дал почувствовать эти свои новые обретённые качества другим, ещё не дошёл до того порога, откуда начинается подлинное величие, но уже подходил к нему с каждым шагом, с каждой минутой, подходил с радостным стуком в сердце, с трепетом в душе, с осознанием близости свершения своих сокровенных мечтаний, чаяний, устремлял взор вдаль, в будущее и проникался, наконец, верой в себя, в своё высокое предназначение на земле.

Глава 11

Туряк стоял бледный, мрачно исподлобья глядя на полное злобы лицо князя Святополка, кусал сухие уста и слушал сыпавшиеся на свою голову гневные слова:

– Почто не повелел ты Климе склонить новгородцев на мою сторону?! Почто, боярин, время зря терял?! Почто смуту, рознь в городе не посеял?! Али позабыл клятвы свои?! Позабыл, как делаются дела эти?! – упрекал его великий князь. – Се тебе не Василько, силён Мономахов сын, нечисть треклятая! Недоверок, птенец! Ничего, сверну ему шею!

– Княже, надобно было подождать с сим. Столь скоро большие дела не вершатся, – прорвался сквозь укоризны и гнев робкий голос Туряка. – А Клима, что он может? Много ли? Князь Мстислав с него очей не спускает. Видать, проведал что.

– Молчи! – огрызнулся Святополк. – И за то, что дела не сладил, убирайся прочь с очей моих! В Торческ воеводою поедешь, к хану Азгулую. Ну, ступай же! – Он в раздражении топнул ногой и указал на дверь. – Вон! Вон отсюда! И чтоб духу твоего в Киеве не было!

Туряк выскочил на лестницу, споткнулся о ступеньку, не удержался на ногах и полетел вниз, больно ударившись коленом о мраморный пол. Встав, он отряхнул пыль с кафтана и, хромая, не спеша направился во двор, к своему возку.

Боярин был близок к отчаянию. Теперь никогда уже не стать ему вторым человеком в Киеве, не подняться, не достигнуть величия, не стоять в соборе Софии на хорах рядом с княжеской семьёй, не глядеть с высоты на толпы людей. Его удел – Торческ, самое что ни на есть проклятое место на пограничной Роси, где живут одни полудикие торки, христиане на словах, язычники на деле. О Боже, смилуйся же над грешником!

Туряк был уверен, что знает главного виновника своих неудач. Боярин Гюрята – конечно, это он, лукавый, аки грек, вложил в Мстиславову голову мысли о непокорстве. Он и тут, в Киеве, спорил громче всех. И Туряк клялся, что отомстит за свой позор, что отсечёт Гюряте голову, что посадит его на кол, что заживо сожжёт! Остановив возок, он пересел на коня и, весь дрожа от гнева и ненависти, галопом понёсся вниз по Боричеву увозу на Подол, оттуда метнулся за город, к Красному двору, и целый день носился как бешеный вокруг Киева, стараясь унять ожесточение и досаду.

Вечером, усталый и понемногу успокоившийся, смирившийся с неудачей, Туряк возвращался назад на своё подворье, когда вдруг нагнала его около Михайловских ворот вереница всадников, ехавших с ловов. Всадники оживлённо и весело переговаривались друг с другом. Между ними показалось женское лицо, полное такой необыкновенной красоты, что у Туряка аж ёкнуло сердце. Будто сошла с иконы Алимпия[83] Богоматерь и явилась теперь его глазам.

Не в силах отвести от красавицы восторженный взор, Туряк остановил коня и застыл как вкопанный. Всадники не заметили его, занятые разговором, и только дева скользнула очами, серыми, лучистыми, по хмурому Турякову лицу. Но не задержались на нём эти очи – тотчас с улыбкой на устах перевела взгляд девушка на ехавшего рядом с нею темноволосого молодца.

Туряк спешился и долго смотрел вслед всадникам, затем огляделся по сторонам, приметил какого-то старого нищего с тощей котомкой за плечами, окликнул его и, швырнув туго набитый пенязями мешочек, сказал:

– Проведай, что за молодица проезжала. Коли завтра к утру о ней разузнаешь, придёшь на двор боярина Туряка. Втрое боле дам.

Нищий низко поклонился, подобрал мешочек и с подобострастием промолвил:

– Сделаем, боярин.

Поутру, когда на боярском подворье уже вовсю кипела работа – скрипели возы, рослые челядинцы укладывали в лари рухлядь, конюхи запрягали коней, – старик-нищий появился у ворот и велел пустить его к Туряку.

– Ну, что выведал? – с волнением спросил вышедший в сени облачённый ещё по-домашнему, в белую долгую льняную рубаху, Туряк.

– Девица сия – Мария, дочь Иванко Чудинича, боярина князя Ольга. С гриднями своими в Хрещатой балке охотилась.

Туряк резко вскинул голову, задумчиво сощурил глаза, затем неожиданно злобно усмехнулся.

Глава 12

В Городище Мстислава встретил посадник Павел. Широкий стан его облегало тёмное шёлковое платно, голову покрывала островерхая боярская шапка, синий лёгкий коц[84] развевался за плечами. Со слезами в глазах Павел заключил питомца в объятия, похлопал его по плечу и вымолвил:

– Молодцом, Мстиславе! Тако и надобно с ним, со Святополком. А то вовсе обнаглел, кровушки нашей испить измыслил. Не вышло.

Мстислав раздумчиво покачал головой.

– Чую, вуй, не отступится Святополк от Новгорода. Не вышло б которы великой, как на Волыни.

– Не выйдет, коли станешь родителя свово да меня поболе слушать.

– Слушать?! – внезапно вспылил Мстислав. – Да не столь млад я, чтоб нянчили меня! Свою голову на плечах имею!

– Ой, гляди не возгордись, Мстиславе, – хмурясь, изрёк Павел. – Гордыня до добра не доведёт.

– Правду баишь, вуй. Гордыня непомерная князю не к лицу, – быстро успокоившись, согласился Мстислав. – Об ином мыслил. Отец – далече, тебе вот тоже в Ладогу отъезжать скоро. Потому и княжить мне придётся без советов ваших.

– Се так, Мстиславе, – кивнул Павел. – Одно токмо скажу тебе: с бояр очей не спускай. Не позволяй, чтоб власть они над тобою имели. Всё лепо тогда будет.

– Да, вуй, – помолчав, откликнулся Мстислав. – Боярам послабленья не дам.

Перетолковав с посадником, князь прошёл в горницу и принял там своих тиунов, которые только вчера прибыли в Городище, закончив собирать дань в княжеских сёлах по берегам Ильмень-озера. Мстислав подробно расспросил тиунов, какова нынче дань, много ли пушнины, мёда, воска взяли они и не выражали ли людины[85] недовольства.

После Мстиславу пришлось снова сесть на коня и, невзирая на непогоду, отправиться в Новгород, на Гаральдов причал. Там на гостевом подворье ждали его германские купцы.

В этой поездке сопровождали князя несколько гридней и Олекса. Дорога шла вдоль берега Волхова, по опушке густого хвойного леса. Мстислав мечтательно глядел вдаль и даже не заметил, как на дорогу из чащи выбрел тощий сгорбленный старик, опирающийся на деревянный посох. Несмотря на холод, странник был одет в одну белую льняную рубаху, которая спускалась почти до пят, мешая ходьбе, и была перетянута на поясе верёвкой. Ноги старца обуты были в лапти. Густые его седые волосы, как и длинную косматую бороду, разметал сильный порывистый ветер.

– Кто ты? – остановил коня Олекса. – Куда бредёшь, старче? Я, Олекса, гусляр княжой, тебя вопрошаю.

На гусляра уставились два светло-серых бесхитростных глаза.

– Зовусь Добросветом, а иду на Вишеру-рецу[86].

– Подозрителен ты вельми[87], старче. Благодари Господа, князь наш тебя не заприметил. Стал бы выпытывать, что на дороге делаешь. – Олекса поднял голову и, видя, что Мстислав и гридни уехали далеко вперёд, спрыгнул с седла наземь. – Откудова будешь?

– С Перыни.

– Перынь? – Олекса насупил брови. – Село, что ль, такое? Не слыхал такого места. Где оно?

– Видать, не из здешних ты, гусляр, – рассмеялся, приоткрыв беззубый рот, Добросвет. – В Новом городе, почитай, любой скажет: Перынь – капище. В незапамятные времена ставлено. Про восемь негаснущих костров слыхал?

– Ересь се, поганство, – отрезал Олекса. – Не хощу и знать.

– А зря. Вот ты певцом назвался, а обычаев народных не ведаешь, верно. Боян и Ходына, великие песнетворцы, и то ко мне в Перынь приходили. Сказывал я им про старых богов, они внимали, а после вещими перстами своими по струнам ударяли. Лились тогда чудные песни по сёлам и градам, слёзы из очей людских вышибали. Так-то вот.

– Ты не волхв[88] ли будешь? – искоса глядя на старца, спросил гусляр.

Лицо Добросвета озарилось такой доброй улыбкой, что Олекса невольно смягчился и перестал хмуриться.

– Нет, гусляр, – молвил Добросвет. – Какой я волхв. Уж и окрещён был, и грамоте разумею. Токмо русич я. Как жить мне без сказов, без песен народных? Вот, сказываю, по молодости и пел, как ты. Нынче стар стал, персты уж непослушны.

– Что ж, уговорил, приеду к тебе в Перынь. Скажи, где капище се?

– Вёрст пять от Нова города будет. На пути к Ильменю. На том брегу Волхова, – охотно отозвался старец.

– Ну, прощай тогда, Добросвет. Свидимся, Бог даст. – Олекса вскочил обратно в седло, ударил боднями коня и помчался догонять Мстислава.

– Куда запропастился? – окинул гусляра недовольным колючим взглядом князь, когда, наконец, запыхавшийся от быстрой езды Олекса нагнал своих спутников.

– Да так, княже. Конь захромал, но потом ничего, прошло вроде.

Уже собирался было Олекса рассказать о встрече с Добросветом, но в последний миг стукнуло ему в голову: ни к чему ведать князю о старце. Вдруг разгневается, измыслит недоброе, велит посадить старика в поруб или ещё чего. Князья – они к старой вере нетерпимы.

…Новгород встретил Мстислава первым снегом. Кружились над землёю белые крупные хлопья, гонимые холодным осенним ветром, а когда ветер немного стихал, они ложились на опавшие листья берёз, осин, клёнов и таяли, образуя мутные грязные лужи, по которым ступали усталые кони. По небу плыли тяжёлые, словно налитые свинцом тёмно-серые тучи, простирающиеся до самого окоёма. Далеко в вышине парили немногочисленные птичьи стаи, то ли вороньи, то ли голубиные, – с земли птиц нельзя было различить, они казались маленькими, чёрными, беспрестанно двигающимися точками.

Зная нрав новгородцев, Мстислав надеялся на радостную встречу с пирами на неделю, восторженными речами, скоморошьими песнями, но в городе было спокойно и тихо. Горожане занимались каждый своим делом, и Мстиславу дали понять, что ничего, собственно, особого не произошло. Князь вернулся? А куда ж он денется, как ему не воротиться, если давно уже порешили градские старцы: быть ему в Новгороде.

Конь Мстислава не спеша семенил рысцой по крытым деревянными досками новгородским улочкам. Из-под копыт летели холодные водяные брызги, а за конём бежали и отчаянно лаяли дворовые собаки. От их звонкого лая молодому князю стало вдруг смешно. Надо ж, так ждал встречи с горожанами, хотел услыхать хвалу из их уст, а услыхал?! Лишь лай собачий!

…На Гаральдовом причале у ладей царило оживление. Здесь жители Новгорода выменивали у иноземных купцов мёд, меха, свечи на сукно, ценные ткани, изделия из серебра.

Мстислав остановил коня у гостевого подворья, где толпились германские торговые люди. Они поклонились князю до земли, а затем купеческий староста, высокий – на голову выше Мстислава, – полный и широкоплечий Альбрехт провёл его в свои покои, мрачные и тесные. В узкой и длинной палате, посреди которой на грубо сколоченном столе тускло мерцала одна-единственная свеча, стоял резкий запах вяленой рыбы. В высокой печи потрескивали горящие дрова. Свет осеннего дня с трудом пробивался в палату через затянутое бычьим пузырём маленькое оконце. Усадив Мстислава на покрытую сукном скамью, Альбрехт достал из обитого медью ларца грамоту с договором, загодя составленным вместе градскими старцами, посадником Павлом и германскими купцами, развернул её своими крепкими руками с толстыми пальцами, на каждом из которых сверкало по жуковине, и принялся читать:

– «Мир и дружба да будут отныне меж Новом-городом, Готским брегом и всеми германцами, кои ходят по Восходнему морю, ко взаимному удовольствию и той и другой стороны. А если, чего Боже избави, свершится в ссоре убийство, то за жизнь вольного человека платить 10 гривен серебра, пенязями или кунами, считая оных 2 гривны на одну гривну серебра…»

Выслушав германца, Мстислав принял из его рук грамоту, княжеский дьяк привесил к ней на кожаном ремешке вислую серебряную печать, после чего договор увезли на Ярославово дворище, а противень оставили купцам.

Князь долго беседовал с гостями[89] о Германии, о войне императора Генриха с римским папой.

Альбрехт, усмехаясь, рассказывал:

– Император хотел подчинить себе всю Италию, понастроить везде замков, изгнать из Рима папу Григория, а вместо него посадить на Святой престол Климента, своего епископа. Он вверг Германию в войны, которые опустошили казну, привели в упадок торговлю, по всей стране свирепствовал голод. А чего добился император? Стоял перед папой в Каноссе, босой, в одной рубахе, на морозе и каялся в грехах.

Мстислав молча кивал. Все эти давние уже события были ему хорошо известны.

Тем временем Альбрехт продолжал:

– Генрих хотел привлечь на свою сторону города, но не прислушивался к нуждам торговых людей и ремесленников. Его действия вызвали ненависть у народа, и даже собственные сыновья изменили ему. В конце концов его младший сын, по имени тоже Генрих, сблизился с врагами своего отца – князьями, папой и герцогиней Матильдой Тосканской, разбил войско императора и взял его в плен.

Мстислав со вниманием выслушал рассказ купца, расспросил о Швеции, об острове Готланд, где расположен был торговый город Висбю, и только вечером наконец простился с гостями.

К себе в Городище он вернулся, когда на землю уже спустилась ночь. Князь продрог в дороге, несмотря на то, что одет был в тёплый, подбитый изнутри мехом плащ-корзно, и теперь, когда очутился в своих хоромах, испытал приятное ощущение тепла.

В постели его ожидала не спавшая ещё Христина. Полная, рослая, большая, она навалилась на Мстислава, со смехом придавила его тяжёлым своим телом и, лаская пухлыми руками, стала упрекать:

– Забыл меня, князь. Больше месяца вдали от дома пропадал. Скучала по тебе. Русской молви выучилась, а тебя всё нет. – Она недовольно скривила алые губки. – Приехал – не навестил, сразу в дела окунулся, как в воду с головой. Но теперь… Не отпущу, никуда не отпущу. Признайся: грешил в Киеве?

– Да нигде я не грешил. – Мстислав с трудом вырвался из её объятий. – Не до того было.

– Ой, Фёдор! – Христина игриво погрозила ему пальцем (она любила называть мужа крестильным именем Фёдор, славянское Мстислав было непривычным для неё, иноземки). – Не лукавь. Правду говори.

– Да правда се сущая. На кресте хоть поклянусь, – засмеялся Мстислав. – Нашла тож о чём сказывать. Ты мне – княгиня, с тобой меня Всевышний соединил, никто мне более не нужен. Ни роба, ни дщерь боярская, ни тем паче любострастница какая. Я – князь. Разве дозволю себе во грехе тяжком погрязнуть?!

Христина положила голову ему на грудь.

– Не такой ты какой-то приехал. Иной. Раньше – проще, ближе ко мне.

– Ну вот, опять не такой. На тебя, Христина, не угодишь. То грехи мне неведомые приписываешь, то вдруг я иным стал. – Мстислав развёл руками.

– А я не дура, не думай. Догадалась. Власть ты почуял, возгордился тем, что князю Михаилу волю показал. На детей и смотреть не желаешь. Мальфрид болела, тяжко болела, а ты… Жестокий, и не спросишь о ней. Для тебя, кроме гусляра Олексы, никого на белом свете… А я… Я любить хочу… Власть – страшно от неё, от власти. Власть людей портит, порочит, чужими их делает.

Мстислав молча слушал жену и проводил рукой по её густым светлым волосам. Выходит, он совсем не знал эту женщину, ведь никогда не думал, что способна она догадаться о многом. И вовсе не так она и глупа, как ранее казалось ему, и, наверное, они с ней совсем разные люди.

– Христинушка, а ты б хотела, чтоб я… в Киеве князем стал? – шёпотом спросил он.

Христина изумлённо пожала плечами и засмеялась.

– Да, высоко летаешь, Фёдор.

– А чего? – На Мстислава внезапно нахлынуло красноречие, и не высказанные никому доселе мысли словно вырвались из его уст. – Новгород – стол что ни на есть самый первый на Руси. Вот летопись нынче вести намерен. Ещё поспорю с киевским князем. Волынь, Киевщина, Северянщина – все в руинах лежат, везде поганые орды рыщут, всюду которы княжьи. Один Новгород в стороне. Так, неприметно, стану сильнее всех, соберу рать, сгоню Святополка. А? Как тебе?

– Страшно, Фёдор. За тебя, за детей. Погубишь ты себя, погубишь меня, всех нас погубишь.

Христина ещё крепче прижалась к мужу.

– Не бойся, – поспешил Мстислав успокоить супругу. – То не скоро будет, да и неведомо, будет ли. Как Олекса сказывает, путаные стёжки у судьбы. Спи спокойно, Христинушка. Здесь, в Новгороде, покрепче сесть надобно. О Киеве нечего и помышлять. Слишком много на Руси князей старше меня. Святославичи, отец – их право Киевом володеть после Святополка. А я? Не о том мне покуда мыслить надлежит.

Белая рука Христины скользнула по Мстиславову плечу. Княгиня отодвинулась и забралась под тёплое беличье одеяло.

– Тихо, спокойно жить хочу. Детей растить. Хочу, чтоб рядом и ты был. Но знаю: не удержишь тебя. Ты, как сокол, улетишь за добычей. А вернёшься ли? Так вот и у нас в Швеции. Ждут жёны викингов, порою всю жизнь, стоят на берегу морском, смотрят вдаль – вдруг мелькнёт в тумане родной корабль. Чую: не доживу, не дождусь. А ты дойдёшь, достигнешь. В тебе – воля, смелость. Такие, как ты, не сворачивают с пути.

Мстислав ничего не ответил. Растроганный, ошеломлённый, поражённый внезапным откровением жены, он молчал, думая, сколь плохо ещё разбирается в людях и сколь трудно за мелочными повседневными заботами бывает понять человека, проникнуть в глубины его души. Воистину, чужая душа – потёмки.

Глава 13

Наутро в Городище внезапно явились бояре Ставр и Гюрята Рогович, оба в нарядных долгих кафтанах с высоким воротом: Ставр – в синем бархатном, Гюрята – в красном, с золотой оторочкой в три ряда. Золотом сверкали перстни, гривны, пояса; серебряные обручи перехватывали длинные рукава; высокие горлатные шапки покрывали головы.

Мстислав, в алой суконной свите, встретил их в горнице за крытым белой фландрской скатертью широким столом.

– Здравы будьте, бояре. Ну, сказывайте, с чем пришли? – с усмешкой спросил он, глядя на самоуверенные, полные надменности их лица.

– Старцы градские нас к тебе послали, – хрипло вымолвил Гюрята. – Мыслим, негоже нам боле дань в Переяславль отсылать. Новгород – град великий, вольный, негоже данниками нам слыти. Товары возим в Готланд, в Данию, к мурманам, ко свеям, ляхам, немцам, на югру[90] ходим, на чудь, в Заволочье. Отец же твой, князь Владимир, двести гривен каждое лето с нас берёт. Не довольно ли?

– Да и тебе, князюшко, пора бы показать себя, – вступил в разговор Ставр. – Хватит в отцовой узде ходить. И Павла, посадника, князем Владимиром ставленного, убери. Мы Новгороду иного посадника дадим – своего, новгородского. Токмо слово молви супротив отца – весь град воедино встанет.

– Гляжу я, бояре, и дивлюсь, – спокойно выслушав их речи, ответил Мстислав. – Нешто[91] не разумеете, что аще б не отец мой, сидел бы ныне в Новгороде Святополков сын? Ведь не меня, не вас, дураков, испугался великий князь – испугался он князя Владимира. Ибо отец мой – обо всей земле Русской радетель. Кликнул бы раз – вся Русь на Святополка поднялась бы. Так уже было единожды, после ослепленья Василька Ростиславича. Вот и помыслите, что с вами будет, аще крамольничать вознамеритесь. Тут уж князья киевский, черниговский, переяславский все вместе на град ваш вольный рати пошлют. И тогда, окромя разора, ничему не бысть на земле Новгородской.

– Поганые помешают князьям, – нетерпеливо перебил Мстислава Ставр. – Нечего нам бояться. Да и сами Святополк, Владимир да Ольг друг друга перегрызут, прежде чем на наш град глянут.

– Нет, боярин, не бывать тому, – рассмеялся Мстислав. – Не думай. Глядят, и Святополк, и отец мой на Новгород, очей не спускают. Иначе б не ездил я с тобой в Киев. – Он указал на Гюряту. – А поганые – они не помеха. Ну, пожгут село, другое, смердов в полон угонят, так ведь то всякое лето случается. Смирят князья поганых – слыхали, как прошлым летом сговаривались в Сакове[92].

– Ну вот что, князь! – хлопнул ладонью по столу Гюрята. – Не дашь Новгороду воли – сгоним тебя! Не надобен нам здесь холоп Мономахов!

– И кого посадите? – По лицу Мстислава пробежала полная нескрываемого презрения усмешка. – Святополкова сына? Он ещё крепче вас скрутит и вовсе воли не даст.

– А никого не посадим, сами княжить будем. «Республика» – слыхал про такое? – прищурил око Ставр.

– Да вашу республику князья как червяка раздавят. Соберутся воедино да возьмут Новгород копьём.

Бояре промолчали, глянули друг на друга, поднялись со скамьи и отвесили Мстиславу поклоны.

– Передадим вечу слова твои, – молвил Гюрята. – Пущай народ решает, как быти.

– Вече?! Какое вече?! Я вот вам покажу вече! – крикнул охваченный внезапным гневом Мстислав. – Мыслите, князь Владимир гривны ваши в сундуки складывает, как Святополк?! Нет, он на них кольчуги велит кузнецам ковать, копья, мечи булатные, он соборы на них возводит, грады сторожевые строит! То вы мошну свою набить хощете! Но не бывать, не бывать сему! Народу голову морочите, бояре! И се не выйдет! Я на вече сам всё людям скажу. Берегитесь тогда!

– Да ты не кипятись, княже, – поспешил успокоить его Гюрята (Мстислав заметил, что глаза боярина опасливо забегали, а чело озабоченно нахмурилось). – Мы слова твои передадим, а далее как будет, – кто ж ведает?

– А далее, боярин! – грозно сказал Мстислав. – Будет по-моему, не по-вашему!

…Как только бояре уехали, князь вызвал к себе посадника Павла и отрывистым голосом коротко приказал:

– Следить вели за боярами сими. И за людом в Новгороде присмотри. Смутьянов хватать – и в порубы!

– Сделаем, княже, – кивнул Павел.

«Вот они, бояре, каковы! – подумал после Мстислав. – Воли для Новгорода добиваются. Не для меня – для себя у Святополка стол княжой выспорили. А меня, что ж, в холопы свои зачислили? Нет, не позволю. Не буду под их дудку плясать, своя голова на плечах. Оно, может, и неплохо бы – дань отцу не платить, да только что тогда? В боярской воле буду. Окрутят, как тура[93] на охоте, затравят, задавят. Нет, нельзя им потакать. На отца надобно опираться и давить, давить сих Ставров, Гюрят, Дмитров, Славят! Иначе величия не достичь».

Так князь Мстислав впервые показал боярам свою волю и, пожалуй, окончательно определил свой путь в жизни – путь к власти, возвышению, славе.

Глава 14

На четвёртый день пути из Киева Туряк добрался, наконец, до берега Роси. Река, узенькая, изрядно обмелевшая под лучами жаркого солнца, медленно несла свои воды на восток, к стремительному полноводному Днепру. Отливающая серебром, ласковая, прозрачная, она как будто успокаивала, смягчала ожесточение воинов, сжимающих в руках копья и готовых в любое мгновение ринуться в бой. Взирая на её тихую гладь, путники забывали на миг свои волнения и заботы, спешивались, крестились, шептали молитвы.

Жизнь человечья подобна реке, думалось Туряку. Как песчинку, как каплю несёт человека судьба, и одному Господу ведомо, какой конец, какая участь ждёт его. Вот эти струи, капли, частицы умчит Рось к Днепру, Днепр понесёт их к далёкому Эвксинскому Понту[94], а его, Туряка, наверное, уже никакой ветер, никакое течение, никакая дорога не приведёт в Киев, выпало на его долю унылое прозябание за стенами пограничного Торческа. Будет мотать его по пыльной степи взад-вперёд, как перекати-поле. А может, изготовлена уже и вложена в колчан длинная стрела, коей суждено оборвать его дни на этой земле? Как знать?

Страшно, тяжело, когда теряет человек надежду.

– Далеко до Торческа? – нетерпеливо спросил Туряк старого проводника-берендея[95], который вёл отряд по степному шляху.

– Тридцать вёрст, боярин.

– Стало быть, скоро доберёмся. – Туряку надоел тяжёлый утомительный путь, где на каждом шагу, казалось, подстерегала его опасность, где в высокой траве за курганами могли таиться свирепые, не знающие пощады половцы…

Кони со всадниками медленно погрузились в воду. Старый берендей уверенно повёл отряд через брод, время от времени оглядываясь: все ли идут, не отстал ли кто.

За переправой кони пошли веселее: видно, холодная вода взбодрила их. Туряк впервые за время пути слабо улыбнулся: может, хоть добраться до Торческа удастся ему целым и невредимым. Пусть маленькая, но всё же удача.

За Росью пашни сменились дикими, поросшими ковылём полями, изредка на пути встречались перелески и густые заросли кустарника. Здесь селились торки и берендеи, которые, спасаясь от половцев, перешли на службу к киевским князьям. Князья прикрывались ими как щитом от половецких нашествий. Правда, не всегда бывали новые вассалы послушны, часто переходили они на сторону половцев и вместе с ними совершали опустошительные набеги на земли недавних своих друзей и покровителей. Не случайно старый берендей рассказывал Туряку о некоем разбойном бее[96] Метагае, который убежал от хана Азгулуя к половецкому хану Боняку и грабит ныне своих единоплеменников.

К вечеру утомлённые путники добрались-таки до Торческа. Более девяти лет прошло со времени кровавых событий, когда город этот был взят штурмом и разорён ордами свирепого хана Тогорты. Уже и труп хана давно истлел, но горожане продолжали жить в постоянной опаске и каждое лето укрепляли и подновляли крепостные стены.

Торческ окружал высокий земляной вал, за ним виднелся ров с мутной грязной водой.

Проехав по узенькому, переброшенному через ров мостку, Туряк и его спутники очутились у огромных деревянных стен с башнями-сторожами. Из узких стрельчатых окон насторожённо наблюдали за ними смуглолицые усатые воины.

Миновав крепостные врата, Туряк оказался словно совсем в другой стране. Хотя в Торческе и стоял небольшой русский отряд, который опальному боярину и надлежало возглавить, жили здесь в основном оседлые торки и берендеи. Вместо привычных изб и теремов на градских улицах стояли кибитки, юрты и громадные шатры на столбах. Туряку даже почудилось, что попал он на некий базар: всюду мелькали разноцветные шелка, ревели верблюды, продавался скот, изделия из кожи, конские сёдла.

Проводник-берендей ввёл боярина в шатёр, где жил хан Азгулуй. К нему Туряк привёз послание от Святополка.

Хан, худощавый, с короткой, начинающей седеть редкой бородёнкой, высокого роста, скуластый, с большими чёрными, как перезрелые сливы, глазами, одетый в шёлковый полосатый халат, перехваченный поясом с раздвоенными концами, подозрительно искоса оглядел нежданного гостя и пригласил его сесть на ковёр у очага.

Слуги принесли большое блюдо, на котором лежал зажаренный целиком верблюжонок, и кумыс в чашах.

Туряк заговорил на языке торков:

– Приветствую тебя, о достопочтимый хан! Да не застят тебе тучи звёзд на небе! Да сгинут в геенне огненной враги твои, злонравные кипчаки! Да падут они от разящего меча твоего!

– Грамота каназа Святополка есть? – равнодушно выслушав напыщенную речь боярина, хрипло спросил Азгулуй.

Туряк хмуро кивнул:

– Шлёт грамоту тебе князь Святополк.

– Хорошо по-нашему говоришь, – то ли с укором, то ли с одобрением заметил Азгулуй.

Постепенно разговорились. Хан стал жаловаться:

– Хотел на большой пир тебя звать, но, – он развёл руками, – какой сейчас пир? Этот разбойник Метагай не даёт мне покоя. Всего две луны прошло, как этот сын шакала провёл по бродам на Роси орды шелудивого Боняка. А недавно мои сакмагоны[97] видели его на Гнилом Тикиче[98]. Завтра поедем в степь, боярин. Изловить бы его – снёс бы ему волчью голову!

Туряк согласно кивал. В самом деле, было бы неплохо поймать Метагая. Он, Туряк, не дал бы Азгулую умертвить разбойника, отправил бы мятежного бея в Киев. Наверное, Святополк простил бы тогда ему неудачу с Новгородом. А там, может, всё переменится, снова обретёт он свою птицу счастья.

Наутро Туряк вместе с ордой Азгулуя выехал из Торческа. Войско держало путь к берегу Гнилого Тикича, где несколько дней назад Азгулуевы сакмагоны видели торков Метагая.

Дороги в степи не было никакой, и лошади прокладывали себе путь через заросли пожухлой травы, которая громко шуршала под копытами и заглушала все иные звуки.

Не доверяя особенно торкам, Туряк выслал вперёд небольшой сторожевой отряд из русов. Но Метагая или его людей нигде обнаружить не удавалось.

Возле берега Тикича простирались широкие, поросшие камышом луга. Всё в этих местах было для вчерашнего стольнокиевского боярина диким, чужим, и он даже нисколько не удивился, когда увидел, что, собственно, никакой реки вовсе нет – за камышовыми зарослями виднелось лишь пересохшее русло с редкими маленькими лужицами.

– Жарко, – сказал ему Азгулуй. – Высохла река. Но дожди пойдут – по-другому будет. Вода будет, большая вода.

Один из торков внезапно резко натянул поводья.

– Великий хан, следы!

Азгулуй приказал воинам остановиться, спешился и склонился над явственно видными на песке отпечатками конских копыт. Туряк, недолго думая, последовал его примеру.

– Большой отряд прошёл, – сказал хан, тщательно осмотрев следы. – След свежий.

– Думаешь, Метагай? – спросил боярин.

Азгулуй пожал плечами:

– Откуда знать?

– Что будем делать, хан? – Туряк опасливо огляделся по сторонам.

Конечно, было бы славно полонить сего Метагая, думалось ему. Но что-то не очень хочется гоняться за ним по степи. Стрела какая лихая, шальная, и во гроб ляжешь, боярин Туряк.

– Знаю, как догнать Метагая, – лукаво сощурив глаза, отозвался после недолгого молчания Азгулуй.

– Что ж, погоним? Не опасно ли?

– Погоним, боярин. – Азгулуй презрительно усмехнулся, вскочил на коня, взмахнул нагайкой и, увлекая за собой остальных торков и русов, ринулся галопом через пересохшее русло.

Дальше всё происходило для Туряка будто во сне. Сначала неистовая скачка, свист ветра в ушах, перепуганная стая галок над степью, коршун, парящий высоко в небе, затем – дикие вопли, гортанные крики, ржание обезумевших, извивающихся свечой коней, лязг сверкающих сабель.

Кто-то налетел на Туряка, хватил его по голове саблей, но боярин успел увернуться, и лишь скользнуло смертоносное оружие по шелому, лязгнула сталь по стали; кого-то Туряк рубанул наотмашь, от души, а потом он словно очнулся ото сна, перевёл дух и понял, что сидит уже не на коне, но на земле, а сражающиеся ускакали куда-то в сторону. Рядом с боярином корчился в предсмертных судорогах торок – не свой, чужой, – хрипел что-то неразборчивое, непонятное, изо рта его хлестала кровь.

Туряк встал и осмотрелся. Вдали, возле небольшой рощицы двое торков волокли по земле опутанного арканами пленника. К Туряку на взмыленном скакуне подъехал обрадованный Азгулуй.

– Попался, разбойник! – воскликнул он, указывая на полоняника.

Торки с арканами остановились перед ханом, спешились и подняли на ноги облепленного комьями грязи могучего высокорослого человека средних лет. Очи пленника пылали яростью, рот его был аж перекошен от лютой злобы.

– Помесь шакала и свиньи! – Азгулуй выхватил из ножен саблю. – Заплатишь головой за пролитую кровь! Изменник! С кипчаками[99] снюхался, с Боняком Шелудивым, сыном собаки! Брод ему на Роси показал! Да падёт за это меч на твою голову!

– Постой, хан, не кипятись, – остановил его Туряк. – Мыслю, нет славы тебе пленника убивать. Пошлём его в Киев, ко князю Святополку. Пусть он и вершит над ним суд праведный. Уж князь, верно, не позабудет, кто татя сего полонил, в милости нам с тобой не откажет.

Азгулуй насупился, долго молчал, но в конце концов, тяжело вздохнув, согласился:

– Ты прав, боярин. В Киев отвезём Метагая.

Туряк улыбнулся. Что ж, Бог, кажется, смилостивился и послал ему утешение, надежду.

В груди боярина радостно заклокотало сердце. Может, место посадника в Турове или в Пинске и княжья сестра вовсе не потеряны для него навсегда? Как знать?

На обратном пути в Торческ Азгулуй спросил Туряка:

– Скажи, боярин, из каких мест род твой? Говоришь по-нашему хорошо, и лицом на нас похож, и имя у тебя как наше.

Туряк усмехнулся:

– Да нет, хан. С Волыни я. А имя – оно от Турьи, речка такая близ Луцка[100] есть. Волость моя родовая там.

На том разговор и кончился. Молча ехали они по степи, глядя на алеющую на западе вечернюю зарю. Заканчивался трудный, тяжёлый, но принёсший удачу день. Сколько таких дней будет у них здесь, на степном пограничье? Наверное, немало. Немало будет и обид, и досад, и пролитой крови. Вечное противоборство Руси и Степи, вечные стычки, вечные опасности – таков удел тех, кого забросила судьба на многострадальную землю Поросья.

Глава 15

Огромный медведь, губастый, ярый, с клочьями обвислой шерсти и ранами от собачьих клыков, вырвался из чащи леса на край густо поросшего малинником неглубокого оврага и набросился на Мстислава столь неожиданно, что не успел князь сообразить, что к чему. Рука как будто сама собой выставила навстречу бешено ревущему зверю копьё-рогатину, но было уже поздно. Древко переломилось пополам, а спустя мгновение страшный удар медвежьей лапы пришёлся Мстиславу в живот, порвав кольца доспеха и нижнюю рубаху. Больше он ничего не помнил. Резкая дикая боль сковала мускулы, он падал куда-то вниз, от боли невозможно было вздохнуть. Перед глазами возникли некие странные тёмно-красные полосы, но затем и они исчезли. Окутал Мстислава непроницаемый мрак, порой его охватывала жгучая нестерпимая боль, он стонал, не понимая, что же происходит, и опять проваливался в зияющую бездну, в пропасть, из которой не было никакого пути. Да, славная получилась на этот раз охота!

Много позже вдруг возник перед Мстиславом сухонький сгорбленный седобородый старец. Внимательно, с видимым участием смотрел он на раненого молодого князя, шептал что-то, потом достал из дорожной сумы туески и жбанчики, стал вынимать коренья, порошки, мази, принялся прикладывать их к Мстиславовым ранам, натирать мазями, приговаривая:

– Охранил тебя, княже, Господь от гибели в когтях дикого зверя! Не настал ещё час твой, не пробил! Всё в руках Всевышнего: и жизнь малого, и жизнь великого! Одолеешь когда болести свои – не забудь, восхвали Господа! Ну и меня не забудь помянуть в молитвах!

Боль в животе постепенно стала стихать. Словно одними прикосновениями дланей своих старик излечивал, укрощал доселе нестерпимое жжение. Но вот старец исчез в одно мгновение, так же внезапно, как и явился. Мстислав открыл глаза. Первое, что он увидел перед собой, был белый оштукатуренный потолок палаты городищенского терема. Он попытался приподняться, но тотчас повалился обратно на обитую бархатом и сукном широкую лавку. Не было сил, и снова возникла боль, правда, не такая острая и резкая, как раньше.

– Лежи тихо! – услышал Мстислав шёпот матери.

Княгиня Гида, в чёрном повойнике на голове, склонилась над сыном.

На Мстислава уставились красные, воспалённые от бессонных ночей, полные беспокойства материнские глаза.

– Наконец ты пришёл в себя. Думаю, опасность для твоей жизни миновала. Слава Христу!

Гида размашисто положила крест, затем перекрестила и своего болящего первенца.

Она села на стульчик возле лавки. Мстислав начал было говорить:

– Здорово ж меня медведь подрал!..

Мать решительно оборвала его:

– Молчи покуда! Нельзя тебе много говорить. Кровь пойти может. И не поворачивайся, на спине лежи!

Всё же Мстислав рассказал ей о своём видении.

– Это святой целитель Пантелеймон! Он тебя вылечил, сын, – заметила Гида. – Не напрасно молилась я дни и ночи. Внял Господь!

Позже, когда Мстислав начал уже понемногу вставать с постели и ходить, узнал он, что от удара медвежьей лапы у него выворотило наружу все кишки. Воистину, случилось чудо, что он остался жив.

«Нет, хватит с меня сих охот! Вот так погибнуть глупо! – простучала в голове мысль. – Бог послал мне знак, предупрежденье, дал понять: не стоит разменивать жизнь на дела мелкие. Уберёг он меня, сохранил для дел больших».

Потом Христина рассказала ему:

– Мать твоя, она тебя выходила. Ни я и никто другой не смог бы. Сама она тебе живот зашивала, сама внутренности укладывала. Говорила, не раз приходилось раненых исцелять. Твёрдая она, твоя мать. Я бы такой матерью гордилась!

Упав в горнице перед Гидой на колени, князь растрогался и разрыдался.

– Не меня благодари, но Бога. И Пантелеймона-целителя. Я что?! – Гида грустно усмехнулась. – Женщина земная суть.

Мстислав расцеловал сухонькие маленькие материнские руки, все в голубых прожилках. Что бы там она ни говорила, а вот они, руки эти, и спасли ему жизнь.

Поперёк живота у него теперь протянулся глубокий багровый шрам, надвое разрезавший пуп. По обе стороны от него пролегли несколько шрамов поменьше – то были следы от медвежьих когтей.

– Тогда, на ловах-то, Олекса с посадником Павлом тебя из-под зверя вытащили да кишки твои сложили и от грязи очистили, – заметила Гида. – Их благодари. Медведя же боярин Гюрята заколол. Говорит, непростой тот медведь был. Двух смердов княжеских из окрестных сёл задрал. Людоед, иным словом.

– Я, матушка, свечку в соборе Софии поставлю. И молитву прочту. И церковь в честь святого Пантелеймона возвести велю.

– Церковь поставить – дело доброе, сын, – согласилась, одобрительно кивнув головой в чёрном повойнике, княгиня-мать. – Только я об ином думала. Вон Христина твоя на сносях опять. Если мальчика родит, нареки его в честь святого целителя. Чтоб охранял его от бед и напастей…

Когда в скором времени родился у Мстислава и Христины второй сын, Изяслав, дали ему крестильное имя Пантелеймон, как и хотела княгиня-мать.

Гида любила подолгу держать на руках крохотного младенца и с радостной улыбкой вглядываться в его личико.

– Князь вырастет. Воин, правитель, – частенько говаривала она, качая малыша.

Глава 16

В месяце апреле, когда растаяли под лучами тёплого вешнего солнца снега, освободились ото льда бурные славянские реки, на деревьях появились листочки, колышущиеся под порывами холодного ещё порой ветра, на лугах зеленели первые стебельки молодой травы, а по дорогам бежали звонкие журчащие ручьи, спешил в Великий Новгород из Переяславля молодой воин. Ехал быстро, рысью, часто менял коней на постоялых дворах: заметно было, что везёт некую важную весть. Воин, видно, был не из бедных – облачён он был в голубого цвета плащ из дорогого сукна с серебряной застёжкой-фибулой у плеча. Под плащом поблёскивал панцирь из гладких булатных пластин, голову покрывала розовая шапка с широкой меховой опушкой, ноги же обуты были в жёлтые сафьяновые сапоги. На надетом через плечо ремне висела сума из тиснёной кожи, в каких обычно гонцы возили важные грамоты.

Воину, наверное, не было и двадцати лет – выглядел он очень молодо, и только-только начинала расти у него на лице жесткая русая бородёнка.

На вопросы встречных ратник отвечал коротко, говорил лишь, что едет в Новгород ко князю Мстиславу, а более сказать ничего не смеет, князь Владимир не велел.

Меж тем следом за странным этим воином уже скакали по земле гонцы с вестью о великой победе, одержанной русскими войсками над половцами на берегах реки Молочной. Где течёт такая речка, люди толком не знали, разве какой купец вспоминал: да, вроде есть такая речушка, впадает в Сурожское море[101]; но только и ходили в те дни разговоры, что об этой реке, о битве, которая приключилась близ неё, да о ратной славе русских витязей.

Мо́лодец тем временем добрался до новгородских застав за Смоленском, на попутной купецкой ладье миновал разлившуюся Ловать, Ильмень и спустя несколько дней очутился в Городище, у князя Мстислава…

– Из Переяславля, говоришь? – спросил, пристально рассматривая молодца, Мстислав. – Грамоту отца привёз? Что ж, лепо, лепо. А на словах князь Владимир ничего тебе передать не повелел? В грамоте-то токмо о битве с погаными. Ты сам-то в бою был?

– Был, княже. – Гонец улыбнулся. – Помог Господь, посекли супостатов.

– Знаю, – коротко отрезал Мстислав. – Знаю, что посекли. Ты мне скажи лучше, откудова сам будешь? Как звать тебя?

– Зовут меня Велемиром, а родом я с Нова города. Отец мой – боярин Гюрята Рогович.

– Вот как! – удивился князь. – То-то, гляжу я, вроде похож ты на боярина Гюряту. Давно служишь в дружине переяславской?

– Да третий год, княже.

– Сколько ж тебе лет?

– Осьмнадцать. – Юноша в смущении опустил голову.

– Ну вот что, добрый молодец, – с усмешкой промолвил Мстислав. – Гляжу, притомился ты вельми с дороги. Отдохни в гриднице[102], а после прошу за стол. Угощу брашном, вином добрым, олом. Тамо за столом с гусляром Олексой, другом моим, и побаим о сече.

Велемир не стал противиться и направил стопы в гридницу. Снял и положил на ларь у изголовья плащ, стянул с плеч кольчугу, отстегнул широкий пояс с серебряной бляхой, рядом с одеждой поместил меч в украшенных чеканкой ножнах, разулся и, чувствуя подступающую к телу усталость, растянулся на жёстком ложе.

Но спать молодцу так и не пришлось: взволнованный необычайной вестью, в гридницу ворвался Олекса.

Давно уже юный гусляр мечтал прославиться, принести хоть какую-нибудь пользу людям, заняться большим, достойным мужа делом. Совсем наскучила ему жизнь в княжьем тереме, казавшаяся пустой, никчемной, он уже терял веру в себя, в свои силы, в возможность что-либо изменить в этой унылой однообразной жизни, и вот вдруг судьба уготовила ему встречу с таким необычным человеком, ещё столь молодым, но уже сумевшим найти своё дело, стать знатным, добрым воином.

Задыхаясь от волнения, Олекса растолкал гонца и решительно потребовал:

– Расскажи, друже, что на Молочной реце было.

Велемир, несмотря на усталость, с готовностью принялся рассказывать:

– Ну, пошли рати по Днепру, пешцы – на ладьях, ну а мы, комонные, – вдоль брега. До порогов за малым не дошли, остановились, ладьи ко брегу пристали. Ну, стояли тамо день, выгружали с ладей полти мяса да снедь разноличную, складывали в обозы. Потом пошли посуху в степь. Я сам в переяславской молодшей дружине шёл, под началом воеводы Дмитра Иворовича. Четыре дня по степи ехали, а после вызвал князь Владимир сына своего Ярополка в шатёр и повелел ему со смолянами да с ростовцами идти на сторожу половецкую. В стороже у поганых был хан Алтунопа, он у них славился особливо уменьем ратным да хитростью. Но воевода Дмитр и князь Ярополк обхитрили лукавого хана: обступили его рать со всех сторон так, что он сперва и не приметил. Ни один поганин из сторожи живым не ушёл – всех посекли наши. К полудню воротился Ярополк к отцу, и радость велика была во всём войске. Князья собрались на совет, измыслили идти дальше на ворога. На реце на Молочной стали лагерем. А поутру, как светать начало, – я в дозоре тогда стоял, – гляжу, поганые идут. Ну, поднялась наша рать, стали пешцы стеною. Князья хитро измыслили: пешцев в чело поставили, а на крыльях – конные дружины. Поганые-то всем скопом на пешцев ударили, да не тут-то было. Будто о каменную стену, лбы себе порасшибали. Ну а мы всё стоим и стоим. Надоело уж: тут сеча идёт, сабли, мечи сверкают, аж кровь кипит в жилах, а ты стоишь без дела. Но вот, гляжу, подозвал к себе князь Владимир воеводу Дмитра, сказал ему что-то тихо, воевода тотчас мечом взмахнул, – ну тут-то уж мы понеслись! Зла и люта была сеча. Невесть сколько народу сгинуло, и наших, и половчан. Двадцать ханов в сече пало, а одного, Бельдюза, в полон притащили. Ну, князь Владимир велел зарубить его.

– А ты сам-то скольких поганых убил?! – восхищённо взирая на могучие плечи русоволосого молодца, спросил Олекса.

– Да уж и не припомню. Одного в полон взял – могуч был, супостат, коня подо мной убил. Я уж его пешим взял: саблю из десницы выбил, свой меч к горлу приставил, он и сдался. Оказалось, торчин, друг Боняков. Сказывают, в прошлое лето споймал его киевский воевода в Торческе, да свои, торки, выкупили у князя Святополка за пять гривен сребра. Он опять к половчинам-то и прибился. Метагаем звать сего торчина. Ну, велел я ему идти за собой следом, а он из голенища нож кривой выхватил и сзади на меня наскочил. Да ударить не поспел – воевода Дмитр его палицей по голове съездил, так и растянулся торчин. Мыслили, уж тут ему и конец, ан нет, живуч, сын собачий. Оклемался, ныне в порубе у воеводы сидит.

– Вельми занятно повестуешь ты! – воскликнул Олекса. – Ну а дальше-то что?

– А что дальше? – пожал плечами Велемир. – Дальше воротились мы ко Днепру, оттудова к Переяславлю пошли. В Переяславле пир был, певец Ходына песнь славную сложил.

– Ходына?! – Олекса вскочил со скамьи. – Друг мой Ходына! Он что, тоже бился?

– Да нет. Какой из него ратник? Он иным славен – песнями. Поёт – заслушаешься!

– Ох, верно се! – молвил со вздохом гусляр. – Лучше его не сыскать ныне на Руси певца. И он, и ты, и князья наши, и воеводы, и пешцы – все похвалы достойны. Один я, – Олекса снова тяжело вздохнул и горестно махнул рукой, – сижу здесь, ем, пью с княжого стола, а ни разу и поганого-то в лицо не видал. Буду просить князя Мстислава, отпустил бы меня в дружину ко князю Владимиру. Что здесь киснуть? А ещё скажу: полюбился ты мне, хлопец. Как послушал тебя, легко на сердце стало. Ведаю теперь, что мне надобно. Сесть бы на коня да мчать на ворога.

– Так, может, и вместе поедем, – улыбнулся Велемир. – Я ведь в Новгород ненадолго. Отца, мать, брата малого навещу, да и в обратный путь. Скакал сюда, неведомо сколько коней сменил на пути, торопил меня с грамотой князь Владимир. Уж никому о грамоте не говорил, думал: тайное в ней что. Ну а оказалось – то же, что у всех на устах: про битву, про победу нашу.

Олекса кивал головой и тихо повторял раз за разом:

– Буду, буду просить князя Мстислава.

…Мстислав, когда выслушал Олексовы мольбы, разгневался, заходил по горнице из угла в угол, заговорил, размахивая в возбуждении руками:

– Длани у тебя чешутся, что ль?! Али иных дел у нас в Новом городе мало?! Зимой, глядишь, на чудь в поход соберусь, на емь[103] тоже ходить придётся. Может, и ко свеям, душе любезным родичам, загляну. Попирую у них в Сигтуне. Вот сколь дел ратных! А ты всё – поганые да поганые! Без тебя с ними управятся. Уже управились – слыхал ведь, что Велемир баит?

– Слыхал, княже, – опустив голову, вымолвил Олекса.

Вопреки доводам князя, он продолжал упрямо стоять на своём:

– Токмо, сказывал мне Велемир, многие ещё ханы живы, многие с Шаруканом на Дон утекли, а на Днепре Боняк со своими ордами хоронится, ждёт часа удобного, дабы набег учинить.

– А аще голову свою сложишь?! Да тебе б… – Мстислав вздохнул. – Песни б слагать. А по полям бранным рыскать – то пускай Велемир.

– А я что ж, сидеть и ждать буду, покуда он всех поганых иссечёт?! – в сердцах выпалил Олекса. – Я тоже хощу подвигом ратным имя своё ославить! И землю родную оборонить хощу! Не могу боле глядеть со стороны, как иные кровь льют, да есть сытно, да пить! Не могу, князь!

Словно из самых глубин души вырвались последние Олексовы слова. Мстислав нахмурил чело, замер, потом пристально оглядел гусляра с ног до головы и, сокрушённо махнув на него рукой, сказал:

– Что ж, езжай, коли не можешь. Зла держать на тебя не стану. Иди, ступай с очей моих.

– Тяжко прощаться с тобою, княже, но прости меня, Бога ради, не могу по-иному. – По щеке Олексы покатилась крупная слеза.

Мстислав обнял гусляра за плечи.

– И мне тяжко, – сказал он, кивая головой. – Но ведаю: не удержишь тебя. Ты, аки птица вольная, Олекса. Храни тебя Господь.

Князь троекратно перекрестил Олексу и, тяжко вздохнув, вышел из горницы.

…Всё же Мстислав под разными предлогами продержал Олексу с Велемиром в Новгороде до осени, и только когда уже наступили Симеоны-летопроводцы, наконец, распростился с гусляром, этим единственным так хорошо понимавшим его человеком.

Неужели, думалось князю, никогда более не придётся ему слушать звон Олексовых гуслей, тонкий голос певца, никогда не сможет он поделиться с другом, поведать ему о самом сокровенном, обо всём, что только есть на душе.

Он долго стоял в молчании на крыльце, смотря вслед двоим всадникам, которые медленно ехали вдоль волховского берега.

Что ждёт его, Мстислава, впереди? Холод одиночества, отчуждённость от людей, замкнутость? А может, так и должно было случиться? Может, все великие воистину обречены на одиночество; те, кто стоят над людьми, должны быть одиноки?

Мстиславу не хотелось, очень не хотелось такого, но он понимал, что это правда, и лишь молил Бога, дабы уберёг он молодца Олексу от вражьей сабли и аркана, от гибели и беды, наполнил жизнь его подвигами, победами, славой. И ещё, чтоб пусть хоть на день, хоть на миг, хоть единожды пересеклись в грядущем их дороги, чтоб встретились они, князь и гусляр, через много-много лет, чтоб вспомнили дни своей юности и чтоб спел ему Олекса звонким своим голосом печальную песнь.

Глава 17

Дорогой Велемир и Олекса говорили о многом: о князе Владимире, о половцах, о жизни в пограничных степных русских городках и на заставах. Олексе в основном приходилось слушать да иногда задавать вопросы. Велемир оказался рассказчиком добрым – в свои осьмнадцать лет довелось ему побывать во всяких переделках – и полон отбивал у половцев Боняка, и в Ростов с Владимиром ездил, и даже почти всех ханов половецких видел во время встречи в Сакове, где князья и ханы держали совет. Тогда он нёс охрану в шатре у Святополка.

– Боняк – он Шелудивым прозван, – рассказывал Велемир. – Прозвище се дано ему, ибо рожа его вся в язвах гнойных да струпьях. Страсть божья – не рожа! Негоже, конечно, всякой нечисти страшиться, а всё ж скажу тебе – дрожь по телу прошла, как его увидал. Хотя и чист он, и одет в аксамит, сверкает аж златом. Шарукан – тот на лицо красив. Токмо вонь от его! Верно, годами не мыт. И люди бают, гораздо лютее Боняка он будет. Эх, утёк он от нас на Сутени, срубить бы ему голову! Пущай бы волки да враны во степи им кормились!

За разговорами путники и не заметили, как выехали из густого елового леса, что тянулся вдоль левого берега Волхова, и очутились возле небольшого рыбацкого селения, расположенного на склоне крутого холма. Вдали, за селом, на пологой вершине высились каменные строения монастыря.

– Что се за место? – пожал плечами Олекса. – Вот вроде всё окрест Новгорода объездил, всюду побывал, а здесь не был.

Велемир, видно, тоже никогда не бывал в этих местах; он удивлённо вертел головой, словно ища кого-то.

Из ближней утлой избёнки вышел худой сгорбленный старик, в котором Олекса тотчас узнал Добросвета.

– Дедушка, ты! – обрадованно вскричал юноша.

– А, гусляр! Ну вот, привёл тебя Господь на Перынь, – промолвил с улыбкой старец. – Куда ж путь держите, уноши добрые?

– Далеко, дед. В Переяславль, с погаными биться.

– Доброе, доброе дело, – отозвался Добросвет. – Бог в помощь вам. Я вот тоже по молодости ходил на варягов да на чудь. Под началом посадника Остромира ещё воевал. А ещё ранее на Ромею, на Царьград со князем Владимиром Ярославичем хаживал. На ладьях крепко бились мы тогда со греками – ох, крепко! Ну, не гнушайтесь, уноши, дома моего утлого, входите, попотчую, чем богат. Чай, проголодались в пути. Старуха-то моя суп гороховый сварила нынче. А после расскажу тебе, гусляр, как в прошлый раз обещал, про Перынь нашу, про место се.

Олекса и Велемир, наклонив головы, прошли через узкий низенький дверной проём в тесную избёнку, перекрестились на образа в горнице и сели за грубо сколоченный деревянный стол.

Хозяйка – пожилая женщина в чёрном платке, с лицом, густо усеянным морщинами, – поставила перед гостями глиняные миски с супом.

Велемир подозрительно оглядел стены, обвешанные пучками сухих трав, какими-то кореньями, листьями, и шепнул Олексе:

– Сей старец, что, колдун, волхв?

– Да вроде, баит, нет, – пожал плечами Олекса.

Вряд ли, размышлял он, Добросвет был волхвом. Как-никак в доме его висели иконы, горела тоненькая свечка, а в разговорах старик не раз поминал Господа. И всё же чем-то старинным, языческим веяло и от ветхой этой избёнки, и от урочища, и от самого старца.

Гороховица то ли в самом деле была очень вкусной, то ли просто Олекса и Велемир сильно проголодались с дороги. Поев, они поклонились хозяйке в пояс, поблагодарили за еду и, вняв совету старика, вышли снова во двор.

– Вот, хлопцы, глядите! – Добросвет указал на вершину холма, где виднелись монастырские постройки. – Место се, рекомое Перынью, вельми многим знаменито. Некогда, в давние времена, было здесь капище. Стоял вон там, на горе, деревянный Перун. Из огромного пня высекли его словене. Стоял Перун средь земляного круга. А по краям круга того ров шёл. Ров сей хитро выкопан был. Имел он восемь выступов-лепестков, и в лепестках тех горел огонь негасимый. Охраняли волхвы-кудесники сей огонь, раздували угли каждый день и каждую нощь. А коли по нерадивости хранителя гас огонь, того хранителя убивали, отдавали его тело в жертву Перуну. Иначе несчастья великие постигали людей, гневался Перун, молнии свои метал на землю, посевы жёг, дома, житницы, гумна.

– Глупость молвишь ты! Перун твой древо есть, ничто более! – гневно перебил Добросвета Велемир. – Ты сам-то, чай, не волхв ли будешь?

– Млад ещё, а кусаешься, – беззлобно рассмеялся старик. – Никакой я не волхв. А сказываю то, что было, что от отца, от деда слыхал. Поклонялись предки наши Перуну, легенды, преданья о нём слагали разные. Хошь, расскажу?

– Расскажи, расскажи, дедушка! – пылко воскликнул Олекса. – Вельми по нраву мне слова твои!

– И чего ересь слушать? – пожал плечами Велемир. – Поганство одно молвишь ты, старик. С тёмными силами, с дьяволом самим, верно, знаешься. О богомерзких вещах сказываешь.

– Не то, не то речёшь, Велемир! – с жаром возразил ему Олекса. – Не поганство се. Се – корень наш, корень народный! – Он снова повернулся к старику и попросил: – Сказывай, молю, Добросвет, сказывай, не слушай его. Глуп по младости своей.

Старик улыбнулся и не спеша принялся рассказывать старое славянское предание.

– Бог грозы Перун обитал высоко на вершине горы, была у него жена Мокошь – жёнка с большой головой и длинными руками. По ночам, когда все ложились спать, садилась Мокошь в избе за пряжу.

Другой бог – Велес – обретался на земле, пас скот и имел много злата. Единожды возомнил он себя равным Перуну и, чтоб доказать всем свою силу, порешил украсть у него жену. Тёмной нощью подкрался Велес к жилищу Перунову, схватил Мокошь и побежал. Да не тут-то было. Разгневался громовержец, погнался по небу за злым вором, стал метать на землю огненные свои стрелы-молнии. Укрылся Велес под древом, а Перун молнией древо расщепил. Спрятался Велес под камень – но расколол Перун камень. Обратился Велес в человека – но признал его грозный бог грома. Уж в кого ни обращался похититель: и в коня, и в корову, – всюду летели в него стрелы огненные. Видит Велес – никуда не деться ему от Перуна. Воротил он тогда ему Мокошь и бежал в страхе великом. В тот же миг полился на землю дождь, и принёс он земле плодородие, а людям урожай славный.

Со вниманием выслушав старца, Олекса спросил:

– Ты и Ходыне сию легенду сказывал?

– Сказывал, гусляр. Он и песнь сочинил после. А ещё про Яровита, бога весны и плодородия, сказывал. Является бог сей по весне в обличье одетой в белое девушки, верхом на коне. На голове у девушки сей – венок, в деснице – колосья ржаные, а в шуйце – голова человечья.

– Скажи, дед, ты во Христа веруешь? – спросил Велемир. – Сдаётся мне, ты хоть и крещён, да тайком Перуну тут молишься.

– Не молюсь я Перуну, хлопче, ибо крещёный есмь, и во Христа единого верую, – ответил ему Добросвет. – А вот преданья старые собираю я, равно как и травы целебные, и коренья. В них, верно вот гусляр сказывал, корень народный. Ты вот, – обратился он к Велемиру, – может, уж и на рати великой побывал, а того не разумеешь, что в преданьях сих – Русь наша, кою оборонял ты в поле. Деды наши преданья сии нам подарили.

Велемир махнул рукой и не стал спорить со старцем, спросил только, указывая на монастырь:

– А там что?

– То, хлопче, монастырь. На месте, где Перун стоял, ныне сияет, вельми красна, церковь Рождества Богородицы. Весь наш народ в сей церкви молится. Один боярин новгородский именитый даже повелел схоронить себя тут. А ты сказываешь – Перун. Места окрест давно уж не Перуньи. Ведай се.

В избе у старика, на печи юноши и заночевали, а с первыми же лучами солнца поднялись, оседлали коней и двинулись дальше в путь.

Добросвет стоял на косогоре, опираясь на посох, и долго махал рукой им вслед. По морщинистым жёлтым щекам его текли слёзы, словно провожал старик не случайно встреченных путников, а родных своих сынов на жестокую битву со свирепыми половцами.

Глава 18

Был тихий вешний вечер, улеглась суета на Городище, доносился издали плеск волховской волны. Ветер качал стволы зеленеющих тонких осинок, кои росли в ограде княжого двора. По небу на заходней стороне плыли лохматые серые тучи. Темнело, наступали сумерки.

Княгиня Гида, шурша чёрным платьем, шитым из дорогого сукна, вышла на широкую площадку гульбища с массивными столпами. Заметив Мстислава, она опустилась напротив него на скамью.

– Давно хотела тебя просить, сын, – начала она решительный разговор. – Отпустил бы ты меня в Иерусалим. Поклонюсь Гробу Господню, свечку за всех нас поставлю. Сам знаешь: святой город сей ныне освобождён от мусульман-сельджуков рыцарями-крестоносцами. Граф Готфрид Бульонский основал Иерусалимское королевство на Святой земле. И ещё, стало нам с тобой известно о победе отца твоего над погаными половцами. Расчищен теперь путь речной по Днепру, безопасен он стал. Всюду твой отец сторожи расставил, от Переяславля до самого Олешья[104]. Вот и поплыву я на ладье.

– Ох, матушка! – Мстислав сокрушённо покачал головой. – Путь во Святую землю тяжек и опасен. Не ездила бы ты. Ну давай пошлём кого-нибудь. Иерея какого, монаха али епископа. Тебе-то зачем самой?

– Обет дала я, сын. И верую, сохранит меня Господь. Равно как тебя исцелил от ран тяжких. Помолюсь за вас всех, чада мои, за здравие ваше. И за упокой родителей моих, за отца, короля Гарольда, от стрелы нормандской смерть принявшего, за мать, Эдгиту, от тоски и горя увядшую, за тётку Гунгильду, святую женщину, в монастыре в Кёльне почившую.

Мстислав смотрел на плохо видное в сумеречном свете лицо матери, обрамлённое монашеским куколем, хотел было заспорить с ней, но понял всю бесполезность и ненужность слов и лишь с горьким вздохом махнул рукой.

– Ведаю: не отговоришь тебя, мать. Что ж, езжай, коли так. Охрану тебе дам, самых дружинников лучших. Чтоб берегли тебя в пути.

– Что монахиню бедную охранять! Чай, не княгиня уже. – Гида грустно усмехнулась.

– Ты – мать князя! – теперь уже решительно настаивая на своём, оборвал её Мстислав, сдвинув брови. – Не спорь со мною.

Гида промолчала, снова усмехнувшись и покачав головой.

До поздней ночи сидели они вдвоём на гульбище, говорили мало, больше молчали, вспоминая прошлое.

«Свидимся ли когда? – думал Мстислав, подымая очи и взирая в необъятную звёздную высь. – Воистину, неисповедимы пути Господни».

Всё-таки ему верилось, что мать ещё вернётся к нему в Новгород, ещё построжит, и не раз, своих сыновей, ещё и отца поругает, и наставит его, первенца своего, строгим голосом.

…Ладья с княгиней Гидой, облачённой во всё то же строгое чёрное платье, отчалила от городищенских вымолов рано утром. Отблески зари розовели на спокойной чистой глади Волхова. У Мстислава щемило сердце, когда смотрел он на тоненькую фигурку матери с куколем на голове, медленно поднимающуюся по крутым сходням. Вот княгиня Гида обернулась, махнула на прощание ему, словно птица крылом, широким рукавом чёрного одеяния, и скрылась в ладейной избе. Не в силах смотреть вслед быстро убегающему вдаль судёнышку, Мстислав отвернулся и закусил губу, чтобы не расплакаться.

…Олекса покинул его, теперь мать уехала в неведомую даль!

«Ну что же! Новые люди придут, новые встречи будут, новые заботы! Так устроен мир!» – старался утешить себя двадцатисемилетний князь, мягко ступая ногами в жёлтых тимовых сапогах по дощатому настилу пристани. Поднявшийся ветер колыхал за спиной пурпурное корзно. Следом спешили гридни и отроки.

Глава 19

В Переяславле в тёмном сыром порубе скрипел зубами от лютой злобы торок Метагай. Ноги его окованы были железными цепями, приделанными ко вбитым в стену кольцам, – шаг-два от стены, и более не ступишь. Сидел Метагай, обхватив руками голову, и выл, глухо, дико, как затравленный раненый волк.

До чего несправедливы к нему добрые духи! Почему не защитили его, не уберегли от неволи?! В чём провинился он, чем прогневил их?!

Всего за какой-нибудь год оказался Метагай в порубе уже во второй раз. Сперва пленили его свои, торки, служившие киевскому князю. Хан Азгулуй, наверное, тогда бы и срубил ему голову, но помешал боярин Туряк, велел отвезти в Киев под стражей. А позже уже и сам Азгулуй, вняв советам многочисленной Метагаевой родни, выкупил его у златолюбивого князя Святополка, и снова почувствовал он свободу, пришла, вернулась к нему былая дерзость, смелость, не стал он служить Азгулую, а ушёл на Донец к половецкому хану Бельдюзу. И вот теперь… Трудно даже понять, как это случилось… Какой-то мальчишка-урус!.. Ох, до сих пор скрежещут зубы и сжимаются в кулаки руки! Как он (он, Метагай!), в поединке со всяким кипчаком, торком или урусом доселе неизменно бравший верх, был побеждён?! Словно коршун, налетел на него с тяжёлым мечом урус, выбил саблю чудовищно сильным ударом и взял в полон. Уж лучше пусть убил бы, чем так!

После повелел урус ему идти за собой, и тут вскипел Метагай, проснулась в нём дикая кровь, вынул он из голенища засапожный нож, ринулся сзади на ненавистного врага, но не успел прикончить его, прирезать, как собаку. Удар палицы сшиб его с ног, как дерево срубает топор. А столь близка была в тот миг свобода!

О чём мечтал сейчас Метагай, так это чтоб сняли с него тяжёлые опостылевшие цепи, дали в руки саблю и позволили в честном бою расквитаться с обидчиком. А потом – пусть хоть и смерть! Лишь бы смыть в жарком поединке вражьей кровью свой позор! Он, Метагай, был воином, поэтому и умереть хотел как воин, в бою, а не сгнить в сырой темнице в цепях.

Скрипнула где-то наверху дверь, и по крутой каменной лестнице в поруб спустились два боярина. Обоих Метагай признал сразу: один – Туряк, что спас его тогда от неминуемой гибели, второй – воевода Дмитр Иворович, страшный для любого степняка русский богатырь.

– А ну, нечисть поганая, встань! – крикнул Метагаю воевода. – Всё скулишь, волчья твоя душа! Вот боярин Туряк приехал из Торческа, выкуп за тебя привёз. Да токмо нет тебе никоей веры! Сбежишь опять ко дружку своему Боняку!

– Окрестить его надобно, воевода. Воин крепкий, а крест святой от всякого греха удержит, – вкрадчиво, тихим голосом заметил Туряк. – Добрые воины нам нынче, сам ведаешь, как надобны. Послал меня князь великий Святополк град Юрьев на Роси отстраивать. Там застава новая будет, туда и пошлю торчина.

– Ох, сбежит, боярин! – покачал головой Дмитр. – И крест святой для таких лиходеев, что есть он, что нет вовсе. Вон хан Осень, отец княгини Всеволодовой, Анны, хоть и окрещён был, а сколько душ православных сгубил.

– Отпусти его, воевода. Я из зверя сего ратника доброго сделаю! – взмолился Туряк. – Предан Руси будет.

– Руси он предан не будет! – решительно возразил воевода. – Но вот тебе, спасшему его от смерти, может статься, и будет верен. Что ж, бери сию вражину!

Метагай, понимавший по-русски, с жадностью вслушивался в слова бояр. Сердце его заколотилось от радости. Неужели он правильно понял?! Воевода готов вернуть ему свободу?! Неужели вторично избегает он лютой смерти?!

Пали оковы, и Метагай, ещё не оправившийся полностью от ран, шатаясь из стороны в стороны, хромая, поплёлся, охраняемый боярскими слугами, на подворье, которое занимал Туряк.

…В тот же день Туряк привёл Метагая в красивую каменную церковь с золотым крестом на куполе.

«Великое богатство! – глядя на золотой крест и свинцовый купол церкви, думал Метагай. – Взять бы себе, стал бы самым богатым в улусе».

Странный человек в дорогом одеянии, с длинной седой бородой, велел ему раздеться и залезть в большой чан с водой.

Длиннобородый долго говорил какие-то малопонятные слова, а после повесил на шею Метагая маленький золочёный крестик.

Метагай радовался этому крестику как ребёнок, которому подарили красивую игрушку, и всё никак не мог понять, зачем боярину Туряку понадобилось выкупать его у воеводы.

Глава 20

Просторный, запряжённый тройкой низкорослых лохматых половецких лошадей возок медленно катил по твёрдой, мёрзлой уже земле, наезжая на кочки и поминутно поскрипывая.

Стоял ноябрь, или, как называли этот месяц в народе, грудень, от слова «грудки» – смёрзшиеся комья земли.

Давно осыпались с деревьев последние листья, и могучие дубы, грабы, берёзы, осины стояли жалкие, потерянные, унылые. Сама природа навевала грусть и звала к невесёлым размышлениям, к воспоминаниям о прошедшей юности.

Князь Владимир Мономах, погружённый в думы, смотрел в маленькое оконце на проплывающие мимо небольшие лесочки и широкие поля. Здесь, среди этих лесов и полей, пролетела вся его жизнь, но не замечал он в бесконечном кружении державных дел ничего вокруг себя, весь целиком погружался, как в воду с головой, в заботы: ходил в походы, собирал дань, творил суды.

Нынешним летом Владимиру исполнилось уже пятьдесят лет, а ему всё не верилось, что стучится в двери старость, ведь столь много важных деяний ещё ждут его в грядущем. Ещё и половцы не смирены окончательно, и княжеские распри не пресечены.

С жадностью ловил Мономах вести со всех уголков Русской земли. Он всегда старался держаться в самой сердцевине событий, не уходить, не убегать в сторону, за что и пользовался, как никакой другой князь на Руси, славой и уважением. К его советам, его желаниям прислушивались все князья, его поддержкой дорожили в любом, пусть самом ничтожном деле.

Владимир неизменно бывал спокоен, рассудителен, никогда не рубил сплеча, когда надо – проявлял осторожность, выдержку, когда надо – смелость, решительность, старался зачастую наперёд рассчитать, предугадать ход событий, а уж терпеть и ждать своего часа умел, наверное, как никто иной.

Он, собственно, и теперь ждал – ждал, надеясь шагнуть, наконец, на последнюю свою вершину – вершину, казавшуюся когда-то недосягаемой, взойти на которую уже один раз он мог, но не стал, сознавая, что вершин не бывает без твёрдых, крепких оснований, без подножий.

Тогда, ровно десять лет назад, Владимир уступил отцов «злат стол» в Киеве своему старшему двоюродному брату, Святополку Туровскому. На стороне того были и киевские бояре, и Ярославов ряд – «лествица». Кроме того, на Русь в те годы беспрестанно нападали половцы, и для борьбы с ними всем князьям надо было сплотиться.

Теперь, по прошествии трудных и долгих лет, всё стало по-иному, но он, князь Владимир, дальновидный, проницательный, знал: гидра половецкая ещё не сокрушена, ещё живы Боняк с Шаруканом, Сугра с Аепой, а это означает, что предстоят ещё жаркие схватки на поле брани, и не время думать о киевском столе.

А Киев с годами всё сильней и сильней привлекал, манил к себе стареющего Мономаха. Порой хотелось ему, пусть всего на один день, но сесть на «златой стол» – стол отца, деда, прадеда, пусть всего на миг, но ощутить себя первым на Руси.

У каждого человека свой предел желаний, своя мечта. У него, Владимира, такой мечтой был Киев, он стоял сейчас где-то уже на самом пороге, вблизи великого стола. Уже многие бояре, купцы, иереи, посадские люди глядели в его сторону, понимая: вот кто истинный владыка, вот кто может защитить. Поля и нивы – от половецких набегов, боярские хоромы – от гнева простолюдинов, бедняков – от произвола ненасытных бояр и тиунов-лихоимцев.

Люди разных сословий верили Владимиру, как никому другому, и ему было приятно сознавать, какое множество народа стоит за него. Иной раз хотелось даже собрать дружину, занять Киев да прогнать Святополка куда-нибудь в Пинские болота. Но тотчас князь одёргивал себя: за Святополком великая сила – митрополит, ляхи, Печерский монастырь, купцы, ростовщики, а главное – за него Ярославов ряд. Кроме того, ежели начнётся смута, снова Боняк с Сугрой пойдут на Русь, снова запылают дома крестьян, снова погонят половцы по пыльным степным шляхам сотни невольников – русичей, связанных верёвками и арканами.

Нет, нельзя допускать такого, нельзя идти на поводу у своего честолюбия. Непомерное честолюбие ведёт к бессилию, к безвластию и, что ещё горше, к тяжким грехам.

Владимир приоткрыл дверцу и выглянул из возка. Впереди в тумане виднелся уже Переяславль, окружённый огромными земляными валами – его, Мономахова, вотчина.

Устало вздохнув, князь закрыл дверцу и опустился обратно на мягкую лавку. Думы поползли в иную сторону.

Недавно он получил недобрую весть из Полоцкой земли. Отказался подчиняться воле старших Глеб Меньский, один из сыновей покойного князя Всеслава. Подобно своему отцу, Глеб отличался буйным свирепым нравом и, не боясь ни Бога, ни дьявола, – никого на свете, – с наглостью совершал, будто половец, набеги на полоцкие и смоленские волости. Посмел он потревожить даже и самого Святополка – ходил осаждать Слуцк, город Туровского княжества.

Владимир уже пересылался гонцами и со Святополком, и со своим сыном Ярополком, княжившим в Смоленске, и даже с Олегом Святославичем, и все князья подтверждали свою готовность наказать хищника. Особенно старался Олег. Владимир усмехнулся. Олег единственный из всех князей отказался выступить нынче в степь, придумав пустую и подозрительную отговорку: «Нездоров». Без него состоялась великая победа на Молочной, и вот теперь пытался новгород-северский владетель оправдаться перед Владимиром, слал ему в дар возы с шёлком, парчой, табуны отменных быстроногих коней. Запуганный, побеждённый, Олег жаждал загладить былую вину, исправить свою ошибку.

Из своих вотчин приходили к Владимиру вести добрые, радовали его подросшие сыновья – и Мстислав, и Ярополк, и Вячеслав. Вели они хозяйство справно и во всём были послушны отцу – об этом писали посадники и воеводы, сообщали тиуны. Крепко сидели князья Владимирова корня на Русской земле, крепче, чем кто-либо другой, и превращались постепенно в грозную, неодолимую силу, которой побаивались и Святополк в Киеве, и Святославичи в своих черниговских вотчинах, и иноземные владыки. Радовала Мономаха и двухродная племянница Предслава, дочь Святополка. Почти каждый месяц слала она из Эстергома длинные тайные послания, в которых рассказывала о делах своего свёкра, короля Коломана, сообщала о Хорватии, о кораблях, какие строил Коломан на Ядранском море, об угорской коннице, об отрядах из диких печенегов, влахов и бессарабов. Писала Предслава и о происках латинских бискупов – епископов, тревожилась, что Коломан ни в чём им не перечит и всегда следует советам римского папы Пасхалия.

Недавно Предслава была выдана замуж за сына Коломана, Ладислава, но молодой муж её внезапно скончался спустя несколько дней после свадьбы. Собралась было дочь Святополка возвращаться к отцу в Киев, но Коломан, очарованный её красотой, уговорил остаться на некоторое время, а затем, как понял Владимир, силою возложил юную Предславу на своё ложе. Возмущению девушки не было предела, она пожаловалась отцу, но Святополк словно забыл о существовании дочери – ему была нужна соузная Угрия во главе с Коломаном. Умненькая Предслава это быстро уразумела. Наружно она смирилась со своей ролью жертвы похоти стареющего короля мадьяр, но как могла, мстила и вредила обоим: и отцу своему, и Коломану. Вот и спешили тайные гонцы в Переяславль, к Мономаху, и в Германию, к молодому императору Генриху Пятому. Лучшего соглядатая ни тому ни другому было не сыскать.

«Умница, Предславочка! – думал с улыбкой Владимир. – Разбирается в делах державных паче мужей иных».

Возок миновал посад, торжище, проехал через Княжеские ворота, мимо Михайловского собора и остановился возле княжеского дворца.

– Приехали, княже, – молвил молодой воевода Ольбег Ратиборич.

– Лепо, Ольбег. – Князь легко, как в молодости, спустился с возка наземь и бодро зашагал к высокому мраморному крыльцу.

– Князь Владимир Всеволодович! – раздался внезапно со стороны ворот звонкий молодой голос.

Князь круто обернулся. К ступеням крыльца, запыхавшись, бежал облачённый в лёгкий калантарь[105] воин.

– С Нова города я, от сына твово, князя Мстислава! – взволнованно выпалил юноша. – Возьми меня в дружину свою! С погаными биться хощу!

– Что же ты сыну моему служить не стал? – нахмурившись, сердито спросил Владимир. – Али не по нраву тебе у Мстислава было?

– Да князь Мстислав сам меня к тебе отпустил. Возьми, княже! – взмолился молодец. – Верой и правдой служить стану.

– Что ж то будет, аще все ко мне побегут? – Владимир недовольно качнул головой. – Ну да ладно уж. Коли пришёл, куда ж тебя девать? Возьму в молодшую дружину. Как звать-то тебя?

– Олексой кличут.

– Не о тебе ль сказывал мне сын единожды? На гуслях, баил, играешь?

– То он про меня сказывал, – зардевшись, смущённо пробормотал Олекса. – Токмо певец из меня никудышный. С погаными биться хощу.

– На поганых нынче не пойдём. Но уж коли биться вельми жаждешь, коли не терпится – пойдёшь под началом воеводы Дмитра на Глеба, князя меньского. Тамо и покажешь, чего твой меч стоит. Ну, ступай.

Олекса поклонился князю до земли и с радостным блеском в глазах бегом помчался в детинец, где жила молодшая дружина.

Глава 21

В Изяславовой палате, ярко освещённой хоросами, царила благочинная тишина. На двух длинных скамьях, стоящих вдоль стен, друг против друга сидели разодетые в парчу старый Перенит, дядька Святополка, два брата Вышатича и Туряк, который после удачной службы в Торческе и в Юрьеве снова был в милости у великого князя.

Святополк, сидевший в высоком кресле во главе стола, чуть прищурив зоркие чёрные глаза, негромко заговорил:

– Нет охоты, но придётся супротив Глеба на Меньск[106] идти. Чересчур обнаглел, зарвался Всеславич. У меньшого брата, Давида, волости оттягать хощет, Мономаховы вотчины такожде тревожит, Смоленск занять мыслит. Мономах, бают, не на шутку гневается, с Ольгом сносится, рать готовит на Глеба. Что думаете, бояре? Как нам быть?

– Дозволь слово молвить, – поднялся, опираясь на посох, седобородый Перенит. – Я тебе, княже, заместо отца был. Хитрости и уму державному обучал тебя. Потому послушай, какой совет дам. Пошли на Глеба Путяту, он в ратном деле смыслён, худо не сотворит. Сам ведаешь, Меньск – орешек твёрдый, не взять его так запросто копьём[107]. Но, мыслю, аще и Мономах с Ольгом, и князь полоцкий под Меньск придут, и сёла, и волости меньские жечь почнут, испужается Глеб. Тогда Путята пущай всяко осаду затягивает и втайне со Глебом сносится. Пущай бы оставил Глеб в покое землю Пинскую и Слуцк, а Орша, Друцк, Копысь – до сего нам дела нету. Мир со Глебом надобен. Мономаха с Ольгом убедим: не взять Меньска, нечего стоять под стенами невесть сколько. Аще Всеславич мешать не станет, можно б тогда сызнова Василька с Володарем поприжать.

– Верно сказывает боярин, – поддержал Перенита Путята. – По его совету и содеять надобно. Ибо ни к чему тебе, княже великий, война со Глебом. Надобно первым делом галицких осилить, а вторым – от поганых отбиться.

– А третьим делом – торговлю надо налаживать, с уграми, с ляхами, с немцами. Аще же рать великая грядёт – до торговли ли тогда? – добавил Туряк. – А, стало быть, доходы казне меньше будут.

– Глеба же не обманешь, не выманишь из Меньска, – снова заговорил Перенит. – Измором, верно, и то не взять града сего. Вельми укрепился, супостат этакий. Запасов еды да воды там, верно, на целый год хватит. Да и посуди сам, княже. Ну, побьют Глеба, а тебе какая от того выгода? Никакой. Наоборот, Ольг, Мономах да Всеславич Давид косо глядеть на Киев примутся, ибо станут они сильны. А так пущай Глеб им досаждает, он им яко кость в горле. Пущай они друг дружку грызут. Ослабнут токмо, а ты сильней всех будешь. Никто тебе тогда не помешает и Галич своей воле подчинить, а там, глядишь, и Новгород самый.

Святополк в раздумье потупил очи, но спустя несколько мгновений резко вскинул вверх голову и властным голосом промолвил:

– Повелеваю тебе, Путята, идти со князьями Мономахом и Ольгом на Глеба. И как боярин Перенит тут советовал, втайне с ним сносись. Токмо гляди, чтоб ни едина душа о сём не проведала. Ты же, боярин Туряк, с торками вместе следи больше за ратями Мономаховой и Ольговой, гляди, как и где воеводы посты сторожевые ставят. Не приметил бы никто ненароком, чем Путята занят. А аще кто чего вдруг проведает, тому успевай вовремя глотку заткнуть. Учить тебя не буду, сам ведаешь, как.

Бояре кланялись великому князю до земли, и только восьмидесятивосьмилетний старец Ян, старший брат Путяты, хмурил седые брови. Не по душе были ему Святополковы лукавства.

«Эх, в наше-то время! – думал старый воевода. – Уж бились дак бились, назад не оглядывались, с ворогами не сговаривались. Может, напомнить Святополку про деда его Ярослава, поведать о прежних сечах? Токмо к чему? Раньше люди проще были, а нынче понабрались от ромеев лукавства. Нет, не в деда своего Святополк выдался. Тот, правда, тож прижимист бывал, щедростью не славился, но не столь уж жаден был, как внук его. А может, то я стар стал, не разумею ничего».

Поддерживаемый братом и слугами, Ян, тяжело дыша, спустился вниз по лестнице и сел в возок.

Глава 22

Поход на Меньск, о котором столь много говорили всю зиму в Переяславле, начался лишь летом следующего, 1104 года от Рождества Христова. Несколько месяцев князья ссылались между собой гонцами, всё оттягивая час выступления, но в конце концов договорились, собрали дружины и изготовились наказать крамольника. В месяце серпене, когда на полях наступает пора жатвы, воинство князя Владимира выступило из Переяславля.

По существу, руководил походом опытный, закалённый в сечах воевода Дмитр Иворович, сын же Владимира Ярополк, во всём ему послушный, занял место во главе переднего полка. Два других полка возглавили братья Ратиборичи, Ольбег и Фома, молодые, жаждущие ратной славы воеводы.

Олекса и Велемир шли в переднем полку, в челе которого развевалась хоругвь с изображением крылатого архангела – Мономахов герб. Нёс эту хоругвь половец Кунуй – человек, известный своей отчаянностью и бесстрашием.

Кунуй особенно отличился в битве на Колокше, когда зашёл с отрядом дружины в тыл воинам Олега и обратил его рать в беспорядочное бегство. Показал свою храбрость и недюжинную силу половец и в недавней сече на реке Молочной. Будучи предан Владимиру всем сердцем, яростно рубился он со своими единоплеменниками и своею рукою зарубил двух ханов.

Честность, прямота, открытость и страшной силы удар снискали Куную уважение и славу в переяславской дружине Мономаха. Его поддержкой, его мнением дорожили самые опытные, бывалые ратники, молодые же, слушая рассказы о его подвигах, завидовали седеющему половцу, жадно ловили всякое его слово, радовались, получая от него похвалу, и старались во всём следовать его советам.

Совсем иным по нраву был другой славный Мономахов дружинник, хазарин Эфраим. Матерью его была караимка, отцом – иудейский купец из Корчева. В юности приехал Эфраим из Таврии, поступил на службу к Мономаху, тогда как раз оставившему Чернигов и севшему на стол в Переяславле, принял крещение и служил с той поры князю своему верой и правдой. При крещении получил хазарин имя Ефрозин, но называли его все в дружине прежним иудейским именем. Не такой сильный, как Кунуй, Эфраим выделялся кошачьей гибкостью, умел перехитрить врага, нанести ему удар в самый неудобный миг, и предпочитал тяжёлому мечу более лёгкую саблю. Но если кто попадал под эту сабельку, тот никогда уже не возвращался в родной дом – клевали его труп враны и коршуны посреди поля.

Непохожесть двух знаменитых дружинников как-то даже сближала их, на привалах у костров они вечно спорили, чем вызывали у ратников смех и подымали, к удовольствию воевод, дух войска.

Когда в дружине появился Олекса, Эфраим и Кунуй взяли на себя заботу опекать юношу, обучать его воинским навыкам, но каждый делал это по-своему, и опять разгорались между ними споры. Что лучше – обмануть, перехитрить врага или идти на него в открытую, напролом, стараясь подавить, сокрушить? Какое оружие предпочесть воину в бою – саблю или тяжёлый булатный меч?

– Меч один раз махнул – голова долой! – говаривал Кунуй. – Сабля – бьёшь, бьёшь, голова цела!

– Э, не скажи, Кунуй, – усмехался в усы Эфраим. – Меч тяжёлый, иному ратнику поднять его трудно. Пока подымешь, ворог тебя, как капусту, изрубит. В любом бою хитрость нужна. А с мечом напролом – пустое.

– Ты, Эфраим, честный бой не любишь. Всё обмануть хочешь. Нехорошо.

– А дурную голову под сабли да под мечи подставлять – хорошо? Глупость молвишь, Кунуй! Любой ратник хитрость иметь должен. Не обманешь – не победишь.

– Не то говоришь, не то! – махал руками раздосадованный Кунуй. – Воину сила нужна. Хитрить начнёшь – сам запутаешься. Враг перед тобой, вот и бей его. А хитрить – воевода, каназ есть.

– Коли своей головой думать не будешь, никакой князь не поможет. Не все столь тяжкую силу имеют, как ты, Кунуй. Тебе хорошо: мечом взмахнёшь – улицу прорубишь. А вот, к примеру, Олекса. Ему как быть? А он от аркана да от меча увернётся, да наскочит сбоку, да сабелькой наискось.

– Полно, полно вам, – охлаждал пыл спорщиков воевода Дмитр. – Каждый как умеет бьётся. Лучше послухайте-ка, други, повесть о храбре Яне Усмаре. Случилось се при князе Владимире Святославиче. Пришли в землю Русскую печенеги. Посулье пограбили, стали ратью на Трубеже подле Переяславля. Ну, вышли наши в поле, заступили им путь. Тут выехал внезапу из рядов вражьих некий ратник, росту превеликого, и крикнул голосом громовым: «А ну, кто супротив меня выйдет на поединок!» И похвалялся вельми силою своею.

Погрустнел, закручинился князь Владимир, не сыскать бо было этакого храбра в нашем воинстве. Но явился тут ко князю некий старец – усмарь[108] – и молвит: «Четверо сынов у меня, княже. Троих взял с собою на рать, а меньшой дома остался. С самых малых лет никто не мог побороть его».

Деять нечего, послали за сим человеком, привели. Поглядел князь Владимир: вроде и росту парень невеликого, и в плечах не столь уж широк. Старый усмарь и говорит: «Ты, княже, не гляди, что Ян наш с виду иным уступит. Испытай его».

Привели быка, от железа калёного ярого, пустили на парня. А Ян как схватил его дланью, так кусок кожи с мясом и вырвал. Подивился князь.

«Можешь с печенегом биться», – изрёк.

Как увидал печенежин Яна, стал смеяться, ибо был и выше его намного, и с виду покрепче. Ну, сошлись. И тут Ян наш вдруг как ухватил печенежина, да как поднял его, да как тряхнул башкою оземь, так тот и дух тотчас же испустил. Страх обуял поганых, бросились они бежать, а наши гнали их и секли. С той поры стал Ян воеводою. Много ещё славных дел свершил он.

Дмитра слушали, затаив дыхание, хотя многим ратникам рассказ этот был хорошо известен. Особенно по нраву приходился он Куную, который, кивая головой, ехидно посматривал на Эфраима, словно говоря: «Вот и никакой хитрости не надо».

Олекса с жадностью ловил каждое слово старших товарищей. Скоро, думал молодец, и он покажет свою храбрость и ловкость. Нет, не ударит он лицом в грязь. В мыслях юный дружинник уже рвался на стены крепостей, водружал на башне знамя с Михаилом-архангелом, брал в полон князя Глеба. Сладостные мечты о ратной славе всецело овладевали его умом.

…Возле Долобска к переяславцам присоединились киевская рать во главе с толстым воеводой Путятой и отряды торков, возглавляемые ханом Азгулуем и боярином Туряком. На несколько вёрст растянулись обозы киевского воинства, на которых везли запасы пищи, оружие и боевые доспехи.

– Путята, видать, надолго собрался. Гляди, сколь всякого добра с собою везёт, – указывая на возы, говорил воевода Дмитр Эфраиму. – Ох, не по нраву мне сей Путята! Как бы лукавое он не измыслил!

Эфраим хмурил чело и пожимал в ответ плечами.

Неподалёку от устья Сожа, у местечка, называемого Лоевой Горой, из-за зеленеющих холмов, украшенных разноцветными озёрами цветов, засверкали харалужные шеломы ратников. Олекса судорожно ухватился за висевшую на боку саблю. Сердце бешено заколотилось, в голове молнией пронеслось: вот она, первая сшибка!

Волнение юноши пресёк Кунуй. Деловитым оком оглядев показавшееся вдали войско, он коротко промолвил:

– Северяне. Каназ Ольг. В помощь нам идут.

Вскоре уже князь Олег, в позолоченной дощатой броне, сняв шелом с кольчужной бармицей, выехал во главе небольшого отряда гридней навстречу киевлянам и переяславцам. Он сухо поздоровался с воеводой Дмитром, горячо расцеловал Путяту, а обнимая Ярополка, даже прослезился и назвал его «сынком».

Олекса впервые видел этого князя-крамольника, извечного супротивника Мономаха и его сыновей, и потому с любопытством пристально всматривался в черты его лица.

Большие, серые, немного задумчивые глаза, которые так пленяли женщин – и в степи, и в Тмутаракани, и в Ромее, и в Чернигове, – правильный овал лица, тонкий прямой нос, соболиные брови, густые пепельные волосы – Олег был очень похож на свои изображения на монетах – златниках и сребрениках, которые чеканили ещё во время его княжения в Тмутаракани и которые Олекса видел у Мстислава в Новгороде.

Несмотря на преклонный возраст, на лице Олега почти не было морщин, и стан его был тонок, как у юноши. Единственное, что подчёркивало как-то годы Гореславича – это седина. Олег не носил бороды, зато имел пышные седые усы, которые широкими ленточками спускались книзу. Говоря, Гореславич поминутно громко кашлял и то и дело подносил руку ко рту.

Про кашель князя Олекса слышал и раньше. То после Колокши Бог наказал крамольника и наслал на него хворь. Пусть, мол, мучается за свои грехи до скончания дней…

Войска шли сначала вдоль Днепра, затем – берегом Березины, после вышли на Свислочь. Названия рек ничего не говорили Олексе, в памяти его оставалась одна и та же картина – высокий холмистый берег, пыльная петляющая дорога, скрип обозов, жаркое солнце, палатки-вежи, костры вокруг них и загадочное ночное небо с мерцающими в далёкой выси, словно глаза неведомых зверей, жёлтыми звёздами.

Рати шли неторопливо, часто останавливаясь на привалы. Вечно отставал от других Путята с киевлянами – то торчал на бродах, поджидая, когда подъедут обозы, то, ссылаясь на усталость, ставил у дороги шатёр и долгие часы отсыпался на мягких подушках.

Толстый ленивый Путята почему-то был противен Олексе, зато совсем не вызывал неприязни Олег, всегда подтянутый, вежливый с воинами, улыбчивый. Юноше даже не верилось, что вот этот такой добродушный на вид человек и есть разоритель его родного Суздаля, в прошлом злейший враг, союзник половцев, не раз наводивший на Русь свирепые степные орды…

Совершив немало дневных переходов – уж сколько, Олекса и не считал, сбился со счёту, – объединённое войско достигло наконец Меньска и заняло оставленный горожанами посад. С надрывным скрипом рухнул на землю опоясывающий окольный град высокий деревянный тын. Тяжёлый порок[109] выломал широкие провозные ворота посада. Перед глазами Олексы возникла огромная тёмная стена городского детинца.

– Укрепился Глеб, супостат, – со вздохом, хмурясь, промолвил воевода Дмитр. – Эй, други! – крикнул он переяславцам. – Мы посад занимать не будем. Стан разобьём вон в той рощице.

Воевода указал на густую берёзовую рощу, зеленеющую около низкого болотистого берега Свислочи.

– Эфраим! Возьми с десяток ратников, поезжай, огляди крепость, – приказал Дмитр. – Может, слабое место какое узришь.

Олекса и Велемир напросились к Эфраиму в отряд. Молодые дружинники поскакали на конях вдоль крепости, на расстоянии полёта стрелы, со вниманием и любопытством осматривая стены и валы.

– Хитро крепость сия устроена. Тяжко вельми взять будет, – качая головой, обронил один из воинов.

Другие согласно закивали в ответ.

Подобраться к меньскому детинцу и то было непросто – с двух сторон омывали его воды Свислочи и её притока, мутной болотистой речки Немиги. С севера же к самому крепостному валу подступало топкое, заросшее осокой болото, простирающееся не на одну версту.

Штурмовать меньскую твердыню можно было разве что со стороны посада, но здесь путь осаждающим преграждал огромный земляной вал высотой в четыре-пять сажен и деревянные ворота, по обе стороны которых пристроены были высокие бревенчатые башни с узенькими продолговатыми оконцами для стрельбы. Ещё одна такая башня, чуть пониже, виднелась невдалеке слева от ворот.

Озирая крепость, воины всё более мрачнели, понимая, что стремительным скорым натиском захватить так сильно укреплённый город им конечно же не удастся.

…Вечером, когда расставили в роще вежи, разожгли костры и выслали к берегу Свислочи сторожу, в лагерь переяславцев на вороном, гарцующем под седоком коне явился надменный боярин Туряк. На плечах его поверх чешуйчатой ромейской брони алел коц из иноземного сукна с серебряной застёжкой, а шелом-мисюрку[110] украшало изображение святого в позолоченном медальоне.

– Воевода Дмитр! Тысяцкий Путята кличет тебя на совет! – крикнул он, взмахнув почерневшей от поводьев измозоленной рукой, и, поворотив коня, тотчас умчался прочь.

Ворча и плюясь от досады:

– Не успели стать, уже совет выдумал! Оглядеться сперва надоть! – Дмитр нехотя отправился в городской посад, где стояли киевские полки.

Путята разместился в центре посада, в богатом купеческом доме, и там принял Олега, Дмитра и Ярополка.

Едва не всю ночь князья и воеводы совещались, как поступать им дальше – идти на приступ или, обложив город, начать длительную осаду. Путята советовал не спешить и дождаться хотя бы Давида Всеславича с полочанами. С его помощью хитрый воевода думал скорее сговориться с Глебом о мире.

Усталый и хмурый Дмитр воротился в лагерь переяславцев только на рассвете. Вызвав к себе Эфраима, он долго шептался с ним в шатре, а днём послал скорого гонца в Смоленск за подмогой.

Глава 23

– Княже, ведь брат он тебе родной! – убеждал Путята Давида Всеславича. – Пригоже ли ратиться? Великий князь Святополк мира хощет. «Что ж то будет, – молвил, – коли братья Бога забудут и кровь проливать почнут?!»

– Нет, воевода! – резко, со злостью в тёмных очах перебил Путяту Давид Всеславич. – Глеб волости, погосты мои пожёг. Проучить его надобно крепко. Вот полоню, в поруб его брошу!

– Княже! – всплеснул руками Путята. – Грех се! Что люди подумают?! Скажут: как так? Родного брата – и в поруб!

– Брось, Вышатич! – гневно прикрикнул Давид. – Когда вы со князем Святополком Ярослава Берестейского[111] в порубе сгноили, не думали, кто там чего скажет?! Али когда Васильку очи вынули?! Вижу, лукавое ты измыслил!

– Да что ты, княже! Какое лукавство?! Как лучше, миром хощу порешить. – Воевода с беспокойством смотрел на гневавшегося полочанина. – Кровь людскую жалею.

– А когда на Волынь ходил, не жалел, потоками кровь проливал?! – презрительно осклабившись, выпалил Всеславич.

– Тогда по-иному не мочно никак было. Ныне же – совсем иное дело. Глеба припугнём, он и смирится.

– Плохо знаешь Глеба, боярин. Упрям он и твёрд. Нелегко одолеть его будет.

Так ничего и не добившись, Путята огорчённо вздохнул и развёл руками.

…Осада без особого успеха продолжалась весь сентябрь. Воины обстреливали друг друга стрелами, иногда осаждающие подводили к воротам туры[112], но защитники всякий раз умело отбивались, и союзники с уроном возвращались обратно в лагерь. Киевская рать – та вовсе стояла без дела, воины скучали и уже мечтали поскорее разойтись по домам.

Олекса всё чаще впадал в отчаяние. Где же обещанные сечи, схватки с врагом?! Почему они топчутся под стенами этого злосчастного Меньска и ничего не предпринимают?! Да разве это война?!

Иначе рассуждал Велемир. Он никогда не расстраивался попусту и умел отвлечь себя от невесёлых мыслей. Всякий раз, когда воевода Дмитр отправлял Олексу и Велемира в ночной дозор, Велемир под разными подозрительными предлогами отлучался и возвращался только к утру, усталый, но всегда довольный, с улыбкой на устах.

Единожды Олекса не выдержал и спросил друга:

– Куда ты всё ходишь? Уж который раз.

– Эх, Олекса! – рассмеялся Велемир. – Да любой бы догадался уж! Зазнобушка тут у меня сыскалась.

– Ну вот ещё! – презрительно усмехнулся Олекса.

Он пожал плечами, не понимая, как можно предпочесть воинскому делу – опасностям, риску – какую-то там бабёнку. Да разве стоит она того? Разве за этим пришли они сюда, ради этого уехал он от Мстислава?

А Велемир тем временем разговорился.

– Золото – не баба. Приголубит тебя, накормит, тайком приютит на ночь, чтоб воевода не приметил.

– Какой ещё воевода? – с презрением спросил Олекса.

– Какой, какой! Путята!

– А! Сей жирный кот тоже, что ль, до баб охоч?

– Ну и дурень же ты, Олекса! – засмеялся Велемир. – Да жёнка сия – купчиха, у коей воевода на постое стоит. Уразумел? Муж-то её ко грекам по торговым делам уехал, вот она и заскучала… Ну да что я тебе сказываю?! – Он досадливо махнул рукой, видя, что Олекса отвернулся, не смотрит в его сторону и вовсе не слушает его слов.

– Тебя воевать сюда послали, но не с бабами спать! – зло огрызнулся молодой гусляр.

– Что?! – вскипел Велемир. – Да я тебя!

Он схватил Олексу за грудки, легко, как пушинку, поднял его и швырнул оземь.

– Биться будем али как? – В Олексовых очах полыхнула ненависть.

Он взялся за висевшую на боку саблю.

– Да ну тебя! – Велемир сплюнул. – Было б из-за кого! – И тут же, понурив голову, добавил: – Виноват я, что ль, коли бабы меня любят?! Ну, устоишь разве пред ними?

Несколько дней Олекса сердился и косо поглядывал на Велемира, но вскоре, когда они вместе отразили нежданную ночную вылазку осаждённых, кажется, забылись все прежние раздоры.

По ночам воевода Дмитр, следуя примеру Мономаха, всегда расставлял окрест лагеря сторожей. Та ночь выдалась тёмной и безлунной. Велемир и Олекса грелись у костра, пламя которого бросало отблески на войлочную походную вежу.

– Ни зги не видно, – вглядываясь в даль, молвил подошедший к костру Эфраим.

Вдруг он нахмурил чело, прислушался, приложил к устам указательный перст и схватил Олексу за запястье.

– Беги за воеводой! Никак, меняне из крепости вылезли!

И в самом деле, примерно через четверть часа в свете костра показались идущие плотными рядами со щитами в руках воины в кольчугах и булатных шеломах. Вовремя предупреждённый воевода успел выстроить переяславцев на опушке рощи.

– Первыми нападём. Не ждут, верно, – шёпотом промолвил он. – Пошли!

Приказ передали из уст в уста.

Олекса бежал вместе со всеми, слыша под ногами шуршание травы и спотыкаясь о невидимые в темноте кочки и стволы поваленных деревьев.

Где-то слева взметнулся ввысь смоляной факел. Перед Олексой возник высокий менянин с мечом в деснице. Олекса, как учил Эфраим, резко уклонился в сторону, увернулся от удара и рубанул врага саблей наотмашь. Менянин, коротко вскрикнув, повалился наземь. Не переводя дыхания, Олекса ринулся дальше, в гущу боя, но меняне – это он понял по стихающему звону булата – отпрянули и побежали. Переяславцы с победным кликом бросились в погоню. Уже возле посада Дмитр остановил не в меру разгорячённых дружинников.

– Стойте! Ко стенам не ходите! Стрелы пускать почнут!

Утром Олекса отыскал в поле тело убитого им ратника. Сабля разрубила ему наискось лицо, превратившееся в сплошное кровавое месиво. Олекса снял с убитого забрызганный кровью и грязью шишак, принёс воды и омыл мёртвому лицо. Менянин оказался совсем юношей, без бороды, над верхней губой его едва пробивался пушок.

«Боже! Николи не думал, что убивать столь тяжко!» – Из глаз Олексы покатились слёзы. Ну что сделал ему этот несчастный юнец?! За какие грехи зарубил он его?!

Жалость к убитому разлилась по сердцу молодца.

Сзади подошёл воевода Дмитр.

– Что сидишь тут? – спросил он Олексу.

– Да вот. Убил, а теперь жалко. Молодой совсем был.

– Брось, Олекса. Ворог он. Первым небось на тебя мечом замахнулся? Поделом получил. Николи, друже, не жалей ворога. Не ты его, так он бы тебя зарубил. И поверь уж мне, не рыдал бы ныне над телом твоим, но радовался б удаче, хвалился.

Олекса согласно кивал головой, но продолжал предаваться скорби. Всё ж христианин, русич, не поганый.

Вечером, на заре, они с Велемиром схоронили менянина под тонкой осинкой на вершине невысокого холма.

Глава 24

В последующие за ночной стычкой дни Велемир совсем перестал ходить к своей возлюбленной купчихе. Как-то раз он всё-таки не удержался, убежал вечером в посад, но среди ночи внезапно вернулся и, схватив Олексу за плечи, звенящим от волнения голосом выпалил:

– Идём скорей к воеводе! Вести важные!

Пока шли, Олекса успел выведать у Велемира обо всём, что произошло в купеческом доме.

…Привычно перемахнув через забор, Велемир оказался в саду под высокими яблонями, где ожидала уже его Млава, юная хозяйка дома.

– Кажен вечер жду, всё не приходишь, – с обидой сказала она, капризно надув хорошенькую розовую губку.

– Не выходило никак, Млавушка, – ответил Велемир, заключая возлюбленную в жаркие объятия.

Млава ласково положила голову ему на плечо.

– Нынче как раз боярин выехал со всеми гриднями, нет в доме никого. Потому и таиться нам не к чему. Пойдём в горницу, накормлю тебя пирогами.

Она порывисто ухватила Велемира за руку и повела его к высокому парадному крыльцу.

Вскоре молодец, сняв с пояса и положив на лавку меч в чеканных ножнах, уже сидел за широким столом в просторной горнице. Подвешенные перед образами на приделанных к потолку железных цепочках лампадки источали мягкий струящийся свет. Млава поднесла дорогому гостю пышный пирог, от одного запаха которого во рту у Велемира потекли слюнки.

Молодая женщина присела на лавку рядом и нежно поцеловала его в щёку, приговаривая:

– Любый, любый мой!

Уже юный дружинник изготовился к трапезе, когда вдруг за окном послышался топот копыт и раздался басистый зычный голос Путяты:

– Сюда проходи, боярин Земовит!

Громко застучали по ступенькам крыльца тяжёлые сапоги с боднями. Млава испуганно вскрикнула, схватила Велемира за руку и потянула его к ляде в полу горницы.

– Лезь сюда! – задыхаясь от волнения, шепнула она. – Потом приду за тобою.

Велемир, едва успев взять меч, прыгнул в тёмный подпол, весь заставленный бочками с медами и пряностями. Млава торопливо закрыла ляду, постелила на неё сверху ковёр, и молодец оказался погружённым в темноту. Весь он обратился в слух.

Сапоги с боднями прогромыхали по дощатому полу горницы. Снова послышался голос Путяты.

– Прошу, боярин Земовит, садись за стол. Сей же часец хозяюшка наша добрая попотчует нас пирогами, а там и о делах перетолкуем.

– Здрава будь, Млава! – раздался другой, незнакомый Велемиру неприятный тонкий голос, какой обычно бывает у евнухов – много их довелось Велемиру видеть, когда случалось быть с князем Владимиром в Киеве, в тереме у Святополковой княгини-ромейки.

На некоторое время воцарилось молчание, нарушаемое лишь громким чавканьем.

«Пирог жрут, сволочи!» – Изголодавшийся Велемир стиснул в ожесточении кулак.

Эх, выскочить бы сейчас отсюда, из подпола, на свет божий да проткнуть мечом этому жирному Путяте брюхо. Всё испортил, свинья грязная!

Мысли негодующего Велемира оборвал тонкий писклявый голос гостя.

– О чём толковать мыслишь, Путята?

– Великая рать нынче под Меньском стоит, – отозвался киевский тысяцкий. – Думаю, зря князь Глеб заупрямился. Ведь не ровён час…

Гость засмеялся противным скрипучим смехом.

– Велика-то велика рать ваша, да токмо не по зубам ей Меньск вышел. Уж месяц под стенами топчетесь, – с презрением заметил он.

– А отчего, мыслишь, топчемся? – перебил гостя Путята и после недолгого молчания добавил: – Молчишь, Земовит. А я тебе скажу: оттого, что я от приступа удерживаю воевод и князей. Иначе б обломки одни от Меньской крепости остались.

– Лукавишь чего-то, боярин. Никак тебя не уразумею, – тихо пропищал Земовит.

– Чего тут лукавого? Кровь христианскую не хощем мы со князем великим Святополком проливать. Хощем миром со князем Глебом поладить. Вот ты как воротишься в крепость, скажи князю Глебу: пущай уплатит он в Киев двести пятьдесят гривен сребра. Тогда князь Святополк Изяславич тотчас гонца своего пришлёт в Меньск, и сговоримся. Пущай бы отдали меняне грабленое в Слуцке, а об остальном – обо Рше, о Копыси – речь вести не станем. Князей же Ольга и Ярополка уговорю я осаду снять. Токмо гляди, боярин, чтоб никто о нашей с тобою молви до поры не проведал.

«Ну, переветник! Ну, змей! – чуть было не воскликнул возмущённый до глубины души Велемир. – Лиходей, что надумал! Иудово отродье! Немедля надоть воеводу Дмитра упредить! Как бы отсюда поскорей выбраться?!»

Он в нетерпении стал ударять кулаком по стоявшей рядом бочке.

– И пущай князь Глеб тогда на кресте поклянётся мир с нами блюсти. Нам Меньска не надо, но и он пущай на Пинск и на Слуцк не глядит.

– Всё тако и будет, боярин, – снова заговорил Земовит. – Токмо вот двести пятьдесят гривен – не многовато ли?

– А не дадите двухсот пятидесяти гривен, – грозно возгласил Путята, – тогда князь Святополк Изяславич новые рати волынян, угров да ятвягов на вас нашлёт да на щит Меньск возьмёт, а князя вашего Глеба в поруб бросит, как Ярослава, Ярополкова сына, дабы тот сдох с голодухи средь дерьма вонючего, вшей да крыс!

Опять воцарилось наверху молчание, на сей раз оно затянулось надолго: видно, Земовиту нелегко было решиться – не хотелось отдавать гривны, но и сидеть в осаде невесть сколько ещё месяцев он совсем не желал.

Наконец Земовит с тяжёлым вздохом сказал:

– Что ж, будь по-твоему, боярин Путята. Князя Глеба уговорю, гривны он даст, сколько просите. Молю токмо: как столкуемся, отведи рати от стен. Изголодались мы в осаде.

– Ладно, Земовит. Пойдём, провожу тебя на крыльцо. До крепости тебя боярин Туряк с торками вместях проводит. Тихо, ни едина душа не заприметит.

Снова раздался над головой Велемира громкий стук сапог, затем голоса и топот стихли, и тогда молодец с силой стал колотить мечом в ляду.

– Чего шумишь? – Млава выпустила его из подпола.

Ничего не ответив женщине, Велемир опрометью выбежал из горницы, на столе в которой лежали остатки недоеденного пирога, и с ходу выскочил через окно во двор.

– Стой, кто тут?! – Страж с длинным копьём, издав оглушительный свист, бросился за Велемиром, но не смог догнать быстроногого молодца. Перепрыгнув через ограду, юный дружинник помчался по узеньким улочкам посада, слыша, как за спиной его стихает брань, крики и лай разбуженных шумом собак…

Весь бледный от волнения, Велемир изложил услышанное Дмитру Иворовичу.

Воевода помрачнел, насупился.

– Чуяло сердце, что Путята сей – переметчик![113] Худое они в Киеве удумали. Ишь, гривен захотелось! Вот видишь, – обратился он к Олексе, – сколь пользительно по девкам бегать!

Он неожиданно рассмеялся, похлопал Велемира по плечу, а затем сказал:

– Поутру дам тебе грамоту, поедешь с нею в Переяславль, ко князю Владимиру Всеволодовичу. Обо всём, от Путяты слышанном, на словах ему такожде передашь.

Утром Велемир, простившись наскоро с Олексой и Эфраимом, вскочил на коня и помчался галопом вдоль берега Свислочи. Только пыль стояла столбом на дороге, клубилась вослед лихому рубаке-удальцу.

А меньше чем через час из посада выехал отряд всадников-торков во главе с боярином Туряком и бросился за ним следом. Степняки яростно хлестали нагайками скакунов, а Туряк, с чёрным от пыли лицом, беспрестанно торопил их, хрипло крича:

– Быстрей, лиходеи!

Глава 25

Меняя на постоялых дворах коней, Велемир, не ведая усталости, не ехал – летел по пыльному широкому шляху. Сёла, деревеньки, укреплённые городки, леса, уже одевшиеся в жёлто-красный осенний наряд, – всего этого не существовало сейчас для молодого дружинника, лишь одно желание – исполнить поручение воеводы и наказать за измену переветника Путяту – владело им, заставляя, не оглядываясь, гнать коня. Вот, думалось Велемиру, как поднимется грозный князь Владимир, как пойдёт на Путяту, как схватит его за бороду и повелит:

«Ну-ка, други, приготовьте-ка пеньку добрую для сего злодея да вон ту осинку крепкую чуток наклоните. Пущай поболтается изменник в петле».

Миновав устье Березины, Велемир переправился возле Речицы на пароме на левый берег Днепра, как и советовал ему Дмитр Иворович.

«Левобережьем ехать будет тебе сподручней, – наставлял молодца перед отъездом опытный воевода. – Ибо тамо земли Давидовы, черниговские, тамо тя не тронут, не посмеют. По правому же брегу – киевские владенья тянутся. Вдруг проведают что Путята со Святополком. Головы тебе тогда не сносить, хлопец».

Последовав совету воеводы, юноша поехал вдоль левого, низкого днепровского берега. Он перевёл коня на рысь и, не сомневаясь уже, что благополучно доберётся до Переяславля, весело насвистывал скоморошью песенку.

Дорога извивалась как змея, Велемиру надоело объезжать небольшие покрытые ряской болотца, он стал прикидывать, как бы поскорей очутиться у князя Владимира, и решил в конце концов проехать через густой лес прямо к Чернигову. Но едва юноша свернул с дороги, как вдруг перед ним словно из-под земли выросли пятеро всадников-торков на взмыленных, дико ржущих конях.

– Эй ты! А ну, сворачивай! – раздался за спиной Велемира грубый хриплый голос.

Молодец обернулся и увидел сзади ещё пятерых торков, а с ними худого высокого боярина, которого он несколько раз встречал под Меньском.

Поняв, что попал в ловушку, юноша побледнел, но совладал с собой и схватился за меч.

Туряк примирительным жестом остановил его.

– Послушай, отрок. Мы тебе зла не содеем. Отдай токмо грамоту, кою тебе воевода Дмитр дал. Лукавая то грамотка. А воеводе Дмитру скажешь потом: разбойные люди, мол, по пути полонили, обобрали всего. Грамотка и затерялась. Гнева воеводиного не бойся, а лучше переходи на службу в Киев. Уж там без награды не останешься.

– Да как смеешь ты этакие речи вести?! – воскликнул возмущённый до глубины души Велемир. – Измыслили зло князь ваш Святополк да воевода Путята! И я, доколе жив буду, со злом сим бороться стану!

– Не кипятись, отрок, – покачал головой Туряк. – Погляди, сколько нас. В последний раз по-доброму прошу: отдай грамоту. Иначе голову свою сложишь.

– Не бывать сему! – Велемир выхватил меч и с яростью бросился на передних торков.

Тотчас с оглушительным свистом все десять ратников метнулись к юноше, как свора свирепых хищников, готовых растерзать его в клочья.

Конь Велемира, бешено забив копытами, громко заржал и стал заваливаться набок. Молодец в мгновение ока спрыгнул с него, прислонился спиной к стволу могучего дуба и изготовился к бою.

– Поган урус! – скрипя зубами, злобно ругались торки.

Павший конь стал для Велемира своего рода прикрытием. Торки кружили возле него, не решаясь спешиться, двое схватились за луки, но юноша с кошачьей ловкостью увернулся от пущенных стрел, а затем, улучив миг, наклонился и схватил левой рукой упавший при прыжке с коня свой круглый червлёный щит.

– Болваны! – захлёбываясь от ярости, орал Туряк. – Да хватайте его арканами, вяжите!

Один из торков спустился было с коня наземь, но Велемир вдруг, совершив резкий выпад, налетел на него и страшной силы ударом рассёк голову.

Нападавшие растерялись, опешили, а молодец тотчас снова воротился к дереву и занял прежнее положение.

– Ну что, вороги?! Получили?! Ещё хощете?! – Запальчиво крикнул он.

Побаиваясь хорошо обученного ратному делу дружинника, торки, будучи слабы в пешем бою, натягивали поводья и сдерживали ретивых скакунов. Туряк велел им спешиться. Понукаемые, обозлённые, но в то же время исполненные страха перед этим недюжинной силы молодым богатырём, степняки обступили Велемира со всех сторон.

Юноша с завидным хладнокровием отражал сыпавшиеся на него удары кривых острых сабель, двоих торков сумел поразить – одного в плечо, другого в грудь, но, весь израненный, обливаясь кровью, в конце концов выронил меч и повалился без памяти под деревом.

Его связали крепкими верёвками, а Туряк извлёк у него из дорожной сумы грамоту и изорвал в клочья тонкий лист дорогого пергамента.

– Прикажи зарубить его, достопочтимый! – сиплым гортанным голосом вымолвил один из торков, занеся саблю над головой Велемира.

– Не к чему! – отрезал Туряк. – Не такой лёгкой смерти он достоин. Бросьте его на коня поперёк седла и поехали-ка поглубже в лес, в самую кручь.

Нехотя подчиняясь приказу, торки раздвигали руками ветви деревьев и злобно ругались. Заехав в глухую чащу, Туряк велел привязать Велемира к дереву.

– Пущай стоит здесь связанный. Ночью на запах крови волки прибегут, сожрут его. В сих местах волков по сию пору тьма. Ну, вяжите живей, черти, да едем отсюда. Ты, – указал он на одного из торков, – поедешь ко князю Святополку в Киев. Скажешь, что сговорился Путята со Глебом и что воевода Дмитр про то прознал. Остальные же – за мной езжайте, назад к Меньску.

Торки сели на коней и, опасливо оглядывая непривычную для них лесную глушь, поспешили убраться.

В лесу воцарилась тишина, нарушаемая только стуком дятла да тихим щебетаньем какой-то певчей птицы.

Велемир, глухо застонав, открыл глаза, почувствовал резкую боль в груди, слабость, кружение в голове, хотел было сдвинуться с места, но не смог, связанный крепкими верёвками. Понемногу придя в себя, он понял, в каком отчаянном положении оказался, и стал клясть себя за то, что съехал с дороги в лес. Теперь никогда и никто уже не узнает, что приключилось с ним. Ни мать, ни отец не отыщут своего беспутного сына.

Горестно вздохнув, юноша зашептал слова молитвы.

Внезапно рядом раздался шорох, и к Велемиру из густых зарослей молодого сосняка подбежали две незнакомые женщины.

«Ведьмы лесные! – в ужасе подумал Велемир. – Вот сейчас набросятся и станут рвать на куски!»

– И за что ж его, сердешного?! – запричитала, качая головой, одна из женщин, пожилая, в домотканом льняном платье и белом платке на голове. – Экий молодец! Глянь-ка, жив ведь!

– Ты бы, Марфа, поменьше болтала. Развяжи-ка его поскорей, – молвила вторая, лица которой Велемир сначала не увидел, а когда рассмотрел, то подумал, что это ангел слетел с небес.

Из-под парчовой шапочки девушки спадали на чело чуть вьющиеся плавной волной пряди светло-русых волос, на плечо спускалась толстая коса с вплетёнными в неё голубыми шёлковыми ленточками, а слегка нахмуренные тонкие соболиные брови придавали её лицу какую-то сосредоточенность, серьёзность. Вообще, всё в её облике было удивительным – и серые очи, от которых, казалось, исходил некий необычайный свет, и алые уста, и тонкий прямой нос.

– Ты – ангел во плоти, – прошептал поражённый Велемир.

Освобождённый от верёвок и ремней, он без сил рухнул на землю и снова потерял сознание.

Глава 26

Возвращаться к Меньску Туряк особенно не торопился. Зная, что всё сделано в точности, как наказывал Путята, он пустил коня шагом и медленно семенил по дороге, слыша за спиной гортанные злые голоса торков.

Конечно, Туряк мог велеть своим подручным немедля, сразу после яростной схватки на опушке леса, умертвить несчастного Велемира, но простое убийство казалось ему слишком малым для мести. Ради неё и желания услужить Святополку, собственно, и мчался он долгие вёрсты, не жалея коней и глотая дорожную пыль. Ведь Велемир был сыном новгородского боярина Гюряты Роговича, который – а Туряк ни на миг не сомневался в этом – уговорил Мстислава и всю новгородскую верхушку не подчиняться требованиям киевского князя и, стало быть, был главным виновником ссылки его, Туряка, в пограничный Торческ. В отместку за свой позор, за своё унижение честолюбивый и алчный Туряк готов был совершить что угодно. Порой, правда, бередили его ум неприятные мысли о Боге, совести, но почему-то он был уверен, что с Богом всегда можно будет – ну, договориться, что ли, поладить. Постоишь на коленях пред образами, отобьёшь земно поклоны, внесёшь вклад на строительство какой-нибудь церкви, одаришь пенязями нищих или сделаешь ещё что-нибудь богоугодное – тотчас простит Всевышний все грехи.

Да и к тому же кто он такой, Туряк? Всего лишь слуга Святополка и помощник Путяты. Иногда злила, ввергала в отчаяние его эта своя ничтожность, малость, эта необходимость всецело подчинять себя чужой, порой злой, воле, но он утешался мыслью, что все эти дела, даже злые и с виду неправедные, творятся лишь ради каких-то высоких целей, ради блага государства и бывают вызваны одними только добрыми побуждениями.

Хотя, пожалуй, и в кошмарном сне не увидишь всего того, что довелось лицезреть ему в Меньском посаде в ночь, когда сговаривались воевода Путята и Глебов боярин Земовит. Сведав о пребывании в доме некоего ратника, разгневанный Путята велел подвергнуть пыткам купеческих слуг, один из которых, когда секли его плетьми, признался, что ходит по ночам к хозяйке один переяславец, именем Велемир. Тотчас привели несчастную Млаву, раздели её и отдали на поругание всегда жадным до женщин свирепым торкам. Туряк хотел – видит Бог – хотел остановить, удержать Путяту и торков от греха, но напрасны были все его усилия. Вне себя от досады и ярости, воевода никого не хотел ни слушать, ни понимать. Млавы в ту ночь не стало – торки сначала надругались над ней, а затем, по повелению злобного дьявольского старика, хана Азгулуя, заживо содрали с неё кожу. И всё это происходило чуть ли не на глазах у Туряка – он услышал дикие вопли жертвы, вбежал в сарай и… До сих пор мурашки бегут по спине, когда в памяти всплывает растерзанное женское тело и противный скрипучий Азгулуев смех.

Теперь Путята, наверное, будет рад: Велемир сгинул, словно и не было вовсе ни его, ни Дмитровой грамоты, а остальные – и не видели, и не знают толком ничего. Путята легко отговорится – никакого Земовита он не принимал, ни о чём ни с кем не сговаривался. Это так – бабьи сплетни. Кто слышал? Кто что знает? Дмитр ничего не докажет, пускай хоть лоб себе об стенку расшибёт.

А может, не стоило губить Гюрятова сына? Надо было упрятать его до поры до времени, а потом вытащить, когда придёт срок, на свет божий. Велемир стал бы винить в сговоре Путяту, и он, Туряк, Путяту бы тогда свалил, стал бы вторым человеком в Киеве после Святополка, получил бы всё, что хотел, может, даже и великокняжескую сестру, и Туров в посадничество с ней в придачу.

Но ведь и его стал бы Велемир обвинять, и ему бы досталось. Экая глупость идёт на ум! А всё мечты. Мечты несбыточные. Нет, уж пусть жрут сего Велемира волки… А всё ж лепо было б Путяту свалить!

– Боже, помоги рабу Своему, смилуйся! – тихо прошептал Туряк, крестясь и глядя ввысь, на ярко-голубое, с небольшой россыпью маленьких, как овечки, белых облачков небо.

Глава 27

На крутом берегу Днепра близ Речицы раскинулись на несколько вёрст загородные усадьбы черниговского боярина Иванко Чудинича. Отец Иванко, старый боярин Чудин, был некогда ближником самого великого Ярослава, от него получил за верную службу много волостей и холопов, а на исходе земных лет, составив завещание, препоручил обширные свои пашни и угодья, и в их числе Речицкие дворы, любимому сыну. Сам боярин Иванко не жил в этих дворах – забросила его судьба сначала в Чернигов, а затем в Северу, ко князю Олегу Святославичу.

Годы шли, дворы ветшали, пустели, но вот единожды вдруг нарушили, казалось, незыблемую тишину этих мест звонкие молодые голоса. Боярин Иванко отдал свои усадьбы в дар дочери Марии, страстной любительнице охотничьих забав. Теперь в двух теремах, что возвышались над голубой гладью Днепра, закипела жизнь. Забегала по подворью челядь, заржали в конюшне резвые кони, зазвенели доспехами гридни молодой хозяйки, зажурчал, будто ручеёк, заливистый смех юной красавицы.

Счастливо, беззаботно, радостно текли здесь, вдалеке от пожарищ, иноземных набегов, войн её годы; никакие беды, никакие тяготы не омрачали светлого её чела, и словно роза в саду, распустилась посреди зелени трав, посреди рощ и леса необыкновенная, ангельская её красота.

Как-то рано утром, когда только стихла в роще заливистая трель соловья и пробудились на деревьях крикливые галки, раздался вдруг у крыльца Марьиного терема чудный звон гуслей. Удивлённая боярышня вместе со старой мамкой-кормилицей Марфой выбежала на крыльцо, увидела посреди двора молодого гусляра и, приглядевшись, узнала в нём известного песнетворца Ходыну. Зелёные очи певца взирали на неё с необыкновенным, неземным каким-то восхищением, а тонкие длинные его персты, чуть заметно дрожа, ударяли по струнам.

Свет ты мой ясный, краса ненаглядна,

Будто сошла ты, как ангел, с небес,

Тонка осинка в багрянце нарядном,

Вновь очарован тобою певец.

Растроганная Мария, достав платочек, стала вытирать катящиеся из прекрасных глаз слёзы. Старая Марфа, видя, что любимая воспитанница плачет, нахмурила чело и напустилась на Ходыну:

– Ты что за песенки тут напеваешь, бесстыдник?! И не совестно деву непорочную, дщерь боярскую, в грусть вводить, печаль в душу ей сеять! Не слушай, не слушай, Марьюшка, лиходея! Вели гнать его со двора. Пошёл вон, негодник!

Марфа топнула в сердцах ногой, но в светлых лучистых глазах её не было гнева – добродушно и даже с долей восхищения смотрели они на смущённо опустившего голову Ходыну, словно хотела сказать старушка с гордостью за свою хозяйку: «Вот какова наша Марьюшка! Песни о красе её люди слагают».

– Не гневайся, мамка, – улыбнулась Мария. – Вели-ка подать мне кошель бархатный.

– Не надо, боярышня, – выразительным жестом руки остановил её Ходына. – Не за пенязями пришёл.

– А за чем же, добр молодец? – насмешливо спросила красавица.

– Дозволь мне, худому, недостойному и многогрешному страннику, рабу Божьему Ходыне, всяк день сидеть под окнами твоими и песни слагать. Не гони со двора.

– Да кто ж тебя гонит? Сиди, сколь хошь. Токмо… Зачем се? – залилась тонким журчащим смехом девушка.

– Некуда идти мне, красавица, – вздохнул певец. – Уж ты прости, коли этакую безлепицу слагаю.

– Все вы, певцы, лодыри есте да вруны! – снова вмешалась в разговор Марфа. – Будто мы с Марьюшкой и не слыхали, как ты поёшь. Поёшь славно, да токмо мыслю я: яства обильные тебя к терему нашему привели.

– Мамка! – возмутилась девушка. – Не смей такое сказывать! Ходына – песнетворец великий, славнее его по всей Руси ныне не сыщешь. Ведь заслушаешься!

– Ну вот что, друже, – продолжила она, обратившись к Ходыне. – Живи у нас в гриднице. Песни мне пой, за то кормить и поить тебя буду. Токмо ведь не удержишься ты здесь, вольная ты птица, певец.

– Был вольной птицей, а ныне… Раб твой до скончания дней, – чуть слышно пробормотал внезапно зардевшийся Ходына.

– Ну вот ещё! – рассмеялась Мария.

Пожав плечами, она плавной величественной поступью, необычной для её юных лет, прошла в сени.

– Яко лебёдушка белая, – прошептал, глядя ей вслед, очарованный Ходына. – Дай-то Бог счастья тебе, душа чистая…

С той поры певец поселился в боярском доме и, что ни день, сочинял новую песнь, прославляя красоту юной девы. Песни эти услышала вскоре Речица, а затем полетели они, будто птицы, через города и веси. Запели их и в Киеве, и в Чернигове, и в Переяславле. Слава о необычайной красоте русоволосой девы влекла к дому Марии и странников-певцов, и любителей ратных подвигов, жаждущих преклонить колено перед очаровательной хозяйкой и заслужить её улыбку и милость, и толстопузых боярских сыновей, домогающихся её руки.

Но гнала от себя со смехом красавица неудачливых женихов, хохотала, выслушивая слова любви закалённых в боях витязей, и только песнетворцев одаривала звонкими серебряными пенязями, словно говорила: славьте же красу мою по всем землям.

Так, не ведая никакой кручины, окружённая вниманием, заботой, пылкими поклонниками, жила Мария, без волнения ожидая, когда подберёт ей родитель-боярин достойного жениха.

Тем временем Ходына стал тяготиться шумным теремом, всё чаще покидал он просторные хоромы и пропадал то в окрестных городках, то в сёлах. Он любил путешествовать по свету, каждое путешествие открывало ему что-то новое, неразгаданное, неведомое, он жадно впитывал это неведомое в себя и потом изливал его, преломлённое через свою душу, в ярких восхитительных творениях.

Но всякий раз ноги как бы сами возвращали певца к заветному терему, где наливалась красотой, как спелое яблоко, незабвенная Мария. По одному ему ведомым тропам приходил Ходына к высокому крыльцу, чтобы снова и снова ударить по струнам. И тотчас из окошка выглядывало румяное лицо обрадованной Марии, белая рука приветливо махала ему шёлковым платочком, и тогда вся сгорала от нежности, восхищения, любви тонкая Ходынова душа…

В тот день Ходына опять возвращался к источнику своего небывалого вдохновения. Медленно брёл он с мягкой улыбкой на устах по крутому берегу Днепра, смотрел в синюю безбрежную даль и тихо шептал слова новой песни. Всё вокруг казалось ему раем. Все опасности пути, все войны, битвы, к которым он невольно оказывался причастным, остались где-то далеко в стороне, а перед мысленным взором его маячил один только прекрасный Марьин лик.

Вдруг Ходына услыхал невдалеке встревоженные негромкие голоса и беспокойно прислушался. Поднявшись на вершину холма, он увидел Марфу, которая вела к терему маленького сухонького старичка. Певец узнал старца – это был Агапит, монах Киево-Печерского монастыря. Отличался Агапит своим умением врачевать, собирал лекарственные травы, коренья и тем был славен по всей Руси. Единожды он излечил от тяжёлой болезни князя Владимира, когда уже даже знаменитый армянский лекарь предрёк ему смерть.

Ходына насторожился. Глубокая складка тревоги пробежала по его челу.

«Боже мой! Верно, с боярышней беда какая?!» – в страхе подумал он и опрометью ринулся к Марфе и Агапиту.

– Марфа, узнала ль ты меня?! Скажи, что стряслось?! Боярышня больна?! – в волнении выпалил он, догнав старую мамку.

– Вот бездельник, опять явился! – проворчала Марфа. – Боярышню нашу Господь здоровьем не обидел. Всё лепо у нас. Вот гостя веду.

– Правда ль се? – недоверчиво качнул головой Ходына.

Марфа, ничего не ответив, махнула рукой, а старец Агапит, перекрестившись, тихо изрёк:

– Помолись, певец добрый, о здоровье её.

В душу Ходыны снова нахлынула исчезнувшая было тревога.

Она ещё более возросла, когда он, встав перед крыльцом, спел новую песнь, но никто не открыл ставни высокого окна в горнице и не улыбнулся ему.

«Верно, больна Марьюшка. Ложь сказывала старуха», – думал Ходына и, не находя себе места, до глубокой ночи бродил по двору.

Под утро задремавшего было на скамье в сенях певца вдруг окликнул звонкий девичий голос. Ходына подумал, что, верно, это ему снится, но спустя мгновение кто-то нетерпеливо затормошил его за плечо. Певец открыл глаза и увидел перед собой Марию. Она слабо улыбалась ему, только в серых больших очах её стояли слёзы. Девушка была необычно бледна, видно, после тревожной бессонной ночи.

– Боярышня! – Ком застрял у Ходыны в горле. Не в силах более выговорить ни слова, он молчал, потупив взор.

– Повелела я для тебя с утра баньку истопить, а после жду тебя в тереме, в палатах верхних, – сказала Мария. – Прости, вчера о тебе не позаботилась, здесь у нас беда стряслась. После расскажу. Ступай покуда.

Ходына чуть ли не бегом ринулся в баню и, хотя любил подолгу полежать на полке, на сей раз быстро вымылся и поспешил в верхние покои, где посреди горницы ждала его очаровательная хозяйка.

Велев подать гостю поджаристых блинов с тушёной капустой, Мария стала с волнением повествовать о случившемся.

– Намедни пошли мы с Марфой на левобережье, в лес, по грибы. Время осеннее, дожди в последние дни лили, грибов много. Прошли мы чрез лесок, идём по опушке. Там в траве всегда бывают рыжики, их потом Марфа солит на зиму. Вдруг слышу: кони ржут. Марфа насторожилась, говорит: «Может, люди тут какие лихие?» Спрятались мы под густой большой елью, глядим – едут крадучись, шагом, пятеро комонных, в лес заехали и остановились. Пригляделась я – не наши вои, Марфа сказала – половчане. Потом гляжу: ещё пятеро сзади в сторонке становятся и прячутся меж деревами. У меня аж сердце захолонуло со страху. Что, думаю, надобно им в наших лесах? Затаили мы дыханье, смотрим: въезжает в лес молодец – красивый такой отрок. Ну а сии люди его окружают, и один из них – видать, старшой – что-то сказал молодцу. Но тот крикнул в ответ, меч из ножен выхватил, и – ужас экий – один супротив десяти биться стал! Чуть в обморок я не упала, как увидала, что с коня его сбили. А половчане, стойно враны хищные, летят на него и воют дико, яко звери, яко волки голодные.

Славно бился молодец – одного зарубил, двоих аль троих поранил, – но больно уж много ворогов было, одолели они его и ремнями повязали. Дальше, гляжу, тот, что старшой, грамоту из сумы у молодца достал, изорвал её и махнул рукой своим: езжаем, мол. Бросили храбра[114] юного поперёк седла и повезли, супостаты, в лес. Марфа закрестилась, потянула меня домой, да я вырвалась – вельми хотелось хоть чем помочь несчастному. Пошла тихонько за ними. Благодарение Господу, ехали вороги медленно, видно, кони их к лесу не привыкли. Заехали они в чащу, привязали молодца ко древу, а старшой тот, противный этакий, худой и длинный, яко жердь, молвил: пущай, мол, волки его жрут. От сих слов ужас меня снова охватил. Ну, думаю, кровопивец, ворог! Где ж милосердие твоё христианское?! Крест ведь на шее носишь.

Оставили половчане молодца, убрались восвояси. Тогда мы с Марфой отвязали храбра, положили его на землю, а после сходила я за подводой в деревню. На подводе привезли его к реке, а оттуда на ладью, а с ладьи в терем отнесли. С той поры и лежал он без памяти, яко цветок увядший. Токмо когда Агапит-мних полечил его мазями да настоями своими, пришёл в себя и стал про грамоту ту сказывать, бояр, князей поминать. Ну а я-то ничего в его речах не разумею. Всё он на постели вскакивает. «Ко князю Владимиру, – говорит, – пустите». Не ведаю, что с ним теперича и деять. Может, ты, Ходына, разберёшь, что к чему? Молю, сходи, послушай его.

– А верно ли, боярышня, что половчане то были? Может, торчины служивые? – спросил Ходына.

– Да кто их там разберёт, нечисть всякую! – Мария брезгливо поморщилась. – Грязные все, на лицо чёрные. Токмо вот старшой, крест у него на шее заприметила я, дак тот вроде как и не половчин вовсе. И одежонка на нём наша была, боярская: опашень да шапка бебряная[115].

– Ну что ж. Веди меня ко храбру сему болезному. – Закончив трапезу, Ходына поднялся со скамьи.

Мария взяла в десницу свечу и провела его в узкую маленькую светлицу, где, накрытый беличьим одеялом, лежал с белой повязкой на голове бледный измождённый молодой дружинник.

– Ему поведай всё, Велемир. Се – Ходына-певец. Человек верный. – Мария поставила на стол свечу и присела на лавку в углу светлицы, а Ходыне велела расположиться у изголовья раненого.

Песнетворец несмело сел в мягкое, обитое иноземным бархатом кресло.

– А, Ходына… Знаю тебя… Пел ты на пиру в Переяславле песнь славную. Помнишь, после сечи на Молочной? – прошептал, с трудом шевеля сухими устами, Велемир.

Он рассказал певцу всё, что случилось с ним по пути в Переяславль, и передал слова Дмитровой грамоты. Скрыл только про Млаву – очень уж не хотелось, чтоб услыхала юная красавица о его беспутной жизни.

Ходына со вниманием выслушал Велемира, а затем, решительно встав с кресла, обратился к Марии:

– Вот что, боярышня. Трудное се дело и спешное. Прошу, дай мне коня доброго. Поскачу в Переяславль, ко князю Владимиру. Скажу ему всё то, что от Велемира сведал.

– Опасно се вельми, Ходына. Не пущу тебя, боязно, – тихо сказала Мария. – Друг мой, не езди. Молю тебя. Обойдётся, может.

– Нет, боярышня. Езжать надобно, – резко качнув головой, возразил ей песнетворец. – И нечего обо мне тревожиться. Я ведь все дорожки тайные, все тропки здесь ведаю. Никто меня не приметит. До Переяславля, Бог даст, быстро доскачу.

…В тот же день Ходына, оседлав резвого гнедого жеребца, помчался ко князю Владимиру. Делая короткие привалы в маленьких глухих деревушках, он спустя несколько дней благополучно добрался до Переяславля.

Глава 28

Ходына въехал в Переяславль через древние Княжеские ворота – это были главные, парадные ворота города, через которые всегда ездили князья, воеводы, бояре.

Перед воротами по левую руку от дороги вдоль глубокого яруга тянулись гончарские слободы. Ремесленникам-гончарам уже тесновато было за валами и каменными стенами крепости, и они отыскали для себя место на вольном просторе. Окольный град рос с каждым годом, несмотря на постоянную опасность набегов свирепых половцев. Правда, теперь, после разгрома на Молочной, поганые попритихли, не было пока слышно об их новых нападениях на Русскую землю.

По соседству с гончарскими слободами располагались кузницы, а также многочисленные хижины ремесленников-иудеев и иудейское кладбище.

Иудеи в основном перебрались в Киев и иные города Южной Руси из Германии, но были и иудеи крымские, предки которых жили ранее в Херсонесе, Тмутаракани, Корчеве, Суроже[116], вели там торговлю, занимались ремеслом. Люди эти, покинувшие некогда свою прародину – Палестину, во все времена предпочитали заниматься ремеслом или торговлей, нежели земледелием. Ведь земледелец привязан к земле, он словно прирастал к ней, никуда от неё ему было не уйти, не деться – его кабалили сильные мира сего.

Такая доля – не для иудеев, живущих в чужой по сути стране, рядом с чужими людьми, с иной верой. Не раз случалось, что правители страны, где довелось им поселиться, обвиняли их в ереси, в богохульстве – тогда успевай только уносить ноги в иные края.

Множество иудеев обрело своё пристанище в Крыму да на Нижней Волге, в древней стране хазар. Было время – и были иудеи могущественны: весь каганат, которому и Русь, и многие другие земли платили дань, оказался под их властью. Но вот пала под ударами русов хазарская держава, причерноморские степи заняли дикие половцы, закрепились в Крыму старые враги иудеев – ромеи, торговые пути, ведущие из Руси и других северных стран в Константинополь и Тавриду, обезлюдели, и пришлось купцам и ремесленникам покидать насиженные места. Иначе ограбят, отберут последнее добро, убьют!

Так и осели хазарские иудеи на Руси и в сопредельных с ней землях. Всё чаще можно было видеть иудейских купцов на дорогах Европы, всё чаще звучала на базарах иудейская речь, всё чаще встречались повсюду изделия с клеймами иудеев-мастеров.

Несколько богатых иудейских семей пользовались особым покровительством великого киевского князя Святополка. Через этих богатеев, ставших в неурожайные годы ростовщиками, давали князь и его ближние бояре деньги в рост, закабаляя всё больше и больше чёрного люда. Ростовщики брали с бедняков огромные резы – проценты, потому и ненавидели их жители стольного лютой ненавистью.

…Впрочем, на иудеях лишь на какие-то мгновения задержались мысли гусляра – ему надо было обдумать предстоящий разговор с князем. Оставив в стороне пристань, у которой качались на речных волнах ладьи-насады, Ходына остановил коня возле церкви Воздвижения Креста, спешился и, как полагалось по обычаю, зашёл помолиться и поблагодарить Всевышнего, что оберёг его в дороге от бед. Затем он продолжил свой путь и через Княжеские ворота с надвратной церковью въехал во внутренний княжеский город. Здесь, за каменными стенами детинца, кипела совсем иная, непохожая на подольскую, жизнь – всё тут выглядело важным, степенным, значительным, словно это была какая-то другая страна, и люди здесь были иные – они смотрели на Ходыну вроде бы с неким недоумением и даже с пренебрежением – слишком уж невзрачной была пыльная поношенная серая свита гусляра.

Ходыне стало как-то не по себе, но он постарался отогнать неприятные мысли. В конце концов, не для того послан он сюда, чтоб ловить взоры всех встречных.

При виде огромного княжеского дворца с крутым каменным крыльцом и высокими теремными башнями гусляр снова спешился и, ведя в поводу коня, подошёл к двум стражам с копьями в руках, которые, подозрительно оглядев его с ног до головы, с явной неохотой позвали-таки старшего. Начальник дворцовой стражи, надменный боярин в горлатной шапке и в опашне, хмуро выслушал Ходыну и повёл его к князю.

Просторные сени на подклете[117], длинные переходы, тёмные лестницы, залы с украшенными майоликовыми[118] щитами и старинными тяжёлыми мечами стенами проплывали перед глазами Ходыны величественно и важно. Он почувствовал, что очутился в совершенно необычном, незнакомом ему доселе мире, где всё было чужим, странным, далёким, и в душе его возникло вдруг желание убежать отсюда подальше, вырваться из тесных каменных стен, из этого плена на вольный простор, сесть где-нибудь на берегу реки и ударить по струнам…

«А как же Боян? – подумал Ходына. – Ужель всю жизнь токмо и сиживал здесь, в палатах княжьих, и чудные песни свои слагал на скамьях сих, парчою обитых? Ужель не рвалась душа его из сих хором?! Что обретал он тут?»

Дворский ввёл гусляра в просторную светлую горницу, посреди которой стоял огромный дубовый стол, а за ним восседали князь Владимир и боярин Мирослав Нажир, один из самых доверенных княжьих мужей.

Ходына сорвал с головы шапку и отвесил Владимиру глубокий поклон, коснувшись ладонью пола.

– Здрав будь, княже Владимир. И тебе, боярин, здоровья доброго, – промолвил он.

– Ну, здравствуй, здравствуй, песнетворец! – ответил ему с мягкой улыбкой князь. – Сказывай, каким ветром тебя к нам занесло. Что-то после того пира, на коем пел ты о битве с погаными, не видать тебя было, не слыхать. Часом, не беда ль какая тебя постигла? Да ты садись, Ходына. В ногах ведь, как люди бают, правды не отыщешь.

– Нет, княже, бед никоих со мною не створилось, слава Христу. С иным к тебе делом. Вернее сказать, не с делом даже. Поручил мне дружинник твой Велемир весть передать.

Далее Ходына подробно рассказал обо всём услышанном от Велемира. По челу Владимира пробежали глубокие складки. В палате воцарилось на короткое время тягостное глубокое молчание. Но вот князь тяжело поднялся с лавки и тихо сказал:

– Вот что, Ходына. О том, что ты тут сейчас баил, никому ни слова. Лучше вовсе забудь. Не твоего ума дело се. Ступай. А мы с боярином думу думать будем. Одно повеленье моё: из Переяславля никуда покуда не выезжай. Ибо, час настанет, призову тебя.

Ходына молча пожал плечами, снова поклонился князю и боярину до земли и постарался поскорее покинуть этот столь не по нраву пришедшийся ему дворец…

– Ну вот, боярин, – обратился Владимир к Мирославу, едва Ходына вышел за дверь, – ведаешь теперь, каков Святополк. За нашею спиною со Глебом мириться вздумал. Нечего сказать, хорош братец!

– Надобно, княже, довести до Святославичей да до Давида Полоцкого о деяниях сих, – молвил старый боярин. – Соберём рати да двинем на Киев. Прогоним Святополка с великого стола.

– Хватит глупости болтать! – сердито перебил его князь. – Не для того, боярин, десять лет я Русь супротив поганых подымал, чтоб теперь снова к старому воротиться! Мало крамол было промеж князьями?! Мало крови безвинной христианской лилось?! А поганые били нас розно и радовались тому, что меж нами рати! Кому на пользу, вопрошу, котора со Святополком будет?! Да поганым же! Снова пойдут Боняк с Шаруканом на землю нашу, снова запылают дома, нивы опустеют, снова погонят на рынки невольничьи людинов киевских и переяславских. Нет, со Святополком мир сейчас надобен. А Глеб Меньский – птица невелика.

– Как же быти? Что делать нам? – недоумённо развёл руками Мирослав Нажир.

– Святополк-то, видать, лукавей нас, обо всём заранее промыслил. – Владимир в задумчивости огладил ладонью седеющую бороду. – Ему мир сей надобен, дабы руки на Волыни развязать себе. Снова станет с Коломаном Угорским да с Болеславом Польским сговариваться, как бы Ростиславичей поприжать, градами Червенскими да путями торговыми овладеть. Ростиславичи для него – яко кость в горле. А коли, не доведи Господь, займёт Галич с Перемышлем, опять на Новгород косо глядеть почнёт, обмена требовать. Трудно будет тогда в степь его понудить идти. Отмахнётся, выдумает отговорку. Правда, ныне мир у Святополка с Володарем. Ромеи из свиты княгини Варвары Комниной, жены Святополковой, здесь поработали. Володарь же – давний друг ромеев. Дочь его Ирина за одним из братьев Варвары замужем. Вот и старается княгиня сия для родителя и брата. Но долго ли мир сей продержится, Бог весть. Путята с Туряком, имею сведения, сговаривают Святополка на Теребовлю и Галич идти. А поганые, боярин, меж тем вовсе ещё не биты, как многие ныне разумеют. Затаились они и ждут, когда передерутся князья русские. Слыхал, небось, что Боняк на Роси объявился. Далеко он на сей раз не сунулся – погулял по правобережью днепровскому, поглядел, торков пограбил, да и восвояси убрался. Мыслил проверить, пойдём ли мы торкам на подмогу. А сейчас какая подмога – рати на Меньск ушли! – Князь досадливо махнул десницей и вдруг резко сменил тему разговора. – Святополку с Ростиславичами без угорской помощи не управиться. А угорский король, племянница Предслава пишет, с Венеции, с моря Ядранского очей не спускает. Так ли се, инако – не ведаю. Хощется мне, Мирослав, доподлинно о Коломановых замыслах прознать. Потому поезжай, как рать со Глебом минует, в Угрию послом. Заодно и Ходыну-гусляра с собой возьми, скажи ему: княжна Предслава, мол, по песням русским скучает. А вместе с ним и Олексу, и Велемира, как поправится, возьмёшь. Сии отроки[119] разболтать много лишнего могут по младости да по глупости.

– Сделаю, княже! – Мирослав Нажир согласно кивал. По устам его скользила лукавая улыбка.

Глава 29

Прекрасны бывают ночи на Днепре, когда вырывается из-за туч полная луна и тусклые серебряные её лучи падают на величавую речную гладь, выхватывая из кромешной темноты или берег с маленькой водяной мельницей, или участок густой берёзовой рощицы, или длинную песчаную косу, или речную излучину с утлыми рыбачьими лодчонками у пристани. Хорошо видно в такие ночи, как плывут по небу, словно корабли по реке, облака; свет луны то меркнет, то вновь льётся на землю серебристым мерным потоком, и, как зачарованный, смотрит человек на эту прекрасную ночную картину, на эту прелесть, которую и словами-то описать трудно – такое можно только созерцать. И Велемир, сидя на крыльце у врат Марьиного дома, с жадностью впитывал в себя глазами великолепные картины днепровской ночи, забывая на долгие часы обо всём ином, пребывая в состоянии некоего сладостного оцепенения.

Он уже почти выздоровел, даже ездил верхом, раны его, поддавшись целебным мазям и заботливым рукам боярской дочери, которая часто сама ухаживала за ним с неизменной улыбкой на розовых губах, затянулись, и уже можно было бы, наверное, молодцу и покинуть гостеприимный дом, но отчего-то не торопился Велемир в Переяславль. Некая сила, не до конца понятая даже им самим, удерживала его здесь, возле Марии, не давая ему вот так просто собраться и уехать. Да и сама боярышня нет-нет да и заводила разговор:

– Оставайся у нас, добр молодец. Куда спешить тебе, куда мчаться?

Серые Марьины глаза полны были вовсе не жалости к пострадавшему в неравном бою воину и даже не благосклонности к нему, но глубокой нежности, порой даже и восхищения. Особенно выразительно взглядывала на Велемира юная боярышня, чуть зардевшись от смущения, как раз в длинные лунные ночи, когда почти неизменно усаживалась рядом с молодцем на узенькой деревянной скамейке у ворот, украдкой посматривала на него и надувала с обидой губки, видя, что Велемир не отрывает взора от освещаемого луной речного берега, а её словно бы и не замечает. Запал в душу девице Велемир, помнила Мария про его отчаянную схватку с торками на лесной опушке, и в воображении её Велемир становился богатырём, храбром навроде былинных Ильи Муравленина или Добрыни. Иной раз жалела Мария, что не было рядом Ходыны, а иногда, наоборот, радовалась тому: уж песнетворец бы непременно заметил, какие выразительные взгляды бросает она на Велемира и, конечно, сильно бы опечалился, – девушка догадывалась, сколь сильные чувства питал он к ней. Ах, если бы и Велемир воспевал её, как Ходына! Или пусть бы даже и не воспевал, но хоть на самое короткое мгновение глянул в её сторону! А так – горячо благодарил за спасение, ставил свечки в церкви за её здравие, называл себя её другом, слугой, вечным должником и будто не замечал красноречивого блеска Марьиных глаз и румянца на её щёках.

Между тем наступил на дворе ноябрь, ночи становились холодными – уже не посидишь до рассвета на скамейке у врат, не полюбуешься красотой ночи, не послушаешь щебет птиц в дубравах, – вот тогда Велемир и решил наконец ехать.

Однажды вечером за ужином в горнице юноша как бы невзначай завёл разговор:

– Хладно вельми стало, боярышня. Уж зима почти на дворе.

– Пора бы. Всему время своё, – отозвалась тотчас Мария, а Велемир, продолжая свою мысль, молвил так:

– Загостился я у тебя. Куда ж боле? С Божьей помощью раны тяжкие мои зарубцевались, косточки срослись. Настал час отъезжать мне ко князю Владимиру, в Переяславль. Ходына, верно, всё ему рассказал. Ведь не дело, когда дружинник княжой неделями на печи хоронится заместо того, чтоб службу нести.

– Куда ж ехать тебе нынче? Сам речёшь, хладно. – Мария огорчённо вздохнула. – Переживёт князь твой, подождёт ещё малость. Ведает же: поранен ты.

– Нет, боярышня, – твёрдо возразил молодец. – Нету мне чести отдыхать здесь у тебя в хоромах, когда товарищи мои ратные с погаными али с иными ворогами бьются, животы кладут, княжьи порученья исполняют. Да и худо подумают.

Щёки девушки вспыхнули ярким багрянцем, тонкие розовые уста её задрожали – казалось, она вот-вот расплачется.

Наконец, одолев с немалым трудом смущение и гордость, Мария тихо сказала:

– Люб ты мне, Велемир, скрывать не буду. Не ведаю, почто торопишься ты в Переяславль. Может, зазноба там у тебя какая, может, ещё кто. Один раз спас тебя Господь чудом от смерти лютой. Тут бы тебе и одуматься, а ты опять в пекло лезешь, голову буйную свою под меч булатный кладёшь. Погляди на меня! – Она повысила голос, видя, что Велемир снова собирается возразить. – Дщерь я любимая у батюшки, боярина Иванко. Холопов обельных за мною великое число записано, и закупов[120] не меньше, чем у княгини иной, будет. Земли пашенной поболе, чем у любого боярина. Отчего ж тебе, молодец, со княжьей службы не уйти и мне, спасительнице своей, не послужить?!

Мария выговорила всё единым духом и, краснея от своей нежданной смелости, кротко опустила очи.

– Я, боярышня, так скажу, – изрёк Велемир. – Хоть и вельми благодарен тебе за спасенье, хоть и милость твою к себе вижу, да токмо не по мне в безделье дни проводить. Уж лучше в сече жаркой смерть принять от меча вражьего, нежели на перинах боярских в слабости и немощи лежать. Извини за слова сии дерзкие.

– Иная бы, молодец, в поруб тебя бросила за слова сии. Но не стану я лиха тебе чинить. Ибо, видать, не удержишь тебя тут никакой силой. Ступай, и да поможет тебе Господь.

Мария вдруг разрыдалась, закрыв лицо руками.

– Что ты, что ты, Марьюшка! – невольно сорвалось с уст Велемира.

Он вскочил с лавки, подбежал к ней, поднял за плечи и, сам не сознавая до конца, что делает, в порыве внезапно нахлынувшего восхищения расцеловал обомлевшую красавицу в щёки. Мария вспыхнула на миг, но затем слабо улыбнулась и шёпотом промолвила:

– Давай завтра поутру, пред расставаньем, крестами нательными обменяемся. Яко брат и сестра станем отныне. И молю тебя: как токмо сможешь, шли мне грамоты али сам приезжай. Вельми рада тебе буду.

…Рано утром Велемир тронулся в путь. Мария стояла у окна, долго смотрела ему вслед, молча плакала и думала с горечью, что, наверное, потеряла его навсегда.

Глава 30

Тишину холодного осеннего утра нарушил заливистый звон серебряных колокольчиков. Кони понеслись вскачь, и княжеский возок, подпрыгивая на ухабах, покатился по широкому шляху.

Князь Владимир откинул голову на спинку сиденья. Снова в привычном неторопливом круговороте потекли мысли.

Война под Меньском, как он и предполагал, ни к чему не привела. Сотни людей были убиты и оставлены без крова, многие умерли с голоду в осаждённом городе – князья и воеводы никогда не скупились на чужую кровь, щедро проливая её во время походов.

Не сумев победить осаждённого Глеба, союзные рати бесславно разбрелись по своим землям. Владимир не противился такому, ибо долгая усобица могла снова открыть дорогу на Русь половцам. К тому же недобрые вести с берегов Роси о новом набеге Боняка в самый разгар Меньского похода сильно встревожили мудрого князя. Выходит, не забыли поганые старое, мыслят расквитаться за разгром на Молочной, опять хотят безнаказанно разорять сёла и слабо укреплённые городки.

Тем временем Глеб Меньский слал в Киев к Святополку одну грамоту за другой, изъявляя великому князю своё уважение и покорность. Вместе с грамотами Святополк получал и щедрые дары, которым радовался в душе, как ребёнок, – известны всем были его скупость и непомерное сребролюбие.

Вскоре Глеб Меньский сам побывал в Киеве вместе со своей княгиней, Анастасией Ярополковной, родной племянницей великого князя, и получил в подарок Брячиславово подворье, на котором жил некогда ещё его дед, часто навещавший по делам Святополкова деда, князя Ярослава. Как раз в эти дни молодая жена Святополка, великая княгиня Варвара Комнина, дочь императора ромеев Алексея Комнина, разрешилась от бремени сыном. Ребёнка назвали Брячиславом, в честь Глебова деда.

Роды протекали тяжело, мальчик чуть не умер, был каким-то квёлым и жёлтым, не то что розовощёкий младенец его мамки-кормилицы. Видно, сказалась на Брячиславе бурная прошлая жизнь его не слишком разборчивого в любовных связях родителя. Но, как бы то ни было, мальчик родился, и по этому случаю в Киев стали съезжаться князья из разных городов Руси. Приехали Давид Святославич Черниговский, Вячеслав, племянник Святополка, внук Игоря Ярославича Мстислав, надлежало ехать и Владимиру. По правде сказать, вовсе не хотелось ему отрываться от семьи, от детей, но пришлось-таки с тяжким старческим вздохом забираться в запряжённый тройкой резвых коней возок и угрюмо глядеть в узкое оконце, как скрываются за гладью Трубежа строения родного Переяславля.

Впрочем, Мономах ехал не только чтобы поздравить двоюродного брата с долгожданным радостным событием – ведь Брячислав был первым его сыном, рождённым от княгини, а не от наложницы. Нет, переяславский князь хотел повести с князьями серьёзный разговор о половцах, о важности новых походов в степи.

Уже возле Киева Владимира застиг сильный снегопад. На Русь пришла, налетела с метелями и вихрями настоящая зима – налетела внезапно, нежданно, вмиг укутав холмы и дороги белой скатертью. Ветви деревьев покрылись серебристым инеем, на крыши домов лёг снег – за какой-нибудь час-другой всё вокруг изменилось и приняло совсем иной, зимний облик.

Усыпанный снежными хлопьями, Владимир, отряхиваясь, спустился со своего открытого возка (князь не ожидал такого скорого похолодания и даже в возке приехал летнем, открытом). Сопровождаемый гриднями, он первым делом направился на молитву в Софийский собор.

По крутой винтовой лестнице он торопливо взошёл на хоры собора. В глаза ударил яркий свет хоросов и свечей в огромных семисвечниках.

На хорах царили праздничность и величественность. Пучковые столпы[121] посреди зал украшал затейливый разноцветный орнамент, сочными полными жизни красками отливали на стенах фрески. Владимир улыбнулся. Невестимо сколько выстоял он в соборе служб, но всякий раз поражали его эта нарядность и ослепительный блеск. Вот знакомые росписи: «Тайная вечеря», под ней – «Чудо увеличения хлебов», вот лики святых в круглых медальонах, вот на другой стене, видной через арку, – «Чудо в Кане Галилейской» о превращении Христом воды в вино.

Остановившись, князь глянул вниз, в тёмное пространство. Там, в полумраке, молился простой люд. Народу было много; склонив головы и крестясь, люди отбивали поклоны, ставили свечи, причащались, теснились перед алтарём.

Гридни Святополка провели Владимира в кафизму – помещение, где обычно слушали молитву и принимали Святые Дары князья.

Святополк, держа в деснице свечу, стоял под высокой аркой. Желтоватые отблески падали на его смуглое хмурое лицо. Капельки пота струились по челу великого князя – было жарко, голова будто горела под меховой шапкой, саженной жемчугами, а тяжёлый ромейский скарамангий[122] неприятно давил на плечи.

Заметив Владимира, Святополк кивнул ему и показал глазами: встань, мол, возле меня.

Владимир, взяв в руку свечу, подошёл к двоюродному брату, и тогда Святополк негромко заговорил:

– Рад, что приехал. Пир нынче учиняю. Окрестили днесь Брячислава. Правда, хил он, слаб. Но Пётр Сириянин, лекарь – его брат Давид из Чернигова прислал, – баил, жить будет.

За спинами князей на обитых бархатом скамьях в глубине кафизмы сидели в отливающих золотом, смарагдами и рубинами парчовых платьях бледная, ещё не оправившаяся после родов юная княгиня Варвара и сестра Святополка Евдокия. Они о чём-то тихо переговаривались на греческом языке, но до слуха Владимира доходили только отдельные обрывки фраз – голоса женщин заглушало пение церковного хора.

– Кто сегодня служит? – спросил Владимир Святополка.

– Попин Иоаким Домило, – отозвался великий князь. – Муж вельми учёный, весь Ветхий Завет, Евангелие и Деяния апостолов едва не наизусть знает.

После службы князья прошли через крытую галерею с толстыми мраморными колоннами в каменные великокняжеские хоромы и уединились в Изяславовой палате.

– Помнишь, брат, как отцы наши тут сиживали? – со вздохом спросил Святополк, садясь на высокий столец. – Боже милостивый, уж двадцать пять лет минуло, как батюшка помре! Зато матушка моя Гертруда и поныне здравствует. – Великий князь криво усмехнулся. – Всех нас переживёт, старая! Из сверстниц её давно уж никого на свете нет, а эта… Всё приходит, всё меня учит! Ох, грехи тяжкие! – Он как-то сразу перевёл разговор на другое. – Иереи рекут: в третий раз ожениться – грех. Оно так, да токмо нам, князьям, иной раз и приходится грех сей творить. Ради блага державы и не на то пойдёшь.

– Се верно, – согласился Владимир. – Вижу, супруга твоя во здравии. Рад тому. И сестрица твоя здравствует.

– Благодарение Господу, брате. А твоя княгиня? – спросил Святополк.

– Цветёт красотой княгиня Евфимия, равно как и твоя супруга порфирородная, – коротко отмолвил Владимир. – Кровь с молоком.

Князья помолчали, покивали головами, а затем Мономах решительно завёл речь о половцах.

– Слыхал ли, брате, Боняк сей осенью на Роси объявился? Недоброе чуется, за старое поганые принимаются.

Святополк вдруг злобно, с ожесточением огрызнулся:

– Что ты всё заладил: поганые да поганые?! Сам не слеп, вижу! Пущай токмо сунутся, тотчас мы им Молочную вторую учиним! И Боняка того труп волки голодные во степи жрать будут! Крепка Русь – всех переборет!

– Чего ж нам ждать, покуда поганые нагрянут?! – воскликнул, всплеснув руками, Владимир. – Не пойти ли нам, брат, снова в степь? Добьём зверя лютого в логове его! Со князьями сговоримся.

– Не до того ныне! И так забот полон рот! – так же гневно (не учи, мол, меня) перебил его Святополк. – А что до поганых – говорил о Боняке со Мстиславом, Игоревым внуком, клялся он рать привести с городков на Горыни! И Давид из Чернигова дружину, аще что, пришлёт! Тож обещал!

– Се лепо, – кивнул, через силу улыбнувшись, Владимир. – И я с сынами в стороне не останусь. Даст Бог, смирим ворогов.

Он понимал, что большего от Святополка сейчас не добиться, что, кроме туманных обещаний, ничего киевский владетель ему не скажет, не поведёт речь даже и о сроках будущего похода, а потому решил не раздражать этого ненадёжного уклончивого союзника.

Окончив свещанье, князья в сопровождении дворского прошли в женскую половину терема – бабинец. Владимир со скрытой неприязнью ловил насторожённые злые взгляды ромеев-евнухов.

Навстречу князьям выплыла из горницы облачённая в роскошную соболью шубу молодая княгиня Варвара.

– Дозволь, князь, – обратилась она к Святополку, – показать гостю дорогому, как устроено подворье наше.

– Что ж, пойдём, брате? – предложил со льстивой улыбкой великий князь. – Покажет тебе княгиня хозяйство, дом наш.

«Заранее всё продумали. Не иначе, о Ромее говорить будут», – пронеслось в голове Мономаха.

Не так давно Владимир выдал, после долгих переговоров, дочь Марию замуж за ромейского патриция Леона из рода Диогенов, извечного противника нынешнего базилевса Алексея Комнина, отца Варвары. И теперь, когда Святополк стоял горой за Комнинов, переяславский князь поддерживал в борьбе за престол в Царьграде своего новоиспечённого зятя, который неприметно, исподволь собирал вокруг себя всю недовольную базилевсом столичную знать.

Едва князья и княгиня, сопровождаемые большой свитой, вышли на мраморное крыльцо, Варвара неожиданно спросила:

– Сказывают, бывают у тебя в Переяславле, князь Владимир, патриции из Константинополя? Правда ли это? Что говорят они? Сильно скучаю я по родной земле.

Владимир понял, что оказался прав в своих догадках, и в мыслях похвалил себя за прозорливость.

«Ну вот и начала!» – подумал он и, пожав плечами, ответил так:

– Разное рекут вельможи. Сама ведаешь, княгинюшка, сколь лукавы единоплеменники твои. Разве же узнаешь, где правду они молвят, где врут? Слышно только, в Болгарии[123] неспокойно. Недовольны болгары властью базилевса.

Владимир ничего и слыхом не слыхивал в последнее время о болгарах и упомянул о них затем лишь, чтобы увести собеседницу от нежелательного разговора о Диогене.

В Варваре тотчас проснулась знатная ромейка. Вспыхнув, она в гневе воскликнула:

– Как, эти грязные болгары, низкие рабы, смеют бунтовать?! Мало жёг их железом калёным покойный базилевс Василий![124] Палачи на Амастрианском форуме выжгли тогда глаза четырнадцати тысячам варваров – не научило!

«Дура баба! – готов был выругаться в отчаянии Святополк. – Говорил же ей, наказывал, чтоб тихонько выведала о Диогене, а она!.. Нет, Мономаха не провести!»

Тем временем Варвара продолжала:

– Мне один раз довелось видеть, как выжигают глаза непокорным. Знаешь ли, князь Владимир, как устроено жигало? Нет? Жигало – вроде русской рогатины, только меньше и концы железом обиты. Железо раскаляют добела в горне, подводят к очам бунтовщика. – Варвара стянула с руки перчатку и выставила вперёд два пальца с острыми ногтями. – Колют его…

«Воистину, змея ядовитая! – Владимир едва скрывал отвращение. – Ещё радуется, что стольких людей ослепили. Тоже мне, христианка, нищелюбка! Тошно слушать!»

Он искоса посмотрел на её пальцы, и ему подумалось, что вот как раз таким – острым и безжалостным – и должно быть это самое «жигало», о котором с таким упоением вспоминала Варвара.

– Довольно, княгинюшка, глупости болтать, – перебил жену недовольный Святополк. – Молви лучше гостю нашему, как двор устроен, где здесь бретьяницы[125], амбары, конюшни, псарни. Да ступай в бабинец, сына нашего покажи.

Варвара ещё битый час рассказывала Владимиру о княжьем дворе, о своих родственниках в Ромее, о знатности своего рода, а в конце концов провела его в бабинец, где, завёрнутый в пелёнки, лежал на постели хилый больной отпрыск. От рождения у него была желтуха; кроме того, руки и ноги мальца были как-то чудно выворочены, и ближние княгинины боярыни шептались, что се дано княжичу в наказание за тяжкие грехи его отца, нажившего двоих сыновей от наложницы.

Единственное, что неприятно поразило Владимира в младенце – его большие чёрные глаза. Казалось, будто то смотрит из колыбели отец его – так похожи были эти глаза на Святополковы. Нечто тёмное, хитрое, коварное читалось, таилось в их взоре.

«Глупости экие! – думал после с недоумением Владимир. – Откуда у робёнка столь малого лукавство быть может?»

Мономах задержался в Киеве лишь на день. Следующим же вечером, сославшись на неотложные дела, на опасность новых половецких набегов, он поспешил вернуться к себе в Переяславль.

Глава 31

Велемир приехал в Переяславль через несколько дней после возвращения из Киева Мономаха. Снег, столь внезапно выпавший, к тому времени успел было немного подтаять, но нежданно ударил крепкий морозец, земля покрылась плотной ледяной коркой, и путь для молодого дружинника вышел неприятным и долгим. Конь поминутно скользил по льду, ржал и упрямился, не желая слушаться всадника. Велемиру пришлось немало попотеть, прежде чем он наконец добрался до Переяславля.

При виде Епископских ворот детинца с надвратной церковью Святого Феодора юноша устало вздохнул, вытер с чела пот, стряхнул снег с кожуха, спешился и повёл коня в поводу.

У ворот его внезапно окликнули. Со сторожевой башни по крутой лестнице сбежал обрадованный Олекса.

– Велемир! Слава Христу! Наконец-то! Заждались тебя! – воскликнул он, заключая друга в объятия.

Велемир, будучи рад не менее Олексы, улыбался и тряс его за плечи.

– Вроде ты совсем уж здоров, – смеялся Олекса. – Чую силушку в дланях. Вон как схватил – не вырвешься!

– Божьей милостью, – отвечал довольный Велемир. – Ну а ты как тут, друже? Под Меньском-то славно повоевал?

– Навоевались, куда уж боле. – Олекса вдруг нахмурился и сокрушённо махнул рукой. – Меньск так и не взяли. Два месяца под градом стояли. А переветник Путята, видать, со Глебом всё ж таки сговорился.

– Скажи, Олекса, а Ходына-певец? Разве ж не добрался он до Переяславля, не принёс князю Владимиру весть о сговоре сем предательском? – с недоумением спросил Велемир.

– Как же, Ходына давно уж в Переяславле, и князю всё он рассказал, как ты и велел. От него и мы о тебе проведали.

– Стало быть, исполнил Ходына обещанное? Ну так чего ж князь Владимир не помешал Путяте со Святополком? Отчего рать на них не послал? – ещё сильней удивился Велемир.

– Не ведаю, друже, – с простодушной улыбкой пожал плечами Олекса. – Верно, не столь просто было ему.

– А Ходына? Так ли всё сказал? Не может такого быть, чтоб князь Владимир ничего не створил супротив Святополка!

– Не хощет Владимир войны, друже Велемир. Так думаю. А впрочем… Ты бы лучше с Ходыной о сём побаил. Он поболе моего в державных делах разумеет.

– Где ж сыскать Ходыну? – спросил Велемир.

– Да недалече отсюда. У купца Ждана на пристани живёт он. Но там, верно, ныне его нет. Целыми днями в корчме он люд простой песнями услаждает.

– Что ж, пойду, сыщу его.

Велемир передал поводья одному из отроков, круто повернулся и направился обратно к Подолу.

Олекса окликнул его:

– Куда ты, друже! Постой, у воеводы отпрошусь, вместе пойдём!

Покинув, с разрешения воеводы, детинец, Олекса догнал Велемира близ маленькой утлой корчмы, над дверью которой на вбитом в стену крюке висел надтреснутый глиняный кувшин.

Распахнув дверь, Велемир шагнул в освещённую тонкими свечами горницу. Олекса, идущий следом, подошёл к корчмарю, достал из сумы несколько медных пластинок-кун[126] и попросил накормить его и Велемира доброй едой. Меж тем Велемир жёстко, исподлобья оглядел всех обитателей корчмы. Заметив в дальнем тёмном углу скромную фигурку певца Ходыны, он не спеша направил к нему стопы.

Ходына черпал ложкой из деревянной миски горячие щи. Видно было, что песнетворец голоден – ел он жадно и быстро.

Увидев Велемира, он улыбнулся, отложил ложку и, сверкнув своими крепкими белыми зубами, спросил:

– Ну, друже, выходила тебя дщерь боярская? Раны тяжкие свои залечил?

– Благодарение Господу, певец, – сухо отозвался Велемир. – Искал тебя.

– Вижу, что искал. Верно, вопросить хощешь, всё ли исполнил я, как обещал? Поклясться готов на кресте святом – слово в слово сказанное тобой князю Владимиру передал.

– Да так ли се? – подозрительно прищурил око Велемир. – Верно ли?

– А ты князя спроси, коли мне не веришь. – Ходына обиженно отвернулся.

– Не обижайся, песнетворец, – раздался за его спиной звонкий глас Олексы. – Велемир всё выведать хощет, почто князь Владимир, прознав от тебя о сговоре лихом, ничего супротив сего не содеял.

– Ты бы потише о таком баил, друг Олекса. – Ходына опасливо огляделся по сторонам. – Садитесь-ка лучше, други, да послушайте, что скажу.

Он жестом поманил Велемира и Олексу к себе и тихо, вполголоса заговорил:

– Не хощет Владимир воевать с родичами своими, хощет всех князей супротив поганых повернуть. А Святополк – большая сила, великая. За ним, почитай, Волынь вся стоит, ещё и Туровская земля, и Берестейская, и Побужье. Окромя того, ляхи и угры.

Ходына замолчал, задумчиво провёл ладонью по челу и продолжил совсем уж по-учёному:

– Владимир – муж державный, разумеет се лучше нашего. Разумеет он и то, что власть всегда на человечьей крови зиждется. И принести кого-нибудь в жертву ради покоя в державе – тебя, к примеру, Велемир, – для него хоть и не пустяк сущий, но дело вполне привычное.

– А ну, не наговаривай на Владимира! – Велемир вдруг вскочил со скамьи, схватил песнетворца за грудки и с силой притянул его к себе. – Не позволю князя порочить! Он не потерпел бы, чтоб меня убили безнаказанно! Князь Владимир дружину свою любит! Каждого ратника – и старого, и младого – привечает, угощает в доме своём, любому человеку всегда рад, любого оберегает от напасти! Напрасно, певец, понадеялся я на твоё слово! Ложь молвил ты князю Владимиру!

– А ну, пусти! – Ходына вырвался и, гневно посверкивая зелёными своими глазами на искажённое яростью лицо Велемира, молвил уже с жаром, распалясь: – Что, на твоём Владимире свет клином сошёлся?! Может, он и получше Святополка будет, а вот посади его в Киев на стол, и что?! Бояре перестанут кабалить чёрный люд?! Тиуны не будут дани взимать?! Виры[127] общинам-вервям не уплачивать?! Голода не будет?! Неурожаев?! Может, свет белый перевернётся?! Али, как волхвы бают, земля Русская на Греческой станет, а Греческая – на Русской?! В поход Владимир супротив поганых ходил – благое деяние, да не он один со своей дружиной на Молочной рубился! И иные князья такожде. Да что князья – народ русский поднялся на поганых, простые люди – гончары, кузнецы, ратаи! А не подымись народ, не хоронился бы Шелудивый Боняк ныне по степям, не зализывал бы раны волк Шарукан, но рыскали бы они по земле Русской и сёла и нивы наши огню обрекали!

Велемир, полагавший, что ко князьям все должны относиться не иначе как с почтительностью, вспылил, взялся за меч со словами: «Как смеешь князей порочить!» Попытался наброситься на певца, но тут вмешался Олекса.

Схватив Велемира за запястья и загородив от него Ходыну, он твёрдо, с уверенностью сказал:

– Не тронь Ходыну! Ему, песнетворцу, более, чем нам, ведомо, где на земле правда. Зря кипятишься, друже Велемир. Много ли ты в жизни повидал, чтоб других судить? Многому ли научен? Что ещё умеешь, кроме как мечом махать? Я так скажу: не одно лето жил я подле князя Мстислава в Новгороде, знаю – лучше он и отец его иных правителей будут, умней. Но правду Ходына изрёк: они, князья, люди державные, а для державы один человек – песчинка. И я песчинка, и ты, и Ходына. Что, мыслишь, летописец о нас с тобой писать станет? Нет, не о нас – о них, о князьях, потому как где князь, там и держава, Русь. А мы кто? Ну, были, умерли.

Видя, что Велемир растерялся, Олекса с жаром заключил:

– Не обманул тебя Ходына. Ибо боярин Мирослав при том разговоре был, он мне после сказал, чтоб никому о сих делах не болтал. И я тебе то же говорю: молчи, не поминай ни о торках, ни о Путяте, ни о Туряке. Придёт час, всё на свет божий выплывет, за всё лиходеи получат. Но покуда – ни слова о сём! Христом Богом заклинаю!

Велемир тяжело вздохнул, с виноватым видом подступил к Ходыне, дружески хлопнул его по плечу, тихо промолвил:

– Извини, друг, погорячился. – И не обращая уже более ни на кого внимания, вышел из корчмы.

Глава 32

Зима 1105 года выдалась на юге Руси суровой, снежной, с сильными ветрами, метелями, крепкими морозами. Жизнь замерла в ожидании весны, безлюдье царило на степном русском пограничье – в Поросье, Посулье, Побужье. Половцы вместе со своими конями словно вымерзли, не выдержав холодов, и лишь ветер гулял по степи, вздымая над землёй лихие снежные вихри.

В Переяславле полным ходом шла подготовка посольства в Венгрию. Послам надлежало выехать в Эстергом в конце зимы или ранней весною, когда ещё не растает снег и на реках не начнётся паводок.

– Надобно вам успеть до распутья, – говорил князь Владимир боярину Мирославу Нажиру и требовал, чтобы тот каждодневно торопил отроков, готовивших для дальней дороги обозы с пищей, одеждами, а также подарками угорскому королю и его вельможам.

Путь предстоял неблизкий, трудный, и потому нужно было загодя продумать всё до мелочей.

Среди других отроков грузил на возы тяжёлые тюки с поклажей и Олекса. Он уже знал, что поедет в далёкую Угрию, о которой и слышал-то только, что лежит она где-то на заходе, да ещё помнил, как Ходына говорил ему, будто в тех краях живёт много русов. Юноша жаждал проявить себя, прославиться каким-нибудь подвигом и с надеждой частенько поглядывал на заход: что там, впереди? Снова, как и перед походом на Меньск, им овладевало нетерпение, хотелось, чтобы скорее тронулись в путь обозы, проехали Киев, Волынь, а дальше… Он и сам не ведал, что там, дальше, и лишь верил, что, конечно, там найдётся место для свершения его сокровенных желаний.

В отличие от Олексы, Велемир в приготовлениях участия никакого не принимал, хотя и узнал от Мирослава, что ему тоже предстоит ехать в угры. Сыну родовитого боярина не к лицу было таскать на своих плечах здоровенные мешки, а к тому же недавние раны, полученные в схватке с торками, нет-нет да и давали о себе знать, особенно в ветреную снежную погоду.

…В Рождество внезапно пришла скорбная весть из Киева. В день 16 декабря умер князь Вячеслав Ярополчич, родной племянник Святополка. Вячеслав был совсем молод, не имел никакого удела и жил праздно под крылышком у своего дяди. Дядя не спускал с «любезного племянничка» очей – боялся, как бы не выкинул тот чего худого, не пошёл бы по стопам старшего брата Ярослава, который, княжив в Берестье несколько лет тому назад, отказался уплачивать дань Киеву и поднял против Святополка мятеж. Великий князь тогда полонил крамольника, привёз его в стольный и бросил в поруб, но митрополит Николай и игумены киевских монастырей выпросили ему прощение. Ярослав дал клятву у гроба святых Бориса и Глеба в Вышгороде, что впредь не пойдёт супротив Святополка, целовал крест, однако вскоре клятву преступил, был снова схвачен и бесславно окончил свои дни в заточении. Случилось это три года назад, и с той поры младший Ярополчич, Вячеслав, жил возле Святополка в Киеве. Осторожный дядя боялся повторения истории со старшим братом и поэтому не давал молодому князю никакой волости. Вячеслав отчаянно рубился с половцами на Молочной, получил там несколько ран, вроде бы уже оправился от них, но простудился во время охоты в древлянских[128] пущах и в одночасье скончался. Тело его было положено в раку из мрамора и помещено в церкви Святого Петра, рядом с гробом его отца Ярополка. Сам великий князь вместе со своей старухой-матерью Гертрудой, сестрой Казимира Польского[129], шёл за гробом и плакал как ребёнок. Правда, в искренности этих слёз многие сомневались.

О смерти молодого Ярополчича поползли вскоре по городам Руси странные слухи. Люди говорили шёпотом, будто вовсе не простудился он на охоте, а сразу же после ловов пришёл в княжеский дворец, разругался со Святополком и на следующее же утро внезапно умер. Ещё тише добавляли: неугоден стал Вячеслав Святополку, всё требовал от него земель, Святополк же ничего давать ему не хотел. Видно, заключали, не обошлось тут без ромейского яда, который якобы готовили в покоях Святополковой княгини искусные в подобных делах греческие евнухи.

Но, как бы то ни было, Вячеслав был при жизни человеком малозаметным, и о нём через месяц-другой забыли – у людей всегда хватало своих забот.

На исходе февраля – месяца, прозванного на Руси лютым за свирепый свой нрав, – посольство наконец покинуло Переяславль. В последний перед отъездом день Мирослав с дружинниками, объехав весь город, с трудом сыскали на заснеженном берегу Трубежа гусляра Ходыну. Греясь у костра, песнетворец смотрел на скованную льдом реку и перебирал холодеющими на морозе перстами струны – видно, искал слова и звуки для новой песни.

Мирослав был краток и суров. Насупив лохматые брови, он повелительно изрёк:

– Собирайся, гусляр. Князь приказал, с нами поедешь, к уграм. Приспела пора.

Ходына, ничего не ответив, встал, с тяжким вздохом развёл руками, стряхнул с потёртой своей шубейки снег и не спеша, с покорностью потащился на княжеское подворье, куда, сказать по правде, попадать ему более вовсе не хотелось. Опять пришлось ловить те же презрительные взгляды, созерцать те же деревянные и каменные дворцы-громады, которые как будто нависали над ним и давили, давили всей своей тяжестью. Снова возник перед песнетворцем княжий терем с высоким крыльцом, внутри коего – Ходына помнил – царит роскошь и тянутся тёмные длинные переходы.

Овладели гусляром неуютность и растерянность, захотелось убежать ему обратно на берег Трубежа – убежать, чтобы больше никогда сюда не возвращаться, – но тут окликнули его молодые звонкие голоса.

Олекса и Велемир, облачённые оба в добротные дощатые брони, в высоких шишаках с бармицами, улыбающиеся, счастливые, спешили ему навстречу.

– Заутре выступаем! – торжественно объявил, сияя от радости, Олекса.

Велемир же сказал так:

– Знай, друже: неправ был я пред тобою, но отныне на меч мой во всяком деле положись. Оберегу от ворога любого.

Растроганный Ходына обнял и расцеловал обоих дружинников.

Олекса стал с жаром рассказывать, как намедни его, по обычаю, князь опоясал мечом и отныне он самый что ни на есть настоящий мечник, а коли выкажет в будущем храбрость и воинскую смекалку, то, может статься, из молодшей дружины будет переведён в старшую и тогда князь станет доверять ему самые важные поручения, самые трудные дела.

Ходына слушал Олексу с грустной улыбкой.

«Млад ты ещё, отрок, многого в жизни не разумеешь», – хотел было сказать он, но спохватился в последний миг и смолчал. Зачем тут говорить? Придёт время, и сам Олекса, Бог даст, всё будет понимать иначе. Неглуп он, да вот одна беда – лихость юная, безрассудство владеют им. И уж надо будет потом как-нибудь шепнуть тихонько Велемиру, что не певца, исходившего сотни вёрст по земле, нужно оберегать, но хрупкого юношу, готового лезть на рожон, лезть бездумно и безоглядчиво.

Утром посольство тронулось в путь. Впереди на резвых конях ехали в алых, подбитых изнутри мехом коцах, надетых поверх дощатых броней, четверо дружинников, и в их числе Велемир; за ними, охраняемый гриднями, двигался крытый возок, в котором, развалясь на мягких кошмах, сидел Мирослав Нажир. Он вёз с собою обитый медью тяжёлый ларец с грамотами князя Владимира королю Коломану. Следом тянулись длинной вереницей обозы, охраняемые конными ратниками с копьями в руках. На одном из возов, доверху наполненном соломой, сидел Ходына. Он кутался в потёртую свою шубейку и, чувствуя холод, поджимал под себя ноги.

Всю дорогу до Киева песнетворец вёл беседу с дружинниками, говорил, что знал, об Угрии, а знал он, сказать честно, немногим более других и потому болтал всякую околесицу о каких-то водяных, русалках на Дунае, о свирепой ведьме, что живёт в угорской степи, затем вдруг ни с того ни с сего стал рассказывать про неких бесов, что повадились посещать Печерский монастырь в Киеве – верно, в наказание чернецам, кои ведут себя вовсе не смиренно. То начнут драться друг с дружкой – аж грохот стоит в кельях, – а то внезапно примутся ходить по деревням и за девками бегать. В деревнях дивятся: мнихи, Божьи люди, а безобразия творят почём зря.

Воины слушали россказни Ходыны и, не в силах удержаться, громко и долго хохотали. Гусляр же с серьёзным видом, без тени улыбки на лице, продолжал свои речи: вдруг перешёл опять на угров и молвил о лантошах и хегедюшах – народных певцах, которые, вроде него, ходят по земле и слагают славные песни. Правда, латинские попы вельми не любят сих певцов. Часто чинят они над ними расправы – жгут на кострах, ослепляют, вырывают языки. В каждой земле свои порядки.

Путники переправились по льду на правый берег Днепра, вскоре достигли Киева и остановились на ночлег на подворье, которое всегда занимал, когда выезжал по делам в стольный, князь Владимир.

Глава 33

В Киеве боярин Мирослав Нажир мыслил задержаться на день-два. Нужно было, чтобы люди немного отдохнули перед долгой, утомительной и полной опасностей дорогой, накормили досыта овсом коней и помолились в соборе Софии Всевышнему, дабы оберёг Он их от болезней и ран.

Стоя на молитве в соборе Софии, отроки истово клали поклоны и давали клятвы: если вернутся целыми и невредимыми, или внести вклад в монастырь, или раздать милостыню убогим, или совершить какое иное благодеяние.

Конечно, поездка с послом – не военный поход, но на Руси было принято: кто выезжал на чужбину, непременно молил Господа даровать ему милость, позволить воротиться в родные места. К тому же в пути могло произойти всякое – и внезапное нападение коварного врага, и мор, да и как встретит их в Эстергоме Коломан, тоже не было ясно.

Русский человек вообще не любил покидать своей земли, ему казалось, что за её пределами, в неведомых странах, его всегда поджидает что-то недоброе, страшное, мрачное; поэтому мало кто из русов, оказавшись на чужбине, не мечтал о возвращении на родину.

– Ну вот, други, – сказал Ходына Велемиру с Олексой, как только они вышли после молитвы из врат собора. – Духовной пищей мы с вами сыты до самой Угрии. Аж до сей поры в ушах звенит от пенья.

– Ты прекрати-ка богохульствовать тут! – Велемир недовольно сдвинул брови.

– Да не к тому я, отроче. – Песнетворец лукаво усмехнулся. – Не вкусить ли нам, мыслю, топерича пищи телесной? Давайте-ка отпросимся у боярина, да в корчму. Знаю я тут одну. Кормят – персты оближешь!

Мысль Ходыны пришлась молодым дружинникам по вкусу. Олекса дружески хлопнул гусляра по плечу, а Велемир спешно побежал упредить Мирослава.

Боярин долго ворчал, качал седеющей головой, но в конце концов, махнув рукой, разрешил:

– Токмо чтоб ни в какую прю и драки не лезли! И лишнего не болтали чтоб! И вина сверх меры не пивали! А к вечеру были чтоб на Володимировом дворе!

Обрадованные молодые люди, весело переговариваясь, тотчас направили стопы в хорошо знакомую Ходыне корчму.

В просторной горнице с низким закопчённым потолком было дымно и душно, ноздри щекотал запах готовящихся яств. Трое друзей скромно устроились в углу за грубо сколоченным столом. Они не торопясь принялись за пищу и вино, услужливо поданное хозяином в большом глиняном кувшине, когда вдруг в корчму ввалились несколько уже изрядно подвыпивших торков из киевской дружины Святополка. Торки стали громко ругаться на своём языке, а затем один из них крикнул хозяину:

– Угощай, собака, воинов каназа!

Другой торок, увидев Велемира с Олексой и узнав в них переяславских отроков, засмеялся и, указывая на них грязным перстом, ехидно промолвил:

– А, переяславсы! Без нас зить не могут! Цуть цто, цуть половсы призмут, так сразу в порты налозите. В Киев за подмогой побезите! Ханов половеских сець – сил мало.

Олекса вспыхнул. Велемир, красный от гнева, готов был броситься на обидчика и уже потянулся за мечом, но Ходына, с виду спокойный, невозмутимый, ухватил обоих за руки и степенно, с достоинством возразил торку:

– Мы, ратник преславный, посольство правим по велению князя Владимира.

– А! Так их узе и в послы?! Не верю! Врёсь всё! Метагай, смотри на него! – указал торок на тщедушного гусляра. – Иссо и послом назвался!

Он покатился со смеху, но тут не выдержал Велемир. Вскочив со скамьи, молодой дружинник сильной рукой ухватил торка за шиворот и, как шелудивую собаку, с яростью вышвырнул его за дверь корчмы.

На мгновение в горнице воцарилось молчание. Изумлённый, с горящими гневом глазами, застыл в оцепенении Метагай – он узнал того руса, что полонил его тогда в битве на Молочной.

– Не помнишь меня? – оскалив зубы и учащённо дыша от наполнявшей душу ненависти, прошипел он. – Жаль, тогда не прирезал я тебя как барана, молокосос!

Велемир тотчас узнал богатыря-торка.

– А, и ты тут, переметчик! Небось в дружину княжью зачислен. Забыл, как вязали тебя в степи, падаль поганая? – с презрением промолвил он.

Метагай дико взревел, в бешенстве выхватил из ножен кривую саблю и ринулся на Велемира. Со звоном лязгнула сталь по стали, и разгорелся в корчме жаркий поединок непримиримых врагов. С грохотом полетели на пол кувшины с вином, чаши, ковши, тарелки, миски, повалились столы, скамьи, резные стулья. Несчастный хозяин, весь дрожа от страха, спрятался в углу за печью. Бледные Ходына и Олекса, сжимая рукоятки сабель, готовы были в любой миг броситься на помощь товарищу. Торки, неотрывно, хищно следившие за схваткой, стояли полукругом за спиной Метагая и подбадривали его громкими возгласами.

Противники оказались примерно равны по силам. Трудно сказать, кто бы взял в их поединке верх, но внезапно в самый разгар боя дверь настежь распахнулась, в корчму вбежали десятка два оружных киевских отроков во главе с боярином Туряком и ринулись разнимать сражающихся. Олекса и Ходына в сутолоке оттеснили в сторону Велемира, а Туряк, удерживая за руки Метагая, хриплым голосом кричал:

– Не сметь трогать людей князя Владимира! Князь Владимир – наш друг!

Метагай, визжа от злости, перебил боярина:

– Он меня полонил на Молочной! Я поклялся убить его! Дозволь, я смою свой позор его кровью!

Схваченный дружинниками, он норовил вырваться и с дикой ненавистью косился в сторону Велемира.

– Иди скорей отсель, друже, покуда боярин тебя не признал, – шепнул Велемиру на ухо Олекса и потянул его за рукав к выходу.

Но Туряк уже успел окинуть взглядом своих пронзительных чёрных рысьих глаз Велемира с ног до головы и… остолбенел. Неужели ему это привиделось?! Как мог тот брошенный в лесу умирающий молодец оказаться здесь?! Боярин закрыл лицо руками и потряс головой. Только сего не хватало! Ведь аще… Аще тот отрок остался жив, то… Князь Владимир обо всём узнает, тогда… По спине Туряка пробежал холодок. Он открыл снова глаза, но Велемира уже не было рядом. Перед ним стоял лишь улыбающийся во весь рот Ходына с гуслями в руках.

– Спою тебе, боярин, песнь славную. И вы, други, послушайте, – обратился песнетворец к киевским воинам и, ударив по струнам, запел:

Воскладал Боян, соловей старого времени,

Вещие свои персты

На живые струны.

Они же сами князьям славу рокотали…[130]

Растерянно и отрешённо слушал Туряк песнь молодого гусляра. Когда наконец Ходына замолк, он вынул из сумы сребреник, молча положил его гусляру в руку и чуть ли не бегом бросился прочь из корчмы.

«Нет, привиделось, ей-богу, привиделось», – убеждал он сам себя, но так и не смог успокоиться и поверить, что молодец ему не померещился и что если и был какой-то воин, то никак не тот, которого они оставили на съеденье волкам в лесу под Речицей…

Ходына нагнал Олексу и Велемира уже около Владимирова подворья.

– Куда ж ты подевался?! Уж мыслили, не попал ли ты Туряку в лапы, – с облегчением вздохнул Велемир.

– Да нет, друже! – рассмеялся певец. – Не поймать ему меня! Да и кто я? Подумаешь, гусляр!

– А не видал, за нами не погнался ли он? – нетерпеливо спросил Олекса.

– Да вроде нет. Я его песнью покорил, сребреник вот дал. – Уловив недоверчивые взгляды друзей, Ходына показал монету. – А после опрометью побежал он из корчмы, а куда – один чёрт ведает! Мыслю, други, – нахмурил он чело, – надобно нам из Киева убираться подобру-поздорову. Чую, признал тебя Туряк, Велемир.

– Ну, Ходына, оберёг ты меня от ворога лютого! – промолвил Велемир, заключая Ходыну в объятия. – Да поможет тебе Бог, друже!

…Отроки рассказали о случившемся боярину Мирославу, и тот, боясь лишнего шума, велел тотчас же собираться и трогаться в путь.

Поздним вечером, когда уже наступили сумерки, вереница обозов выехала из города через Лядские ворота и скрылась в темноте на широкой дороге.

Глава 34

Миновав Белгород, путники переправились по льду через Ирпень и, подгоняя коней – верных своих товарищей, коим доверялись всецело, – по заснеженному шляху быстро продвигались на заход. Густые леса Поднепровья, в которых отроки чувствовали себя по-домашнему спокойно и уютно, сменились степью, где каждый шаг сопряжён был со смертельной опасностью. Как знать, может, за высоким холмом или в глубокой, поросшей кустарником балке прячутся жадные до чужого добра половцы с калёными стрелами и арканами наготове?

Мирослав Нажир, не скрывая тревоги, то и дело высылал вперёд сторожу из семи – десяти воинов. В сторожу неизменно выезжал Велемир, иногда с ним отправлялся и Олекса, которому каждый раз с жаром приходилось доказывать боярину, что он хоть ещё и неопытен в ратном деле, но не уступает другим в силе и ловкости.

То ли помогли страстные молитвы Мирослава Нажира, то ли свирепый буран в степи, то ли бдительность сторожей, но посольский поезд благополучно, без затруднений и потерь, спустя несколько дней добрался до Межибожья – небольшого городка, раскинувшегося на низком берегу Южного Буга.

По обе стороны дороги близ Межибожья простирались топкие болота. Пригревало солнце, снег уже начинал таять, и двигаться дальше приходилось всё медленнее.

Достигнув берега Буга, Мирослав велел отрокам расставить шатры и вежи и учинить на два дня привал. Боярин был рад тому, что самая опасная часть пути осталась у них за спиной. За Межибожьем располагались земли Ростиславичей, которые конечно же не посмеют ничего сделать против послов Владимира Мономаха, ибо Владимир всегда защищал этих князей от гнёта Святополка и киевских бояр. Мирослав припомнил одно не такое уж давнее событие. Когда несколько лет тому назад князь Владимир был на полюдье в северных своих областях и ехал однажды берегом Волги, его внезапно настигли гонцы от Святополка и Святославичей – Давида и Олега.

– Пойдём, князь, на Ростиславичей, сгоним их с Теребовли, – убеждали послы.

Владимир ответил им так: «Могу ли я клятву преступить? Ведь клялись мы в Любече на кресте святом, говорили: “Каждый да держе вотчину свою”. И сей крест честной целовали».

Обиженные и обозлённые отказом гонцы уехали ни с чем, сердито бросив на прощанье: «А коли не пойдёшь с нами, то отныне мы сами по себе будем, а ты – сам по себе».

Тогда Святополк и Святославичи не решились на войну без поддержки Мономаха, а после уже и не предпринимали новых на них походов. В этом видели братья Володарь и Василько заслугу Владимира – он не давал разгореться пожару междоусобья и удерживал Святополка от нападений на Свиноград и Теребовлю. Многострадальная земля бужан и белых хорватов благодаря усилиям мудрого и дальновидного переяславского князя получила ряд лет мира…

Буг был ещё окован льдом, но боярин боялся переправляться через реку на конях, не зная брода. В это время лёд, как правило, становился уже хрупок, и можно было по неосторожности провалиться в холодную речную воду, потеряв и голову, и обозы с товарами.

– Проводника надобно сыскать, дабы по броду провёл, – говорил Мирослав, в озабоченности теребя перстами свою холёную, начинающую седеть бороду.

По его наказу Велемир отправился в Межибожье искать надёжного человека, на которого можно было бы положиться при переправе, Олекса же с Ходыной маялись от безделья у костра, глядя, как вздымается ввысь всепожирающее пламя.

– Вот погляди, Олекса, – указал Ходына на реку. – Как будто малая речка, узенькая, вроде какой-нибудь там Альты, Желани али Судомири. И не поверишь, что се – Буг. Сотни вёрст впереди у сей реки, сотни притоков. Река ведь яко жизнь человечья. Какая – короткая, какая – долгая. Бугу выпала жизнь долгая, счастлив он, бурлит от радости, кипит в вешнюю пору и всё несёт, несёт воды свои к Чермному морю.

– Чудной ты, Ходына, – засмеялся Олекса. – О рецах баишь, будто о живых.

– Да они и есть живые. То сейчас, подо льдом, кажется, что мёртвые. Весна настанет – сам узришь. К тому же все реки разные. Вот, к примеру, Днепр. Река добрая, могучая, яко великан-храбр. Волхов – бурный, непокорный, течёт, куда ему вздумается – то в одну сторону, то в другую. Двина – холодная, стойно северная красавица. Припять – ленивая, коварная, с болотами по берегам. Стугна – злая. Хошь, спою?

Река Стугна,

Скудную струю имея,

Поглотив чужие ручьи и потоки,

Расширенная к устью,

Юношу князя Ростислава заключила[131].

Уныли цветы от жалости,

И дерево с тоской к земле приклонилось[132].

А вот тебе о Немиге:

У Немиги кровавые берега,

Не добром были посеяны –

Посеяны костьми русских сынов[133].

За разговорами Олекса и Ходына не заметили, как наступил вечер, стемнело и над берегом Буга воцарилась ничем не нарушаемая тишина. Отроки разбрелись по вежам, и, кроме двоих друзей, никто не сидел у костров.

С одного из возков, доверху заполненного соломой, внезапно донёсся негромкий шорох.

– Верно, мышь какая завелась в соломе, – предположил Олекса, но Ходына вдруг выразительно поднёс палец к устам, поднялся и, ухватив друга за руку, потянул его за собой.

Неслышно ступая, они подкрались к возку. Ходына осторожно разгрёб солому, и перед изумлённым Олексой возникли освещаемые светом костра чьи-то ноги в лаптях.

– Вот и мышь тебе, – громко сказал Ходына. – А ну, вставай!

Ноги тотчас скрылись в соломе, раздался снова шорох, и через несколько мгновений из соломы высунулась большая круглая голова с редкими, коротко остриженными волосами. Человек испуганно хлопал выпученными глазами и беспрерывно икал, видимо, от страха.

– Вылазь, вылазь, – с насмешливой улыбкой сказал ему Ходына и пояснил Олексе: – Видать, беглый.

Неизвестный послушно спрыгнул с возка и, понурив голову, весь дрожа, встал в полный рост перед Ходыной.

Это был невысокий щуплый мужичонка лет тридцати пяти или чуть менее, одетый в рваный тулуп и лапти. Худое измождённое лицо его со впалыми щеками и синяками под глазами говорило о перенесённых невзгодах.

Тонким слабым голосом, чуть не плача, мужичонка истошно завопил:

– Други, христиане добрые, не губите, не губите! Христа ради, не губите!

Он рухнул перед Олексой и Ходыной на колени и уткнулся лицом в снег.

– А ну, встань! – прикрикнул на него Олекса. – Сказывай, кто таков и почто в обозе нашем прятался!

Мужичонка, всхлипывая и размазывая по щекам текущие из глаз слёзы, быстро, скороговоркой залепетал:

– Редькой меня кличут. Закуп я боярина Путяты Вышатича. Жили мы ранее, как все вольные людины, вервью[134], рожь сеяли, скотину растили, да единожды пришли на нашу голову поганые сыроядцы, выжгли все посевы, скот угнали, многих из нашего села в полон увели. Я тогда в хлеву схоронился, вот и не сыскали меня вороги окаянные. А после – куда денешься – пришёл к боярину Путяте, бухнулся в ноги: помогай, мол, родимый! Ну, дал боярин купу, сделал закупом своим, велел отрабатывать на ролье его. А резы нынче таковы, что и не расплатишься. Уж чего токмо не было – и на правёж водили, кнутом стегали до полусмерти, и хлеб последний тиуны проклятые отбирали! Не вынес я притеснений, убежал от боярина. Проведал, посольство в Угрию едет. Ну, я и порешил: пристану к вам неприметно. Авось не прогоните. Слыхал, у угров много наших живёт, да и порядки там получше, чем на Руси. Об одном мыслю: не выдавайте меня боярину Путяте. Он меня холопом сделает, а то и сгубит вовсе! Ради Христа, не выдавайте, люди добрые!

– Пойду к боярину Мирославу, – прервав мольбы и сетования незнакомца, сказал Олекса. – Он пущай и решает, как с сим человеком быти.

Молодец поспешил к боярскому шатру, растолкал дремавших у порога гридней и велел немедля разбудить Мирослава.

Лениво продирая заспанные глаза и недовольно ворча, боярин нехотя выслушал взволнованного Олексу.

– Закуп беглый, от Путяты, пристал к нам. В возке в соломе нашли мы его!

Мирослав зевнул и, махнув рукой, вымолвил:

– Не ловить беглецов еду, но посольство править. Пущай остаётся у нас сей закуп. Боярин сам виновен, что от него бегут. Не мне его глупости исправлять. Ступай-ка спать, Олекса. Ну их всех!

Уже было лёг снова боярин, повернулся на бок, но вдруг вскочил, стукнул себя по лбу и крикнул Олексе:

– Постой, отрок! Приведи-ка ко мне сей же час того закупа!

Олекса пожал плечами и бегом бросился к костру, у которого грелся несчастный Редька.

– Ну, пошли к боярину Мирославу! – грозно сдвинув брови, приказал отрок беглецу.

– Не, не, не пойду!!! – махая в отчаянии руками, завопил Редька. – Нечего мне тамо деять!

– Да не пугайся ты. – Олекса невольно рассмеялся. – Наш боярин – не Путята, выдавать тебя не станет. Он так сказал: «Не беглых ловить сюда послан».

– Знаю я их. Все бояре одним миром мазаны. Путяте не отдаст, так себе в холопы заберёт, – сокрушённо покачал головой Редька.

– Иди, друже, к боярину. Иначе осерчает, тогда и в самом деле худо тебе будет, – стал уговаривать его Ходына. – Ну, ступай, с Богом.

Потерянный, с отрешённым видом, Редька нехотя приплёлся, сопровождаемый Олексой и гриднями, в шатёр Мирослава.

Боярин пристально окинул беглого с ног до головы, усмехнулся и спросил:

– Как звать тебя?

– Редькой кличут.

– Крестильное имя какое?!

– Филиппом нарекли.

– Ну так вот, Филипп Редька. Ведаешь ли, где на реке здесь брод?

– Да пред вами, возле стана, светлый боярин.

– Заутре поведёшь нас. Проведёшь – стало быть, останешься с нами, в угры поедешь, нет – Путяте выдам. Ступай.

– Да я… Я завсегда… Мне что… Столько ходил, – говорил обрадованный Редька срывающимся голосом и, пятясь к выходу, отвешивал боярину глубокие поклоны…

Утром посольство продолжило свой путь. Редька легко и быстро провёл ратников по броду – видно было, что эти места ему хорошо знакомы. Лёд, вопреки опасениям Мирослава Нажира, оказался достаточно крепким. Лишь однажды обоз со скарбом, уже у самого берега, провалился одним углом в воду, но отроки без особого труда вытащили его на твёрдое место.

За Бугом потянулась холмистая Подолия с глубоко изрезанными берегами бесчисленных маленьких речек. Тёплый вешний ветер обдувал лица путников, пригревало ласковое солнышко. Ярко искрился под его лучами ещё покрывавший склоны холмов снег.

Путь здесь был не из приятных – то слева, то справа от дороги зияли глубокие ущелья, темнели обрывы, сурово и мрачно высились меж деревьями скалы, на которых, такие же суровые и мрачные, виднелись укреплённые городки. Чуть не каждый час попадались на пути полуразрушенные нищие деревни и сёла. Жители их, завидев издали оружных всадников, в ужасе разбегались.

– Что поделать, – со вздохом говорил Мирослав Нажир своим спутникам. – Война в здешних местах – главный пахарь. Смерть – главный косарь. Вот и бегут люди в страхе. Довели, нечего сказать, князи наши землю! Гляньте окрест – запустенье, поля травой да ковылём поросли. Сколь народу сгибло – жуть!

…На четвёртый день пути Мирослава радушно принимал в Теребовле несчастный слепец Василько, который носил на лице золотистую повязку-луду, закрывающую страшные пустые глазницы. Затем был ещё более радушный приём у другого Ростиславича – Володаря – в неприступном, окружённом крепкими стенами Перемышле. Здесь Мономаховых посланцев оглушил праздничный звон литавр и барабанный бой. Изумлённые разноцветными кафтанами княжеских приближённых и их шумными приветствиями, отроки и гридни недоумённо переглядывались. Только Мирослав Нажир был, казалось, готов ко всему.

Володарь, облачённый в красный кафтан с прошвой в три ряда, с широким поясом, в синей шапке с собольей опушкой, сафьяновых востроносых сапогах со златыми боднями, корзне с серебряной фибулой у правого плеча, выехал навстречу посольству верхом на статном вороном коне.

– Ого, во злате весь! – шепнул на ухо Олексе Ходына. – Эко разоделся.

– Видать, дружбы нашей ищет, – ответил так же тихо Олекса.

– Рад зреть посольство славного князя Владимира! – торжественно, громким голосом изрёк Володарь.

Был он высок ростом, светлолиц, карие глаза его под чёрными изогнутыми бровями смотрели упрямо и жёстко.

«Такой убьёт – и не задумается», – подумал Олекса, вспомнив слышанный им когда-то рассказ Мстислава об убиении Володарем двух волынских бояр и о бесчинствах его дружинников в городке Всеволоже.

В честь посольства Володарь учинил роскошный пир и всё говорил, чтоб чувствовали себя переяславцы в его волостях как дома, ибо князя Владимира почитает он, яко отца и старшего брата своего.

«Ага, а с Боняком Шелудивым сговор имел?!» – думал с презрением Олекса. Нет, Володарь явно был ему не по душе, немногим менее, чем коварный Святополк. Такой, казалось отроку, не остановится ни перед чем ради свершения своих далеко идущих замыслов.

После утомительного пира Олекса, Велемир и Ходына поднялись на городскую стену. Крепкая дубовая твердыня с округлыми башнями грозно темнела на фоне вечернего сумеречного неба. Багряной полосой отливала на западе угасающая заря. На холмах в синеватой мгле угадывались очертания мазанок и изб посада. Вдоль извивающегося тугой петлёй шляха тянулись ремесленные слободы и многочисленные соляные склады. Внизу, у подножия стены, в закатных лучах струился змейкой быстрый Сан.

Друзья взошли по винтовой лестнице на ближнюю из двух огромных башен и остановились на окаймлённой толстыми брёвнами площадке широкого заборола.

– Надёжная крепостца у князя Володаря, – похвалил перемышльскую твердыню Велемир. – В такой и запасов на случай осады завсегда хватит, и огонь не возьмёт, да и не подступится никакой ворог. И туры осадные не подвести толком, и ворота крепкие, железом обитые, никаким пороком не разбить.

Ходына, устало смахивая с чела пот, тихо рассмеялся:

– Оно так. Но всё ж, думается, похож Перемышль боле на гнездо разбойничье. Темно, мрачно. Поглянь: гридни кольчуг не сымают.

– Пограничье здесь, – возразил Велемир. – Кажен час ворог ударить может. Потому и стерегутся.

– Не совсем тако. Ехали мы чрез деревни да сёла пустые, сам видал. Не одни угры и ляхи в них разор чинят. И Володаревы люди руку приложили. После того как ослепили обманом Игоревич Давид со Святополком брата Володарева, Василька, бесчинства многие и лиходейства творили они на Волыни. Месть же и злоба, друже, во всяком деле советчики и помощники худые. От зла одно зло токмо деется.

– В том ты прав, – задумчиво кивнул Велемир.

Со стороны лестницы вдруг раздался шорох, в воздухе пропела стрела и ударилась о выступ стены рядом с головой Олексы. Отрок, вскрикнув от неожиданности, отскочил в сторону.

На лестнице послышались быстрые удаляющиеся шаги. Велемир не раздумывая метнулся следом, в темноту. Короткий вскрик, тяжёлый удар, глухой стон – Олекса и Ходына, схватив со стены смоляные факелы, побежали вниз по каменным ступеням. В темноте наткнулись на сломанный лук, услышали возню и хрипы за поворотом лестницы. Ходына жестом велел Олексе остановиться, но отрок отрицательно мотнул головой. Его душило мучительное чувство стыда за свой нелепый вскрик, за мгновенную слабость, за тот былой жгучий предательский страх, что огнём вполз ему в жилы. Разве можно так?! Разве мечник-воин, коего сам князь опоясал мечом, имеет право при первой же опасности предаваться страху и дрожать как осиновый листок? Ярким багрянцем горели щёки юноши.

– Эй, други! – раздался из тьмы бодрый голос Велемира. – Сюда! Посветите!

Велемир сидел верхом на каком-то хрипящем от боли и ярости человеке в чешуйчатом доспехе и шеломе-мисюрке. Лицо его покрывала стальная личина с прорезями для глаз.

– Вот он, ворог! Убить тебя, Олекса, хотел! Ну, попался топерича!

Ходына сдёрнул с головы пленника шелом с кожаным подшлемником, острым ножом разрезал завязки на затылке и резко сорвал личину.

Скуластое смуглое лицо с раскосыми глазами и короткой жиденькой бородёнкой показалось Ходыне знакомым.

– Кто таков?! – грозно вопросил, сдвинув брови, Велемир.

– Не убивай меня! Не убивай! – хрипло, с неприятным провизгом, закричал пленный.

Велемир крепким ремнём стянул ему за спиной руки и отрывисто приказал:

– Встань! И говори! Немедля! Почто друга моего убить хотел?!

– А, да ты знакомец наш! – вдруг вспомнил Ходына. – Помню, тамо, в корчме в Киеве, потешался над нами. Велемир ещё тя за дверь вышвырнул!

– Помнись, собака! – злобно прохрипел торок.

– Так почто стрелял? – повторил свой вопрос Велемир. В деснице его сверкнул обнажённый меч.

Торок испуганно отстранился и шарахнулся к стене, словно пытаясь защититься от этого необыкновенной силы юного богатыря-храбра.

– Бояре велели. Туряк и Путята. За вами скакал… Три коня загнал… По следу.

– Ах ты, зверь дикий! Ну, падаль поганая! – Не выдержав, Велемир поднял меч и бросился на торка. Олекса и Ходына порывисто схватили его за руки.

– Надо к боярину Мирославу его отвести, – предложил Олекса. – Он и порешит, как быти.

– Воистину, други. – Велемиру стало вдруг до жути стыдно. Как же можно так: поднять длань на безоружного?! Так и честь свою воинскую мог он запятнать. Спасибо верным друзьям, оберегли.

…Боярин Мирослав принял взволнованных Олексу и Велемира в сенях княжьего дворца – здесь он устроился на отдых, вняв уговорам хозяина. Ходына остался на дворе и вместе с Редькой сторожил пленника у обозов.

Набросив на плечи широкий опашень, Мирослав сбежал с крутого крыльца.

Торок, стуча зубами – то ли от холода, то ли от злобы, то ли от страха, – сидел возле разведённого у обозов костра.

– Зачем Путята и Туряк велели убить Олексу? Что он худого им содеял? – стал допытываться Мирослав.

– Не его. Им всё равно было. Лись бы убить.

– Но чтоб в Перемышле токмо?

– Да, Перемысле. Я устал, боярин. Оставь меня.

– Чтобы запятнать князя Володаря?

– Не цнаю. Думаю, так. Каназ Володарь – враг каназа Святополка, враг боярина Туряка.

Недовольно сопя и хмурясь, Мирослав отошёл от костра. Смачно сплюнув, поманил перстом Велемира.

– Пойдём, отроче. Дело есть.

Они поднялись в сени и прошли в высокую светлицу. Боярин перекрестился на образа на ставнике в красном углу и предусмотрительно запер на ключ дверь.

Начал не спеша, стараясь, как всегда, взвесить каждое сказанное слово:

– Разумеешь, Велемир, слыхал – по указке из Киева торок стрелял. Хощут тамо князя Володаря со князем Владимиром перессорить, меч меж ними ввергнуть. Скажут: Володарь приказал Олексу убить, в его городе се створилось. Мол, супротив мира с уграми Володарь идёт, с половцами снюхался, с Боняком да с Шаруканом ссылку имеет. Что, мыслишь, теперича деять нам с сим торком?

– Ну, передай его, боярин, князю Володарю.

– Нет, Велемир, нет. Не годится тако. Володарь шум подымет – на всю Русь слышно будет. Тогда наш князь Владимир со Святополком перессорятся, усобья пойдут, нахожденья ратные, одни половцы токмо рады будут. Нет, Володарю ни слова о том говорить не мочно.

– Что ж тогда? – Велемир растерянно развёл руками.

Мирослав долго молчал, глядя с тайной досадой и раздражением в бесхитростное недоумённое лицо молодого дружинника. Зря, наверное, хочет он поручить ему это щекотливое дело. Наконец, решившись, боярин единым духом выпалил:

– Торчина надо убить. Тихо, неприметно. И труп в ров бросить. А ещё лучше – прямо в Сан.

Велемир в изумлении вскочил, выпрямился во весь рост. Овладело им вмиг чувство гадливости, словно прикоснулся он к чему-то грязному и мерзкому и весь пропитался какой-то гнилью и вонью.

– Ошибся ты, боярин, – сурово и твёрдо промолвил он. – Не палач я, не убивец, не разбойник какой! Дружинник я княжой! Вот еже б в честном бою, на поединке – тогда иной разговор! А тако, втихую, безоружного?! Ну нет! Иного ищи охотника!

– Друга твоего убить он хотел, – привёл последний довод Мирослав.

– Бог охранил Олексу от стрелы предательской. – В голосе Велемира слышался презрительный холодок. – Нет, боярин. Не проси меня. Никому о толковне нашей и слова не скажу, да токмо – противно се!

Он поморщился и отступил к двери.

– Что ж, ступай. – Мирослав отомкнул тяжёлый засов. – Жаль, друже, жаль.

В глазах его, когда смотрел в спину уходящего молодца, полыхнули искорки гнева.

«Ему бы оставаться всюду чистеньким, как агнец! Честь, поединок! Тьфу! Пожил бы с моё, послужил бы сперва. Тогда б понял, что не прописные истины единые в основе бытия лежат. Жизнь куда сложней и запутанней».

Боярин тяжело вздохнул и грустно усмехнулся.

А ведь когда-то и он хотел быть таким (и был!) – честным, открытым, храбрым, простодушным. А теперь! Сколько грехов тяготит душу! Сколько тайных дел створил он!

Встав на колени перед иконами, Мирослав стал отбивать поклоны и читать молитву.

…Наутро пленного торка нашли мёртвым. В груди его торчал острый длинный кинжал. Челядинцы Мирослава торопливо сунули труп в возок и забросали сверху соломой. Воз неприметно вывезли за город и бросили в реку. В скором времени о происшествии забыли, только Велемир ходил весь день задумчивый и хмурился, ничего не отвечая на настойчивые расспросы Ходыны и Олексы.

Вспомнился ему давний разговор с незабвенной красавицей Марией. Тогда он отбросил в сторону, заглушил, постарался утопить в себе нарождающееся чувство к ней, посчитал недостойным для себя пользоваться её добротой, долг перед князем и товарищами всегда был и оставался для него выше всего прочего. Первое сомнение заронил ему в душу Ходына во время того жаркого спора в переяславской корчме. А теперь вот боярин Мирослав недостойным своим предложением словно открыл ему глаза на мир. Ради чего бился он с врагами, получал раны, рисковал жизнью? Чтобы сгубить потом по княжьему или боярскому повеленью свою душу, створив грех? Рубиться в жаркой сече, пасть, положить голову за други своя, за землю Русскую – да, на это он был готов, но чтоб вот так, подло, убивать безоружного?!

И подумалось: может, зря отказал он Марии, зря торопился в Переяславль к Владимиру, зря едет и сейчас в неведомую Угрию?

«Как воротимся, поеду к ней, увижусь, паду на колени, вымолю прощенье. И из дружины уйду тогда», – решил Велемир.

Он ни с кем не поделился своими мыслями и только Ходыне думал при случае рассказать о своей зазнобе. Один Ходына поймёт и одобрит его выбор.

Глава 35

В горнице теремного дворца Мирослав Нажир имел долгую беседу с князем Володарем. Сидели на резных стольцах друг против друга, глядели глаза в глаза, старались быть откровенными, но в то же время понимали, что всецело доверять один другому нельзя.

– Угрия нужна нам не враждебная, но соузная, – говорил боярин. – Потому и еду. Хощу проведать, воистину ли Коломан в нашу сторону не глядит.

– Коломан! – При упоминании угорского короля лицо Володаря исказил гнев, он в ожесточении сжал кулак. – Не верь ему, боярин! Он – поганого хуже! Вроде и не глядит на Русь, да всё примечает. Эх, не взял я его в полон после сечи на Вагре! Славно повоевали тогда! Теперь, как по зубам получил, всё норовит сей Коломан по-лукавому, по-воровски! Кознодей – одно слово! Урод горбатый! Попался б он мне в руки – придушил бы!

– Но Угрия надобна соузная, – спокойно повторил Мирослав Нажир. – И тебе, и князю Владимиру. О том следовало бы помнить, княже. Не гневайся.

– Да с такой сволочью, как Коломан, соуза никоего и быти не может! Он да Святополк – одного поля ягоды. Любую роту преступают, лиходеи!

– А коли угры с ляхами да Святополк скопом на тебя навалятся, княже, что делать будешь? На кого надеешься? – хитровато улыбнувшись, спросил Мирослав.

– Отобьюсь! – уверенно заявил Володарь. – Поглянь! – Он подошёл к окну, распахнул ставни и указал на дубовую стену с огромными башнями. – Перемышль никто не возьмёт, ни един ворог! Да и приходилось не раз бивать и ляхов, и Святополковых людей ратники мои на Рожном поле иссекли, и угров на Вагре с Боняком вместях искрошили!

– Перемышль не возьмут, зато иные грады повоевать могут. Теребовлю, Свиноград отберут у тебя. Что тогда? Нет, княже, неправо баишь. Угров от Святополка оторвать надо. С тем и еду.

Володарь ничего не ответил. По челу его пробежала глубокая складка.

«Говорит ведь не то, что думает. Совсем не то. Тоже непрост князь Володарь, – думал Мирослав Нажир. – Верно, с Коломаном сносится. И не токмо потому, что по матери двухродный брат Володарь королю угров. Слыхал я, дщерь Коломанову за своего сына сватает. Втайне се держит, не хочет до поры до времени планы свои раскрывать. Оно и верно»…

Долго гостить у Ростиславича Мирослав Нажир не стал, ему надо было спешить в Эстергом. Попрощавшись с гостеприимным хозяином, он на следующий же после разговора день продолжил свой путь.

За наполненным талыми водами, петляющим, словно змея, стремительным Саном, через который посольству пришлось дважды переправляться на паромах, кончались владения Володаря и начинались земли, подвластные уграм. У самой кон-границы Ходына, обернувшись назад, горестно вздохнул и со слезами в глазах возгласил:

– О Русская земля! Уже ты за холмом!

…Неторопливой рысью потянулись всадники через крутой Лупковский перевал. За спинами тускло синел Сан, по бокам в строгом величии застыли зелёные вершины Горбов с прожилками снега и скал, шумел над головами густой сосновый лес, свистел в ушах порывистый ветер. Вокруг чувствовалось дыхание весны, распускались на деревьях почки, свежий чистый воздух кружил и дурманил горячие головы. Люди оживились, в обозах почти не смолкали шутки и смех. Ходына, достав из холщовой сумы гусли, как умел, потешал воинов скоморошьими припевками.

Но вот и Горбы остались за спиною, впереди затемнели необозримые равнины Паннонии.

По степи, с громкими криками подгоняя коней, летел им навстречу сторожевой угорский отряд. Передний всадник, в суконном кафтане, под которым поблёскивал стальной нагрудник, и в меховой широкой шапке, осадив скакуна, примирительно поднял руку.

– Кто вы? – спросил он по-русски. – Куда держите путь?

Мирослав Нажир не промедлил с ответом:

– Посольство правим мы, от русского князя Владимира Мономаха. Держим путь в Эстергом, к королю Коломану.

Угр, приложив десницу к сердцу, почтительно поклонился.

– Земля мадьяр всегда рада посланцам этого мудрого правителя и великого воина. Езжайте с миром.

Мирослав дал знак трогаться. Шагом, величественно, с осознанием важности своего положения и порученного ему дела, проехал боярин на белом иноходце мимо столпившихся у дороги усатых угров. Со скрытой усмешкой взирал он на полные вожделения их лица.

«И облизывались на нас, яко волки», – вспомнил он вдруг слова, некогда сказанные князем Владимиром о половцах. И эти немногим лучше – тоже великие охотники до чужого добра. Но ничего, придётся им поумерить алчность и жадность, попридержать до другого раза лихих скакунов.

…И двинулось переяславское посольство по малолюдной степной пуште[135], сопровождаемое отрядами кочевников-угров. Им кланялись в пояс, им улыбались, кривя губы и хитровато прищуривая глаза. Мирослав Нажир не верил поклонам, льстивым речам, улыбкам – всё знал он и всё подмечал.

Так, медленно, неторопливо, продвигались они к Эстергому – цели своего долгого утомительного странствования.

Глава 36

За осадой Меньска, за событиями в Киеве, за извилистыми дорогами жизни Велемира и Ходыны я, каюсь, совсем позабыл об одном из главных героев нашего повествования – князе Мстиславе. Меж тем минуло более двух лет со времени, когда верный его друг Олекса покинул Новгород в поисках ратных подвигов, а княгиня Гида отправилась на ладье в далёкий Иерусалим. С тех пор князю приходилось всё чаще и чаще пребывать в томительном, гнетущем душу одиночестве – одиночестве, за которым, – Мстислав старался, хотел верить, – его ждёт свершение всех честолюбивых замыслов, устремлений, надежд.

В летописи мы находим краткое известие о делах Мстислава в эти годы: писано, что в лето 1105 Мстислав «идоша в Ладогу на войну». И до, и после не раз приходилось новгородцам ходить в походы на мятежную чудь, которая часто отказывала в уплате дани, убивала княжеских тиунов, совершала внезапные нападения на соседние, подвластные Новгороду волости. Мстислав каждый раз с готовностью выступал против чуди, но что значили эти походы в сравнении с великими деяниями его славного отца, князя Владимира?! Тот всю Русь, от северного Белоозера до Карпат, от Полоцка до Путивля поднял против коварного страшного врага – половцев и одержал победу, равную разве что победам Святослава Игоревича над хазарами да Олега Вещего под стенами Царьграда.

Куда ему, Мстиславу, до отца! С этими чудинами и возиться-то стало противно – всё они норовят ударить в спину, исподтишка, а как выйдешь супротив них в поле – разбегутся, упрячутся в свои леса, аки зайцы трусливые. Иные тотчас покорность выкажут: мёдом, пушниной, рыбой станут ублажать дружину.

Что же остаётся делать молодому Мстиславу, как проявить себя, чем прославить своё имя? Строительством храмов, укреплением городов? Нет, не то. Всё это – не то. Связан он по рукам и ногам с новгородцами, ни шагу отсюда не ступишь. Да и куда ехать? Где, в каком граде садиться на стол? Все грады разобраны родичами – братьями, дядьями, которых у него, к великому несчастью, наберётся добрая дюжина. Вот и выходит: велика Русь, да ступить некуда.

Иной раз, проезжая на коне по дощатому настилу новгородских улиц, Мстислав поражался, сколь велик и богат становился город, – везде встречали его купеческие лавки, мастерские ремесленников, храмы, которым несть числа. Каких только людей, какой только веры не увидишь теперь на просторных новгородских площадях, какой речи не услышишь! И приятно удивляла Мстислава всё возрастающая новгородская мощь, и страшила одновременно, чувствовал он силу, которая давила на него всё более и более с каждым годом. Сила эта была – бояре, купцы – «вящие» люди Новгорода. За ними тянулись ремесленные братства и прочие городские низы. С горечью слушал Мстислав шум беспокойного веча, всё чаще расходилось его мнение с мнениями бояр, и всё с большим трудом, используя всё своё выработанное с годами умение вести страстные речи, удерживал он буйных новгородцев от бунта – бунта против власти князя Владимира – ведь Мстислав, в сущности, был всего лишь наместником отца в этом вольном непокорном граде. Начнись такой бунт, и тогда уж точно доберётся, дотянется хищными своими дланями до Новгорода коварный Святополк. Недалеко и свеи – тоже великие охотники до чужого добра.

Вот если б, если б мог Мстислав стать независимым, отделаться и от отцовской опеки, и от Святополка, вот тогда бы узнал мир про его мудрость, его державный ум, его ратные подвиги, он показал бы себя, показал бы всем, на что способен, стал бы действительно великим. А может, наоборот, сделался бы лишь послушным слугой, холуём этих крикливых «вящих», и за воинским умением и державной мудростью его сокрылись бы тогда слабость, ничтожность, недальновидность?

Нет, надо держаться отца, идти его путём, собирать, объединять землю Русскую, а не расчленять её. Кто он один в своём Новгороде? Никто, нет у него опоры. Его опора – там, в Низовье[136], в отцовых землях, без них он – ничтожество, малость, песчинка.

За тяжкими думами проводил Мстислав время. Уже голова его начала седеть от грустных мыслей, от постоянных раздирающих душу внутренних противоречий.

Одно доставляло молодому князю радость – это собор Благовещения в Городище. Чудно сотворил его мастер Пётр – великий зодчий, умелец, другого какого не сыскать во всей Руси. В соборе хранилось теперь написанное по княжескому заказу великолепное Евангелие. Текст Евангелия писал молодой Алекса, сын пресвитера, золотом же писал Жаден – другой искусный мастер.

После драгоценную сию книгу тиун Наслав возил в Царьград, где оклад Евангелия дивно украсили золотом, драгоценными каменьями и радующими очи эмалями знаменитые на весь мир ромейские златокузнецы.

С удовольствием, бережно листал Мстислав страницы Евангелия. Всякий раз находил он в этой книге что-либо для себя новое, ранее непознанное, важное, существенное. Но особое восхищение испытывал молодой князь, когда глядел на оклад Евангелия, на словно сотканное из множества тончайших золотых нитей замысловатое кружево, в которое вкраплены были разноцветные каменья – яшма, изумруд, рубин. Не случайно сделана была в конце книги запись: «Цену же Евангелия сего один Бог ведает».

Мстиславу становилось очень приятно оттого, что вот он имеет у себя такую книгу, ведь любой «книжник» мечтал бы иметь её в своей библиотеке.

При дворе в Городище Мстислав собирал всякого рода людей, смыслёных в языках, в писании, переписке книг, и велел им заниматься переводами, а также переписывать и дополнять старые летописные своды, которые восходили ещё ко времени первого Новгородского епископа – Иоакима Корсунянина, что был рукоположен при Владимире Крестителе.

Впрочем, не особо доверял Мстислав этим людям – частенько он вёл летопись сам, а ночами заставлял молодых юношей-писцов заносить написанные им строки строгим уставом на длинные свитки.

Каждое утро, как правило, князь проверял труд писца. Он входил в душное утлое помещение, где ночью при свечах работал писец – чаще других это был сын пресвитера Алекса, – подходил к стульцу с подножием, садился на место переписчика и, разворачивая свиток или пачку перегнутых в два – четыре раза листов пергамента, пристально рассматривал выведенные чётко и аккуратно красивые маленькие буквы.

Рядом на низеньком столике всегда стояли чернильница и песочница – песком присыпали непросохшие чернила. Тут же, на столике, лежали перо, линейка и маленький ножик для чинки перьев и подчистки неисправных мест.

Юный Алекса частенько делал ошибки, хотя и очень старался. Иногда вместо «хлябь» напишет «хлеб», вместо «купель» – «кисель»; видно, сильно мучил мальца по ночам голод.

Мстислав улыбался, ласково трепал юного переписчика по волосам и никогда на него не сердился, зная, что грубый окрик, недовольство, ругательства могут навсегда отвратить Алексову душу от книжной премудрости. Пусть постигает он с радостью мир, ведь без знаний человек уподобляется тупой животине.

– Радуется купец, прикуп сотворив, и кормчий, в отишье пристав, и странник, в отечество своё пришед, тако же радуется и книжный списатель, дошед конца книгам, – говорил князь Алексе.

– Я, княже, – краснея от смущения, отвечал Алекса, – когда последнюю страницу дописываю, аки заяц, сети избегнувший, рад.

Мстислав смеялся в ответ и хвалил юнца за удачное сравнение.

…Однажды поутру, когда князь, как обычно, проверял написанное Алексой, за окном внезапно раздался шум и скрип подъезжающего возка. Мстислав раскрыл широкие ставни, выглянул во двор и узнал запряжённый тройкой резвых арабских скакунов возок епископа.

Вскоре святой отец – высокого роста, безбородый грек-евнух Никита, в прошлом монах Киево-Печерского монастыря, – вошёл в горницу, благословил князя и сел в обитое парчой высокое кресло.

О Никите, о его жизни до поставления в Новгород Мстислав знал довольно много. В бытность свою монахом Никита получил прозвище Затворник, ибо жил уединённо и мало общался с остальной братией. Прославлен же он был летописцами за то, что разумел, помимо греческого языка и латыни, древнееврейский язык и чуть ли не наизусть знал Ветхий Завет. Как было записано в Печерском патерике: «Не мог никто же состязатися с ним в книгах Ветхаго Завета, всё бо он наизусть знал… Евангелиа же и Апостола, в благодати переданных нам святых книг, на утверждение наше и исправление, сих книг не хотел ни видеть, ни слышать, ни почитать, ни кому иному не давал беседовать с собой. И было понятно всем от сего, что прельщён есть от врага».

Монастырская братия долго терпела «жидовство» Никиты. Но, как ни пытались благочестивые иноки заставить грека предпочесть Ветхому Завету Евангелие и Деяния апостолов, никакие доводы не могли убедить упрямца. Пришлось всем видным отцам монастыря во главе с тогдашним игуменом Никоном пойти к Никите «изгонять беса». Бывший при том знаменитый летописец Нестор после подробно описал это событие. Братия постаралась на славу, так что Никита не только отрёкся от своего «жидовства», но вовсе разучился писать, и его пришлось заново обучать грамоте.

Так ли было на самом деле, Мстислав не знал. Может, кое-что приукрасил и присочинил Нестор. Известно было одно: своим отказом от «жидовства» евнух-монах ещё сильнее прославился. А спустя несколько лет, когда на Русь приехал новый митрополит, грек Николай, он был рукоположен в епископы. Видно, новый митрополит старался раздать высокие церковные должности своим соплеменникам, которых на Руси в ту пору было немного. Тут как раз и подвернулся бывший крамольный инок.

Теперь, в шёлковой рясе и высоком клобуке с окрылиями, с посохом в руке, украшенным изображениями святых, горбоносый «святитель млад без бороды», как писали о нём в летописях, Никита сидел рядом со Мстиславом и тонким писклявым голосом говорил:

– Монахи-бенедиктинцы[137], к коим благоволит твоя княгиня, сказывали мне о некоем страннике-чудотворце. Молвил он, будто приплыл из Рима и мыслит основать в Новгороде монастырь.

– Кто таков сей странник? Ты его видел, святой отец?

– Видел. И думаю, он ирландец.

– Много ирландских мнихов обрело ныне приют на Руси. Особливо после того, как покойный папа Григорий еретиками их объявил и гонениям великим подверг. Каменные кресты на могилах своих сии мнихи ставят, резьбой дивной украшают их.

– Славные люди. Святое Писание, Ветхий Завет, особо чтут.

Мстислав лукаво улыбнулся. Нет, не забыл Никита своего «жидовства». Иначе не привечал бы он так ирландских монахов и не покровительствовал бы бенедиктинскому ордену.

Впрочем, много полезного у бенедиктинцев находил и сам Мстислав. Они не противились, как греки и латинские патеры, богослужению на славянском языке, а в их монастырях повсюду переписывались славянские книги. Особенно благоволила к бенедиктинцам княгиня Христина. Это по её настоянию предусмотрено было в церквах поминовение основателя ордена – Бенедикта Нурсийского – не только в день 14 марта, как везде на Руси, но и 21 марта, как в латинском мире.

Тем временем Никита продолжал:

– Сего человека привёз я к тебе. Посмотри, княже, может, приглянется. Бенедиктинцы бают, будто вельми учёный сей муж. Вот токмо по-нашему не разумеет.

– Что ж. Велю звать его, отче. Погляжу.

В сопровождении княжеских гридней в палату несмело вошёл коренастый широкоплечий человек, смуглый, темно-русый, с продолговатыми маленькими чёрными глазками и узкой длинной бородой. Незнакомец был одет в долгую, почти до пят, холщовую рясу, перетянутую на поясе верёвкой.

– Кто ты, мил человек? Почто прибыл к нам? – обратился к нему князь с вопросом, а Никита тотчас перевёл его слова на греческий язык.

– Антоний, – хриплым голосом отозвался незнакомец. – Я молился Всевышнему около Рима, на берегу моря, на скале. Вдруг разыгралась буря, скала оторвалась от берега и понесла меня по пучине вод. Долго носило меня по морю, пока не принесло к Новгороду. В то же место чудесного моего выхода прибило небесным повелением бочку с весомыми ценностями. То сам Господь указал, чтобы на этом месте построили великий собор и монастырь.

– Передай, отче, сему Антонию, пущай строит собор, – сказал, выслушав короткий рассказ ирландца, Мстислав епископу. – А насчёт монастыря, о том в другой раз потолкуем. Пущай сперва грамоте славянской выучится у бенедиктинцев.

Выслушав ответ, Антоний поклонился князю и епископу до земли и вышел.

«Чудно сказывает, – подумал про него Мстислав. – Но мне пригодится. Вроде как свой святой, чудотворец будет теперь у Новгорода».

– Как мыслишь, отче, что привело Антония к нам? – спросил он Никиту.

– Думаю, гонения папские. Нынешний папа рымский Пасхалий всякий сброд на мнихов ирландских науськивает. Всюду находятся охотники до чужого добра, а добра у монахов немало – вон Антоний про бочку с ценностями баил.

– А отчего, святой отец, гоняют ирландцев папы рымские?

– А оттого, княже, что вельми мнихов сих чёрный люд привечает. Они вместе с людьми и землю пашут, и скот растят, и хлеб сеют. Не по нраву папе, что духовная власть его от сего слабеет. Да и устав в монастырях ирландских иной, не такой, как у латинян. Разрешено инокам уходить на время из монастыря, жениться, детей заводить. У латинян же правило: ни иерей, ни аббат, ни епископ жениться не смеют.

Мстислав согласно кивал головой. Обо всём этом он давно знал и лишь хотел выведать у Никиты его мнение.

– Я так думаю, отче, – заключил князь. – Новгород – град великий, град торговый, кто токмо тут не живёт. Потому к любой вере должны мы быть терпимы, и ни немцам, ни свеям, ни ирландцам, ни бесерменам обид не чинить. Но своей, православной веры держаться твёрдо будем.

– Верно, княже! – воскликнул довольный Никита. – Мудр ты, яко царь Соломон.

Мстислав снова вспомнил о Никитовом «жидовстве».

…После встречи с Антонием и разговора с епископом Мстислав ощутил в душе необычайный прилив сил. Воистину, такие, как Антоний, способны прославить его, князя, укрепить его власть и положение на этой бескрайней лесистой земле. На всю Русь прогремит он, храмоздатель и миротворец, нищелюбец и добрый радетель о всяком богоугодном помышлении.

Вечером он рассказал об Антонии своей княгине, полной широкогрудой Христине, и княгиня советовала ему немедля начать возведение собора. Мстислав замечал, что всё сильней с каждым годом проникалась она любовью к русским церквам, всё более восхищалась их спокойной величавой красой.

Мягко улыбнувшись жене, князь сказал:

– Свезу тебя как-нибудь в Киев, в Чернигов. Поглядишь на соборы тамошние, полюбуешься. Нигде в мире нет таковых.

Летом он в самом деле собирался на юг, к отцу. Будет что рассказать, чем похвалиться, о чём испросить совета. Отцово слово всегда мудро и важно. И про Антония родителю Мстислав обязательно расскажет, и про то, как церковь во всяком деянии его поддерживает, а раз так, то, стало быть, поддерживает его и Бог. И тревогами своими Мстислав с отцом поделится – как иначе? Может, вместе они придумают, как взнуздать непокорных новгородских смутьянов и крикунов.

Глава 37

Над Киевом плыл скорбный тяжёлый колокольный перезвон. Стаи испуганных голубей кружили над крышами теремов и башен. Звонили и в Софии, и в Десятинной, и на Подоле. Мстислав, хмурясь, переглянулся с Христиной.

– Верно, стряслось что. Наперёд поеду сведаю. – Князь велел остановиться, вышел из возка и лихо вскочил на подведённого гриднем белого иноходца.

Вздымая пыль, он пустил коня галопом через Подольские ворота. Круто остановил, развернувшись, у новгородского подворья.

– Воевода Ян помер, – пояснил холоп-конюх, беря под уздцы Мстиславова скакуна и помогая князю сойти наземь.

Стряхнув с зелёного, саженного жемчугами вотола пыль, Мстислав задумчиво огляделся. За каменной стеной подворья скрипели телеги, спешили гонцы, слышались приглушённые голоса. Оживления не было – город скорбел, поражённый горестной вестью. В голову Мстислава полезли мысли о бренности сущего и ничтожности земных помыслов. Тряхнув головой, словно прогоняя прочь высокие думы, он коротко отрезал:

– Я к Нестору, в Печеры, – и, перехватив у холопа повод, поспешил за ворота.

…Мстислав с Христиной приехали в Киев из Переяславля, где гостили у князя Владимира. Как раз незадолго до их поездки на юг по Руси прокатились грозовые известия о набеге половцев Боняка. Степняки, после трёх лет затишья, опять напомнили о себе. Они стремительно ворвались в Русское Поднепровье и, грабя, убивая, угоняя в полон, сжигая, смерчем пронеслись по киевскому правобережью. Сил у поганых, правда, как узнал позже Мстислав, было немного. Скорее походил этот набег на разведку, чем на большое нашествие. Чувствовалось, что степняки постепенно отходили от разгрома на Молочной, примеривались, пробовали с предельной осторожностью браться за старое и словно бы ждали, что предпримут русские князья в ответ. Так ли уж крепок их соуз, утверждённый клятвами в Витичеве и Долобске?

На сей раз Святополк обошёлся без помощи Мономаха и черниговских князей. Не будучи сам любителем войн, он, как рассказали Мстиславу скорые гонцы, выслал против половцев троих знаменитых воевод – Яна Вышатича, его брата Путяту и Иванко Захариича Козарина, поручив последнему общее начало над войском. Старец Ян, которому стукнуло аж девяносто лет, уже не то что воевать – сидеть на коне не мог, его пришлось привязывать к седлу, и так он ехал впереди рати, едва живой. Но, видя перед собой прославленного полководца, стяжавшего за долгую жизнь великую славу, каждый ратник ощущал в душе подъём и проникался верой в грядущую победу.

Иванко Захариич далеко в степь выслал сторожевые отряды торков и берендеев и вскоре уже знал, что вражьи орды рыщут под Заречском. Русы повторили хитрость, не раз испытанную в сражениях с кочевниками: обойдя Заречск с юга, они нежданно ударили половцам в тыл.

Отрезанные от степи, орды оставили захваченный полон и бросились бежать через брод. Несколько часов длилась яростная погоня, во время которой не один воин обрёл смерть. Лишь немногие из поганых сумели прорваться в степи, неся в станы Боняка и Шарукана вести о силе и многочисленности русского воинства.

…В Киеве Мстислав хотел поподробней разузнать о походе. Потому, собственно, и направил он стопы к Нестору в Печеры. Думалось, покойный Ян успел рассказать монаху, закадычному своему другу, об этой оказавшейся последней для него битве.

Скорбь читал Мстислав на лицах встречных киевских отроков и гридней. Яна в дружине любили за честность, прямоту, открытость, ценили за удачу и былые победы. Был он не чета кознодею Путяте, своему младшему брату, да и сам великий князь Святополк редко когда мог явить великодушие и доброту. Ян словно был вынесен из далёкой, давно ушедшей в прошлое эпохи, наполненной ратными подвигами и великими трудами созидания.

Стоял жаркий июньский день. В густой зелёной траве стрекотали кузнечики. Было необычно безветренно, как перед грозой, душно, парило, по пыльному лицу Мстислава градом катился пот. Князь оставил коня на монастырской конюшне, прошёл через чугунную резную ограду к сложенному из плинфы пятиглавому собору Успения, миновал трапезную со строгими колоннами. По крытому переходу, приятно прохладному после жары, он проследовал к Ближним Печерам.

Собственно, уже это были далеко не утлые, вырытые первыми иноками гроты – стояли здесь большие дома, украшенные перевитью, широкие длинные ходы вели в просторные галереи и подземелья, к обильным одринам и бретьяницам, а жилище игумена походило скорей на боярские хоромы, нежели на убогую келью отрёкшегося от мира монаха.

Пройдя ещё через одну чугунную ограду и спустившись по крутой каменной лестнице в Ближние Печеры, Мстислав вскоре оказался возле кельи Нестора.

Нестор, облачённый в чёрную рясу с куколем, уже упреждённый о высоком госте, встретил князя у двери своего покоя. Был он мал ростом, очень худ – видно, сказывалась суровая иноческая жизнь с постами и молитвами, – не так уж и велик летами, – наверное, доводился ровесником Мстиславову отцу, – но выглядел как глубокий старец. Всё лицо знаменитого летописца покрывали бесчисленные морщины, а долгая ухоженная борода была совсем седой. В глубоко посаженных тёмных очах Нестора угадывались живость ума, пытливость и честность.

Отвесив князю глубокий поклон, монах промолвил: «Здоров будь, княже» – и провёл его в келью.

– Вельми опечален я кончиной старца Яна, – вздохнул он. – Вот написать про него измыслил. – Монах указал на лежащий на столе лист пергамента. – Без малого двадцать лет помогал он мне рассказами своими летопись вести. Никто, как он, не умел о походах, о сечах лютых сказывать. Жизнию своею подобен Ян был древним праведникам. Добрый был человек.

Мстислав хотел расспросить о битве у Заречска, но мысли его довольно неожиданно потекли совсем в иную сторону.

– Вот ты, Нестор, молвил, будто Ян, упокой Господь душу его, праведником слыл. А как тогда его поход в Белоозеро? Помнишь, как смердов посекли ратные по его велению? А как волхвов казнили?

– Да, был грех на душе его, грех тяжкий, – со скорбью сказал Нестор. – В последние лет пять дня не проходило, чтоб не каялся Ян в свершённом. Но что поделаешь – княжий приказ был покарать смутьянов. А ведь смерды – они вопреки заповеди Христовой о смирении поднялись тогда, стали дома жечь, бояр грабить. Не по-божески то. Да что говорить?! Любой человек грешен, княже. Вот, гляди, как писано. – Нестор достал из большого ларца свиток, развернул его и прочёл: – «Все рождённые на земле первому человеку подобны образом и все равную с ним страсть приняли, ибо, увидев красоту запрещённого плода, не удержался он, и ослушался Бога, и был порабощён страстями. Когда создан он был, то не имел на себе порока, как Божие создание: Господь Бог наш, взяв прах земной Своими руками чистыми и непорочными, создал человека благого и исполненного добром, но он, из грязи созданный, возлюбил земное, за наслаждениями земными погнался, и наслаждения сии овладели им, и с тех пор страсти владеют родом человеческим, и к новым наслаждениям стремятся люди, и побеждаются ими всегда».

Мстислав нахмурил чело. Мог бы и не читать ему монах про страсть. Все теперь пишут: и монахи, и князья, и бояре. Вон отец, князь Владимир, как сказывал перед его отъездом? «Возвращайся-ка поскорее, сынку, в Переяславль. “Поучение чадам”, писанное мною, честь буду. И тебе, Мстиславе, польза, и мне, старику, отрада».

– Говоришь ты, человек Божий, – снова обратился Мстислав к Нестору, – что грешны мы, люди, что страстям подвержены, что зло творим. Выходит, зло на земле от людей исходит?

– Много думал о сём я, княже, – ответил Нестор. – И открылось мне, что окромя того зла, кое насылают на людей бесы, есть ещё зло иное – деяния лихого человека. Лихой человек, усердствуя злому делу, хуже беса, ибо бесы Бога боятся, злой же человек ни Бога не боится, ни людей не стыдится. Вот, к примеру, Святополк Окаянный, выродок из княжьего рода, – ни Бога, ни дьявола не испужался. Токмо ведь Бог даёт власть кому хощет, и не в силах лиходей противиться Господней воле. Вот и не допустил Всевышний власти Окаянного над Русской землёй.

– А дьявол? Дьявол мог ли помочь Окаянному? Али бесы?

– Бесы не ведают мыслей человечьих, – снисходительно улыбнулся монах. – Они токмо влагают в человека лихие помыслы, тайны его не зная. Лишь Бог единый ведает помышленья человечьи. Бесы же не знают ничего, ибо немощны они и скверны видом. Но есть в мире, княже, и иное: несчастья разные, что постигают людей, как то: набеги иноверных, прузы[138], неурожаи, голод. То Бог гневается на людей и карает их за грехи. «Обращу праздники ваши в плач, а песни – в рыдания», – сказано в Библии. Так сокрушает Всевышний наглость гордыни людской.

– Что ж, Нестор, по-твоему, зверства, погаными на Руси чинимые, не по попущению Божьему творятся, но по Божьей воле? – удивился Мстислав. – Богохульство в твоих речах вижу. Зрел ли ты хоть един раз, как дома пылают, как христиане гибнут, как дети безвинные, стойно агнцы закланные, под саблями половецкими смерть обретают, как гонят измученных, верёвками повязанных русских людей по степи?! Кровь стынет в жилах от сего! Что ж, Бог, выходит, зол на человека?!

– Не дерзай, княже, и молвить, будто ненавидимы мы Богом! – с жаром воскликнул Нестор, всплеснув руками. – Поганые суть батоги Божьи! Попуская набеги поганых, тем самым наказует Господь людей за лихие дела! И праведно се, и достойно, что бываем мы караемы! Насылая на нас ворогов, Господь добра великого нам желает, ибо посылает нам испытание, дабы закалить людей. Без невзгод, без жертв, без испытаний тяжких веры у человека не будет. Токмо аще наказуемы будем, будем веру иметь!

Доводилось и мне взирать на жестокость сыроядцев. Единожды напал Боняк на монастырь наш, мнихов многих перебил, собор разграбил. Но не гнев – скорбь в душе моей се злодейство вызвало, скорбь о людях русских, в страстях погрязших! Погляди, княже Мстислав: в церквах пусто, а на игрищах – толпы, в храмах – безмолвие, а в домах – трубы, гусли, скоморохи!

– А дитя малое, неразумное? Его-то за что карать? В чём его грех? – Мстислав недоумённо пожал плечами.

– Богу виднее, княже, чем нам с тобою, кого карать, кого миловать. Может статься, Господь заранее дитя се для жизни небесной назначает, вот и прибирает к Себе душу его.

– Но ведь ты сам пишешь, Нестор, что надобно оборонять землю Русскую от поганых. А аще насылает поганых Бог, то, получается, биться с ними – богопротивно? Али неправедно я мыслю? Может, убивая ворога, человек смывает с души грех? И стало быть, посылая половцев, Бог дарует нам право душу свою спасать?

– Нет, княже! – решительно возразил Нестор. – Убийство само по себе – грех. Сказано ибо в заповеди Божьей: «Не убий». Искупает грехи человек покаянием, молитвами, милостынью. Борьба же с погаными лишь закаляет человека, делает его крепким в вере. Чрез испытания человек исполняется веры и потому обретает путь к спасению.

Мстислав с сомнением качал головой. Всё-таки, казалось ему, заблуждается монах. Не может Бог потворствовать вершимым половцами злодействам.

Нестор бережно свернул густо исписанный свиток, перевязал его шёлковой лентой и положил обратно в ларец.

– Хощу тебя вопросить о походе нынешнем, – прервал воцарившееся молчание Мстислав. – Успел ли Ян поведать тебе о нём?

– Да, сказывал Ян о походе. Токмо вельми стар он был, может, чего и не углядел очами своими. Я с его слов записал, но, верно, тебе лучше б кого иного вопросить. Жду как раз ближнего боярина великокняжеского, Туряка. Сей боярин – вельми большой любитель разного чтива. Он в сем походе был, потому, мыслю, ты ему рад будешь.

– Туряк? – Мстислав сердито сдвинул брови. – Не он ли в ослеплении князя Василька повинен? Не он ли в Новом городе крамолу ковал? Пристойно ли мне с таким человеком водиться?

– И всё же, мыслю, княже, выслушай его. Чтоб истину познать, и худых, и злых, и добрых – всех надобно разуметь. А вот, верно, и боярин жалует. – Услышав топот ног, монах выглянул за дверь. Спустя несколько мгновений в келью, низко согнувшись, ибо дверной проём был невысок, вошёл Туряк. При виде князя он остолбенел от неожиданности, но тотчас же совладал с собой и низко поклонился.

– Полихронион[139], княже Мстислав Владимирович!

– Здравствуй и ты, – холодно отозвался Мстислав.

– Дозволь, княже, вопросить мне мниха Нестора.

– Что ж, вопрошай, – с полной презрения усмешкой ответил молодой князь.

– Дай мне, Нестор, «Житие Феодосия». Сам великий князь Святополк Изяславич повелел мне принести ему труд сей.

– Возьми, боярин. – Нестор достал из ларца и протянул Туряку один из свитков.

– Ещё дай «Изборник» Святославов. Сказывают, занятная книжица.

– Особо ценно в сем «Изборнике» сочинение «Об образах» ромея Георгия Херобска. Почитай на досуге. – Нестор положил перед Туряком толстую книгу в обитом медью окладе.

– А теперь, боярин, – с трудом пересилив себя, вежливо попросил Мстислав, – скажи-ка нам, как с погаными бились вы у Заречска.

– Как бились? – Туряк улыбнулся. – Сперва отрядили в степь сторожу из торков и берендеев. Мне поручил воевода Иванко начало над нею взять. Торки с берендеями степь ведают, яко персты свои, княже. Умеют укрываться в траве, ползти бесшумно. Нюх у них на ворога. Выслал я ближе к Заречску сакмагонов – так называют они пеших лазутчиков – и с ними послал торчина Метагая из киевской нашей дружины. Метагай, бестия лукавая, узрел, где лагерь половецкий, я воеводе передал, а потом уж мы на них нагрянули, яко гром небесный. Рать у поганых невелика была. Послал Боняк нынче на Русь токмо своих солтанов[140], сам не пришёл. Гнали мы их чрез брод и дальше по степи гнали, пока кони наши не устали. Немногие поганые ушли. Полон большой воеводы взяли, наших пленников освободили. Всё как обычно.

– Ну что ж, боярин. Благодарю тебя за рассказ. – Мстислав поднялся. – Ступать мне пора. Уж вечереет.

Князь попрощался с Нестором, вышел из кельи, сел на подведённого служкой коня и поскакал на своё подворье.

Встреча с Туряком напомнила ему о своих новгородских недоброжелателях. Вроде попритихли они после прошлой его поездки в Киев, но Мстислав опасался, как бы в его отсутствие снова не начались в городе беспорядки. Правда, народ вроде пока стоит за него. Но кто знает, что будет через неделю, месяц, два? Люд в числе непомерном страшен, дик, он подобен морю, кое по воле ветра вдруг начинает волноваться, становится клокочущим, яростным, неистовым, всесокрушающим. Судьба правителя подобна судьбе корабля – успеет он пристать в тихую гавань, сумеет выждать, пока утихнут страсти, уймётся стихия, – тогда снова поплывёт покорять морские просторы; не сумеет, не успеет – тут ему и погибель. Величие, ум державный – в умении предугадывать, предусматривать, предотвращать, выжидать, а когда приспеет пора – выказывать и твёрдость, и решимость, и смелость. Труден, ох как труден путь правителя!

В этом Мстислав убедился на собственном своём опыте – с двенадцати лет довелось ему княжить в Новгороде. Чего только не было! И бунты были, и рати, и переговоры, и суды – всё разве упомнишь?! Но всё-таки Мстиславу казалось: чего-то он ещё недопонимает в жизни, не хватает ему для полноты величия, для полноты власти некоего высшего смысла. Вот Нестор говорит: путь к спасению лежит только чрез покаяние, чрез молитву. А как же тогда стремление к славе, к успеху, разноличные земные дела? Всё это бренно, суетно, всё исходит от Бога: как Он порешит, так и будет. Любые деянья человечьи – ничтожны. Живи себе, кайся, большее – не в твоей власти, не в твоих силах, а в силе Божьей, во власти Божьей.

В смятении воротился Мстислав в свои хоромы. Здесь ожидала его княгиня Христина, только что пришедшая с вечерней службы из собора Софии. Величавая нарядность собора не столько восхитила, сколько удивила молодую женщину. Привычная у себя на родине, в Швеции, и в Новгородских землях к простоте и строгости, Христина усматривала в красочном многоцветье главного храма Руси нечто языческое, крамольное, еретическое. От яркости красок у неё аж рябило в глазах.

Мстислав рассеянно выслушал жену, в недоумении пожимающую плечами и не понимающую, как можно во славу Христа выстроить такой храм, внутри которого рядом со святыми изображены сцены охоты и скоморохи. Неожиданно он ответил невпопад:

– Здесь, Христинушка, важней всего желанье княжеское. Вот не пожелал бы мудрый князь Ярослав, и не было б собора.

Он сам тотчас же пожалел, что сказал такие слова. Но ничего не поделать – каждый глядит на мир со своей колокольни.

– Мыслю, черниговский собор Спаса боле тебе по нраву будет. Но о том после, княгинюшка. На обратном пути в Новгород побываем у стрыя Давида. А назавтра воротимся в Переяславль, к отцу. Вельми просил он.

Христина молчала и покорно кивала головой.

Глава 38

Ранним утром Мстислава разбудил взволнованный отрок.

– Княже, чёрный люд бурлит. Кликнули вече на Бабьем Торжке. Требуют, дабы выдал Святополк ростовщиков-жидов.

– Худо дело. – Мстислав поднялся, надел шёлковую голубого цвета рубаху, порты, набросил на плечи алое корзно и подошёл к окну.

Бабий Торжок – широкая площадь перед великокняжеским дворцом, куда ещё покойный Изяслав Ярославич перенёс торг с Подола, была заполнена великим множеством посадских людей. Они громко, взахлёб кричали наперебой, заглушая слова толстого боярина в отороченном золотом кафтане, который стоял на высоком помосте у крыльца и тщетно пытался что-то объяснить.

Повсюду возле Святополкова терема сверкали на солнце копья и шлемы дружинников.

– Худо дело, – повторил Мстислав. – Совсем как в Новгороде на вече. Как бы не скинули Святополка.

– Его скинут, так и до нас добраться могут. Люд в злобе неудержим, – раздался за спиной князя низкий хрипловатый голос Христины. – Уезжать скорее надо, к отцу твоему.

Княгиня подошла к мужу и, наклонившись, приложилась щекой к его плечу. В серых больших глазах её Мстислав уловил искорки испуга и в тот же миг подумал, что жена, несмотря на свою леность, умна и всегда готова дать ему дельный совет.

Она была уже одета по-дорожному, в дорогой, затканный золотыми нитями плащ из фландрского сукна и парчовую шапочку с собольей опушкой. Всё она продумала заранее и теперь уже не советовала – требовала от Мстислава, чтобы тот немедля выезжал из Киева.

Князь обнял супругу, расцеловал и поспешил отдать распоряжения отрокам…

В Переяславль Мстислав, разгорячённый и усталый, добрался лишь к вечеру. Как оказалось, князь Владимир уже знал о волнениях в Киеве и совсем не удивился, выслушав короткий сбивчивый рассказ сына.

– В рост дают деньги Святополковы ростовщики-жиды. Чрез резы и сам Святополк, и ближние его бояре обогащаются, разоряют посадских людей. Резы же берут ныне такие, о каких отродясь на Руси не слыхивали, – спокойно заметил Владимир. – Берут резы месячные, третные и годовые. Третные резы взимают аж по три раза. Каждый же третный рез равен половине долга. Вот и считай, сыне: окромя исто[141], получает ростовщик-жидовин ещё в два с половиной раза более, чем дал. Может ли людин столько выплатить? Навряд ли. Вот и попадает он в кабалу. А за жидами бояре видные и сам Святополк стоят, их ведь куны и ногаты ростовщик в рост даёт. Надо бы не разрешать брать третный рез в третий раз. О том баил я боярам киевским – пущай бы посадские поуспокоились, – так нет же. Жадность, сыне, до беды доводит. Ещё иное здесь худо, Мстиславе. – Князь сокрушённо покачал головой. – Коли новая смута на Руси зачнётся, поганые опять подымутся. Уже ныне люди верные из степи мне доносят – Боняк с Шаруканом меж собой ссылку имеют. Мыслю, грядущее лето жарким будет. Потому, – заключил он, – как поедешь обратно в Новгород, побывай сперва в Чернигове, побай с братом Давидом о половцах. В Смоленске же вели воеводам рати готовить. Не ровён час, нагрянут, супостаты. Пойми, нынешняя рать – так, мелочь. Проведать порешил Боняк, сколь быстры дружины наши.

Владимир замолчал, в задумчивости плотно сжав губы, затем вдруг резко поднял голову и, улыбнувшись сыну, сказал:

– Обещал я тебе давеча своё «Поучение» прочесть. Ну что ж, послушай.

Он взял с маленького столика несколько листов харатьи[142], на которых неряшливым почерком были сделаны какие-то записи, и начал читать:

– «Поучение чадам своим. Я, худый, дедом своим Ярославом, благословенным, славным, наречённый в крещении Василий, русским именем Владимир, отцом возлюбленным и матерью своей Мономах…»

Мстислав слушал отца рассеянно. К чему весь этот перечень имён? Для чего ему, Мстиславу, тридцатилетнему человеку, уже много повидавшему на своём веку, выслушивать, как мальцу неразумному, какие-то поучения, пусть и написанные умело и со вкусом?

Глядя на склонившуюся над листом харатьи седую отцовскую голову, Мстислав недоумённо кривил уста. Что хочет сказать ему отец? Чем думает поразить? Неужели он, Мстислав, не знает всего того, о чём идёт речь в «Поучении»?

Тем временем Владимир продолжал ровным спокойным голосом:

– «Сидя на санях, промыслил о душе своей и похвалил Бога, который меня до сих дней грешного довёл. Да дети мои али иной кто, слыша про сию грамотицу, не посмеётся, а примет её в сердце своё и, не ленясь, начнёт так же трудиться.

Бога ради и души своей, страх имейте Божий в сердце своём и милостыню творите, не уставая, ибо то есть начало всякому добру. Если же кому не люба грамотица сия, то пусть не осудит, но так скажет: на дальнем пути, да на санях сидя, безлепицу си молвил.

Встретили меня послы от братьев моих на Волге, говоря: “Присоединись к нам, выгоним Ростиславичей и волость их отнимем, если же не пойдёшь с нами, то мы сами по себе будем, а ты сам по себе”.

Я сказал: “Даже если вы и разгневаетесь, не могу с вами идти, клятву преступать”.

И отпустив послов, стал я гадать по Псалтыри, в печали раскрыл её и прочёл: “Зачем печалишься, душа? Зачем смущаешь меня?”»

«Ну вот, теперь вдарился в воспоминанья. Сейчас начнёт о святости клятв молвить. Господи, сколько слов, сколько пустых речей!» – Мстислав начинал терять терпение, но, глубоко уважая отца за его победы и мудрые деяния, не посмел возражать и сделал вид, что он внимательно слушает «Поучение».

– «Если на коне ездить будете без оружия и если иных молитв не умеете молвить, то “Господи, помилуй!” повторяйте беспрестанно, втайне, ибо с молитвой всяко лучше, нежели с пустыми мыслями, ездить. Всего же паче убогих не забывайте, но как можете по силам кормите, и подайте сироте, и вдовицу защитите, не позволяйте сильным погубить человека. Ни правого, ни виноватого не убивайте, ни повелевайте убить его. От епископов, попов, игуменов с любовью принимайте благословенье и не устраняйтесь от них, любите их и заботьтесь и да примите от них молитву… от Бога. Паче всего гордости не имейте в сердце и в уме, но говорите: “Смертны есмы, сегодня живы, а завтра в гробу; всё, что Ты нам дал, не наше, но Твоё, поручил Ты его нам на малое время”»…

Когда Владимир замолк, переводя дух, Мстислав неожиданно спросил:

– Что, по-твоему, отче, приносит людям спасение? Пост, воздержание? Молитва? Побывал я намедни у Нестора в Печерах, он так баил. А ещё рёк, будто поганые насланы на нас Богом, в наказанье за грехи.

– Много думал о сём, сыне, и уразумел. – Владимир качнул головой. – Нет, не пост, не уединенье, не монашество дают людям спасение, но – благодеяния!

– А в чём величье земное, отче, видишь? К чему стремишься ты? Хощешь ли сесть в Киеве?

Владимир нахмурил чело и ответил так:

– Земное величье тщетно. Но всё же скажу: не тот велик, кто забрался выше других, а кто творит великое добро на благо державы. Главное в жизни – благодеяния, уразумей се. Вот послушай, прочту.

«Научись, верующий человек, быть делателем благочестия, научись, по евангельскому слову, иметь очам управление, языку воздержанность, уму смирение, телу порабощение, гневу погибель, хранить мысль чистою, побуждая себя на добрые дела ради Господа. Будучи лишаем – не мсти, ненавидим – люби, гоним – терпи, хулим – моли, умертви грех. Избавьте обидимого, дайте суд сироте, оправдайте вдовицу».

О поганых молвил ты. Не берусь сказать, что за сила их насылает на нас. Иное ведаю. Вот читал я тебе, что убийство – грех, поучал щадить виновных, не губить душ человечьих. Оно так, убить ворога – такожде грех, но в то же время – и благодеяние. Ибо коли не убьёшь ворога, сколько добрых христиан сгубит он? И твоя вина в смерти их будет. Коли, сыне, не сумеешь ворогов устрашить, не станешь велик. Бог не допустит возвышения твоего, ибо недостоин будешь чести этакой. И люди не станут тебя любить и уважать, но токмо смеяться будут, ненавидеть да презирать.

Знаю, сыне: строишь церкви в Новгородской земле, монастыри. Люд учёный, зодчих, летописцев привечаешь – хвалю. Но не токмо в сём благодеяния. Оборонить землю от врага лютого, забывшего совесть и не принимающего веру христианскую, – тоже добро. Коли укроешься ото зла и станешь делать добро, то будешь жить вечно.

Мстислав улыбался, слушая отца. Наконец-то, казалось ему, постиг он истину. Величие человека – в благодеяниях. Вон как прадед, князь Ярослав, всего вроде достиг – и власти, и любви народной. Но воистину великим стал, токмо когда выстроил собор Софии, когда орды печенегов от Киева отогнал, когда законы свои написал, когда стал людей просвещать, школы создал, монастыри. Вот они, благие деяния. И Мстислав знал теперь твёрдо, что пойдёт по жизни тем же путём, каким шёл прадед и каким сейчас идёт отец, князь Владимир Мономах. И его «Поучение» – не просто забава, это тоже благодеяние. Зря столь насмешливо отнёсся он, молодой, неразумный, к отцову труду, ведь в нём – опыт незаурядного человека, опыт князя, опыт умного устроителя своих земель.

Раньше он если и делал что, то только ради себя, ради своей славы. И церкви ставил, и суды творил, и на рати хаживал – всё для того лишь, чтоб показать: вот я каков – велик, и власти у меня много, и ума хватает вами, людинами, умно управлять.

О людях простых, кем бы они ни были, не думалось при этом вовсе. Теперь же, слушая отцовы речи, вроде как толчок, пробудилось в сознании: а ведь верно! Не только для себя жить надо. И величье своё – оно и для других величьем должно стать, для всей земли Русской.

Что толку величаться, сидя на груде развалин и правя одними нищими и забитыми, запуганными рабами, ничтожеству уподобляться, возвышаясь лишь над ничтожным? Воистину, только тогда становится правитель великим, когда думает о расцвете своей державы, о добытках и достатке дружины и торговых людей, о ремесленниках, смердах, холопах – обо всех.

Ну вот что, сидит он в своём Новгороде, мается, мучается – мало власти у него, мало воли, проклятые «вятшие» совсем сели на шею, никакого проходу от них; терпит он, ждёт, надеется, старается навязать другим свою волю, для того задаривает церковников, привечает монахов, возводит храмы, строит мосты, крепости, прокладывает пути через леса и болота. Делает благие дела, не понимая: зачем? Думая, что для своей славы только?! Глупо так мыслить!

Вот он, высший смысл – благие деяния ради процветания державы! Как же раньше не дошла до него такая простая истина?! А может, не дошла, потому что не думал, не старался вникнуть в смысл творимого? Наверное, так.

– Вижу, сыне, не больно-то внемлешь ты моему «Поучению», – с лёгкой усмешкой заметил князь Владимир и, видя, что сын покраснел от смущения и стыда, ласково добавил: – Притомился ты вельми. Ступай-ка спать. Уж нощь глубокая. Верно, Христина-то твоя давно уж почивает. Утром побаим с тобой. Утро вечера мудренее.

Взяв в руку свечу, Мстислав прошёл следом за постельничим в отведённые ему покои. Почти до рассвета он не мог уснуть, но бессонница его была не тягостной и мучительной, – наоборот, он чувствовал небывалый подъём, будто внутри у него проснулись некие неизвестные ему доселе духовные силы, и силы эти вели его ввысь, влекли к столь заманчивому порогу, который он наконец-то узнал, как переступить.

Глава 39

Спустя несколько дней Мстислав, распрощавшись с отцом, покинул Переяславль.

Выехав из Княжеских ворот, он остановил коня на развилке дорог, обернулся и долго смотрел на город, на мощные стены, на хижины бедняков, на иудейское кладбище, на изрядно поредевшую в последние годы дубовую рощу, тянувшуюся вдоль глубокого оврага. Всё-таки Переяславль оставался для Мстислава чужим, далёким городом, ничто при взгляде на него не волновало душу, с ним не было связано у молодого князя никаких воспоминаний. Просто стоит на земле город – крепкий, могучий, несокрушимый, неприступный, каких на Руси десятки, сотни, со своими церквами, соборами, детинцем, пристанью. Нет, не хотел бы Мстислав здесь княжить. Уж лучше в Новгороде, на необозримых просторах, среди горластых гордых словен, непокорной чуди, тихой еми.

Из Княжеских ворот Переяславля шли две дороги, одна – мимо дубовой рощи к монастырю Святых Бориса и Глеба на Альте, основанного покойным князем Всеволодом, другая – узенькой ленточкой бежала за окоём до самого Чернигова. Мстислав уверенно направил коня на вторую дорогу. Путь до Чернигова был неблизкий, ехать приходилось с частыми остановками – того требовала княгиня Христина, у которой от тряски в крытом возке сильно болела и кружилась голова.

Дорога пролегала мимо полей, перемежающихся с густыми перелесками из сосны, дуба, липы, бука, иногда вблизи мелькали небольшие, покрытые ряской болотца и узенькие речушки.

За Городком-на-Остёре – крепостью, которую князь Владимир обнёс каменными стенами, потянулись владения Святославичей. Край этот обезлюдел, пришёл в упадок после долгих лет беспрерывных войн, редко на пути встречались отстроенные обжитые деревеньки и сёла, а многие поля были неухоженны, не вспаханы, лишь трава да чертополох росли на их бескрайних просторах.

С болью смотрел Мстислав на пепелища, заброшенные полуземлянки, голые, будто мёртвые, поля, многочисленные кресты у обочин – здесь схоронены были безвестные люди – ратаи, ремесленники, купцы, чьи останки находили проходящие мимо странники.

Иногда вдали Мстислав замечал желтеющие скелеты – людские, конские, коровьи. Ему становилось как-то не по себе от этой картины, напоминающей о бедах и страданиях, и следующим утром, после тревожной ночи в воинской веже, он оставил жену под охраной дружинников и с несколькими гриднями выехал вперёд.

Ближе к Чернигову участились деревни, больше стало попадаться на пути крестьян с косами и вилами, уже не было здесь ни могил с крестами, ни заброшенных полей.

Вскоре впереди показался берег Десны. Стоял ясный солнечный день, и голубизна неба отражалась праздничным неповторимым ярким цветом на удивительно ровной, чистой речной глади.

На глаза Мстислава навернулись слёзы – на этих берегах прошло его счастливое безмятежное детство.

Вот здесь, у брода, они с братьями Изяславом и Ярополком любили кататься на лодках, ловили рыбу, прятались в густых камышах у берега, состязались в стрельбе из лука, а вон там, вдали, плавали через реку, несмотря на строгий наказ матери, запрещающей им перебираться на левобережье. Не боялись ни степняков, что столь часто тревожили окрестности Чернигова, ни материнского гнева, ни подзатыльников дядек и мамок…

Миновав переправу через Десну, Мстислав выехал к устью Стрижени – маленькой речушки, возле которой темнели окружённые деревянным тыном ремесленные слободы Чернигова. Когда-то, в давнее уже лето, отец Мстислава поджёг этот тын и избы подола во время осады мятежного непокорного города, не желающего принимать его к себе на княжение. Чем-то был Чернигов сродни Новгороду, тоже жители его славились гордостью, вольнолюбием, необузданностью.

Через широкие ворота с каменной надвратной церковью Мстислав въехал во внутренний город. Здесь по соседству с боярскими и княжескими хоромами возвышался собор Спаса – этот удивительный, ни на что не похожий памятник величия человеческих рук и человеческого духа. Давно не видевший собора молодой князь невольно залюбовался его красотой и нарядностью.

Не такой большой и многоглавый, как Киевская София, более простой и строгий, без наружных галерей, собор Спаса всё же поражал и зачаровывал своими оранжево-розовыми цветами, искусным поребриком на стенах и некоей особой утончённостью. Перед главным входом, который вёл в западный притвор храма – нартекс, был сооружён мраморный портик с аркой. По обе стороны от входа высились островерхие башни, украшенные искусным каменным орнаментом. Башни словно были перенесены сюда из детской сказки – выглядели они какими-то хрупкими, игрушечными. Стены их украшала роспись, уступы ниш и проёмы окон подведены были яркой чёрной краской, а купола башен – не полукруглые или шеломовидные, как у иных соборов, – были сделаны в виде устремлённых ввысь конусов. На остриях их ослепительно сияли золотые кресты – башни, казалось, врезались в небо.

Окна в башнях и нартексе, узкие и высокие, забраны были железными решётками. Своды башен завершались сверху чётко очерченными рядами полукружий-закомар.

Из-за башен выглядывал главный купол собора. Большой, полукруглый, расположенный на толстом мощном барабане, он чем-то напоминал воинский шлем-мисюрку.

Мстислав с раннего детства знал собор Спаса до мелочей, любил в нём бывать и на молитве, и при приёме отцом, тогда ещё князем черниговским, иноземных послов. Он с улыбкой вспоминал, какое действие оказывали на него речи отца, всегда полные глубокой мысли, спокойные и убеждающие; он, маленький, гордился своим отцом, столь знаменитым во всём мире, старался подражать ему в каждой мелочи, хотел быть похожим на него и огорчался, что так мал ростом, хил, слаб и худ.

Со слезами на глазах представлял себе Мстислав внутреннее убранство храма, ряды высоких массивных колонн, ярко горящие лампады и хоросы[143], крестильню с мраморной резной купелью, святых и апостолов в разноцветных ромейских одеяниях на иконах. Почему теперь этот прекрасный собор и весь этот родной и близкий его душе город, где прошло его детство, принадлежит другому, ничтожному князю Давиду, его двоюродному дяде, вовсе не достойному столь высокой чести, человеку, которому более всего подошла бы монашеская келья?!

С трудом отогнав тяжёлые навязчивые думы, Мстислав поднялся по крутой винтовой лестнице на украшенные дивными фресками хоры. Выслушав обедню, он через крытый переход направился в хоромы Давида.

Глава 40

Черниговский владетель встретил племянника восторженно, пылко целовал его и обнимал, но Мстислав тем не менее заметил, что радость дяди неискренна и что глаза Давида, серые и большие, с затаённой подозрительностью и беспокойством бегают по его лицу.

Мстислав с усмешкой, тщательно упрятанной в густых усах, смотрел на этого страдающего тяжёлой одышкой человека лет пятидесяти пяти, дородного и высокого, одетого в строгое платно из тёмно-лилового бархата, с сединой на висках и широкой, холёной, выкрашенной в красно-бурый цвет бородой.

Вот уже три года, со времени битвы на Молочной, Давид жил спокойно и тихо, не ведая никаких забот. Все тяготы управления, разбор судебных дел, сбор даней переложил он на плечи бояр и посадников, а сам проводил время в молитвах, часами читал умные богословские книги, которые собирал в библиотеке при соборе Спаса, основанной ещё его отцом Святославом, и предавался высоким мыслям о Господе, о тщете земного, о бренности бытия. Более ничего его в жизни не занимало.

И вот вдруг покой его нарушен, безмятежной жизни, чуял Давид, приходит конец, снова придётся ему воевать, снова он будет втянут в какой-нибудь дальний поход или в очередную смуту. Старый князь тяжело вздыхал.

Мстислав коротко осведомился, как здоровье дяди, его жены и маленьких Владимира и Изяслава. Давид в ответ замахал сокрушённо руками.

– Ох, сыновец, и не молви! Княгиня моя в добром здравии, сыны малые тож вроде не хворают, да иная печаль душу точит. Первенец мой, Святослав, оставил мир. Снял с себя одежды княжеские, облачился в рубище, ушёл в Печеры, к игумену Иоакиму. Баил тако: «Единый день пребывания в монастыре, в доме Божьей Матери, лучше, чем тыща лет мирской жизни. Умереть за Христа – приобретение, а на навозной куче сидеть, подобно Иову, – царствование». Уж как ни отговаривали его, не внял мольбам нашим. Сидит топерича у врат монастырских, яко нищий. И имя иноческое принял – Николай, в честь Николая Чудотворца.

Мстислав потупил взор. Он хорошо знал Святослава, прозванного за набожность Святошей, и прекрасно понимал, что тот, как и его отец, тяготился княжескими заботами. Но отчего Давид вдруг завёл разговор о непутёвом своём сыне?

Черниговский князь, впрочем, и не стал скрывать своих мыслей.

– Княгиня у Святослава осталась, сыновец, с малой дщерью. Вот я и мыслю дщерь Святославову, дабы не пропала девка, за Всеволода твоего отдать.

– Но, стрый, – улыбнулся Мстислав, – мал больно Всеволод-то мой. Подрастёт – поглядим.

«Видать, не без Ольгова наущенья здесь обошлось, – мелькнуло у него в голове. – Домогается нынче Ольг соуза с отцом, боится, слабость свою чует. И брата за собою тянет».

Вслух Мстислав сказал так:

– С отцом побаить о сём должон я. Но, думаю, сговоримся о помолвке. Дело нужное. Крепить соузы меж князьями надобно.

Давид просиял и пригласил племянника в трапезную, куда челядинцы уже носили яства и где молодые отроки, скромно стоящие у стен, готовились прислуживать князьям за столом.

Появилась в трапезной Давидова супруга, княгиня Феодосия – моложавая, смуглолицая, с чёрными большими глазами. Мать княгини была то ли из торков, то ли из берендеев, и дочери достались от неё восточные черты лица и смуглая кожа.

Следом за женой Давида к столу прошла Христина – довольная, улыбающаяся. Ей по нраву пришёлся Чернигов, а боль в голове постепенно стихла.

Столы ломились от яств, бурной рекой лилось вино, говорились велеречивые здравицы, одно за другим менялись блюда: лебеди в сметане, зажаренные целиком молочные поросята, рыба, соленья, овощи. К концу пира, уже поздним вечером, у Мстислава кружилась голова и рябило в глазах от красочных одеяний Давидовых ближников. В ушах у него звенело от гудков, гуслей, сопелей.

Наверху, над ними, в особом покое, вкушали трапезу обе княгини вместе с боярскими жёнами. Там царила благочинная тишина и велись негромкие беседы. Мстислав волей-неволей позавидовал Христине – ей не приходилось видеть и выслушивать столько, сколько ему. Вообще привыкший к строгости и суровости, воспитанный вдали от шумной суеты южнорусских городов, Мстислав с нетерпением ждал, когда же бояре разойдутся и можно будет перетолковать с Давидом о деле.

Но изрядно подвыпивший дядя едва держался на ногах и громко икал, красное хиосское вино текло у него по усам и бороде. Серьёзный разговор пришлось на время отложить.

Утром Давид показал Мстиславу новую каменную часть своих хором. В огромной гостиной зале трудились два молодых резчика по камню. Они украшали изображениями зверей и птиц и замысловатыми узорами две толстые колонны.

– Вельми знатные мастера, – хвалил Давид своих резчиков. – Гляди, сколь баско.

Он указал на искусно вырезанного на колонне большого тура. Мастера удачно передали его дикость, свирепость, в каждой его черте просматривались ярость и готовность к удару.

«Наши новгородские получше будут», – подумал с усмешкой Мстислав и тут же удивился тому, что считает новгородцев «нашими». Всё-таки прикипел он душой к этому городу.

Когда, наконец, князья расположились в палате в верхних покоях, Мстислав начал не спеша, тщательно обдумывая каждое слово, говорить о половцах.

– Верные люди шлют из степи недобрые вести. Боняк сговаривается с Шаруканом. Имеем догадку – вновь входят поганые в силу. Нынче вот уже приходили. Правда, ратью невеликою. Прошлым летом тож. Пора, стрый, дружину тебе готовить. И полки пешие такожде собирать. Чую, ратиться придёт.

– Ох, сыновец! – сокрушённо качая головой, со вздохом простонал Давид. – Нелегко нам ноне. Сам видал, верно, как ехал: поля пусты, безлюдье окрест, голод, нищета. Брат младшой Ярослав в Муроме – тож помочник плохой, тяжко страдает он от набегов булгар волжских да черемисов[144]. Но уж коли надобно вельми будет, так и быть, пошлю, коли Бог даст, дружину черниговскую и северскую на подмогу отцу твоему, князю Владимиру. Ибо князь Владимир – обо всей земле Русской радетель. Слава его на весь белый свет гремит. Сам я стар уж стал, куда мне на рать идти. А вот Ольг, верно, пойдёт, и сыны мои, Ростислав и Всеволод, такожде.

Мстислав смотрел на Давида со скрытым в глубине души презрением. Эх, гнать бы его из Чернигова в шею! Разве достоин этот трус и святоша княжить в столь славном граде – граде Мстислава Храброго, великого воина, который одолел в жарком единоборстве пред полками касожскими[145] знаменитого богатыря Редедю?! Но в то же время молодой князь сознавал, что прав был отец, когда сажал вместе со Святополком Давида на черниговский стол – он неопасен, как Ольг, во всём будет послушен, не выступит против, не начнёт ковать крамолы, испугается, всегда уступит в спорах.

Ещё раз восхитившись мудростью отца, Мстислав заключил:

– Ну что ж. Жди, стрый, вестей из Переяславля, от князя Владимира. Уговорились мы с тобой. Рати наготове держи. И князю Ольгу о том же молви.

Давид с видимой неохотой кисло кивал.

…Мстислав задержался в Чернигове почти на неделю. Он никак не мог оторваться от этого красивого, утопающего в зелени города, от воспоминаний детства. С грустью ходил по широким улицам; улыбаясь, смотрел на ярко освещённые солнцем церкви и голубую гладь реки; с упоением вдыхал чистый, созвучный душе черниговский воздух; выезжал за город и подолгу любовался зеленью лугов в излучинах Десны и густыми сосновыми лесами, убегающими за окоём в необозримую северную даль.

Возвратила молодого князя к делам Христина. Сильно соскучившаяся по своему городищенскому дому и по детям, она тихо, но настойчиво стала уговаривать мужа:

– Не пора ли нам ехать? Не довольно ли сидеть здесь?

Вняв уговорам жены, Мстислав наконец оставил этот такой родной и близкий ему город. По дороге, петляющей меж крутых приречных курганов, он выехал к Любечу – древнему городку, в котором в совсем недавнее лето проходил княжеский снем.

Возле широкого, засеянного пшеницей поля навстречу ему попались двое странников в длинных серых свитах и с посохами в руках. Приглядевшись, Мстислав узнал в них купцов-братьев Кашкичей.

Братья отличились в недавнем походе на чудь, когда на своих ладьях первыми налетели на вражьи суда и обратили их вспять. Высокие, широкоплечие, вооружённые тяжелыми двуручными секирами, сеяли они панику и страх в рядах чудских воинов.

Мстислав немало удивился, повстречав братьев пешими, без обозов с товаром. Такие бы не позволили себя ограбить. Уж скорее бы полегли на месте, нежели отдали своё добро.

– Куда путь держите, люди добрые? – осведомился князь.

Братья отвесили ему земные поклоны, после чего старший, Юрий, который был повыше ростом и пошире в плечах, ответил:

– Мы, княже Мстислав, идём на богомолье, ко Гробу Господню, в Иерусалим. Долог и многотруден путь. В Чернигове сожидает нас игумен Даниил. Под его началом и поплывём.

– Что ж подвигло вас на деянье се? – изумлённо вопросил Мстислав. – Отчего оставили молодецкие дела свои? Что обрести мыслите у Гроба Господня?

– Да разве ж то подвиг – мечом махать?! Великое ль дело – биться?! Всякому под силу, у кого кулаки крепкие. Истинный же подвиг, когда человек душу свою спасает, когда плоть укротить умеет, когда, имея богатство великое, оставляет его и претерпевает лишения, невзгоды, боль телесную во славу Господа, – ответил ему младший Кашкич.

– Облобызать хощем Землю обетованную, по коей Бог наш ходил, – добавил Юрий. – А после людям на Руси расскажем, каково там, в Иерусалиме. Ибо чрез скитания, чрез хождения ко святым местам человек мир и Бога познаёт.

– И много ль вас таких? – полюбопытствовал Мстислав.

– Седеслав Иванкович, Горислав Михайлович, ещё иные – все новгородцы да киевляне. Но старший у нас – игумен Даниил из Чернигова. Поклялся он, что свечи поставит у Гроба Господня за всех русских князей.

– Поставьте и за меня свечу. Вельми благодарен буду. И коли мать мою, княгиню Гиду, тамо встретите, кланяйтесь. Передайте, ждут её на Руси сыновья и внуки. Ну, ступайте. И да поможет вам Всевышний.

Братья снова поклонились князю и пошли дальше своей дорогой, а Мстислав, поворотив коня, смотрел им вослед до тех пор, пока они не скрылись за окоёмом в туманной дали.

Он проникся за время недолгого разговора уважением к этим людям, увидел, что они не просто добрые воины и умные купцы, нет – не искали они ни ратной славы, ни богатства, – они тянулись сердцем к Богу, а разумом – к познанию мира, сотворённого Им. Эти паломники возвратятся когда-нибудь домой, на Русь, и принесут людям правду и знания, а это – тоже благодеяние, в этом состоит великий смысл их странствий, их жизни.

Глава 41

С некоторого времени в хоромы, которые занимала в ограде великокняжеского двора вдовая княгиня Евдокия, сестра Святополка, стал наведываться боярин Туряк. То преподносил он стареющей вдове жемчужное ожерелье, то кольцо с драгоценными каменьями, то отрез дорогой ромейской ткани, то несколько шкурок соболя или горностая, то золотую чашу. К таким подаркам Евдокии было не привыкать, и до Туряка многие бояре искали её расположения, зная, сколь любит её брат. Были и такие, которые в открытую предлагали княжне свою руку. Им Евдокия неизменно давала решительный отказ, её возмущала наглость и бесцеремонность этих ленивых самоуверенных горластых богатеев, тянувших жирные свои руки к её злату, к её знатности; в их словах она усматривала умаление своего достоинства.

Были среди женихов и другие, как правило, молоденькие боярские сынки, которых алчные и кичливые отцы посылали свататься. Эти держались скромно, подолгу отвешивали поклоны, говорили, потупив очи, дрожали от волнения, багровели или бледнели от смущения – их Евдокия тоже отсылала ни с чем.

Но Туряк… Он сильно отличался от других, не лез напролом, но и не тушевался, не робел перед ней. Приходил, вежливо кланялся, вкрадчиво говорил, преподнося очередной дар:

– Соблаговоли принять, княжна, от верного слуги, от смиренного раба твоего.

Как же было Евдокии не улыбнуться в ответ, не принять с благодарностью ценную вещь из смуглых, обветренных, загоревших под солнцем Туряковых рук, унизанных перстнями с жуковинами[146].

Туряк любил подолгу беседовать с ней, он рассказывал ей и о прочитанных книгах, и о ловах, и о походах, в которых принимал участие, и о нравах и обычаях разных народов. Оказалось, боярин хорошо знает язык торков, умеет свободно говорить по-гречески, варяжски, угорски. Княжна дивилась образованности своего гостя и чувствовала, что сердце её во время их продолжительных разговоров вдруг начинает учащённо биться. Словно просыпалось в душе вдовы нечто давно забытое, потерянное, оставленное где-то на заре молодости.

Однажды Изяславна всмотрелась в чёрные продолговатые очи Туряка – и не нашла в них ни дерзости, ни страха, ни презрения, ни затаённого лукавства – всего того, что так часто видела у других. В глазах боярина играл живой огонь страсти, неотступного желания, и огонь этот заражал всё вокруг, заражал и её своим неподражаемым загадочным светом. Глаза Туряка подобны были искрящемуся сладкому хмельному вину, хмель их проникал в душу стареющей вдовы и как будто делал её моложе, красивей, и весь мир вокруг неё становился от этого светлее, лишался обычной мрачности, серости, терял свою обыденность, никчёмность, суету.

Ночью после той встречи с Туряком Изяславна никак не могла уснуть. Со слезами вспоминала она прожитые годы.

Совсем юной девушкой старший брат Святополк выдал её замуж за сына польского короля Болеслава Смелого, тоже ещё совсем мальчика. Но муж едва только успел провести первые ночи с юной супругой, полной здоровья и красоты, как внезапно умер. Евдокия хорошо помнила его осунувшееся, почерневшее от яда лицо в гробу – те минуты были для неё, пожалуй, самыми тягостными, ибо с той поры жизнь её лишилась яркого праздничного света, каким она была окружена с детства.

После запомнилась широкая лента дороги, чёрные вспаханные поля, холодный ветер – это было возвращение домой, на Русь, возвращение безрадостное, безнадёжное, серое. Сколько потом пришлось ей вынести! Были язвительные насмешки и издевательства, окончательно ожесточившие её, холодная отчуждённость родни, опустошающее душу одиночество, на которое, казалось, она была обречена до конца своих дней.

Да, она была благодарна брату Святополку: он «вспомнил» о забытой всеми вдове, одарил её волостями, поселил близ себя, – но в то же время она хорошо понимала, что будущего у неё нет – впереди лишь одинокое прозябание в хоромах, а то и монашеская келья.

И вдруг явился этот боярин с такими тёмными, но удивительно ясными глазами, проникающими в душу и заставляющими её сердце стучать, как в молодости, во времена первой любви, замужества и счастья, которое представлялось тогда безграничным, но оказалось на редкость коротким.

«Завтра же пойду к брату, стану просить, умолять его выдать меня за боярина, – решила Изяславна. – Туряк, сказывают, высокороден. Пращур его – князь Тур, кой град Туров основал. Коли будет брат благосклонен, обрету тихое счастье на старости лет. Коли разгневается, прогонит, пострижёт в монастырь – что ж, смирюсь. Не едино ли? Доживу свой век, как сёстры Янка и Евпраксия, дщери Всеволодовы».

Евдокия явилась к Святополку ранним утром. Великий князь немало удивился, увидев сестру в скромном домотканом платье и без румян на щеках – она любила покрасоваться и всегда приходила к нему в богатых ромейских одеждах.

– Полихронион, сестрица. Как почивала ты? Как здоровье твоё?

– Благодарение Господу, братец. Лепо всё. Хощу о деле важном с тобой потолковать. – Евдокия села на обитую бархатом высокую скамью и, взволнованно перебирая перстами, тихо заговорила: – Ведаешь ты, сколь много горестей пришлось мне испить в жизни. Без малого два десятка лет уж минуло с той поры, как преставился муж мой. Живу я ныне, яко горлица на сухом древе. Тоскую, страдаю одна в тереме пустом. Молю, брате единокровный! – Она внезапно рухнула на колени, схватила тонкую длань Святополка и облобызала её. – Отдай меня… За боярина Туряка!

Святополк ждал чего угодно – мало ли какая глупость может взбрести на ум бабе, – но только не этого. Аж присвистнув от изумления, он медленно встал со стольца и, ошарашенно глядя на Изяславну, всё ещё стоявшую на коленях, попятился к закрытому ставнями окну.

Он долго молчал, обдумывая слова сестры, затем поднял её за плечи, поцеловал в бледную щёку и, стараясь придать голосу ласку, промолвил с улыбкой:

– Подумать надо. Как порешу, скажу. Нынче же. Ты ступай покуда, сестрица.

Евдокия покорно вышла.

Оставшись один, Святополк принялся, по привычке вышагивая из угла в угол, лихорадочно размышлять, пользу или вред принесёт ему замужество сестры. Конечно, негоже держать Евдокию при себе. Постричь её в монастырь – иное дело, но в монахини она идти не хочет. Выдать за иноземного государя – вельми стара. Выходит, самое лучшее – отдать её какому боярину. Туряк как раз подходит.

Во-первых, слишком много власти взял в последние годы Путята – надо дать ему острастку, приблизить к себе кого иного.

Во-вторых, сей Туряк повязан с ним, Святополком, будет предан ему, как пёс. Ибо есть на душе у боярина грех – участие в ослеплении Василька Ростиславича. Дело давнее, забытое, девять лет минуло, как случилось, но аще что, можно б и напомнить кому следует.

Надо будет, пожалуй, послать Туряка посадником в Туров. Человека вернее не подобрать. Да и на службе старателен он, не ленив, дело своё разумеет. Иное удивляет: как сумел он, лиходей, завоевать сердце Евдокии? Видать, непрост, ох как непрост боярин Туряк! Ухо надлежит с ним держать востро! За каждым шагом его следить надобно.

После недолгих раздумий Святополк вызвал слугу, приказал принести лист харатьи и немедля звать сестру. Когда Евдокия, бледная от волнения, явилась перед ним, великий князь медленно, спокойным голосом сказал ей:

– Так и быть, выдам тебя за Туряка. В приданое получишь волости под Каневом, село близ Вышгорода, три дома в Киеве. Мужа же твоего в Турове посадником поставлю. Мыслю, с ним и поедешь.

Сердце Евдокии забилось от радости, она бросилась брату на шею и, плача, покрыла его лицо поцелуями…

…Встревоженный внезапным вызовом в княжеский дворец, Туряк, мягко ступая по мозаичным плитам, торопливо прошёл через крытую галерею в высокую горницу.

Святополк, в синем зипуне и островерхой шапке, восседал на стольце. По правую руку от него на скамье пониже сидела Евдокия. В глаза Туряку бросились её ярко-красное платье и сплошь затканный розовым новгородским жемчугом кокошник.

Боярин земно поклонился князю и княжне.

– Звал, княже? – спросил он несмело, выпрямившись и не без опаски посматривая на кажущееся надменным лицо Евдокии, на её каменный подбородок и поджатые губы.

– Так, боярин, – промолвил Святополк. – Мыслю, оженить тебя надо. Вот сватом буду. Люб ты сестрице моей.

– За честь превеликую почту! – Туряк рухнул на колени и коснулся челом пола. – Великую милость явил ты мне, худому и недостойному рабу Божьему!

– Люба ли тебе Евдокия? – сдвинув брови, строго спросил Святополк.

– Люба, княже, вельми люба.

– Ну так на сей же седьмице и свадьбу сыграем. Пир учиним на сенях, бояр созовём, гостей иноземных, купцов знатных. На том и порешим.

– Скор ты на руку, княже. – Туряк качнул головой, отступил на шаг и ещё раз поклонился.

Хоть и добрая была весть, хоть и мечтал он давно добиться руки великокняжеской сестры, но очень уж как-то неожиданно и быстро всё створилось.

Стоял Туряк ошарашенный, изумлённый, ещё не почуявший никакой радости, и видел перед собой улыбающееся нарумяненное лицо Евдокии. Княжна смеялась, некрасиво кривя губы, восторженно говорила ему что-то там о счастье, о любви. Сорвавшись со скамьи, она бегала, металась по горнице, сновала между ним и Святополком, а Туряк в ответ только натянуто, через силу улыбался и раздумчиво кивал.

В полной мере ощутил сладость своей победы Туряк уже дома, на своём подворье. Потирая руки, он засмеялся, заливисто и звонко, словно несмышлёный ребёнок, и восторженно прошептал:

– Вот и свершилось! Слава Христу!

Глава 42

Целую неделю гремели на княжеских сенях весёлые пиры. Ломились от яств столы, за которыми объедались и обпивались столичные бояре; сыпались в собравшуюся возле двора толпу звонкие пенязи; разряженная в шелка, улыбалась от души невеста. Такой довольной и радостной отродясь не видели её родичи и домочадцы. Рокотали гусли, отбивали дробь барабаны, визжали сопели; кривлялись, бегая вокруг столов, потешные скоморохи.

В глазах у Туряка рябило от разноцветья одежд, в ушах стоял звон, он с нетерпением ожидал, когда же всё это кончится и придёт на смену шуму и суете благословенная тишина. Деланая улыбка играла на его лице, под крики «Горько!» он впивался в уста Изяславны, чувствуя всю её запоздалую страсть и какое-то сокрытое в глубинах своей души отвращение к этой шумной свадьбе и к этим нескончаемым льстивым улыбкам бояр, заискивающих и лебезящих перед великокняжеским зятем.

Слава Господу, торжества завершились. Туряк безмятежно отдыхал, возлежа рядом с женой на мягких пуховиках. Уже начинали надоедать ему её страстные объятия, так и тянуло его от неё подальше, хотелось, пусть хоть ненадолго, побыть одному, чтобы обдумать, постараться осмыслить происходящее.

Однажды утром, когда Изяславна ещё спала на широкой постели под тёплыми беличьими одеялами, Туряк, выйдя во двор, забрался на своего любимого вороного фаря и выехал за ограду. Стояла осень, под копытами шуршали опавшие жёлтые листья, небо заволокли тяжёлые серые тучи, и всё это навевало на боярина тоску. Скоро, как только ляжет снег и установится санный путь, он распрощается, – наверное, надолго – с Киевом, его соборами, площадями, дворцами, с синью Днепра и отправится в болотистую землю дреговичей[147], в Туров – город, так чудно созвучный с его именем. И он покинет стольный град без сожаления, ибо кто он здесь? Всего лишь один из множества бояр, вечно спорящих, норовящих обойти соперника, взлететь повыше, чёрно завидующих друг другу. В Турове он будет сам себе господин, будет иметь безграничную власть в этом крае нескончаемых болот, дремучих лесов, крае язычников и волхвов. Никто не будет стоять над ним, понукать, указывать ему, он избавится от ненужной мелочной опеки, навсегда расстанется и забудет о свирепых торках с их проклятым ханом Азгулуем и до скончания земных лет будет жить в мире и достатке, рядом с верной высокородной супругой.

И всё-таки грызли Туряка сомнения. Может, не стоило ему затевать с Изяславной? Ну, высокородна она, богата, и что с того? Ей уже за сорок, у неё жизнь позади, просто она хочет провести остаток своих дней в покое, тихо, за спиной мужа, под его защитой, оградившись им от всего мира.

Конечно, он, Туряк, мечтал об ином. Хотя вроде всё и сложилось неплохо, но он чувствовал, знал: чего-то ему по-прежнему не хватает в жизни. Чего? Он даже и не мог так сразу ответить.

Подъехав к собору Софии, Туряк спешился, бросил поводья гридню и неторопливо подошёл к раскрытым вратам.

В соборе кончалась заутреня. Люди ещё редкими кучками, но уже выходили из врат. Прошёл какой-то монашек в надвинутом на чело куколе, простолюдинка в белом платье, окружённая сонмом ребятишек мал мала меньше, купец в дорогом, отороченном золотом кафтане. Туряк остановился у врат, протянул серебряную монету убогому нищему в тряпье, со всклокоченной, с проседью, долгой бородой, поднял голову и… обомлел.

Лёгкой плывущей походкой из собора шла красивая молоденькая девушка в дорожном, саженном жемчугами вотоле, сафьяновых узконосых сапожках и в парчовой шапочке, под которую надет был дорогой узорчатый убрус. Туряк тотчас узнал ту самую Марию, дочь Иванко Чудинича, которую он увидел впервые перед отъездом в Торческ.

Вот она, прекрасная, подобная ангелу, подошла к нищему, положила ему в руку пенязь, затем подняла исполненные серебристым, словно бы неземным светом очи на Туряка, вдруг испуганно вскрикнула и опрометью бросилась прочь. Она бежала по широкой улице, прямо по грязи, не разбирая дороги, а изумлённый Туряк застыл у врат как вкопанный и, не в силах отвести взор, всё смотрел и смотрел ей вслед. И казалось ему, что вовсе это не девица убегала сейчас от него – это счастье земное навсегда, навеки покидало его, улетая птицей в неведомую даль, в небытие, а перед ним оставалась лишь грязная унылая улица, по которой ему предстоит идти до конца дней.

Девушка давно уже скрылась из виду, а Туряк всё глядел вдаль, словно силясь увидеть там, пусть хоть на миг, хоть в последний раз в жизни, её светлый чистый образ.

Следующие несколько дней боярин ходил как в тумане. Он чувствовал, что не обретёт покоя, пока рядом не будет Марии с её светлыми чистыми очами, с её пронзительным смехом, с её несравненной красой. Почему девушка испугалась его? Отчего он пришёлся ей не по нраву? Туряк мучился, метался из угла в угол горницы, накричал на челядинца, не хотел видеть никого, в том числе и жену.

Однажды поздним вечером он наконец додумался, как ему поступить. Надо выкрасть Марию из отцова дома, выкрасть тайком, чтоб никто не ведал, и поселить её где-нибудь в Туровской земле, в месте, куда бы никто не знал дороги. Он велит выстроить там огромный роскошный терем с башнями-повалушами, церквами, воротами, и в том тереме будет жить Мария, и он станет навещать её, а потом, когда умрёт Евдокия, он обвенчается с ней в Софии.

Но как выкрасть девушку, притом не вызвав у неё ненависти?

«Торки! – мелькнуло в голове Туряка. – Конечно, найму Азгулуя, пошлю ему в подмогу Метагая, велю им украсть девицу и везти по дороге. Сам с двумя-тремя гриднями как будто невзначай наскочу на торков, отобью девку, увезу её в лес. Ещё всю жизнь благодарить меня будет! Скажу ей, что отца упрежу, что одну не пущу – вдруг поганые снова налетят. Умчу с собой да упрячу. Упрямиться начнёт – ничего, успокоится, привыкнет. Увидит, что готов я для неё на всё. А коли не выйдет по-доброму, тогда уж придётся её силою. Главное – охрану крепкую к ней нарядить, людей преданных приставить».

Туряк улыбнулся, но вдруг, бросив взгляд на икону, вздрогнул.

«А Бог? Как не подумал о Боге?! Ведь грех се?! Но я отмолю грех, я и Марию сделаю счастливой, одарю её, не обижу, и церкви строить велю, и вклады внесу в монастыри, – поспешил Туряк успокоить свою совесть. – И сёла дам монахам, и злата им отсыплю щедро».

В тот вечер он долго и истово молился, стоя на коленях перед образами.

Глава 43

С тех пор, как Велемир расстался с Марией – своей спасительницей и исцелительницей, – не проходило дня, чтобы девушка не вспоминала о молодце. Со временем всё сильней и сильней тосковала юная боярышня, всё тягостней становилась для неё разлука. Домочадцы недоумевали: обычно полная смеха, веселья, радости Мария вдруг стала задумчива, грустна, печаль грызла ей душу, исчез в её глазах живой блеск, редкой гостьей на устах стала улыбка, и любая работа валилась у неё из рук.

Мария жила одним лишь ожиданием встречи с полюбившимся ей княжеским дружинником. Перед мысленным взором её всё время возникал его образ, она часами молила Бога, чтобы Всевышний даровал ей, пусть хоть на миг, счастье увидеть его красивое обветренное лицо, его неповторимую завораживающую улыбку, а ещё слёзно молила Господа оберечь его от напастей, от вражеской стрелы, от тяжкой болезни, молила, чтоб жилось ему легко, чтоб не познал он тягот, забот, лишений.

Иногда она садилась на скамью под окнами терема и подолгу смотрела на скованную льдом реку, занесённую снегом пристань и дымок, курящийся из труб крестьянских изб. Ей вспоминалось, как тёплыми ночами здесь любил сиживать Велемир. В такие минуты душа девушки наполнялась отчаянием. Нет, не люба она молодцу, иначе не на луну и звёзды, не на Днепр глядел бы он теми ночами. Ведь сидела она рядом, хотелось ей прижаться к нему, ощутить тепло его крепкого могучего тела, слиться с ним воедино в сладчайшем грехе, познать в полной мере земное счастье, дарованное людям.

Мария гнала прочь навязчивые, навевающие тоску мысли – ведь пред расставаньем, когда они обменялись с Велемиром нательными крестами, он расцеловал её, страстно, жадно, – не так лобызают сестру или мать; в очах его в тот миг она видела огонь восхищения и исполнялась от этого верой, что всё-таки небезразлична ему, что он непременно ещё приедет к ней в Речицкие дворы, снова будет смотреть на неё с восхищением, целовать, и уж тогда они обязательно, утонув в грехе, вкусят сполна радости, любви, наслаждений.

Но, приходя в горницу, со страхом бросала девушка взгляд на стоявшую в углу икону, всматривалась в лик Христа Вседержителя и, краснея от стыда и смущения, опускала очи. Как могла она, благочестивая христианка, подумать о грехе, возжаждать греха?!

На исходе зимы Марией снова овладело отчаяние – о Велемире не было никаких вестей, молодец как в воду канул. Девушка сильно волновалась и, в конце концов потеряв терпение, решила отправиться в Переяславль. Там она надеялась встретить молодца или, на худой конец, найти кого-нибудь из товарищей Велемира и разузнать о нём.

Но уже перед самым отъездом в окно её терема постучался вдруг убогий странник с посохом в деснице.

– Кто ты? – недоумённо спросила Мария.

– Калика я перехожий. Из Переяславля иду, – отвечал странник. – Скажи мне, ты ли будешь Мария, дщерь боярина Иванко Чудинича?

– Я, – с трудом выговорила растерявшаяся от волнения девушка. На лице её вспыхнул румянец.

– Так вот грамотка тебе. Один мечник княжой передать просил.

Калика протянул Марии свёрнутую в трубку бересту, повернулся и пошёл своей дорогой.

– Постой, куда ты?! – Мария стремглав сбежала с крыльца и, как была, в одном саяне[148], без шубы, метнулась за ним следом.

Странник остановился, улыбнулся беззубым ртом и тихо промолвил:

– Извини, красна девица, ничего боле сказать тебе не могу. Того молодца я не знаю, ни по имени, ни кто он таков. Поклялся ему, что передам грамотку. В чём клялся, то исполнил.

– Батюшки-светы! Марьюшка! – раздался с крыльца всполошный крик Марфы. – Да ты ж не одета вовсе! Застудишься на морозе!

Заботливая кормилица, подбежав, набросила на плечи Марии тёплый шушун.

Странник отправился восвояси, а Мария дрожащими от волнения руками развернула бересту и жадно вчиталась в скупые, написанные, видно, наспех, неровные строчки.

Велемир писал, что жив-здоров, что её молитвами благополучно добрался до Переяславля и что теперь князь велел ему ехать с посольством в Угрию. Далее он извинялся, что не сумел написать раньше – дел было невпроворот, – и горько сожалел, что долго не сможет с ней увидеться.

Мария прижала грамоту к груди и радостно улыбнулась. Нет, не забыл её Велемир, не выбросил из сердца. Он приедет, обязательно приедет сюда, на этот двор, они будут счастливы, и никакая беда не сможет помешать их счастью.

Следующие несколько месяцев Мария провела в терпеливом ожидании новых вестей от Велемира, но писем от него больше не было. Видно, он уехал к уграм и напишет ей теперь, только когда вернётся.

Со временем снова стали проникать в душу девицы печали и сомнения. Ведь в Угрии немало красивых знатных девушек. Уж не забудет ли о ней восхищённый их красотой воин, не найдёт ли там себе невесту? Глубокой осенью, когда уже опали с берёз и осин листья и холодный ветер гонял по небу стаи серых туч, Мария решила съездить в Переяславль и узнать всё о посольстве. Скоро ли воротится оно? Может, уже воротилось?

По дороге девушка заехала в Киев, к своей двоюродной бабке, старой боярыне Елене, вдове Туки, брата Чудина, который много лет назад пал в жарком бою во время княжеской междоусобицы.

У Елены и её сына, боярина Станислава Тукиевича, она пробыла только три дня – все мысли её были в Переяславле, на дворе у князя Владимира. Не выдержав, наутро четвёртого дня Мария велела закладывать возок, а сама поспешила на заутреню в Софийский собор.

В соборе девушка не смогла даже достоять до конца службы – хотелось как можно скорее отправиться в путь.

Сгорая от нетерпения, она вышла из собора, дала пенязь убогому старцу у врат и внезапно увидела перед собой высокого смуглого боярина, того самого, который тогда в лесу вместе с торками напал на Велемира. Боярин с каким-то затаённым волнением взирал на неё своими жгучими чёрными глазами. Мария в ужасе подумала, что, наверное, он знает о спасении Велемира и ищет теперь его головы. От мысли о том страшном, что может случиться, если вновь этот боярин повстречает молодца, она вскрикнула и, не в силах более смотреть на тёмное, скуластое, казавшееся ей столь противным, отталкивающим его лицо, бросилась бежать, не разбирая дороги, чувствуя лишь, как отчаянно колотится в груди сердце.

Для неё высокий боярин в островерхой шапке был олицетворением зла, ипостасью дьявола, порожденьем ада, она готова была свершить что угодно, лишь бы не стоял он больше на их с Велемиром пути, лишь бы убрался куда-нибудь, пусть хоть в саму преисподнюю. Ох, только бы не видеть его хищных, всепожирающих, исполненных низменной страсти и коварства чёрных как уголья очей, его змеиной улыбки! Мария содрогалась от страха и отвращения.

Впопыхах забыв даже попрощаться с бабкой и дядькой, в полном смятении она влетела в возок и отрывисто крикнула возничему на козлах:

– Гони! Скорей!.. Галопом!.. В Переяславль!

Глава 44

К Переяславлю Марьин возок подъехал уже поздно вечером. Кони, все в мыле, уставшие, к концу пути еле передвигали ноги. Возок успел проскочить в окольный город, когда стража уже закрывала на ночь ворота. Мария остановилась на постоялом дворе, в маленькой убогой избушке, притулившейся на склоне горы. Она сильно устала в дороге от беспрерывной тряски, и у неё не было сил для того, чтобы пойти поискать место получше.

Утром, щедро заплатив хозяину за постель и скромную еду – миску горохового супа с чёрным чёрствым хлебом, – девушка направила стопы к княжескому детинцу. Родичей или знакомых в Переяславле у неё не было, и поэтому она даже не знала, к кому здесь обратиться. Раньше, в пути, просто горела жаждой получить вести о возлюбленном, а как это сделать, куда идти, кого искать на дворе у князя Владимира – о том не думалось вовсе.

Марией овладело внезапное смущение, стыд, она совершенно не понимала, как могла очертя голову, позабыв о девичьей своей гордости, ехать, спешить сюда. Совсем растерявшаяся, девушка беспомощно остановилась у Епископских врат детинца.

Час стоял ранний, едва только взошло солнце, слабые розоватые утренние лучи падали на желтеющую траву. Капли росы в их свете ласково переливались всеми цветами радуги.

По перекинутому через наполненный мутной водой ров подъёмному мосту перед воротами никто в такое время не проходил и не проезжал. Тишину нарушал лишь щебет проснувшихся птиц да шелест листвы на деревьях, которые уже теряли свой праздничный осенний наряд.

Мария подняла глаза, осмотрелась. Прямо перед ней высилась надвратная церковь Святого Феодора, а внизу, около обитых листами кованой меди массивных ворот, стояли два воина в кольчугах и остроконечных шеломах. В любое мгновение готовые вступить в бой, спокойно, но с неослабным вниманием взирали они на дорогу, на посад, на пристань у впадения Альты в Трубеж, контуры которой обозначились вдали в утренней дымке.

Вот взоры стражей устремились на Марию, они с удивлением смотрели на девушку в богато расшитой шубке, парчовой шапочке и сафьяновых узконосых сапожках – не каждый день такие крали разгуливают у врат, да ещё в столь ранний час. Один из воинов даже зажмурился: подумал, что перед ним какое-то сказочное видение, – но когда открыл глаза, то видение не исчезло, оно стало ещё явственней, оно подходило к нему с каждым мгновением всё ближе и ближе.

«Ведьма! Вила лесная!» – Воин раскрыл в изумлении рот и так стоял, поражённый, оцепенело глядя на Марию.

Его товарищ, более бойкий и смелый, сделал два шага навстречу девушке и спросил:

– Что ищешь, красна девица, в этакую рань в детинце? Может, потеряла что? Может, весть какую имеешь? Дак мы воеводу кликнем тотчас. А то и князя самого.

Мария, волнуясь, краснея, тихо ответила:

– Нет у меня никакой вести, ратник добрый. Вопросить токмо хощу, нет ли вестей из Угрии. По весне ещё посольство туда выехало.

– Нет ещё посольства, не воротилось. Ждём чрез месяц-другой. А тебе на что, девица, о том ведать?

Мария обратилась мыслью к Богу, собралась с духом и выпалила:

– Мечника мне одного сыскать надобно. Велемиром его кличут. Сын он боярина Гюряты, новгородца.

– Велемир! – воскликнул вдруг второй воин, тот, что жмурился, высокий и худой, на вид явно не рус. – Он мне друг. А ты… Не дочь ли ты боярина Иванко, Мария?

– Она самая, – покраснев ещё сильней, чуть не шёпотом ответила девушка.

– Он нам каждый день о тебе говорил. Правда, выходит. Красива ты.

– А тебя как звать, друже? – немного оживившись, спросила Мария.

– Я – Эфраим, а он – Василий. – Худой воин улыбнулся.

Теперь Мария уже знала, как ей надо поступить.

– Молю тебя, Эфраим, как воротится Велемир, пущай весть о себе подаст в Речицу. Там дворы мои, он ведает.

– Сделаю, боярышня. На кресте поклясться могу. Исполню, как повелела. Он вот свидетель. – Эфраим указал на Василия.

– Что ж, прощайте тогда, ратники добрые. Даст Бог, свидимся ещё. – Улыбаясь, довольная, что всё получилось так быстро и просто, девушка повернулась и скорым шагом пошла через мост.

Эфраим и Василий долго зачарованно смотрели ей вслед, любуясь её лёгкой плывущей походкой.

Василий, качая головой, тихо сказал товарищу:

– Экая краса, друже! За такую и живот положить не жалко. Везёт же Велемиру на баб! Кабы мне этакую кралю – ничего боле не надобно. Ни богатства, ни славы, ни земли.

Глава 45

Над покрытой жухлой прошлогодней травой пуштой свирепел бешеный ураган. В путников летела мелкая водяная пыль, больно ударял по лицам град. В ушах стоял звон – твёрдые ледяные градины гулко барабанили по булатным шеломам.

– Безлепица! Ни души окрест! Всё едем, едем! – недовольно проворчал, кутаясь в поношенный дорожный вотол, Ходына.

– Ничего, гусляр! – бодро отозвался Мирослав Нажир. – Вборзе, бают, Эстергом будет. Эй, други! Поторопим-ка коней! – крикнул он воинам.

Кони понеслись галопом, наперегонки с яростным ветром, через грязь, слякоть, полосу дождя. Небо хмурилось, тяжёлые чёрные тучи ползли над пуштой, яркими вспышками сверкали молнии. Ходына, испуганно крестясь, шептал:

– Господи, помилуй!

Уже целую седьмицу едут они по недавно только освободившейся от снега степи, и всюду встречают их ураганы, сырость и грязь. «Воистину, тоскливое и мрачное место эта Угрия», – думали воины, грустно вздыхая и вспоминая оставленные далеко за спиной родные русские леса.

В любое время года уныло и безлюдно в пуште. Зимой свирепые ветры залепляют редким путникам лица снегом, а летом, сбивая с ног, подымают над степью тучи пыли и засыпают глаза песком.

В пуште живут только кочевники, да ещё мирные пастухи перегоняют по ней стада баранов, коз и табуны коней.

Иногда взору путника откроется болото или небольшая речка с камышами у берега. В камышах таятся стаи голодных волков, выискивающих в степи жертву – или отставшую от стада овцу, или какого-нибудь мелкого зверька, что прячется в траве, или одинокого, забывшего осторожность человека.

Изредка встречаются в пуште утлые землянки или жалкие полуразвалившиеся лачуги угорских крестьян-колонов. Везде вокруг царит запустение, унылость, прозябание.

…К полудню внезапно развиднелось. Ветер, неизменный спутник русов в последние дни, стих; пробившись сквозь густые тучи, слабо и неуверенно, словно с опаской, светили неяркие солнечные лучи.

Становилось не так безжизненно и безлюдно, вдоль дороги потянулись богатые усадьбы, окружённые садами и виноградниками. В свежем прохладном воздухе ощущалось дыхание наступающей весны. Дружинники повеселели, приободрились, посыпались шутки, раздался дружный смех, заиграли Ходыновы гусли.

Уже вечером, в сумерках, дорога вывела посольство к берегу Дуная. Мирослав громким голосом велел расставить походные вежи[149] и нарядить сторожу.

В темноте за рекой светились многочисленные огоньки.

– Эстергом, – пояснил проводник-угр.

– Ну, слава Христу, добрались, – ворчливо отозвался Ходына.

– Тише ты! – цыкнул на него Мирослав Нажир. – Нечего тут недовольство своё уграм показывать! Сором!

Он угрожающе поднёс к лицу песнетворца увесистый кулак. Ходына, вздохнув, замолк.

«Слова не скажи, тут же кулаками грозят!» – Гусляр досадливо сплюнул и направил стопы в вежу. Снова пошёл дождь, Ходына услышал, как ударили тяжёлые капли по плотному сукну вежи. Издалека доносились негромкие голоса и оклики сторожей. Ходына сомкнул веки и, повалившись на кошмы, забылся глубоким сном.

…Утром, едва забрезжил рассвет, Мирослав Нажир и его спутники были уже на ногах. Дотошно пересчитывали обозы с добром, готовили к переправе коней, начищали кольчуги и шеломы. Боярин нарядился в дорогие одежды; поверх шёлковой рубахи изумрудного цвета, расшитой золотыми нитями, надел цветастый кафтан с длинными рукавами и высоким воротом. Шапка с широкой опушкой отливала разноцветьем драгоценных камней, сафьяновые жёлтые сапоги сажены были жемчугами.

На дружинниках поверх дощатых и чешуйчатых броней ярко пламенели коцы с серебряными застёжками, подбитые изнутри мехом. Даже Ходыне дали новую свиту, нарядную, шитую из иноземного сукна, и узкие ромейские хозы[150] синего шёлка. Пояс с золочёной пряжкой перетянул тонкий стан певца. Ходына, как ребёнок, радовался обновке и хвастался перед Олексой и Велемиром. Никогда ещё не носил он таких дорогих праздничных одежд.

Взоры русов обращались вдаль, на правый берег Дуная. Невысокая горная гряда окаймляла расположенный в крутой излуке большой город. Видны были деревянные и каменные дома, пристань с ладьями. На ветру колыхались разноцветные ветрила. Зубчатая каменная стена окружала скалистый холм в центре города.

– За стеной королевский дворец, палаты архиепископа, дома баронов и других знатных лиц, – пояснил Мирославу Нажиру проводник, указывая нагайкой.

Переправлялись через Дунай по мосту, уложенному на больших ладьях. Ладьи были связаны друг с другом канатами из толстой пеньки и прикреплены к огромным столбам, высившимся на обоих берегах. Пенящиеся мутные волны сильно раскачивали этот кажущийся хрупким, непрочным узкий мост. Пахло речной тиной, рыбой и смолой.

За переправой сели на коней. Боярин Мирослав Нажир, гарцуя в седле, медленно и важно поехал во главе посольства по мощённой камнем улице.

Путники с немалым удивлением взирали на строения угорской столицы. Всё тут было для них новым, диковинным – и мост на ладьях, и каменные стены, и латинские храмы, лишённые праздничного блеска православных церквей и соборов.

Мирослав Нажир заранее подготовил речь к королю Коломану и про себя раз за разом беспрестанно повторял пышные выражения и витиеватые обороты. По обе стороны от боярина торжественно ехали на статных белых конях дружинники в сверкающих на солнце булатных шеломах. Их вид, грозный и величественный, вызывал огромное любопытство среди горожан, которые оставили на время повседневные хлопоты, с шумом высыпали на улицу и неотступно провожали русов взглядами.

Чувствуя на себе тысячи очей, послы умолкли и так в молчании продолжали путь до самых врат королевского дворца.

Все русы, не исключая даже Мирослава Нажира, испытывали некоторое смущение и скованность, и только Ходына не обращал ни на кого внимания. Лукаво подмигивая, он говорил Олексе:

– Как круля узришь, гляди, друже, в обморок не упади. Ибо Коломан сей – уродец неописуемый.

Олекса, привыкший относиться к сильным мира сего с почтением, гневно посматривал на песнетворца, на устах которого играла усмешка, и недовольно цыкал на него:

– Тихо ты! Замолчи!

…Во дворце Мирослава Нажира вместе с Олексой, Велемиром и ещё двумя мечниками провели в огромную залу. Здесь их встретили «лучшие и достойные лица» – члены королевского совета во главе с палатином. Старый седовласый палатин, второй после короля человек в государстве, облачённый в расцвеченное золотом ромейское платье из фиолетового аксамита[151] со сказочными грифонами и птицами в круглых медальонах, с саблей в отделанных серебром ножнах, висевшей на поясе, осведомился, как было принято, о здоровье князя Владимира, о самочувствии послов, о трудностях дороги. После русов пригласили в другую залу, ещё бóльшую первой, в глубине которой на высоком престоле торжественно восседал Коломан. Король угров был одет в кафтан красного цвета с золотым узорочьем по вороту и рукавам. На узкие плечи его поверх кафтана была наброшена отороченная горностаем мантия, под которой предательски проступал горб. Он искоса, с подозрительностью оглядел послов своим единственным видевшим глазом.

Король был невысок, худ, бороды не носил, как и многие угорские вельможи, зато имел длинные и тонкие усы. Глаза у него были тёмные, чуть с раскосинкой, причём левый от рождения не видел вовсе и казался стеклянным, неживым. На скуластом жёлтом лице выделялся прямой небольшой нос и маленький рот с тонкими змеиными губами. Вообще в облике короля проглядывала скрытая жестокость, и достаточно было одного взгляда на него, чтобы понять: да, этот человек мог приказать ослепить родного брата.

На челе Коломана сияла золотая корона, украшенная височными подвесками. Из-под короны пробивались чёрные, жёсткие, немного вьющиеся волосы. В руке король держал деревянный посох, с которым редко когда расставался, ибо сильно хромал на правую ногу.

Мирослав Нажир, а вместе с ним все остальные отвесили королю угров поклоны.

– Рад видеть посланцев князя Владимира, моего брата и тестя, – по-русски промолвил Коломан.

– И мы рады созерцать великого короля в добром здравии. Князь Владимир желает тебе пребывать в почестях и славе и шлёт тебе и супруге твоей грамоты с печатями, – отвечал Мирослав.

Король принял из его рук грамоты, увенчанные золотыми печатями с изображением сокола – родового княжеского герба.

Затем Коломан стал расспрашивать о Переяславле, о половцах, об устроении Русской земли, о монашестве княгини Гиды. Потом боярин и король беседовали о событиях, происшедших в мире в последнее время. Мирослав с удивлением отметил про себя, сколь широк кругозор угорского властителя. Пожалуй, один только князь Владимир умел так же глубоко вникать в жизнь самых разных народов, от далёкой Испании до не менее далёких городов Хорезма, чтобы потом сопоставлять, сравнивать, делать выводы, предугадывать.

Глаз короля смотрел на послов пристально, подмечая в их лицах, по большей части прямых и открытых, малейшие перемены.

Боярин Мирослав уже сразу показался ему прожжённым хитрецом, Коломан отлично понял, что посольство это – своего рода разведка, проверка, и цель боярина – разузнать, выведать, будет ли он впредь держать сторону Киева, помогать Святополку против Ростиславичей, или обратит теперь взор на запад, на берега Ядранского моря.

Заканчивая приём, король объявил, что завтра в честь посольства будет учинён пир, а до тех пор он просит своих дорогих гостей проследовать в приготовленные для них покои и отдохнуть от тягот долгого пути.

Глава 46

Отпустив Мирослава Нажира и его спутников, Коломан прошёл в королевскую капеллу. Сводчатая, полукруглая в плане, с узкими высокими окнами и хрупкими спаренными колоннами, на которые опирались нервюры свода, капелла дворца отличалась утончённостью и изяществом. Совсем недавно эту капеллу выстроили по указу короля знаменитые зодчие из Франции.

После чтения молитвы король, прихрамывая и опираясь на посох, проследовал в смежный покой. Сев в обитое лиловым бархатом кресло, он устремил взор на покрытую персидскими коврами стену, глубоко вздохнул и погрузился в размышления. Быстрый и острый ум его охватывал целые земли, города, страны, весь мир словно бы лежал перед ним, лишённый тайн, во всей своей обнажённости и грязи.

Завтра состоится пир, а на следующий день назначено заседание королевского совета. «Лучшие и достойные» – князья и бароны – будут рассматривать вопрос о праве назначения на церковные должности – вопрос скользкий и неприятный. Уже сколько лет идут из-за него нескончаемые войны между римскими папами и германским императором! И никто в этих войнах – ни одна из сторон – не хочет уступить; будто упрямые козлы, бодаются друг с другом правители, не видя, что всё вокруг них трещит по швам, будто узкий, сшитый не по размеру кафтан.

Люди крепкие, физически сильные, здоровые, как быки, только и рассчитывают на свою силу, страдают глупой самонадеянностью, не понимают, что спесь и гордыня в державных делах – плохие советчики и что не только и не столько меч нужен для создания сильного государства, но нужна мудрость, нужно умение угадывать возможные ходы как своих друзей, так и своих врагов, нужно, наконец, разбираться во всех хитросплетениях жизни и не забывать ни о чём, ничего и никого не упускать из виду.

Коломан подумал о Ядранском море. Каких трудов стоило ему овладеть Хорватией и заключить в Криживаце договор с непокорными вельможами – великашами! Он уступил им, дал им большие привилегии, целовал крест, подтверждая их вольности. Теперь все важные дела в Хорватии решал собор во главе с баном, король же лишь утверждал принятые им указы. Пусть так, но игра всё равно стоила свеч – насколько расширил он пределы Мадьярии благодаря унии! Какой построил флот! Какими важными овладел крепостями в прошлом году на далматинском побережье – Сплитом и Задаром! В конце концов, сам титул государя Хорватии, Славонии и Далмации кое-что да значит!

Словно пышный цветок, распустилась его мадьярская держава – на юге он захватил у сербов Белград, и теперь даже надменная Ромея ищет с ним мира и дружбы; на востоке граница его владений уходит вглубь холмистой Трансильвании, где живут влахи и дикие печенеги, которые, перейдя Дунай, обрели в его лице защитника от кровожадных ненасытных соседей – половцев; на севере он, Коломан…

Король недовольно поморщился. Единственная случилась у него в жизни неудача – та проклятая битва на берегах Вагры против Ростиславичей и союзных с ними половцев Алтунопы и Боняка. Надо же было так глупо попасть в приуготовленную погаными ловушку! Сколько лучших воинов обрели последнее своё пристанище там, под Перемышлем! А всё гордость, всё самонадеянность, всё глупая спесь! Воистину, гордыня – самый тяжкий из пороков!

Коломан с трудом отвлёкся от горьких воспоминаний и заставил себя думать о Венеции.

Да, теперь, после захвата Хорватии, венецианский дож – главный его противник. Для успешной войны с ним нужны крепкие надёжные союзники. И такими видятся сицилийские и неаполитанские норманны – извечные морские бродяги и разбойники.

Разумеется, они могли бы помочь ему сколотить сильный флот и поприжать Венецию. Но за норманнами стоит папа Пасхалий – эта лукавая лисица в красной мантии и тиаре, мечтающая о Civitas Dei – великой духовной империи, коя включала бы в себя весь христианский мир. Значит, придётся уступить ему право назначать в Мадьярии епископов.

Коломан представил себе грядущий совет. Конечно, немецкие бароны будут за то, чтобы епископов ставил папа, свои же угорские вельможи начнут ссылаться на покойного короля Ласло Святого, который не позволял папе вторгаться в мадьярские дела. Но Ласло не имел Хорватии, не имел выхода к морю, не владел Сплитом. Времена меняются, о том следовало бы помнить этим горлопанам на совете.

Охрипнув от жарких споров и ничего толком не решив, «лучшие и достойные», как часто бывало и раньше, пришлют к нему, королю, своего палатина, и опять растерянный жалкий старец-палатин будет стоять перед ним, разводить руками и просить, чтобы его величество сам своей монаршьей волей разрешил спор, и тогда он поднимется, обопрётся о посох и скажет… Скажет так, как ему надо.

А ещё ему нужен новый закон. Одним росчерком пера он, Коломан, превратит свободных колонов в крепостных и рабов, заставит их отрабатывать на барщине, платить оброк, обложит поголовным налогом всех горожан. Иначе нельзя – для грядущих войн с Венецией и укрепления державы нужны деньги.

Ромея занята своими восточными делами, и слава Богу. Русь, которую он так ненавидит после разгрома на Вагре, ищет с ним союза, ей не до него, у неё иной враг – половцы. Польша – слаба, ибо сыновья покойного князя Владислава Германа никак не могут мирно поделить отцовы земли. Потому можно быть спокойным и не опасаться, что кто-нибудь позарится на его державу и посмеет отхватить от неё кусок. Надо теперь исподволь готовиться к войне с Венецией, заключать выгодные союзы и укреплять мир внутри страны.

Бог создал Коломана кривым, хромым, горбатым, им пугают детей, но зато Всевышний наградил его умом, дал ему в руки могучее государство, переживающее эпоху благоденствия, воздел ему на чело священную корону Венгрии, подарил красавицу – княжескую дочь. И предназначение своё на земле Коломан видел в том, чтобы выискивать правильный путь на опасных и извилистых дорогах жизни, закреплять сделанное его предшественником, королём Ласло, создавать знаменитую на весь мир великую державу.

Одно огорчало Коломана – мадьяры вряд ли понимали всю глубину его деяний, для них он оставался только жалким шепелявым уродцем. Привычные лишь к верховой езде, конным ристаниям да охотам, они смеялись над его любовью к книгам и над его знанием языков. Но что поделать – люд в массе своей груб, невежествен, дик.

Коломан, конечно, мог бы и иным способом обрести мирскую славу и обессмертить своё имя. Например, пойти вслед за графом Готфридом Бульонским в Крестовый поход.

По лицу короля при воспоминании о Готфриде пробежала презрительная усмешка. Они встретились тогда на Эденбургском мосту – горбатый низкорослый угорский король и огромный, закованный с ног до головы в тяжёлые железные латы прославленный воин, державшийся самоуверенно и говоривший громовым басом. Готфрид предлагал Коломану присоединиться к крестоносцам и гневно говорил об уроне, причинённом уграми передовым отрядам Христова воинства.

Коломан спокойно отвечал, что для разбойников и грабителей, нарушающих покой и порядок в стране, у него один ответ – смерть, он не питает к ним жалости, ибо именующие себя Христовыми воинами принесли в его землю разорение, они жгли дома, грабили и убивали ни в чём не повинных крестьян. Предложение же идти в поход в далёкую Палестину Коломан вежливо отклонил.

Готфрид скрепя сердце вынужден был согласиться с его доводами. Правда, позже Коломан узнал, что герцог назвал его крючкотвором и заявил, что великие дела не делаются при помощи тайных сговоров и интриг.

Что мог ответить на это Коломан? Сама жизнь дала ответ надменному предводителю крестоносцев. Где ныне он? Кости его давно сгнили в Иерусалиме.

Доблестью и отвагой можно завоевать себе славу, земли, богатство, но нельзя удержать завоёванное, не полагаясь на хитрость и державный ум. Вот Готфрид – отнял у турок Иерусалим, а всего год спустя неосторожно наелся кедровых орешков, которые преподнёс ему в дар один сарацинский[152] вельможа, да отдал Богу душу.

Ради чего же лить кровь, если эта кровь бессмысленна и ничего не остаётся после тебя? Исчезает, будто дым, всё, к чему стремился, чего добивался, о чём мечтал. Глупо.

Но, кажется, он опять отвлёкся и ударился в воспоминания.

Издав тяжёлый вздох, Коломан встал, взял в руку свечу и, хромая, медленно поковылял в женскую половину дворца.

Предславу – белокурую, сероглазую, полную цветущей красоты и обаяния – он застал возле сундуков с одеждами. Камерарии раскладывали на крытых белыми скатертями столах аксамитовые, парчовые и суконные платья, а юная княжна со тщанием рассматривала каждое, выбирая, какое бы ей надеть завтра на пир.

Увидев в дверях короля, она с натужной улыбкой поспешила ему навстречу.

– Вот платья. Пусть его величество скажет, какое более ему по нраву. В том платье я и буду на пиру.

Коломан подошёл к столам и долго смотрел на разложенные ткани.

– Здесь всё красиво. Выбор нелёгок, – признался он. – Пожалуй, подойдёт вот это.

Он указал на далматик[153] цвета кожи ящерицы.

– И надень ромейские сандалии, украшенные сапфирами и рубинами. Пусть знают на Руси, что живёшь здесь во славе и в достатке.

– Хорошо. – Предслава велела убрать платья и поднялась следом за королём в верхние покои.

– Не скажешь ли, о чём говорил боярин Мирослав? – сгорая от нетерпения, спросила она. – Мне очень хотелось бы знать.

– Этот боярин – старый лис. Лукавый, так и не сказал пока, зачем послан.

– А князь Владимир, его сыновья – братья мои двухродные? Что о них известно нового?

– Стрый твой как будто в добром здравии.

Предслава удовлетворённо кивнула головой.

– А что ещё передал князь Владимир? – тихо спросила она. – Пусть ваше величество знает, что любая весть со своей родины мне важна.

– Прислал грамоты со златыми печатями. Справлялся о любезной племяннице своей. В дар тебе присланы иконы некоего мастера Алимпия, чаши серебряные, ткани аксамитовые, меха. Из города Нова брат Мстислав шлёт тебе шкур куньих целый воз; другой брат, Ярополк, дарует книги в драгоценных окладах.

Предслава грустно улыбнулась. Как далеко от неё были сейчас и дядя Владимир, и братья, и Киев! Она давно поняла: здесь, в Угрии, кипит совсем иная жизнь, со своими страстями, радостями, переживаниями. Всё, что осталось на Руси, у неё за спиной, становилось теперь, со временем, чужим ей, как бы убегало от неё, уходило в неведомую даль. Словно из иного, потустороннего мира явились эти послы с дарами, грамотами, иконами. Куда ей всё это, зачем? Для чего лишний раз напоминать о родной земле – родина для неё теперь тут, в Эстергоме.

Она старательно и твёрдо оберегала свою православную веру, не принимала латинской веры Коломана и его приближённых, держала при себе русского священника, вносила вклады в православные монастыри и церкви в Угрии, но всё же… Как отчуждена она теперь от Руси, от её лугов и лесов, от стремительного Днепра, от крепостных стен милого сердцу стольного Киева!

На чистые серые глаза Предславы навернулись слёзы. Нет, несмотря ни на что, ей было бы всё-таки жаль потерять тоненькую ниточку, связывающую её с близкими, родными людьми, и она была рада тому, что о ней помнят, её не забывают, хотя отделяют её от Руси сотни вёрст.

Глава 47

Посольство разместилось на гостином дворе, в доме, построенном русскими купцами, которым частенько доводилось бывать в Эстергоме по торговым нуждам.

Просторные светлые деревянные горницы сильно отличались от мрачных зал дворца. Словно повеяло на переяславцев Русью, показалось, что они и не покидали родных мест – так близки им были широкие дубовые столы, обитые анбургским[154] сукном лавки, образа на стенах, окна со ставнями, украшенными затейливой резьбой, висящие на цепях паникадила.

– Словно дышать легче стало, – рассмеялся Ходына. – Приходилось бывать мне в княжьих хоромах, но столь мерзких покоев, как Коломановы, ей-богу, други, николи не видывал.

– Ну, ты не шибко-то тут разглагольствуй! – недовольно нахмурил брови боярин Мирослав. – И чтоб отныне ни единого худого слова о короле от тебя не слыхать было! Мало ли, доведёт кто до королевских ушей – ни пенязя тогда за душу твою не дам! Князья да короли на расправы скоры!

Ходына, Олекса и Велемир расположились в тесном покое рядом с сенями. Беглый закуп Филипп Редька, которого Велемир взял себе в оруженосцы, на дворе чистил шеломы и кольчуги.

Уставшие с дороги молодые люди забрались на полати и весь вечер провели в разговорах.

– Не по нраву мне в Угрии, – говорил Велемир. – Народ злой какой-то, дикий, на нас, русов, искоса глядит.

– Брось ты, Велемир, – усмехнулся в ответ Ходына. – Люд – как везде. А что хмуры – то потому как налогами их задавили.

– Оно верно, – подтвердил Олекса. – Ещё в Переяславле князь Владимир говорил, будто здорово здесь бояре лихоимствуют. Вся земля на округа поделена, в коих наместники – сущие звери.

– А друг наш Редька, дурья башка, ещё хощет тут остаться, – заметил Ходына. – Надобно его отговорить. Из своего ярма да в чужое лезти – куда ж такое годится?

– Заутре на пиру, Ходына, петь будешь. Боярин сказал. Пред княжной Предславой. – Олекса зевнул и перекрестил рот. – День трудный нам предстоит. А потому пора б и на покой.

Он отвернулся к стене, устало вздохнул, и через несколько минут до слуха друзей донеслось его негромкое похрапывание.

Ходына, видя, что Олекса заснул, собрался с духом и спросил Велемира:

– Что-то ты, друже, ничего не сказывал, как лечился в Речице. Боярышня Марья, верно, лекарей снова созывала? Быстро ты оправился. Видать, уход был хорош.

– Да уж, уход – куда лучше, – оживился Велемир. – Боярышня очей с меня не спускала. Сама со мною, израненным, возилась, сама за лекаря мне была. Ну а после, как расставались, крестами нательными с нею обменялись. Поведаю тебе, друг Ходына: подобной ей девы, столь чистой, столь красной, не видывал я доселе на веку своём. Да, верно, и не сыскать боле этакой. Со многими грешить мне случалось, чего таить, но теперь, поверишь ли, никого, кроме неё, не надобно мне. Одна она в сердце моём, краса ненаглядна.

– А Марьюшка тебя как, привечает ли? – с трудом уняв волнение и заставив себя говорить спокойно, спросил Ходына.

– Ну ещё бы! – Велемир улыбнулся. – Говорю же: очей не спускала. Бывало, сижу на лавке у крыльца – она рядом садится. Места там – сам ведаешь, певец, – аки рай. Гляжу не нагляжусь, дурень. А лучше б на неё, девицу красну, глянул. Думаю, вельми осерчала тогда Марьюшка, что на неё я и вниманья не обращаю, вроде как и не она вовсе тут сидит. Совестно после стало. Ну а как в Угрию поехал, написал ей грамотицу, послал с каликой перехожим. Ныне вот думаю: как воротимся в Переяславль, посватаюсь к ней. Может, сговорюсь с батюшкой её. Ведь рода я не из худого – земли есть, угодья лесные у отца под Новгородом. Эх, Ходына! Надоела мне жизнь бобылья – всё походы, пути дальние. Поял бы Марьюшку да зажил в Речице. Доселе не было такого, токмо нынче, на чужбине, почуял – довольно! Вот как поганых побьём ещё разок, сничтожим на корню племя их сыроядское, так уеду из Переяславля. А ты, Бог даст, ещё на свадьбе моей песнь славную споёшь.

– Там видно будет, – сдавленным голосом вымолвил Ходына. – Давай-ка спать, друже Велемир. Вон Олекса-то мудрей нас оказался.

…В ту ночь Ходына долго ворочался под одеялом, тщетно пытаясь уснуть. Горестно было слушать ему рассказ Велемира. Перед ним непрестанно возникал лик Марии, такой чистый, нежный, прекрасный. Хотелось певцу схватить гусли, ударить по струнам и ещё раз – может быть, в последний – воспеть её необыкновенную красоту – чудо, другого какого нет в мире.

Сколько раз любовался он Марией, слышал её заливистый звонкий смех, видел слёзы на её очах – и вот теперь это должно кончиться. Она любит Велемира, – да и как было не полюбить этакого молодца, – выйдет за него, будет счастлива. А он, Ходына, пойдёт своим путём, стаптывая сапоги на дорогах, пойдёт радовать людей в городах и весях своими сладкозвучными песнями.

Да и разве могло быть по-иному? Разве ему, нищему скитальцу, суждено поять[155] Марию, высокородную боярскую дочь? Имел ли он вообще право рассчитывать, что красавица обратит на него свой взор? Нечего и думать о том. Если станет Мария супругой Велемира, лучшего и желать не надо. Достойно разве выйти ей, согласно отцовой воле, за какого-нибудь глупого толстопузого боярского сынка?!

И он, Ходына, скроет в глубинах своей души печаль, он будет радоваться, искренне, без всяких задних мыслей, её счастью, её любви, он споёт им на свадьбе свою песнь, какую ещё никто не пел никогда и никогда, наверное, не споёт, а потом он вздохнёт и понесёт свой крест дальше по дорогам жизни, понесёт, не зная усталости, через дни, месяцы, годы. И будто лебеди белые, разнесутся по белу свету песни о незабвенной Марьиной красе.

Глава 48

Тонкая восковая свеча горела слабым переливчатым светом на крытом зелёным сукном столе. Лежащая рядом книга в золотом окладе с густо исписанными листами харатьи казалась непомерно большой.

Коломан в длинном, до пят, белом платье склонился над рукописью и, бегло читая, быстро перелистывал страницы. Глаз короля успевал за короткое время выхватывать из текста отдельные строки и выражения. Беззвучно шевеля губами, он повторял про себя непривычные славянские слова.

Русы пишут свои летописи красиво, образно, им присущ удивительный какой-то, живой слог. Придворный королевский хронист, автор «Деяний угров», выглядит в сравнении со знаменитым Нестором слишком простым, сухим, грубоватым, он как будто не выписывает свои слова аккуратной латынью, а вырубает их, беззастенчиво и безыскусно, как плотник рубит топором древесину.

Дикость, язычество, невежество вокруг! Люди не хотят слушать молитв, больше по душе им родные мадьярские боги, которых принесли они со своей далёкой прародины, со степных берегов полноводного Яика. Да и перед ним, Коломаном, словно живые, вырастают порой сказочные образы детства. Старая ворожея-колдунья, к которой водила его мать, пытаясь излечить чадо от хромоты, любила рассказывать страшные, леденящие душу легенды.

Вот блуждающий огонёк на болотах – это прячется злой дух Лидерц. Только и ждёт он, когда человек заблудится, чтоб заманить его в свои тёмные сети, опутать, захватить, погубить. По ночам Лидерц вступает в любовную связь с людьми, и они от этого заболевают. Лидерц может также являться в виде вылупившегося из яйца цыплёнка. Такой цыплёнок способен обогатить хозяина, но связь с ним изнуряет человека. Чтобы избавиться от Лидерца, надо дать ему невыполнимое задание, например набрать воды в решето или принести свет в мешке.

Но если Лидерц иногда способен принести людям хоть какую-то пользу, то от страшной лесной ведьмы Вашорру-бабы исходит только вред.

Коломан маленьким ясно представлял себе её – одноногую, с искажённой злобою отвратительной рожей и схожими с волчьими клыками зубами. Вашорру-баба забирается в ступу, отталкивается от земли гигантской метлой и с диким хохотом, напоминающим крик филина, кружит в ночи над чёрным лесом. В избе её, упрятанной в глухой чащобе, в огненной печи лежат обугленные кости грешников – Вашорру-баба питается человечиной.

Не менее страшна другая ведьма – Босоркань. Эта нечисть водится в полях. Безобразная старуха, она может летать и обращается то в корову, то в собаку, то в кошку, то в лошадь, то в свинью. Она вызывает засуху, насылает порчу на людей, внезапные болезни, недомогание. Кроме того, Босоркань насылает порчу на коров, из-за чего молоко их становится смешанным с кровью или вовсе исчезает. Босоркани вредят по большей части, как и всякая нечистая сила, ночью. Особенно опасны они в день Луцы – 13 декабря, в Иванов день – 24 июня и в день покровителя скота святого Георгия – 24 апреля. В этот день на рассвете ведьмы голыми собирают росу, чтобы увеличить удои своей коровы.

Воистину, чего только не понавыдумывают люди! Все эти злые бабы и духи – всего лишь ипостаси дьявола, а дьявол – ördög, в сравнении с Богом ничтожен, ибо не может ведать ни мыслей, ни желаний людских. Он только пользуется слабостью, ничтожностью, ограниченностью человека и толкает его к грехам. Нестор – тот и вовсе дьявола ни во что не ставит, у него дьявол и бесы ещё менее сильны, чем сам человек. А вот в Италии многие, и в их числе сам римский император Генрих, наоборот, считают дьявола равным Богу и даже поклоняются ему. Коломан слышал, как некий безбожный епископ в Вероне осенял людей крестным знамением, держа в руке вместо креста козье копыто.

Мифы и сказки о могущественных злых силах были не по душе Коломану, наверное, потому, что люди, глядя на его уродство – кривоту, горбатость, хромоту, – считали его тоже порожденьем нечистой силы, как бы частью чего-то дьявольски тёмного, в его несчастье видели грех. С самого рождения Коломан пугал людей своей внешностью. Он долго не мог понять, отчего все шарахаются, сторонятся, бегут от него. Были, правда, и такие, которые сочувствовали, скорбели, сокрушались с душевной болью – то были в основном близкие и родственники. Позднее от своего уродства Коломан почувствовал себя неполноценным, потому стал избегать людей, а со временем недолюбливать весь род людской. К юной Предславе, которую он однажды, не сдержавшись, взял силою, створив тяжкий грех, отношение его было двояким: её красота ещё сильней подчёркивала его уродство, а это раздражало, оскорбляло, унижало Коломана. Лучше, казалось ему, пусть бы она тоже была хромой, горбатой, кривой – тогда бы всё сравнялось. Но вместе с тем красота королевны, ставшей ему, по сути, невенчанной женой, радовала глаз человечий, люди становились через неё добрей и к нему, уродцу, а с людьми, как бы то ни было, приходилось считаться.

Зато другая угорская легенда – о сказочной птице Турул – сразу пришлась ему по нраву. Бессчётное число раз заставлял он в детстве старую ворожею рассказывать об этой птице, от которой якобы произошли Арпады. Ведь к династии Арпадов – сперва княжеской, а со времён Иштвана Святого[156] и королевской – принадлежал он сам, и в его покоях на стене висело медное изображение Турул – огромная остроклювая птица с гордым видом простирала свои крыла.

Глаз короля сильно устал. Он закрыл и отложил книгу, набросил на плечи кафтан, погасил свечу и по тёмному переходу направился в покои Предславы.

В широкой опочивальне горел камин. Пламя бросало слабые отблески на покрытую персидскими коврами стену и широкую постель. Подойдя к ложу княжны, король остановился. Глядя на юную Предславу, полную лучезарной красоты, вдруг почувствовал он с неведомой ему ранее силой своё безобразие, свою отвратительность, ущербность, никак не мог справиться с этим столь внезапно охватившим его чувством, ощутил в теле своём некое старческое бессилие перед ней, гордой русской княжной.

Овладела им было на какой-то краткий миг злость, лютая, тяжкая ненависть – и к себе, и к ней, и ко всему миру, – словно бы разлилась по телу, горяча кровь, но тут же схлынула и уступила место страху, боязни, смущению.

Будто некая загадочность, неизведанность, непостижимость, всегда таившаяся в русах, с которыми приходилось доселе встречаться Коломану, выплеснулась в полной мере в этой красавице, проступили в ней те самые русские черты, которые Коломан никак не мог понять и объяснить.

Страх и боязнь свою король с трудом сдерживал. Лишь один способ приблизиться к холодной, по сути далёкой, чужой, гордой славянке оставался теперь у него – он должен был сейчас говорить, хоть о чём: об Угрии, о своих делах, о Хорватии. О чём угодно, только бы ушёл, исчез этот позорящий его страх перед женщиной. Тогда и его уродство отодвинулось бы, померкло, истаяло. Коломан знал: вызывая Предславу на откровение, он сделает её ближе к себе, постарается понять, постичь её и в то же время покорить, подчинить, добиться, чтоб и она постигла его мысли, чаяния, чтоб подчинилась ему духовно. Иначе – король ясно осознавал это – никакой близости, ни духовной, ни телесной – между ними уже никогда не будет.

– Уже лежишь? – хриплым голосом спросил он, сев в кресло возле камина. Длинные тонкие пальцы рук его заметно подрагивали. – Холодно и сыро на дворе. Мой горб ноет. О, Кирие элейсон![157] Грехи тяжкие! Но ничего, скоро настанут тёплые дни, и мы с тобой поедем в Хорватию. Там тепло и прекрасно, особенно на морском берегу. Видела ли ты море, моя любовь?

Предслава отрицательно мотнула головой.

– Увидишь. И клянусь, что ты никогда не забудешь красы моря. Это тебе не жалкое прозябание в Переяславле у твоего дяди в окружении диких куманов[158].

Коломан нарочно с этаким презрением и небрежностью вспомнил о Мономахе, которого русская княжна уважала гораздо сильнее, чем родного отца. Пусть знает Предслава, сколь он силён, сколь превосходит князя Владимира, раз позволяет себе так говорить. В этом насмешливом тоне черпал он для себя уверенность.

– Как ты смеешь столь неучтиво отзываться о таком великом человеке, как мой стрый?! – Княжна в негодовании отвернулась.

Сколь легко Предслава лишила его всякого преимущества перед ней! На мгновение в душе Коломана вновь вспыхнула злость. Но он усилием воли отогнал её и спокойно повинился перед своей невенчанной женой, стараясь придать своим словам шутливый оттенок:

– Ну, не обижайся. Прости, моя королевна. Я знаю, твой дядя могуществен. Не понимаю только, зачем он отдал Чернигов этому Олегу, ничтожному и глупому человеку, который привёл с собой озверелую орду дикарей?[159]

– А сколько бы людей погубили поганые, если б он тогда не уступил?! – Не приняв этого шутливо-развязного тона, Предслава приподнялась и с недоумением воззрилась на короля угров.

Опять она спорит, не соглашается, опять вызывает в нём злость. Впрочем, сейчас она становится проще, ближе. Даже немного смешна в своей заботе о людях.

Коломан пожал плечами и ухмыльнулся, обнажив верхний ряд зубов, жёлтых и больших.

– Людей? Но достойны ли были эти люди жалости? Ведь они предали твоего дядю и откачнули к его врагу!

Предславе вдруг подумалось, что, окажись Коломан на месте Мономаха, он, наверное, ни за что не уступил бы Чернигов Олегу.

Тем временем король вытянул ноги к камину и, чувствуя с облегчением, что страх и смущение перед этой красавицей вроде начинают покидать его, продолжал:

– Чернигов – большой и славный город. Мне случалось в детские годы бывать на Руси, и я подолгу любовался его красотой. Даже Киев и тот не сохранился так хорошо в моей памяти. Помню только, как покойная мать водила меня в латинскую церковь, а великая княгиня Гертруда говорила, что эту церковь строили германские зодчие и что она, хотя долгие годы живёт на Руси, но приемлет латинскую веру. А ты, моя королевна? Перейдёшь ли ты, наконец, в лоно римской церкви?

– Я православная и слышать более об этом не желаю, – поморщившись, отозвалась Предслава. – Вы причащаетесь опресноками, это тяжкий грех.

– Но подумай о Мадьярии, обо мне, о нашей власти! – Принялся с жаром убеждать её Коломан. – О, Кирие элейсон! До чего же ты упряма!

Вот она, русская душа. Давно ли ступила на угорскую землю, а уже выказывает непокорство, волю, гордость свою. И ничего ведь с нею не поделаешь – не заставишь же силою принимать католичество.

– Я русская княжна, король. И навсегда останусь ею. Запомни.

Коломан промолчал, со вздохом нехотя поднялся с кресла, сбросил с плеч кафтан и остался в белом ночном платье.

«Глупая строптивая девчонка! – подумал он. – Ничего, покоришься мне!»

Он вновь почувствовал в себе силу, но всё-таки что-то ещё удерживало, останавливало его у её ложа. Должен он был сейчас показать ей своё превосходство. Но как это сделать, Коломан не ведал и потому, сев на край постели, стал говорить о том, что первое взбрело на ум.

– Я ненавижу римского папу. Его посланники, епископы и аббаты, не святые люди, а жалкие соглядатаи. Его Христово воинство со всеми этими пустоголовыми рыцарями – один сброд. Даже смешно, что моя мать с детства хотела видеть меня епископом. О, Кирие элейсон! Как бы она удивилась теперь, если бы узнала, что я стал королём!

Куда-то понесло его в сторону, говорил он сейчас будто и не с красивой молодой женщиной, а так, неведомо с кем.

– Но твой отец Геза был королём. – В голосе княжны слышалось удивление. Конечно, она не могла понять короля, который разменивает ночь на пустые разговоры. Откуда ей ведать, что творится в Коломановой душе?

– Мой отец? – Коломан горестно вздохнул. – Он совсем не любил меня. А мать – она готова была молиться Богу до исступления, не замечая, что все монахи вокруг неё, продажные и жирные, как боровы, скрежещут зубами при виде золота. И ещё одного подобного ей человека встречал я – того звали Святославом, или Святошей.

– Святоша! – снова удивилась Предслава. – Он мой троюродный брат.

– Да, бывший князь луцкий. Он говорил: «Один день пребывания в монастыре, в доме Богоматери, лучше, чем тысяча лет жизни в миру. Умереть за Христа – приобретение, а на навозной куче сидеть, подобно Иову, – царствование». Ну их к дьяволу, этих монахов! Почти все они лицемеры и ханжи.

Коломан холодно, через силу рассмеялся.

Нужна уверенность, ещё большая уверенность, но он почувствовал, что страх возвращается к нему. Много сказал он лишнего, и близость между ними, уже было появившаяся, стала вдруг исчезать. Он не знал, как теперь быть, и ощущал растерянность и бессилие.

– Как можешь ты говорить так?! – изумилась Предслава. – Да веришь ли ты в Христа?!

«Господи, да не дьявол ли в душе у него?!» – с ужасом подумала она.

Страх был уже не только у него, но и у неё, – король догадался, и это внезапное открытие несказанно обрадовало его, даже, можно сказать, окрылило. Вот именно, казалось ему, так и надо – чтоб страх был у обоих.

– Верую, моя королевна. Я вижу, ты меня боишься, – ответил он, со скрытым удовлетворением пристально рассматривая красивое бледное лицо Предславы. – Не бойся. Я пусть и не православный, но всё же христианин. Только папу не люблю. Он хочет подчинить Мадьярию своей власти и насаждает в Эстергоме и Пеште епископов-немцев. Тот, что венчал меня хорватской короной, Кресценций, тоже из Рима. Очень хотел, чтоб я ушёл в монастырь, а после, когда я занял престол святого Стефана и умерла моя жена, – чтобы оженился на италийке или на немке. Кирие элейсон! Грехи тяжкие!

– Мне трудно говорить с тобой, – хмурясь, молвила Предслава. – Твои слова кажутся мне богохульными. Хотя отец сказал как-то, что у вас совсем иная жизнь, не такая, как на Руси.

– Да, вы многое взяли у ромеев, которые даже Иоанна Итала[160], консула философов, заклеймили как богоотступника.

Теперь Коломан уже окончательно ввязался в разговоры, которые мог вести часами, и как будто на время забыл, что рядом с ним лежит женщина, к которой он пришёл сюда вовсе не для того, чтоб вести свои умные речи.

– Ведь Платон и Аристотель – учёные мужи прошлого – были во многом правы, – сказал король.

– В чём же? – насмешливо спросила Предслава.

«Она любознательна и вовсе не так глупа и наивна, как мне казалось», – подумал Коломан.

– В чём? – пожал он плечами. – Ну хотя бы в том, что Земля имеет форму шара. Об этом знал и Виргилий, епископ Зальцбурга, живший триста лет назад.

– Какая ужасная глупость и ересь! Ведь если бы Земля была шаром, люди падали бы с неё!

– Но, моя королева, ведь Землю создал Бог. Он и устроил так, чтобы люди не падали. Знаешь, кто из смертных открыл, что Земля есть шар? Грек Эвдокс Книдский[161]. Он доказал, что при затмении Луны на неё падает земная тень, а раз она кругла, то и Земля наша подобна шару. А Аристотель Стагирит говорит о том, что любой человек может легко убедиться в этой истине. Стоит лишь подняться на гору. На вершине ты увидишь то, что нельзя видеть у подножия.

– Я не понимаю тебя. Всё, что ты сказываешь – ересь. Лучше бы ты не забивал себе голову.

– Вижу, ты далека от всего этого. – По устам короля скользнула снисходительная усмешка. – В самом деле, с тобой нечего говорить о таких вещах. Я дам тебе книги, будешь читать на досуге. Может, что и поймёшь.

Коломан расправил узкие плечи, хрустя суставами, забрался под одеяло и лёг рядом с Предславой. Женщина опасливо отодвинулась от него и сжала руки в кулачки.

Своими речами, которые были совсем не к месту в опочивальне, он, как представлялось ему, показал, хотя бы в этом, своё преимущество перед юной княжной, подтвердил, насколько же он умней её. Наконец-то он почувствовал, что все незримые границы, существовавшие доселе между ним и этой молодой русской женщиной, разрушены. Всем существом Коломана овладела неодолимая похоть, и, не в силах более ждать, он, одолевая сопротивление Предславы, свершил то, что и должен был свершить на брачном ложе.

Затем долго они лежали молча, а после, уже под утро, Коломан понял, что всё-таки не покорил Предславу до конца.

– Скажи, отчего ты столь жестоко расправился со своим братом? – вдруг спросила она.

Спросила – словно ударила чем-то острым, укусила, раздавила вмиг. Коломан, как ужаленный, вскочил с постели, схватил в руку свечу и, хромая, заходил по покою. Лицо его исказила злоба.

– Ты не находишь, что задаёшь слишком смелые вопросы?! – процедил он сквозь зубы.

Страх и смущение перед ней прошли полностью, в душе Коломана проснулась тяжкая ненависть. Как смеет она напоминать ему об этом?! И словно в ответ на его мысли Предслава села на постели, гордо вскинула голову и твёрдо промолвила:

– Я – твоя жена, пусть невенчанная. Я должна знать!

– Ну ладно, скажу. – Коломан немного смягчился. – Альма был красавцем, сильным, могучим, он любил войну, охоту и смазливых девчонок, мне же по нраву была книжная премудрость. Мы с детства не понимали и ненавидели друг друга. Потом, когда я взошёл на престол святого Стефана, верные люди донесли мне, что Альма хочет отнять у меня власть и заключить в монастырь. Что я мог сделать? Поверь, я не желал его крови. Я сохранил ему жизнь. Умертвить брата у меня не было сил.

– Но те, что донесли тебе, они – клеветники! Как может родной брат идти на брата?! – В серых очах Предславы застыл ужас.

– К сожалению, они говорили правду! – коротко отрезал Коломан. – И довольно об этом!

– Лучше убить человека, чем лишить его очей – сего Божьего дара! – воскликнула княжна.

– Нет, это не так! – вскричал Коломан.

Предслава заметила, что по всему телу его прошла мелкая дрожь. Опять охватил его страх, но не перед ней – перед Господом. Кирие элейсон! Правильно ли он поступил?! Но тут же вспомнилось библейское: не спасёт душу тот, кто не погубит её ради земли своей.

– В Ромее, – дрожащим голосом вымолвил король, – ослепление всегда заменяло смерть. Это гуманней, чем смертоубийство. Я не обидел Альму, я только защитился от него. Знаю: это великий грех. Но за моей спиной стояло всё моё королевство, все люди, которыми мне надлежало править: и мадьяры, и славяне, и печенеги, – варвары, от которых можно ждать чего угодно. Сколь великие горести выпали бы на долю моих подданных, пойми, возлюбленная моя княжна! Альма бы не поддался никаким уговорам, не отступил, он упрям и пролил бы чью угодно кровь. Я должен был охранить себя и своё королевство от его притязаний.

Он с удовлетворением ощутил, что в голосе исчезла дрожь и прозвучала холодная беспощадная твёрдость.

– Верно, тебе было нелегко. Но хватит об этом. Ложись. – Предславе вдруг стало жалко Коломана.

«Воистину, как мог он поступить иначе, – подумала она. – Дядя Владимир вон тоже, говорят, неправо содеял с ханами Китаном и Итларем – роту порушил, позволил убить их».

Превозмогая себя, Предслава улыбнулась, протянула руки и обхватила Коломана за плечи.

– Я не осуждаю тебя, нет. Слишком жесток бренный наш мир.

Коломан вдруг расплакался, как ребёнок.

Кирие элейсон! Как верно она сказала! Перед глазами короля возник Альма, ещё младенец, тихонько попискивающий на руках у матери, и ему стало невыносимо жалко загубленного брата. Вытирая рукавом платья глаза, он с сомнением проговорил:

– А может, мне надо было идти в епископы? Как спокойно и тихо я бы сейчас жил! Никто бы не покушался на мою жизнь. Может, прав Святоша и права была моя мудрая мать? О, Кирие элейсон! Грехи тяжкие!

– Успокойся. На всё воля Божья. – Предслава коснулась подбородком его плеча. – Верно, Господь решил, что лучше бы ты стал королём и… жил со мною.

Коломан мало-помалу отошёл от переживаний и, чувствуя, как белокурые распущенные волосы княжны приятно щекочут ему спину, улыбнулся. Повернувшись на бок, он попросил:

– Моя королевна, у тебя нежные ласковые руки. Огладь мне спину, может, она перестанет ныть.

В этот миг он ощутил по отношению к ней нежность и доверие; он знал теперь точно: она никогда не позволит себе даже в мыслях посмеяться над его уродством.

Предслава осторожно провела ладонью по Коломанову горбу. Король прикрыл от удовольствия веки и наконец-то почувствовал облегчение в душе и в теле.

И снова свершили они то, что и должны были сделать муж и жена. После молодая женщина стала расспрашивать о посольстве, затем Коломан рассказывал ей о прочитанных книгах и о ведьмах. Сказки о нечистой силе пугали Предславу, она крепче прижималась к королю, а в конце концов, уже на рассвете, уснула в его объятиях, безмятежно и крепко, и снились ей родные русские холмы, лес за Днепром, широкие луга, озеро в лёгкой серебристой дымке.

Глава 49

На следующий день состоялся пир в честь посольства князя Владимира.

Мирослав Нажир и его спутники торжественно прошествовали по праздничным коврам, расстеленным на каменном полу, по широким лестницам, мимо горящих лампад в золотых подсвечниках и застывших у стен длинноусых оружных стражников свирепого вида.

Обычные мрачность и унылость, царившие в королевском дворце, сменились пышностью, нарядностью, красотой. Правда, нарядность казалась чрезмерной, красота – довольно странной, всё отдавало безвкусицей, грубостью, поражало резкими кричащими тонами.

Послы отвесили сидевшему на троне королю низкие поклоны, после чего Коломан пригласил их сесть за расставленные посреди залы столы.

Король посадил по правую от себя руку Предславу, а по левую – Мирослава Нажира, который был тут представителем князя Владимира и, следовательно, самым дорогим гостем. Слева от Мирослава расположились остальные русы, приглашённые на пир, вперемежку с улыбающимися, кто притворно, кто искренне, угорскими баронами. Напротив них, за правым столом, сидели жёны баронов и другие знатные придворные дамы. Были на пиру также важные духовные лица – несколько епископов в шёлковых тёмных сутанах и с золотыми крестами на груди. Они держались особенно надменно, и становилось понятно, что никаких скоморошьих шуток сегодня здесь не предвидится – святые отцы не потерпят подобного и не позволят осквернить такое значительное торжество.

Сперва, после здравиц, принялись за трапезу. Говорили мало. Многие угры, непривычные к ложкам и вилкам, так и норовили ухватить руками жирные куски мяса. Пышность, нарядность, торжественность как-то постепенно исчезли, зато слышалось отовсюду громкое чавканье и довольное урчание – звуки, столь неприятные для слуха духовных особ.

Позже, когда хмель уже вскружил людям головы, пошли оживлённые беседы, в основном касающиеся охоты, псов, коней, и только Коломан с Мирославом тихо говорили о вещах высших – книгах, которые оба любили читать и собирать.

Олекса и Велемир, немало смущённые поначалу, со временем стали держаться более раскованно и рассказывали угорским вельможам о своём пути из Руси, много говорили о диких зверях, об охотах в пущах, славили своего князя-богатыря, который в одиночку вязал в степи диких коней-тарпанов, которого тур метал рогами, а лось бил копытом, но князь всякий раз брал верх над зверем, ибо Божье Провиденье неизменно помогало ему в самые трудные мгновения.

Ходына, сидевший в дальнем конце стола, ничего почти не ел и не пил. Мысли его витали вдалеке от пира, замка, пышных одежд – он думал об услышанном вчера от Велемира, и в памяти его возникали, вновь и вновь, слова песни, посвящённые незабвенной Марии. И потому, наверное, когда посреди всеобщего шума боярин Мирослав поднялся и сказал:

– Князь наш Владимир Всеволодович, ведая, сколь любы племяннице его, королевне Предславе Святополковне, песни славные, прислал с нами лучшего во всей Руси певца, Ходыну. Аще пожелает ваше величество, споёт он в честь вашу, – а Коломан с любезной улыбкой пожелал, он взял в руки гусли, ударил по струнам и пропел:

Свет ты мой ясный, краса ненаглядна,

Будто бы ангел, сошла ты с небес.

Тонка осинка в багрянце нарядном,

Вновь очарован тобою певец.

В нежной душе твоей – ветер прохладный,

Листья опавшие ранят твой взор,

Тучи на лик набегают нещадные,

В тёмных очах лишь печаль и укор.

В чём же вина моя, дева прелестная?

В силах ли тучи я прочь отогнать?

Можно ль надеяться, ангел небесный,

В сердце твоём жуткий холод унять?

– Ох, песнетворец! – мой ангел ответил, –

Видно, рехнулся ты, жалкий певец.

Был лик мой ясен, и взор был мой светел,

Кабы не ты, о несчастный слепец.

Помнишь то утро, ту первую встречу?

Мимо прошёл ты, не глянул, не спел,

В дикую пущу занёс тебя ветер,

Тёмные силы запутали след.

Что же ты просишь, о грешник несчастный? –

В грустной улыбке расплылось лицо. –

Уж не твоя я, нет ходу обратно,

Нашу любовь отшвырнул ты в костёр.

Пламя её ещё где-то мерцает,

Где-то уныло чернеет зола.

Но ты напрасно на гуслях играешь,

Глянь, как потухла на небе заря.

На глаза Предславы в то время, как пел Ходына, навернулись слёзы. Сколь верно и точно сказал певец! Воистину, она безвозвратно потеряла, оставила там, на Руси, не просто частицу своей жизни, а словно бы часть самой себя, лишилась чего-то родного, выронила в чаще леса в валежник дорогое изумрудное украшение – бесценный Божий дар – и теперь ходит совсем в другом месте, в чужой стороне и мечтает заново обрести утраченное, не понимая, что не вернуть прошлого, не поворотить вспять течение лет, как нельзя во второй раз войти в одну и ту же реку.

Усилием воли королевна сдержала рыдания, на устах её промелькнула вымученная грустная улыбка. И никто, наверное, не увидел слёз на чистых серых очах, даже Коломан, обычно такой внимательный к своей невенчанной супруге. Но сейчас король был целиком погружён в размышления.

«Странный всё-таки народ – русы, – думал он. – Несказанно странный! С чего вдруг запел этот певец о какой-то красе, об утерянном счастье? Вот вокруг царит веселье, а он посвящает княжне Предславе полные грусти стихи, и все русы нисколько не удивлены этому».

Коломан недоумённо пожимал плечами.

Но оказался среди гостей человек, который заметил слёзы Предславы, и человеком этим был Олекса. Случайно скользнул его взгляд по лицу королевны, такому прекрасному, светлому, чистому, увидел он её слёзы, и что-то вдруг будто оборвалось в душе молодца. Так, не спуская с неё глаз, очарованный, заворожённый, и досидел он, как во сне, до конца пира, а после, когда посольство воротилось на гостиный двор, накинулся с упрёками на Ходыну:

– Ведь несчастна она! Живёт с уродом ентим! Отец родной за воз серебра, почитай, её продал! Ужель слеп ты, певец?! Почто ещё боле распечалил её песнью своею?!

– Кто несчастен? О чём это ты баишь, друг Олекса? – удивился Ходына. – Ты, часом, не рехнулся?

– А ты будто не ведаешь! О Предславе, королевне, княжне нашей, речь веду.

– Высоко воспарил, сокол! – присвистнул изумлённый Ходына.

– Князю Владимиру расскажу, пущай воротит её в Переяславль. Нешто не знает он, не ведает, что силою сей мерзавец Коломан любимую племянницу еговую на постель возложил?! Но сколь, сколь красна она, Ходына!

– Ты глупости не болтай, друже. – Ходына нахмурился. – И не вздумай князю Владимиру по возвращении нашем чего наплести. В немилость попадёшь, полетишь из дружины. И ведай: князю Владимиру соуз Переяславля с Угрией вельми надобен. Князья всегда так: не людей – города и земли роднят.

Олекса ничего не ответил. Отсутствующим взором смотрел он куда-то поверх песнетворца и тихо шептал:

– Боже, сколь красна!

Ходына попытался представить себе Предславу и… не смог. Он не заметил её красоты, её отуманенных грустью очей, как не заметил и её улыбки, для него она была королевной и княжеской дочерью, и никем больше. Другой лик, прекрасный и светлый, заслонял собою всё остальное, и ничего, кроме этого лика, этой девицы, ждущей сейчас в далёкой Речице вестей, но не от него, Ходыны, а от другого, к его великому разочарованию, не волновало сейчас его душу, не вызывало в нём восхищения, преклонения, радости.

После Ходына сказал хмурому Олексе:

– Вот видишь. Говорил, будто токмо краса церквей и соборов вечна. Нет, друже. Краса людская есть творенье Бога, она – выше красы храма. Ибо храм сотворён людьми, человек же – Богом.

И ласково глядя на друга, тихо добавил:

– И тебя тоска замучила. Но ничего. Воротимся в Русь, всё позабудется.

Олекса же всё думал о Предславе. Он открыл, внезапно для себя, неведомый доселе мир, полный обаяния, великолепия, очарования, он как будто жил сейчас этим миром; кроме этого вновь открытого, всё отступило на второй план – его собственная жизнь, песни, служба в дружине, воинская слава. Молодец переживал своё первое глубокое чувство к женщине – женщине, казавшейся ему несчастной, заточённой в мрачном сыром замке, навсегда лишённой обычных земных радостей. От жалости к ней он беззвучно расплакался, уткнувшись лицом в подушку, и до утра не сомкнул очей.

Тем временем в покой вернулся со двора беглый закуп Редька. Понурив голову, он со вздохом промолвил:

– Не, не останусь в уграх. Тута порядки ещё хуже, чем у нас на Руси. Боится, видать, король заговоров да бунтов. Коли улицы, и те по ночам цепями перегораживают, так на человека и подавно хомут наденут. Поеду с вами назад на Русь, а там… – Он махнул рукой. – Будь что будет.

Глава 50

В запылённой свите ворвался в Золотые ворота Киева на лихом жеребце маленький боярин Клима. Бородёнка его тряслась от страха, хитрые глазки испуганно бегали по сторонам, зубы отбивали барабанную дробь.

Клима чуял уже давно, как шатается земля под ногами. Ещё с той поры, как побывал у него Туряк, стало на душе неспокойно. И князь Мстислав, и многие бояре сторонились его, смотрели с подозрительностью, искоса, иные – даже с ненавистью. Потом узнал, что похватали на дворе Жиряты двух посланных им мужиков, кои подстрекали народ к бунту. Может, что и сказали под пыткой мужики сии. Клима подослал к Жиряте своего человека, и поутру обоих холопов нашли в порубе мёртвыми. Вроде всё кончилось для Климы удачно, но страх в душе остался. Уже тогда, верно, надо было бежать из Новгорода, да жаль стало нажитого добра. Подумалось даже: может, пойти ему ко князю, упасть в ноги, покаяться, рассказать о Туряке. Но страшно становилось: вдруг разгневается князь, бросит в поруб, велит пытать на дыбе?!

Беспокойные мысли ползли в голову, обжигали всё существо, словно ядовитые змеи. А тут ещё пришёл боярин Ставр, тихонько намекнул: выезжал бы ты, Клима, с Новгороду-то. Вотчины свои проведай на Двине да под Ладогой, тамо и схоронись покуда.

Семью и скарб Клима поспешил после того тихого разговора свезти под Ладогу, в деревеньку. Там думал и сам отсидеться, но всё одно не было на душе покоя. И решил тогда рискнуть, ринуть в Киев, отыскать Туряка. Старый друг, верно, поможет чем. Ведь единой лихой верёвочкой повязаны. Тогда, может статься, и в самом Киеве, у Святополка удастся пристроиться изворотливому боярину.

…Туряка в Киеве не оказалось. Обнаглевший холоп крикнул из-за ворот, что боярин отъехал в Туров вместе со своей супругой, сестрой великого князя.

Опечаленный Клима собрался было уже возвращаться ни с чем в свою деревеньку, но вдруг ударила ему в голову шальная и дерзкая мысль: а что, если пойти к самому князю Святополку? Бухнуться на колени, испросить милости. Хоть как, пусть на брюхе придётся ползать. Ноги сами понесли его в княжеский дворец.

– Княже великий! Не откажи в просьбе, защити! Раб твой верный я, Клима, с Новгорода бежал. За тебя завсегда стоял на вече, а опосля люди Мстиславовы выследили меня, травят, давят, норовят вотчины отнять! Защити! – Клима рухнул на колени, с надеждой взглядывая на надменное непроницаемое лицо Святополка.

– Князь Владимир и сын его Мстислав – соузники наши и друзья! Как смеешь ты, ничтожный, супротив них речи тут молвить?! – Уста великого князя злобно скривились.

– Княже, Бога ради! Защити! – закричал в отчаянии Клима.

– Раб ты мерзкий! – перебил его властный раздражённый голос Святополка. – Эй, гридни! Хватайте его! В поруб!

Сильные руки схватили трясущегося от ужаса Климу за плечи, выволокли из горницы в сени. Грубо пиная и толкая, гридни стащили его с крыльца. Истошно вопя, Клима отчаянно отбивался. Но княжьи подручные крепко знали своё дело. Огромная ручища заткнула боярину рот.

Разверзлись перед Климой тяжёлые двери узилища. Грубый толчок в спину, и летит он во тьму, спотыкается о крутые каменные ступеньки, падает на скользкий сырой пол.

Кляня себя за неосторожность, как затравленный зверь в капкане, завыл боярин от досады и обиды, оплакивая жалкую свою участь. Что теперь будет? Что бывает с заключёнными в поруб? О нём забудут! Его как бы заживо схоронили здесь, в вонючей холодной тюрьме!

И так потекут для Климы, некогда удачливого и пронырливого сноровистого боярина, любящего покрасоваться в дорогих заморских одеяниях, кичащегося богатством, дни, месяцы, годы. Отчаяние сменит глубокая печаль, но и она уступит место тупому безжизненному равнодушию. Об одном станет молить незадачливый Клима Господа – чтоб скорей пробил его последний земной час и чтоб оборвалось, наконец, его сидение в этом гнилом, сыром и мрачном подземелье.

Глава 51

Посольство возвратилось в Переяславль поздней осенью, когда уже осыпалась с деревьев последняя листва, а на землю, неприветливо холодную и влажную, падали первые снежинки – вестники скорой зимы.

Киев на сей раз объехали стороной – боярин Мирослав хорошо помнил про стычку Велемира и Олексы в корчме с торками и, боясь новых неприятностей, велел держать путь от Межибожья прямо на Заруб. Через Днепр путники переправились на ладьях. Ехать вброд на конях они не решились, ибо вода уже была слишком холодной, а кроме того, посольство везло с собой множество возов с дарами короля Коломана князю Владимиру и его семье.

Больше всех был рад тому, что киевские волости остались где-то в стороне, конечно, Филипп Редька. Вполне понятно, что ему вовсе не хотелось снова очутиться во владениях Путяты. Всю дорогу до Переяславля беглый закуп, не скрывая радости, весело балагурил и подсмеивался над некоторыми дружинниками, которые, впрочем, отвечали ему тем же – среди путников царило оживление, они с улыбками на лицах смотрели вокруг себя, понимая, что воротились на родину, что все трудности пути оставались теперь у них за спиной и что пребыванию на чужбине положен – слава Всевышнему – конец.

На фоне радости остальных необычно мрачными выглядели двое – Олекса и Ходына. Каждый из них страдал, думая о своём, и если для Олексы подобное состояние было в диковинку и он даже немного удивлялся тому, что никак не может выбросить из головы вымученную улыбку юной королевны, то Ходына всё прекрасно осознавал – осознавал прежде всего то, что, как птица-лебедь в небе, ускользает, улетает от него казавшийся неиссякаемым источник, который питал его песни. Тем источником была Мария, ослепительная, божественная её красота, её смех, её душа – чистая, будто росинка на утренней траве. Песнетворец тяжко вздыхал и горестно сжимал уста. Порой его охватывало отчаяние, затем оно сменялось печалью и тоской, на смену печали приходила внезапно какая-то ясность мысли и жажда слагать песни в честь навсегда потерянной для него возлюбленной; тогда он испытывал облегчение и предавался минутной радости, которая подобна была яркой вспышке молнии. Но радость и ясность тут же проходили, и снова в душу Ходыны закрадывалась печаль. Сначала незаметная, она постепенно разливалась, наполняла его существо и, наконец, овладевала им всецело. И никуда деться от неё было нельзя – в жизни всегда находится место грусти.

Другое дело Велемир – тот уже в мыслях встречался с Марией, обнимал её, целовал, восхищался ею, и лишь изредка вдруг, словно стрелой, ударяло ему в сердце: а вдруг с ней что стряслось?! Мало ли какая беда могла случиться! Время ныне лихое, тревожное.

Молодец всё торопился ехать вперёд, ему казалось, что посольство движется по дороге прямо-таки непозволительно медленно, он то и дело норовил пустить коня быстрее, но строгий окрик боярина заставлял молодого воина со вздохом и едва скрываемым недовольством придерживать ретивого вороного.

…В Переяславле довольный Мирослав поспешил с докладом ко князю Владимиру.

– Уграм, княже, ныне не до нас! – объявил он с радостным блеском в глазах. – Погряз король Коломан в делах на Ядранском море. Ныне воюет с венецейцами, ищет соуза на Сицилии, у нурманов тамошних. При мне приезжали к нему послы от князя тарентского[162]. Тому венецейцы тоже яко кость в горле, он всю торговлю морскую под себя сгрести жаждет.

– Стало быть, склоки повсюду идут, свары, которы, – задумчиво кивая головой, заключил Владимир. – Оно для нас теперь и к лучшему. Коли на половцев пойдём, никто за спиною нож острить не будет. А к рати с погаными готовиться надобно. Как зима наступит, поеду со княгинею и с молодшей дружиной в Смоленск, с сынами побаю, на полки тамошние погляжу. Потом в Ростов отроков пошлю, пешцев собирать стану. Имею вести: летом Боняк с Шаруканом в набег пойдут. Словили мы за Сулой посла, что промеж ними ссылкой ведал.

Ну а покуда меня в Переяславле не будет, гляди в оба, боярин. Как бы лиха не сотворили нам. Тысяцкому Станиславу Тукиевичу уже баил о том, токмо он, Станислав, горяч вельми. Мыслю, ты в сем деле поболе пользы принесёшь…

Тем временем в покоях княжеских дружинников, которые располагались прямо внутри крепостной стены детинца, Велемира встретили лукаво улыбающиеся Василий Бор и Эфраим.

– Угадай-ка, друже, о ком для тебя весточку имеем? – спросил со смехом молодой Василий.

– Ну, верно, об отце-матери, о ком ещё? – пожал плечами Велемир.

Сердце его забилось от радости. «Ужель она, милая дева?!» – ударила ему в голову сладостная мысль, подобно тому, как ударяет в лицо аромат свежего цветка.

– А вот и не об отце, не о матери весть тебе, – сказал Эфраим. – Есть некая дева, красна собою. Вот и велено передать тебе, чтоб послал гонца в Речицу. Ну да, верно, ты и сам помчишь туда. А коли так, то и мы с тобой поедем. Одного тебя не пустим. Ибо уже один раз съездил ты – едва голову на плечах уберёг…

Отпросившись у князя, Велемир наутро стрелой понёсся в Речицу. Сопровождавшие его Василий и Эфраим едва сдерживали порыв нетерпеливого молодца.

На сей раз, слава Богу, обошлось без неприятностей. Правда, уже возле самой Речицы навстречу им попались двое всадников-торков, но, узрев облачённых в боевые доспехи дружинников, они поворотили в сторону, бросились вниз с кручи к берегу Днепра и вскоре исчезли в снежной дымке.

– Неспроста они тут, – насторожился всегда чуявший загодя опасность Эфраим. – Поторопим-ка коней.

– Да ну тебя! – рассмеялся беспечный Василий Бор. – Гляди, какого стрекача дали торчины!

Велемир вовсе не обратил внимания на торков; слушая спор товарищей, он лишь досадливо пожимал плечами. Стоит ли заниматься пустыми разговорами, когда совсем близко – дом его возлюбленной. Уже, можно сказать, рукой подать до неё, а эти вечные спорщики снова устраивают какую-то нелепую перебранку.

Тем не менее Эфраим настоял на своём, что, собственно, было только на руку Велемиру. Воины подхлестнули коней, и вскоре взорам их открылись высокие терема боярина Иванко Чудинича.

Навстречу путникам на соловом[163] угорском иноходце, который лёгкой величественной поступью словно бы плыл над покрытой белым снегом равниной, выехала из ворот всадница в парчовой шапочке и малиновом плаще, наброшенном поверх кожуха. Велемир, тотчас узнав свою спасительницу, спрыгнул с коня, бегом ринулся к ней, помог сойти на землю и, не в силах вымолвить ни слова, молча, с восторгом смотрел на её прекрасное лицо с разрумянившимися на морозе щеками.

– Ждала тебя, ездила, выспрашивала, – тихо, почти шёпотом вымолвила Мария. – Не мила мне боле жизнь без тебя. Любый мой!

Это нежданное признание заставило Марию покраснеть от смущения. Сердце её забилось бешеными толчками.

А Велемир всё смотрел на неё с улыбкой, не двигаясь с места. Ему и не надо было ничего говорить. Мария без слов догадалась обо всём и, вдруг расплакавшись, забыв уже обо всяком смущении и о девичьей своей гордости, уронила голову ему на грудь.

Эфраим и Василий Бор, чтобы не мешать влюблённым, проехали за ворота, отвели коней в конюшню и там же продолжили разговор.

– Нет, всё торчины из головы не выходят, – сказал Эфраим. – Недоброе чуется. Как думаешь, Василь, не увезти ль боярышню отсюда? К отцу её в Новгород-Северский али в иное какое место?

– Не ведаю, чего тебя всё сии торчины донимают? – пожал плечами Василий. – Их уж и след простыл. Забудь о них.

– Сердце чует, – возразил Эфраим. – Никогда не обманывало оно меня. Увезти надо боярышню.

…Прошло несколько дней, прежде чем хазарин решил наконец потревожить покой влюблённых, которые, занятые друг другом, не замечали никого и ничего вокруг себя.

Эфраим и Василий, хотя им и оказали почёт и внимание, всё-таки были чужими и словно бы лишними в этом тереме. Около них всё время крутились Марьины слуги да старая Марфа, которая, видно было, побаивалась Эфраима – «не наш человек» – и глядела на него с опаской. Вот с Марфой-то и заговорил сначала Эфраим.

– Скажи мне, почтенная женщина, не беспокоят здесь вас, ну… Люди какие лихие? Леса ведь окрест.

– Да вроде нет. – Марфа вдруг насторожилась. – Правда, видала я в последнее время не един раз – вроде степняки какие в шапках мохнатых близ горы нашей ездят. Но Марьюшке ничего я не сказывала, велела токмо отрокам кольчуги почистить да у тына дозор учинить. Ты, ратник, не бойся. И я, и Марьюшка – не робкого десятка. Коли наползут – дадим им отпор.

Больше у Эфраима не оставалось сомнений. Обо всём услышанном он тотчас выложил Велемиру, и тот, нахмурившись, согласился, что Марию надобно увезти к отцу.

Спустя неделю, когда внезапно ударили крепкие морозы, сковавшие льдом реки, они отправились в Новгород-Северский.

Теперь Велемир не торопился, несмотря на уговоры Эфраима. Понимая, что предстоит скорая разлука с любимой, он старался оттянуть час расставанья и с умыслом подолгу задерживался на постоялых дворах и во встречавшихся на пути городках. Но, как бы то ни было, злополучный час этот настал, показался впереди Новгород-Северский, расположенный высоко над Десной на холмах, перерезанных глубокими оврагами, и Велемир с тяжёлым сердцем покинул Марию – ему с друзьями надо было спешить в Переяславль. Он поклялся, что в следующий свой приезд посватается к ней, а после оставит службу и навсегда останется жить в тереме близ Речицы, столь любезном его пылкому сердцу.

Глава 52

Нет, никак боярин Туряк не мог почувствовать себя в великокняжеских хоромах своим. И вообще бы сюда не приходил, разве что на совет в Изяславову палату или с каким донесением к Святополку, но жена, Евдокия – ей всякий день хотелось покрасоваться в новых дорогих нарядах, показать своё богатство, похвастаться перед боярскими жёнами и перед самой великой княгиней. Вот и принуждён был Туряк часами торчать то в горницах, то в бабинце, с показной улыбкой рассматривать десятки раз виденную рухлядь, слушать пустую надоедливую бабью болтовню.

Из ложницы доносились крики младенца. Княгиня Варвара с двумя челядинками-ромейками пеленала крохотного княжича, второго своего сына. Старший, годовалый Брячислав, облачённый в розовый зипунчик с застёжками-шнурочками, семенил кривыми ножками по полу, совал в рот деревянный свисток, смеялся. Строгая мамка-кормилица забрала у ребёнка игрушку, повела его по винтовой лестнице наверх, в детскую светлицу.

Туряк уныло смотрел в слюдяное окно, нервно теребил пуговицу саженного жемчугами кафтана. Искоса глянул на сидящую на лавке Евдокию. Изяславна весело болтала с двумя боярынями об очередных пустяках, некрасиво кривя крашенные коринфским пурпуром губы. В ушах её позвякивали круглые ладьевидные серьги, головной убор – маленькая полукруглая шапочка – был сплошь заткан жемчугом, на шубе и сапогах горели самоцветы, густо покрытое белилами лицо казалось маской-скуратой.

Говоря, Евдокия выразительно жестикулировала руками, на пальцах её сверкали золотые и серебряные жуковины, золотые нити тянулись по рукавам платья.

Туряк нехотя вслушался в разговор женщин.

– Песцовая шуба, из полунощных стран. Песец, бают, зверёк навроде лисицы. Бывает белый, а иной, реже, голубоватый. Краса – дух захватывает! Купцы новогородские покупают мех ихний у самояди. Самоядь[164] же – народ, живёт он на Двине-реце, и дале на восход.

Туряку хотелось плеваться от раздражения, от злости.

«Безмозглая дура! Мои же слова токмо и повторяет, ничего своего! И разве такой, как она, можно доверить хоть самую малую тайну! Всё выболтает, всем расскажет!»

В палату прошла великая княгиня, Туряк поклонился ей в пояс. Черноокая дочь Комнина чуть улыбнулась ему, надменно, покровительственно кивнув головой в высокой нарядной кике.

Нет, больше этого ему не вытерпеть! Боярин сослался на важные дела и едва не бегом выскочил из бабинца. Щёки его пылали, голова кружилась, в глазах рябило от разноцветья красочных одежд. Остоялся в холодных сенях, спустился с крыльца во двор, медленно взобрался на коня, тронул его боднями. За воротами, на улице, слез на землю, кинул повод челядину, пошёл пешком, слыша, как скрипит под ногами снег. Перед глазами стояла Мария, красивая, такая, какой видел он её в последний раз на площади возле собора Софии.

…Боже, зачем, зачем создал ты такую красоту?! Зачем ранишь сердце моё этим великолепием?! Зачем заставляешь страдать?! Ведь она, эта красота, неуловима, призрачна, как призрачны все мы, все наши земные дела!»

Но она есть, она где-то рядом, она будоражит, тревожит душу, она отталкивает, отстраняет от него все прочие дела и помыслы. Вот стоит, улыбается, словно издевается над ним, над его чувствами, над его сердцем.

…Звеня бубенцами, с грохотом ввалился в ворота боярских хором возок Евдокии. Сама боярыня, грузно, тяжёлой поступью, с одышкой поднялась к мужу в покой. Обхватила за шею, приложилась головой к плечу.

Туряк равнодушно гладил её по распущенным жидким волосам, Изяславна игриво дёргала его за длинные вислые усы, хохотала как девчонка.

– Боярыня Анастасия звала на ловы в Вышгород. Птиц ловить, зайцев, – говорила Евдокия.

– Поезжай. Возьми только охрану. Помни: поганые близко. Хоть и зима, да чёрт их знает. Иной раз они и средь зимы внезапу налетают. А потом плати за тебя выкуп. – Туряк холодно рассмеялся.

Евдокия села возле него на скамью, облокотилась о стол, подпёрла рукой щёку.

– Купишь мне песцовую шубу? Ни у одной боярыни стольнокиевской такой нету.

– Вельми накладно, Евдонюшка. По миру ты меня пустишь со своими расходами. Вон за сию шубу сколь сребра выложил, за рукавицы немцу, за шапку с налобником купцу-новогородцу. Ведь я – не царь Крёз[165], дорогая, служивый я боярин. Брату твоему службу правлю. Вот воротимся в Туров, тогда. Вытрясу с людинов поболе.

Евдокия обиженно скривила губки.

– Хочу шубу! Нынче же! – Лицо её передёрнулось от обиды, на глазах заблестели слёзы.

«Капризная глупая бабёнка! Тож, княжна! Подавай ей без конца сребро, злато, ожерелья, меха! О Боже! Угораздило меня к сей старой карге подластиться!»

Туряк заёрзал на скамье, вздохнул, обнял Евдокию, тихо вымолвил:

– Ладно. Токмо боле не проси ничтоже[166]. После, после иное.

Изяславна просияла.

Туряк встал, отошёл к окну. Кусая усы, молча смотрел на мятущиеся снежные клубы. И опять перед глазами возникала улыбающаяся сероглазая красавица Мария, и грызла сердце его тоска по неразделённой любви. И снова сомнения, колебания, страхи охватывали душу.

Глава 53

Зиму 1106–1107 года Мстислав провёл у себя в Новгороде. Теперь, как ни странно, он стал реже выезжать на полюдье, чаще поручал ведение дел своим посадникам, тиунам, старшим дружинникам, не устраивал охот и пиров. Подсознательно чувствовал он: здесь, в Новгороде, не будет у него никогда подлинного величия; только в непрерывных трудах, в походах из одной стороны в другую, через огромные пространства, в вечном непрекращающемся движении состоит смысл княжеской власти, смысл жизни. Открылась Мстиславу эта истина вскоре после встречи с отцом, когда прочитал он и вник в его «Поучение чадам».

«А ещё поведаю вам, дети мои, – писал князь Владимир, – о трудах своих, о том, как я трудился, пути совершая и ловы с 13 лет. Первый путь был к Ростову, послал меня отец, а сам пошёл к Курску; после второй путь – к Смоленску со Ставком Гордятичем, после того он отъехал в Берестье с Изяславом, а меня послали к Смоленску, а из Смоленска пошёл я к Владимиру. В то же лето посылали меня к брату на пепелище в Берестье, которое ляхи пожгли, и был в ту пору город тих. Оттуда уехал я к отцу в Переяславль, а после Пасхи – из Переяславля во Владимир, оттуда – в Сутейск мир творить с ляхами. Оттуда после на лето к Владимиру поехал опять. Потом послал меня Святослав к ляхам: ходил я за Глаговы до Чешского леса, ходил по землям их 4 месяца. В то же лето дитя у меня родилось первое, новгородское (это про него, Мстислава, писано). Оттуда ходил я к Турову, а весной в Переяславль, потом обратно к Турову.

И Святослав умер, и я возвратился в Смоленск, а из Смоленска той же зимой ходил к Новгороду… А летом с отцом ходил под Полоцк, а другой зимой со Святополком под Полоцк… И после я из Смоленска же пошёл, и прошёл сквозь полки половецкие, до Переяславля, и отца нашёл с полком пришедшим… А из Чернигова до Киева несчётное число раз ездил к отцу…»

Усесться где-нибудь в маленькой волости, закрепиться, завести хозяйство, творить суды, устроить повсюду погосты[167], возвести городки и жить, не обращая внимания на родичей-соседей – такого желания у Мстислава не было. Чужды были его душе столь маленькие цели, хотелось ему прославиться по-настоящему, встать над всей Русью. Потому стали надоедать князю мелочные хлопоты, всё сильней тянуло его на юг, туда, где кипели страсти, где совершалось то непрестанное движение, о котором так красочно писал в своём «Поучении» отец.

Лишь тогда князь становится действительно великим, когда всё время проводит в движении; таким образом он поддерживает во всех уголках Русской земли мысль и сознание её единства. Лентяй же и лежебока, что ни шагу не ступит из своего терема, способен только развалить, разрушить то, что создавали веками его отцы и пращуры. Мстислав не был лежебокой, но ему хотелось большего, чем он достиг, поэтому считал он полюдье, охоты, пиры и сидение в Городище в окружении семьи занятиями пустыми и с жадностью ловил вести, приходившие из разных концов Руси.

Скорые гонцы приехали с берега Варяжского моря, от земгалов[168], живущих в долине реки с причудливым непривычным для слуха названием Лиелупе. Мстислав выслушал короткий рассказ о новых кровавых деяниях Глеба Меньского. Успешно выдержав недавнюю осаду, воспарил Глеб соколом. Опять выказал младший Всеславич разбойничью хищную повадку. Вначале помирился он с братом Давидом, а затем вместе измыслили братья покорить земгалов, захватить торговые суда на Двине, наложить на богатое племя тяжёлую дань. Мстислав ясно представлял, как горели в предвкушении лёгкой добычи глаза хищников. Для таких нет на свете ничего святого, им бы только грабить, убивать, наполнять золотом и серебром тяжёлые лари.

Собрали братья лихой народец, принялись разорять и жечь земгальские сёла и хутора, да не вышло у них задуманное, получили по зубам. Девять тысяч ратников, полоцких и меньских, легло под мечами земгалов. Едва живые, разбежались крамольники-князья по своим теремам. Так наказало Провидение Божие Всеславичей за лихие дела, за извечные их свары и усобицы.

Слушая гонцов, улыбчивых, светлоглазых, с густыми соломенными волосами, облачённых в длинные свиты из валяного сукна, Мстислав испытал облегчение, даже радость. Вести были добрые – не скоро теперь воинственные южные соседи оправятся от такого разгрома. Долго придётся алчным волкам, запершись в своих городах, зализывать кровавые раны.

Зато заставила князя крепко призадуматься присланная вскоре грамота из Киева, от одного из отцовых бояр. В стольный к Святополку недавно прибежал Збигнев, единокровный брат польского князя Болеслава. Слёзно молил Збигнев заступиться за него перед братом – не поделили они какие-то там земли за Вислой. И что же? Немедля посланы были в Краков гонцы с грамотами и дарами. Болеслава долго убеждать не пришлось – тотчас же простил он Збигневу прежние крамолы. Вывод напрашивался сам собой: соуз Святополка с ляхами крепок. Зять, стойно пёс, готов исполнить любое желание властолюбивого тестя.

«Как бы тучи тёмные не нависли снова над Волынью», – подумал с тревогой Мстислав.

А Городище наполняли тем временем всё более звонкие детские голоса – подрастали у Мстислава в тереме сыновья и дочери. Старшая, Мальфрид, любимица Христины, уже разумела грамоте и даже среди сверстниц держалась надменно, стараясь во всём подражать матери. Была она более других похожа на мать – такая же светленькая, белолицая, сероглазая. Скоро ей уже надо будет подыскивать жениха. За Мальфрид тянулась другая Мстиславова дочь, Рогнеда; младшенькая же, двухлетняя Агафья, более всех была по нраву отцу. Уж эту дочь Мстислав прямо-таки боготворил, готов был целые часы играть с ней, сажал её к себе на колени, на плечи и даже сам научил Агашу ходить. Зато Христина относилась к Агафье совершенно равнодушно, и если со старшими дочерьми подолгу возилась, вечно наставляла их, указывала, учила, то на Агашу вовсе не обращала внимания, словно то была и не её дочь. Мстислав не раз упрекал жену, но та в ответ лишь обиженно поджимала губы и иногда, в свою очередь, укоряла князя за его невнимание к Мальфрид.

Так, в Городище, среди семьи, провёл Мстислав зиму и весну 1107 года от Рождества Христова. Он знал, что ещё поздней осенью отец с семьёй приехал из Переяславля в Смоленск, что хочет он повидать всех сыновей, которые княжили в разных городах Северной Руси, и Мстислав собрался было уже в дорогу, но внезапно расхворалась Агафья, и поездку пришлось отложить.

Агаша поправилась к весне, к ней вернулось прежнее веселье, она готова была с утра до вечера бегать с сёстрами и подружками по подворью, но Мстиславу теперь уже нельзя было покинуть Новгород – дороги раскисли, наполненные талыми водами, и ни о каком выезде в Смоленск не могло быть речи.

В нетерпеливом ожидании потянулись для Мстислава дни. Часто, сажая Агашу впереди себя на конь, возил он любимицу по Городищу; выезжал с ней на пристань; сойдя наземь и держа девочку за руку, взбирался на холмы над Волховом.

Прижимаясь к отцу, Агафья любила закрывать глаза и подолгу слушать былины и сказки, зачастую сочинённые Мстиславом тут же, на скорую руку. Ещё ей нравилось бросать в воду камушки и смотреть, как расплываются на речной глади широкие круги.

Мстислав рассказывал:

Индрик-зверь всем зверям отец,

Ходит он по подземелью,

Прочищает все ручьи и проточины.

Куда зверь пойдёт, тут и ключ кипит.

Куда зверь поворотится,

Все звери зверю поклоняются.

– А где живёт сей зверь, отче? – удивлённо хлопая глазками, спрашивала любопытная Агаша.

А живёт тот зверь во святой горе,

Ест и пьёт во святой горе.

И ходит он по подземелью,

Яко солнышко по поднебесью, –

с готовностью отвечал Мстислав, ласково гладя дочь по голове.

Думалось: вот и он когда-то был так же мал. Отец иногда увозил его за крепостные валы, они шли по дикому степному полю, вокруг шумела, как море, сухая трава, катились лёгкие шары кустарника, вдали опрометью бежали, помахивая крыльями, крупные дрофы.

Мать всякий раз встречала их у ворот, сокрушённо качала головой, бранила князя – далеко увёз сына, страшно, опасно, поганые налететь могут. Малиновый летник, парчовая шапочка с подвесками, тёмные глаза, излучающие тепло, и руки – мягкие ласковые материнские руки, белые как снег, – всё это навсегда врезалось в память Мстислава. И с новой силой вспыхивала в его душе тревога – как там мать в неведомом Иерусалиме, что с ней, собирается ли домой?

На исходе весны, в мае, когда земля подсохла под яркими солнечными лучами, до Новгорода добрался нежданный гонец, хмурый, весь исполненный скорби.

Шатаясь от усталости и тяжело дыша, он тихо, срывающимся голосом выговорил, стараясь не смотреть Мстиславу в лицо:

– Княже! Мачеха твоя… Княгиня Евфимия…Преставилась… Седьмого мая, пред Пасхою… Шла по терему, упала внезапно… В един миг всё створилось… Князь Владимир… Велел… Езжать тебе в Смоленск.

Мстислав, с трудом сдерживая нахлынувшие в душу скорбь и печаль, отпустил гонца, медленно двинулся в ложницу, молча сел, потупил очи в пол и тяжко вздохнул. Тревожно было на душе, думалось: ведь отец любил, сильно любил эту женщину, такую молодую, красивую, весёлую, радушную! Ему-то каково сейчас! Нет, надо ехать, немедля спешить в Смоленск! Отвлечь, успокоить, ободрить родителя своего! И уже шальная мысль ударила в голову: вот мать вернётся из Иерусалима и, может, снова они будут вместе.

Понимал, что это невозможно, но так хотелось верить, что прошлое воротится.

Выйдя в гридницу, Мстислав приказал дворскому готовиться к скорому отъезду.

Глава 54

В Смоленск Мстислав прибыл на исходе дня, когда сгустились сумерки и город окутала синяя мгла.

Вечер был печальный, тихий, безветренный, тускло мерцали на небе звёзды. Полный искренней скорби молодой князь, наскоро помывшись с дороги и переоблачившись в траурные чёрные одежды, поспешил со слезами на глазах в собор Богородицы, к гробу с телом княгини Евфимии.

В темноте он даже не увидел сразу и не понял, что возле него, тоже на коленях и тоже неподвижно, стоит отец; да и князь Владимир, наверное, только сейчас заметил сына, ибо, подняв голову, шёпотом, с трудом сдерживая рыдания, чуть слышно спросил:

– Ты, Мстиславе?

– Я, отче, – откликнулся Мстислав.

Снова наступило долгое тягостное молчание; внезапный холод окутывал Мстислава, овевал душу, тело пронизывала дрожь. Сколько стояли они у гроба – час, два, – Мстислав после не мог бы сказать. Наконец князь Владимир снова шёпотом вымолвил:

– Пойдём, сыне.

Они вышли из ворот храма и пешие медленно двинулись по тёмной ночной улице.

– Вот, Мстиславе, прибрал Господь княгиню Евфимию на небеса. Славная была женщина – жена мне добрая, хозяйка справная, хорошая. Тяжко, сыне, вельми тяжко на сердце. Не ждал никто, что случится такое. Намедни ещё цвела, весела была, радостью светилась вся, яко солнышко вешнее. А ныне… в гробу и без памяти… Воистину, один Бог ведает, что с человеком случиться может. Но, сыне, как ни горько, от забот державных не отмахнёшься. Завтра поутру побаим с тобою, да езжать мне надобно будет в Переяславль. Поганые снова осмелели.

…Утром в горнице Владимир, позвав к себе также второго своего сына, Ярополка, говорил:

– Примчал вчера гонец от тысяцкого Станислава Тукиевича. Боняк вышел к Переяславлю. Табуны мои захватил, отогнал ко своим вежам. Сёла, деревни, слободы дотла спалил. Потому не время слёзы лить, сыны. Нынче же с поводными конями поскачу в Переяславль. Грамоты послал уже в Киев ко Святополку да в Чернигов ко Святославичам, велел: пущай к лету со дружинами и пешцами подходят к Переяславлю. Велел ещё на словах передать, что забота моя – не токмо об угнанных табунах да спалённых сёлах, но о благе всей Руси. Вам же, сыны, скажу так: покуда грамоту с гонцом не пришлю, готовьте дружины, собирайте пешцев на рать. Как гонец прискачет, ступайте к Переяславлю. Пойдём ныне на поганых в степь. Видно, одной Молочной мало сим супостатам было.

…Ярополк доблесть свою и отвагу уже показал в сече. Тебе же, Мстиславе, с погаными ещё биться впервой. Потому хоть ты и старший, но со братом во всяком деле совет держи, не мысли токмо по-своему.

– Да, отче, – отозвался Мстислав, ошеломлённый неожиданным поворотом событий.

Через какой-нибудь час-другой ошалевший, всё никак не могущий прийти в себя от потока так внезапно нагрянувших на него горестных и грозных известий, рассеянно следил он из окна терема за вереницей закованных в дощатые брони всадников во главе с отцом, которые, вздымая клубы пыли на дороге, скрывались вдали за холмами.

«Готовь дружины, сыне», – звучали в ушах Мстислава Владимировы слова.

Глава 55

До начала июля Мстислав занимался сбором пешцев в Смоленском княжестве, ездил во Ршу[169], в Копысь, в Гнездово, в другие окрестные города и сёла. Ярополк то сопровождал брата, то отъезжал на некоторое время в Ростов со своей дружиной, то внезапно на несколько дней отходил от дел и погружался в чтение книг.

Мстислав с улыбкой наблюдал за братом. Ярополк был моложе его на шесть лет, ему едва стукнуло 25, он ещё не был женат, отличался тихим, спокойным нравом – этим пошёл в мать – и не то чтобы советовать или настаивать на чём-то – возразить боялся Мстиславу, во всём слушался его, будто отца, был в любом деле исполнительным, и только любовь к книгам, часто отвлекающая от княжеских забот, была единственной его слабостью.

Лето выдалось на редкость сухим и жарким, весь июнь на небе сияло яркое солнце, палящие лучи сжигали зреющие хлеба и сушили травы на лугах. Лишь незадолго до отъезда Мстислава к отцу прошёл, наконец, так ожидаемый крестьянами обильный дождь.

На следующий же день после дождя примчал ко княжьему терему скорый гонец. Мстислав встретил его в горнице и… обомлел, узнав в посланце старинного своего друга Олексу.

Усталый с дороги, с бронзовым от загара обветренным лицом молодец стоял перед князем, смело смотрел ему в глаза, чуть смущённая улыбка скользила по его пыльным сухим устам.

– Ну, друг Олекса, сказывай, что велел передать отец мой? – спрашивал его Мстислав, радуясь в душе нежданной встрече, но не показывая виду, сколь он доволен.

– Отец твой, княже, собрал силы великие в Переяславле. Шлёт тебе повеленье ступать к нему на подмогу. И брату твоему, князю Ярополку, то же наказал передать.

– Ну, сей вести давно мы ждём, – отозвался Мстислав. – Поутру и выступим. Пешцев, как отец и баил, собрал я со всей Смоленщины. Ярополк в Ростов ездил, тоже люду много ратного привёл. Уж истомились ждать от отца вестей. Нынче молебен учиним во храме Богородицы да и выступим со словами Божьими в сердце.

– Оно и верно, княже. Божьи слова всегда в сердце иметь надобно, – согласился Олекса.

– А ты возмужал вельми, – заметил князь, пристально разглядывая друга. – И силы в дланях, видать, прибавилось, и науку ратную, слыхал я, постиг. Ну что ж. У каждого человека свой путь на земле. Скажи-ка мне, как провёл ты у князя Владимира сии годы, как служил ему? По нраву ли тебе служба воинская?

– По нраву, вельми по нраву, княже, – утвердительно кивнул Олекса.

Он во всех подробностях рассказал Мстиславу о походе на Меньск, о предательстве Путяты, ранении Велемира, о Ходыне, о посольстве в Угрию.

– Сестра моя двухродная Предслава как там, здорова ли? – спросил Мстислав. – Маленькой помню её.

Олекса изменился в лице, опустил голову и, горестно вздохнув, тихо ответил:

– Расцвела, яко цветок, сестра твоя, королевна Предслава.

Мстислав не без удивления обратил внимание на то, что голос бывшего гусляра вдруг дрогнул, но он и в мыслях не мог допустить, что в душу Олексы закралось глубокое чувство к его сестре, – для него Олекса всегда стоял на более низкой ступеньке, чем он сам, его отец, Коломан или Предслава, и совершенно кощунственной казалась ему даже мысль о подобном.

В тот же день в храме Богородицы состоялся торжественный молебен, а на рассвете ратники – конные посуху, а пешцы на ладьях – с многочисленными обозами, на которых везли оружие и запасы пищи, тронулись в путь.

Глава 56

Переяславль встретил Мстислава всеобщим оживлением. Уже окрестные сёла и деревни, мимо которых проезжали смоляне и ростовцы, кишели великим множеством людей, шумящих, спорящих о чём-то, радующихся; везде кипела жизнь, и казалось молодому князю, что не война грядёт, не кровопролитие, а весёлый праздник. Потом Мстислав понял: люди старались заглушить мысли о предстоящем, о том страшном, что вот-вот должно произойти, и за показным весельем, беззаботным и необузданным, пытались скрыть собственную тревогу и боязнь.

А какой шум стоял в самом городе, уж и говорить не приходилось! Мстислав кого только не встречал на заполненных народом улочках и площадях Переяславля – и знакомых киевлян, и черниговцев, и северян, и волынян, и торков с берендеями. Люд со всей Руси стекался на берега Трубежа, готовясь к схватке с жестоким и коварным врагом. Повсюду слышались насмешливые байки про Шелудивого Боняка, которого якобы искусала бешеная собака, вот он и возбесился; про толстого Сугру, что способен целый день беспрерывно жрать баранину, не оставляя при этом даже костей; про Шарукана, которому русы выбили уже половину зубов на Молочной, а ему всё мало, другую половину потерять хощет.

В тереме князя Владимира сразу по приезде Мстислава с Ярополком созван был княжеский совет. Во главе стола сели трое старших – Святополк, Владимир и Олег Святославич, который, согласно уговору, привёл две дружины, черниговскую и новгород-северскую.

Князья были облачены в кафтаны с золотым узорочьем, с рукавами, перехваченными у запястьев золотыми и серебряными браслетами. Каждого князя сопровождали бояре и старшие дружинники, тоже все разряженные в шелка, будто собрались на пир, а не обсуждать ратные дела. Всякий в ту пору старался покрасоваться, кичился своим богатством и знатностью.

Мстиславов тёзка, внук Игоря Ярославича, князь-изгой, тоже не отставал от других и нарядился в фиолетовое аксамитовое платье с круглыми медальонами, отнятое во время разбойного нападения у ромейских купцов. Этого князя-бродягу отличали необузданность, лихость и упорство, нигде не сумел он нагреть себе места – всё бегал из волости в волость, из одного города в другой – и никак не мог надолго удержаться на каком-нибудь столе. То он был в соузе с половцами, то переходил на сторону греков, то воевал на Волыни против Святополка, то вместе с ним ходил на тех же половцев – жизнь Игорева внука представляла собой нескончаемую цепь ратных действий, беготню, метания.

Нетерпеливый прямодушный Игорев внук и начал, словно обухом ударил:

– Не пора ли нам, братия, о походе слово молвить? Не довольно ль сидеть праздно? Руки чешутся, порубать хощется поганых!

Князь Владимир снисходительно усмехнулся:

– Нетерпелив, сыновец. Ну да оно, может, и правду ты сказал. Воистину, братья мои и сыны. Жду со дня на день вестей от сторожей. Чует сердце: объявится вот-вот Боняк. Ибо не откочевал он в мае на юг и, стало быть, возле наших пределов обретается. Сидит где-нибудь в излучине да ждёт часа удобного. Потому, как оповестят сторожи, вборзе помчим со дружинами ему наперехват.

– Скажи, брат, – вступил в разговор Святополк. – Почто велел ты пешцев от работ на ролье оторвать? Нешто дружины с погаными без них не управятся?! Экий убыток нам в том! Урожая теперь не соберут, какой надобен, казна оскудеет.

«Вот ещё сребролюбец! – подумал с возмущением Мстислав. – Токмо о казне своей и печётся!»

Неприязнь к великому князю, до того таившаяся в глубинах Мстиславовой души, вспыхнула с нежданной силой, яростный огонь заклокотал в его чёрных очах, и если бы не отец, который спокойным ровным голосом возразил Святополку, Мстислав бы обязательно вспылил.

– А коли придут поганые и все урожаи, весь хлеб сожгут, тогда какой добыток казне твоей будет? Не подумал о сём, брате? – спросил с мягкой улыбкой Владимир и, не дождавшись ответа, продолжил: – Пешцы на ладьях к Воиню[170] поплывут, а оттудова с обозами по Суле. Нужны они нам, ибо поганые биться с ними непривычны, слабеют в пешем бою. Сколько раз бивали их тако.

– Отче, – обратился к отцу Мстислав. – Наши, смоляне и суздальцы, плывут уже на ладьях к Воиню. А сами мы с Ярополком, как ты и наказал, дружины в Переяславль привели.

– Лепо, сыне, – кивнул довольный Владимир. – Уже силы великие нами собраны. Коли настигнем Боняка на Суле, сеча лютая грядёт.

…Спустя несколько дней берендейская сторожа принесла долгожданную весть: Боняк со всеми своими ордами объявился на Суле у Коснятина. Не мешкая, тотчас же готовые к походу конные дружины в полном боевом облачении выступили из Переяславля и, оставив далеко позади себя обозы и пешцев, стремглав метнулись на юг.

Те, кто побогаче – боярские сыны, – надели ромейские чешуйчатые доспехи; другие, победнее, предпочли тяжёлую русскую броню, нагрудники из металлических пластин, наручи, кольчуги, третьи были в половецких калантырях и баданах. В глазах рябило от множества шеломов, плосковерхих мисюрок, остроконечных шишаков, копий, коротких сулиц, круглых щитов с изображениями грифонов, сказочных птиц, медведей, пардусов[171], львов.

Через Сулу переправлялись вброд, сразу после захода солнца, в сумерках, когда на небосвод высыпали первые звёзды и было ещё видно, как плывут по небу, подгоняемые ветром, редкие лохматые облачка. После утомительной скачки по степи под палящими солнечными лучами особенно приятным было ощущение влаги и прохлады. Воины оживились, стали негромко переговариваться, многие, зачерпнув шеломами чистую сульскую воду, утоляли нестерпимую жажду.

На левом берегу реки русы учинили короткий привал, а утром, едва занялась на востоке розовая заря, рати снова тронулись в путь.

Мчались теперь вдоль реки, с горечью замечая на противоположном правом берегу дымящиеся остатки былых сёл и деревень. Совсем недавно – может, час или два назад – там хозяйничала озверелая половецкая орда. Стиснув зубы, руссы проникались ненавистью к врагу, длани их сжимались в кулаки, всё пристальней всматривались они вдаль, и каждый с нетерпением думал: «Скоро ли нагоним их, супостатов?!»

Потому, когда в степи за холмами показался большой отряд половцев, которые, стегая нагайками, гнали по дороге длинную вереницу связанных арканами пленников, по рядам русов прошёл радостный гул, они дружно поторопили коней и, не слушая уже ни окриков воевод, ни княжьих повелений, широкой лавой понеслись на врага.

Охваченный всеобщим ликованием, бросился вместе со всеми и Мстислав. Будто мигом исчезла и ломота в спине от непрерывной многочасовой скачки, и боль в голове после почти бессонной ночи, и тяжесть доспехов: легко, словно по воздуху, нёс его конь с холма на холм, через яруг[172], через заросли чертополоха, лишь ветер свистел в ушах да ещё слышался рядом боевой клич товарищей. Как бы слился в эти мгновения Мстислав с другими ратниками, забыл, что он князь, он ощущал себя лишь частицей огромной лавы, которая катилась по степи, всё сметая на своём пути. С лихостью летели облачённые в кольчуги всадники по дикому полю, под копытами коней их гнулась высокая трава, какие-то вспугнутые птицы с отчаянными криками взмывали ввысь; остался в стороне небольшой дубовый перелесок; всё вокруг кружилось, свистело, пело словно бы в такт настроению.

Кто способен остановить лаву? Уж не та ли жалкая пёстрая кучка, что топчется вдали, на конце поля, трусливо прижимаясь к холмам?! Но вот половцы становятся ближе, и Мстислав видит, что вовсе не горстка врагов перед ними, но целая орда, она потрясает копьями, что-то кричит отрывисто гневными гортанными голосами, готовая к яростной схватке, и уже ясно становится, что сеча будет не из лёгких.

Вот, наконец, сомкнулись, зазвенели мечи и сабли, затрещали сломанные копья, вмиг всё перемешалось, перепуталось, всадники сбились в кучу, где-то рядом летят стрелы, сулицы, вот чья-то сабля, извиваясь в воздухе, как живая, подпрыгивая, плашмя падает со звоном на камень у дороги, чей-то жеребец, дико заржав, сбрасывает всадника и валится в густую траву.

Мстислав оставил далеко позади гридней, врезался, сам не зная для чего, просто в порыве какого-то необычайного воодушевления, в самое пекло боя, с одним половцем было схватился, но только и успели они ударить саблей по сабле, как толпа сражающихся оттеснила их в разные стороны; налетел другой степняк, рослый, с длинной редкой бородой, со свистом занёс над Мстиславом клинок, замахнулся так, что кисть руки оказалась у него чуть ли не за ухом; но молодой князь прикрылся щитом, отбил удар и, привстав на стременах, упреждая повторный удар, как учил дядька Павел, саданул поганого по шее с таким страшным остервенением, что голова его вместе с отвалом – правой рукой – отделилась от туловища и, вся в крови, полетела вниз. Устрашившись Мстиславовой силы, третий половец поворотил коня и понёсся прочь, и тут Мстислав заметил наконец, что русы одолевают и что орда уже бежит, бросая раненых, обозы с награбленным добром и пленных.

Князь спешился, снял шелом с подшлемником и вытер со лба пот.

– Не поранен, княже? – спросил воевода Дмитр Иворович. В голосе его Мстислав уловил нотки уважения.

– Нет, Дмитр, – улыбнулся он воеводе и тихо добавил: – А славно мы их!

Дмитр смотрел на Мстислава не как на юнца, что чуть ли не впервые отличился в битве, но как на удатного воина, как на человека, совершившего только что, на глазах у всех, подвиг и потому достойного самой высокой похвалы. И молодому князю стало особенно приятно оттого, что прославленный воевода проникся к нему таким уважением. Видно, он и в самом деле кое-что заслужил.

– Ох, здорово ты его, княже, с отвалом! – подбежал к Мстиславу восхищённый сияющий Олекса. – Вот уж дал ему так дал! Не как-нибудь, а прямо-таки наполы!

Он захлёбывался от восторга, а Мстислав, глядя на его потное возбуждённое лицо, засмеялся, снова забыв, что он князь и, наверное, должен держать себя совсем по-иному.

…Сразу после победы князья и воеводы собрались на совет в шатре у Святополка. На сей раз великий князь уже не выглядел хмурым и озабоченным и не вспоминал об убытках казне; наоборот, он поминутно улыбался и всё говорил о том, что нынешняя победа угодна Богу и что не надо сейчас возвращаться в Переяславль.

– Как воротимся, поганые прознают о том и снова пойдут в набег. А вот коли мы станем на Суле лагерем да торков с берендеями отрядим в степь, то и ведать будем, где Боняк, и нападём на них внезапно, и побьём, – советовал он.

– У Воиня станем. Место крепкое, – предложил внук Игоря Ярославича.

– Верно, – согласился Мстислав. – Верно, стрый, молвишь. Мыслю, не преминёт Боняк воротить себе полон и добро грабленое.

– Что ж. На том, видать, и порешим, князи, – подытожил Владимир. – Станем у Воиня и вышлем сторожи. Как, брат? – обратился он к молчаливому Олегу.

– Лепо, – коротко отозвался Гореславич.

Не лежала душа у старинного друга половцев к этой войне, но что поделать: не пойдёшь со Святополком и Владимиром – накажут, нападут на него с великой ратью, как уже было единожды под Стародубом[173]; супротив них не выдюжить, сил у него мало, да и как поведут себя родные братья, Давид и Ярослав, тоже неведомо.

Старый крамольник, извечный противник Мономаха и его сыновей тяжело вздыхал, угрюмо кусал густые усы, громко кашлял и со всем соглашался.

Глава 57

Вздымая на прибрежном шляхе клубы пыли, к лагерю русов мчался бешеным галопом всадник. Осадив взмыленного скакуна невдалеке от княжьего шатра, охраняемого рослыми гриднями, он с трудом сполз наземь и хрипло прокричал:

– Гонец из Лубена![174]

Олекса протянул ему флягу с водой. Гонец пил жадно, большими глотками. По челу его ручьём катился пот, а уста запеклись от жары и ветра.

– Палит нещадно, – нарушил молчание Олекса, указывая на солнце. – Гневается Ярило-бог.

Гонец согласно кивнул и, тяжело дыша, одним махом выпалил:

– Покличьте князя Владимира. Вести важные.

Он шатался из стороны в сторону от усталости, казалось, вот-вот упадёт, обессиленный, ничком в траву и уснёт мертвецким сном.

Встревоженный князь Владимир, упреждённый гриднями, появился на пороге шатра.

– Князь, поганые под Лубеном стали, супостаты, – вымолвил, с трудом шевеля губами, гонец. – Рать великая. Боняк с братом своим, Тазом, а с ними вместях Шарукан и Сугра. Измыслили повоевать град наш, да мы не далися. Варом из котлов да стрелами калёными охладили пыл. Пошли тогда поганые по брегу, сёла жгут, полон берут. Поспеши, князь. Уйдут с полоном и добром.

Владимиру лишний раз напоминать было не надо. Созвав на короткое совещание князей и воевод, он дал приказ тотчас же выступать.

Снова неслись дружины галопом по шляху, пыль застила воинам красные воспалённые глаза, песок попадал в нос, в рот, скрипел на зубах. Утомляли тяжёлые булатные доспехи. Нещадное августовское солнце, казалось, поклялось чинить русам вред, испуская на них свои обжигающие копья-лучи. Мстислав, хотя немало страдал и сам, подбадривал воинов:

– Ничего, потерпите, други. Поганые – они тоже под сим солнцем идут.

Половцы, облачённые в калантыри и аварские шеломы, показались за Сулой на противоположном, правом её берегу нежданно, словно вынырнули из-за высоких курганов. Обременённые обозами и пленниками, они неторопливо ехали по степи.

Владимир молча выхватил из ножен меч и прямой рукой дал русам знак к битве. Не медля ни мгновения, обуреваемые лютой ненавистью к неуловимому доселе врагу, воины с неистовым кличем бросились вброд через реку, вздымая над водой тысячи брызг. Сула вся вспенилась от множества резвых коней, которые, подбадриваемые боднями и нагайками всадников, галопом промчались по броду.

Половцы явно не ожидали нападения, да и кликнули русы столь дружно и яростно, что степняки опешили, устрашились и, не вступая в бой, смешались и обратились в бегство. Ничего сейчас не было в них от лихих смельчаков-батыров, исполненных храбрости и неустрашимой отваги, это были словно бы обыкновенные тати, застигнутые на месте преступления с наворованным добром, которые, боясь кары за свои тёмные делишки, стараются поскорее скрыться, улизнуть, раствориться в безбрежном океане ковыльных степей.

Они не успели даже поставить стяги, а некоторые и вовсе не добрались до коней и побежали пешими – таких дружинники ловили арканами и вязали голыми руками.

Полон и добро половцев достались русам, а сами степняки, захватив только часть обозов, с ходу миновали переправу через Сулу и в панике бросились бежать дальше в степь. Владимир приказал гнать их, рубить, хватать в полон, а затем подозвал лучших своих воинов, Кунуя и Эфраима, и повелел:

– Ты, Кунуй, скачи к шатру Боняка. Сего хана надобно взять, живого аль мёртвого. Ты же, Эфраим, мчи за Шаруканом. Делай с ним, что душе угодно, нагони токмо, не упусти.

Суровые воины без лишних расспросов поняли своего князя. Подхлестнув скакунов, они, не теряя времени, тотчас устремились в погоню.

– Князь повелел схватить Шарукана! – на ходу бросил Эфраим скачущим рядом Василию с Велемиром.

– Ничего себе, задал задачку князюшко! – проворчал Василий, но Эфраим так грозно взглянул на него, что молодой дружинник сейчас же замолк и, ударив боднями своего пегого коня, последовал за товарищами.

Долгой и утомительной выдалась эта неистовая скачка, не один час мчались по степи ратники. Лишь слышался свист плетей, опускающихся на бедных измученных коней, да вопли убегающих половцев, которые своим пронзительным звериным криком пытались, и напрасно, испугать русов, заставить их прекратить преследование. Так летели по ковыльной равнине бешеные всадники, пригнувшись к конским шеям; развевались по ветру лошадиные гривы; кто-то падал, поражённый стрелой; кто-то, размахнувшись, метал во врага сулицу.

Лишь вечером, когда орды половцев достигли берега Хорола, оба войска перевели дух. Силы иссякали и у тех, и у других. Но только какие-то короткие мгновения длилась эта передышка, ибо Эфраим, разглядев вдали на большом возу шатёр Шарукана, тут же взмахнул саблей и с громким боевым кличем, позабыв об усталости, молнией метнулся на вражью рать. Слева поддержал его Василий Бор, справа – Велемир, за ними ринулись другие, и поганые снова дрогнули.

Словно просеки в лесу, прорубали трое храбров в половецких рядах дорогу к Шаруканову шатру. Велемир ловко орудовал тяжёлой палицей, ударяя ею об аварские лубяные шеломы степняков, Эфраим прокладывал себе путь кривой торчинской саблей, Василиев же булатный меч разил направо и налево с такой страшной силой, что, завидев его, половцы бросались врассыпную. Со стороны, наверное, странно было смотреть на большое, скованное страхом половецкое войско, но не надо забывать, что в памяти каждого кочевника сидела битва на Молочной, тот небывалый разгром, учинённый им, и они искренне верили в то, что русским воинам помогают в битвах некие таинственные небесные силы, которых им конечно же не одолеть.

Пробившись сквозь вражеские ряды, Эфраим добрался до ханского шатра. Уже отдёрнул он саблей войлочную занавесь, когда вдруг выскочили из-за неё два ханских телохранителя с копьями наперевес. От первого копья хазарин успел увернуться, но второе, пробив кольчугу, вонзилось ему в грудь. Эфраим всё-таки задел половца саблей, но затем упал навзничь на траву и уже не имел сил подняться. Со злорадными дикими возгласами, будто коршуны на добычу, налетели на него половцы, один ударил плашмя по голове, другой ранил в плечо, и, видно, тут бы и пришёл хазарину конец, но Бог послал ему в помощь верных друзей. Василий Бор снёс голову одному из степняков, Велемир «угостил» палицей второго, а вырвавшийся из гущи сражения Олекса схватил за повод коня третьего и ударом копья сбросил его наземь.

Тут же Василий Бор увидел, как через Хорол, прикрываемый телохранителями, перебирается на гнедом арабском жеребце седобородый старик Шарукан.

– Стой, супостат! – крикнул молодец. Взмыв на коня, хозяина которого только что свалил Олекса, он что было силы ударил его боднями и помчался к берегу, но у самой воды поражённый внезапной стрелой конь упал, придавив всадника, Василий расшиб до крови колено и, весь полный горького отчаяния и досады, ударял по воде мечом, хрипло повторяя раз за разом:

– Ушёл, утёк, треклятый!

Тем временем сеча подходила к концу. Многие половцы уже сдались в плен, но были и такие, которые ещё надеялись спастись и яростно рвались к узкой переправе.

Велемир, сойдя с коня, пристально осмотрел поле брани. Возле берега он заметил приземистого толстого хана в богатых золочёных доспехах. Потеряв нукеров[175] и лошадей, хан отчаянно бегал из стороны в сторону и, издавая вопли, похожие на девичий визг, громко ругался.

«Что за птица?» – Велемир нахмурил чело и тут представил, как довольна будет Мария, когда узнает, что её возлюбленный своими руками взял в полон хана.

Велемир улыбнулся, резко рванул к хану, схватил его, будто побитую злую собаку, за шиворот и поволок к шатру князя Владимира.

Хан что-то провизжал по-половецки, потом всё же вырвался и, будто дикий зверь, острыми зубами вцепился Велемиру в руку.

– Ах ты, погань! – Велемир двинул половцу по роже так, что изо рта его захлестала кровь. – А ну, пошли!

Хан завыл и послушно поплёлся к княжескому шатру.

– Сугра?! – удивился Владимир, оглядев пленника. – Ну, друже Велемир, важного зверя добыл ты. Хвалю.

Он повернулся к хану и, с презрением прищурившись, грозно спросил его по-половецки:

– Разве не ведал ты, что дали вы роту не разорять землю Русскую?!

Такой же вопрос задал он четыре года назад на Молочной пленному хану Бельдюзу, а после велел тут же, на холме, изрубить его в куски. Об этом знали в половецких кочевьях, Владимировы слова передавали из уст в уста, и Сугра, услышав их, завизжал, будто свинья, когда её режут.

– Пощади, каназ! Не убивай! – возопил он, рухнув на колени. – Всё добро отдам! Любимую жену, дочь, всё отдам!

– Встань с колен! – прикрикнул на него Владимир. – Эй, ратники русские! – обратился он к гридням. – Бросьте сию падаль грязную в обоз. Свезите его в Переяславль. Даже оружье марать о него противно! Тьфу!

Князь с презрением сплюнул.

Сугру подхватили под руки и, словно дохлую скотину, швырнули в обоз. Хан трясся от страха и взывал к добрым духам.

…Хотя исход битвы давно уже был ясен, возле Бонякова шатра, у обозов, всё ещё кипел яростный бой. Сам Боняк, правда, бросил своё войско на произвол судьбы и ускакал, но Кунуй не знал об этом и упрямо искал его в толпе оборонявших шатёр половцев. А меж тем хан Таз, догадываясь, что его брата станут разыскивать русские воины и князь Владимир непременно учинит за ним погоню, решил во что бы то ни стало задержать русов у брода. Расставив полукругом крытые бычьими шкурами обозы, осыпая наседавших врагов тучами стрел, степняки с отчаянием обречённых сдерживали натиск ростовцев и смолян, которыми руководил Мстислав.

Но сражение не могло тянуться вечно. Силы оказались неравны, половцы были отброшены от обозов, и вот тогда Таз, подняв примирительно десницу, остановил разгорячённых боем своих и чужих ратников. Коренастый, кустобородый, сутулый, в забрызганном кровью кольчужном юшмане и шишаке, с чёрным от загара и грязи лицом, он выехал вперёд.

В степи всеобщим уважением испокон веков пользовался лишь тот хан, который мог поднять, сплотить всех половцев и возглавить набег на русские, ромейские или угорские земли. И таким ханом был Боняк. Таз верил, что брат ещё отплатит русам за сегодняшний разгром, отомстит, если надо будет, и за него, и за других, и потому он не колеблясь выбрал тот единственный путь, который только и способен был сейчас смыть с него пятно позора за поражение, растерянность, былой страх и безоглядное бегство.

– Эй, Кунуй, урусский холуй! Выходи, биться с тобой буду! – крикнул он что было силы. – Поклянись, нет, пусть ваш каназ поклянётся! Если я убью тебя, собака, он даст мне и моим воинам уйти в степь!

Вперёд выехал Мстислав. Приложив руку к сердцу, князь чуть наклонил голову и промолвил:

– Клянусь! На кресте святом!

Он поцеловал золотой нательный крестик.

– Если ты, Кунуй, победишь меня, – продолжал Таз, – то возьмёшь всё моё имение и всех людей моих можешь увести в неволю! Я сказал!

– Пусть так, – коротко отрезал Кунуй.

Таз не случайно выбрал в противники Кунуя. К русу он не питал бы такой жгучей, поглощающей всё существо ненависти, такой яростной злобы, как к этому предателю, переметнувшемуся к врагу-кипчаку, забывшему вкус молока диких кобылиц.

– Ну, друже, не посрами славы земли Русской! – торжественно изрёк Мстислав, облобызав и перекрестив Кунуя. – С Богом!

Единоборцы отъехали друг от друга на расстояние полёта стрелы, затем резко пустили коней в галоп и с силой ударили копьями в щиты. Не удержавшись в сёдлах, всадники полетели наземь, но отделались оба только ушибами и, встав на ноги, уже пешими продолжили вскоре поединок.

Кунуй имел перед врагом преимущество в росте, но Таз был более изворотлив, ловок, обладал мгновенной реакцией и стал теснить его, нанося короткие, почти без замаха, косые удары.

Однако горячность сослужила хану худую службу. Увлечённый атакой, он промахнулся, сабля его просвистела в воздухе; чтобы не потерять равновесия, он чуть подался телом вперёд, и тут же хладнокровный Кунуй страшной силы ударом меча рассёк ему голову. С именем брата на устах Таз замертво рухнул к ногам своего победителя.

Хмурые половцы, верные на сей раз данной клятве, молча побросали оружие и сдались в полон. После Мстислав, сойдя с коня, расцеловал Кунуя, поблагодарил за ратный подвиг и подарил ему меч в серебряных ножнах.

Уже наступила глубокая ночь, когда русское воинство, наконец, погасив все очаги сопротивления кочевников, остановилось на берегу Хорола на отдых.

Дружинники разожгли костры, и всю ночь до рассвета вокруг них шли разговоры о битве. Радостное оживление царило и в великокняжеском шатре, где Святополк угощал Владимира и Мстислава крепким мёдом. Перед великим князем лежали снятые с ханских жён и наложниц мониста, браслеты, серьги, которым суждено будет пополнить его и без того несметную сокровищницу. Владимир и Мстислав с усмешками, тщательно скрываемыми в темноте, взирали на довольного Святополка. Великий князь, по своему обыкновению, произносил велеречивые здравицы и всё говорил, что, как воротится в Киев, непременно побывает в Печерах у гроба преподобного Феодосия и велит в честь победы соорудить для монахов новую надвратную церковь.

Глава 58

Возвращающееся русское воинство встречено было всеобщим ликованием в сёлах и пригородных слободах. На дорогу высыпали тысячи людей, воинам восторженно махали шапками, отовсюду неслись приветственные крики, везде ждали ратников обильные угощения. Неведомо откуда явились слепцы-гусляры с мальчиками-поводырями, ударили по струнам, и полились по холмистым просторам сладкозвучные напевы.

Слава доставалась всем, но среди общих превозношений слышалась похвала и отдельным князьям, воеводам, дружинникам.

Мстислав, который ехал на могучем вороном коне впереди смолян и ростовцев, рядом с братом Ярополком, с улыбкой слушал, как один старый гусляр, сидевший в воинском обозе, слагал песнь о его подвиге, о том, как рассёк он поганина «от плеча до седла» и как, узрев смерть своего богатыря, в великом страхе бежала вражья рать за Хорол. И неважно, что многое в этой песне было вымышлено, преувеличено, что перепутались и переплелись здесь обе битвы, главное было в ином: его, Мстислава, в народе чтут, люди отмечают, выделяют его среди других. Это радовало молодого князя; подумалось, что, стяжав ратную славу, сделал он ещё один шаг на пути к недостижимому пока порогу величия.

* * *

Василий Бор горестно вздыхал, глядя, как лекарь осторожно, ощупью достаёт из страшной Эфраимовой раны на груди обломок половецкого копья, смазывает рану настоем целебных трав, затем перевязывает её чистой тряпицей, осматривает другую рану, на голове, и сокрушённо цокает языком: тяжкое ранение.

Эфраим уже второй день как в сознании, он слышит, что говорит ему Василий Бор, но сам не может вымолвить ни слова и лишь с немой мольбой смотрит на друга, словно бы вопрошая: «Ну как там, на Хороле?»

Василий отводит очи в сторону, стыдно становится ему, что не взял Шарукана, хотя чего ж тут вроде бы и стыдного – битва, сеча лютая, в ней всякое случается.

Уже возле самого Переяславля подъехал к ним Велемир.

– Сугру с братом полонили, – тихо вымолвил он, обращаясь к раненому. – А Таза, Бонякова брата, Кунуй засёк.

Эфраим слабо улыбнулся, с усилием разжал губы и впервые после того, как пришёл в себя, прошептал:

– Лепо.

И тут же спросил:

– А Шарукан?

– Едва утече, – отозвался Велемир и, видя, что на лице Эфраима появилась досада – не исполнили всё ж княжьего повеленья, – поспешил его успокоить. – Ну да и дьявол с ним! Кто он теперь, без силы ратной? Зато коней половецких табуны неисчислимые к Переяславлю пригнали. Заместо тех, что Боняк увёл, будут отныне у князя Владимира.

В Переяславле, к изумлению Велемира, встречала их вместе с Редькой и Ходыной Мария, которая не утерпела-таки и при вести о походе за Сулу примчалась на берега Трубежа. Увидев своего любого, целого и невредимого, она вскрикнула от радости, с тихим шёпотом «Господи, живой!» уронила покрытую белым платком головку ему на плечо и разрыдалась.

Стоящий сзади неё Ходына тяжело вздохнул, потупил взор, но никто посреди общего радостного возбуждения не услышал его вздоха и не догадался о сковавшей сердце гусляра горькой печали.

* * *

– Сколько дашь, боярин, за девку? – хитро прищурившись, спрашивал со смехом Азгулуй.

Долгий азям[176] из красного сукна, расцвеченный золотыми нитями, облегал его стройный стан. Скрипучий смех раздражал хмурого Туряка. Он только что вкусил сладкого греческого вина, и разговор с ханом был совсем не к месту и не ко времени.

– Двадцать гривен. Уговор был.

– Ой, боярин! – снова засмеялся Азгулуй. – За такую девку, и всего двадцать гривен. Да за неё и сорок мало. Смотри.

Они вышли на гульбище княжеских хором и выглянули во двор, где стояли столы и пировала переяславская дружина.

Рядом с ненавистным Туряку Велемиром сидела в нарядном травчатом летнике, с перетянутыми золотистой лентой светлыми волосами Мария. Что-то шевельнулось вдруг в душе Туряка, подумалось на мгновение, что зря затеял он это ненадёжное дело. Вот она сидит, счастливая, весёлая, а он измыслил нарушить её счастье и покой, омрачить её радость; может быть, навсегда поселить в её сердце скорбь и печаль. Но, переведя взор на Велемира, отогнал прочь Туряк сомнения. Жгучая ненависть словно растеклась по его телу. Он хищно осклабился и аж задрожал от неуёмной злобы.

– Смотри, какие у неё большие глаза! – скрипел над ухом Азгулуй. – Какие губы! Их поцелуй сладок, как персик, как арабский шербет! Какой у неё носик! Прямой, тонкий, маленький! Она не тебя – каназа достойна! А у моих воинов кровь горячая, боярин!

– Двадцать пять, – досадливо морщась, отрезал Туряк, прерывая ханские излияния. – И чтоб не смели воины твои!..

Азгулуй довольно закивал головой.

– Токмо чтоб взаправду всё. Гридней иссечь, Велемиру – голову с плеч, добычу – добро, коней – себе возьмёшь. Девку же – в стан на опушке. Мы с Николой поутру выедем, отгоним вас, её перехватим.

– Дай ещё пять, – продолжая согласно кивать, попросил хан. – Опасное дело затеваешь, боярин. Вдруг что не так пойдет.

– Ладно. – Туряк устало махнул рукой и, оставив хана, вернулся в горницу допивать сладкое вино.

Глава 59

Целую неделю шумели пиры на княжеских сенях; за столами, ломившимися от яств, бояре, воеводы, дружинники, простые люди без устали праздновали славную победу. Всюду мелькали улыбки на лицах, слышался смех, говорились здравицы, гремели весёлые песни, и посреди этого шума и ликования, пожалуй, один только Ходына выглядел мрачным. Он не мог отказать другу Олексе, который позвал его на пир, не мог не спеть старую свою песню для князя Владимира и дружины, ту самую, что пел четыре года назад, после победы на Молочной, но затем под незначительным предлогом покинул княжье подворье и поспешил удалиться в посад.

Нет – чувствовал гусляр – не сможет он более жить здесь, на юге, ходить по улочкам городов, где каждый шаг, каждое дуновение ветерка будет напоминать о Марии – девушке, отдавшей сердце другому. Ничего не остаётся ему теперь, кроме как отправиться далеко на север, в Ростовский край, в Залесье, к родному Клещину озеру. Может, ласковая голубая озёрная гладь успокоит его, он забудет прошлое, забудет чистые серые Марьины глаза, и тогда жизнь расцветёт для него новыми яркими красками. Придут новые впечатления, грядут новые встречи.

С радостью узнал Ходына, что поехать с ним в Залесье захотел и Редька – беглому закупу не по нутру была служба у Велемира, не привык он ухаживать за лошадьми, чистить доспехи, в малом щуплом теле имел этот парень вольную душу, рвался к свободе, и ростовские леса с их непроходимыми чащами, безлюдными просторами, где царил дух вольности, думалось, помогли бы ему обрести желанное.

Тем временем Велемир и Мария, неразлучные и на пиру, уже говорили о грядущей свадьбе. Оказалось, Мария упредила отца, и тот вроде бы был не против её брака с сыном боярина Гюряты Роговича и лишь настаивал, чтобы венчание состоялось в Новгороде-Северском. Князь Владимир не без печали, но отпустил верного дружинника со службы, отсыпал ему золота за Сугру и обещал выделить земельные угодья.

Как только пролетели бурные дни празднеств, боевые товарищи проводили Велемира в путь. Василий Бор не смог удержаться от слёз и, обняв друга, разрыдался, уронив голову ему на плечо. Эфраим, у которого болели раны, ещё не вставал и с постели благословил молодых. Он слабо улыбался, глядя на них, хотел было сказать что-то, да не смог: внезапная боль в голове словно бы заглушила его мысли, он стал бредить, шептал чуть слышно нечто невнятное, и Велемир с Марией так ничего и не поняли. А меж тем хазарин хотел упредить молодца, вновь вспомнились ему те торки близ дворов у Речицы, и прошептал-то он: «Остерегись», – но слова его не дошли до Велемира, и он не смог внять им, ибо давно уже, упоённый счастьем, забыл о всякой опасности. Казалось ему, все тёмные силы, которые могли бы встать на их с Марией пути, остались далеко позади, в степном мареве, им овладела обычная беззаботность влюблённого, он обращал восхищённый взор на Марию и вряд ли, даже если бы и услышал, воспринял бы Эфраимово предостережение.

Последним прощался с Велемиром Олекса. Он молча облобызал товарища, хлопнул его по плечу, расцеловал, с его позволенья, Марию, молвил, наконец:

– Да пошлёт вам Бог счастье, – а после, прикрывая глаза ладонью от солнца, долго смотрел с каменной стены детинца, как крытый возок с молодыми выехал за ворота и покатил вниз к окольному городу.

В тот же день, через час-другой, покинули Переяславль и Ходына с Редькой. Их путь также лежал сначала в Новгород-Северский, а затем в Курск, откуда они мыслили выехать в начале зимы вместе с воинским обозом в Залесье[177].

Глава 60

На дороге, по которой ехал возок с Марией и Велемиром, клубилась, застилая путникам глаза, густая пыль. Кони шли медленно, страдая от нестерпимой жары. Раскалённое августовское солнце нещадно жгло землю и вызывало на лицах обильный пот.

Позади остались пригородные переяславские слободы, кладбище, дубовая роща у развилки, потянулись вдоль дороги густые леса, полные зверя и дичи. Возок слегка поскрипывал, подпрыгивал, наезжая на ухабы и кочки, взбирался на крутые холмы, пересекал глубокие яруги и балки, маленькие речушки с чистой прозрачной водой. Возница, поручив выбор пути умным коням, дремал на козлах, Мария и Велемир видели его спину, мерно покачивающуюся в такт движениям возка.

Счастливые влюблённые не обращали внимания ни на жару, ни на чрезмерную медлительность коней, и даже если бы сейчас вдруг разразилась гроза, вряд ли услыхали бы они раскаты грома и узрели яркие вспышки молний. Занятые собой, очарованные, они забыли обо всём на свете и мило, как голуби, ворковали о вещах незначительных и малых: о своём счастье на этой земле, о милости Бога, который позволил им найти друг друга и полюбить. Они готовы были сейчас возлюбить весь мир и забыть, что он полон лжи, обмана, предательства, коварства, войн, кровопролития, зла, мести, насилия.

А меж тем опасность, смертельная, неотвратимая, уже подкрадывалась к ним, уже тёмные силы готовы были вот-вот прервать их зыбкое счастье в этом исполненном пороков мире, где никогда не властвует меж людьми доброта и где только сила – меча ли, кулака ли, слова ли – ставится всегда во главу угла.

Возок был просторен, украшен по бокам замысловатой резьбой, расцвечен красками, в нём помещалось всё добро путников, в том числе и Велемировы доспехи: кольчуга, шелом с наносником, бармица, наличник, а также богатырский боевой меч, который его хозяин, несмотря на молодость, уже успел прославить в битвах.

Марьино добро: несколько парчовых платьев, какие носят знатные боярыни, летник и лёгкая обувь – сложено было в два больших сундука. Сама Мария оделась в дорогу по-простому, в белое длинное льняное платье, поверх которого набросила поначалу малиновый плащ, но вскоре сняла его из-за жары. На голову девушка повязала белый же шёлковый платочек, он так шёл к ней, что, казалось, делал лицо ещё прекраснее.

Велемир любовался красотой юной невесты и не слышал отдалённого ржания коней и отрывистых гортанных голосов, что то и дело раздавались справа от дороги, со дна глубокого, поросшего кустарником и высокой травой оврага. А там таились, неотступно следя за возком, нанятые Туряком торки. Боярин сперва не торопился, всё выискивал случай украсть Марию, но когда прослышал о её свадьбе с Велемиром, заспешил и велел тотчас же, на пути в Новгород-Северский, схватить девушку, умчать её по дороге, а уж после… После он, как было сговорено с Азгулуем, «отобьёт девку» и спрячет её в глухом месте посреди пинских болот. В подмогу торкам Азгулуя Туряк отрядил Метагая, который, к тайному удовольствию боярина, услышав одно имя Велемира, взревел как бык и поклялся убить его, отомстив тем самым за свой прежний позор.

Теперь Метагай во главе десятка вооружённых до зубов торков медленно ехал по яругу, время от времени останавливался и осторожно выглядывал на пыльный шлях. Руки его сжимались в кулаки, он с нетерпением ждал удобного мгновения, когда можно будет без помех напасть на Велемира.

Наконец возок остановился у края яруга, возница спрыгнул наземь, отворил дверцу и молвил, обращаясь к Велемиру:

– Кони устали. Надоть привал учинить.

Велемир выбрался из возка, пристально поглядел по сторонам и, качая головой, сказал:

– Место се странное какое-то. Тишь, ни дуновенья ветерка. А окрест всё лес тёмный. Поедем-ка чуток вперёд.

«Нет! Никуда ты, сын собаки, не поедешь!» – с ненавистью подумал Метагай. Выхватив из ножен саблю, он пустил коня в галоп и налетел на Велемира с яростным диким воплем.

Молодец успел непостижимым образом увернуться от удара сабли, в мгновение ока вскочил в возок, выхватил меч и, пеший против конных, один – ибо возница, заметив оружных всадников, дал стрекача в лес, – бесстрашно принялся отражать сыпавшиеся на него удары.

Мария, закричав от ужаса, прижалась к стенке возка, но, видя, что Велемира вот-вот могут поразить острой саблей, поспешила к нему с луком и стрелами, которые лежали в возке рядом с доспехами. Но чем могла она помочь молодцу – слабая, хрупкая девушка?! Могла ли она унять дикую ярость рассвирепевших торков?!

Кого-то она всё же ранила стрелой в плечо, затем попала во вражьего коня, который, падая, придавил всадника; но тут подоспел ещё один торок – грязный, с оскаленным, как у волка, ртом, – вырвал у девушки лук, сломал его, дёрнул её за плечо, схватил за шею, попытался было вытащить из возка, но вдруг страшно взвизгнул, отпустил её и повалился замертво в дорожную пыль – Велемир мечом рассёк ему голову.

Метагай жестом остановил торков и спешился.

– Помнишь, урус, битву на Молочной?! Полонил ты меня тогда. А в корчме бились, помнишь? Бежал ты, как трусливая овца! – выкрикнул он. – Но теперь ты не уйдёшь от меня! Зарублю!

– Да не бежал я, нечисть поганая! – воскликнул возмущённый до глубины души Велемир.

Из плеча и бедра его хлестала кровь, но, сжимая бледные уста, он старался не терять бодрости и в мыслях молил Господа даровать ему спасение. Сколько продержится он ещё? Минуту, две?

Один раз он выжил чудом, его спасла и выходила любимая, но во второй раз – он вдруг осознал это твёрдо – чуда не случится, он неминуемо погибнет. Как же раньше не дошло до него, что нельзя снова играть со смертью?! Надо было следовать советам прозорливого Эфраима, проявлять разумную осторожность, а если уж выезжать с Марией, то под охраной гридней или с верными товарищами. А теперь… Теперь молодец уже чувствовал дыхание смерти над своей головой. Кончается его лихая, полная подвигов и любви жизнь, лёгкая, как пушинка.

«Хоть бы её не тронули, Господи!» – успел подумать Велемир перед тем, как сабля Метагая обрушилась ему на голову.

И опять скорее безотчётно, чем намеренно, уклонился молодец от страшного удара. У него уже не оставалось сил, чтобы отбить повторный удар торка, но внезапно Мария, отчаявшаяся чем-либо помочь любимому, ринулась на Метагая и острыми ногтями вцепилась ему в лицо. Метагай отпрянул, исцарапанный до крови, в бешенстве ударил Марию левой, свободной рукой, и в тот же миг все торки – добрая дюжина человек – накинулись на Велемира и саблями стали рубить его. Лишь свист клинков стоял над дорогой да гортанные крики, исполненные дикой нечеловеческой ярости.

Велемир упал на камни у обочины; ещё живой, с залитым кровью лицом вдохнул в грудь последний глоток воздуха, показавшегося ему удивительно чистым, хотя на самом деле пыльного и грязного, и вдруг возникло в предсмертное мгновение перед мысленным его взором женское лицо с мягкой улыбкой на пухлых устах – это было лицо менянки Млавы, что так жестоко была умерщвлена по приказу Путяты. В смерти её была и его, Велемира, вина. С нею, мёртвой теперь Млавой, как ни странно, принял он равную долю, она, а не Мария, живая, полная красоты, предстала перед ним, когда пробил его час. Это было последнее, о чём сумел подумать Велемир, – через мгновение один из торков саблей разрубил ему череп.

Торки подобрали тело убитого товарища, оттащили в овраг конский труп, вдоволь посмеялись над неудачливым Метагаем, которому девушка исцарапала в кровь лицо и который так, выходит, и не сумел отомстить, смыть с себя позор, затем подняли потерявшую сознание Марию, швырнули её поперёк седла на одного из коней и стремглав умчались прочь, оставив на дороге труп Велемира и пустой возок.

Вскоре закружили над телом молодца хищные птицы, а где-то неподалёку, в чаще леса, завыл почуявший запах свежей крови голодный волк.

Глава 61

Ходына и Редька, отпустив поводья, еле-еле двигались по шляху. Пыль, жара, обжигающее солнце, духота, нестерпимая жажда – что могло быть хуже для путников, рискнувших отправиться в дальний путь в разгар лета!

Хмурые, страдающие, они почти не переговаривались по пути. Так, медленно, час за часом, семенили по жёлтой пыли их кони; покачиваясь из стороны в сторону, в какой-то полудрёме посреди марева, ехали они с одной лишь мыслью в голове: скорей бы кончилась эта проклятая жара и пришла на смену ей приятная вечерняя прохлада.

Вдруг конь Ходыны резко остановился, фыркнул и отпрянул к обочине, так что задремавший гусляр едва не вывалился из седла.

– Неладное почуял конь. – Ходына спешился и дал знак Редьке, чтоб тот последовал его примеру.

Они глянули вперёд и застыли как вкопанные, узрев посреди дороги неподвижно лежащего Велемира и распряжённый возок. Выйдя из оцепенения, Ходына бегом ринулся к телу товарища, с ужасом увидел страшные его раны, убедился, что молодец мёртв, потом метнулся к возку, шепча:

– Марьюшка, Марьюшка? Что стряслось с тобою?! Где ты?! – И бессильно опустил руки, видя, что в возке никого нет.

«Тогда она, верно, жива!» – ударила в голову гусляра спасительная мысль.

Перепуганный Редька набожно крестился и, воздевая длани к небесам, повторял раз за разом:

– Господи, спаси и помилуй!

– Схороним его. Храбрый был воин, – с тяжёлым вздохом сказал Ходына.

Подняв мёртвого с земли, они понесли его в овраг и наткнулись на брошенный там труп коня.

– Верно, жаркая сеча была. – Ходына осторожно положил окровавленное тело Велемира на траву. – Друг наш тоже порубил, верно, ворогов. Да токмо много их налетело. Гляди, трава как примята. Тут они яругом шли, а вот тамо и выскочили к возку. Кони у них степные, мохноногие. Верно, поганые – половцы аль торчины. В лес такие не сунутся, по дороге поскачут. Тако и есть. Следы вон.

Ходына поднялся обратно на дорогу, осмотрел следы конских копыт и пришёл к выводу, что враги после схватки помчали дальше вдоль шляха.

Воротившись к Редьке, он сказал:

– Ты, друже, схорони Велемира под той берёзкой, что на холме, да езжай потихоньку до Курска. Да гляди получше окрест, как бы на поганых не нарваться. А я помчу за ними. Марьюшку спасать надобно.

– Да куда ж ты, Ходына?! – изумился Редька. – Тебя ж вмиг, яко капусту, изрубят!

– А то мы поглядим ещё, кто кого изрубит! – В глазах Ходыны сверкнули молниями яростные огоньки, он вскочил в седло и, стегнув коня плетью, галопом понёсся по шляху. Долго клубилась вослед ему белая полоса пыли.

…Первые вёрст десять он мчал без остановок, лишь изредка оглядываясь по сторонам, затем немного перевёл дух, свернул в лес и поехал рысью, не теряя дороги из виду.

Вокруг не было ни души, хотя, по его расчётам, враги уже должны были попасться ему на пути. Наступил вечер, солнце клонилось к закату, разбрызгивая между тёмными стволами дерев свои золотистые лучи. Ходына совсем уже было отчаялся обнаружить степняков, когда впереди посреди небольшой полянки вдруг узрел он разожжённый костёр.

«Там они, вороги!» – стукнуло гусляру в голову.

Он спешился, привязал скакуна к дереву, опустился на землю и, сжимая в деснице короткий кинжал – единственное своё оружие, – затаив дыхание, пополз к поляне. Укрывшись за толстым стволом могучего патриарха-дуба, Ходына разглядел возле костра неподвижно лежащую Марию, связанную ремнями по рукам и ногам, и двоих торков с колчанами за спинами, которые сидели около неё, поджав под себя ноги, и о чём-то оживлённо беседовали. Неподалёку стояла высокая войлочная юрта, из которой доносились пронзительные неприятные голоса. Ещё один торок, в калантыре и мохнатой бараньей шапке, храпел у входа в юрту. Вдали, у края поляны, гусляр заметил ещё несколько юрт – видно, лагерь был довольно велик.

Прислушавшись, Ходына, немного знающий язык торков, уловил некоторые слова и обрывки фраз из разговора тех двоих, что сторожили Марию.

– Так и не пришла в себя девка! Что мы боярину скажем?! – разводя руками, сокрушался один из торков, толстый и приземистый. – Зачем ударил её, Метагай?

– А что было делать? Прирезать бы её, как овцу! – хрипло возразил Метагай. – Если бы не она, я отомстил бы урусу за позор!

– Отомстил, не отомстил! – рассмеялся, передразнивая его, толстый. – Он мёртв. Мёртвый враг не страшен, не поднимет на тебя меч. Пойди лучше к ручью, набери в кувшин воды. Ополоснём ей лицо. Может, очнётся.

Метагай, хмурый, с исцарапанной в кровь Марьиными ногтями щекой, нехотя поднялся и, взяв кувшин, медленно поковылял в лес.

Ходына крепче стиснул в руке кинжал и подумал, что сама судьба смилостивилась над ним и подарила случай расправиться с одним из убийц. Чёрной тенью неслышно скользнул он за Метагаем и, когда тот склонился над ручьём, по-совиному хохотнул ему прямо в ухо.

Метагай вздрогнул от неожиданности, выронил кувшин, повернулся к Ходыне лицом, схватился с яростью за саблю, но больше ничего сделать не успел. Кинжал вонзился торку в горло по самую рукоятку. Громко захрипев, Метагай потерял равновесие и замертво повалился в воду. В лицо гусляра полетели обжигающие брызги, он наклонился над трупом, вырвал из горла кинжал, беспокойно прислушался и, не обнаружив ничего, нарушающего тишину вечернего леса, раздел убитого и облачился в его одежду.

Кожаный доспех, сапоги и шапка Метагая были велики Ходыне, но гусляр надеялся, что в сумеречной мгле торки не разглядят его как следует.

Наполнив кувшин водой, он, стараясь унять дрожь в руках и отчаянный стук сердца, пошёл прямо к костру.

Конечно, мог Ходына и не кричать совой, но тогда вышло бы, что ударил он врага в спину, сзади, а это никак не устраивало гусляра. Подумалось ему, что Велемир ни за что не стал бы нападать на врага со спины, не упредив его, а потому раз взялся он мстить за гибель товарища, то должен был, хотел он того или нет, встретить ворога лицом к лицу.

Будучи немного даже горд одержанной победой над великаном Метагаем, Ходына подошёл к костру так, что оказался в тени, сел рядом с толстым торком и молча протянул ему кувшин.

– Хватит хмуриться, Метагай! – рассмеялся торок, принимая кувшин. – Боярин щедро тебя наградит. Радуйся: полонили девку.

«Что ещё за боярин такой?» – подумал Ходына, но тотчас же отбросил мысль о нём. Не время было рассуждать, время – действовать.

Он резко вскочил на ноги, левой рукой зажал торку рот, а правой в то же мгновение ударил его кинжалом в шею. Тяжело, как мешок, торок рухнул на землю, что-то прохрипел неразборчивое в предсмертной агонии, дёрнулся и застыл, устремив ничего не видевшие уже остекленевшие глаза на пламя костра.

Ходына разрезал кинжалом ремни на ногах и руках лежащей в беспамятстве Марии, осторожно взял её на руки и, поминутно оглядываясь, понёс в лес.

Сердце радостно забилось у гусляра в груди, когда увидел он верного своего коня, привязанного к дереву.

– Ну, дружок, послужи мне. – Он ласково потрепал скакуна по холке. – Мчи галопом чрез чащу.

Усадив Марию на землю и омыв её лицо водой, он, наконец, привёл девушку в чувство.

– Марьюшка, не бойся, се я, Ходына, друг твой, – шёпотом вымолвил он. – Ты молчи, не говори ничего. Вот конь-коняка мой, унесёт он нас в пущу лесную, от поганых далече, спасёт от смерти лютой. Садись, садись предо мною.

Мария, так ничего ещё не понявшая, послушно села в седло, прижалась спиной к гусляру, а Ходына, взяв в руки поводья, погнал коня вдаль от дороги, столь несчастной для девушки и её возлюбленного.

Глава 62

Туряк со своим подручным – холопом Николой – выехал поутру из Нежина, думая в скором времени, как условились с Азгулуем, «напасть» на его стан и без труда «отбить девку». Гонец от Метагая уже оповестил его накануне о полонении девушки и гибели Велемира. Добрая весть обрадовала боярина. Неторопливо проезжая по влажному от утренней росы лугу, он насвистывал запавшую в голову глуповатую скоморошью песенку и пребывал в спокойном безмятежном состоянии духа, когда вдруг заметил скачущего им навстречу торка в кольчужном калантыре. Круто осадив коня, так что тот заржал и аж взвился на дыбы, торок взволнованно прокричал:

– Пропала девка! Ночью злой дух подкрался к стану! Метагая и Тулуя зарезал, её украл!

– Что?! – вне себя от злости, заорал Туряк. – А ну, где хан твой?! Веди к нему!

Яростно ударив боднями по бокам коня, он галопом помчался в лагерь Азгулуя.

«Обманул, надул, треклятый! Себе девку забрал! Али попортил да убил! Экая скотина! Ещё доверился ему, супостату!» – пронеслось у Туряка в воспалённом мозгу.

Подлетев к Азгулую, который с озабоченным видом стоял возле тлеющего костра, рядом с трупом толстого торка, он в бешенстве выпалил:

– Сребро взял, а девку украл! Метагая убить велел! Так, стало быть, хан?! А ну, где она?!

– Не гневайся. Сам не знаю, куда она девалась. – Азгулуй недоумённо развёл руками. – Злой дух…

– Ах, злой дух! Дух сей ханом Азгулуем зовётся! – Туряк вырвал из ножен саблю и замахнулся на хана.

В последний миг дошло до него, что совершает он сейчас ужасную ошибку, которую уже не удастся исправить, но ничего изменить не успел. Две стрелы, метко пущенные хладнокровными ханскими телохранителями, пробили кольчугу и вонзились Туряку в грудь. Вскрикнув, боярин выронил саблю и вывалился из седла. Падая, он зацепился ногой за стремя и почувствовал острую жалящую боль в затылке от удара о землю. «Слава Господу, хоть шелом смягчил удар, иначе б и смерть тут же», – простучала в голове у него мысль.

Он ещё понимал, видел, ощущал, как конь тащит его по земле через дорогу, как шелом упал у него с головы, как голова больно ударяется о кочки и камни. Потом вроде они остановились посреди зелёного луга – видно, конь стал жевать траву, и Туряк увидел перед собой осколок неба с медленно плывущими по нему маленьким кучевым облаком. Вдруг небо исчезло, появилось вместо него старческое лицо, он рассмотрел низко надвинутый на чело старца чёрный монашеский куколь, а затем будто провалился он куда-то в глубокую пропасть, лишь чувствовал ещё какое-то время жгучую боль в груди и слышал стоны: свои, чужие ли – понять не мог. Но потом и это исчезло, и Туряк окончательно впал в беспамятство.

Глава 63

Ходына гнал скакуна по ночному лесу, не разбирая дороги – прямо через чащу, овраги, узенькие речушки, ручейки. Конь сам отыскивал путь в кромешной тьме – на небе не было видно ни звёздочки, даже месяц и тот, посветив недолгое время, скрылся за тучами. Лес полон был множества звуков – пения птиц, шорохов, жужжания. То какой-то большой зверь, ломая ветви, пробирался вблизи Ходыны через густые заросли, то пролетал над самой головой филин, шелестя крыльями, то с криком взмывала ввысь напуганная конём невидимая в темноте птица. Здесь кипела жизнь, столь отличная от жизни человеческой и в то же время в чём-то похожая на неё. Как и в мире людей, выживал и царствовал в лесу самый сильный, умелый, изворотливый, шла тут видимая и невидимая вечная жестокая борьба, не прекращающаяся ни на мгновение.

Ходыне не раз в своей жизни приходилось укрываться в лесу, много знал он лесных тропинок, путей, но в такой глуши очутился впервые. Поутру, с рассветом, оглядевшись по сторонам, он понял, в какие заповедные дикие места они попали.

Вокруг тёмной стеной возвышались могучие сосны, меж ними проглядывала кое-где нежная белизна красавиц берёз, гордо и несокрушимо стояли огромные, в три обхвата, дубы, растопырив, словно руки, толстые, поросшие зелёным мхом ветви.

Первое, что почувствовал молодой гусляр, когда осторожно спустился с коня и помог затем сойти на землю Марии, это облегчение и радость оттого, что ему удалось вырвать девушку из лап свирепых степняков и самому остаться целым и невредимым.

Теперь – Ходына был уверен – раз сумели они спастись от торков, то и из чащи сей непременно выберутся.

Но радость его длилась недолго. Мария, закрыв руками лицо, громко разрыдалась, и гусляр тотчас вспомнил о Велемире.

Растерянно стоял он возле плачущей девушки, сжимал уста и не знал, что должен сейчас сказать ей, как утешить. Да и способен ли был молодой гусляр отыскать такие слова, какие иссушили бы слёзы и вызвали на её устах ту очаровательную улыбку, которую много раз доводилось ему видеть раньше и которая вдохновляла его на всё новые сладкозвучные творения?!

– Марьюшка, полно. Не воротишь былого, – наконец тихо вымолвил он.

Девушка обернулась, оглядела его, грязного, с поцарапанным до крови веткой лицом, смешного и неуклюжего в просторных Метагаевых одеждах.

– Ходына, как ты? Откуда се? – хмурясь, указала она на кожаный доспех.

– А, одеянье-то поганое? Дозволь, боярышня, вмиг переоблачусь в свиту.

Ходына достал из дорожной сумы свою долгую белую свиту, бегом помчался в чащу, с ненавистью сорвал с себя одежду торка, отшвырнул её прочь и через несколько минут вновь стоял перед Марией, но уже в обычной своей одежде.

– Заехали невесть куда, – задумчиво промолвил он, глядя ввысь, на зелёные вершины сосен. – Не ведаю, как и выбираться отсюдова. Вот так: из огня да в полымя.

После недолгого отдыха Ходына опять усадил Марию в седло, а сам пошёл пешим, держа коня за повод.

Девушка, бледная, со скорбным лицом, тихо плакала и шептала что-то чуть слышно вздрагивающим от рыданий голосом.

Ходына изредка разбирал повторяемое с горечью:

– Велемир… Любый…

Насобирав горсть брусники, гусляр молча протянул её Марии; девушка взяла только половину и отстранила его ладонь. В тот миг на лице её скользнула слабая вымученная улыбка, заставившая сердце Ходыны дрогнуть.

– Ты и сам бери тоже, – сказала она. – Невесть ведь когда сей лес кончится.

После полудня внезапно налетел сильный порывистый ветер, засвистел, словно сказочный соловей-разбойник, качая тонкие упругие стволы берёз и осин и срывая листья с великанов-дубов. Медленно наползла на небо огромная чёрная туча, грянул гром, и на путников обрушился ливень. Ходына сел на коня, а Мария, напуганная блеском молний и раскатами грома, вся вмиг промокшая, дрожащая то ли от холода, то ли от страха, доверчиво прижалась к нему.

И молодой гусляр вдруг почувствовал благодарность и к этой чёрной туче, и к молниям, и к дождю, и к ветру. Они пусть хоть ненадолго, но отвлекли Марию от тягостных скорбных мыслей о погибшем возлюбленном, заставили её думать о другом. Чем-то близким, родным веяло от грозы, будто бы освежала она его, очищала душу, и даже вспышки молний не пугали, а радовали гусляра.

Они выехали к маленькому лесному озеру. Ходына направил скакуна вдоль берега, надеясь – вдруг набредут они случайно на какой шалаш или охотничью избушку. Но нет – окружала озеро, как крепость, стена леса.

Ветер усиливался с каждым мгновением. Под его порывом старый сухой дуб у озера внезапно заскрипел, покачнулся и с грохотом рухнул наземь прямо перед путниками. Мария вскрикнула, конь испуганно заржал и галопом метнулся в чащу.

Сколько они скакали и куда, в какую сторону, Ходына уже не мог сказать. Наверное, времени прошло не так и много, но гусляру казалось, что минул не один час, прежде чем он, приостановив коня, осмотрелся.

Впереди виднелся ствол поваленной высокой липы, а слева от неё, покрытая сверху мхом, стояла наполовину вросшая в землю крохотная избёнка с низенькой дверью и плотно закрытыми ставнями узкого окошка.

Ходына спешился, осторожно, с недоверием – мало ли кто мог прятаться в хижине – подошёл к окошку и громко постучал. Ставни со скрипом отворились, и в оконце просунулось морщинистое старческое лицо.

– Кто тут? – На гусляра уставились два бесхитростных серых глаза.

– Пусти, старче, путников, грозу переждать, – обратился к старику Ходына.

Старик без слов отпер дверь, вышел к ним, молча же взял под уздцы коня и отвёл его к возвышающейся за домом сосне. Под ней – узрел Ходына – стоял высокий шалаш. Старик поставил коня в шалаше, бросил ему пучок сена и воротился к Ходыне с Марией.

…Ходына смог уже получше рассмотреть хозяина хижины. Это был приземистый худощавый старец со всклокоченными седыми волосами, пышными усами и долгой белой бородой. Одет был старик в серую льняную рубаху и лапти. При ходьбе он чуть прихрамывал на правую ногу. Приглядевшись, гусляр заметил, что на шуйце старца не хватало двух перстов.

Хозяин провёл Марию и Ходыну в маленькую горницу, посреди которой в топящейся печи весело играл огонь.

Усадив нежданных гостей за грубо сколоченный стол, старик угостил их, только сейчас почувствовавших голод, грибовницей и свежими ягодами.

– Как звать тебя? – спросил Ходына, отведав нехитрой лесной пищи.

– Меня-то? – Старец пожал плечами. – Да люди вот Седоусом кличут. Тако и зови.

– Откуда ж ты, дед, в сей глуши? Как попал сюда? Бежал от гнёта боярского аль от стрелы половецкой? Я, Ходына-песнетворец, вопрошаю тебя.

– Ходына? Слыхал о тебе. А тебя как звать прикажешь, красавица? – обратился он к Марии.

– Марья, – тихо отозвалась девушка.

– Поганые напали на нас, едва утекли, – пояснил Ходына. – Заехали Бог весть куда, не ведаем, как и выбраться. К Новгороду-Северскому путь держим.

– Долог путь до Нова города, – качнул головой Седоус. – Но мне пути-дорожки лесные ведомы. Доведу, так и быть.

– Один живёшь тут, дед? – спросил, глянув окрест, песнетворец.

– Один. Был друг верный – конь, да и тот помер зимою. Старый уже был. Видал, куда твоего скакуна отвёл? Тамо иной раз держал его, а по ночам здесь вот, в сенях, за перегородкою, от волков подале ставил.

– Как же ты, старче, очутился-то тут? За добрую сотню вёрст отсюдова, верно, ни души, лес чёрный?

– После скажу. Ты глянь-ка, песнетворец, дева-то твоя уж уморилась вовсе. Сопроводи её на печь, а мы с тобою на сенях ляжем. Тамо и побаим.

– И вправду, Марьюшка. Уж засыпаешь ты. Ступай-ка.

Ходына помог девушке забраться на печь, укрыл её поданным старцем тёплым кожухом, затем вышел из избы и, задрав вверх голову, подставил лицо под водяные струи.

Дождь не прекращался, наоборот, казалось, он становился всё сильней, зато ветер и гром как-то поутихли, лишь изредка слышались вдалеке слабые уже раскаты.

Ходына вывел из шалаша коня, поставил его в сенях и, чувствуя, как наваливается на него усталость, лёг на постланную хозяином солому. Седоус, заперев на засов дверь, устроился рядом и не спеша начал своё повествование.

– Родом я, хлопче, из Дубницы, село есть такое на Переяславщине. С младых лет за сохой ходил. Уж стукнуло мне лет двадцать пять, семьёй обзавёлся, хозяйство своё заимел – тут вдруг неведомо откель напасть на нас – половчины. С воем диким налетели, разор чинить стали, домы жечь, скотину забирать. Всех моих кого порешили тут же, кого в полон угнали, я один уцелел, в соломе за гумном укрылся да потом в лес стрекача дал. Ходил-бродил по лесу невесть сколь, потом вышел-таки к купцам на дороге, нанялся к ним на службу. В Киеве побывал, в Чернигове, в Царьграде самом. Токмо единожды опять поганые налетели на обоз наш. Лишь конь верный уберёг меня в тот день от погибели лютой, умчал в лес. Тогда и подумал: в лесу-то, средь зверья, и спокойней всего. Тако и остался тут. Хату срубил, стал на зайцев да на птиц силки ставить. Покуда молод был, и на медведя, и на вепря, случалось, хаживал. Осень каждую ездил – когда в Нежин, когда в Чернигов, когда и в Новоград на Десне. Шкурки продавал, менял на хлеб, на муку, на снедь, на рухлядишку разную. Тем и кормился. Един раз сподобил Господь до Дубницы родной дойти. Поглядел окрест – нет, не моё се место. Никого из родных нету в живых, всюду люди чужие. Крепость тамо топерича с башнями высокими, со стрельницами. Сказывали, то князь Владимир повелел выстроить, дабы от поганых обороняться. Постоял я на холме, где жил когда-то, нет, думаю, не по мне се. Обратно в лес воротился. Тако и живу.

…Дождь продолжался весь день и всю ночь, и только на следующее утро наконец вырвалось из-за лохматых серых туч солнце. Мария ещё спала, когда Ходына с Седоусом, стараясь не шуметь, покинули хижину. Отведя коня пастись на небольшой лужок, расположенный в минуте ходьбы от избёнки, они подошли к растущему на косогоре могучему столетнему дубу.

– С сего древа всё окрест видать. – Седоус легко, как молодой, запрыгнул на толстый сук, поднялся на ноги; осторожно ступая по скользкому после дождя мху, добрался до ствола и полез по нему ввысь, упираясь ногами и руками в крепкие сучья и ветки.

Ходына последовал его примеру. Честно говоря, лазание по деревьям не очень-то было по нраву гусляру, но сейчас верх в нём взяло любопытство.

Стараясь не смотреть вниз (страшно!), Ходына поднялся по стволу до большого дупла, где его уже ожидал старец. Тяжело дыша и вытирая с чела пот, гусляр впрыгнул во чрево гигантского дерева.

– Вон, гляди. – Седоус поманил его перстом и указал вдаль. – Лес, яко на ладони.

Ходына выглянул. Далеко внизу виднелась избёнка, лужок, на котором пасся конь, далее тянулся глубокий овраг, за ним на холме густела небольшая берёзовая роща, а ещё дальше поблёскивало под лучами солнца маленькое озерцо, то самое, которое они объезжали вчера. Вон и старый поваленный дуб на берегу, и сосны.

«Неужто столь близко се?! А вроде далеко казалось. Али впрямь конь жильё почуял и кружил окрест?» – подумал с удивлением Ходына.

Из дупла видно было, как стадо диких кабанов промчало близ озера, как лосиха с лосёнком пришли к берегу на водопой; наконец, как что-то серое метнулось в чащу.

– Волк! – не удержался от восклицания гусляр.

Седоус молча показал ему шуйцу, на которой не хватало мизинца и безымянного перстов.

– Они? – спросил Ходына.

Старик кивнул.

Из избы вышла, зевая спросонья, Мария, удивлённая тем, что в сенях никого нет.

Ходына издал заливистый свист. Девушка испуганно вскрикнула, резко подняла голову и, увидев их, всплеснула руками, словно говоря: «И угораздило ж вас! Как токмо шеи себе не свернули?!»

Вскоре разгорячённый Ходына уже стоял перед Марией на земле, а девушка, глядя на своего спасителя с грустной улыбкой, говорила:

– Муку отыскала я, хлебы в печь поставила, мяса токмо нету.

– Будет мясо, красна девица, – живо откликнулся Седоус. – Уж ентого добра в лесу завсегда хватит. Вот пойдём мы с молодцем, силки да капканы оглядим. Может, птица какая аль косой попались.

…Ещё до полудня Ходына со старцем обошли силки, обнаружили в них нескольких птиц, наловили сетями в озере рыбы и, довольные добычей, улыбающиеся, воротились к хижине.

К тому времени Мария успела отыскать дорогу к берегу озера, вымыла деревянную старикову посуду, ложки, набрала в ведро воды для питья, тщательно вычистила утлую горницу, а сразу как вернулись мужчины, вынула из печи вкусный горячий хлеб с поджаристой коркой. Они сытно поели, развели возле избы костёр и до позднего вечера слушали рассказы старика о лесной его жизни…

Тихо и мирно, в трудах и заботах о хлебе насущном, потекли для Ходыны дни и недели. Песнетворец радовался, видя, что Мария мало-помалу отходит от тяжкой утраты, но в то же время он понимал: вечно это длиться не может, надо везти девушку к отцу.

Уже наступила осень, краснели в лесу осины, желтели берёзы, опадала с деревьев первая листва, когда Ходына решил наконец ехать.

Седоус охотно согласился вывести их к Новгороду-Северскому. Путь предстоял неблизкий, и последние перед отбытием дни Ходына с Марией проводили в непрестанных хлопотах, собирая в узлы хлеб, зайчатину, солёную рыбу и прочую снедь. Покинули они хижину ранним утром, на рассвете, когда первые солнечные лучи, пробившись сквозь густые кроны сосен и жёлтую листву берёз, осветили влажную от росы траву. Всеми цветами радуги переливались капельки росы, и так и хотелось Ходыне остаться здесь, никуда не уезжать: подобно деду, до скончания лет своих ловить рыбу, ставить силки на птиц, капканы, собирать коренья, ягоды, грибы. Но тут же подумалось: нет, не для него, песнетворца, такая жизнь, всё равно долго не сможет он просидеть в лесу, в одиночестве, без людей, потянет его к городам, деревням, слободам, к людям, которым понесёт он на суд свои песни. Да и как могло быть иначе?

Седоус уверенно вёл своих спутников через чащи, болота, холмы, яруги, речки, по одному ему ведомым приметам отыскивая правильную дорогу. То взирал он пристально на солнце, то на едва заметные для неопытных очей зарубки на стволах деревьев, то находил в глухой чащобе узенький ручеёк и вёл Ходыну с Марией вдоль его русла, то, переступая с кочки на кочку, умело проводил их через топкое болотце.

На третий день пути они набрели на охотничью хижину, в которой пришлось остановиться и заночевать, ибо внезапно разразился дождь, по-осеннему холодный, неприятный, сопровождаемый порывами свирепого ветра.

– Скоро уж выйдем, – говорил Седоус. – В сем зимовье княжьи ловчие иной раз бывают.

Утром, когда дождь прекратился, путники двинулись дальше. Лес заметно поредел, уже не преграждали дорогу труднопроходимые заросли, не надо было продираться, царапая лицо и руки, через дикую заповедную пущу. Чувствовалось незримое присутствие в этих местах человека – то набредали они на пень, оставшийся от срубленного топором дерева, то на потухший костёр.

Наконец показалась впереди опушка, открылся взору пологий холм с жёлтой пожухлой травой, за ним стали видны голубая гладь Десны и залитый солнцем город с золотыми маковками церквей.

– Новоград! – воскликнула Мария.

– Ну, дед, кланяюсь тебе земно. Вывел. Без тебя пропали б. – Ходына крепко обхватил Седоуса за плечи и расцеловал его в колючие, поросшие жёсткими волосами щёки. – На, держи.

Гусляр протянул старцу калиту с пенязями.

– Спасибо, хлопче. Токмо куда мне енто?

– Коня доброго купи. Пойдём во град.

– Нет, хлопче. Во град не пойду. И коня мне, старику, не надобно. Вот по сёлам пройдусь, да и обратно.

– Ну, бывай тогда. Бог тебе в помощь.

Ходына с Марией спустились с холма к реке и кликнули перевозчика. Стоя на пароме, они долго махали руками старцу, который, словно каменный, застыл на вершине холма и неотрывно смотрел им вслед. Не могли Ходына и его спутница видеть, как по щекам Седоуса катятся из глаз тоненькими струйками слёзы.

…У терема боярина Иванко Ходына распрощался с Марией. Девушка потянула было его за собой к отцу (который, узрев дочь, забыл про всякую боярскую степенность и с возгласом – «Доченька любая!» – выскочил на крыльцо), но Ходына мягким движением руки с грустной улыбкой отстранил нежную девичью длань. Он молча встал у ворот, сжав до боли уста, понурил голову, услышал плач Марии и только сейчас, в эти мгновения, со всей отчётливостью осознал, что теряет её навеки, навсегда, что пришла минута тягостная, мрачная, за которой уже не увидит он в жизни своей ярких лучистых Марьиных очей, не услышит её смеха, её ласкового нежного звонкого голоска, не возрадуется её красе и молодости. Ибо кто она и кто он? Она – боярская дочь, отдавшая своё сердце другому, он – нищий певец с тощей котомкой за плечами, в грубой холщовой сряде. Их разделяет бездонная пропасть. И ещё между ними незримо стоит Велемир – мёртвый, но счастливый, гораздо более счастливый, чем он, Ходына. И лучше сейчас всё оборвать, погасить разом несбыточные, как сон, надежды, чем мучиться и ждать понапрасну.

Не в силах сдвинуться с места, стоял Ходына неведомо сколько у ворот, пока чей-то громкий возглас на дворе словно бы не пробудил его от забытья. С горестным тяжким вздохом песнетворец медленно побрёл по пыльной улице. За хозяином затрусил довольный, вкусивший на боярской конюшне овса верный конь…

В Курске Ходына повстречался с Редькой, который, хотя минуло уже немало времени, лелеял надежду – и не напрасную, как оказалось, – дождаться товарища. В начале зимы, как только установился санный путь, вместе с воинским обозом они отправились в далёкое Залесье.

Глава 64

Первое, что узрел Туряк, придя в сознание, – это высокий тёмный сводчатый потолок над постелью, слегка озарённый тусклым мерцающим светом. На поставце пред иконами горели тонкие лампады, а за грубо сколоченным столом сидел, держа в руках чашу с целебным настоем, сухонький старец-монах.

– Где аз? – слабым хриплым голосом вопросил Туряк.

– В монастыре Печерском ты, боярин, – ответил старик. – Слава Всевышнему, очнулся. Двадцать дней меж жизнию и смертию провёл ты. Но топерь, Бог даст, на поправку пойдёшь. Здорово ж тебя зацепили.

– Да попался поганым под руку невзначай.

– Оно тако. А холоп твой, боярыня сказывала, убёг.

– Господь с ним, отче. Воды дай испить.

С жадностью сделав несколько больших глотков, Туряк откинулся на подушки.

Через некоторое время раздался тихий скрип двери, и в келью вошла в тёмном платье со свечой в руке Евдокия. Видя, что муж пришёл в себя, она улыбнулась, села у его изголовья и заговорила:

– Уж не чаяла, любый мой, в памяти тебя зреть, говорити с тобою. Храбр мой! Един супротив десятка поганых ворогов бился! Двоих аль троих зарубил! Славу петь тебе будут.

«Токмо баба может глупость подобную измыслить! – думал со злобой Туряк. – Хоть бы убралась, очи не мозолила!»

После, когда Евдокия удалилась, он в молчании уставился в потолок и внезапно вспомнил о Марии. Нет, не случайно не далась она ему в руки, не случайно выпорхнула птичкой – то Бог не позволил ему створить грех. И Азгулуй и торки тут ни при чём, зря он тогда вскипел. В наказанье за лиходейство наслал Господь на него раны тяжкие, и надобно ему теперь покаяться пред Богом, надобно отмолить, выпросить у Всевышнего прощение за преступленье своё.

И зачем, для чего нужна была ему эта девица? – удивлялся Туряк сам себе. Жила бы, любила, рожала детей, радовалась – зачем ворвался он в её жизнь, ради чего сгубил её счастье и свою душу?!

С трудом поднявшись с постели, Туряк повалился на колени перед образами, прошептал: «Спаси, Боже!» – и без сил рухнул на пол.

Два обеспокоенных монаха с трудом подняли его на руки и уложили обратно в постель.

Спустя несколько дней к боярину явился сам великий князь Святополк. Узрев его строгое лицо, Туряк заёрзал на постели. Ох, как не хотелось ему отвечать на княжеские расспросы!

– Гляжу, поправляешься, боярин, – промолвил Святополк. – Это хорошо. Одного не разумею покуда: что ж за вороги на тебя напали? Половцы, аль торчины? Каким ветром занесло их на шлях Северский?

– Один Бог то ведает, княже, – с тяжким вздохом ответил Туряк. – Вроде торчины то были по говору.

– Может, и так. Одно ведай, боярин. Азгулуй к Шарукану на Дон подался. Как мыслишь, отчего ушёл он от нас?

– Откуда ж знать мне, какой бес ему в голову ударил? – Туряк повёл плечами и застонал от боли.

– Вот и я не знаю, – в раздумчивости нахмурил чело Святополк, подымаясь со скамьи. – Подлечишься, приходи. Думу думать будем.

…В тот день Туряк целый час стоял на коленях, шептал молитвы, каялся, плакал и клялся, что искупит свои грехи.

После он велел привезти в Печеры, к игумену Иоакиму, воз серебра, за что монахи слёзно благодарили его и везде в Киеве только и говорили, сколь боголюбивый и милостивый боярин лечился у них в монастыре от тяжких ран.

Глава 65

Струг с алым парусом замедлил ход и, покачиваясь на волнах Трубежа, причалил к вымолам[178] переяславской гавани. Спустили на берег сходни. Немолодая невысокая жёнка в чёрных одеждах, поддерживаемая двумя слугами, осторожно сошла на землю. Оглядевшись, быстро засеменила она, подобрав долгий подол, к крепостным строениям.

Не узнать было в этой сгорбленной женщине с изрытым морщинами, обветренным, коричневым от загара лицом бывшую княгиню Гиду. И хотя в больших чёрных глазах по-прежнему скользила надменность, и хотя гордо вздёргивала дочь короля Гарольда вверх голову в чёрном плате, всё же во всём: в фигуре, в движениях, хоть и торопливых, – чувствовалась усталость.

Возле Епископских ворот она остановилась, вытерла с чела пот, закашлялась, после чего осмотрелась по сторонам, тяжко вздохнула и приказала гридню-стражу доложить о своём прибытии. Вскоре старую княгиню бережно посадили в крытый возок, запряжённый тройкой вороных коней, и доставили на княжеский двор.

И вот они уже сидят вдвоём в длинной палате, увешенной майоликовыми щитами, секирами и коврами на стенах. Мономах тоже облачён в чёрное платно, он носит траур по своей давеча скончавшейся второй супруге. Гида пьёт из обитой серебром чаши чистую ключевую воду, говорит тихо, неторопливо, по сухим устам её скользит вымученная улыбка.

– Вот, князь, исполнила я обет свой. Посетила Святую землю. Побывала у Гроба Господня, свечки поставила за тебя, за сынов наших, за дочерей. Чудо великое довелось мне лицезреть в Великую субботу, пред Пасхой. Как огонь Благодатный возникает внезапно на Гробе Господнем, сам по себе, чудесным образом.

Удобней устроившись на скамье, Гида с восторженным блеском в глазах с упоением принялась рассказывать:

– Во храме Воскресения Господня, окрест святой часовни Кувуклии, народу собралось неисчислимо. Больше греки да арабы, хотя и франки были, и иудеи, и немцы, и армяне. Во храме народ сей ведёт себя ужасно: кричат, скачут, яко бесом одержимые, и вообще шумят. Дико, страшно было на сие взирать. После сказали мне сёстры-монахини, что то они тако молятся. Если же не будут шуметь да скакать, то, по их понятиям, и огонь Благодатный не сойдёт. Но как токмо появляется перед Кувуклией Иерусалимский патриарх, так тотчас толпа стихает и царит во храме до появления Благодатного огня полная тишина.

Сначала идёт крестный ход, обходит трижды храм с великим множеством хоругвей. После останавливается патриарх перед Кувуклией, перед запертой и запечатанной дверью в Гроб Господень. Патриарх в полном облачении, служки снимают с него митру, саккос и омофор. Остаётся патриарх в одном подризнике. Люди от властей, посланные королём иерусалимским Балдуином, осматривают патриарха, нет ли при нём чего возгореть способного, ощупывают с головы до пят. Потом срывают с двери часовни ленты с печатями и впускают патриархов Иерусалимского и Армянского внутрь церкви. До того, во время хода крестного, Армянский патриарх со своей паствой стоит с левой стороны Кувуклии.

И ещё некоторых священников пускают внутрь часовни. Священники сии по знаку патриарха тушат Божественный огонь на ложе Живоносного Гроба, а такожде забирают с Гроба то, что приуготовлено было там к принятию сего огня. Такожде входят в часовню несколько слуг, кои потом выносят обоих патриархов с Благодатным огнём. И как токмо они войдут, двери часовни запирают.

В часовне сей два помещения: первое – придел Ангела, второй же – самый Живоносный Гроб Господень – пещера. И вовнутрь пещеры входит один токмо Иерусалимский патриарх, Армянский же и прочие иже с ним остаются в приделе Ангела.

Закрыли когда двери часовни, воцарилась гробовая тишина во всём Храме Воскресения Господня. В самой пещере же темно, и лишь один патриарх молится тамо. И вдруг появляются сами собой бисеринки голубо-яркие, умножаются, превращаются в огнь синий, рассыпаются на Живоносный Гроб. Патриарх тотчас возжигает свои два пучка свечей и даёт Армянскому патриарху зажечь свои свечи, после чего передают через окошечки овальные Благодатный огонь всем богомольцам.

Как токмо вспыхивает огонь, яко взрыв грома, раздаётся во храме шум и гул радости и восторга.

Затем выходит из часовни священник с горящей лампадой, коя стояла посреди Гроба Живоносного, а за ним вослед несут слуги обоих патриархов в алтарь храма Воскресения Господня. Не в силах патриархи идти, изнемогают они. Тяжек сей крест.

От лампады сей зажгла я свечу свою. Огонь сей не обжигает вовсе. Водила я им, всем пучком зажжённым, по больным местам тела моего, и ни боли, ни ожогов не было. А другие люди окрест умывались Благодатным огнём, и не обжигал он их нисколько. Чудо, великое чудо!

– Воистину! – Владимир троекратно перекрестился и склонил голову перед иконой Спасителя на ставнике. После он взял в свою ладонь сухонькую, коричневую от загара ладонь Гиды и приложился к ней устами.

Гида руку отдёрнула, посмотрела на него строго, фыркнула от неудовольствия, как бывало не раз в молодости. Гордо вскинув голову, она строго промолвила:

– Я тебе не святая, руки мне целовать. И не жена тебе давно. Вот приехала чад повидать, на тебя поглядеть, какой ты стал. Гляжу, седина в бороде, власы на голове поредели.

– Пятьдесят пять лет, Гидушка, что поделать, – вздохнул Владимир.

– Чтоб тако меня не называл более. «Инокиня Гида» – не инако, – оборвала его Гида.

– Ну, может, хоть инокиней разрешишь не величать?

– Ну, может. – Гида впервые за время их встречи засмеялась. – Ты, я слышала, вдовствуешь. В третий раз ожениться не думаешь?

– Христианин ведь. Грех… – начал было Мономах, но она оборвала его, промолвив:

– В монахи, чай, идти не собираешься. А третий брак допустим, по слабости нашей человечьей. Или станешь по постелям бабьим лазить, яко некоторые князи и короли?! – Гида недовольно наморщила свой римский носик. – Как дружок твой Коломан. Вон что со княжной Предславой содеял. Я ведь у них в Угрии побывала, пред тем как к тебе сюда ехать…

– Это ещё зачем? – Теперь уже Владимир перебил Гиду, лицо его приняло суровое выражение. – Не мешалась бы ты в наши с Коломаном дела. Мне и сынам твоим соузники надобны. Коломан из них – первый.

Гида махнула рукой, промолвив:

– Предславу жалко. Грешница суть. Живёт невенчанная. Жалеет Коломана за его уродство, любит по-своему, видать. Сказала я Коломану сему всё, что о нём думаю. На коленях предо мною стоял, святою называл, клялся, что во Христа единого верует. И тебя добрым словом поминал. Княжна Предслава такожде о тебе мненья высокого. Дела же ваши с уграми меня не касаемы.

– Ну, пусть так, – нехотя согласился Владимир. – Выходит, ты из Царьграда по Дунаю вверх плыла. А потом как?

– Потом сухим путём до Киева да на струг тамо пересела. Опасались спутники мои половцев, не поплыли по Днепру от Олешья. Слыхали, опять Боняк Шелудивый голову волчью поднимает.

– Обрубили ему мы нынче голову. Под Хоролом разгром учинили. Едва утёк, гад. Двое сынов твоих, Мстислав с Ярополком, в сём бою славу ратную сыскали.

Гида мягко улыбнулась.

– Добрых мы с тобою сынов взрастили. Вот токмо не женится никак Ярополк. Ты бы, князь, уговорил его.

Владимир молча кивнул. Он не выдержал. Хоть и не хотел поначалу показывать бывшей жене своё «Поучение чадам», всё-таки выложил перед ней сшитые листы харатьи, молвив:

– Прочитай. Для них, для сынов наших, писал.

Гида при свете свечи долго шуршала листами, переворачивая страницы. Наконец сказала:

– Опять вижу гордыню твою, князь Владимир Мономах! Чуть не за каждым словом она, яко змея ядовитая, скрывается. Я такой да я сякой! Мудрый, благодетельный, храбрый!

– Да, гордыня, – согласился пристыженный её словами Владимир. – Да, грех! Но без гордыни сей, Гида, и князь – не князь. Нас, князей, судить иначе надо, не как простых смертных. Главное – что сделали мы, скольких людей от поганых спасли, какую землю после себя оставили – цветущую али усобьями изгрызанную, крамолами изрытую.

Гида лишь усмехнулась горько в ответ, ничего не возразив. Перелистнув очередную страницу, сказала:

– А вот это ты у моего предка, короля англо-саксонского Альфреда переписал, из его поучения.

– Не переписывал ничего, – угрюмо заметил Владимир, всё сильнее жалеющий, что дал Гиде рукопись. – Мысли мудрые взял – да, но то не грех. Перевёл на нашу мову книги твоего пращура – да. Но «Поучение» сам писал.

Снова шуршали в вечерней тишине тяжёлые листы харатьи. Наконец Гида отложила книгу. Неожиданно скупо похвалила его:

– Доброе дело сделал. Для сынов наших полезно сие. И не токмо для них.

Некоторое время они помолчали. Мономах смотрел в свете свечи на морщинистое иссушенное лицо Гиды, замечал такой же, как в молодости, блеск в её живых чёрных глазах, вспоминал прошлую, совместную их жизнь, охоты, скачки, рождение детей. Были страсти, была любовь, было восхищение, были радости. Всё это было, но схлынуло в безжалостном неостановимом потоке лет и никогда к нему больше, увы, не вернётся.

Гида чуть шевельнулась, подняла на него взгляд, отмолвила тихим, но твёрдым, не терпящим возражений голосом:

– Остановлюсь покуда в доме у дочери нашей Марицы и мужа её, слепого Леона. С первой же ладьёй в Новгород отъеду, к Мстиславу. Чую, недолго хаживать мне по земле осталось. Призовёт скоро Господь. А ты оженись. Много дел у тебя впереди. И ещё. Просьба у меня к тебе. Ведаешь, что со Мстиславом случилось. Медведь его подрал. Так вот: благодаря святому Пантелеймону жив он остался и исцелился. Потому… была я в Греции, на Афоне. Внёс бы ты, князь, вклад на строительство там новой обители для наших, русских иноков. Посвяти её святому Пантелеймону. Я же церковь в Новом городе поставлю в его честь. Чай, не обнищала, во Святую землю ездивши.

– Хорошо. Исполню я просьбу твою, Гида, – кусая уста, коротко отозвался Владимир.

…Когда спустя несколько дней ладья с Гидой отчалила от переяславского вымола, Владимир долгим взглядом провожал алое ветрило[179]. Слёзы текли по щекам, исхлёстанным холодным речным ветром. Он чувствовал, знал, что видел её в последний раз.

Глава 66

Княгиня Гида тихо скончалась в Новгороде, в доме Мстислава на Городище, в десятый день марта. В эту пору на севере Руси ещё лежал снег, порой заметали пути лютые метели, хотя проглядывало всё чаще из океана безбрежных туч солнышко, пригревало, напоминало о скором наступлении тёплых дней.

В последнее перед смертью время Гида часто приказывала слугам открывать волоковые окна в своих покоях, жадно вдыхала свежий холодный воздух, словно дышала и не могла надышаться. Она редко вставала с ложа, а к концу февраля и вовсе слегла, то и дело проваливаясь в беспамятство. Шептала какие-то непонятные слова на своём родном языке, призывала Господа облегчить её страдания, иногда вдруг заходилась в крике, костерила последними словами нормандцев, половцев, князя Олега.

Мстислав долгие часы проводил у постели больной матери. Сжимал уста, старался ни о чём не думать, прекрасно сознавая, что дни и часы княгини Гиды на земле сочтены. Шептал слова молитв, просил Господа даровать его матери вечное блаженство на небесах, смотрел в бездонные глаза Спасителя на иконе. Становилось страшно, больно, тягостно. Сколь скоротечен век человечий! Вот и мать уходит, а после уйдёт он сам, сегодня ещё молодой и сильный, уйдут его братья, сыновья, внуки, и придут следующие поколения, и смене их не будет конца до самого Страшного суда Господнего. А потом… потом град Небесный Иерусалим засверкает, как алмаз в ночи, как солнце яркое. И не будет в том граде храма, ибо Бог пребудет в нём.

Однажды княгиня Гида пришла в себя, к ней вернулась ясность мысли, она посмотрела пристально в лицо сына, слабо улыбнулась и выдавила из себя:

– Завтра я от вас уйду.

Потом добавила тихо:

– Покличь Христину, внучат. Проститься хощу…

Пришёл священник, Гиду соборовали, после подходили к ложу её один за другим Мстиславовы чада – Всеволод, Изяслав, Святополк, Мальфрида, Ингеборг, Рогнеда, Агафья. Каждого из них старая княгиня перекрестила, каждому сказала пару напутственных слов.

Когда силы совсем оставили Гиду, по приказанию Мстислава её перенесли из горницы обратно в светлицу. Там рано утром старая княгиня и отдала Богу душу.

Тело её положили на левобережной Софийской стороне Новгорода, в маленькой белокаменной церквушке Святого Пантелеймона, которую по настоянию самой же княгини и воздвигли новгородские зиждители.

После похорон Мстислав со свечой в деснице опустился на колени перед мраморной ракой и долго недвижимо стоял, беззвучно шепча молитву. В мыслях его возникал Чернигов, зелёная трава на дворе у терема и материнские белые руки, такие нежные, ласковые, источающие приятный аромат благовоний. Руки эти были для Мстислава тем неповторимым, что навсегда остаётся в душе, тем впечатлением детства, которое проносит человек через всю свою жизнь, тем радостным, приятным и в то же время печальным воспоминанием, что, возникая вдруг, выплывая из глубин памяти, охватывает сердце трепетом. Он, Мстислав, считал себя плохим, неблагодарным сыном: с тех пор, как двенадцатилетним отроком довелось ему покинуть родной Чернигов, он редко навещал мать, нечасто писал ей грамоты; за мыслями о своём высоком предназначении и мечтами о земном величии порой забывал, что есть на белом свете человек, для которого он навсегда останется маленьким мальчиком, неразумным дитятей, нуждающимся в помощи, наставлении, поддержке.

Вспомнил Мстислав и о том, как приехала к нему мать в Новгород после развода с отцом, как наставляла она его во всяком деле, большом и малом, как спасла, излечила от тяжкой раны, как приехала, уже уставшая от суеты земной и смертельно больная, из далёкого Иерусалима. Всю жизнь она была с ним где-то рядом, близко, он всегда ощущал её зримую и незримую поддержку.

И вот теперь в душе Мстислава внезапно что-то оборвалось, словно безвозвратно исчезла та ниточка, что связывала его с детством, сгорела тонкая свечечка, согревающая его, и вокруг воцарились тьма, равнодушие, холод. Ибо ушла из жизни мать, горячо любящая его, женщина, которая каждый час, каждое мгновение мысленно была с ним рядом, поддерживала его в тяжкие дни испытаний, радовалась всякому его успеху. Не выдержав, Мстислав поник головой и тихо разрыдался.

Глава 67

В 1108 году князь Владимир Мономах отправился в объезд своих обширных северо-восточных владений. Вместе с князем отбыли из Переяславля многие его дружинники, и в их числе были Олекса, Василий Бор и залечивший раны Эфраим.

Выехали ратники ещё зимой, но пока достигли Смоленска, пока пробирались затем через дремучие леса к Суздалю, стали сходить снега, зажурчали весёлые ручьи, замутились и вышли из берегов реки. Путь, и без того нелёгкий, превратился вовсе в тягостный и изнурительный. Тяжелее других приходилось пожилому пятидесятипятилетнему князю, но Владимир старался не подавать виду и, стиснув зубы, мужественно переносил боль в спине от беспрерывной многочасовой скачки.

Воины останавливались на короткие привалы в попутных сёлах и деревнях, а когда и их не оказывалось поблизости, по приказу Владимира разжигали костры и расставляли палатки-вежи.

В Суздаль они въехали уже в разгар весны. Ласково пригревало тёплое вешнее солнце, распускались на деревьях листья, щебетали в садах и рощах птицы, зеленела на лугах молодая трава.

…Владимира это была четвёртая поездка в Залесье. Впервые попал он сюда ещё совсем юным, тринадцатилетним отроком, во второй раз – три года спустя, вскоре после несчастной для русов битвы на Альте, в которой княжеские дружины были наголову разгромлены стремительной половецкой конницей. Тогда они с покойным отцом, князем Всеволодом Ярославичем, сначала бежали в Курск, а затем отец послал его с частью дружины в Ростов.

С грустной улыбкой вспоминал Владимир окские крутяки, брынские чащобы, еленские болота, язычников-вятичей[180], встреченных ими на пути, которые хмуро, исподлобья взирали на облачённых в кольчуги княжьих отроков.

Боже, сколь был он когда-то юн, полон сил, здоровья! А ныне… Так и тянет сесть вот здесь, на скамью у крыльца, подставив лицо ласково греющему солнцу, поразмышлять о бренности жизни, вспомнить лихую молодость, друзей, которых уже давно нет среди живых, мать, отца, дальние походы, ловы.

Но кто же тогда будет заниматься делами, вести хозяйство, кто станет за него укреплять и строить города, торить дороги, чинить суды, назначать тиунов? Сын Мстислав? Нет, у сына и без того немало забот в своём Новгороде.

Воеводы? Их надо непрестанно проверять, одёргивать – того и гляди, сотворят лихо, ибо привычны лишь махать мечом. Зачастую им не хватает мудрости, столь важной для человека державного. Да и не так слушают русские люди воеводу, как князя.

В третий раз побывал в Суздале Владимир шесть лет назад, в лютую годину, когда собирал дружинников и пешцев для предстоящего похода в степи. В тот год город являл собой жалкое и унылое зрелище – всюду виднелись сожжённые крамольником Гореславичем избы, амбары, церкви, сады. Чудом уцелел лишь расположенный на противоположном левом берегу речки Каменки Печерский монастырь с одиноко возвышающейся церковью Святого Димитрия.

Владимир, призвав зодчих из Киева, заложил тогда в Суздале каменный собор Успения Богородицы. Впервые строили в Залесье храм Божий из камня; должен был он показать всем и величие Русской земли, и власть самого князя, и силу укрепляющегося в крае православия.

Теперь сердце стареющего Владимира радовалось. Величаво и красиво вознеслись в синее небо свинцовые купола и высокие колокольни, внутри собора сияли золотом оклады икон, яркими цветами поражали фрески с задумчивыми ликами святых мужей, исполненных мудрости и печали, а под куполом простирал длани, будто обнимал всех собравшихся под сводами прихожан, сам Христос Пантократор. Просторны были хоры собора, долгой вереницей тянулись вдоль них резные столпы и тонкие, хрупкие на вид колонны, огромные хоросы висели над головой, свет тысяч свечей мягко растекался, лился под своды храма мерным непрерывным потоком.

При соборе Владимир велел соорудить княжьи хоромы, тоже каменные, украшенные затейливой резьбовой вязью. Тогда же по Владимирову приказу в Суздале насыпали новый земляной вал высотой в четыре-пять сажен. Вал этот опоясал кольцом пространство внутри речной излучины. На валу возвели деревянную оборонительную стену с двумя широкими провозными воротами, обитыми медью.

Через Дмитровские ворота, южные, пролегла дорога к вятичам и дальше – в Киев и в Переяславль; от восходних же, Ильинских ворот пути вели на Волгу, в земли черемисов, булгар, хазар.

Как и везде на Руси, вырастал вокруг детинца, по берегам Каменки и её притока Гремячки, посад. Правда, застройка в Суздале заметно отличалась от других городов. Посад не был сплошным, как в Киеве или в Чернигове, не лепились дома здесь друг к другу, а стояли отдельными кучками, усадьбами, крупными и мелкими. Вдоль дорог, что вели от Ильинских ворот, растянулись такие усадьбы и дворы на многие вёрсты.

Посадником в Суздале ещё с давних пор был воевода Георгий Шимонович, сын знаменитого варяга Шимона, который подарил золотой пояс Киевскому Печерскому монастырю и, придя на службу ко Владимирову отцу, вместе со своей дружиной – «со всем домом своим», как писали в летописях, – числом в три тысячи человек, принял православие.

Георгию поручил Мономах надзирать за строительством в городе. Во многих делах князь доверял ему, зная его незаурядный ум и честность, а позже, когда сажал в Суздаль на стол сыновей: сначала Ярополка, затем Юрия, – наказывал им во всём слушаться опытного воеводу.

Не по нраву было Владимиру лихое крамольное ростовское боярство. С каждым годом бояре – в основном это были потомки местной родовой знати – всё более смелели, всё выше подымали головы. Они захватывали новые земли, обзаводились собственными дружинами, закупами, кабалили свободных людинов. И чтобы не дать боярам войти в ещё большую силу, чтоб укрепить в Залесье княжью власть, старался Владимир посылать в Ростовский край преданных себе неподкупных людей, назначал их воеводами, тысяцкими, посадниками как в старых городах, так и в новых, выстроенных за последние годы.

Сразу, как они приехали в Суздаль, Владимир разослал по окрестным сёлам тиунов с отроками для сбора дани, а сам спустя пару дней с частью дружины на маленьких быстроходных челнах поплыл вниз по Нерли.

Ещё во время прошлой поездки полюбилось князю место на круче над извилистой Клязьмой. Здесь он измыслил поставить крепость. Пока не был выбран Владимиром посадник из числа верных людей, не взял он с собою и плотников. Хотелось ему ещё разок поглядеть на высокие берега реки, на красные сосновые боры, на те дали, что открывались взору с вершины холма, и спросить себя: не ошибся ли он в выборе, не поискать ли место получше?

В челне рядом с князем сидел угрюмый Олекса. Два дня ходил он по некогда родному ему Суздалю – городу, в котором родился, вырос, впервые взял в руки гусли, – и ничего близкого душе не видел теперь здесь. Это был совсем иной, новый город, лишь отдалённо напоминавший прежний Суздаль, варварски сожжённый крамольником Олегом.

Горько было Олексе взирать на глубокий овраг, где в детстве он любил лакомиться смородиной и где теперь раскинулась огромная, обнесённая забором боярская усадьба; на лес у берега Каменки, изрядно поредевший в последние годы; на старые градские валы, куда он со сверстниками частенько забирался по утрам втайне от стражи.

Горечь усиливал недавний сон – приснилась молодцу Предслава, как наяву увидел он её лицо, озарённое лучами утреннего солнца. Такая недоступная, гордая стояла княжна на вершине холма, а он, Олекса, тянулся к её белоснежной чистой руке, хотел обхватить её, прижать к себе, поцеловать, ощутить всю её теплоту и нежность, но не мог, очень уж высока, недосягаема для него была та вершина.

Проснувшись, Олекса подумал, что, наверное, не суждено ему будет больше увидеть Предславу. Разве когда приедет она в Переяславль или в Киев навестить родичей. Да и вряд ли принесёт ему радость эта встреча. Слишком разные у них обоих жизненные пути.

Кто сейчас мог утешить его, отвлечь от тяжких воспоминаний? Ходына? Он уехал невестимо куда. Велемир? Уже возлежит в одинокой могилке у дороги. При мысли о Велемире слёзы потекли из глаз Олексы. Ему всё никак не верилось, что самый близкий друг, побратим, вместе с которым ходили они в походы и столько совершили дальних путей, полных опасностей, ныне мёртв.

Олекса вспоминал, как пришла к ним в Переяславль скорбная весть, как рыдал, уронив голову ему на плечо, Василий Бор, как сжимал в гневе кулаки Кунуй, как сокрушался больной Эфраим. Вспоминал и лица князей, Владимира и Мстислава.

«Добрый был ратник», – только и сказал тогда Мстислав.

Олекса взглянул ему прямо в глаза, но не заметил в них печали, исходил из чёрных Мстиславовых очей ледяной какой-то, мёртвый холод. Говорил Мстислав о погибшем молодце с равнодушием, глубоко упрятанным за маской скорби. Нет, не скорбел он на самом деле, говорил, но думал совсем об ином. Глаза – это зеркало человеческой души – выдали Олексе Мстиславову неискренность.

«Выходит, – подумалось молодому дружиннику, – верно сказывал Ходына: у них, у князей, своя жизнь, своя, иная правда?»

Кто для них Велемир? Всего лишь один воин из тысячи, из множества других, один из тех, кто, проливая кровь, куёт им величие и славу. Вот так и он, Олекса, и даже Ходына со своими песнями, и Василий, и Эфраим – все они ковали своим князьям славу. Бились, умирали, совершали дальние пути они не только ради себя и Русской земли, но и ради того, чтоб поднять значение своих князей, укрепить их власть.

Тяжко и горестно становилось Олексе от таких мыслей.

– Что пригорюнился, друже? – спросил его князь Владимир. – Погляди лучше окрест, подыми главу. Экая дивная краса здесь! Вода чистая в реце, аж камушки видать, леса всюду, холмы высокие.

Олекса рассеянно смотрел по сторонам с грустной вымученной улыбкой. Что ему до сих красот, хорошо знакомых с раннего детства?!

…От устья Нерли они поднялись, дружно взмахивая вёслами, на несколько вёрст вверх по Клязьме. У крутого холма на левом берегу Владимир приказал пристать и легко, как молодой, спрыгнул с челна на песок.

– Эй, Олекса! – окликнул он молодца. – Пойдём-ка, друже, взберёмся на холм сей. Оглядим дали дальние.

Вдвоём они взошли на самую кручу, где росли могучие прямоствольные сосны, казалось, задевающие своими кронами белые кучевые облака.

Тяжело дыша, Владимир прислонился спиной к одной из сосен и устало вытер ладонью со лба пот.

– Глянь, Олекса, вниз. Видишь: Клязьма течёт, змейкою вьётся, видишь – брег песчаный. А за рекой лес дремучий, дали синие. Вот здесь, на сем месте, град поставим. Посажу тебя посадником в сем граде, ибо ратник ты добрый, да и из Суздаля сам, из низов, не боярского роду, стало быть, верно мне служить будешь. От града сего поплывут ладьи купеческие к булгарам, к черемисам, в Пермь[181] дальнюю по Каме и вниз по Волге до Саксина[182], до самого моря Хвалисского[183]. И посуху пути проложим. Земля в сих местах хоть и не столь добрая, как у нас на Переяславщине, но урожаи даёт немалые, в лесах же пушнины, животины разной невесть сколько. Станешь за всем назирать, суда торговые снаряжать, пути чрез леса торить. Да и ворогу любому по зубам дашь, коли сунется. Ибо немало охотников до чужого добра завелось нынче. За Святославичами глаз да глаз нужен, да и булгары, и мордвины иной раз, бывало, ратиться измыслят. Ну как, друже? Согласен ли сесть тут? Ратников тебе дам, людей призову лес рубить, стены, дома ставить. Из сёл окрест люд соберётся, из Суздаля артели плотничьи придут, из самого Новгорода тож.

Олекса долго молчал, ошеломлённый нежданным княжеским предложением, вдыхал полной грудью свежий вечерний воздух, глядел на багряную зарю за лесом. Вмиг незримо пронеслась перед молодцем вся прежняя его жизнь. Вот пылает охваченный всепожирающим пламенем Суздаль; вот горделиво высятся новгородские терема; вот князь Мстислав, пиры на Городище; вот Меньская неприступная твердыня; вот Перемышльский кром и предательская стрела из засады; вот Эстергом и серые, как северное озеро, очи незабвенной красавицы Предславы. Всё это осталось в прошлом, далеко за плечами, воскресая лишь время от времени в глубинках памяти. А что впереди? Новые походы, рати? О таком ли, собственно, мечтал он? Разве убивать, пускай даже злейшего из врагов, ради княжьей славы – столь уж великое, достойное деяние? Так не лучше ли остаться здесь, на этой земле, на которой он родился и вырос, и послужить ей, её людям, нет, не князьям, а именно – людям!

Слова как-то сами собой сорвались с уст Олексы.

– Да, княже, – тихо проговорил он, не замечая даже, как катится змейкой по щеке горькая слезинка.

…Когда они вернулись на челны, князь объявил дружинникам свою волю:

– Мыслю поставить на месте сем град крепок. Совета вашего испрашиваю. Как назовём сей град? – спросил он, обведя внимательным взглядом притихших воинов.

– Был князь Кий, и град создал он Киев. Был князь Избор – и поныне град, им ставленный, зовётся Изборском. Был князь Ярослав, и град, им основанный, наречён Ярославлем. Князь Святополк – и тот град на Вятичевом холме Святополчем назвал. Тако и сей град назвать надобно в честь твою, княже, Владимиром, – быстро нашёлся молодой воевода Фома Ратиборич. – Дабы память о тебе и делах твоих чрез века прошла!

– Верно, верно, Фома! – согласно загалдели дружинники. – Владимиром, Владимиром назови град, княже!

– Ну что ж, воля ваша, други, – улыбнулся одними уголками губ польщённый князь. – Посадником же во граде сем поставлю Олексу.

– Дозволь вопросить, княже, – развёл в недоумении руками Фома. – Достоин ли сын простолюдина посадником быти?

– То уж мне решать, кто чего достоин! – хмурясь, сердито перебил Фому Владимир. – Иные, как ты, родовитые, в Переяславле мне боле понадобитесь.

Князь отдал короткие приказания расставить на берегу вежи, разжечь костры и выслал в сёла и в Суздаль скорых гонцов – собирать народ.

Вскоре застучали в лесах топоры. Плотницкие артели из Суздаля, Ярославля, Ростова, Новгорода рубили крепкую древесину, волокли к месту будущей крепости огромные брёвна, возводили стены, врата, городни, башни, стрельницы, копали ров.

До осени князь Владимир пребывал на строительстве, без устали наставлял и учил Олексу, и, уже только когда величаво и мощно вознёсся над Клязьмой город, названный его именем, воротился в Переяславль. Часть воинов, в числе коих был и Эфраим, князь оставил под началом Олексы в крепости.

Для молодого посадника началась совсем новая жизнь, наполненная нескончаемыми хлопотами и заботами. Не будет отныне у него времени предаваться грусти, и только иногда, в короткие минуты отдыха, станут возникать пред мысленным его взором лица давно ушедших из его жизни людей, и тогда защемит, забьётся в волнении сердце, а на глазах проступят слёзы.

Но тотчас же опять придётся садиться Олексе в седло и, преодолевая холмы, яруги, разлившиеся реки, идти по жизненному пути через радости, невзгоды, разочарования, неся крест свой на этой земле, которая его вскормила и вырастила.

Глава 68

Медленно катил по укутанной снегом дороге длинный воинский обоз. Где-то впереди раздавались голоса возничих, слышались в морозном воздухе щелчки плетей, конское ржание – всё это Ходына уже почти не замечал. За долгие дни пути он привык к бесконечной тряске и к холоду. Кутаясь в старую свою потёртую шубейку, молодой гусляр с неизбывной тоской отрешённо смотрел по сторонам. Вот вдоль зимника потянулась стена зелёного хвойного леса, вон какой-то большой зверь – издали и не приметишь, кто, – испуганный шумом, метнулся в чащу, вот стая ворон закружила высоко в сером небе над дорогой, а возок всё едет и едет, и остаются за ним на снегу глубокие вмятины от полозьев.

Позади остались замёрзшие, обледеневшие до дна маленькие речки, каких встретилось им на дороге невесть сколько, тёплые постоялые дворы с хмельным, будоражившим кровь мёдом, топкие болота, которые приходилось объезжать, вечно петляя между деревьями. Кое-где попадались на пути мосты, как правило, маленькие и узкие, надрывно скрипящие, готовые, казалось, вот-вот развалиться. Плохи русские дороги – через такую глушь приходилось пробираться, что порой даже бывалые воины испытывали страх и набожно крестились.

Не проходило дня, чтобы Ходына не вспомнил о Марии. Как живая, стояла она перед ним – то улыбающаяся, то грустная, полная скорби по убитому возлюбленному, со слезами в серых очах, но всегда такая чистая, светлая, словно бы святая. Будь Ходына живописцем, наверное, написал бы он с неё икону Богоматери.

Никак не верилось гусляру, что навсегда ушла она из его жизни, он просто не представлял себе, как сможет жить без неё, что будет делать. Слишком тяжела была утрата, чтобы предаваться теперь, как Редька, пустым разговорам.

Редька же, осмелевший, почуявший здесь, посреди лесов, свободу, радовался удаче.

– Вот стану землю пахать, избу поставлю, жену возьму. Зимой охотиться пойду, шкурки стану продавать. А там, глядишь, в резчики наймусь к какому купцу аль воеводе. В резьбе каменной с младых лет смыслён. Вот заживу тогда! – мечтательно говорил он, лёжа на соломе и с улыбкой глядя ввысь, на пасмурное, обложенное тучами небо.

– Не загадывай наперёд, друже, – отвечал ему Ходына. – Неведомо ещё, как оно поворотит.

Обоз держал путь в Ростов, и когда впереди заискрился лёд Клещина озера, Ходына с Редькой сошли с саней. Распрощавшись с воинами, они пошли берегом к селу Клещино, откуда Ходына был родом.

Возле устья узенького Трубежа заметили они несколько рыбачьих лодок и пару хижин, но, как ни стучались в окна и двери, никто не отворил им.

Странными выглядели тишина и безлюдье, царившие вокруг. Ходына вспоминал, какое оживление было в этих местах в пору не столь давнего его детства, как бурно кипела здесь жизнь – чуть ли не каждую седмицу приезжали сюда купцы с товарами из Ростова, Суздаля, Ярославля, даже от булгар и хазар, устраивались весёлые ярмарки по воскресным дням, а теперь… Будто вымерли все.

«Может, мор случился? – подумалось гусляру, но он тотчас отогнал эту мысль. – Нет, иное здесь».

Он заметил неподалёку от дома вбитый в землю дубовый кол с дощечкой, на которой нарисована была красной краской извивающаяся змея с раскрытой пастью и жалом.

«Знамено[184] боярское! – догадался Ходына. – Уходить надоть. Захомутают!»

Он порывисто ухватил за запястье Редьку, повернулся, молча указал на дощечку и потянул опешившего от неожиданности товарища подальше от этого места.

– Видал? – спросил он, когда они, отдышавшись, остановились на привал в прибрежном лесу.

– Видал, – хмуро откликнулся Редька. – У боярина Путяты на земле такие же стоят. Токмо заместо змия вран у его.

– В Суздаль надобно нам идти, – задумчиво промолвил Ходына. – Погинем тут.

За спиной гусляра внезапно раздалось громкое конское ржание. Путников обступила добрая дюжина ратников в булатных доспехах.

– Кто еси?! – грозно вопросил один из них, высокий, с чёрными широкими усами.

– Я – гусляр, он – слуга мой. В Суздаль идём, – стараясь держаться спокойно, ответил ему Ходына.

– А в лесу боярском чего надобно?! Небось зайцев да уток стреляли?! А ну, братва, хватай их! Повезём к боярину на суд!

Несколько пар сильных рук схватило Ходыну, он попытался вырваться, но не смог: словно клещами, вцепились ему в запястья, локти и плечи своими ручищами дюжие боярские слуги.

– А ну, пошли! – проорал усатый. – И не рыпаться у меня чтоб!

Их повязали тугими ремнями, швырнули в сани и повезли по зимнему шляху берегом озера.

Ходына смотрел вокруг со слезами на глазах и… ничего не узнавал. Где кузница доброго дядьки Онцифора? Где хижина Матрёны, что не раз угощала его вкусными блинами на Масленицу? Где, наконец, отцовская лачуга?

На месте родного Клещина виднелся земляной вал с высоким частоколом. Только вдали, у самого озера, темнели знакомые Ходыне немногочисленные маленькие избёнки. И везде попадались ему на глаза знамёна с хищной змеёй.

«Влипли! – с горечью подумал гусляр. – Верно, в селе ныне одни закупы боярские живут. Всех закабалили, треклятые!»

Он с ненавистью глянул на усатого.

«Плюнуть бы тебе в рожу, прихвостень боярский, супостат! Хуже поганого, ирод!»

Сани въехали на просторный двор и круто остановились.

– Эй, покличь боярина Слуду! – крикнул усатый челядину у крыльца. – Холопов беглых споймали!

– Не холопы мы, но княжьи слуги, – начал было возражать Ходына, но усатый перебил его визгливым резким голосом:

– Княжьим слугам нечего в лесах чужих деять! Воры вы есте!

На крыльцо вышел приземистый боярин в высокой островерхой шапке и медвежьем тулупе.

– Кто таковы? – спросил он вкрадчиво. Отталкивающе неприятными были и длинное лисье лицо, окаймлённое жидкой бородёнкой, и голос боярина. Хитрые маленькие глазки его торжествующе бегали по лицам пленников, а тонкие уста кривились в змеиной, ничего хорошего не сулящей усмешке.

– В лесу хоронились! – пробасил усатый. – Верно, охотились тамо!

– Да какие ж мы охотники? – пожал плечами Ходына. – При нас ни луков, ни стрел, ни иного оружья нету.

– Э-э, ты брось! – с той же противной улыбочкой протянул Слуда. – Знаем мы вашего брата. Лук со стрелами упрятали в лесу где понадёжней, дабы не приметил никто. Да и дичь стреляную туда ж. Меня не проведёшь! – Он погрозил им перстом. – Слуда – хитрый, вельми хитрый! А холопы мне нынче надобны. Мор летом приключился, рук не хватает. Будете рабами моими отныне. Мне что! А покуда, Кощей, – обратился он к усатому, – в поруб их брось да кнутом поучи. Мне что!

Он залился злобным скрипучим смехом.

…В порубе царили мрак и сырость. Редька, в отчаянии упав на постланную у стены солому, разрыдался.

– Ох, пропали мы, Ходына! – стенал он. – Ох, гиблое дело наше! Уж лучше руки на ся наложить, чем холопом боярским быти!

– Не хнычь, друже. – Стараясь успокоить товарища, Ходына сел рядом с ним на солому и похлопал по спине. – Выпутаемся.

– Да как мы выпутаемся?! – махнул рукой Редька. – Кто ж поможет нам, холопам?! Ведь за помочь беглым виры великие берут, сам ведаешь. Нет, погибель, погибель наша грядёт!

– Брось кручиниться, Редька! Меня ведь, Ходыну, многие окрест знают. И не помыслят, будто беглый я.

– А я?! Не, не, Ходына! – продолжал сокрушаться Редька. – Не выдюжить мне!

– Да полно тебе! – прикрикнул на него Ходына. – Слезами горю не поможешь! Давай лучше помыслим, как бежать отсюдова. Послушай-ка, что скажу. – Он перешёл на шёпот. – Смириться надобно для виду, на первых порах исполнять всё, что накажут. А после… Время зимнее, пошлют нас с тобою по каким делам из усадьбы. Вот тут бы… У меня ведь, друже, и нож с собою остался. Упрячу его покуда, а там, глядишь, и пригодится.

Редька тяжело вздохнул, повернулся на спину, покачал с сомнением кудлатой головой и с тоской уставился на низкий бревенчатый потолок.

Глава 69

– Ну, холопы! – заливался противным своим смехом Слуда, когда отведавшие кнута Ходына и Редька, понуро опустив очи в землю, встали перед ним в горнице. – Отныне мне служить будете! А коли кто недоволен, шею сверну! Мне что! Ты! – указал он на Ходыну. – В доме прислуживать станешь. А тебе, – кивнул он в сторону Редьки, – землю дам у околицы, пахать ролью по весне будешь. Никуда не денетесь, голубчики! Мне что! А бежать измыслите – камень на шею да в озеро. Не впервой! Мне что!

Их вывели из горницы, после чего Редьку швырнули в сани и увезли со двора, а Ходыне велели оставаться на крыльце.

Усатый, взяв в руки длинное копьё, встал у него за спиной.

– Что, так и будешь сторожить, а, Кощей? – с презрительной усмешкой спросил гусляр.

– Тебе какое дело?! – злобно прикрикнул усатый.

– И не надоело?

– Убью, скотина! – заорал Кощей. – А после скажу боярину: бежать, мол, холоп удумал.

– А душу свою погубить не боишься?

– Ха-ха! – засмеялся Кощей. – Да отмолить такой грех проще простого. Встал на колени в церкви, прочитал «Отче наш», покаялся, и иди. Ну, когда ещё злата попу отсыплешь. Вот и всё.

На крыльцо вышел Слуда.

– Слыхал я, гусляром ты назвался. Тако ли? – вопросил он Ходыну.

Ходына угрюмо кивнул.

– Гусляры мне ныне не надобны. Конюшню чистить будешь. Мне что! Кощей, проводи его.

…Ходына очутился в просторных боярских конюшнях. Уже в первый день от зари до зари чистил он загаженные денники – видно, работа эта была у Слуды не в почёте, и чистили конюшни здесь изредка, от случая к случаю. С Редькой свидеться больше не пришлось, и вообще даже поговорить ему было не с кем. Разве что старик-конюх Добрило иной раз рассказывал о жизни села и усадьбы.

– Сынов, друже, у Слуды нету, одна дщерь токмо, Елена. Собою непригожа, рыжая, косоглазая, длинноносая, но Кощей уж не перво лето к ней подбирается. Всё хощет ко Слуде в зятья. К богатству руки тянет. Ведает про все слабости боярские. Слуда до баб охоч вельми, особо как овдовел. Вот и возит Кощей ему девок пригожих из сёл разных – то купеческих жёнок непристойных, то из Ростова блудниц всяких. Вот на Рождество снова, верно, гулянка будет…

Единожды Ходыне довелось, под неусыпным взором Кощея, ездить в лес за дровами, и близ опушки заметил он издали Редьку, который копошился возле утлой покосившейся избёнки.

«Вот, значит, куда загнал его Слуда». – Ходына, прикусив губу, призадумался…

…На Рождество съехались на боярский двор богато раскрашенные по бокам возки с жёнками, уже изрядно подвыпившими. Зазвенели гусли, заиграли трубы, скоморошьи дудки, и началось в боярских хоромах веселье.

Ходына, сидя у врат конюшни, с презрением прислушивался к звону гуслей.

«Ну кто играет так?! Кто песни такие поёт?! Токмо вкусил кто мёду сверх меры да кое-как перстами перебирает!»

На землю спустилась ночь, высыпали на небо звёзды, выплыла из-за облака полная луна. Поднялся слабый ветерок, относивший вдаль дым из труб теремов и изб. Ходына взирал на всё это с каким-то затаённым волнением, словно предчувствуя, что сейчас наступит нечто необычное.

Дверь терема вдруг со скрипом отворилась, и гусляр услышал скрипучий смех Слуды.

– Ну, девка, чего робеешь? Ступай, ступай. В возок сядем, прокатимся. Мне что! У меня всё есть! Эй, конюх! Выводи тройку!

Никого из конюхов рядом не оказалось, и Ходына тотчас подскочил к боярину и с колотящимся в груди сердцем промолвил:

– Се мы мигом, боярин. Сей же часец!

Он вывел из конюшни трёх самых быстрых коней, не спеша, деловито запряг их в возок (слава Богу, научился сему за время холопства!), крикнул: «Садись, боярин!» – и вскочил на козлы.

Краем глаза он заметил, что бывшая со Слудой девушка пытается вырваться, но боярин силой запихнул её в возок, сел сам и гаркнул что было мочи:

– Гони! Эх! Мне что!

Кони резко рванули с места, вылетели за ворота и галопом ринулись вниз с горы. Свернув с дороги, они миновали перелесок и круто остановились на опушке у маленькой избёнки.

– Я мигом. – Ходына спрыгнул с козел и заколотил в дверь.

– Редька! Отворяй скорее! Дьявол тебя возьми!

Редька, спросонья, в одной рубахе, выглянул в оконце, узнал по голосу Ходыну и впопыхах, на ходу надевая кожух, бросился к возку.

– Эй, где ты там! – рявкнул высунувшийся из возка Слуда.

Спьяну он не узнал ни Редьку, ни Ходыну и только кричал:

– Почто не едем?!

– Щас, боярин! Потерпи!

Ходына усадил Редьку рядом с собой (места еле хватило для двоих) и стегнул коней плетью. Снова понеслись они галопом, выехали на дорогу, промчались мимо боярских знамён, через лес, поле, речку Трубеж.

– Ох, лепо! – орал пьяный боярин. – Конюх! Поддай ещё! Награжу, ох награжу тебя! Девку вот сию, Чернавку, за тебя отдам! Мне что!

На рассвете они скакали уже через чащу.

– Вроде знаю сии места, – говорил Ходына, глядя окрест. – Вон, видишь, друже, дорога тамо мелькает. Прямо на Суздаль.

– Куда завёз?! – В дверь возка яростно заколотил Слуда. – Убью, вражина! А ну, заворачивай! Запорю! Мне что!

– С боярином как будем? – спросил Редька. – Я вот захватил с собой. – Он сжимал в руках толстое полено. – Думал, пригодится.

– Ну так и тресни его, чтоб дух вон! – зло процедил Ходына. – Да в Суздаль поскачем. Тамо никто не тронет, знают меня.

Возок остановился. Редька спрыгнул с козел и отворил дверь.

– Боярин, кони понесли невесть куда.

– Кони?! Я вот тебе покажу коней! – Багровый от гнева Слуда высунулся из возка, и в тот же миг Редька что было силы саданул его поленом по голове.

– Вот тебе! Будешь знать, как людей кабалить!

Выпучив глаза, Слуда грузно, как мешок, рухнул в снег.

– Ну, чё с им деять?! Ходына, нож ведь у тебя есть.

– Не будем грех на душу брать. Пущай валяется тут. Подберёт кто – что ж, его счастье. Нет – замёрзнет, помрёт.

– Тамо, слышь, друже, в возке-то ещё кто-то.

Ходына распахнул настежь дверь.

В угол возка забилась дрожащая от страха молодая девица в потёртой шубейке, без головного убора, растрёпанная. Очи её боязливо бегали по лицу гусляра.

– Кто ты? А ну, ступай на свет божий!

Девушка покорно сошла наземь. Увидев лежащего без памяти Слуду, она испуганно вскрикнула.

– Не пугайся, красна дева, – сказал Редька. – Скажи-ка нам лучше, кто такова ты, откудова будешь.

Ходына пристально смотрел на девушку. Тёмно-русые волосы, глаза светло-серые, с раскосинкой, круглое румяное лицо, курносый нос – явно она была мерянкой[185], каких много жило в окрестных сёлах.

– Чернавка я, с Которосли-реци[186]. Восхотел боярин взять меня, блуд творить, грех. – Она всхлипнула и разрыдалась.

– Ну а ты?! – грозно вопросил Редька.

– А я не далася.

– Вот что, дева. Поедешь с нами, – обратился к ней Ходына. – Ты, друже Редька, стяни с боярина тулуп, сапоги, шапку, на себя надень, деву укрой такожде, да садитесь-ка оба в возок, и помчим. Не ровён час, очухается Кощей, погоню за нами снарядит. Поторопимся же. С Богом.

Он снова сел на козлы, и кони, выехав на дорогу, понеслись галопом, вздымая снежные хлопья.

…Редька, насупив брови, молча взирал в окно. Проплывали мимо, мелькали, озаряемые лучами утреннего солнца, деревья, кусты, чьи-то возки у обочины, раздавался откуда-то смех – чувствовалась близость человеческого жилья.

– Эй, тебя как звать? – раздался возле самого уха Редьки тонкий голосок Чернавки.

– Меня?.. Редька я.

– Редька? – Девушка звонко расхохоталась. – Ну и имя!

– У тебя будто лучше. Тож чудно: Чернавка.

Редька взглянул на неё, заметил в её глазах лукавый огонёк и, неожиданно даже для самого себя, засмеялся.

– А тебе шапка боярская идёт. Нет, правда, правда, – сказала, улыбаясь, Чернавка. – Уж боярин как боярин. Не то что Слуда.

– Ты, девка, – озабоченно нахмурился Редька, – отныне про Слуду позабудь. Аще кто допытываться будет – не видала его николи. Поняла?

Девушка согласно кивнула.

– Да мне ведь тоже не поздоровится, коли споймают. Отдадут в холопки боярину аль купцу какому аль продадут куда. У меня ж никого на всём белом свете нету.

Чернавка внезапно разрыдалась, и Редька, смущённый, желая успокоить девушку, прижал её к себе. Так и ехала она, прижавшись к нему, до самого Суздаля.

…В городе Ходыну сразу узнали, стали расспрашивать, как и откуда он пришёл. Гусляр рассказывал о Киеве, о Переяславле, о битвах с половцами, о поездке в угры, пел на гуслях, подаренных ему одним богатым купцом.

Редьку, который переоблачился в обычную свою одежду, представлял как слугу своего, а Чернавку – как жену его, чему девушка была несказанно рада.

Послушать песни Ходыны пожелал сам посадник Георгий Шимонович. Он пригласил гусляра к себе в хоромы, щедро угощал, одаривал сребром. Ходына на сей раз не отказывался, сейчас он и его спутники сильно нуждались в деньгах.

В разгар шумного пира протиснулся к посаднику молодой воин в заснеженном плаще, одетом поверх дощатой брони, и шепнул ему что-то на ухо.

Георгий насупился, встал со стольца, хлопнул в ладоши, останавливая тем самым веселье, и промолвил:

– Слухами земля полнится. У Клещина озера сыскали в лесу труп боярина Слуды. Еду нынче суд творить. Сказывают, двое холопов беглых убили его. Велю тех холопов изловить.

– Вечно у сего Слуды негоже. То холопы бегут, то мор, то коней воруют, – сердито проворчал один старый боярин. – Топерича и сам сгинул. Стоит ли, посадник, из-за него праздник портить?

– Оно, верно, и не стоит, – вытирая усы, ответил Георгий. – Да токмо для того я и поставлен князем, дабы суд творити. Что ж то будет, ежели холопы своих бояр убивать почнут? Еду нынче же в Клещин.

…Сразу после пира Ходына опрометью метнулся на постоялый двор, где они остановились, и рассказал Редьке о только что слышанном.

– Вот беда ещё! – всплеснул руками Редька. – Чего деять-то нам топерича?!

– Да ничего не деять! Нас здесь кто искать станет? – пожала плечами бывшая тут же Чернавка. – Гусляра, почитай, весь град знает.

– Нет, дева, не годится тако, – мотнул головой Ходына. – В лес нам убираться надобно подобру-поздорову. Ведаю: есть зимовье охотничье одно тут недалече, на Клязьме. Слава Христу, бояре со знаменами своими не добрались ещё дотудова. Силки на зайцев да на уток поставим, тем и прокормимся до лета. А далее видно будет.

Рано поутру они оседлали Слудовых коней и углубились в лесную чащу…

В мае, когда уже сошёл с полей снег, спала вода на реках, Ходына с добытыми за зиму шкурками пошёл в Суздаль. Воротился он неожиданно быстро, среди ночи, едва только Редька и Чернавка, отбросив стыд, утонули в сладком грехе.

– Открывай вборзе, друже Редька! – радостно крикнул гусляр, заколотив в дверь. – Вести добрые несу!

С трудом отдышавшись, он выпил кружку кваса, поданную Чернавкой, и с волнением оповестил:

– Князь Владимир нынче в Суздале был. Велел на Клязьме новый град возводить. Так и прозвал его – Владимиром, в честь свою. И во граде том посадником поставил… Ну-ка, отгадай, Редька, кого? – И видя, что тот лишь пожал в ответ плечами, заключил, выдохнул в единый миг: – Друга нашего Олексу!

Редька со слезами в глазах бросился в объятия товарища.

– Ты ведь многое, друже, умеешь, – продолжал Ходына. – В резьбе по древу, по камню искусен вельми. Будешь Олексе нужен. Он в обиду не даст. Пойдём все во Владимир. Слава Христу, кончились вроде мытарства наши.

Он истово перекрестился и, упав на колени, зашептал молитву.

Глава 70

По тихой глади Волхова быстро скользила большая ладья с высокими насаженными бортами. Плыла легко, будто птица в небе, так, что Мстислав, вышедший на пристань, невольно залюбовался её красивым движениям.

Вот, повинуясь дружным взмахам гребцов, ладья повернула к берегу, к самому косогору, чуть приостановилась, замедлила ход, и тотчас уже по знаку князя от вымола отчалили моноксилы[187] с ратниками – встречать гостей.

Тишина исчезла, пристань наполнилась многоголосым гулом, гамом, а к Мстиславу, сойдя со сходен, кланяясь на ходу, заспешил седовласый боярин Мирослав Нажир.

Быстрым и твёрдым шагом шёл по городищенскому вымолу облачённый в длиннополый красного цвета кафтан иноземного сукна с золотым узорочьем, в отделанной сверху синим бархатом шапке, в узконосых сафьяновых сапогах славнейший Мономахов уговоритель – дипломат.

– Здрав будь, боярин! – приветливо кивнул ему с широкой добродушной улыбкой князь.

– Здравствуй и ты! – отозвался Мирослав Нажир. – Дозволь вопросить, в добром ли здравии супруга твоя, дщери, сыны.

– Да все здоровы, слава Христу.

Они поднялись на крутой холм, миновали широкие ворота и удалились на княж двор. Боярин сходил на молитву в собор Благовещения, а после, нахваливая, к вящему удовольствию Мстислава, убранство собора, прошёл вслед за князем в палату, где должен был наконец заговорить о деле.

– Отец твой, князь Владимир, нынче в Киеве был, у князя Святополка, – начал он, смотря на нахмурившееся при упоминании о Киеве чело Мстислава. – Вельми хощет Святополк породниться с тобою. Сына свово Ярославца мыслит оженить на дочери твоей.

– Да ты чего, Мирослав, очумел?! – воскликнул поражённый князь. – Да ведь дочки у меня – мал мала меньше. А у Святополка – вон экая дубина сей Ярославец! Не по летам.

– Ты, княже, не горячись. И не молви, что малы дщери твои. Вот Малфриду, старшую, отдал же прошлым летом за Сигурда, князя мурманского[188]. Али позабыл? А ей всего-то в ту пору десяток годков стукнуло.

– Да, было се. Уговорил меня батюшка. Но то – дело иное. Соузы с государями иноземными крепить надобно, величье рода нашего умножать.

– Оно так, – согласился Мирослав Нажир. – Но не токмо с иноземцами, княже, мир нам надобен. Святополк тоже, почитай, сила немалая. Вот князь Владимир и заботу имеет о будущем, о тебе, княже Мстислав. Хощет, чтоб Ярославец, упаси господь, не стал тебе поперёк дороги в грядущем. Повяжем его браком с дочерью твоею, он и не посмеет тестя свово, тебя то бишь, ослушаться. И Святополк тож – уж почуял, верно, силу твою, вот и шлёт сватов.

– Сватов, сватов, – передразнил боярина Мстислав. – Ты погляди хоть, дети ведь совсем дочки мои. Им в куклы играть, а вы… Сватов! Да и Ярославец сей, слыхал я, окромя злобы да жестокосердия, ничем не славен. Да ещё до баб чужих охоч, яко дед его Изяслав был. Первая жена, угринка Аранка, померла у его шесть лет тому, а вторую, дщерь польского князя Германа, бают, забил до смерти.

– Однако, княже, выгода Руси… – начал было спорить Мирослав, но князь, досадливо поморщившись, перебил его:

– Знаю, знаю. Старая песня.

– Так как порешим? – после недолгого молчания осторожно спросил, обеспокоенно глядя на него, боярин.

– А так и порешим. Рогнеда, дщерь моя, за Ярославца пойдёт. Вас ведь с отцом не переспоришь. Да и откажешь – ворогов себе наживёшь. Святополк, чай, обидится. Жди тогда беды неминучей.

– Вот и я о том баю, – гладя перстами густую бороду, удовлетворённо кивал Мирослав Нажир.

Глава 71

Дав согласие на брак Рогнеды с Ярославцем, Мстислав испытывал двоякое чувство. С одной стороны, он был польщён, что с ним считаются старшие князья, и в их числе сам великий князь киевский. Теперь, желая породниться, присылая сватов, Святополк вроде бы окончательно мирился с его вокняжением в Новгороде, уступал, приближал его к себе. Кроме того, тесный родственный соуз между двумя сильными властителями мог принести в недалёком будущем великую пользу всей Русской земле. Канут в Лету подозрительность и недоверие, бывшие меж ними ранее, наладятся более прочные торговые пути от Новгорода до Киева и Волыни, а если, не приведи господь, случится на Русь какая напасть, то уж, верно, сваты проще и скорее договорятся о совместных ратях.

Но наряду с тем Мстислав с горечью и тревогой думал о маленькой своей дочери. Будет ли счастлива она с таким мужем, как Ярославец? Ведь известен он был доселе на Руси лишь распутством и звериной жестокостью. Даже прозвище получил – Бесен. Так именовали его угры из свиты первой покойной жены. Правда, в последние годы сумел сын Святополка выказать ещё и доблесть воинскую – сначала ходил в поход вместе с другими князьями на половцев, а после покорил и наложил дань на ятвягов[189]. Уже более десяти лет, с отрочества, сидел этот князь во Владимире-на-Волыни, под крылышком отца, где не имел никаких особых забот и проводил время в пирах и охотах. Не обладал Ярославец умом и хитростью, был буен в гневе, несдержан, ни в чём никому не хотел уступать, из-за мелочи мог затеять ссору. Державные дела его не влекли – отец да бояре правили за него Волынью.

И вот теперь он – Мстиславов зять! Рогнеда, родная кровиночка, должна будет разделить брачное ложе с этим развратником и глупцом! О Господи!

Мстислав, обхватив голову руками, до позднего вечера в одиночестве сидел за столом в палате.

«Не о себе – о Руси думать надобно!» – говорил ему голос разума, но голос сердца тут же возражал: «Разве такого мужа достойна дочь моя?!»

Успокоила мужа и как-то разогнала его невесёлые думы Христина. Среди ночи она пришла к нему, шурша парчовым платьем, села в кресло, провела сильной своей дланью по седеющим мужниным волосам, промолвила тихо:

– Довольна я. Выгодно, хорошо Рогнеда устроится. Говорила с ней. Согласна выйти за Святополчича.

– Ведь мала совсем она, Христинушка, – со вздохом качнул головой Мстислав. – Сердце о ней болит.

– Но так и должно быть, Фёдор. Девам – замуж и рожать, мужам – на коней и на рать. Жизнь так устроена.

Христина не испытывала никаких сомнений и переживаний, для неё всё было предельно ясно и просто, и эта ясность и спокойная уверенность жены постепенно передались Мстиславу, он перестал мучить себя тревогами и без колебаний несколько дней спустя, приняв сватов из Киева, отправил Рогнеду к будущему супругу.

После он долго стоял на косогоре и смотрел, прикрывая глаза ладонью от солнца, как скрываются в речной дали навсегда увозившие Рогнеду из родного терема ладьи.

Сколь быстро течёт жизнь! Давно ли он сам, Мстислав, двенадцатилетним отроком покидал родной черниговский дом, а вот уже и дочери его, будто белые лебёдушки, разлетаются в разные стороны, и от неизбывной тоски по навеки прошедшему, по оставленной где-то далеко за спиной молодости, голова его становится всё более седой. Думал ли когда, что придётся вот так стоять, смотреть вдаль и созерцать эту печальную картину?

Вдруг стало казаться Мстиславу, что не ладьи уплывают от него по реке, а, наоборот, он сам вместе с холмом движется куда-то, словно убегает от них, и нет у него сил хоть на мгновение остановиться, застыть, перевести дух – вечна и нескончаема дорога жизни.

Глава 72

Сверху, из окна вышгородского дворца, ладьи на Днепре казались Святополку схожими с маленькими птичками. Словно на ладони, расстилался перед ним песчаный речной берег с торжищем у пристани, где, будто муравьи, кишели люди. Немного в стороне, посреди зелени садов и рощ, сверкали ослепительно-яркие золотые маковки церквей.

Великий князь полюбил в последние годы это место – Вышгород. Здесь некогда жила и отсюда правила Русью великая пращурка его, княгиня Ольга[190]. Зорко следила она из окон за всем, что творится на Днепре, какие купцы, из каких земель плывут, какие товары везут; рассылала гонцов с указами; в Золотой палате дворца выслушивала, грозно сведя смоляные брови, доклады тиунов и воевод.

Столетьем позже дед Святополка, князь Ярослав, прозванный Мудрым, писал в этой палате, сидя за круглым дубовым столом, свои законы – «Русскую Правду», кою и поныне чтут во всех городах и сёлах Руси. Тут и преставился дед – упокой Господь его душу!

Святополк набожно перекрестился, тяжело вздохнул и, оторвав взор от иконы святых Бориса и Глеба, проследовал через сводчатый переход в покои, которые занимали сын Ярослав с невесткой. Мимоходом глянул в высокое серебряное зеркало: длинная седая борода, лицо всё в морщинах – скоро, ох скоро призовёт к Себе Всевышний!

И тотчас застучало в голове: вот умру, и что далее?! Кто в Киеве сядет? Ярославу, ясное дело, не удержать великого стола – слаб, да и бояре супротив станут, ряд дедов вспомнят опять, будь он проклят! Хотя, нечего ряд проклинать, он-то как раз и помог без малого двадцать лет назад ему, Святополку, безвестному доселе туровскому князю, взобраться на киевский «злат стол». Но теперь – время иное. Чувствовал Святополк: за спиной у него – никого. Брячислав и Изяслав, сыны от последней жены, Варвары, совсем дети, при матери останутся, Ярославцу же дай Бог Волынь в руках удержать, о великом столе нечего и помышлять. А Волынь, пожалуй что, и удержит. Мономах супротив не пойдёт, Ростиславичи не посмеют.

Чуя близость кончины своей, постарался Святополк, позаботился о сыне – оженил Ярославца на внуке Мономаховой. Теперь, конечно, Мономах и Мстиславка против кровиночки родной, доченьки и внученьки возлюбленной, никоей пакости не створят. Великий князь злобно осклабился.

Коли Ярославец глупости какой не выкинет – кровь молодая, горячая, – может, когда и доберётся до Киева. Токмо в сем деле терпенье нужно великое, а он терпеть не любит, буен не в меру.

Шаркая ногами, Святополк в сопровождении челядинца поднялся к сыну. Ярославец, в цветастом персидском халате из тонкой камки, сидел на постели. Увидев вошедшего отца, он мрачно окинул его взглядом своих больших чёрных глаз. Сноха, Рогнеда, совсем девочка – всего-то стукнуло ей каких-нибудь 12 или 11 лет, – испуганно шарахнулась от Святополка.

«Боится», – с усмешкой подумал великий князь.

И в самом деле, в детском белом личике Мстиславны читался страх.

Ярославец встал и подошёл под отцово благословение. Святополк перекрестил его и поцеловал в чело, а затем со словами: «Господь тебе в помощь, дщерь любимая» – благословил и Рогнеду, которая всё ещё дичилась в новом, чужом для себя доме и с насторожённостью посматривала то на супруга своего, то на великого князя.

Ярославец, уже и не юноша, человек лет двадцати семи, с курчавой чёрной бородой, которую он, по примеру отца, отрастил чуть ли не до пупа, внешне очень похожий на Святополка, через силу улыбнулся и спросил наконец:

– Как здоровье твоё, отче?

– Да вот жженье огненное намедни опять было. Худо, чую, дети мои. Помирать скоро час пробьёт.

– А ну тя, отец. Всё заладил: помирать да помирать. Ещё поживёшь. На ловы вот съездим, о делах побаим.

– О делах и в самом деле не мешало б нам побаить, сын.

– В другой раз, отче. И так голова болит от разговоров, от забот сих, – недовольно поморщился Ярославец. – То бояре проходу не дают – смерды, мол, ропщут, – то тиуны аль просители какие на дворе толкутся. Надоело.

– Ох, Ярославец! – с тяжким вздохом покачал головой Святополк. – Да куда же без этого-то?! Все тяготы, нудные и надоедливые, яко мухи, – крест наш. Голгофа наша – рати, полюдья, суды, переговоры разные. Ужели не разумеешь?

Ярославец жестом руки велел Рогнеде и челядинцам удалиться и, оставшись наедине со Святополком, стал упрекать его.

– Что я, скоморох какой?! Почто девчонку сию малую в жёны мне подсунул?! – вскричал он, стукнув кулаком по столу. – Отродье Мономахово! Нынче нощью хотел было её взять, так не далась, стерва! Чуть весь дом не переполошила. Тоже мне, царица Савская выискалась! А одевается-то, одевается как, глянь токмо. Башмачки ей не иные подай, а из сафьяна синего со смарагдами на каждом. Платьев одних, шуб – целые возы. И лицом не больно-то красна, и ума не то чтоб великого.

– Вот что, Ярослав! – распалясь, гневно перебил сына великий князь. – Глупости довольно тут болтать! Коли порешил я женить тебя, дурня, то, стало быть, такова воля моя! Головой помысли! Вот помру я, в Киеве али Святославичи, али Мономах сядут. Коли Мономах – тебе же лучше, соуз с ним имей, он супротив тебя выступать не станет, ибо повязал я его с тобою браком. А Святославичи – те не пойдут на Волынь, ибо того же Мономаха испугаются. Он, помыслят, за внуку свою завсегда заступится. А что ты тут мне молол, того чтоб я более от тебя не слыхивал. И Рогнеду берёг чтоб, яко зеницу ока. Коль недовольна она чем будет, коль жаловаться станет, коль любви, почёта, уваженья ей не выкажешь, тогда не гляди, что стар аз и немощен. Плетью отстегаю тебя, дубину, дабы разума понабрался малость! А то – ишь ведь как! А ежели силою ко блуду совращать её умыслишь, то и вовсе грех! Девчонка она совсем, обожди. Слава Христу, рабынь да наложниц в Киеве хватает, будет тебе с кем плоть утешить. Токмо гляди у меня! – Он погрозил Ярославцу перстом. – Чтоб никто не прознал о грехах твоих. Мономах узнает – башку с тебя сыму! Ну, уразумел?!

– Так, отец. А всё ж… Не люба она мне.

– Я вот тебе покажу, не люба, чудское отродье! – взревел Святополк. – Тут устраиваешь брак выгодный, голову ломаешь, хочешь, как лучше, а ты! Негодник! Дурья башка! Мыслишь, со старухою-чешкою я без малого два десятка лет прожил – люба она мне была?! Да какая уж там любовь, прости господи! Поначалу ведь ни она по-русски, ни я на её языке толком не разумели. На латыни кое-как друг с дружкою разговаривали. И ничего! Зато дядя её, король чешский Вратислав, и сыны его всегда мою сторону держали! А потом сколько лет половчанку, дочь Тогорты, терпел я! Сам помнишь! Бояре стольнокиевские навязали её мне на шею!

Ярославец, понурив голову, молчал.

Святополк, мало-помалу успокоившись, любовно потрепал сына по жёстким тёмным волосам.

– Ох, горе ты моё! – с лаской в голосе сказал он.

…После он послал за Рогнедой, и все они втроём прошествовали на трапезу на гульбище.

Во время обеда великий князь почти ничего не ел и не пил. Щуря слезливые старческие глаза, которые уже совсем плохо видели, он взирал то на сына, то на юную сноху, то на украшенные затейливой резьбой каменные колонны. Тихий ветерок слегка шевелил его седую узкую бороду. Веяло прохладой, покоем – жить бы да радоваться, но сердце стучало тревожно: «Что дальше? Как будет?»

Постепенно за столом завязалась негромкая беседа.

– Вот, дети мои, гляньте окрест. Узрите красу земную: сады, рощи, церкви, реки быстрые. Всё се к нам от дедов перешло, – говорил великий князь. – А от меня, грешного, даст Бог, к вам перейдёт. Вот помру как…

– Почто ты, отец, всё себя хоронить собираешься? – удивлённо пожимая плечами, перебил его Ярославец.

– Потому как чую – смерть рядом ходит, детки. Вот и наказываю тебе, Ярослав: Волынь крепко держи! Разумеешь?

– А может, зря вы се, – тоненьким голоском прощебетала Рогнеда. – Оно ведь как бывает… Вот чует человек, а потом… после… проходит се.

Она смутилась и, зардевшись, стыдливо опустила глаза с длинными бархатистыми ресницами.

– Нет, дочка, уж поверь мне, старику. Коли чую, то так тому и быть. Вы же во Владимир поскорей отъезжайте. Довольно тут у меня гостить. Время лихое, люд киевский бурлит на Подоле. В колокола звонят, вече скликают. Всё мало им. Токмо как будто поутихнут – снова за старое.

Закончив трапезу, Святополк поднялся с лавки, но вдруг ощутил резкую боль в груди и, застонав, бессильно опустился на скамью возле стены. Тотчас подоспевшие челядинцы, подхватив великого князя под руки, осторожно повели его по лестнице в верхние покои.

– Ну вот, опять жженье огненное! – с обречённым вздохом, глядя на испуганную Рогнеду, вымолвил Святополк. По устам его скользнула вымученная улыбка.

Вскочивший с лавки Ярославец проводил отца пристальным взглядом и, сокрушённо покачав головой, сказал жене:

– А и впрямь помрёт.

…Спустя несколько дней Ярославец и Рогнеда покинули Вышгород. Святополк, уже немного оправившийся, был на людях весел, шутил, но на сердце у него лежал камень.

«В последний раз виделись», – думал он, смотря из окна терема на сына, который медленно ехал верхом на соловом угорском иноходце – отцовом подарке – по петляющей по склону холма дороге. Вскоре он скрылся из виду, а Святополк всё стоял у окна, горестно вздыхал и вытирал рукавом кафтана текущие ручьём из глаз слёзы.

…Год 1113 по всем приметам мыслился для Руси благодатным, но вдруг средь зимы – а видели это многие – солнце стало на небе, будто серп месяца, рогами книзу. И тотчас поползли по Киеву и окрестным сёлам слухи, что произойдёт некое важное событие.

«Смерть моя грядёт», – окончательно уверовал Святополк.

Все дни проводил он в молитвах и почти не покидал Вышгорода.

…Зима минула, сошли с полей снега, стали появляться на деревьях почки, отгремел весёлый праздник Пасхи, жизнью веяло в воздухе, но великий князь теперь знал точно: до лета ему не дотянуть.

Поздним вечером 16 апреля, когда, неся в руке свечу, спускался он с лестницы во двор, вдруг схватила, сжала сердце жгучая боль. Выронив свечу, Святополк вскрикнул, успел подумать ещё: «Вот и свершилось» – и, хватая ртом будто ускользающий от него воздух, рухнул ничком на мраморные ступени.

Когда на шум сбежалась челядь, великий князь был уже мёртв.

По обычаю, тело его вынесли наутро через крышу терема во двор и повезли на возке, запряжённом волами, в Киев, дабы схоронить в Михайловском Златоверхом соборе.

Глава 73

Боярин Туряк спасался. В грубой свите, натянутой наспех – первое, что попалось под руку, – на тощей взмыленной кобылёнке вида такого, будто готова она вот-вот пасть, мчал он, не разбирая дороги, прочь из Киева. Безудержный страх гнал его через поле, дубовую рощу, болотистый луг, заставлял преодолевать вброд быструю речку, пробираться сквозь лесную чащу, бурелом. Комья грязи летели на одежду, обжигали холодом разгорячённое лицо, – Туряк не обращал на это внимания, как не замечал, что наступают сумерки, месяц слегка серебрит верхушки высоких сосен, а дорога, по которой он бешено мчится, давно превратилась в узенькую тропку, то и дело теряющуюся в лесных дебрях.

Всё теперь у Туряка осталось в прошлом: честолюбивые надежды, трепетные мечтания о тихом счастье на старости лет. Ничего, кроме страха за собственную жизнь, кроме тяжких мыслей о неминуемой жестокой расплате за свершённые грехи, о каре Божьей, не было у него в душе и не двигало им в долгие часы неистовой скачки. Он словно бы уходил, убегал от самого себя, от своих переживаний, волнений, забот. Но разве можно от себя убежать?

Да и могло ли случиться иначе? Теперь он в глубине души понимал: произошло то, что и должно было произойти рано или поздно.

Беды на голову Туряка стали сыпаться уже давно, вскоре после того тяжкого ранения. Поначалу внезапно умерла жена, Евдокия, и лишился боярин столь нужной ему великокняжеской поддержки: как-никак был Святополку доселе зятем, совет с ним держал князь во многих делах. Выше прочих бояр взлетел Туряк, да вот недолго в небесах кружить довелось. После смерти Евдокии Святополк словно бы и не замечал боярина, будто забыл вовсе о его существовании. Снова в великую силу вошёл Путята, вместе с ним да с ростовщиками-жидами кабалил Святополк свободных людинов. Туряку же пришлось довольствоваться малым – опять сидел он посадником в окружённом болотами опостылевшем с годами Турове. Так бы, может, и сидеть ему горемыкою вдали от стольного, завидуя удачливому Путяте, да «вспомнил» вдруг о нём Святополк. Вызвал к себе в Киев и поручил самое что ни на есть грязное дело – повелел «выбивать» у людинов деньги, взятые в долг. Отроков дал под начало, и вместе с ними пошёл Туряк по дворам киевлян творить скорые суды. Исполнял княжье повеленье рьяно, как всегда; приказывал пороть, пытать калёным железом. Теперь с ужасом вспоминал искажённые болью и страданием лица людинов, их крики и сквозь зубы, со злобой лютой сказанное:

– Придёт час, поквитаемся, кровопивец!

Разве могли те людины ведать, как проводил он, Туряк, ночи в страстных молитвах, как свято блюл он все посты, как щедро раздавал в монастыри милостыню? Да если б даже и ведали, разве стали бы к нему относиться по-иному? Конечно же нет.

Злоба людская на бояр и ростовщиков накапливалась, укреплялась, росла среди горожан, и вот будто плотину прорвало!

В тот день в Киев пришла скорбная весть из Вышгорода о кончине Святополка. Боярин Путята тотчас же, не мешкая, послал гонца в Чернигов, к Святославичам: идите, мол, садитесь на стол, ваше право. Не учёл одного старый хитрец – почти все прочие бояре стали за Мономаха, как увидели, что народ собрался на Подоле, кто с топором, кто с дрекольем, да пошёл грабить лавки ростовщиков и иноземных гостей.

– Токмо один князь Владимир, – говорили они, – и может народ вразумить.

Потом вдруг нагрянули людины на двор Путяты, разграбили его, вынесли из погребов яства и вино, искали самого боярина, чтоб убить, но не нашли: старый лис почуял, что дело неладно, и успел вовремя унести ноги. Тогда, срывая досаду, и нагрянули к Туряку.

Чернобородый детина средних лет – Туряк хорошо помнил, как порол его на дворе за невыплаченную купу, – выломал топором дверь и бросился в горницу.

– А-а, паскуда! – взревел он. – А ну, братва, налетай!

Неведомо какая сила отбросила Туряка к окну. Рядом с ухом его пропела стрела. С перепугу боярин выпрыгнул во двор, с ходу перемахнул через забор, слыша за спиной крики разъярённой толпы, ещё оглянулся и узрел зарево и дым над своими хоромами, а после, задыхаясь от быстрого бега, метнулся в первые попавшиеся на пути ворота, отыскал там мирно пасущуюся на зелёном лужку кобылку, вскочил на неё и стремглав рванул за околицу. Долго ещё преследовали его крики за спиной, и даже до сих пор в ушах стоял шум – то ли ветра, то ли приближающейся погони.

Только с наступлением ночи Туряк приостановил лошадь и огляделся. Вокруг него царила кромешная тьма, лес полон был множества непонятных, страшных для него звуков. В отчаянии упав на колени, боярин разрыдался и срывающимся голосом зашептал:

– Помилуй меня, Господи!

Наутро случайно выбрел он, ведя обессиленную вконец кобылку в поводу, на широкий шлях. Шёл, поминутно опасливо озираясь по сторонам, и с горечью раздумывал о тяжкой своей судьбине. Как на качелях – то вверх, то вниз, то на гору, то в пропасть! О Господи, за что?! За что муки такие претерпеваю?!

Куда деваться ему теперь? В Киеве, ясное дело, убьют. Ко Святославичам в Чернигов идти – вряд ли примут. Мономах – тем паче, ещё в поруб посадит, вспомнит давнее дело – ослепленье Василька. Али того хуже – суд учинит над ним. Потому одна остаётся дорога – во Владимир-на-Волыни, к Ярославцу.

По счастью, около полудня, когда пригрело Туряка своими лучами ласковое вешнее солнышко, попался ему на дороге купеческий обоз. Купцы из Угрии со своим товаром спешили унести ноги подальше от грозно бурлящего Киева. Туряка они узнали в лицо и, надеясь на милость Ярославца (как-никак ближний боярин), охотно взяли его с собой.

Устало свесив ноги с крытого соломой воза, уныло глядел боярин на пыльный шлях. Увы, улетела навсегда в неведомые края его птица счастья, подобно той несказанно красивой девице, которую он так хотел полюбить и которая исчезла, будто дым, испарилась, ускользнула от него навеки.

Глава 74

На мосту через Лугу угры долго препирались с городской стражей, которая отказывалась пускать их во Владимир без платы. Пришлось после бесплодной череды споров, изрядно утомившей обе стороны, кликнуть воеводу-мостовика. Воевода деловитым оком оглядел возы, поцокал языком, сокрушаясь, что мало у купцов товара, и молвил наконец:

– Так, стало быть. Мыто надо платить.

Высокий угр молча сунул ему в руки калиту со сребром. Мостовик пересчитал монеты и, довольный, сделал знак воинам. Обозы, скрипя и покачиваясь из стороны в сторону, въехали на мост.

Хмурый Туряк равнодушно смотрел вокруг. Что теперь остаётся ему? Упасть в ноги Ярославцу? Умолить его не бросать на произвол судьбы, пригреть, взять под защиту? И что далее? Стоит ли так унижаться ради благосклонности сего молодого упрямца? Но как быть иначе? Ведь земель у него, Туряка, имений, угодий совсем немного. Покойная Евдокия все свои усадьбы и поля передала по грамоте в наследство Янчиному монастырю, а ему не перепало ни гроша.

Невесёлые мысли боярина прервал один из купцов.

– Ко князю пойдём. Он примет, – сказал угр. – И тебя возьмёт к себе. Мы слово замолвим.

Туряк молча кивнул.

Возы остановились на городском торгу. Вокруг стояла ругань, слышались громкие выкрики, раздавался скрип несмазанных колёс, конское ржание, баранье блеянье.

Туряк устало спустился на землю, стряхнул со свиты белую дорожную пыль и обратился к старшему купцу:

– Человече добрый! Христом Богом молю, дай мне кафтан какой. Бежал с Киева, ничего и взять-то не поспел. Иначе как мне ко князю идти?

– Верно. Дам. Потом вернёшь. – На Туряка уставились два хитро прищуренных маленьких глаза.

Боярин немного приободрился и даже улыбнулся через силу. Раз говорит такое угр – значит, имеет в нём потребность, ищет выгоду, верит, что войдёт Туряк у Ярославца в великую силу и уж тогда, конечно, не забудет тех, кто помог ему в трудный час. Тоже, в свою очередь, поможет с торговлей. Там пошлины малые возьмёт, там – место на торгу получше выхлопочет.

…Во дворец ко князю Ярославу пошли на следующий день. Туряк, облачённый в дорогой кафтан зелёного сукна с золотыми нитками, в сафьяновых сапогах, высокой островерхой шапке с бобровой опушкой, в числе прочих почти час ждал в горнице выхода князя.

Когда Ярославец, весь в чёрных одеждах в знак траура по умершему отцу, сопровождаемый двумя гриднями в долгих тёмных свитах, оборуженных бердышами[191], появился в горнице, на устах его играла довольная улыбка. Дела у молодого владетеля Волыни шли хорошо: ятвяги были покорены, полоцкие князья – устрашены, угры, ляхи и немцы слали гонцов, кланялись в ноги, искали соуза и поддержки. Край богател, процветала торговля, славные урожаи выдавались каждое лето – отчего бы и не радоваться Ярославцу. А если ещё и завтрашняя охота будет удачной, то и вовсе можно чувствовать себя вполне счастливым. Смерть отца пережил, выплакал у его гроба положенные слёзы – что ж теперь, до конца дней горевать? Одно омрачало радость князя – юная жена, Рогнеда, надоедливая, как больной зуб, которую он совсем не любил и хотел было уже отослать обратно в Новгород, к отцу. Так бы и сделал, да бояре отговорили. Но ничего. Вдовая боярыня Аглая – жёнка хоть куда – с лихвой заменит Ярославцу постылую супругу.

В предвкушении грядущей охоты и жарких объятий Аглаи князь улыбался и приветливо кивал в ответ на низкие раболепные поклоны.

Угры вытолкнули Туряка вперёд.

Боярин несмело шагнул к Ярославцу и упал ниц.

– Оборони, княже, верного раба свово! – хриплым голосом заговорил он с мольбой. – Не губи, обереги, укрой от ворогов лютых! Верою и правдою служить тебе буду! Батюшка-то твой покойный меня ценил. А как помер он, смута в Киеве поднялась. Ворвались в терем мой холопы окаянные, весь двор дотла спалили!

Бывшие в горнице волынские бояре, сидящие на обитых бархатом и парчой лавках по обе стороны от княжеского кресла, зашушукались и понимающе закивали головами. Им были близки и понятны Туряковы беды.

– Что ж, боярин, возьму тебя к себе. Служи, – со скрытым наслаждением смотря на унижение надменного Туряка, сказал Ярославец. – А покуда ступай. – Он махнул рукой. – Возьми у казначея моего двадцать гривен. Дарую.

Туряк не решился заговорить о своих прежних имениях на речке Турье.

«Ещё успеется, – подумал он. – Не ко времени нынче».

Успокоенный и ободрённый словами князя, боярин тут же получил двадцать гривен из скотницы[192] и поторопился покинуть княжеские палаты. Надо было на первых порах обустроиться, подыскать себе жилище, побывать у старых, ещё по службе у Давида Игоревича, знакомцев и приятелей.

…Ярославец же вовсе забыл о Туряке. Вечером, весело насвистывая скоморошью песенку, он постучался в дом к красавице Аглае. Однако вместо страстных поцелуев молодая вдова внезапно осыпала его упрёками. Стояла – этакая статная, высокая, прямая, осознающая свою власть над ним – и говорила грозно, непререкаемо:

– Сведала я, княже, принял ты к себе на службу боярина Туряка. Как мог ты, Ярослав?! – В изумрудных глазах красавицы блеснули слёзы. – Ведь он… Он… Батюшку моего убил! Зверь он!

– Да чего ты взволновалась так, Аглаюшка? – Ярославец, спеша успокоить любимую, попытался обнять её, но Аглая, сжав руки в кулачки, решительно оттолкнула его.

– Но… Я ж не ведал того, – начал оправдываться смущённый князь. – А… Как было се?

– Давно, много лет назад то случилось. Он соседом нашим был. Поспорил батюшка с ним из-за угодий лесных, стал князю Давиду жаловаться. Ну а Туряк-то видит, что не его правда, ночью из засады и наскочил со гриднями своими, батюшку-то и зарубил, окаянный. Князь Давид дело замял… А нынче ты, княже, тоже простить его хошь?.. Выбирай тогда, – продолжила женщина, видя, что Ярославец в растерянности молчит. – Али гони его, али… Не приходи ко мне боле!

Ярославец стоял, насупив брови. Нет, уж это слишком! Из-за какого-то там жалкого боярина лишиться ласк Аглаи! Да таких бояр у него десятки!

– Ладно, уговорила, – досадливо обронил он.

– Немедля, княже, вели прогнать его! Не пускай боле в терем свой на порог! А лучше всего – убить вели. Али хошь, я убью! Гридней своих пошлю!

– Нет! Не бысть тому! Не убивец аз! – вспыхнул Ярославец. – Пущай убирается Туряк сей ко всем чертям! Грех на душу брать не буду!

…Туряк так и не понял, почему вдруг, когда наутро явился он снова на княж двор, гридни отобрали у него вчера только выданные гривны и грубо вытолкали с крыльца. Весь в пыли, грязный, стеная от досады и отчаяния, чуть не плача, поплёлся он, как побитая собака, прочь от княжеского терема. Дотащился до собора Успения, рухнул на колени перед образом Спасителя, обливаясь слезами, зашептал:

– Прости, Господи! Господи, за что?! Ведь и без того наказан!

Когда Туряк понемногу успокоился, вернулась к нему ясность мысли. И подумалось: всё, прежних высот ему не видать. Навсегда осталось на нём страшное мрачное пятно, да и не одно. Вспомнился добрый старый боярин-сосед, которого он собственной рукой зарубил, наехав из засады; вспомнилось изуродованное лицо ослеплённого Василька; наконец, вспомнилась Мария – ангелоподобная дева, чьё земное счастье он так безжалостно разрушил.

И понял тогда Туряк: впереди у него только одна дорога. Всю прежнюю жизнь хотел он возвыситься, жаждал вкусить счастья, сделав несчастными других, без разбору оттесняя и уничтожая тех, кто стоял у него на пути.

«Яко зверь дикий жил!» – в ужасе подумал он.

…Примерно через месяц в городе Чернигове, в монастыре на Болдиных горах, появился неизвестный, который назвался уроженцем Волыни. Он даровал монастырской братии калиту со сребром и принял постриг.

Инок Тихон – таково было монашеское имя новичка – сразу же выделился среди братии богочестием, мог чуть ли не сутками отбивать поклоны и страстно молиться, каждый год в Великий пост уходил в затвор, а в своей узенькой келье при свете лучины вёл какие-то записи.

Игумен единожды пришёл проверить и узрел, что Тихон пишет летопись, наподобие Нестора. Почти после каждой погодной записи делал он короткую приписку: «И аз, грешный, при сем был».

«Верно, из бояр каких», – подумал игумен и с той поры проникся к Тихону особым уважением.

Много лет спустя, когда, будучи уже глубоким стариком, затворник-инок тихо преставился, в келье его нашли целый ларь с письменами. Правда, прочесть их так никто и не сумел. Через несколько дней в монастыре случился пожар, и деревянный ларь со всем содержимым сгорел дотла. С годами затерялась среди множества других и скромная могилка Тихона, забылось и его странное затворничество, и он сам. Разве какой старый монах, вороша в памяти былое, рассказывал иной раз молодым послушникам, что жил некогда такой инок у них в монастыре, и приводил его имя всегда как пример боголюбия и подвижничества.

Глава 75

Одетый в домотканое крестьянское платно молодой киевский отрок галопом влетел в Княжеские ворота Переяславля в тот ранний час, когда утренняя заря ласково обливала розоватым, приятным для очей светом купола высоких соборов. Город замер, умиротворённый тишиной и прелестью ясного апрельского утра, но вот покой исчез, едва только отрок на усталом своём коне, с гривы которого падали на дорогу хлопья пены, миновал церковь Успения. Пономарь, тучный высокий человек средних лет, начал звонить в било, созывая народ к заутрене. Он с удивлением посмотрел вослед отроку – такое раннее время, а этот уже и коня успел загнать.

Всадник спешился у княжьего дворца и, тяжело дыша и вытирая шапкой мокрое от пота чело, потребовал у стражи провести его ко князю.

– Вести важные имею, из Киев-града.

Встревоженный Владимир встретил отрока в сенях.

– Княже! – начал гонец. – Бояре меня послали. Велено передать: беда случилась. Великий князь Святополк помер в Вышгороде. В нощь шестнадцатого числа.

Владимир, ошеломлённый неожиданным известием, застыл как вкопанный.

Тем временем отрок продолжал:

– Вече собрали мужи киевские и велели сказать тебе: «Ступай, князь, на стол отцовский и дедовский».

«…Господи! – До Владимира наконец дошло сказанное гонцом. – Ужель правда?! Зовут, сами зовут в Киев! А Святополк? Столь нежданно… Хоть и болел, дак ведь все, случается, болеют».

– Отчего ж преставился великий князь? – преодолевая охвативший душу прилив волнения, спросил он.

– Сказывают, болел, а нощью схватился вдруг за сердце, упал прямь на лестнице и помер, – отчеканил бодрым голосом гонец, но тут же, испугавшись собственной дерзости, опустил очи долу и набожно перекрестился. Владимир сотворил то же.

– Что ж, ступай, отроче, в гридницу. Отдохни. А после скачи обратно. Скажи боярам киевским: скорблю о брате своём. На вот, держи сребреник.

Князь сунул в руку гонцу большую монету.

– Бояре наказывали, – со смущением молвил, принимая сребреник, отрок, – дабы ты ответ дал, пойдёшь ли в Киев.

– Ишь, настырные! – качнул головой Владимир. – Видать, воистину лихо в стольном граде. Подумать должон я, подумать. В одночасье такие дела не делаются.

Он повернулся на каблуках, собираясь уйти в горницу, но вдруг остановился, взглянул снова на отрока и спросил:

– Как звать тебя?

– Иванко я, Войтишич.

Князь молча кивнул.

…Немного даже жутковато было в огромной пустой горнице. Владимир медленно прошёл вдоль лавок, расставленных в ряд вдоль стены, сел в высокое кресло напротив узкого слюдяного окна, положил руки на подлокотники, запрокинул голову и устремил взор ввысь.

Всё никак не мог он сосредоточиться, мысли путались, одна словно бы наскакивала на другую, а сердце стучало беспокойно, тревожно.

«Святополк умер. Я ведь ему почти ровесник. Всего на три лета младше. Значит, скоро и мой черёд. Зачем тогда, зачем Киев, зачем власть? Чтоб тешить себя, как покойный отец, мыслью, что вот достиг в жизни желанных высот, стал великим?»

«Великим!» – Князь невольно усмехнулся. Разве в том истинное величие? Вот когда пишет он своё «Поучение чадам» или когда ведёт на половцев в степь дружины и пешцев, он знает: делает нужное, полезное, а может быть, и великое дело. А властолюбие? Гордость, наконец? Пороки, всё это пороки. Покойная Гида всегда укоряла его в гордыне. Но, Боже, сколь сладостно бывает осознание собственного величия!

Ведь он, князь Владимир Мономах, мечтал, хотел сесть в Киеве, а вот теперь, когда ничто уже не мешает тому, когда все преграды исчезли, вдруг ощутил он в душе равнодушие к власти и к великому столу. Для его ли старых плеч тяжкое се бремя?

Постепенно думы о ничтожности земной славы покинули Владимира. Снова проснулся в нём изощрённый и тонкий политик и дипломат.

«Коли сяду в Киеве, Святославичи недовольны будут. Давид, ясно дело, сам неопасен, да те, что за спиной его хоронятся, подзуживать почнут. Ольг – тот болен вельми, не до великого стола уже ему. Но по ряду-то ведь Давидова очередь в Киеве княжить. Пущай ничтожен он и глуп, так сыны у него есть, братья, сыновцы. Коли сяду в Киеве – ряд порушу, а как помру, пойдут Давидовы сыновья – крамольное семя – с моими сынами ратиться. И никакого порядка на земле не будет. У кого кулаки крепче, дружина посильней, тот и сядет на великий стол. Не о себе – я что, старик уже – о благе Руси думать надобно. Нет, скажу отроку: пущай Давида Святославича в Киев кличут. А вот займёт он Киев, чужих наветов наслушается и на меня ратью пойдёт – как тогда быти?!»

Старый князь никак не мог принять верного решения и всё маялся: то впадал в отчаяние, то, наоборот, овладевало им унылое безразличие, чувство безнадёжности, бессилия что-либо изменить.

Так прошёл час, другой. Он созвал бояр, чтобы выслушать их советы, но бояре тоже – одни твердили упрямо, что надо ему езжать в Киев, а другие – что ни к чему снова преступать старые Ярославовы заветы. Ведь с такими трудами установили ныне на Руси мир, одолели нескончаемые, казалось, крамолы между князьями, кои чуть не полвека сотрясали города и веси. А теперь, стало быть, он, князь Владимир Мономах, столько лет боровшийся с этими крамолами – когда уговорами, когда войною, – рушит всё им же самим созданное. Выходит, не для Руси – для себя старался, прокладывал себе путь к великому столу.

Последние доводы убедили, наконец, Владимира, и он послал за Иванкой Войтишичем.

– Не могу в Киеве на стол сесть. Не моё на то право, – коротко молвил он и, не глядя более на изумлённого отрока, дал ему знак выйти.

Глава 76

Спустя несколько дней в Переяславль явились из Киева бояре Козарин, Коницар и посланник от митрополита. Сведав об их приезде, Владимир спешно созвал в горнице боярский совет.

– Ступай, князь, в Киев, – говорил высокий смуглолицый Иванко Захариич Козарин. – Аще же не пойдёшь, то знай, что много лиха сотворится: разграбят не один только двор Путяты, сотских[193] и иудеев, но достанется и вдове покойного князя, и боярам, и монастырям. И ты, князь, дашь Всевышнему ответ, если монастыри разорят.

Владимир презрительно усмехнулся. Козарин, зная его великую набожность, нарочно стал говорить про монастыри. Ну да ладно. Теперь он уже и сам начинал понимать, что должен сесть в Киеве: раз бают такое – значит, сильно боятся и ищут защиты. И митрополит против не станет – тоже лепо. Всё же князь продолжал ещё сомневаться и упрямо отказывался.

– Не моё право в Киеве княжить, но Святославичей. Что ж то будет, коли каждый почнёт ряд дедов рушить?!

– Ох, княже! – с тягостным вздохом возразил одноглазый худощавый Коницар. – Не до ряда нынче. Такое в городе творится… – Он махнул рукой. – Путята вот встал за Святославичей, дак его терем сожгли. Токмо на тебя надёжа единая. Тебя народ послушает.

Глаза Владимира внезапно полыхнули гневом.

– А дозволь спросить тебя, боярин! – выкрикнул он, вскочив со стольца. – Почто люд бунтует?! Молчишь?! Не вы ли с покойным князем Святополком довели его, когда резы брали неслыханные?! Теперь, ишь, испужались: спасите, помогите! Ранее думать надобно было!

Растерянные бояре в молчании опустили головы.

Немного уняв гнев, Владимир продолжал:

– Ладно. Коли уж так вышло, сяду я князем в Киеве. Но то после. Сперва же… Ратибор! – окликнул он старого своего боярина. – Бери сколь хощешь дружины, ступай в стольный. Установи тамо тишину. Пущай поутихнет малость народ. Береги митрополита, княгиню Святополкову, купцов иноземных. Нынче в Киеве много гостей торговых – и угры, и ромеи, и венецейцы, и сарацины. Аще узрят, что порядку никоего в городе нету, уедут с товарами в иные земли. Нам се в убыток. Я же в Берестове покуда буду.

На этом князь закончил совет и велел боярам разойтись. Ему надо было побыть одному, чтобы ещё раз всё тщательно взвесить и обдумать.

Глава 77

Статный мышастый конь под украшенным золотом седлом шёл спокойно и важно, словно понимая всю торжественность дня. Князь Владимир Мономах, в отороченном мехом красном корзне и зелёных тимовых сапогах с боднями, стараясь не смотреть по сторонам, высоко поднял голову и с едва заметным усилием сжимал тонкие уста. Он совсем не волновался – казалось, наоборот, он уже давно знал, что так будет, сердце билось ровно, а ощущение было такое, будто едет он в Киев не садиться на стол, а просто в очередной раз погостить у Святополка или повидаться с сестрой Янкой. Но увы – ни Янки, ни Святополка уже не было в живых.

Как-то непроизвольно из глаза покатилась слеза. Владимир даже с некоторым раздражением – ведь совсем не время – вытер её рукой и подумал, что вместе со Святополком ушло из его жизни нечто важное; опасное, но в то же время и родное, близкое, привычное. Вспоминалось, как были они дружны с покойным великим князем в юности, как вместе ещё малыми детьми резвились в днепровской воде, как взбирались на кручи над берегом, а позже как вечно спорили, не соглашались и всё же шли на рати бок о бок. Они никогда не были врагами – врагами открытыми, явными, ненавидящими друг друга, нет – они только всегда и во всём соперничали. Святополк завидовал воинской славе двоюродного брата, его знатному происхождению от ромейского базилевса; наконец, он не доверял ему, повсюду, в любых делах отыскивая несуществующие козни и, в свою очередь, измышлял собственные хитрости и пакости. Воистину, каждый меряет других по себе.

«А ведь мне уже шестьдесят, – с грустью подумал вдруг Владимир. – Верно, тоже скоро призовёт Господь».

На глаза опять навернулись слёзы, но князь усилием воли заставил себя успокоиться. На людях он должен быть холоден, властен и не показывать, что разум его отягощён державными думами и невесёлыми мыслями о старости.

Вот если бы довелось ему сесть на великий стол лет в двадцать, он бы, конечно, сильно волновался, оглядывался бы на воевод и бояр, ища у них поддержки; в сорок – ощутил бы в душе радость, удовлетворение, в нём взыграло бы неутолённое доселе тщеславие; но теперь, на исходе земных лет, Владимир нежданно для самого себя стал безразличен к власти.

«Гордыня – великий грех», – думал он, вспоминая Святое Писание. Но без этой же гордыни, без желания властвовать что он за великий князь?!

Он гнал прочь безразличие (ведь власть дана ему Богом, она – его удел), пытался разжечь в душе хоть искорки былого честолюбия, но всё было тщетно. Слишком ясно сознавалось, что силы на исходе и настала пора позаботиться о спасении души.

В конце концов князь отвлёкся и стал думать об ином.

Целую седьмицу он с тысяцкими Киева, Переяславля, Белгорода и Олеговым боярином Иванко Чудиничем обсуждал в Берестове новый устав. Надо было успокоить народ, и в жарком споре он доказывал боярам: нельзя брать третные резы в третий раз. Пусть берут их только дважды, а затем исто – выданную сумму. А коли не выплатит должник купу, то следует выяснить, почему. Может, пожар у него в доме приключился али, аще он купец, корабли в бурю разбило. А может, неурожай был. Тогда надо дать человеку время, чтобы встал он на ноги, отложить, отсрочить выплату. То пусть и решают княжьи судьи – вирники.

Бояре поначалу не соглашались, но после долгих споров, напуганные грабежами и пожарами в Киеве, всё-таки приняли Владимирово предложение. К тому времени Ратибор сумел навести в городе порядок: бесчинства прекратились, а ростовщикам-иудеям, на которых в любой день мог обрушиться людской гнев, указан был из стольного путь.

И вот теперь, когда все меры предосторожности были приняты, Владимир с пышной свитой торжественно въезжал в Золотые ворота.

За воротами по обе стороны дороги уже стояла толпа. Хладнокровные воины из Мономаховой дружины с длинными копьями и щитами в руках сдерживали её неистовые порывы. В воздух летели шапки, до ушей князя непрестанно доносилось:

– Слава, слава князю Владимиру!

– Благодетель наш!

– Умный и справедливый князь Владимир едет!

Ехавшие следом за князем дружинники бросали в толпу пенязи, кто-то ловил их на лету, кто-то вырывал из чужих рук, кто-то наступал ногой и наклонялся, чтобы поднять.

Чем дальше от ворот, тем народу становилось меньше.

Внизу, на Подоле, зиял пустыми окнами разорённый терем боярина Путяты. Неподалёку от него темнел наполовину сожжённый тын – всё, что осталось от двора Туряка. На Бабьем Торжке, где царила необычная тишина, сиротливо скрипели под порывами вешнего ветра сорванные с петель двери лавок менял. Повсюду были видны следы недавнего бунта.

Владимир остановил коня у собора Софии, привычно сошёл наземь, передал гридню меч в окованных серебром ножнах и медленно вошёл во врата.

В соборе всё было приготовлено заранее. Князь, не снимая шапки, принял благословение митрополита Никифора. С земными поклонами к нему стали подходить бояре и воеводы, на шеи которых он вешал золотые гривны, ожерелья, цепи. Затем он назначал постельничих, казначеев, конюших.

Старого князя утомила долгая, казавшаяся нескончаемой церемония, и он немало обрадовался, когда смог проследовать через крытую галерею в хоромы. Здесь ожидали его два младших сына – Роман, болезненный, хилый, набожный, и румяный непоседливый Андрей, который, завидев отца, тотчас ухватил его за руку.

Рядом с княжичами находилась и новая княгиня. Владимир, не желая предаваться блуду с рабынями, сочетался с ней браком через год после похода на половцев. Она приходилась близкой родственницей хану Сугре, тому, что бесславно окончил свои дни в русском плену. Христианское имя Анна совсем не шло к этой взбалмошной, привычной к роскоши половчанке со смуглой кожей и большими, чёрными, как перезрелые сливы, глазами.

Княгиня была по-своему очень красива, черты её лица отличались редкой правильностью – казалось, не было в нём ни единого изъяна или несоразмерности, но вместе с тем проглядывало в облике её что-то неприятное, злобное, дикое, так что после одной лишь встречи с ней можно было заключить: эта женщина способна на всё. Она не задумываясь устранит любого, окажись тот на её пути.

Сейчас она, как сытая кошка, довольно улыбалась, глаза её взирали на Владимира с неприкрытой нежностью, но ведь у кошки острые когти – это Владимир помнил каждую минуту, когда она находилась рядом.

Князь вспоминал покойную Гиду – такую близкую, родную, ставшую как бы частью его самого, немного наивную, спесивую и капризную, но во всём верную помощницу, с которой и расставаться-то ему всякий раз стоило неимоверных усилий. И Евфимию – молодую, полную задора и огня, весёлую, открытую, с распахнутой навстречу всем ветрам душой. Нет, он никогда после неё не сможет полюбить по-настоящему другую женщину. А тем более эту красивую, вечно напомаженную и раскрашенную как кукла половчанку, с которой нет у него ничего общего. Сейчас он – великий князь, и она рада, что обрела невиданную власть, а вот если он завтра умрёт – тут же ускачет за каким-нибудь пригожим красавцем. Ведь молода – ей чуть более тридцати.

Через длинный коридор князь с семьёй прошёл в трапезную. Челядинцы расставили перед ними на столе блюда с обильными яствами. Владимир улыбался, посматривая на сыновей, ещё робевших, стеснявшихся, непривычных к новому, чужому, незнакомому им терему, к торжественности и величию, которые царили вокруг. В Переяславле всё было гораздо проще.

Князь лукаво подмигнул сыновьям, несколько уняв охватившее их волнение, взял в руку двоезубую греческую вилку и не торопясь приступил к еде. Он любил такие тихие обеды в кругу семьи, без здравиц и нескончаемых похвал, ненавистны были ему шумные пиры, на которых обжирались и обпивались толстобрюхие бояре и отвратительно кривлялись скоморохи с бубнами и сопелями, распевая свои глупые песенки.

Впрочем, семьи у него теперь, можно считать, что и нет. Вот когда были живы Гида и Евфимия, они как будто бы незримыми нитями связывали его с детьми, а сейчас даже Роман с Андреем насторожённо взирают на Анну. Что же говорить об остальных? О Мстиславе, Ярополке, Юрии, которые далеко отсюда.

Долго они сидели молча. Первой заговорила Анна.

– Выгонишь Варвару? – спросила она.

Владимир кивнул:

– Пущай в Туров али к Ярославцу на Волынь езжает. Покойный князь Святополк завещанье оставил. Указано тамо в монахини ей постричься.

На лице Анны появилось выражение хищного удовлетворения. Глаза её вожделенно заблестели.

– А золото? Сребро? Я себе возьму. И ты возьмёшь.

– А я, княгинюшка, не грабить сюда пришёл, но княжить. Что люди подумают? Да и раздала княгиня Варвара своё добро нищим. Кается пред Господом за грехи.

– Отбери. Ты князь, у тебя дружина. – Княгиня лениво зевнула и почесала пальцем точёный носик.

Для неё всё было просто и понятно: имеешь власть, силу – отбирай, захватывай, обогащайся.

– Глупость молвишь! – В серых очах Мономаха вспыхнул гнев. – Али хощешь, чтоб терем наш, яко Путятин двор, разорили! Не в степи живёшь нынче! А злата и сребра нам и без того хватит!

Анна обиженно поджала губки и промолчала.

Заговорил одиннадцатилетний Андрей.

– Отче, ты мне саблю подарить обещал.

– Будет тебе сабля, сыне, – нахмурив чело, коротко отрезал Владимир.

Осторожный Роман, понимая, что не время сердить отца, подтолкнул брата под столом ногой, но Андрей – этот капризный избалованный ребёнок, продолжал тянуть своё:

– Вон Мстислав Роману какой кинжал подарил! Рукоять смарагдами изукрашена!

– Сказал: будет сабля! – недовольно прикрикнул на него Владимир.

Андрей потупил взор и тяжело вздохнул. Так хотелось получить саблю именно сегодня, в такой славный день. Уж как бы тогда стал ему завидовать этот сопливый Сёмка, сын боярина Орогаста!

После трапезы Владимир с явной неохотой вынужден был направить стопы в покои вдовой княгини Варвары. Анна изъявила желание идти с ним:

– И я пойду.

Ей так хотелось увидеть унижение гордой ромейки! Теперь не Варвара, а она (она!) – великая княгиня киевская!

– Останешься тут! – властно приказал Владимир.

Лицо половчанки сразу потускнело, она в негодовании закусила губу. Андрей, недолюбливающий мачеху, с усмешкой показал ей язык. Анна в ярости замахнулась на него, но, боясь Владимирова гнева, не посмела ударить. Круто повернувшись, она пошла из трапезной наверх. Владимир проводил её хмурым взглядом, дал сыновьям знак удалиться и, кликнув гридней, поспешил в бабинец к Варваре.

…Словно улетучилась после смерти мужа красота ромейской царевны. Перед Мономахом стояла вся зарёванная, растрёпанная, дрожащая от страха запуганная женщина. Увидев его, она попыталась упасть на колени, но Владимир удержал её, порывисто ухватив за руку.

По обе стороны от вдовой княгини встали два её сына, Брячислав и Изяслав, квёлые, бледные, с кривыми ногами, – плоды прежних родительских грехов. Таким, конечно, негоже было давать княжьи столы.

– Неволить тебя не стану, княгиня, – сказал Владимир. – Езжай, куда хощешь. Хощешь – в Туров, хощешь – во Владимир, к Ярославцу, он тебя примет. Рогнеда, внука моя, такожде будет тебе рада. Сынов с собой возьми. А в Киеве оставаться всем вам опасно – не тихо тут. Люд вельми неспокоен.

Варвара согласно кивала. Владимир перекрестил её и чад и, чувствуя на душе облегчение, вышел на лестницу.

В верхних покоях уже вовсю хозяйничала жена, был слышен её раздражённый звонкий голос. На головы нерасторопных слуг сыпались половецкие ругательства.

Князь вздохнул и, пройдя в Изяславову палату, где столь часто беседовали они порой с покойным Святополком, невольно взглянул в маленькое бронзовое зеркальце.

Ну кто он сейчас? Старец, угасающий старец. Седая борода, большая лысина на голове, усы торчат, как мочало. Скоро будет он ходить, опираясь на посох. Какой из него великий князь?! Всего он уже достиг в жизни – и воинской славы, и сделал Русь сильной и крепкой, и половцев разгромил, и переступил, наконец, последнюю ступеньку – сел в Киеве. Теперь и стремиться вовсе не к чему. Ну, текущие державные дела, конечно, решать он будет, но ведь он решал их и раньше. А аще какая хворость? Кто за него думать станет?

«Мстислав! – вдруг ударила в голову мысль. – Он, первенец, наследник! Передам ему стол, сделаю соправителем, великим князем, равным мне. Вызову из Новгорода. Позже, покуда не время. Сперва погляжу, как Святославичи, Ольг. Сказывают, болеет он, а вдруг поправится, котору ковать почнёт. Бояре киевские за ним покуда не пойдут, но аще Мстислав тут будет, как знать? Кто ещё помешать может? Токмо Ярославец, но он слаб. Ляхам не до него – немцы давят. С Коломаном Угорским у меня покудова соуз. Что ж, со Мстиславом надобно перетолковать. Кого пошлю к нему в Новгород? Пресвитера Сильвестра, вот кого. Муж учёный, давно мечтает в полунощных[194] краях побывать. Вот пущай и едет. Пора, пора ряд Ярославов забывать. Пробил наш черёд, князей Всеволодова корня! Господи, грех, грех о таком думать! Ведь дедовы заветы рушу, лествицу родовую попираю! Но для блага же, для блага земли Русской!»

Терзаемый сомнениями, он поднялся на хоры собора Софии и дотемна истово молился.

Поздним вечером усталый, ослабевший, ощущая дрожь в коленях, он пришёл в опочивальню, в которой тускло мерцала свеча. Свет её падал на разобранную постель, где виднелось упругое молодое тело половчанки. Владимир с презрительной усмешкой и внезапным отвращением взглянул на её смуглую грудь, так бесстыдно обнажённую перед ним.

«Ох, Евфимия! Душа моя! Почто столь рано ты меня оставила?! С тобою так славно было!» – с горечью подумал он.

Мысли князя прервал тихий шелестящий шёпот Анны:

– Ты великий князь, Владимир! Я счастлива! Горжусь тобой! Ты самый великий, самый лучший!

И Владимир вдруг почувствовал, что отвращение исчезло, а сердце заколотилось, как в молодости. Шёпот жены разбудил в душе былое честолюбие, гордость, он расправил могучие плечи и ощутил в теле силу. Словно сбросил с себя груз прожитых лет.

Надо же, как тщетно пытался он разжечь в душе тщеславие, когда проезжал утром через Золотые ворота, а всего лишь нескольких тихих слов жены, в сущности, и нелюбимой им вовсе, оказалось достаточно, чтобы почувствовать всю прелесть власти. Прелесть и тяжесть одновременно.

Владимир улыбнулся и ласково провёл ладонью по щеке супруги.

…Рано утром, на заре, от княжеского терема отъехал большой крытый возок. Ещё молодая красивая женщина с чёрными пронизывающими глазами в последний раз грустно оглядела из окошка широкие мраморные ступени крыльца, розовые краски собора Софии, пустынную улицу и, не выдержав, разрыдалась. Кони гулко пробарабанили копытами по мосту у Золотых ворот, переброшенному через ров, и понесли возок по петляющей по склонам холмов дороге. Заклубилась в воздухе пыль, а когда она рассеялась, возок уже исчез за поворотом.

Новая великая княгиня, преемница черноокой красавицы, молодая, полная обаяния, с хищной торжествующей улыбкой долго взирала вослед возку. Она нарочно встала сегодня рано, облачилась в праздничный малиновый летник, поднялась на забрало стены (знала, что Варвара поедет через Золотые ворота) и смотрела… Смотрела вдаль с неослабным вниманием, будто не веря ещё до конца в случившееся. И не думалось в эти минуты, что и ей когда-нибудь, может статься, придётся вот так же уезжать отсюда по пыльному шляху – до того утро было светлым, ясным, чистым, а радость, огромная, заполнившая всё существо, казалась ей бесконечной. Не хотела верить Анна, что всё в жизни бренно, она наслаждалась сейчас своим превосходством, и ей было этого вполне достаточно.

Так бы и простояла она, наверное, на забороле невесть сколько времени, если бы не окликнула её запыхавшаяся челядинка.

– Великая княгиня! Князь зовёт, ищет тебя повсюду!

– Сейчас иду! – Досадливо поморщившись, Анна поспешила вниз.

Глава 78

С утра Владимир проверял амбары и кладовые, а после велел дюжим тюремщикам отпереть порубы и вывести на белый свет заключённых. Медленной вереницей, шатаясь от изнеможения, брели перед князем худые оборванцы, грязные и немытые годами. Жирные вши шевелились в их косматых всклокоченных волосах и в бородах, терпкий запах гнили и нечистот исходил от их тел. Кожа многих была в гнойных язвах и струпьях. Мерзостное зловоние распространилось по всему двору. Стоящая у окна молодая княгиня Анна, морщась, уткнула носик в пропитанный благовониями платочек; отводили взоры и плевались привычные, казалось, ко всему воины княжеской дружины; холопы спешили убраться подальше, зажимая носы. Один Владимир будто не чувствовал вовсе дурных запахов. Спокойным взором обвёл он узников, подозвал боярина Ратибора, коротко повелел:

– Вызнать о каждом, кто таков. Невинных отпустить, виновных – обратно под замок.

После князь приказал подвести к нему самого жалкого, тщедушного, худого и сгорбленного старикашку с длинной белой бородой, полуслепого, всего трясущегося, словно в лихорадке.

– Кто ты? – спросил Владимир.

Старик, видно, даже не понял, кто перед ним.

– Клима я, боярин новогородский.

– Ага, Клима. – Князь, припоминая, сдвинул брови. – Крамолу ковал ты в Новом городе супротив сына моего. Дело давнее. Кто ж тебя в поруб засадил?

– Князь Святополк повелел.

– Вот как. – Владимир невольно ухмыльнулся. – Возблагодарил, значит, за службу верную. Эй, други! – крикнул он дружинникам. – Освободите сего старика. И гоните его в шею со двора!

Круто повернувшись и не глядя более на обалдевшего изумлённого Климу, Владимир скорым шагом пошёл в сени. Ждали его важные державные заботы, и не было ему дела до какого-то там жалкого крамольника, ещё на земле испившего горестную чашу кознодея и переветника.

Глава 79

Пресвитер Сильвестр добирался до Новгорода восемнадцать дней. В летнюю пору достичь берегов Волхова посуху было попросту невозможно: всюду пути преграждали топкие болота, простирающиеся на многие и многие вёрсты. Потому ехать пришлось по воде через Ильмень привычной для купцов дорогой.

На Ильмене попали в бурю. Весь мокрый в своей убогой рясе с куколем пресвитер стучал зубами от холода и, набожно осеняя себя крестным знамением, шептал слова молитвы.

Слава Христу, пронесло: шторм к вечеру поутих, а утром озаряемая лучами солнца ладья уже скользила по волховской глади.

Большой любитель разных занимательных вещей, Сильвестр хотел вызнать в Новгороде всё о Югре – загадочной далёкой земле, пути к которой не так давно стали ведомы новгородцам. Он мыслил поговорить о Югре и с самим Мстиславом, и с теми боярами, которые посылали в полунощные страны своих отроков. Но то надлежало сделать после, прежде надо было исполнить повеление князя Владимира.

…Мстислав принял Сильвестра с любезной улыбкой на задворках городищенского дворца. Князь догадывался, что имеет пресвитер некое тайное поручение.

– Премного наслышан о тебе, святой отец. Князь Владимир, родитель мой, вельми тебя хвалил, – говорил он, усаживая Сильвестра за стол. – Чем ныне занят? Верно, летопись ведёшь? Ну да и аз сем грешен.

Мстислав уже знал о событиях в Новгороде – вести на Руси распространялись с быстротой неимоверной.

Тем не менее Сильвестр, норовя постепенно подвести князя к главному, стал тонким пронзительным голосом быстро излагать всё случившееся в последние месяцы.

– Сперва, как Святополк Изяславич, упокой его душу Всевышний, преставился, поднялся в городе бунт. Путятин двор разорили, жидов били…

Мстислав нетерпеливо перебил пресвитера:

– Ведаю о сем, святой отец. Ты о деле бай. С чем князь Владимир тебя прислал?

Сильвестр в задумчивости потрепал узкую козлиную бородёнку.

– Великий князь Владимир так сказал: «Стар я уже. Помощник мне в державных делах надобен. Мстиславу, сыну старшому, стол в Киеве после себя хощу передать. Пущай же сын Мстислав ждёт часа, призову его на стол, вместе в Киеве княжить будем».

Как ни старался Мстислав сохранить спокойствие, но невольно вздрогнул и, удивлённо взглянув на Сильвестра, подался всем телом вперёд. Сердце бешено застучало в груди.

«Вот он, вот, порог власти! Пришло время его переступить!»

– Ведает великий князь, – продолжал тем временем пресвитер, – дел ныне в Новгороде невпроворот.

– Да, отче, – вздохнул Мстислав. – Погорел сильно город Кромный. Набрал вот плотников, народу уйму, отстраиваем заново стены. А в Ладоге всё лепо. Посадник Павел повестует, будущим летом кончим. Тамо стены из камня серого, крепкие, никакой порок не прошибёт. Сам видал, ездил.

– Одного не разумею, – продолжал князь. – Коли я в Киев отъеду, кто в Новгороде на стол сядет?

– Сын твой, княже. Всеволод.

– Да ведь малец же совсем он.

– Ничего, подрастёт. С ним, чай, и посадник будет, и воевода.

– И то правда. Я-то ведь тоже с двунадесяти лет в Новгороде сижу.

– Ещё, княже, – быстро перевёл Сильвестр разговор на другое, – вельми хощется проведать мне о Югре.

– О Югре? – удивился Мстислав. – То следует тебе побаить, отец, со боярином Гюрятой Роговичем. А он в Ладоге нынче, посаднику Павлу помогает. Муж сей вельми умный, учёный.

– А ты сам, княже, ничего мне не скажешь?

– Гюрята отрока своего в Югру посылал, он поболе моего ведает. У меня тут токмо… – Мстислав поднялся со скамьи. – Пойдём, покажу.

Через просторную галерею с колоннами они проследовали в душную клеть, где работали писцы.

– Вот, – порывшись в пергаментах, достал Мстислав ветхий, пожелтевший от времени свиток. – Я тут написал со слов Гюряты. «В лето 6600. Послал я отрока своего в Печору, к людям, которые дань дают Новгороду, и пришёл отрок мой к ним, а оттуда пошёл в Югру. Югра же – народ, а язык его непонятен; соседит с самоядью в северных странах. Югра же сказала отроку моему: “Есть горы, заходят они в луку морскую; высота у них до неба… и в горе просечено оконце маленькое, и оттуда говорят, но не понять языка их, но показывают на железо и машут руками, прося железа; и если кто даст им нож или секиру, то они взамен дают меха. Путь же до них непроходим из-за пропастей, снега и леса, потому и не всегда доходим до них; идёт он и дальше на север”».

– Вот, – заключил Мстислав. – Много ещё неведомых тайн на свете.

…С Сильвестром можно было говорить о разном, но Мстиславу совсем не хотелось сейчас отвлекаться на учёные беседы. Мысль о близости, досягаемости киевского стола взбудоражила его душу, правда, не так сильно, как он сам того ожидал. Во-первых, думал Мстислав, это ещё дело будущего, а во-вторых, слишком много забот возникло после недавнего пожара, когда всё Заречье и город Кромный охвачены были пламенем.

Несколько суток, не смыкая очей, Мстислав вместе с простыми мужиками, в одной холщовой рубахе, с чёрным от копоти лицом, задыхаясь от дыма, растаскивал железными баграми горящие брёвна. Бабы с вёдрами в руках тут же тушили огонь водой. Неведомо откуда прибежала Агафья со своим маленьким жестяным вёдрышком и тоже черпала воду, плескала её на огонь, не боясь ни задохнуться в дыму, ни сгореть, – истинно его, Мстислава, дочь.

А потом, когда внезапно обрушились сверху трещавшие от ненасытного огня балки, в последний миг выхватил её Мстислав из всепожирающего пламени и, прижав к груди, уже не мог оторвать.

Сколько бы ни было у него детей, Агашу любил он всё-таки сильнее всех и – тут он понял – любил её сильнее власти. Тогда, держа на руках испуганную девочку, он вдруг подумал о ничтожности всех земных помыслов. Ведь опоздай он на одно мгновение, и дочь погибла бы, похороненная под балками. К чему же стремление к власти, великий стол, гордость, честолюбие, если потерял бы он самого любимого на земле крохотного этого человечка?!

Теперь всё было в прошлом: обласканная отцом Агаша весело резвилась в саду в Городище, не обращая внимания на равнодушие матери, а город Кромный «больше прежнего», как написали в летописях, уже нависал мрачной величественной громадой над гладью Волхова.

…Любознательный Сильвестр на следующий день попросился сопровождать князя во время поездки в Новгород. С малой дружиной они неторопливо, пустив коней шагом, ехали по мощённым брёвнами улицам – князь на соловом угорском иноходце, а Сильвестр, маленький, щупленький – в чём только душа держится, – на гнедой степной кобылёнке.

– Николо-Дворищенский собор, – с гордостью указал Мстислав на одноглавый каменный собор, не так давно построенный по его указу возле пристани. – Глянь, святой отец. Просто, но… Лепо.

Сильвестр согласно кивнул:

– Тако, княже.

Конечно, Николо-Дворищенский собор, как и церковь Благовещения на Городище, не имел величия и яркости, какими отличалась София, но всё же была в нём некая не объяснимая словами спокойная северная красота. Могучие апсиды[195] храма поднимались почти до самых сводов, создавая впечатление несокрушимой силы. Купол собора, крытый свинцом, в котором ласково отражались солнечные лучи, напоминал шелом богатыря.

– Сей собор возводил по указу моему мастер Пётр. Тот же Пётр и Благовещенский собор строил. Вельми искусный зодчий, – рассказывал Мстислав. – Ныне он ещё один собор возводит, в Юрьевом монастыре. Вон тамо, за Волховом. – Он показал десницей на юг, на противоположный берег реки, где вдали виднелись монастырские строения. – Тот о трёх куполах будет. Ты, отче, приглядись к собору получше. Скажи, что думаешь, когда смотришь?

Сильвестр смущённо улыбнулся и пожал плечами.

– А я, как гляжу, – молвил Мстислав, – так предстаёт предо мною мужик новгородский – вояка добрый, неотёсанный, но себе на уме. Никакого узорочья по стенам, никаких украс, а покоряет. – Князь засмеялся. – Таковы вот все новгородцы.

За разговорами они миновали Великий мост, добрались до хором епископа и пятиглавого собора Софии, а затем проехали вдоль заново выстроенных стен Кромного города. В воздухе стоял запах свежей древесины. Строительство ещё продолжалось вовсю, слышался пронзительный звон пилы, гулко ударяли топоры – плотничьи артели сооружали высокие башни и стрельницы.

Мстислав со вниманием, вникая в каждую мелочь, объезжал стены.

– Здесь в стене окошки пробейте, – указывал он молодому Васильку Гюрятичу, ведающему строительством. – Дабы ворога стрелами угощать сподручней было. А вон та башенка больно уж выступает. Кто такое измыслил?

– А се, княже, – бойко отвечал Василько, – коли ворог на стену сунется, чтоб сбоку в него стрелять.

– Ловко придумано, – одобрительно улыбнулся Мстислав. – Вот, святой отец, – обратился он снова к Сильвестру, – наши новгородские мужики в плотницком деле паче всех иных сверстны. В Новгороде даже конец Плотницким назван.

Василько Гюрятич, румяный юноша лет двадцати, младший сын боярина Гюряты Роговича, не скрывал радости. Раз князь доволен, не бранит его – значит, кое-чего он стоит, не случайно поручено ему назирать за строительством.

Наверху, на забороле, тоже кипела работа. Прямо на синий княжеский кафтан, шитый из дорогого заморского сукна, посыпались кольца стружки. Василько испуганно заморгал, но Мстислав, нисколько не гневаясь, лишь рассмеялся и стряхнул стружку. Затем он взглянул на Василька и внезапно нахмурился.

«Сколь похож на брата, – вспомнил он погибшего Велемира. – Тот токмо ростом повыше был да в плечах малость пошире».

Впрочем, Велемира Мстислав близко не знал, встречался с ним нечасто, но ведь как раз Велемир подговорил тогда уехать из Новгорода Олексу, лучшего его друга.

«Как он топерича, друже Олекса, во Владимире-то на Клязьме? Дослужился-таки, посадник ныне. Верно, меня уж, грешного, и позабыл».

Мстислав грустно вздохнул.

– Как мать, братья? – спросил он Василька.

– Все здоровы. Матушка поправилась. Правда, всё плачет. Велемира вспоминает.

– Отец из Ладоги пишет?

– Да прислал две бересты.

Мстислав кивнул и повернулся к Сильвестру.

– А ты, святой отец, брата его старшого знал, Велемира? Он в дружине у князя Владимира служил. Шесть лет минуло, как поганые его зарубили.

– Знал плохо, но помню о смерти его. Жалко. С невестою парень ехал, без гридней, без охраны. Ну, поганые-то и наскочили.

– А невеста кто у него была?

– Марья, дщерь боярина Иванко Чудинича.

– Из черниговских, стало быть. И что с нею сталось?

– Не ведаю, княже. Может, замуж после выдали, может, в монастырь пошла.

– Вот как бывает. Нынче – счастье, назавтра – горе. Ну ладно, святой отец. Всё поглядели мы тут, пора и в обратный путь. Тучи чего-то собираются. – Мстислав глянул ввысь и указал на чёрную тучу, медленно наползающую на город с севера.

…Гроза застала их ещё в дороге. Начался страшный ливень, и богатая одежда Мстислава вмиг утратила свою нарядность. Князь весь продрог до нитки, но упрямо отказывался остановиться и переждать стихию.

По правую руку клокотал вспенённый Волхов; по левую шумел под порывами ветра лес; прямо перед князем в землю ударила молния, заставив коня резко отпрянуть. Мстислав едва удержался в седле, спасли сильные руки, намертво вцепившиеся в поводья.

– Таковы вот, отец, наши края! – крикнул он, перекрывая шум дождя, Сильвестру. – То гром, то хлад. А съедешь с дороги в лес – и вовсе сгинешь навеки. Люди хлеб здесь почти что и не сеют, в наших лесах да дрягвах ничего толком не растёт.

…Вскоре, усталые и мокрые, они добрались до Городища. Навстречу Мстиславу выбежала, вырвавшись из рук мамки, Агафья. Князь, сойдя с коня, подхватил дочь и расцеловал её в румяные щёки.

– Отче, а что привёз ты мне? – полюбопытствовала девочка.

– На вот. – Мстислав вытащил из сумы пряник в форме коника.

Девочка заулыбалась, схватила гостинец и, весело подпрыгивая, умчалась в дом.

– Вельми взбалмошна, – качнул головой князь. – Ну да ничего. Зато, отче Сильвестр, уже и по-гречески, и по-латыни читать может.

…Конечно, не знал, не догадывался Мстислав, что в пятьдесят лет сделает Агафья его дедом, родив первого сына. Второй же её сын, Ярослав, будущий князь черниговский, появится на свет в 1140 году, через восемь лет после Мстиславовой смерти, когда уже воссядет Агафья великой княгиней в киевских палатах. Человек не ведает грядущего, и пока была она только маленькой избалованной девочкой, о судьбе которой ещё предстояло подумать её отцу и деду.

Глава 80

На круче над Клязьмой широко, будто орёл, распростёрший крылья, раскинулся новый город Владимир. Башни, стены и бойницы из крепкой древесины, способные выдержать долгую осаду, стояли несокрушимо и величественно. Непрерывно рос вдоль берега посад. Курились дымки над тёплыми избами ремественников и над обширными усадьбами бояр и дружинников, слышался звон колоколов со звонниц церквей, купола которых крыты были свинцом, шумело торжище, а на пристани полным-полно стояло, покачиваясь на волнах, купеческих судов. Опытный взгляд разглядел бы тут лойвы[196] и шнеки[197] варягов, русские ладьи, хазарские и булгарские корабли. Торговали во Владимире и купцы с берегов Каспия, и персы, и гости из далёкого Хорезма[198]. Даже не верилось, что ещё пять лет назад на месте, где сейчас толпился народ и громыхали телеги, был заповедный лес.

Главная заслуга в столь великих переменах принадлежала, как считали, князю Владимиру Мономаху – ведь это он повелел основать на сем месте «град крепок». Но князь далеко, в Киеве, а здесь, в Залесье, волю его исполнял посадник Олекса, по его указу валили могучие сосны и дубы, ставили стены, дома, торили сухие пути, строили мосты и ладьи.

Олексу в народе уважали – любые споры старался он решать по справедливости, во всём следуя примеру князя Владимира. Творил суды, водил дружину и пешцев на булгар, когда грабили те русские купеческие караваны, посылал в дальние сёла попов крестить язычников.

Так, в хлопотах, проходил год за годом. Узнав о вокняжении Мономаха на великом столе, Олекса с данью в начале зимы уехал в Киев, а воротился назад уже весной, когда зажурчали на лугах первые ручьи.

Со временем освоился во Владимире и Ходына. Поставил избёнку на отшибе, над самым берегом Клязьмы, а занимался тем, что в корчмах и на весёлых ярмарках услаждал слух людей песнями. Не гнушался и терема посадника – как-никак доводился Олексе давним приятелем.

Редька – тот и вовсе оказался в городе в почёте. Не один богатый дружинник или купец звал его к себе изукрасить стены и ставни окон затейливой резьбой. Появились у некогда бедного беглого закупа куны и ногаты, сумел он выстроить себе в центре посада хоромы, мало уступающие по красоте боярским, завёл подмастерьев-учеников, а вскоре и сыграли во Владимире весёлую свадьбу: юная Чернавка, уже требовавшая, чтоб называли её христианским именем Аглая, с великой охотой пошла замуж за славного ремественника.

Всем в городе сыскалось дело, только Ходына зачастую ходил как неприкаянный. Давняя сердечная боль нет-нет да и давала о себе знать – никак не выходила из памяти сероглазая красавица Мария.

«Где она? Что с ней сталось?» – не раз задавал себе песнетворец вопросы. Как-то и петь ему совсем расхотелось. Вот так сидел в своей избе на отшибе, думал горькую думу да жил на подаяния добрых людей.

Единожды, вскоре после своего приезда из Киева, заглянул к нему Олекса – нечастый в последние годы гость. Снял в сенях островерхую боярскую шапку, плащ, шитый серебром, с пояса отстегнул саблю в дорогих, обитых зелёным бархатом ножнах.

Выглядел посадник хмурым, угрюмым. Сев за стол напротив Ходыны, он неожиданно вопросил:

– Помнишь, друже, как мы в угры ездили, в Эстергом?

– С чего ты вдруг? – изумлённо приподнял брови Ходына. – Дело давнее. Стоит ли прошлое ворошить?

– Оно, может, и не стоило б. Да токмо… – Олекса замялся.

– Вижу, скребут у тебя на душе кошки. Так не таись, скажи. Когда выговоришься, всегда легче.

– Ну, слушай, – начал Олекса. – Помнишь княжну нашу, Предславу? Песнь ты ещё пел ей на пиру.

– Как не помнить, друже.

– Так вот. Ушла она от Коломана-то. Постриг приняла в одном из монастырей женских, в уграх. Эх, зачем, зачем тако содеяла?! Молодая ить[199], красивая! Князь же наш, Владимир Мономах, за Коломана, сказывают, молодшую дщерь свою, Евфимию, высватал. Тоже… Нешто не разумел, какой уродец сей Коломан! И стар к тому же! Наплевать, видно, князю нашему на дочь родную! Я как прознал, гнев душу обуял. Всё бы князю Владимиру, что думаю, высказал!

– Зря гневался, друже. Гнев – помощник худой.

– Так-то оно так, да обидно, горько! Сколь красна Предслава! Жить бы ей, любить, радоваться, детишек нянчить, мужа из походов встречать – ан нет! Мне боярин Орогаст о сем поведал. Ну, смирил я гнев, пошёл в терем княжой. Принял меня Владимир в горнице, выслушал о делах залесских, похвалил, гривною златою одарил, ласков был. Княгиня его, княжич Роман – все тут были, угощали меня со стола своего. Князь молвил: «Верных слуг кормлю и пою щедро. Ведь не Святополк же аз скупой, не тем помянут будь покойник».

После трапезы вышел я на княж двор, с крыльца сошёл, чрез сад иду, вдруг гляжу: у калитки жёнка стоит в платье чёрном, с куколем на голове. А к ней выходит, с чёрного хода откуда-то, челядинка и младенца на руках несёт. Жёнка-то у калитки ребёнка взяла, глядит на него и плачет навзрыд, заливается слезами горькими. Подошёл я ближе, вопрошаю:

«Кто ты, женщина бедная? Почто плачешь?»

Обернулась она, посмотрела на меня очами жгучими.

Узнал внезапно я её, промолвил изумлённо:

«Княжна Евфимия?»

А она в ответ:

«Была княжна, а ныне инокиня София».

Уста прикусила, ребёнка служанке отдала и бегом прочь ринула. Аж плечи от рыданий вздрагивали, когда убегала. Я ж, дурак, яко вкопанный стою, что делать, не ведаю.

После узнал, что обвинил Владимирову дщерь сей мерзавец Коломан в неверности, прогнал от себя и что родила она по приезде на Русь сына от Коломана. Борисом нарекли его, в честь святого нашего.

– Где ж она живёт-то теперь?

– В Янчином монастыре. И каждый Божий день дитя своё навещать ходит. Тако вот. Я же, Ходына, всё княжну Предславу забыть не могу. Эх, друже! Такая тоска взяла меня! Моя б воля, умчался бы в Угрию, вырвал бы её из кельи монашеской, приголубил, утешил. А так?!

Олекса уронил голову на стол и беззвучно разрыдался.

В избе воцарилось тягостное молчание. Лишь тихо потрескивала в углу под иконами лучина.

– Я что советовать могу, Олекса? – наконец вымолвил Ходына. – Сам маюсь, сам несчастен. Оно, ясно дело, тяжко. Токмо ты ведь посадник, весь город тебя слушает. Место своё обрёл ты на земле, не то что я. Потому перемаешься, время излечит рану тяжкую, утолит печаль горькую. А лучше всего, друг, оженись. На дщери боярской какой. Вот печаль сердешная и забудется, детки пойдут.

– Не забудется се, Ходына, николи не забудется, – замотал головой Олекса. – Не смогу. Но, может, и прав ты. Надобно мне ожениться. Вон как Эфраим на булгарке али Редька. Воистину, жизнь бобылья надоела. Терем велик, а пусто в нём без хозяйки. Ну, бывай, друже. – Он встал и обнял Ходыну. – Аще беда какая аль печаль, приходи. Не оставлю.

– Я так думаю, Олекса, – сказал Ходына, – засиделся я у тебя во Владимире. Пойду по Руси.

– Да куда ж ты?! Опять в хомут боярский попадёшь. Лучше, чем у меня под боком, нигде тебе не будет.

– Нет, друг Олекса. Негоже певцу сиднем сидеть. Привык ходить из села в село. Верно, и имя у меня потому такое – Ходына.

– Ну, коли так, доброго тебе пути. Как пойдёшь, загляни на прощанье.

Олекса растерянно развёл руками и грустно усмехнулся…

Ходына покинул Владимир в начале лета. В это время как раз гремела на посадничьем дворе свадьба. Олекса взял в жёны юную красавицу, дочь суздальского боярина. Наверное, не последнюю роль в его выборе сыграло имя невесты – Предслава, такое же, как и у незабвенной княжны.

– Счастья тебе, друже, – со слезами на глазах прошептал Ходына, глядя через решётчатую ограду, как в багряном свадебном одеянии, будто лебёдушка, плывёт к церковным вратам хорошенькая невеста.

После, опираясь на посох, он долго стоял на вершине холма над кручей и никак не мог оторвать взор от города. Всё-таки стал ему Владимир родным, близким, и без него – понял Ходына – будет ему так же тоскливо, как и без Марии.

С трудом преодолев сомнения (уж думал, не остаться ли), он тяжело вздохнул, забросил за плечо суму с неизменными гуслями и медленно побрёл вниз к реке.

Глава 81

В разгар лета Ходына добрался до Новгорода-Северского. Спев в придорожной корчме для хозяина, щуплого маленького черемиса, несколько весёлых песенок, он получил в награду порцию жареной говядины, после чего сразу же направил стопы к терему боярина Иванко Чудинича. В городе было тихо, по дороге не встретился Ходыне ни один дружинник или даже купец. Новгород-Северский влачил довольно унылое существование на задворках обширной Черниговской земли. Князю Олегу Святославичу, превратившемуся с годами в дряхлого старика, который неприметно доживал последние дни за крепкими стенами детинца, было уже не до забот о своих владениях. Тяжело больной, он давно не покидал терема. Уныло, скучно, безрадостно оканчивалась жизнь этого буяна и гордеца. Подавленный, разбитый, преданный былыми друзьями, как тонкая свеча, догорал он, чуть заметно тлея, и готовился передать стол старшему своему сыну, Всеволоду, любителю пиров, на которых рекой лилось хмельное вино и весело смеялись вольные прелестницы.

Ходына остановился у знакомого двора боярина Иванко. Не решаясь постучать во врата, он долго стоял, сжимая в руках гусли и слыша бешеный стук сердца в груди.

«Что делать? Как спросить Марьюшку? Может, и нет её здесь вовсе?» – лихорадочно размышлял певец.

Так ничего и не решив, он набрался смелости и постучал в обитую медью створку. За воротами раздался шорох. Заскрипел тяжёлый засов, и высунулся привратник, одетый во всё чёрное.

– Ты кто таков? – раздражённо спросил он, оглядывая Ходыну. – Аль не видишь, хоромы тут боярские. Думаешь, с тризны перепадёт тебе что? Много вас таких, дармоедов!

Он готов был захлопнуть перед Ходыной ворота, но песнетворец успел спросить:

– А помер-то кто у вас? Нездешний аз, не ведаю ничтоже.

Привратник удивился.

– Не ведаешь, а стучишь! – рявкнул он недовольно. – Боярин наш, Иванко Чудинич, царствие ему небесное, почил в Бозе.

Видя, что Ходына стоит в растерянности, не зная, что сказать, привратник закрыл ворота и, как ни просил песнетворец, отвечал лишь бранью.

– Пшёл вон, голодранец! Сказано тебе, катись отсюдова!

Разочарованный Ходына сел на скамью у частокола и, ударив по струнам, запел грустную песнь, давно сочинённую им в честь Марии.

Коковать буду, горюша, под околенкой,

Как несчастная кокошка во сыром бору.

На подсушной сижу на деревиночке,

Я на горькой сижу да на осиночке[200].

Из окна высунулась злобная усатая рожа и заорала:

– Вон, мерзавец! Эй, холопы! Бейте его, гоните взашей!

Не успел Ходына опомниться, как два здоровенных молодца схватили его за плечи и, пиная ногами, швырнули прямо в дорожную пыль. Один из них бросил наземь гусли и с ожесточением грязным сапогом разбил их.

Долго ещё боярские холопы били Ходыну.

К вечеру, чуть живой, весь в синяках и ссадинах, он притащился в корчму и, горестно вздыхая, спросил хозяина-черемиса:

– Скажи, добр человек, не знаешь ли ты что о Марии, дочери Иванко Чудинича?

– Нет, не знаю такой. – Корчмарь пожал плечами. – Боярин помер, терем теперь к сыну его отошёл. А дочь… Подожди. Вспомнил. Была у него дочь. Но в Новограде её не ищи. Какие-то имения на Днепре ей перешли от отца, а где – не знает никто у нас.

Ходына сразу подумал о дворах близ Речицы. Но ведь по смерти отца Мария непременно должна быть на его похоронах, как же иначе? Немного оправившись от побоев, целых два дня ходил песнетворец вокруг боярской усадьбы, стараясь выспросить о Марии, но ни один встречный человек не мог ответить на его вопросы. Все лишь пожимали плечами и отвечали:

– Не ведаю. Кто их, князей да бояр, разберёт?

Побывал Ходына и в церкви, где похоронен был Иванко, говорил и со священником, но всё было напрасно.

Тогда, поразмыслив, собрал он котомки и отправился в Речицу.

Глава 82

Гробовая чудовищная тишина стояла в Речицких дворах. Терем зиял пустыми чёрными окнами. Скамья у ворот, на которой любил когда-то сидеть Ходына, услаждая слух красавицы песнями, покрылась мхом и чуть ли не вросла в землю. Ни собачьего лая, ни голоса, ни шороха не было слышно окрест, только вдали за рекой раздавались крики проснувшихся галок.

Стоял ранний утренний час, лес дышал свежестью, могучие сосны шумели под порывами ветра. На востоке за лесом ярким багрянцем отливала заря. Ходына, осторожно открыв надрывно заскрипевшую дверь, прошёл в сени. В тереме царили хлад и сырость. Древесина на стенах покрылась плесенью, в углах висела паутина. Ходына поднялся по лестнице наверх, заглянул в покои Марии, затем в опочивальню, где некогда лежал раненый Велемир, но везде встречали его пустота и мрак. Ничто не говорило о том, что последние три-четыре года здесь жили люди.

«Верно, преставилась Марьюшка. Перепутал старый черемис. Да и немудрено ему».

Удручённый песнетворец покинул терем и скорым шагом, стараясь заглушить душевную боль и скорбь, пошёл прочь. Теперь у него оставалась одна дорога – назад, во Владимир, к другу Олексе.

Но до Владимира Ходыне добраться было не суждено. По пути заглянул он в Стародуб, где в те дни шумела весёлая ярмарка. Горожане узнали его, дали гусли и уговорили спеть. И хотя камень лежал на сердце, Ходына всё-таки, превозмогая себя, пел – о былых битвах с погаными, о сладкозвучном Бояне, о славных витязях. Какой-то проезжающий мимо не по годам дородный юноша, облачённый в дорогое платно с золотым узорочьем и сафьяновые сапоги, нежданно остановил возле Ходыны коня, спешился, долго стоял, слушая его песни, затем подошёл к нему и вытащил из сумы золотник.

– Ты, стало быть, и есть Ходына-певец? – спросил он.

– Да, он самый.

– А я князь здешний, Глеб, сын Ольгов. Очаровал ты меня песнью своею. Вот тебе, держи златник. Куда путь держишь?

– Во Владимир-Залесский.

– Кто тамо у тебя? Отец, мать, невеста?

– Нет никого.

– Так чего тебе тамо деять?! Оставайся лучше у меня. Я песни люблю. Да и народец в Стародубе тихий, покладистый. Я тебя не обижу. Избу поставишь, на пирах петь мне будешь. Ну?

– Подумать надобно, – пробормотал смущённый Ходына.

– Ну, коли надумаешь, приходи. И я, и княгиня моя, и бояре тебя, яко родного, примут.

Князь взобрался на коня и ускакал, а Ходына сидел, потупившись, и без смысла перебирал перстами струны.

В самом деле, – размышлял певец, – что делать ему во Владимире? У Олексы – свои дела, у Редьки – свои, а более никому он и не нужен там. Да и годы уже не те, чтоб ходить по Руси из конца в конец, и ничего не умеет он, кроме как слагать песни. А здесь, в Стародубе, и дом у него будет, и пенязи всегда будут звенеть в калите. Никогда не думал, что придётся служить, как Боян, князьям, а видать, другого не остаётся. Как жить иначе?

Ходына решил согласиться на предложение князя Глеба.

…С тех пор прошло немало лет. То были годы мирные. Если же и случалась на Руси какая беда, то Стародуб она неизменно обходила стороной. Ходына жил себе тихо и скромно, а князь Глеб Ольгович щедро одаривал его за песни серебром. Вроде стало и забываться былое, но вот единожды, когда стареющий песнетворец грелся на скамье у ворот своего дома, подставив лицо под лучи ласкового вешнего солнца, рядом, громыхая, остановился боярский возок. Кучер, видно, плохо знал дорогу и, окликнув Ходыну, спросил:

– Эй, человече! Скажи, как к гостиному двору проехать.

– Да вот он, – указал Ходына на соседний дом. – Здесь купцы да бояре проезжие становятся.

– Купцы, бояре! – состроив презрительную гримасу, передразнил его кучер. – Да наша боярыня иным не чета. У неё волостей столько, сколько и князю твоему захудалому не снилось.

– Полно хвастать-то, – рассмеялся Ходына. – Чегой-то, сколь тут живу, ни о какой такой боярыне и слыхом не слыхивал.

– Да где тебе, темнота!

– И вовсе я не темнота, но певец княжой! – обиделся Ходына.

Кучер не стал с ним больше спорить, махнул рукой и подбежал к дверце.

Поддерживаемая слугами, из возка вышла грузная боярыня в дорогом летнике. И тут… У Ходыны захолонуло сердце. Конечно, это и есть Мария. Но, о Господи! Сколь переменилась она! Где былой тонкий стан, где прекрасные серые очи, кои воспевал он долгими часами?! На Ходыну искоса, с надменностью взирала совсем чужая женщина, во взгляде её читал он властность, презрение, холод. И понял тогда Ходына: нет более на свете той чистой непорочной девушки, которую он некогда беззаветно любил, которую спасал от торков, с которой укрывался в лесу. На какой-то миг он даже засомневался, подумал, что вовсе и не Мария стоит сейчас перед ним, но нет, это была она, но давно забывшая прошлое и утратившая всю былую прелесть.

Всё-таки Ходына решил спеть. В отчаянии схватив гусли, он ударил по струнам.

Свет ты мой ясный, краса ненаглядна,

Будто бы ангел, сошла ты с небес.

Тонка осинка в багрянце нарядном, –

Вновь очарован тобою певец.

Боярыня вдруг резко остановилась, Ходына увидел, как уста её дрогнули, она схватилась за сердце, но тотчас же выпрямилась и, ошалело глядя на него, шепнула:

– Ходына? Ты?

– Я, Марьюшка, – так же тихо отозвался песнетворец, отложив на скамью гусли.

Мария слабо улыбнулась.

– Зря ты… В прошлом се. Не поминай боле. Не трави душу. У меня топерича… Заботы иные. На вот.

Дрожащей рукой она положила ему на ладонь сребреник, расплакалась и, вытирая шёлковым платком слёзы, поспешила на гостиный двор.

Вскоре Ходына услышал властное:

– Лари несите, лиходеи! Выпорю, коли уроните что али попортите!

Ходына с горечью посмотрел на лежащий на ладони сребреник, тяжело вздохнул и направил стопы в корчму. Там велел он налить себе крепкого мёду и, выпив целый ковш, без памяти рухнул под лавку.

…На следующее утро ни Марии, ни возка её уже в Стародубе не было.

Глава 83

Искусным узором легло на серый камень замысловатое кружево. Редька, стряхнув пыль с передника и чуть отойдя назад, придирчиво оглядел работу со стороны. Лицо его расплылось в довольной улыбке. Сегодня дело спорится, он уже почти дошёл до конца первого из двух толстых столпов, поддерживающих крытую свинцом кровлю над высоким крыльцом боярского терема. Щедро заплатит боярин за работу, будет чем порадовать дома Аглаю. Купит он ей на именины цветастый плат из бухарской зендяни[201].

Смахнув рукавом с чела пот, Редька снова взял в руку резец и склонился над кружевом. Вот вышел из-под резца тур с крутыми рогами, вот медведь с секирой, как на гербе Ярославля, вот сова распростёрла крылья, а вот улыбается приветливо солнце, как древний Ярило-бог[202] с миловидным лицом, с расходящимися в стороны лучами. Посреди столпа высек Редька, стуча долотом, большой крест. Пусть не обвиняют его после в пристрастии ко всему старому, языческому. Жизнь научила резчика многому, поселила в душе его страх перед сильными мира сего. Совсем не смотрелся, лишним был крест в выдуманной и искусно сработанной картине, но Редька знал – надо. Так угодит он ближнему другу боярина – Ростовскому епископу.

Внезапно чья-то тяжёлая длань с силой дёрнула его за плечо. Редька вздрогнул, охнул, хлопая глазами, испуганно обернулся и, к ужасу своему, увидел противную усатую рожу Кощея.

– Вот ты где, убивец! Холоп ничтожный! Думал, бежал, дак не сыщу! – Кощей злорадно засмеялся, обнажив ряд крупных жёлтых зубов. – А ну, сказывай, где дружок-от твой?!

– Изыди, сатана! – Редька и сам после не мог объяснить, откуда взялись у него силы.

Он вырвался из хищных лап Кощея и, размахнувшись, саданул его резцом промеж глаз. Кощей взревел от ярости, как медведь, и схватился за пораненное лицо. Кровь струйкой побежала у него между пальцами. Редька стремглав метнулся в ворота боярской усадьбы, вылетел на пыльную улицу и что было мочи рванул прочь.

Кощей, сопя от злобы, мчался за ним следом и орал во всю глотку:

– Держите его! Холоп! Холоп беглый! Запорю, сволочь!

Навстречу им неторопливо брёл, насвистывая весёлую песенку, Эфраим. Смуглое лицо хазарина, загоревшее под немилосердным летним солнцем, ещё более потемнело. Яркой белизной отливали на нём белки глаз.

Услышав крики, Эфраим насторожился, а когда увидел вздымающего пыль на дороге Редьку, подбежал к нему и могучей десницей ухватил за шиворот. Он сразу узнал одного из приятелей посадника и изумлённо приподнял чёрную бровь.

– Ага, попался! – закричал, подбегая, довольный Кощей. – Спасибо тебе, ратник добрый, – поблагодарил он Эфраима. – Словил вора! Убивец се и холоп беглый! Боярина Слуду они со дружком своим порешили в лесу под Клещином! Отдай-ка его мне! Ужо я тебе, скотина!

Кощей замахнулся на Редьку плетью. Эфраим перехватил его руку и раздумчиво, спокойно промолвил:

– Не мне разбирать, кто кого убил. К посаднику на суд идём. Он и решит, как быть.

Кощей огорчённо вздохнул. Так хотелось ему сей же миг схватить проклятого холопа! В Клещине уже готово для него щедрое угощенье – дыба, железо калёное и тёмный поруб. Все кости Кощей переломает лиходею, а потом велит повесить его на суку, иным в назидание. И за Слуду отомстит, а главное – за наглый удар резцом! Как посмел, подлюга!

Но ничего не поделать, придётся потерпеть, дойти до посадника. Зато уж потом… Чесались у Кощея кулаки… Или…

– Эй, друже! – мягким бархатистым голосом, с улыбочкой обратился он к Эфраиму, поманив его перстом. – Стоит ли к посаднику нам идти? На вот сребреник да отдай холопа.

– Ах, так! – протянул с неприязнью Эфраим. – Подкупаешь! Вот что, погань! Убирай свою монету! И чтоб боле я её не видал! Иначе возьму Редьку под защиту, а тебя сей же часец в поруб отведу!

Кощей испуганно отстранился и всю дорогу до дома посадника уныло вздыхал. Он клялся, что устроит Редьке самую страшную пытку! Жаль только было, что этого сурового темноликого человека не убедил звон серебра.

«Справедлив всё-таки Эфраим, – думал тем часом Редька. – Не отдал меня извергу сему, на суд повёл. Токмо как Олекса порешит?! Я-то ить, по сути, холоп беглый и еси. А про Слуду Ходына ему всё рассказал».

…Олекса, в красной долгой сряде, перехваченной серебряным поясом, с мечом в чеканных ножнах на боку, принял их в свежепобелённой огромной горнице. Он сидел на стольце, стоящем над тремя покрытыми ворсистой ковровой дорожкой деревянными ступенями.

Эфраим встал у ступеней, отвесил посаднику поясной поклон и коротко рассказал о случившемся:

– Иду, смотрю, бежит Редька. И за ним этот вот. – Он пренебрежительно качнул головой в сторону Кощея. – Говорит, будто Редька холоп его и будто убил он Слуду, боярина. Думаю, нечисто тут. Сребреник мне за Редьку предлагал.

Олекса, нахмурившись, ударил ладонями по подлокотникам и резко вскочил.

– Лжа! – коротко отрезал он. – Почто на вольного людина, ремественника доброго, клевещешь?! Кто ты таков?! – гневно прикрикнул он на Кощея.

Кощей рухнул на колени и стал отбивать Олексе земные поклоны.

– Кощей я, светлый посадник, боярин клещинский, – заискивающе улыбаясь, сказал он. – А что холоп – точно знаю. У Слуды был он, бежал, Слуду убил!

– Хватит сказки сказывать! – перебил его Олекса. – Что убили боярина Слуду, про то я слыхал. Но Редька – не холоп никакой. Ошибся ты, боярин, спутал. Свободный он людин и ни о каком Слуде слыхом не слыхивал. Тако ли я баю, Редька?

– Тако, тако, – закивал весь сжавшийся от страха резчик.

– Врёт, врёт он! Я на кресте поклясться готов! – отчаянно закричал Кощей.

– Ах, так ты ещё и клятву ложную дать тут мыслишь! – грозно крикнул Олекса. – Эй, отроки!

Двое ратников в доспехах появились на пороге горницы.

– Ну-ка, хватайте его, – указал Олекса на Кощея. – И вышвырните со двора моего! И чтоб духу твоего, боярин, боле во Владимире не было! Вон!

Ошарашенного Кощея выволокли из горницы. Следом, усмехаясь в усы, вышел Эфраим.

Редька со слезами на глазах порывисто бросился Олексе в ноги.

– Спасибо, друг добрый! Защитил! Защитил! Иначе сгубил бы меня, ворог! Запорол бы до смерти! Ох, спаси тебя Бог! Я уж и не думал, что тако вот ты!

– Ты брось, Редька! И встань-ка скорей! Как мог ты мыслить, что я тебя выдам на поруганье, на смерть?! Одно скажу: осторожней будь. Из Владимира лучше не выезжай покуда. Смотри не угоди сей мрази в лапы.

Взирая на всё ещё испуганного дрожащего Редьку, Олекса невольно рассмеялся.

Глава 84

И снова покатились в Новгород тревожные вести из чудской земли. На посадничий двор, в хоромы епископа, на Городище к Мстиславу являлись шатающиеся от усталости гонцы.

– Чудины тиунов новгородских порубали. Дани платить не хощут, – коротко сказывали они, тяжело дыша и прося скорей воды – напиться бы да отдохнуть после трудного и опасного пути.

И Мстислав понимал: надо опять идти на чудь. Перед тем как навсегда покинуть Новгород, он должен подчинить своей власти это непокорное племя, взять штурмом их крепости, разорить погосты, сломить окончательно, погасить все очаги сопротивления. Пришлось созывать вече.

– Настала пора, мужи новгородчи, проучить нам дерзкую чудь. Купцов наших убивают, тиунов. Посадник мой в Юрьеве[203] о том грамоты шлёт, – говорил Мстислав новгородцам.

– И верно, – поддержал боярин Ставр. – Чудинов надобно крепко в руках держать. Даны, свеи недалече. Не мы, так они в их землю войдут.

– А от чуди и ко Плескову, и к самому Новгороду близка дорога, – согласился Мстислав. – Слабы чудины, не уберечься им от свеев али данов. Да и немцы с моря ударить могут.

– И пути торговые закроют Новгороду, – добавил купец Юрий Кашкич. – В море Варяжском корабли свои понаставят. Лихо тогда будет.

– Силами великими, мыслю, на чудь надобно идти. Пойдёмте же, мужи новгородчи, на Медвежью Голову, – продолжал Мстислав. – Виновных в убиении тиунов покараем, дань наложим.

– Верно, верно, – согласно кивали бояре и купцы…

В разгар лета новгородская рать погрузилась у Плескова на ладьи и по реке Великой отправилась в поход. Мстислав, облачённый в кольчугу и золочёный булатный шелом, с ближними боярами и воеводами плыл на передней ладье, нос которой был искусно вырезан в форме сказочной гигантской птицы с хищным клювом.

Вдоль берега темнели густые хвойные леса. Было пасмурно, над рекой гулял ветер, бросая в лицо капли дождя. Ладьи быстро миновали устье Великой и далее плыли по водам Плесковского озера. По-прежнему шумел по левую руку лес, кроны могучих сосен вдавались в небо и, казалось, рвали в клочья лохматые низкие тучи. Мстислав, созерцая мирную картину природы и стаи чаек, кружащих вдалеке над водой, даже не верил, что идёт сейчас на войну, что несёт с собой смерть, что пройдёт, может, седьмица-другая – и вместо этого леса, птиц, мерного плеска волн перед глазами его будут полыхать огнём крепости, деревни, сёла, будут литься потоки крови.

По воде ратники добрались до Юрьева, откуда, перегрузив в обозы мясо, рыбу, овощи и прочую снедь, пошли уже посуху, минуя многочисленные чудские сёла. Мстислав строго-настрого запретил грабить и убивать чудинов, лишь разрешалось брать с них дань в установленном размере, но дань давать часто отказывались, и тогда разгневанный князь велел хватать чудинов в полон целыми семьями.

– Поселим их на Руси, землю дадим, земли у нас хватает. Али пущай выкуп платят, – говорил он воеводам.

Войско шло по холмистой местности. На склонах холмов здесь, как и по берегам Плесковского озера, росли сосны и ели, иногда вперемежку с берёзой, липой, зарослями высокого кустарника. Попадались и пашенные земли, особенно возле сёл и погостов.

У подножий холмов, в низинах, зловеще блестели под лучами солнца мутные топкие болотца – не дай бог попасть туда! Уж и не выбраться живым – затянет!

Вскоре впереди показалась Медвежья Голова – главная в этих краях крепость. Чудины называли её по-своему Отепя.

Перед Мстиславом вырос холм высотой сажен в пятнадцать с крутыми склонами. Холм имел две ступени – на нижней площадке виднелись близко стоящие друг к другу избы, а на самом верху высилась крепость, взору открывались мощные деревянные стены с бойницами и башнями.

Русы расставили у города воинские палатки-вежи, после чего Мстислав не мешкая собрал воевод и бояр на совет.

– Сперва пошлём гонца, предложим миром дело порешить. Ведь не устоять им, – говорил князь.

– Зачем, княже? – недоумённо пожал плечами Ставр. – Коли возьмём копьём се гнездо разбойничье, какие добытки казне будут! А так что? Дань уплатят, а на следующее лето опять за старое возьмутся.

– Не возьмутся, устрашатся, – возразил ему Мстислав. – А кровь зазря лить ни к чему. Коль миром дадут дань, так миром и порешим.

– Пошли меня в гонцы, – напросился юный Василько Гюрятич.

Он так хотел отличиться в битве, но, видя, что битвы может теперь и не быть, мыслил хоть какую-то принести пользу и хоть как-то, но проявить себя.

– Нет, друже. Тебя не пошлю. Мало ли что. Матери твоей обещал я беречь тебя.

Мстислав невольно улыбнулся, глядя, как Василько тяжко вздохнул, понурил голову и, чуть не плача, прикусил губу.

С рассветом гонец по извилистой крутой дороге поскакал в крепость. Мстислав пристально смотрел, как подъехал он к стене, постучался в крепкие ворота, въехал в детинец. Потянулись тягостные часы ожидания.

Мстиславу совсем не хотелось воевать. Как было бы лепо получить дань с Медвежьей Головы и воротиться со славою обратно в Новгород! Ничьи матери и жёны не плакали бы по убиенным, не раздавался бы в церквах унылый перезвон колоколов, не несли бы на кладбище гробы.

Около полудня со стены сбросили вниз мёртвое тело гонца. Все надежды Мстислава на мир в единый миг рухнули. Кровь закипела в жилах князя, он готов был в сию же минуту вырвать из ножен булатный меч и броситься на крепость. Но со штурмом пришлось повременить.

Вечером новгородские плотники, артель которых повсюду сопровождала рать, с топорами направились в близлежащий лес, а наутро уже стояли у подножия холма туры и пороки.

– Всю нощь ладили, княже. – Усталый, невыспавшийся, с красными воспалёнными глазами, к Мстиславу подбежал Василько. – Всё, как ты наказывал, содеяли.

– Ну что ж, с Богом. – Мстислав перекрестился, вскочил в седло, велел ратникам построиться в боевой порядок и, обнажив меч, прямой рукой дал знак к битве. В одно мгновение войско русов, доселе хранившее суровый покой, пришло в движение. Во врага полетели сулицы и стрелы. Прикрываясь щитами, новгородские воины подвели к нижнему городу туры и длинными копьями стали валить частокол. Чудины отвечали яростным градом камней и стрел. Наконец тын накренился. По рядам новгородцев прошёл радостный гул. С громким боевым кличем они устремились в селение. Чудины бросились врассыпную: одни сдавались в полон, другие бежали к детинцу, надеясь обрести там спасение и защиту.

Нижний город пал. И ещё догорали спалённые жилища чудинов, ещё чёрный дым стлался над селением, а уже пороки били в ворота крепости, уже, стоя на турах, новгородцы осыпали защитников Отепя тучами калёных стрел.

Сила сломила силу. Ввысь взвился столб пламени. Высокая башня-вежа рядом с воротами, уже распахнутыми, разбитыми пороками, покачнулась и с оглушительным треском, как могучее дерево, рухнула наземь. Густая пыль, застилая глаза, поднялась над нею и закружилась вихрем в раскалённом жарком воздухе.

Мстислав взошёл по крутой лестнице на заборол. Рядом бежал запыхавшийся, чёрный от дыма и копоти Василько.

– Здорово мы их! – кивнув в сторону сдававшихся в плен последних защитников Медвежьей Головы, сказал он с вымученной улыбкой.

– Ты как, не поранен? – нахмурившись, оглядел его князь. – Ну, слава Богу. Исполнил я матушки твоей наказ. Боялся за тебя. Больно ты, хлопец, горяч. Но ратник не худой из тебя выйдет.

Обратно русы возвращались, ведя с собой множество пленников, которые, понурив головы, угрюмо брели по пыльной дороге, униженные, отчаявшиеся, жалкие.

И Мстислав, глядя на их лица, вдруг стал испытывать сомнения: правильно ли содеял? Кем была для него вообще чудь? Просто непокорным племенем, которое не желало платить дань Новгороду. Кроме того, война и победа всегда были для Мстислава способом стяжать себе славу, поднять своё значение в глазах новгородцев, да и не только их.

Но ведь походами и ограблением сих чудинов он, сам того не понимая доселе, разжигал в душах их пожар ненависти. Вон как смотрят иные полоняники – затравленно, исподлобья, гневно. И ненавидят не только его, Мстислава, не только воинов, захвативших и разграбивших их дома, – ненавидят всех русов.

Что ж теперь делать? Как унять эту ненависть? Не брать отныне дань, отказаться от покорения чуди? Но тогда он, Мстислав, потеряет веру и поддержку бояр, дружинников, купцов, всех новгородцев, потеряет опору, на которой стоит, потеряет власть, а может, и стол княжой. Выходит, чтобы возвеличиться, прославиться, принести пользу Новгороду и всей Руси, должен он уничтожить, вырвать непокорный народ, как сорняк, стереть его с лица земли?!

Мстислав усмехнулся собственной глупости. Подобная мысль кощунственна и дика. Уничтожить народ! Токмо варвар, грубый и необразованный, может о таком помыслить. Се невозможно. Вот сломить воинскую силу народа – дело иное…

Несмотря на недоумённые взоры дружинников и бояр, Мстислав в Юрьеве почти за бесценок позволил многим чудинам выкупить пленных и даже уменьшил дань. Тем самым хотел он дать понять чудским старейшинам, что цель его – установить мир на этой земле, покой, порядок, что необдуманные их деяния ведут к войне, к кровопролитию, что непокорство их теперь глупо и вызовет лишь бряцанье оружия в Новгороде, и сам он, князь, пусть и хотел бы, да не сумеет предотвратить гибель великого множества народа. Кто прав здесь, кто виноват? Кто не хочет отказываться от своих добытков или кто, невзирая на свою слабость, рвётся к независимости, необдуманно бросая на поле брани сотни и тысячи людей? Не всё ли равно?! Главное – сокращается век человечий, гаснут жизни.

Хотя столь многого, бывает, удаётся добиться одними только уговорами, дарами, посулами…

Глава 85

Уж чего никак не ожидал Мстислав, так это что повеление отца отъезжать в Киев, властное и короткое, придёт в разгар зимы, под Рождество, когда в Новгороде стояли лютые морозы. В лесах от холода трещали деревья, а воздух был так звонок, что, казалось, крикнешь – и расколется, как лёд.

Приехал от Владимира старый Мстиславов знакомец – боярин Мирослав Нажир. С ним было ещё несколько солидных мужей в дорогих кожухах и островерхих горлатных шапках.

«Целое посольство», – с усмешкой, но не без удовольствия отметил про себя Мстислав.

Он принял посланцев из Киева в просторной горнице. Толстые свечи в золотых и серебряных подсвечниках озаряли её ярким переливчатым сиянием.

Бояре отвесили князю земные поклоны.

– Князь Мстислав! – торжественно объявил Мирослав Нажир. – Отец твой, князь стольнокиевский Владимир, послал нас к тебе, и велено сказать: езжай, княже, в Киев. Приспела пора.

Мстислав выслушал весть хладнокровно, без какого бы то ни было радостного волнения в душе.

– А что Святославичи, Давид? – после долгого молчания спросил он.

– Тих и смирен в Чернигове сидит.

– Ольговичи?

– Такожде. Прошлым летом вместе с нами под Меньск ходили.

– А Ярославец?

– Буен. С ляхами соуз имеет.

– А угры как?

– Король Коломан прошлым летом преставился. Новый король Стефан ныне на престоле угорском.

– Смуты нет в Эстергоме?

– Да нет, тихо как будто.

– Стало быть, Ярославец токмо шумит?

– Вот князь Владимир про него и говорил. Верно, придётся тебе, княже, на лето идти на Волынь, гнать его.

– То мы поглядим ещё, как повернёт, – сказал Мстислав. – Может, уговорим, остепенится. Молви-ка лучше, боярин, как здоровье великого князя? Что, вельми хвор?

– Да нет, княже. Осенью, когда на Меньск ходили, прихворнул, простудился. Даже избу пришлось ему срубить в стане. Пора холодная, студёная, а хворому в веже – куда? Но нынче бодр князь великий Владимир и весел. Токмо баит, лета уж не те. Вот и зовёт тебя. Хощет тебе, княже, стол великий завещать. А покуда… Даст тебе Белгород на Ирпене, тамо будешь княжить. То чтоб вороги наши чего раньше времени не сведали.

– Да они и так всё уразумеют, – рассмеялся Мстислав. – То дабы в Киеве спокойней было. Сами ведаете, бояре, какая смута была, когда князь Святополк помер. А теперь опять же скажут: как так – два великих князя. Одного Владимира токмо звали, а он уже и сына за собой привёл. Но понимаю я отца, ох понимаю!

Он поднялся со стольца и в задумчивости подошёл к окну. Вдруг ударила в голову мысль: «Нет, княже, до величия тебе покуда далече. То здесь, в Новгороде, тебя любят, в Киеве же ты чужой. Вот освоишься, покажешь себя – и на рати, и в хозяйстве, – тогда токмо и сядешь прочно на великий стол. Отец мудр, всё продумал. Ох и мудр! Тебе до него не дотянуться. Нет, должен я! Должен дотянуться! Не разумом, так волею, силою, но возьму своё!»

Мстислав незаметно стиснул десницу в кулак.

– Вот что, – обратился он снова к киевским боярам. – Поеду назавтра в Новгород с сыном Всеволодом. Вече кликну, посажу Всеволода на стол. А после сего и в Киев отправимся.

– Лепо, лепо, княже, – согласно затрясли бородами бояре. – Тако и содей.

Глава 86

На Ярославовом дворище шумело многоголосое вече. Вокруг помоста, на котором находились Мстислав, Всеволод и посадник Павел, на дубовых скамьях восседали мужи набольшие и нарочитые, опоясанные золотыми поясами. За спинами их застыли облачённые в кольчуги воины с длинными копьями. Булатные шеломы ратников ослепительно сверкали в лучах зимнего солнца. День был морозный и ясный. Искрящаяся белизна снега вышибала из глаза слезу.

Мстислав смотрел вдаль, где толпился простой люд; видел знакомые лица плотников, кузнецов, гончаров – как-никак княжил в Новгороде без малого тридцать лет и знал многих. Замечал нахмуренные брови, искажённые презрением уста – таких было мало; улыбки – их тоже было не лишка; большинство людей выглядели сосредоточенными, полными тревоги, волнения, удивления.

Мстислав поднял десницу. Шум на площади несколько поутих. Тогда князь заговорил звенящим на морозе голосом:

– Мужи новгородчи! С малых лет был я князем в славном вашем граде. Хорошим ли, плохим ли был – не мне судить. Как мог, старался для Нова города. Но вот настала пора мне покинуть вас, отец призвал меня княжить в Белгороде. Отныне вот князь вам, други.

Он снял с руки меховую рукавицу и знаком подозвал сына. Подросток Всеволод-Гавриил несмело, с опаской поглядывая на толпу народа и на старцев со златыми поясами, встал рядом с отцом.

А Мстиславу было в эти минуты совсем не до него. Вмиг пронеслась вихрем перед князем его прошлая жизнь. Сеча на Колокше, битвы с чудью, осада Медвежьей Головы, пожар и строительство крома, каменные стены Ладоги, Антоний Римский с его чудесами и монастырём, основанным несколько месяцев назад, храм Богородицы в Городище, Николо-Дворищенский собор, Новгородская летопись – ведь всё это его, Мстислава, деяния. Вроде и ничего великого, значительного не совершил он, а, выходит, сделал для своего города много, очень много полезного.

И вдруг… Жалко стало Мстиславу покидать Новгород. Так бывает жаль живописцу расставаться со своей картиной, когда столько труда, сил, душевной энергии вложил он в неё.

Вот уедет он из Новгорода и всё должен будет начинать сначала: завоёвывать сердца людей, их уважение, их любовь. Ведь в Новгороде, хоть и в глубине души недолюбливал он этих вечевых крикунов, считал их лишь толпой, тёмной массой, с которой приходилось ладить, его любили, его славили, называли «Мстислав Великий».

От переполнявших душу чувств к горлу князя подкатил ком. На глаза навернулись слёзы, он холодными от мороза руками обнял за плечи сына, подвёл его к краю помоста, а сам отступил назад.

Из-за стола поднялся постаревший ссутулившийся Ставр Годинович.

– Больно здорово ты, княже, порешил! А с нами, с Новгородом, ты посоветовался?! – заорал он. – Всё родителю свому угодить норовишь?! А не помнишь, как мы тебя из Святополковых лап вырвали?! Не помнишь, как вскормили, выпестовали?! Знай же: мы, Новгород, сами себе князя выберем! Довольно киевлянам кровь нашу пить! Нет нам дела до их забот!

Некоторые бояре одобрительно загудели. Мстислав, прищурив око, окинул их колючим презрительным взглядом.

«Хощете, чтоб князь под вашу дуду плясал?! Вот Великим зовёте, а за сим помыслы крамольные таите! Не хощете дани платить Киеву, бунт измышляете! Нет, Ставр Годиныч! Нет, бояре! Не настала ли пора вырвать вас, яко сорняки, с корнем из поля земли Русской?! – подумал он. – С отцом о сём баить буду!»

– Глупость молвишь! – резко прикрикнул он на Ставра, так что тот от неожиданности попятился. – Новгород, боярин, не Неметчина, не Литва, он – часть Руси, Великой Руси! А коли старое ты вспомнил, так ведай: кабы не отец, сидел бы ныне в Новгороде Ярославец!

Поднялся боярин Якун:

– Присягали тебе, княже, присягнём и сыну твоему. Ведаем: в Киеве ты ныне нужнее.

Вставали другие мужи: Гюрята Рогович, братья Кашкичи, говорил седой как лунь посадник Павел. Народ стоял тихо, изумлённый, ошеломлённый сказанным. И только когда вече закончилось, когда Мстислав с сыном поехали на конях к Великому мосту, вдруг прошёл по расходящейся толпе ропот, гул и раздалось:

– Слава князю Мстиславу!

– Мстислав Великий!

– Слава князю Всеволоду-Гавриилу!

В воздух летели шапки и рукавицы. Мстислав старался держаться спокойно, только сердце его яростно колотилось от волнения, а в голове стучала мысль: «Ужель, ужель покидаю Новгород?! Покидаю навеки?!»

Ему не верилось, что после почти тридцати лет княжения он навсегда уезжает из этого города – гордого, непокорного, вольнолюбивого, но как-то незаметно, с годами ставшего таким милым его душе…

В тот же день в соборе Софии был венчан на стол новый новгородский князь – Всеволод-Гавриил.

Глава 87

Длинной вереницей возков растянулся по снежной дороге княжеский поезд. Под охраной дружинников, с частыми остановками, ехал Мстислав в далёкий Киев, слыша в ушах завывание свирепого ветра.

Миновали Смоленск, тихий, лишённый обычного оживления. В столь лютые морозы люди попрятались по избам и вовсе не спешили поглазеть на роскошные просторные возки.

Мстислав грустно улыбался: однажды ему довелось здесь, в Смоленске, встречаться с отцом. Они говорили о притязаниях на Новгород Святополка. Тогда было ему двадцать шесть лет, был он молод, полон сил, буйной энергии, властолюбия. И не думал, не подозревал, что придётся снова, спустя столько лет, проезжать эти так хорошо знакомые места. Ныне стукнул ему сорок один год, он – солидный муж, с бородой, с большим семейством. Скоро уж и внуки пойдут.

…На ночь остановились в какой-то маленькой деревушке, в которой насчитывалось всего с десяток домов. Князь с семьёй расположился в утлой невзрачной избёнке местного священника.

Напуганный приездом высоких гостей, хозяин – пожилой сухощавый попик с трясущейся козлиной бородкой – вместе со своей племянницей, румяной круглолицей бабой, услужливо суетился у стола, поднося князю и княгине нехитрые кушанья и повторяя раз за разом:

– Уж не обессудьте, княже. Бедны мы. Не ждали.

Мстислав поблагодарил за еду и отсыпал хозяину серебра. Лицо попика просияло от удовольствия, он подобострастно отвесил Мстиславу земной поклон и поспешил готовить постель.

Христина, до того молчавшая, промолвила:

– Зря поехали сейчас. Холодно.

Она всю дорогу куталась в песцовую шубу, а ноги закрывала беличьим одеялом.

– О том, Христинушка, не тебе судить. Надобно так было, отец повелел, – ответил Мстислав. – Он поболе нас разумеет, за всю Русь ответ держит.

Княгиня пожала плечами и лениво зевнула.

– Дети хворать будут. Простудятся, – сказала она.

Мстислав с беспокойством глянул на печь, где уже устроилась Агафья с двумя маленькими братишками – Изяславом и Ростиславом. Но там всё вроде было в порядке – дети тихо посапывали, никто не кашлял и не чихал.

– У Изяслава очи больны, – пожаловалась Христина. – Знахарка сказала: на огонь смотреть надо.

– Вот пущай и глядит. – Мстислав нахмурился, вспоминая золотушные гноящиеся веки сына. – Сам занёс в очи заразу. В Киеве врачам знаменитым покажем его.

Христина легла на хозяйскую кровать и укрылась беличьим одеялом.

– Ложись, – подвинувшись, сказала она Мстиславу.

– Я позже. Ты спи, – коротко отозвался князь и отошёл к окну, затянутому бычьим пузырём.

– Христина! – вдруг обернулся Мстислав к княгине.

– Что тебе? – Христина подняла голову с подушки. Её волосы золотистыми густыми прядями упали на одеяло.

– Скажи, тебе страшно?

– Нет.

– А помнишь, баила ты, будто боишься власти? Боишься за меня, за себя, чад?

– То давно было, Фёдор, – усмехнулась Христина. – И ты… Ты другой был. Молодой. Теперь нет, не боюсь. Жизнь людей многому учит. И тебя научила. Теперь Великим тебя зовут.

Она говорила, как обычно, кратко, но убедительно, и Мстислав, глядя на жену, такую большую, холёную, полную, почувствовал глубокую благодарность к этой женщине, которая, несмотря на всю свою леность, всегда поддерживала его в трудный час, умела находить верные, такие нужные слова.

«Воистину, чем не великая княгиня!» – подумал Мстислав.

Он подошёл к Христине и с улыбкой провёл ладонью по её шелковистым волосам. Княгиня потянула его за руку и приложилась к ней пухлой румяной щекой.

«Мы столь разные, а всё ж столь близки». – Мстислав рассмеялся и, высвободив руку, сел на край кровати у её ног.

В дверь настойчиво постучали. На пороге показался боярин Мирослав Нажир.

– Княже, с киевской дороги едет кто-то. Ратники оружные.

– Кто ж то быть может? – встревожился Мстислав.

Он поспешно нахлобучил на голову шапку, набросил на плечи кожух и вышел через холодные сени на крыльцо.

У околицы села громко переговаривались воины.

– Откуда будете вы?!

– С Ростовской земли! Дань в Киев возили!

– А мы новгородчи! Со князем Мстиславом едем!

– Где ж сам князь? – Голос показался Мстиславу знакомым.

Через несколько мгновений из темноты к крыльцу метнулись всадники. Кто-то, сорвав с головы шапку, бежал навстречу князю. Свет зажжённого факела осветил лицо и длинные волосы соломенного цвета.

– Олекса! Друг! – Мстислав не удержался, бросился вниз по ступеням и попал в объятия товарища. Долго радостные, ошеломлённые внезапной встречей, они смотрели друг на друга и не могли вымолвить ни слова. Да и не знали толком, что сказать.

Первым пришёл в себя Мстислав.

– Пойдём, друже, в избу. Тамо побаим, – пригласил он Олексу. – Правда, княгиня моя со детьми спят уже. Но ничего. Мы тихо.

Они прошли в утлую горницу и сели за стол.

– Тебя и не узнать, Олекса. Цепь златая на шее, шапка горлатная, кафтан с узорочьем, – улыбаясь, говорил Мстислав. – Сколько ж лет не видались мы?

– Да с того лета, как на поганых ходили. Помнишь? Велемира когда… – Олекса осёкся, отвёл очи в сторону и, заметно помрачнев, поджал уста.

Вспомнилось ему Мстиславово равнодушие, когда пришла в Переяславль весть о гибели Велемира. Нет, не сочувствовал тогда их горю князь, притворялся, напускал на себя печаль и скорбь. И не может быть теперь у него, Олексы, со Мстиславом прежней дружбы. Как мог он в порыве радости забыть его чёрные равнодушные глаза?!

– Помню его, – глухо вымолвил Мстислав. – Тогда, друже, честно тебе скажу, и не думал особо о гибели дружинника сего, в горячке был после сечи у Хорола. А теперь вот… Брат его меньшой, Василько, у меня в дружине. Как и Велемир, буен на рати. Прошлым летом на чудь мы ходили, так он первый на стену крепостную полез. Обещал матери беречь его. Мыслю, для начала сотским поставлю в Белгороде, а то, может, и в Киеве самом. Парень храбрый, с годами, думаю, остепенится.

Олекса резко поднял голову и удивлённо взглянул на Мстислава. Как показалось ему, испытывал сейчас Мстислав в душе чувство вины за то, девятилетней давности, безразличие к чужой смерти и словно бы просил прощения.

Олекса слабо улыбнулся.

– Лепо, княже. Лепо, что помнишь всё. И я помню такожде. И как тебе песни пел, и как на рати ходил, и как на Суле ты половчина срубил. И Велемира, – грустно вздохнул он.

– Ныне ты, сказывали люди, посадник во Владимире-Залесском. Как там, не скучаешь ли? – спросил Мстислав.

– Да нет, куда там скучать! – Олекса невольно рассмеялся. – Дел невпроворот.

С печи спрыгнула непоседливая Агафья. Любопытная мордочка её выглянула из-за тоненькой цветастой занавески.

Христина, уже поднявшаяся, недовольно цыкнула на дочь и, наскоро одевшись, вышла во двор отдавать распоряжения челядинцам.

Заметив Агашу, Олекса спросил:

– Твоя молодшая? Князь Владимир о ней баил в Киеве.

– С чего вдруг? – В душу Мстислава закралась тревога.

«Никак замуж выдать хощет. Дитя столь малое! Вон как Рогнеда – вышла, а нынче мается токмо с Ярославцем. И почто согласился я тогда выдать её? Нет, уж с Агафьей такого не будет. Не позволю!»

Олекса лишь пожал плечами в ответ на Мстиславов вопрос. Он был далёк от забот собеседника.

– Отче, я на двор пойду, можно? – попросилась Агаша.

– Никуда не пойдёшь! Хлад! – раздался откуда-то сзади хрипловатый голос вернувшейся Христины.

Агаша огорчённо вздохнула и полезла обратно на печь. Мстислав проводил её ласковым взором и снова обратился к Олексе:

– Друже, может, воротишься ко мне. Вместе будем в Белгороде, в Киеве. Я тебя воеводой поставлю.

– Нет, княже, – с грустной улыбкой ответил Олекса. – Спаси тебя Бог, но… У каждого из нас свой в жизни путь. Многотрудный путь. Не могу я, прости. Прикипел душою ко Владимиру-Залесскому. Да и не токмо к нему – ко всей Суздальщине. В тех местах, на тех лугах детство моё прошло, там – отчина моя. Нет, не могу оставить се. Пойми.

– Понимаю, друже. У меня-то тоже, честно скажу, с Новгородом когда прощался, ком к горлу подкатил. Так привык ко граду сему. И теперь еду вот, а не верится, что не ворочусь боле.

Они просидели при тусклом свете тонкой свечи до утра, а затем расстались, расцеловавшись на прощанье. И казалось Мстиславу, будто оторвали у него от сердца что-то близкое, такое, что никогда уже к нему не вернётся.

Но нельзя жизнь поворотить вспять, и княжеский поезд продолжил свой путь. Медленно ехал Мстислав верхом на коренастом буланом скакуне по крутому берегу скованного льдом Днепра и не замечал стоящих в глазах слёз.

Дорога змейкой петляла по склонам заснеженных холмов. Сколько таких путей, извилистых и трудных, осталось у Мстислава за спиной? А сколько ещё ожидает его впереди – долгих, утомительных, тяжких?! Неизведанны и неисповедимы пути жизни.

Глава 88

За слюдяными окнами шумела неистовая вьюга. Палата была жарко натоплена, в муравленой изразцовой печи играли весёлые языки огня. Старый князь Владимир сидел за деревянным столом с украшенными резьбой тонкими ножками и, разворачивая длинный свиток, со вниманием вчитывался в написанные строгим уставом красной киноварью строки. Длинная белая борода Владимира касалась стола и шуршала по свитку, когда князь поворачивал голову. И только это шуршание, потрескивание дров в печи да свист ветра за окнами нарушали тишину покоя.

Но вот раздались вдали громкие голоса, послышался хрипловатый женский смех, и в палату вбежала, стряхивая на ходу с дорогого, саженного жемчугами кожуха снег, молодая княгиня Анна.

– Чего так скоро? – строго поглядев на жену из-под нахмуренных седых бровей, спросил Владимир.

– Холод. Ветер. Мороз.

Княгиня села рядом и прижалась к нему, словно стараясь согреться.

– А ты всё читаешь? Что? Новый свиток? Митрополит прислал? И не надоест тебе.

Анна острым ногтем тихонько пощекотала Владимира по щеке. Её маленькая узкая рука ухватила князя за бороду.

– Сбрей. Гляди, лохмы торчат в стороны. Не следишь за собою.

– Отстань, – досадливо отмахнулся Владимир. – Не видишь, грамота важная.

Княгиня, тяжело вздохнув, кликнула служанок. Две смуглолицые холопки сняли с неё шапку, парчовый плат, кожух, высокие сапожки. Анна осталась в цветастом длинном саяне с серебряными пуговицами от ворота до подола.

– Устала я. – Она жестом удалила холопок и прилегла на высокую постель, раскинув в стороны унизанные перстнями и браслетами руки.

– Почитай мне, – попросила она.

– Всё едино слушать не будешь, – усмехнулся Владимир.

– Буду. Прочти. – Анна капризно скривила розовую губку.

– Тогда слушай. Митрополит Никифор пишет. «О посте и воздержании чувств».

Анна тихонько хихикнула.

– Ничего в том смешного нет! – недовольно прикрикнул на неё Владимир.

Князю вспомнилось вдруг, как недавно прокрался к нему в покои один холоп – евнух, грек из Корсуни, прислуживающий в бабинце, – и, упав на колени, жарким шёпотом возвестил:

– Светлый князь! Когда в походе ты был, княгиня твоя с тиуном Прохором встречалась тайно в саду. Любовались там.

Владимир тогда разгневался и накричал на евнуха:

– А тебя подглядывать за княгинею поставили али как?! Что ж в том дивного, коли княгиня молода, хощется ей вкусить радости, а я далече? Вот что. Ты ступай-ка отсюдова да язык попридержи за зубами. Не смей боле болтать о таком!

Евнуха он выгнал, но и тиуна не пощадил, бросил его гнить в поруб. После читал в глазах Анны тайную досаду, боль, видел красные от слёз её веки, и порой ему даже было жаль её.

Однажды сказал ей:

– Ты – княгиня, ты выше должна быть суеты земной. Неси же крест свой с гордостью и величием.

Теперь, слава Христу, стало всё по-иному. С удовлетворением замечал великий князь, как появилась у молодой жены в речах и жестах надменность, становилась она более замкнутой, недосягаемой для других, гордой и важной. Он был уверен: отныне не позволит она никому к себе приблизиться, и это радовало сердце стареющего князя. Правда, молодая горячая кровь бурлила в жилах Анны, любила она лихие скачки, задорные песни, танцы, охоты, слишком была страстна и непосредственна. Но, может, степенность придёт к ней позже, с годами…

– Никифор – вельми учёный муж. И грех смеяться над мудростью, – тоном наставника говорил Владимир жене. – И пишет он не токмо о посте и воздержании, но о самом источнике, из коего проистекает добро и зло, о природе нашего бытия. Вот послушай:

«Двойственно наше бытие, разумное и неразумное, духовное и телесное. Разумное и духовное есть нечто божественное и чудное и подобно бесплотному естеству, а неразумное страстно и сластолюбиво. От того в нас постоянная брань: плоть противится духу и дух плоти. И поистине, нужен нам пост: он укрощает телесные страсти, обуздывает противные стремления и покоряет плоть духу». О душе далее. Толкует святой отец душу яко дуновенье Божье, создание по образу Его. И делит душу на три части: разум, чувство и волю.

«Разум, – пишет, – выше других: им-то мы отличаемся от животных; им познаём небо и прочие творения; им, при правильном его употреблении, выходим к разумению самого Бога».

Присмиревшая Анна, склонив голову на подушку, молча слушала. Левой рукой она поглаживала большого серого кота, растянувшегося на постели и мурлыкающего от удовольствия.

Странно, она не понимала и не могла понять многого из того, о чём читал Владимир, но подсознательно чувствовала, что это великая мудрость. И ещё она знала, что сидит сейчас перед ней великий человек, его величие подавляло, сковывало её волю и в то же время подымало в её душе гордость за него. И гордость эта была сладка для неё, половчанки, выросшей в дикой степи, среди грубых коневодов-кочевников. Какими униженными и мелкими выглядели её родичи, когда приезжали недавно в Киев! Насколько же она, великая княгиня, выше их! И это Владимир сделал её такой! С благодарностью и даже благоговением смотрела Анна на обрамлённое белой бородой, усеянное морщинами лицо Мономаха. А он тем временем продолжал читать вслух, но читал не столько для неё, сколько для самого себя, стараясь как можно глубже вникнуть в смысл послания.

– «Ты узнал теперь, князь человеколюбивый и кроткий, три силы души, узнай же и слуг её, воевод и напоминателей, которыми она обслуживается, будучи бесплотна, и получает напоминания. Душа находится в голове, имея ум, как светлое око, в себе и наполняя своею силою всё тело. Как ты, князь, сидя здесь, в своей земле на своём престоле, действуешь через воевод и слуг по всей своей земле, а сам ты господин и князь, так и душа действует по всему телу, через пять слуг своих, то есть через пять чувств: зрение, слух, обоняние, вкус и осязание…

Зрение чувственное верно; что видим мы при здравом уме, то видим верно; но слух иногда передаёт истину, а иногда ложь. Потому, что сами видим, тому можно верить; а что слышим от других, то надобно принимать с великим испытанием и судом и тогда давать ответ…

О втором же чувстве, то есть о слухе, не знаю, княже, что сказать тебе. А кажется мне, что так как сам ты не можешь видеть своими глазами, то служащие тебе орудием и приносящие тебе напоминание иногда представляют тебе донесения ко вреду души твоей и через отверзистый слух твой входит в тебя стрела».

– Как верно! – воскликнула вдруг оживившаяся Анна. – Много слуг у тебя худых и недостойных! Много людей безвинных в порубах гниёт!

Владимир усмехнулся:

– Ты вспомнила о Прохоре? Что мне делать с ним? Выпустить?

– Отпусти. И отправь его куда-нибудь. Подальше от Киева.

– Хорошо. Пусть будет так.

Князь хотел продолжить чтение, но гибкие руки жены обхватили его шею, а сладкие трепещущие уста потянулись к его устам. Она со смехом повалила его на постель, страстная, исполненная молодого женского желания, и он, уже почти старик, поддался этому неуёмному желанию, в который раз ощутив себя рядом с нею молодым, сильным, красивым.

После в дверь покоя настойчиво постучали.

– Княже, сын твой Мстислав на дворе! – выпалил возбуждённый челядинец.

– Ну, слава Христу! – обрадовался Владимир. – Наконец-то!

Словно тяжёлая гора сваливалась с его старых плеч.

Глава 89

Негромкий спокойный голос князя Владимира нарушил не в меру затянувшуюся тишину.

– Вот, сыне, позвал тебя, – молвил он, испытующе глядя на Мстислава, который расположился сбоку на скамье. – Ведаешь, что к чему, учить не стану. О деле сразу баить почнём. А потому ответь: что, как думаешь, объединяет на земле людей?

Мстислав, изумлённо вскинув голову, тотчас нашёлся:

– Вера, отец. А ещё – слово, язык. Как в Евангелии от Иоанна писано: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

– Правильно, Мстиславе. – Владимир улыбнулся. – Сверстен ты умом, за словом в карман не полезешь. Ну а вы что скажете? – нахмурив брови, спросил он Романа с Андреем, сидящих напротив старшего брата.

– Мыслю, трудности, отче великий князь, – ответил Роман. – Когда на земле неурожай, али беда какая, али несчастье, люди помогать друг другу должны. Сам такое баил.

– А ещё сила, – буркнул Андрей. – Без меча разве держались бы люди вместе? Разбежались бы кто куда.

– Ну, тебе токмо б мечом помахать, – засмеялся Владимир. – Хотя и в твоих словах правда есть. Верно смекаете все вы трое. И слово, и вера, и трудности, и меч – всё се объединяет народы, города, земли и делает государя великим. Но, чтобы людей объединить, надобно зажечь их сердца, нужна общая цель, единая для всех. Но как сию цель обрести, постичь? Се – самое трудное в жизни. Вот поганые, кои творили бесчинства, грабили, жгли, разоряли, лютую ненависть возбудили в народе, и со всех концов земли Русской потянулись люди, комонные и пешие, на рать. И не было никаких свар, споров. Богатый не боялся и не обижал бедного, бедняк не помнил о былых притеснениях и обидах; в поле Диком, во степи, стояли плечом к плечу. Теперь же половцы разбиты, и что? Занимаюсь нынче мирным устроеньем державы и вижу: растут силы великие в городах, бояре овладевают новыми волостями и кабалят людинов, купцы богатеют. Тебе, Мстиславе, и без моих слов, думаю, се ведомо. Тебя ли учить? Знаешь ведь новгородцев – зверям, волкам диким подобны, силу свою чуют, лиходеи. Ну да ничего, сыщем на них управу. Ставра сего в цепи закую да в поруб брошу, дабы иным неповадно было. Посадником же в Новгороде поставим киевлянина, боярина Бориса. Верен он нам, вече слушать не будет. Да и сыну твоему Всеволоду наставник надобен.

– Так, отче, токмо не излиха ль ты крут со боярами? – засомневался осторожный Роман.

– Довольно любоваться ими! – властно прикрикнул Владимир. – И без того долго терпим! Новгород яко конь норовистый. Нельзя узду отпускать – понесёт невесть куда. А то, ишь, осмелели, дружины свои завели, закупов, холопов!

– Извини, отец, отвлеклись мы. Не о Новгороде нынче речь. – Мстислав в задумчивости подпёр голову левой рукой. – Баил ты, единая цель нужна. Но где она, цель сия? Цель – токмо когда ворог есть сильный и опасный. Али беда, несчастья, трудности, вот как Роман говорил. Испытание надобно. И выходит, коли его нет, так и единой Руси не будет?

– Так, сыне. Вижу, разумеешь меня, в корень глядишь. – Владимир мрачно кивнул.

– Значит, без ратей, без бед, без горестей земля Русская погибнет? Что ж получается? С расцветом торговли, ремёсел разноличных, храмоздательства, грамоты каждый город стараться будет отложиться от нас?

– И такое есть уже, сыне. На Полоцк погляди. А Меньск? Всю осень под стенами стоял. Зло обуяло на Глеба, пожёг весь град, бес попутал. – Владимир тяжело вздохнул и перекрестился. – Молю Господа, дабы отпустил мне сей грех тяжкий. Ну да что о сём баить?! – досадливо махнул он рукой. – Главное, уразумей: ворог, он наряду со злом великим и пользу кой-какую принести может. Сплотит борьба с ним людей. О том, помнишь, Мстиславе, говорили мы с тобой уже раз? Повторять тот разговор не буду. Остерегу тебя токмо. Ворога, сыне, сам себе не выдумывай. Жди, объявится он непременно.

Мстислав согласно кивнул.

– Отче, мне-то что теперь делать? В Белгород езжать? – спросил он.

– Погоди, успеешь. О многом потолковать надо.

– Ладно. Что об Агафье порешил?

– Замуж надобно её выдать.

– Не рано ли? – Лицо Мстислава мгновенно стало каменно-суровым. – С Рогнедой ведь вон что получилось. Небрежёт ею Ярославец.

– Для Агафьи, сыне, жениха я получше подыскал.

– Кого?

– Мыслю, выдадим её за Всеволода, старшого Ольгова сына.

– Да он, бают, и выпить не дурак, и до баб охоч чужих, – с презрением заметил Мстислав. – Али не ведаешь?

– Умный он, сыне. Видался я с ним, когда на Меньск ходили, и уразумел: се тебе не Ольг, не Ярославец. Уж он смекнёт, что к чему, и Агашу твою, яко лебедь лебёдушку, лелеять будет.

Мстислав промолчал, в смятении прикусив губу. Вспомнился ему Всеволод Ольгович (как-то, случилось, виделись) – полный, высокий, с редкими волосами и большой лысиной на голове, неповоротливый, как медведь, с маленькими и хитрыми, как у половца, глазами.

– Подумать надо. Пойду я, отче, – тихо сказал он, подымаясь со скамьи и кланяясь отцу в пояс.

…Мстислав не удержался и рассказал о намерении отца жене и дочери. Агаша сразу как-то поникла, присмирела, зато Христина осталась довольной. Она только что вернулась из бабинца, где затмила богатством своих одеяний всех первых киевских боярынь. Да и сама великая княгиня Анна, хоть и видела с радостью, что не может Христина соперничать с ней в красоте, завидовала: уж с каким вкусом умеет свейка нарядиться и как выглядит всегда неприступно-величественно! Анне последнее удавалось редко.

– Вот и Агафья устроится. Всех дочерей повыдавал, князь, – рассмеявшись, сказала Христина, когда они с Мстиславом остались вдвоём.

Мстислав лишь грустно улыбался в ответ. Он знал наверняка: уйдя во враждебный дом Ольговичей, Агафья станет с годами далёкой, чужой ему, займётся воспитанием детей, хозяйством и не его, а своего мужа будет держаться и любить. Обрывалось что-то в Мстиславовой душе, ускользало от него навеки, не оставляя ничего взамен. Сначала покинул он Новгород – город, в котором многое было ему дорого и близко, потом расстался, видимо навсегда, с другом Олексой, теперь терял любимую дочь. Боже, сколь жесток и несправедлив мир!

Глава 90

Лицо княжны Евфимии, обрамлённое чёрным монашеским куколем, было бледно и печально. Она чуть слышно, почти шёпотом говорила Мстиславу:

– О ребёнке забота моя. Помни, Мстиславе, он – единый законный Коломанов наследник.

Мстислав, в тёмном простом платне, перетянутом поясом с серебряной пряжкой, с состраданием смотрел на исхудавшую несчастную сестру. Хотелось прижать её к груди, обнять, успокоить. Будь прокляты державные замыслы и заботы, хитроумные игры, унии, соузы, если жертвами их становятся вот такие, как сестра, невинные люди!

Но отогнал Мстислав прочь жалость. Лучше пожертвовать одной, чем ввергнуть в пучину войн тысячи таких же невинных. Он – державный муж, второй человек во всей Руси, великий князь, он несёт ответ за своих подданных и не имеет теперь права предаваться слабости, идти на поводу у своих чувств.

Он жёстко, бледнея лицом и чеканя каждое слово, ответил:

– Ты вела себя в Угрии как не подобает королеве. Коломан отверг тебя.

– Это был оговор! Тяжкий, несправедливый! Как ты можешь думать?! – всплеснув руками, вскричала в негодовании Евфимия.

– Евфимия, сестра… – несколько смягчившись, начал Мстислав, но она, топнув ногой, перебила:

– Сестра София – тако зови! Нет больше Евфимии, умерла она от стыда и позора!

– Никто не упрекает тебя в супружеской неверности, в измене! Но ты позволила распустить слухи, ты не пресекла их!

– Я не о себе – о сыне пришла с тобой говорить! – Евфимия свела брови и бросила на брата грозный полный презрения взгляд.

Сейчас она была так похожа на отца в решительные роковые минуты!

И Мстислав ощутил внезапно в это мгновение свою малость, никчёмность, ущербность, заметил, что сестра выше его ростом и что он, говоря, смотрит на неё снизу вверх.

«Нискиня, воистину Нискиня и есть», – подумал он, криво усмехнувшись.

– Ишпаны посадили крулём Стефана! – отрезал он. – Чего теперь толковать?!

– Стефан – незаконный круль! – воскликнула Евфимия. – Он – глупое ничтожество на угорском столе!

– И что же теперь – идти мне на него ратью?! Ради чего?! Ввергнуть Русь в войны?! Пролить потоки крови?! – рассердился Мстислав. – Ты разумеешь, что створится тогда?!

– Но Стефан и без того замышляет идти на Русь войною.

– Не пойдёт он. Не такой уж дурак. Устрашится.

– Зря я пришла к тебе. Ты не вступишься за честь сестры. Ты как отец. Вовсе зреть меня не хощет. – Голос княжны дрогнул, на глазах её заблестели слёзы.

– Честь?! – Мстислава вдруг охватил гнев. – При чём тут честь твоя, коли речь зашла о твоём сыне?! Ужель не разумеешь, что не примут его ишпаны?! Сейчас не примут. Борис дорог мне и отцу нашему такожде дорог! Будем мы его беречь, будем склонять потихоньку угров на его сторону. Будем выискивать недовольных нынешним крулём. А в пещь огненную его бросать – глупо се! С ним тогда что угодно содеять могут!

Евфимия отшатнулась от брата, закрыла лицо руками и горько, навзрыд расплакалась, бросившись на скамью в углу палаты.

Отринув гнев, Мстислав стал её утешать, призывал к смирению, терпению, она отталкивала его, вырывалась, кричала сквозь слёзы с яростным исступлением:

– Оставь! Уйди! Уйди отсюда!

Князь отступил, сжал до боли уста, отвернулся и с тяжким вздохом, махнув рукой, выбежал вон из палаты.

Глава 91

Посреди юрты горел очаг. На вертеле жарилась, шипя, большая баранья туша. Старый Азгулуй усталыми водянистыми глазами следил за неровно вспыхивающими языками пламени. Привычный запах тлеющего кизяка успокаивал хана, он, кутаясь в долгий азям, медленно покачивался на мягких кошмах в такт старой полузабытой мелодии.

Тишина и безлюдье царили в стане, за стеной юрты мела неистовая вьюга, где-то неподалёку с пронзительным воем рыскали голодные степные волки.

Горестно вздыхал Азгулуй, бессильно поникнув седой головой.

Прошлой зимой опять этот проклятый Мономах наслал на половецкие вежи своих сыновей. Как стрелы калёные налетели отряды русских дружин на Шарукань, Сугров, Балин[204]. Захватывали становища, гнали пленных, уводили скот. И всё дальше от пределов Руси откочёвывали некогда бесстрашные ханы, одно имя Мономаха внушало им ужас. Давно оставлен половцами Донец, уже и междуречье Донца и Дона обезлюдело, только редкие разъезды можно было теперь встретить на вольных степных просторах. Что делается на земле?! А что будет дальше?! Рушился вокруг Азгулуя привычный, родной с детских лет мир.

Когда-то он, теснимый половцами, пришёл на службу к киевскому князю, поселился со своими ордами на пограничной Роси, сторожил южные рубежи Киева, рубился с половецкими полчищами, порой предавал, метался, сам ходил в буйные набеги, с половцами и без них.

Но вот настало иное время. С Русью он порвал после того неудачливого дела с красавицей Марией, испугался тогда свершённого злодейства, подумал, скажут: хан Азгулуй на дорогах, как разбойник, грабит людей, убивает княжьих дружинников. Во всём виноват боярин Туряк! Будь проклят тот день, когда явился он в Торческ в ханский стан!

После были походы Мономаха и его сыновей; дерзкие и стремительные, как удары копий, налёты русской конницы на половецкие кочевья; была смерть тяжело раненного Шарукана. Старый хан умер на руках Азгулуя, и он тогда, склонившись над телом своего последнего защитника и покровителя, пролил мутную слезу…

В юрту, отбросив войлочную занавесь, ворвался осыпанный снегом половецкий воин в юшмане[205] и мохнатой шапке. За ним следом вошли ещё несколько половцев, все в кольчугах и с саблями на поясах.

– Нас послал хан Татар. Он стоит с ордой у Балина. Ждёт тебя в своём шатре. Спеши, хан, – прохрипел воин в юшмане. Даже не поклонившись Азгулую, он круто повернулся и скорым шагом покинул юрту. Его спутники вышли следом. Азгулуй, устало вздохнув, привстал и дрожащей рукой опёрся на тяжёлую сучковатую палку.

Хан с трудом взобрался на подведённого верным рабом-касогом гнедого коня, взмахнул нагайкой и помчался, вздымая снег, по бескрайней равнине. И боль в спине, и усталость как рукой сняло. Будто вернулась вместе с лихой бешеной скачкой молодость, загорелись живинкой глаза, он сухо рассмеялся, вспоминая былые свои удачи и победы…

…Татар говорил резко, отрывисто, то и дело вскакивая с расстеленных в шатре подушек. Рядом с ним сидел странный человек с бритым досиня подбородком, в долгой чёрной сутане и капюшоне. На груди его поблёскивал большой серебряный крест на тяжёлой цепи.

– Надо уходить с Дона, – убеждал Татар Азгулуя. – Слышал, что говорят сакмагоны? Сын Мономаха Мстислав в Белгороде. Он – злейший враг кипчаков. Это его люди на Хороле зарубили Таза и увели в плен Сугру. Он не оставит нас в покое. Умрёт старый Мономах, сядет в Киеве, пошлёт на нас братьев и воевод, будет истреблять наши колена. Не будет кипчакам от него мира. Хан Атрак, сын Шарукана, увёл сорок тысяч воинов за Аланские ворота[206], в Гурджистан[207], к царю Давиду. Нас осталось мало. Один Сарчак, он глуп и ничтожен. Ловит рыбу в Итиле![208] Мерзкий шакал! Ему коров доить, он – как баба!

– Я стар, куда мне идти? – грустно усмехнулся Азгулуй. – К Атраку я не пошёл, зачем я ему, слабый и дряхлый?

– Угры зовут меня, – прервал его нетерпеливый Татар. Подойдя вплотную к Азгулую, он оскалил зубы и прохрипел:

– Я расставлю наши вежи на Дунае, на Днестре, на Тисе. Пойду в набеги – на урусов, на болгар, на влахов, на ромеев. Пойдём со мной, хан. У тебя много людей. Новый король угров Иштван будет милостив к нам, ему нужны храбрые воины. Вот. – Он указал на человека в сутане. – Посол от короля. На заходе солнца на земле Волынь скоро начнётся большая война. Будем жечь урусские сёла, топтать их рощи и нивы. Копыта наших коней омоют волны Буга и Вислы. Мы отомстим урусам за всё зло, за разорённые станы, за Шарукана, Сугру, Таза, Бельдюза. И мы получим награду из рук короля. Соглашайся, хан.

– Вы примете святое крещение, – добавил, коверкая слова, неприятным пронзительным голосом угорский посланник. – Не от русских схизматиков[209] – от самого римского папы, наместника Бога на земле.

Азгулуй долго молчал, опустив голову. Наконец, словно пробудившись от забытья, он спросил:

– Что за война, Татар? С кем и кто?

– Ярославец, сын каназа Святоплуга. Он хочет идти войной на Мономаха и его сына.

– Он женат на дочери Мстислава.

– Он не любит свою жену. Хочет отослать её от себя.

Азгулуй кивнул. Затем, подняв усталые глаза, спросил угра:

– Крещение – всем?

– Не сразу. Надо, чтобы вы познали Откровенье Божье, узнали про земную жизнь Христа.

Азгулуй снова кивнул. Перевёл насторожённый злой взгляд на Татара, тихо вымолвил:

– Ты во многом прав, хан. Но не тешь себя напрасными надеждами. Нам не победить каназа Мстислава. И не пить нашим коням воду из Буга и Вислы. Ярославец слаб, за ним никого нет.

– Идёшь ли ты с нами? – с угрозой в голосе спросил Татар. Он весь напрягся, вытянул длинную шею с острым кадыком, украшенными смарагдами пальцами стиснул рукоять кривой сабли. Острые скулы его заходили от с трудом сдерживаемого приступа гнева.

– Иду. Мне всё равно, где умирать, – так же тихо пробормотал Азгулуй. – А теперь отпусти меня. Я поеду собирать своих людей.

Он порывисто поднялся с мягких подушек…

– Мерзкий старикашка! – злобно проворчал Татар, глядя вслед удаляющимся верховым торкам.

– Но у хана Азгулуя большой опыт, – вкрадчиво заговорил посол. – И у него много хороших воинов. Он не станет помехой нашим планам. Король Иштван, палатин, ишпаны просили меня убедить его идти вместе с тобой. Теперь моя миссия выполнена, я должен ехать в Белгород, к князю Мстиславу. Буду ждать тебя и Азгулуя на Днестре.

Татар хмуро кивал. Он вдруг почувствовал, что попал, как дикий зверь, в хитроумно расставленный капкан, из которого уже не выбраться. И Азгулуй совсем не был глуп, когда спрашивал про крещение. Но пусть так, пусть капкан, зато… Он представил себе горящие русские сёла, полоняников, угоняемый скот и отбросил прочь сомнения и колебания. Пусть в угорский хомут, в тиски чужой латинской веры, но зато вернётся та, былая жизнь, полная буйных набегов. Это лучше, чем жалкое прозябание в пустой и голодной степи и постыдная беготня от русских дружин. Прав угр, и прав был Атрак, ускакавший в неведомый Гурджистан. И нечего злиться на Азгулуя – этого извечного холуя и труса!

Хан презрительно осклабился и пригласил угра выпить чашу кумыса.

Глава 92

В неудобное время приехал на берега Ирпеня, в Белгород, угорский посол. Кутаясь в тёплый кожух, он коченел от холода, стучал зубами и клял себя за неразумие. Надо было отсидеться в ханском стане, переждать эти лютые морозы. Да и неизвестно, что ждёт его у Мстислава.

За Росью посла встретили сторожевые русские отряды, он ехал на быстрых санях-розвальнях по широкому большаку, мимо холмов и густых перелесков. В голове путались мысли, было тревожно и даже страшно. А если узнают о том, что король Иштван готовится поддержать Ярославца? Как это говорят русы? Посол щёлкнул холодеющими на морозе пальцами… А, «ковать крамолу», вот! Не ждёт ли его сырая и грязная темница? Угр тяжело вздыхал и клал латинский крест…

Высокие валы, мощные городни, широкий ров окружали Белгород. Величаво реяло над неприступной зубчатой башней голубое знамя с белым крылатым архангелом. В город вели деревянный подъёмный мост, полукруглая арка и огромные дубовые ворота, обитые листами меди.

Белгород строился, ширился, на берегу Ирпеня росло шумное торжище, взвивался в зимнее небо чёрный дым из кузниц, гремели молоты, вращался гончарный круг.

Посреди города на холме высился княжеский дворец. Совсем недавно зиждители выстроили его по указанию князя Мстислава. В воздухе пахло свежей древесиной, на просторном дворе непрестанно толклись послы, теснились возки, наезжали гонцы со всех концов Русской земли.

Стареющий князь Владимир переложил на сына все хлопоты управления, и Мстислав, как в омут с головой, окунулся в дела и заботы, стараясь поспеть, где только можно. Благо Новгород научил его многому.

Нёс бремя власти Мстислав твёрдо и спокойно. Казалось, он давно ждал этого. Принимая в горнице послов, выслушивал их долгие сладкоречивые речи, а затем задавал вопросы, всегда неожиданные, точные, короткие, разящие как стрелы. И растерянные стояли ляхи, германцы, ромеи, не зная, что ответить. Им казалось, их раздели, выставили напоказ всему миру в голом виде. И Мстислава зауважали, стали относиться к нему с почтением и боязнью. Знали: достойный наследник у князя Владимира, крепкий умом и духом правитель пришёл на Русь, твёрдый, дальновидный и деятельный…

– Значит, угр едет? – спросил с лукавой улыбкой Мстислав Василька Гюрятича, который, стряхивая с усов, бороды и коца снег, подымался на крыльцо. – Что ж, примем достойно.

«Будет клясться в дружбе. Круль Иштван – тот ещё гусь. За спиною нож острит. Ничего, скажу о Ярославце, поутихнет посол, присмиреет».

Мстислав недавно вернулся с Волыни. Там, зажатый в кольце во Владимире, метался крамольник Ярославец. Все князья встали под начало Мстислава, со всех сторон окружили мятежный город ратные полки. Напрасно слал Ярославец гонцов в Краков и Эстергом, к ляхам и уграм – верные соузники не решались выступить против всей Руси. И Ярославец сдался. На шестьдесят первый день осады его люди и жители Владимира, уставшие и страдающие от бескормицы, упросили своего злосчастного князя открыть ворота.

Мстислав вспомнил серое от лютой злобы лицо зятя, его полные жгучей ненависти чёрные глаза, хриплый голос:

– Нет обид на тебя, княже. Рогнеду клянусь почитать как жену. Вороти мне Волынь.

В пыльном грубом вотоле стоял Ярославец перед тестем на коленях, из-за его плеча испуганно выглядывали младшие братья, Брячислав и Изяслав, совсем ещё отроки; немного в стороне, бледная как тень, поддерживаемая челядинкой, стояла Рогнеда. Слушая Ярославову униженную мольбу, она горделиво тянула вверх голову в парчовой шапочке и с едва скрываемым презрением морщила твёрдый носик.

Мстислав не верил ни единому слову Святополчича, знал: перемирие с ним временное, ненадёжное. Ещё знал: за спиной волынского князя стоит угорский король Иштван, глаз не спускающий с Червена, Теребовли и Перемышля. Заодно с крулём и ляхи – тоже охотники до чужого добра. А за ляхами и уграми смутно вырисовывалась зловещая фигура римского папы…

Поднявшись по крутым ступеням, Мстислав прошёл в покои княгини. Христина в последнее время занемогла, маялась, кашляла, но, кажется, хворь её немного отступила. Сегодня она выезжала на молитву в собор, долго стояла на коленях, молила Господа послать ей облегчение. Сейчас она лежала на широкой постели, тяжело, с надрывом, дыша, вздрагивая от приступов кашля всем своим полным большим телом.

– Ослабла я, Фёдор, – прохрипела она слабым голосом, увидев на пороге обеспокоенного мужа.

Мстислав, стараясь приободрить Христину, провёл ладонью по её густым белокурым волосам, ласково огладил щёку, приложил руку к её потному челу.

– Тебе станет лучше. Лекарь сказал, у тебя сильная простуда. Верно, продуло в пущах на ловах. Не надо было в этакий мороз. – Мстислав сокрушённо вздохнул.

Христина слабо улыбнулась.

– Ты забыл, Фёдор, что я дочь викинга. Что мне ветер, мороз – я привыкла к ним с детства. Нет, это годы… Годы… Старость стучится в дверь.

Она громко, взахлёб закашлялась.

– Не мысли так.

– Оставь меня сейчас, Фёдор. У тебя дела. Послы, суды, летопись. А я… Я встану, скоро встану.

Мстислав послушно вышел, тихонько притворив дверь. Подумалось: какая у него, оказывается, жена. И умная, и твёрдая духом, и с ней ему, несмотря ни на какие невзгоды, всегда было спокойно. И вот теперь, при виде заметного увядания княгини, Мстислав с горечью осознавал, что и эта часть его жизни уходит, ускользает, что без жены, которую он так уважал и так берёг, останется в душе его один только холод мрачного старческого одиночества. И державные дела, от них не убежишь, не отмахнёшься.

…После обеда явился пресвитер Сильвестр. Они уединились в палате; склонившись над харатейными листами и свитками, читали и правили Несторову «Повесть временных лет».

Мстислав говорил с пресвитером откровенно, ничего от него не тая.

– Вот что беспокоит меня, Сильвестр. Отец сел в Киеве не по праву, порушил лествицу родовую, ряд Ярославов. Может, содеял он и не по своей воле, надобно тако было. Народ буйствовал, грабил, убивал, бояре и позвали отца, в страхе великом за животы свои. Но всё едино – ряд побоку.

– Так ведь когда позвали его, простой люд успокоился сразу, – мягким голосом промолвил пресвитер.

– Вот. – Мстислав поднял вверх перст. – Позвали, Сильвестр, позвали. Ты легенду о призвании в Новый город варягов чёл, помнишь? Есть она в летописях новгородских. Надобно её и в «Повесть» Нестора включить. Пусть думают люди: вот Рюрика призвали, так отчего и князя Владимира призвать кияне не могли?

– Верно, верно, княже, – просиял Сильвестр, удивляясь Мстиславову уму и сообразительности. – Воистину, тако.

…После беседы с Сильвестром настал черёд принимать иноземных послов. Мстислав нарядился в долгополый багряный кафтан, отороченный мехом и расшитый золотыми нитями, на голову воздел шапку, сплошь изукрашенную смарагдами, яшмой и рубинами. Сел на высокий столец, взяв в десницу скипетр, а в шуйцу – державное яблоко с отливающим золотом крестом на макушке.

Эти символы вышней власти, как говорили, прислал когда-то в дар младенцу Владимиру его дед по матери, ромейский базилевс Константин Мономах. Теперь, когда торжественные приёмы послов поручены были Мстиславу, они были отданы ему отцом. С благоговейным трепетом сжимал Мстислав скипетр и державу, в эти минуты как-то особенно остро чувствуя всю ответственность и тяжесть земного величия.

По обе стороны от княжеского стольца сели Мстиславовы ближние бояре, его друзья и сподвижники. Был здесь и молодой Василько Гюрятич, и поседевший в битвах половец Кунуй, и кичливый воевода Фома Ратиборич, и белгородский тысяцкий Прокопий.

Угорский посол, всё в той же тёмной сутане, откинул на спину капюшон, поклонился и передал княжескому дьяку грамоту с золотой печатью на шнурке. Мстислав сделал знак Васильку, и когда тот, взяв грамоту из рук дьяка, прочёл пышные слова и заверения в дружбе короля Иштвана, спросил угра:

– Так ли верны ваши речи о дружбе? Да, со времён Ольга Вещего и князя Арпада живут как добрые соседи русы и угры, живут мирно, не ратно. Но ответь мне: почто держали вы сторону Ярославца на Волыни?

– Король отказал князю Ярославу в помощи, – спокойно и уверенно возразил посол.

– Отказал потом, позже, а сперва? Почто на пограничье, на Сане, рати держал?

– Король опасался, как бы война не перекинулась на наши земли. Мало ли что? А вдруг князь Ярослав вздумал бы бежать к нам? Мы не пустили бы его, отбили.

– Ну пусть так. Тогда ответь мне ещё, посол. Почто хан Татар со своими ордами и хан Азгулуй ушли в вашу землю? На что сдались вам сии степные разбойники?

– Светлый князь, в нашей земле мало людей, много пустошей. Король мудр, куманы и торки будут охранять наши границы. На Днестре, на Тисе.

– Передай королю Иштвану, брату и другу нашему: мы ценим его дружбу. И да пребудет мир и покой в землях наших. Но пусть спросят себя лучшие мужи в земле угров: долго ли будут Татар и Азгулуй ходить в их узде? Пусть помнят про повадки сих хищников.

Посол, немало удивляясь осведомлённости Мстислава и самому строю их короткой беседы, кланялся и пятился к двери. Княжеские дьяки вручили ему грамоты с печатями.

«Всё знает, обо всём догадывается. Не время мешаться королю в волынские дела. Так и скажу там, на совете у палатина», – думал посол, пристальным оком окидывая горницу и суровые лица Мстиславовых бояр.

«С такими тягаться трудно», – пришёл он к выводу и, оказавшись за дверями, сокрушённо покачал головой.

…А Мстислава ждали новые заботы. На дворе опять толпились выборные от общин с жалобами, по снежным дорогам летели скорые гонцы с перемётными сумами, стекались в Белгород вести от князей, посадников, воевод. Закружила Мстислава в яростный водоворот череда больших державных дел, и не выбраться ему было, не уйти из этого сметающего всё на дорогах своих неистового вихря. Он должен будет сдерживать полыхающие страсти, крепкой рукой взнуздывать непокорных, твёрдым и ясным умом определять пути беспрестанного движения людских судеб.

Тяжёлое бремя легло на Мстиславовы плечи. Он был сейчас как кормчий на ладье, от него зависела грядущая судьба великой державы.

Заключение

В лето 6640 (1132)

Весеннее солнце брызнуло Мстиславу в глаза. Князь со стоном прикрыл лицо ладонью и подозвал челядинцев.

– К окну, – тяжело, с надрывом дыша, прохрипел он.

Два рослых холопа-литвина осторожно подняли его с постели и усадили в стоящее перед окном высокое кресло.

Из окна открывался вид на город. Уже вовсю зеленели в киевских садах и рощах деревья, жизнь пробуждалась после долгого зимнего сна, а у Мстислава всё получалось наоборот – ему пришла пора отходить в иной мир.

«Ужель помираю?» – Князю не верилось в неотвратимость смерти.

Вон щебечут за окном в саду птицы, вон голубеет вдали Днепр, вон на Бабьем Торжке шумит народ. Мстислав вдохнул полной грудью свежий утренний воздух, но не выдержал и громко, взахлёб закашлял. На устах его снова появилась кровь.

«Да, смерть на пороге стоит». Князь с усилием встал. Тотчас закружилась голова, подкосились ноги, и он вынужден был опуститься обратно в обитое бархатом мягкое кресло. Седая голова Мстислава поникла.

Было ему всего пятьдесят шесть неполных лет, а выглядел совсем стариком. Проклятая болезнь окончательно одолевала его. Давно мучили боли в груди, кашель, кровь шла горлом, но после похода на Литву, когда пришлось Мстиславу изрядно помёрзнуть на холоде и подышать влажным гнилым воздухом болот, здоровье заметно ухудшилось. Становилось очевидным: жизнь покидала ещё совсем недавно сильное, легко справляющееся с любой болезнью тело.

Слёзы навернулись Мстиславу на глаза. Сколь быстро пролетела жизнь! Не успел и оглянуться, а уже пришло время покидать сей бренный мир.

Семь лет – только семь лет – довелось ему княжить в Киеве. Выходит, ненадолго пережил он отца, князя Владимира Мономаха. Видит Всевышний, во всём старался он следовать отеческим заветам, да только далеко не всегда получалось так, как хотел.

Вспомнилась смута в Чернигове, когда зять, Всеволод Ольгович, неправедным путём отобрал стол у престарелого дяди, Ярослава Святославича. Мстислав дал тогда роту защитить старца и изгнать обидчика. Отговорил игумен Андреевского монастыря Григорий – негоже, мол, проливать людскую кровь. Мстислав послушал игумена, пожалел людей, а после – дня не проходило – горько каялся, что не помог старому Ярославу. И дело было тут вовсе не в игумене, не в людях даже, чью кровь он пощадил, – встала пред очами Агафья, любимая дочь. Ради неё готов был Мстислав пойти на что угодно, даже на попрание роты.

С тех пор, как приехал в Киев, ещё при отцовой жизни, непрестанно слышал Мстислав звон усобиц. То на Волыни поднимал бунт беспечный и упрямый Ярослав Святополчич, ныне покойный, то в Галицкой земле принимались тузить друг дружку Володаревы сыновья, то вновь вспыхивала смута в Полоцке. Беспокоили и братья, особенно загадочный и неуловимый Юрий, запрятавшийся в далёкое Залесье.

Со временем как-то позабылось Мстиславом отцово грозное предупреждение: «Ворога, сыне, сам себе не выискивай».

Только ныне, в предсмертный час, вдруг вспомнил он тот давнишний разговор в Изяславовой палате, а тогда…

Решив сломить силу Всеславичей, двинул он на Полоцк дружины со всей Руси. Шли в Полоцкую землю воины из Смоленска, Курска, Клецка, Гродно, с Черниговщины. Мстислав – видит Бог – ждал смирения полочан, страха, мира, но те не захотели покоряться ему, не сдались без боя. Логожск и Изяславль превратились в руины, сам Полоцк подвергся разгрому, пролились потоки крови – вот какой ценой ковалось единство Руси.

Мстислав следовал отцову завету, боролся за объединение державы, но в лютой этой борьбе забывал о добродетелях, о своей вине в гибели сотен людей, не думал порой о ненужности замысленного и свершённого.

«Не сумеешь ворогов устрашить – не станешь велик», – говорил некогда покойный князь Владимир.

И Мстислав устрашал врагов силою своих ратей – воеводы его загнали за Волгу и Яик непокорные половецкие орды.

«Пусть навсегда забудут дорогу на Русь», – рассуждал князь.

Совсем недавно довелось Мстиславу идти на Литву. Сейчас уже стало ясно, что это был последний его поход. Теперь литовские полоняники – дикие язычники в звериных шкурах и сандалиях с застёжками из кожаных ремешков, косматые, с горящими очами, – шли по сёлам и погостам, по городам и слободам. Как и раньше было с чудью, Мстислав приказывал им заселять пустоши, княжьи деревни вокруг Киева, велел креститься, нескольких взял даже холопами к себе в терем.

«По-божески с литвинами обошёлся» – так думал Мстислав, и сердце его радовалось. Князь не понимал тогда, что взятие в рабство и насилие над волей – тоже тяжкий грех и вызвать такие дела могут только гнев, озлобление, ненависть. Не всё в мире меряется сытым желудком.

…Воспоминания оставили Мстислава. Морщины на челе его разгладились, он с умилением взглянул на расположенную возле стены Детинца церковь Святого Феодора, сложенную из серого камня. Скоро он будет возлежать в гробу в этой церкви, за монастырской оградой, рядом с Христиной, уже 11 лет как почившей в Бозе. Будут потомки подходить с благоговейным трепетом к его могиле, будут говорить:

– Вот здесь лежит Мстислав Великий. Сей князь людей щадил, а Русь крепко в дланях держал. Поганым страшен был. Достойный был продолжатель деяний отца своего.

А может, скажут:

– Сей Мстислав Полоцк во крови топил, Новгороду воли не давал, литвинов, чудинов обижал.

Мстислав достиг в жизни величия, встал над землёй, над людьми. Но разве мог он ведать, что за его величием падёт величие Русской земли, раздираемой усобицами? Что единство, которого он добился, недолговечно, ибо зиждется только на грубой силе, а она неспособна крепко спаять людей? Нет, не ведал этого Мстислав, как не ведал и того, что в будущих бедах Руси есть и его вина. Хотя, конечно, не только и не столько он повинен в случившемся, в десятилетиях и целых веках беспрерывных междоусобий, – новое время выдвигало новых, иных героев.

О Мстиславе же скажем словами летописца: «Это был Мстислав Великий. Он унаследовал пот отца своего, Владимира Мономаха Великого».

…Он умер в предрассветный час 15 апреля 1132 года от Рождества Христова. Под унылый перезвон колоколов тело его положили во гроб и повезли в возке, запряжённом волами, в церковь Святого Феодора.

КОНЕЦ

Сноски

1

Гридни – категория младших дружинников на Руси. Часто выполняли функции телохранителей князя.

2

Туров – город в Южной Белоруссии, в X–XIII веках столица Турово-Пинского княжества.

3

Фибула – дорогая застёжка плаща, крепилась у плеча.

4

Киноварь – краска из одноимённого минерала, красного цвета.

5

Речь идёт о завоевании Англии нормандцами в 1066 году.

6

Константинополь (Новый Рим) – в IV–XV веках – столица Византийской империи, ныне – г. Стамбул в Турции. Русское название – Царьград.

7

Корсунь – русское название г. Херсонеса – византийской колонии в Крыму, вблизи совр. Севастополя.

8

Опашень – верхняя одежда с короткими рукавами, обычно летняя.

9

Горлатная шапка – шапка из дущатого меха. Дущатые меха подбираются из части меха на шее пушного зверя.

10

Тим – род сафьяна.

11

Колокша – река в совр. Владимирской области. В 1096 году Мстислав разбил на берегах Колокши войско князя Олега Святославича и заставил его уйти из Ростово-Суздальской земли.

12

Половцы – союз тюркоязычных кочевых племён, в XI–XIII веках населяли причерноморские степи. Совершали частые набеги на Русские земли.

13

Полюдье – выезд князя для сбора дани с населения.

14

Котора – распря.

15

Варяжское море – Балтийское море.

16

Чудь – обобщённое название ряда угро-финских народов на севере Руси. Чудью называли предков совр. эстонцев, а также народы, жившие к востоку от реки Онеги (так называемая чудь заволочская).

17

Куколь – монашеский капюшон.

18

Выступки – на Руси вид женской обуви без каблука.

19

Владимир Ярославич (1020–1052) – старший сын Ярослава Мудрого, княжил в Новгороде. Умер ещё до смерти отца.

20

Аркосолий – аркообразная ниша для установки саркофага в средневековых погребениях.

21

Противень – копия.

22

Вдругорядь – в другой раз.

23

Клещино озеро, иначе Плещеево озеро – на берегу его находится город Переяславль-Залесский (в совр. Ярославской области).

24

Гривна – денежная и весовая единица в Древней Руси. Первоначально (до XII века) равнялась 410 граммам серебра. Также гривной называли украшение – золотой или серебряный обруч, носимый на шее (на «загривке»).

25

Поруб – земляная тюрьма.

26

Смерды – категория зависимого населения на Руси, по-видимому, тесно связанного с князем.

27

Святополк Окаянный (ок. 979–1019) – князь киевский в 1015–1016 и 1018–1019 годах. В борьбе за власть злодейски умертвил братьев Бориса, Глеба и Святослава. Разбит Ярославом Мудрым, умер или погиб в изгнании.

28

Печенеги – тюркоязычный союз племён. Занимали причерноморские степи в IX–XI веках. Вытеснены половцами.

29

Городни – часть крепостной стены, срубы, заполненные землёй и щебнем.

30

Шишак – вид защитного шлема конической формы.

31

Бармица – здесь: кольчужная сетка, защищающая затылок и шею воина.

32

Плесков – Псков.

33

Сулица – короткое метательное копьё, дротик.

34

Бадана – вид защитного доспеха восточного происхождения, кольчуга из плоских колец.

35

Свеи – шведы.

36

Ижора – река, левый приток Невы.

37

Ладога – древнерусская крепость близ впадения реки Волхов в Ладожское озеро. Ныне – посёлок Старая Ладога.

38

Аще – если (др.-рус.).

39

Угорский – венгерский.

40

Вено – у славян выкуп за невесту.

41

Ромея – Византия.

42

Патриций – в Византии высокопоставленный вельможа.

43

Лопари (иначе – саамы) – народ угро-финской языковой группы, обитал на севере Скандинавии.

44

Пенязь – мелкая монета.

45

Ложница – спальня.

46

Отрывок из былины о Добрыне Никитиче и Змее.

47

Скудельница – гончарная мастерская.

48

Поршни – вид кожаной обуви, короткие сапоги без каблука.

49

Тысяцкий – на Руси должностное лицо в городской администрации. В обязанности тысяцкого входило формирование ополчения во время войны.

50

Тиун – сборщик дани.

51

Резана – денежная единица в Древней Руси, составляла 1/50 гривны, ногата составляла 1/20 гривны кун.

52

Сребреники, златники – древнерусские монеты из серебра и золота соответственно.

53

Снем – княжеский съезд.

54

Хламида – плащ.

55

Базилевс – титул византийского императора.

56

Рота – клятва.

57

Торчин – представитель племени торков. Торки жили в причерноморских степях в XI веке, были разбиты половцами и частично расселены русскими князьями по берегам реки Рось. Использовались как заслон от половецких набегов.

58

Седьмица (седмица) – неделя.

59

Ол – пиво.

60

Брашно – еда.

61

Николи – никогда.

62

Столец – княжеское кресло.

63

Лепо – здесь: хорошо.

64

Ракома – княжеское село к юго-западу от Новгорода.

65

Конец – район в древнерусских городах.

66

Сторона – древний Новгород делился на две стороны: Софийскую (на левом берегу Волхова) и Торговую (на правом берегу Волхова).

67

Купа – денежная сумма, взятая в долг.

68

Рез – процент от взятой в долг суммы (купы).

69

Холоп обельный – то есть полный, не имеющий средств расплатиться.

70

Стрый – дядя со стороны отца.

71

Баить – говорить.

72

Старцы градские – категория бояр на Руси, потомки крупных местных землевладельцев.

73

Владыка – здесь: новгородский епископ (позднее – архиепископ).

74

Сколота – смута, междоусобица.

75

Рухлядь – здесь: вещи, не обязательно старые.

76

Бодни – шпоры.

77

Вотол – верхняя дорожная одежда, грубая, из валяного сукна. Существовали и дорогие вотолы, саженные жемчугами.

78

Такожде – также.

79

Зипун – верхняя мужская одежда, кафтан с длинными рукавами и раскошенными книзу полами, без воротника.

80

Ролья – пашня.

81

Пря – спор.

82

Бабий Торжок – торговая площадь в древнем Киеве, внутри княжеского Детинца.

83

Алимпий (или Алипий) – русский живописец начала XII века, монах Киево-Печерского монастыря.

84

Коц – плащ.

85

Людины – категория населения в Древней Руси, свободные общинники. Их зависимость от князя заключалась в уплате дани.

86

Вишера – здесь: река в Новгородской области, впадает в рукав Волхова – Малый Волховец.

87

Вельми – весьма, очень.

88

Волхв – славянский жрец, служитель языческих культов.

89

Гость – здесь: иноземный купец.

90

Югра – название хантов и манси в русских летописях.

91

Нешто – неужели.

92

Речь идёт о мирном договоре между русскими князьями и половецкими ханами, заключённом в 1101 году, который в скором времени был нарушен половцами.

93

Тур – вымерший дикий бык, объект охоты в Древней Руси.

94

Эвксинский Понт – греческое название Чёрного моря.

95

Берендеи – степной тюркоязычный народ, родственный торкам.

96

Бей – глава семьи у степных народов.

97

Сакмагон – пеший лазутчик.

98

Гнилой Тикич – река на территории совр. Украины, в бассейне Южного Буга.

99

Кипчаки – самоназвание половцев.

100

Луцк – город на Волыни, на реке Стырь.

101

Сурожское море – Азовское море.

102

Гридница – помещение в княжеском тереме, где жили гридни.

103

Емь – одно из финских племён.

104

Олешье – древнерусский город в устье Днепра, место складирования товаров.

105

Калантарь – защитный доспех из гладких металлических пластин, скреплённых кольчужным плетением, без рукавов. Состоял из двух половин и застёгивался на боках и плечах.

106

Меньск – Минск.

107

Взять копьём – овладеть штурмом.

108

Усмарь – кожевенник.

109

По́рок – стенобитное орудие, окованное железом бревно.

110

Мисюрка – вид воинского шлема, шапка с железной маковкой.

111

Ярослав Берестейский – Ярослав Ярополчич, племянник Святополка II, владел городом Берестье (ныне – Брест в Белоруссии), восстал против своего дяди, был захвачен, умер в 1102 году в темнице.

112

Тура – осадная башня.

113

Переметчик (иначе – переветник) – предатель.

114

Храбр – богатырь, смелый и сильный воин.

115

Бебряный – бобровый.

116

Тмутаракань – ныне Тамань, Корчев – Керчь, Сурож – Судак.

117

Подклет – нижнее жильё избы, подызбица.

118

Майоликовый – из обожжённой глины, покрытый глазурью и красками.

119

Отрок – здесь: категория младших дружинников. Часто выполняли посольские поручения князя. Считались выше гридней.

120

Закуп – необельный холоп (т. е. неполный); человек, попавший в кабалу за долги и могущий освободиться, выплатив долг.

121

Пучковый столп – в архитектуре столп, имеющий в сечении сложный многогранный профиль.

122

Скарамангий – одежда высших чинов в Византии для выездов, но не парадная. Напоминала кафтан.

123

Болгария в XI–XII веках находилась в составе Византии.

124

Речь идёт о расправе императора Василия II Болгаробойцы (958–1025) в 1014 году над пленными болгарами.

125

Бретьяница – кладовая.

126

Куна – денежная единица в Древней Руси. Составляла 1/25 часть гривны.

127

Вира – штраф по приговору суда.

128

Древлянская земля – область расселения племени древлян, располагалась к западу от Киева, на территории совр. Житомирской области Украины.

129

Казимир Польский – польский князь в 1039–1058 годах, его сестра Гертруда – мать Святополка Второго.

130

Цитата из «Слова о полку Игореве».

131

Речь идёт о князе Ростиславе, младшем брате Владимира Мономаха, утонувшем в водах Стугны после несчастной для русов битвы с половцами в 1093 году.

132

Цитаты из «Слова о полку Игореве» (перевод Д.С. Лихачёва).

133

Здесь рассказывается о битве на реке Немиг близ Минска между войсками Ярославичей и полоцкого князя Всеслава, случившейся в 1067 году. Цитата из «Слова о полку Игореве» (перевод Д.С. Лихачёва).

134

Вервь – сельская община в Древней Руси.

135

Пушта – степная область в Венгрии, к востоку от Дуная.

136

Низовье – название в Новгороде Ростово-Суздальских земель.

137

Бенедиктинцы – члены монашеского ордена, основанного около 530 года.

138

Пруз – саранча.

139

Полихронион (греч.) – многая лета.

140

Солтан – у половцев глава орды. Несколько орд объединялись в племя, возглавляемое ханом.

141

Исто – изначально выданная в долг сумма без процентов.

142

Харатья – пергамент.

143

Хорос – люстра.

144

Черемисы – мордва.

145

Касоги – предки современных адыгейцев и черкесов, жили на Северном Кавказе.

146

Жуковина – драгоценный камень в перстне.

147

Дреговичи – восточнославянское племя, жило по берегам Припяти. Главные города – Туров и Пинск.

148

Саян – род сарафана с декоративными пуговицами.

149

Вежа – здесь: воинская палатка.

150

Хозы – штаны.

151

Аксамит – дорогая византийская ткань, род бархата, обычно красного или фиолетового цвета, с изображениями сказочных птиц и грифонов в круглых медальонах.

152

Сарацинский – арабский.

153

Далматик – род мантии или накидки длиной в пол-икры, с широкими рукавами.

154

Анбургский – гамбургский.

155

Поять – взять в жёны.

156

Иштван (Стефан) Святой – первый король Венгрии, правил в 997–1038 годах. Ввёл в стране христианство по католическому обряду.

157

Кирие элейсон! (греч.) – Господи, помилуй!

158

Куманы – половцы.

159

Речь идёт о событиях 1094 года, когда Олег Святославич с помощью половцев сумел отобрать у Мономаха Чернигов.

160

Иоанн Итал (1025–1085) – византийский философ и писатель, родом из Италии. Искусный диалектик.

161

Эвдокс Книдский (ок. 408 до н. э. – ок. 355 до н. э.) – древнегреческий математик, механик и астроном.

162

Тарент (Таранто) – город в Южной Италии.

163

Соловый конь – желтоватый, со светлым хвостом и гривой. В старину ценились соловые иноходцы из Венгрии.

164

Самоядь – ненцы.

165

Крёз (VI век до н. э.) – царь Лидии, древнего государства в Малой Азии. Славился своим богатством.

166

Ничтоже – ничего.

167

Погост – здесь: населённый пункт, центр сбора дани с окрестного населения.

168

Земгалы (земигола) – одно из древних латышских племён.

169

Рша – ныне Орша, город в Белоруссии, Копысь – древнерусский город, ныне посёлок в Оршанском районе Белоруссии, Гнездово – древнее селение близ Смоленска.

170

Воинь – древнерусский город у впадения реки Сулы в Днепр.

171

Пардус – гепард.

172

Яруг – овраг.

173

Речь идёт о событиях 1096 года, когда осаждённый в Стародубе Олег вынужден был заключить мир со Святополком и Владимиром и отказаться от союза с половцами.

174

Лубен – ныне Лубны, город в Полтавской области Украины.

175

Нукер – телохранитель.

176

Азям – длинный кафтан без сборок, из сукна или домотканины.

177

Залесье – Ростово-Суздальская земля.

178

Вымол – причал, пристань.

179

Ветрило – парус.

180

Вятичи – восточнославянское племя, жило по верхнему и среднему течению Оки. Дольше остальных сохраняло языческие обычаи и традиции и противилось распространению христианства.

181

Пермь – имеется в виду Пермская земля, территория, населённая народом коми.

182

Саксин – в XI–XIII веках большой торговый город в устье Волги.

183

Хвалисское море – Каспийское.

184

Знамено – знак принадлежности, клеймо, тавро.

185

Мерянка – из финно-угорской народности меря, проживающей в Залесье. В XIII веке меря смешались со славянами.

186

Которосль – река, впадает в Волгу около Ярославля.

187

Моноксил – греческое название ладьи-однодеревки.

188

Мурманский – норвежский. Сигурд I Крестоносец (умер в 1131 году) – король Норвегии.

189

Ятвяги – литовское племя, жило по берегам Немана (ныне – северо-запад Белоруссии).

190

Ольга (ум. 969) – великая киевская княгиня, одной из первых на Руси приняла христианство.

191

Бердыш – широкий длинный топор в форме полумесяца на длинном древке.

192

Скотница – казна.

193

Сотский – должность в городской администрации в Древней Руси.

194

Полунощный – северный.

195

Апсида – алтарный выступ храма, имеющий собственное перекрытие.

196

Лойва – большое перевозное судно.

197

Шнек – рыболовная перевозная лодка, обычно 5–10-вёсельная.

198

Хорезм – историческая область и древнее государство в Средней Азии, в низовьях Амударьи.

199

Ить – ведь.

200

Отрывок из старинной народной песни.

201

Зендянь – пёстрая хлопчатобумажная среднеазиатская материя.

202

Ярило – у славян божество, символизирующее плодородие.

203

Юрьев – ныне город Тарту в Эстонии. Основан Ярославом Мудрым.

204

Шарукань, Сугров, Балин – половецкие города на берегах Северского Донца или Дона.

205

Юшман – панцирь с кольчужными рукавами.

206

Аланские ворота – Дарьяльское ущелье.

207

Гурджистан – Грузия.

208

Итиль – Волга.

209

Схизматики – раскольники. Так католики называли православных.

Content

Олег Яковлев
Мстислав, сын Мономаха

Вступление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Заключение

Сноски