Олег Игоревич Яковлев

Ромейская история

Роман

* * *

© Яковлев О.И., 2023

© ООО «Издательство „Вече“», 2023

Вступление

Одиннадцатый век. Долгие войны и хрупкие миры, дворцовые перевороты и народные восстания, ратное удальство и жаркий шепоток заговорщиков, пламенные слова любви и чёрный туман злобы – всё это вобрало в себя столетие, когда, как колоссы на глиняных ногах, рушились эфемерные державы раннего Средневековья.

Сотрясали усобицы Германскую империю; полыхали бунты в лесах Мазовии; в Испании шла жестокая многолетняя война христиан с маврами; в степях Причерноморья отчаянно рубились на саблях печенеги и торки. А в это время на Руси князь Ярослав возводил храмы, строил города, приглашал из Византии зодчих, иконописцев, богословов.

Русь и Византия, Ромея, Восточно-Римская империя. Уйма книг написана о взаимоотношениях этих двух держав, десятки разных истолкований тех или иных событий можно встретить в литературе.

Были миры, были кровопролитные рати, были долгие переговоры; торговые суда обеих стран неустанно бороздили просторы Чёрного моря, пробирались через ревущие стремнины Днепра, бросали якоря в бухте Константинополя и на киевских вымолах[1] у Почайны.

Князю Ярославу, несмотря на свой миролюбивый нрав, время от времени приходилось-таки браться за оружие. Несколько лет кряду воевал он со своим братом Мстиславом, князем тмутараканским, а позднее – черниговским. Наконец, в 1026 году братья заключили между собой союз и с той поры жили друг с другом в добром согласии, поделив Русскую землю по Днепру на две части.

Князь Мстислав не был, вероятно, так прозорлив и дипломатичен, как Ярослав. Удачливый воин, герой песен и сказаний, богатырь, осиливший в поединке касожского силача Редедю, – таким предстаёт перед нами Мстислав на страницах русских летописей. И в то время как брат его устремлял взор на Запад, выдавая дочерей замуж за европейских монархов, владетель Чернигова больше смотрел на юго-восток, туда, где за океаном полынных степей синеют отроги Кавказских гор.

В 30-е годы XI века русские отряды воевали в Ширване[2] и Арране[3] на стороне правителей Дербента и горцев-аланов[4]. Сначала русам сопутствовала удача, но позже из-за предательства сына правителя Аррана Фадлы Мусы они потерпели ряд поражений и ушли в ромейские пределы.

С этого и начнём мы свой рассказ.

1

Круты и изрезаны скалистые берега омытой жарким солнцем Пропонтиды[5]. Ласково блестит внизу, под каменной грядой, зеленовато-прозрачная водная гладь; солнце разбрызгивает, расплёскивает золотистые копья-лучи; скользят по воде, подёрнутой лёгкой рябью, отражения скал, размываются, теряют свои очертания, исчезают, появляются вновь.

Окоём пестрит крохотными тёмными точками – это разбросаны по морю мелкие островки. Уже и не помнит никто, почему назвали эти острова Принцевыми. Может, потому, что порой томились здесь, на безлюдных скалах, знатные пленники.

Иногда пробежит по морю под косым ромейским парусом торговая кумвария[6], огласят берег крики капитана и свистки надсмотрщиков, вспенят изумрудную воду вёсла бронзоволицых невольников-гребцов, чайки закружат над водой, взовьются ввысь с криками, а затем снова всё стихнет, погрузится в тишину, лишь с тихим журчанием будут биться волны о прибрежный камень.

На высокой скале малоазийского берега видны опоясанные каменными стенами строения монастыря. В серый гранит одеты круглые башни с зубчатыми коронами, из-за стен выглядывают облитые свинцом купола церквей с золочёными, сверкающими на солнце православными крестами. Самое место здесь для молитв, уединения, размышлений. И не верится, что совсем невдалеке отсюда, всего на расстоянии каких-нибудь 600–700 стадий[7], – бухта Золотой Рог и кишащий людьми, наполненный суетой и гамом Константинополь – Новый Рим, переменчивый и великий, ужасный и исполненный невиданных чудес и красоты, огромный, подобный гигантскому муравейнику город.

…Дробный стук копыт нарушил незыблемую, казавшуюся вечной тишину берега. По узкой тропе, торопя резвого гнедого скакуна, проскакал всадник в белом льняном скранике[8], отделанном по вороту, подолу и рукавам шёлковыми алыми полосами. Под скраником поблескивала чешуйчатая бронь, голову всадника покрывала войлочная, отороченная мехом круглая шапка, на зелёных сафьяновых сапогах сверкали железные бодни[9].

Конь взмыл на крутую вершину, стрелой пролетел мимо башни монастыря и по извилистой тропе начал спускаться в глубокую лощину, на дне которой струилась серебристая змейка реки.

Резко удержав коня за поводья, верховой беспокойно прислушался, осмотрелся и удовлетворённо усмехнулся.

Острый глаз его заприметил у подножия горы, на речном берегу несколько воинских палаток-вежей. Спешившись, он повёл коня в поводу и стал неторопливо пробираться вниз по каменистому склону.

…Возле вежи пылал разожжённый костёр. В чёрном от копоти котле булькало ароматно пахнущее варево. Рослый светловолосый молодой воин в посконной долгой рубахе деревянной ложкой пробовал его на вкус.

– Вборзе[10] ль готова ушица будет? – нетерпеливо спросил вышедший из вежи кряжистый широкоплечий средних лет человек с тёмной окладистой бородой.

– Вборзе, воевода Иванко, – воин у костра улыбнулся. Из-под короткой верхней губы блеснули крупные белые зубы.

Воевода Иванко молча кивнул, подставив бронзовое от загара, перерезанное несколькими глубокими шрамами лицо с орлиным носом и тонкими губами под широкой щёткой густых усов закатным солнечным лучам.

Запыхавшись от быстрого бега, к нему подлетел высокий тонкостанный юноша в кольчуге, с копьём в деснице.

– Воевода, тамо… Посланник ромейский. Баит, с Царьграда. По-нашему лопочет!

– Наконец-то. Кличь его сюда, Любар, – воевода заметно оживился.

Хмуря чело, он круто повернулся и, тяжело ступая, пошёл обратно в вежу.

…В веже было темно, сыро, неуютно. Иванко присел на кошмы, но тотчас же передумал и, махнув рукой, с усталым раздражением откинул войлочную занавесь.

На пороге остановился уже знакомый нам путник в дорогом скранике. На смуглом лице его играла ласковая улыбка. Приложив руку к сердцу, он сладким, елейным голосом заговорил:

– Светлый друнгарий[11] Иван! Великий город святого Константина, Новый Рим, средоточие мира, готов распахнуть тебе объятия. Будь нашим гостем. Базилевс Михаил наслышан о твоих воинских подвигах, о том, как ты громил нечестивых агарян[12] на полях Аррана и Ширвана, на Гирканском море[13] и в долинах Аракса. Скажу сразу: тебя ждёт приём во дворце. Автократор[14] пожалует тебя беседой. Давно такого славного воина не видела столица империи.

Посланник старался не замечать убогой и грубой обстановки воеводской вежи. А может, и сам привык к подобному.

На вид гонец был очень молод – года двадцать три – двадцать пять. Иванко и удивился, и опечалился, мысленно отмечая это.

«Ну и ромеи. Мальчишек в гонцы наряжают!» – подумал он с едва скрываемым недовольством.

Он жестом пригласил гостя сесть на постеленную у костра конскую попону и, когда тот с благодарностью принял предложение, коротко приказал воину, колдующему над варевом:

– Порей! Ушицу подай вестнику.

– Ты добирался до нас один? – приподняв лохматые брови, спросил воевода гонца.

– Один, светлый друнгарий. Я хорошо знаю этот путь. Он относительно безопасен днём. Раньше, во время войн с сарацинами, – да, в здешних водах часто разбойничали пиратские кубары[15], но сейчас вокруг тишина и покой.

– Кто ты? Как твоё имя?

– Меня зовут Кевкамен Катаклон.

– Ты грек?

– Мой отец – армянин, а мать – из болгарского рода Николицы.

– Из ранних ты. – Воевода и остальные воины, рассевшиеся вокруг костра, пристально рассматривали молодого посланника.

Слегка припухлые уста под ленточкой коротких, напомаженных на кончиках усов придавали смуглому лицу Катаклона некоторую мягкость, тогда как горбатый тонкий нос и густые брови делали его суровым и порой надменным. Волосы на голове у юноши вились плавной волной. Вообще, он был хорош собой и утончён в манерах, этот Кевкамен, сын армянина и болгарки.

Порей с улыбкой подал доброму вестнику глиняную миску с дымящейся ухой. Кевкамен рассыпался в благодарностях и осторожно, боясь обжечь губы, приступил к трапезе.

– В удобной бухте, укрытой от борейских[16] ветров, ждёт вас императорский дромон[17]. На нём вы поплывёте в нашу столицу, – говорил он, уважительно поглядывая на суровое лицо воеводы. – Я провожу вас в эту бухту. Базилевс распорядился выдавать вам жалованье – слебное[18].

– Слебное? Вот как? – Иванко удивлённо вскинул голову. – Но мы ведь не на службе у его. И не посольство правим. Просим токмо, пропустил бы чрез свои земли. Почитай, пять лет на чужбине провели.

– О том разговор после будет, – досадливо обронил Катаклон.

Наверное, он сказал сейчас лишнее. Чёрт, что ли, дёргал за язык! Зачем было начинать толковню о жалованье – вот прибудут русы в Константинополь, тогда всё и узнают.

Трапеза продолжалась в напряжённом молчании. Воины, было оживившиеся, насторожённо, исподлобья бросали взгляды на немного растерянного Катаклона. Даже улыбчивый Порей и живчик Любар примолкли.

– Любар! – нарушил тишину воевода. – Сопроводи гостя в вежу. Отдохни, вестник. Да, отмолви: в каком ты придворном звании?

– Спафарокандидат[19].

Иванко кивнул.

Юный Любар проводил Кевкамена в высокий шатёр. Хмурился молодой рус, нечто скользкое, отталкивающее читал он в чёрных глазах сладкоречивого ромея. Вот вроде и доброе известие тот принёс, а нет в душе ни капли радости. И словесами напыщенными набит этот хитрец, как горохом.

«Ромеи льстивы и коварны, – вспомнил Любар слова, некогда сказанные воеводой. – Не верь их лукавым речам».

Может, и этот таит за ласковой улыбкой полные ковы и ненависти замыслы?

Тряхнув русой головой, постарался отогнать добрый молодец тревожные думы.

Пусть, в конце концов, валяется ромей на кошмах в шатре. Если задумает лихое, найдётся и для его головы острый меч.

Любар воротился к костру. Воины разошлись по вежам, только воевода по-прежнему сидел у огня, в задумчивости вороша тонким прутком гаснущие угольки.

– Не верю я сему Кевка… Как его тамо? – сплюнул Любар. – Ну и имя. Лягушачье какое-то.

Воевода усмехнулся в усы:

– Кевкамен Катаклон. Постарайся запомнить.

– А ты, воевода, веришь его словам льстивым?

– Да как те сказать? Садись-ка поближе, друже Любар, потолкуем.

Иванко потеребил перстами окладистую, тщательно расчёсанную и приглаженную бороду.

– Ромею сему я не верую… До конца. Но не думаю, что створят нам в Царьграде лихо. Иное тут. Верно, в службу свою зазывать почнут. Вот и льстят пото[20].

– А на что мы им? Али своих ратников нету? – удивлённо пожал плечами Любар.

– На своих, видать, полагаться не приходится. Раньше, в старые времена, набирали императоры на службу ополченцев-крестьян, стратиотами их кличут. Но войско такое ненадёжно, не един раз бунты случались, встани[21]. Вот и порешили топерь держать рать наёмную – варяги служат, нурманы, да и наших славян хватает. Ныне времена для империи наступили тяжкие – смуты повсюду идут, которы[22], мятежи. Пото и надобны ромеям смыслёные в ратном деле люди.

– Верно, так. Вот слушаю тя, а мысли-то совсем об ином. Как тамо ноне у нас, на Руси? – вздохнул Любар. – Верно, сенокос идёт. Хоть бы единым глазком глянуть.

Подняв васильковые глаза, он печально воззрился на темнеющее южное небо. Солнце садилось за горной цепью, потухало, слабые косые лучи падали на листья благоухающего лавра и магнолий, первая звезда желтоватой, едва заметной точкой заблестела посреди сапфировой небесной глади. В траве застрекотали светлячки, жужжали цикады, вдали слышался мерный рокот прибоя.

Тревожно было на душе у Любара. Поднявшись и взяв в десницу копьё, спустился он к ручью и стал, чутко прислушиваясь ко всякому звуку, обходить окрестности лагеря.

2

Из палаты Большого императорского дворца открывался вид на море. На воде лениво покачивались огромные дромоны с орлами и драконами на разноцветных парусах.

Спафарокандидат Кевкамен Катаклон, робея, застыл перед сидящим в резном кресле с золочёными подлокотниками всесильным евнухом – проэдром[23] Иоанном, дядей базилевса Михаила.

Белая шёлковая хламида облегала необъятное, оплывшее жиром тело скопца, на ногах его сверкали украшенные лалами и жемчугом чёрные сандалии. Пот градом катился по его лицу, влажной рукой Иоанн сжимал платок с благовониями и обмахивался им, как опахалом.

– Русы в городе Константина, достопочтимый, – раболепно упав на колени и земно кланяясь, промолвил Кевкамен.

– Это хорошо, патриций, – пискляво провизжал евнух.

Катаклон вздрогнул. Неужели он ослышался? Патриций – высокое придворное звание, а он пока всего лишь жалкий спафарокандидат.

– Да, да, ты будешь патрицием, Катаклон, если уговоришь русов остаться у нас. Ничего не скрывай от них. Скажешь так: «Архонт[24] Мстислав, владетель городов Чернигова и Таматархи[25], посылавший вас воевать в Закавказье против правителя Ширвана, умер, не оставив потомства. Его земли прибрал к себе Ярослав, его брат и старинный недруг. Нечего делать вам на Руси. Другая власть, другие люди». Да, да, Катаклон. Задача твоя нелегка, но выполнима. Если всё сделаешь как надо, будешь носить дорогой скарамангий[26], блистать в аксамите[27] на приёмах у базилевса. Базилевс щедро одаривает верных подданных и не забывает благодарить достойных. Да, да.

Снова кланялся Кевкамен евнуху до земли, снова робость овладевала им, а каждое казавшееся неловким движение вызывало предательский холодный пот. Змейка страха бежала по его спине. Впервые очутился молодой чиновник с глазу на глаз с таким высокопоставленным лицом. Ведь Иоанн, по сути, управлял ромейской державой за своего племянника Михаила, баловня слепой судьбы, так вознёсшегося благодаря любви стареющей императрицы Зои.

– При случае ты должен свести русского воеводу с куропалатом[28] Гаральдом Гардрадом. Этот норманн раньше служил в Киеве, у князя Ярослава. И он хорошо знает друнгария Ивана. Пусть он расскажет русам о благодатной службе в этерии[29], о своих воинских подвигах и о щедрости базилевса. Да, да. Учти, спафарокандидат Кевкамен Катаклон, нам очень сильно нужна воинская сила этих варваров. Пообещай им сто литр[30] золота в год.

– Сто литр?! – вырвалось у изумлённого молодого человека.

– Да, сто литр! – недовольно повысив голос, повторил Иоанн. – Нам надо суметь надёжно защититься от мятежей непокорных динатов[31] и от разбушевавшейся черни. Теперь расскажи мне, что ты узнал о походах русов в Ширван.

– Их послал архонт Мстислав, – начал, краснея от волнения и запинаясь, Кевкамен.

– Это мне известно. Дальше! – резко перебил его Иоанн и махнул своей неприятной влажной рукой.

– Они вышли из Дербента на кораблях, разбили войско ширваншаха, заняли Шемаху, потом ушли на Аракс, в область Арран. Взяли штурмом Байлакан.

– Это город у слияния Аракса и Куры?

– Да, достопочтимый проэдр. Каменная крепость.

– Что было потом?

– Потом они ушли в наши армянские владения, в Васпуракан[32].

Иоанн вскинул круглую тяжёлую голову.

– Не снюхались ли они с нашими врагами, с еретиками-тондракитами?[33] Надо прощупать это, узнать обо всём обстоятельно. Где были, с кем встречались, о чём говорили. Не допусти господь, станут плодить в столице тондракийскую ересь. Но продолжай.

– Позже русы возвратились в Ширван. Их предал прежний союзник, Фадла Муса, сын эмира Аррана. Он сговорился с ширванским шахом и напал на лагерь русов.

– Да, да, я слышал об этом. Русы смелы, но наивны как дети. Верят клятвам, данным на обнажённом мече! – Евнух презрительно ухмыльнулся и захихикал.

– Это так, сиятельный проэдр. – Катаклон через силу любезно улыбнулся и продолжил свой рассказ: – С большим трудом русы отбились от сабель неверных. В конце концов друнгарий Иван добрался до берега Пропонтиды.

– Ты способный дипломат, Кевкамен, – кивая, остановил речь спафарокандидата проэдр. – Да, да. Поговорим о другом – о причинах появления русских дружин на равнинах Ширвана. Хочу услышать твоё мнение об этом.

– Архонт Мстислав имел тайные договоры с аланами и правителями Дербента. Они помогли ему в войне с братом Ярославом, а после принимали участие в походах в Крым и на Волынь.

– То есть храбрый удалой архонт таким образом отблагодарил Дербент и диких горцев-аланов за прежнюю помощь?

– Да, достопочтимый.

– Но храбрость и удальство, к счастью, не являются эликсиром жизни, – евнух снова залился скрипучим тонким смехом. – Умер Мстислав, не будет и походов русов. По крайней мере, без нашего участия и одобрения они нежелательны. Но архонт Мстислав был прост, тогда как нынешний владетель Киева, хоть нам пока и союзник, человек скользкий и хитрый. Да, да, Катаклон. Но действуй. Убеди русов остаться в Константинополе.

Иоанн милостиво позволил коленопреклонённому Кевкамену поцеловать край своей долгой хламиды.

3

Над монастырём Святого Маммы синело безоблачное небо. В бухте у причалов качались многочисленные торговые суда, гружённые воском и мёдом, рыбой и драгоценными мехами, шёлком и зерном. Русские купцы держали в городе лавки, вели широкую торговлю и обмен товарами. Бдительные легатории[34] со тщанием следили за куплей-продажей, проверяя, чтобы всякий торг протекал согласно изложенным в «Книге эпарха» строгим правилам. В этой книге конкретно и чётко расписано, где, чем и в каком количестве разрешается торговать в столице.

Так, золотых дел мастера продают свои изделия на улице Меса, лавки арабских и персидских купцов восточными товарами находятся в Эмволах; торговцы благовониями располагают свои ряды между Милием и Халкой, чтобы благоухание амбры могло долететь до дворцовых портиков. Амбра и мирра поступают в Константинополь из Аравии, перец – из Индии, нард – из Лаодикии[35], корица – с далёкого острова Цейлон.

На рынках столицы строжайше запрещено продавать халдейские снадобья – цикуту и мандрагору.

На форуме Стратигия торгуют баранами, на форуме Тавра от Пасхи и до Троицы продают молодых ягнят, на крытом навозом Амастрианском форуме – лошадей самых разнообразных пород и мастей. Но не случайно называют Амастрианский форум Долиной Слёз – наряду с конским торжищем размещается здесь самый большой в мире невольничий рынок. На Амастриде всегда можно купить молодого мускулистого раба или красавицу-рабыню.

Правила «Книги эпарха» хорошо знает любой купец, свой или приезжий. За несоблюдение их недолго и лишиться товара, и ещё, чего доброго, оказаться в тюрьме.

– Что, не шибко развернёшься в Царьграде? – вопрошал воевода Иванко собирающихся на торжище купцов-соотечественников.

– На хлеб хватит, – сухо отвечали купцы, недоверчиво рассматривая голубую шёлковую рубаху и узкие, заправленные в высокие сапоги тувии[36] воеводы.

Им неизвестно, что Иванко за человек. Может, он подосланный коварными ромеями соглядатай. Вот так влезет в душу, вызнает, выспросит обо всём, а потом донесёт эпарху-градоначальнику – такой-де Братило или Ждан поносит ромейские порядки, говорит: мал прибыток у него, ругает законы империи, о самом базилевсе отзывается недостаточно почтительно – тогда успевай только уносить ноги из города.

В предместье многие сторонились Иванки и его людей, непонятно было, откуда вдруг взялись эти бронзоволицые воины в покорёженных кольчугах и шеломах, измотанные долгими путями и походами. Зато затаив дыхание слушали в портовой таверне питухи рассказы улыбчивого Любара о Хвалисском море, о долинах Аракса, об осаде Байлакана и предательстве сына правителя Аррана коварного Фадлы Мусы.

Иванко строго предупредил Любара – слишком уж он болтлив, не Русь тут, надо б попридержать язык за зубами.

При мысли о Любаре воевода улыбнулся. Словно сын ему этот отчаянно храбрый юноша. Когда-то, по молодости, и сам Иванко был таким же: не ведая страха, врывался он во вражий стан, взбирался на заборолы крепостных стен, насмерть рубился на саблях с косматыми печенегами и кровожадными хазарами.

Одно огорчало воеводу – холоден был Любар к женской красе, даже податливыми красавицами-полонянками пренебрегал. Но, даст Бог, сыщет ещё себе ладу – дело молодое!

Иванке и его воинам отвели в предместье двухъярусный каменный дом, украшенный меандром[37], с высоким мраморным портиком в виде открытой галереи с колоннами. Что ни день, являлся к нему Кевкамен Катаклон. Ласковая добрая улыбка неизменно играла на устах сладкоречивого молодого чиновника, подобно мёду лились его слова в уши русов, но не очень-то доверял Иванко этому хитрецу. Чувствовал он: не зря отирается в предместье Святого Маммы пронырливый спафарокандидат, всё обо всём и обо всех знающий.

Вот и сегодня: едва воротился хмурый воевода с пристани, как Катаклон заглянул к нему в покои. Широкие рукава его хламиды перехватывали поручи, на поясе сияла золотистая бляшка, ногти на руках были со тщанием накрашены. От ромея исходил терпкий аромат аравитских благовоний.

«Стойно баба!» – со скрытым отвращением подумал воевода.

А Кевкамен говорил, как обычно, вкрадчиво, елейным голосом:

– Спешу сообщить тебе радостное известие, доблестный друнгарий. Ровно через неделю, в восьмой день септемврия, сам базилевс во дворце Магнавры удостоит тебя беседой. Это великая честь, дарованная немногим избранным.

Иванко грустно усмехнулся.

– Да уж, воистину, честь великая, – с издёвкой в голосе пробормотал он.

– Не кощунствуй, друнгарий. Многие люди целую жизнь ждут и молят о такой милости.

– Как у вас, ромеев, всё сложно! Церемонии, строгие законы, порядки. Вы не верите клятвам, измышляете лукавства, опасаетесь, тайком ненавидите друг дружку! Вы не верите в дружбу, вы завистливы, вам не хватает света, теплоты! Ваши души темны. Кевкамен, разумеешь, о чём толкую?

Лицо молодого чиновника внезапно посуровело, слащавая улыбка покинула его уста, он задумчиво нахмурил высокий лоб. Глубокая печаль скользила в чёрных, подёрнувшихся туманом глазах.

– Да, ты во многом прав, друнгарий Иван, – тихо ответил Кевкамен, чуть заметно кивнув. – Но не будем о несовершенствах нашей жизни. Имею новости из Русской земли. Пока ты воевал в Арране, в Чернигове умер архонт Мстислав.

Потрясённый воевода вскочил с обитого синим бархатом широкого конника[38].

– Что молвишь?! Как?! Князь Мстислав?! – У него перехватило дыхание.

Катаклон с удивлением заметил на глазах воеводы слёзы.

– О Господи! – Иванко с горестным стоном тяжело рухнул обратно на скамью и в отчаянии закрыл ладонью лицо. – Эх, княже, княже! Экие замыслы у тя были! Что ж ты, княже! Не сдюжил, не возмог!

– Судьба, воевода. А может, Господь покарал архонта Мстислава за его гордыню. Сидел в Таматархе, захотел большего, силой отобрал у брата половину его земель.

– Замолчи, Катаклон! – вскричал воевода. – Не до твово высокоумья! Князь Мстислав мне яко отец, яко брат старшой был! Кабы не он, сгинул бы я у печенегов в полоне, невольником жалким! Христом Богом молю: уйди покуда. После свидимся.

Катаклон с беспокойством взглянул на полное скорби суровое лицо Иванки и, вздохнув, неслышно выскользнул из покоя. А воевода, оставшись один, бессильно уронил голову на руки и расплакался, как ребёнок.

Вспомнились ему юные годы, проведённые в солнечной Тмутаракани. Отец Иванки, Творимир, был знатным купцом, имел лавки в Киеве и в Переяславле. Путь отца оборвала на Дону, возле Саркела, печенежья калёная стрела. Тогда и его, Иванку, уклюнула в грудь лихая пришелица, угодил он, тяжко израненный, в полон и там бы, наверное, и закончил свои дни. Спасли Иванку ворвавшиеся во вражий стан молодые воины в сияющих остроконечных шеломах. Степные разбойники были иссечены мечами, их кибитки и обозы захвачены, а юного паробка взял к себе в дружину князь Мстислав – удалой лихой рубака.

Сколько лет прошли они, князь и будущий воевода, плечом к плечу?! И на хазар ходили, и на касогов, и на тех же печенегов. Не раз Иванко прикрывал раненого князя от вражьих копий, порой в свою очередь и Мстислав спасал своего верного дружинника от кривых сабель, с хищным проблеском готовых опуститься на его голову.

И вот теперь князя Мстислава – друга и ратного товарища – нет в живых! Это казалось Иванке немыслимым, непостижимым, он тряс седеющей головой и не мог поверить!

В дверь покоя протиснулся Любар. При виде опечаленного воеводы мгновенно исчезла с его лица весёлая добродушная улыбка.

– Что стряслось? – спросил он, насупившись.

– А то, друже, что ворочаться нам с тобой топерича вроде как и некуда, – тяжело выдохнул воевода. – Князь Мстислав в Чернигове помер.

Любар застыл на пороге с полураскрытым от изумления ртом.

4

Как бы невзначай повстречали на многолюдной улице Меса Иванко и Любар нурмана Гаральда Гардрада.

Тяжёлый суконный плащ с серебряной фибулой[39] покрывал могучий стан рослого северянина; длинные льняные волосы, перетянутые обручем, спадали у него по нурманскому обычаю на плечи; сильные длани сжимали золочёную пряжку широкого сафьянового пояса.

– О, воевода Иван! Тысяча свиней! Приятно встретить старого знакомца! – Нурман засмеялся и дружески хлопнул воеводу по плечу. – Не ожидал тебя увидеть! Какими судьбами ты здесь?!

Вокруг теснилась многоязыкая толпа, от криков и шума в ушах стоял непрерывный звон.

– Уйдём отсюда, с Месы, – Гаральд пригласил русов следовать за собой. – Я знаю одно тихое место неподалёку. Посидим, поговорим.

Они свернули на узкую кривую улочку и прошлёпали по грязи к низенькому зданию с покрытыми копотью круглыми колоннами у входа.

– Таверна «Золотой Рог», – пояснил Гаральд. – Садитесь, угощаю. Базилевс хорошо платит за верную службу. – Он потряс висевшим на поясе кожаным мешочком, туго набитым золотыми и серебряными монетами.

Любар с любопытством разглядывал дорогое платье нурмана. Он немного слышал о ратных подвигах этого богатыря и как-то сразу проникся к нему уважением и доверием.

Они сели за длинный дубовый стол посредине просторной полупустой залы.

Хозяин заведения с угодливой улыбкой поставил перед посетителями наполненный красным хиосским вином кувшин, воду и жаркόе.

Воевода Иванко подробно поведал Гаральду о походе на восток. Нурман внимательно слушал и доброжелательно кивал.

– Тысяча свиней! Никак не приучу себя разбавлять вино водой, – Гаральд натянуто рассмеялся и отодвинул в сторону сосуд с холодной ключевой водой. – Помню, в Киеве мы предпочитали крепкие меды. Впрочем, скажу вам, на службе у базилевса мне доводилось хлебнуть всякого: и ракьи, и медов, и олу[40]. С тех пор как я поступил на службу в этерию, мне не грозит нужда. Золото и серебро всегда бренчат в кошельке. Купил виллу на берегу Босфора, держу там наложниц, рабов, живу в роскоши и богатстве. В Киеве я бы такого никогда не имел. Теперь я удостоен звания куропалата и командую императорской гвардией. Базилевс ценит храбрых людей. Помнит, как я воевал в Сицилии против сарацин, брал Сиракузы и Мессину, ходил в поход на Нил с экзархом[41] Текнеем. При дворе всегда можно заслужить почести и славу.

Гаральд долго и обстоятельно рассказывал, как брал он на щит сарацинские города, как хоронился в тростниках на берегу Нила, как жёг греческим огнём пиратские кубары.

Любар слушал нурмана, затаив дыхание, Иванко же устало хмурился и отводил взор.

– Я слышал, князь Мстислав почил в Бозе. Это правда, воевода Иван?

– Правда, – с горестным вздохом отозвался воевода.

– Тысяча свиней! Так зачем вам возвращаться на Русь, доблестные мужи?! – развёл руками Гаральд. – Мой совет: вступайте в ряды этериотов. Забудете про нужду, станете носить красивые одеяния, любить лучших женщин.

– Тако я и ведал, – усмехнувшись, заметил Иванко. – Ну, нам с Любаром пора. Спаси тя Бог, Гаральд. Благодарим за угощенье. А о предложенье твоём помыслить надоть.

Он потянул Любара за рукав суконной рубахи…

– Вот те, отроче, и ромейское лукавство, – сказал воевода, когда они шли по дороге к предместью Святого Маммы.

– В чём лукавство углядел, Иванко? – удивлённо спросил Любар.

– Млад ты, друже, – вздохнул воевода. – Гаральд-то ведь нам не зря на Месе попался. Подослали его перетолковать.

– Как же нам топерича быть, воевода, куда ехать? – Любар, задумавшись, пожал плечами. – Али в самом деле наняться к базилевсу на службу? Красно нурман сказывал.

– Не всё то, отроче, красно, что речётся лукавыми словесами. – Иванко грустно рассмеялся. – Одно скажу: из Царьграда покуда нам, чую, не выбраться. Вот на осьмое число приём назначил базилевс, после и порешим, как будем.

Предместья Святого Маммы они достигли в час, когда за горными цепями на западе алела кровавая вечерняя заря. Иванко и Любар брели в угрюмом молчании, оба сомневаясь и не ведая, что готовит им грядущее – радость и удачу или невзгоду и печаль.

5

За стенами Великого Феодосия с Золотыми парадными воротами и долиной Кидариса, над которой возвышался широкий акведук времён Юстиниана[42], неумолимо угасало дневное светило. В бухте Золотой Рог стихала ругань корабельщиков и крики надсмотрщиков, на улицах и площадях большого города зажигались смоляные факелы. Быстро темнело, в синий сумрак погружались украшенные мраморными портиками дома богатых горожан, статуи, обелиски, скрывались мозолящие глаза многоэтажные инсулы[43] на грязных узких улочках, где селилась константинопольская беднота – мелкие торговцы, ремесленники, рыбаки и моряки.

Дневная жара спала, с моря веяло прохладой. У ворот и на стенах перекликались стражи, стало слышно, как запирают на тяжёлые засовы обитые медью военные ворота и поднимают деревянные мосты на воротах гражданских. Во время частых войн ромеи замуровывали эти гражданские ворота, а мосты, ведущие к ним, предавали огню. Сейчас, благодарение Христу, в империи царил мир, лишь далеко, на восточных границах, было тревожно. Но кто может поручиться, что мир сохранится завтра, что не нарушит ночную тишину свист оперённых стрел и грохот могучих стенобитных орудий?

Спафарокандидат Кевкамен Катаклон торопливо пробирался между высокими домами. Под ногами его, обутыми в сапоги из сафьяна, чавкала уличная грязь. Уже совсем стемнело, когда впереди в свете факелов показались каменные ворота со статуей Афродиты.

Катаклон набросил на голову куколь и опасливо огляделся. Неприятное это место – квартал Зевгмы. Здесь располагаются портовые кабаки, полные простонародья, и пышногрудые гетеры предлагают отведать их ласк. Всякую ночь чернь устраивает в тавернах пьяные драки, смех и шутки блудниц чередуются со стонами и воплями, а искристое вино соседствует с длинными ножами, какими грубые рыбаки чистят рыбу.

«Только бы не повстречался кто знакомый. Позор на весь город». – Кевкамен быстро юркнул под массивную арку, едва не бегом миновал каменное крыльцо таверны с омерзительно скрипящей дверью, за которой слышались громкие пьяные голоса, и метнулся к приземистому, крытому черепицей домику с затянутыми бычьим пузырём крохотными оконцами. Он осторожно постучал в дощатую дверь и беспокойно прислушался.

Вдали раздались шаркающие медленные шаги. Дверь с тихим скрипом отворилась. Свет свечи ударил Кевкамену в лицо.

– Кто здесь? – проскрежетал приглушённый старушечий голос.

– Мне надо увидеть Анаит. Пусти, добрая женщина. Неужели ты не узнала меня? Я был здесь вчера.

– Узнаю, – сгорбленная старуха в домотканом платье из грубого сукна впустила его в дом.

Катаклон очутился у подножия крутой каменной лестницы.

– Она наверху, – указала старушка.

В три прыжка одолев лестничный пролёт, Кевкамен ворвался в длинную узкую камору с сырыми голыми стенами. У затянутого бычьим пузырём подслеповатого окна стояла молодая девушка в старом поношенном цветастом платье восточного покроя из дорогого сукна. Две тонкие чёрные косы, в которые вплетены были разноцветные ленточки, струились у неё за плечами. В больших миндальных очах, отражающих пламя горящей на деревянном столе свечи, читалась глубокая печаль.

Вообще, всё в её облике казалось удивительным и поражало необычной, сказочной даже красотой: высокий, но не чрезмерный рост, алые чувственные уста, прямой тонкий нос, маленькие ушки со старинными серебряными серьгами, словно вырисованные кистью художника брови, глаза с длинными ресницами, смуглая кожа, слегка выступающие скулы.

Кевкамен резко остановился на пороге, молча любуясь красотой молодой армянки.

О, Боже! Есть ли в мире бόльшая красота, чем та, что заключена в этом хрупком теле?! В нём будто собрана и соединена вся земная прелесть, всё необыкновенно прекрасное, что только способно и совратить, и погубить, и спасти! Анаит – так звали языческую армянскую богиню, покровительницу плодородия. Кевкамен слышал о древнем храме, в котором хранилась золотая статуя этой богини.

– С чем пришёл ты сегодня? – хмурясь, нарушила затянувшееся молчание девушка. Голос у неё был тонкий, мягкий, поэт сравнил бы его с журчанием ручейка на дне лесного оврага.

Катаклон вздрогнул, он вышел из состояния некоего оцепенения. Прочь сомнения! Он должен покорить эту упрямую, недосягаемую пока красоту, должен овладеть ею, пути назад у него нет! Сколько можно мучиться, страдать, отчаиваться, видя холодную насмешку в миндальных очах?!

– Мой приход неслучаен, прекрасноликая, – прокашлявшись, начал Кевкамен. Он чувствовал, как щёки его заливает румянец, пальцы рук предательски дрожат, а сердце колотится так сильно, что, кажется, готово выскочить из груди. – В прошлый раз ты говорила… У тебя никого нет… Родных никого…

– Если исключить тебя, Катаклон, – холодно заметила девушка. – Ты ведь дальний родич моей покойной матушки.

– Помочь тебе некому. Отец твой умер. Он был еретик, тондракит, отрицал загробную жизнь, злобно кощунствовал, не верил в бессмертие человеческой души. Одним словом, он был безбожник.

– Мог бы и не напоминать об этом! – перебила его Анаит. Лицо её выражало гнев и недовольство. – Да как ты вообще смеешь упрекать моего отца! Ты что, пришёл причинить мне новую боль?!

– Нет, я просто хотел предупредить о трудностях, тебя ожидающих, и помочь найти способ от них избавиться. Твой отец получил заслуженную кару. Но ты – ты неповинна в его грехах.

– Чем ты можешь помочь? Разговорами, утешениями? Я не нуждаюсь в них.

– Глупая гордячка! – прошептал Катаклон, с ног до головы окинув взглядом вытянувшуюся в струнку девушку, и громко, вслух добавил: – Нет, не утешать я пришёл. Какой смысл в пустых словах? Ты права. Посмотри, где и как ты живёшь. Нищета, мрак. В квартале Зевгмы обитают одни гетеры и портовая чернь.

– Перестань, Катаклон! – Анаит поморщилась. – Не считай меня глупой наивной девчонкой. Я достаточно вынесла после смерти отца. Всё наше имущество конфисковали, я давно привыкла к бедности. Наконец, я вполне познала жизнь гетеры… Да, ромейский вельможа, познала… – Она натянуто рассмеялась, увидев, что Кевкамен отшатнулся от неё, как от чумы.

– Ты… В портовой таверне?.. Услаждала грязных моряков?

– А чем эти моряки хуже вас, холёных патрициев, которые на денежки состоятельных родителей выучились в университете? – бросила ему в лицо Анаит. – Поставь любого из вас в тяжёлые условия – вы разноетесь, как шакалы.

– Ты говоришь непотребное, – перебил её Катаклон. – Нечего сыпать незаслуженные упрёки на мою голову. Речь идёт о другом. Я хочу вытащить тебя из этой нищеты, из этой грязи. Одно твоё слово, и ты забудешь дорогу в мерзкий кабак. У тебя будет многое: драгоценности, положение в обществе, красивый дом. Пусть я не Цезарь, но и не простолюдин. Скажу прямо: я мечтаю и надеюсь достичь на службе у базилевса многих милостей. И для этого есть предпосылки.

– Какова же цена твоей доброты, твоей помощи? – нетерпеливо спросила Анаит.

– О прекрасноликая! Лишь один раз повстречав тебя, я воспылал неистовой страстью!

– Ах, вот в чём дело! – Уста девушки тронула презрительная усмешка. – Как я была права! Ты ничем не отличен от простого моряка или мелкого купчишки. Те тоже «пылали страстью»!

– Я не об этом. Как ты можешь сравнивать?! – В тёмных глазах Катаклона полыхнул гнев. – Анаит, мои намерения более чем чисты и серьёзны. Я прошу… Я молю… Выйди за меня замуж. Избавишься от нужды. Навсегда, навсегда! Забудешь таверну и весь этот мелкий сброд.

– И ты думаешь, что брак и любовь так же легко покупаются, как и женское тело?

– А ты предпочитаешь, чтобы твоё тело покупали все, кому вздумается?

– А ты хочешь запереть меня в гинекее[44], чтобы я света Божьего не видела?

– Я спасаю тебя от нищеты, неразумная.

– Меня не надо спасать. Я сама обрету выход.

– При такой жизни годам к тридцати ты превратишься в никому не нужную жалкую старуху. Люди будут плеваться, встретив тебя на улице. Не говорю уже о возможных болезнях, о недоедании. К чему упрямая гордость твоя, Анаит? Не губи себя в этом мире низменных страстей!

Последние слова Катаклон почти выкрикнул.

Девушка молчала, теребя пальцами пряжку холщового пояска. Кевкамен вдохновенно закончил:

– Есть ли на свете душа, более преданная тебе, любящая тебя более искренне и нежно? Нет, прекрасноликая. Все сокровища мира – ничто в сравнении с твоей красотой!

– К чему эти высокие слова? Ты не на уроке риторики, – нервно усмехнулась Анаит. – Ты захотел воспользоваться моей беззащитностью, моей беспомощностью, скудостью моих средств.

– Если бы ты была богата и не нуждалась в заботе, я поступил бы так же: сделал тебе предложение.

– Всё у тебя предусмотрено. Кроме одного: в любви должна быть взаимность. А я не люблю тебя, Катаклон. А выйти замуж, только чтоб покончить с ремеслом гетеры… Я должна подумать.

– Помни, что ты дочь спасалара[45], что происходишь из знатного рода, одного из лучших в Васпуракане.

– Я помню, Катаклон. Прошу, оставь меня. Всё надо взвесить ещё и ещё раз. Иди, – Анаит бесцеремонно указала на дверь.

– Дозволь задать последний вопрос, прекрасноликая.

– Говори.

– За что ты недолюбливаешь меня?

– А я и сама не знаю, Катаклон. – Девушка вдруг засмеялась, звонко, заливисто. – Просто не доверяю мужчинам с кошачьими движениями и длинными речами.

– Твой смех напоминает хохот блудницы, – мрачно заметил Кевкамен. – Но пусть будет, как ты желаешь. Я приду через два дня. Ты должна решиться, Анаит. Подумай, хорошенько подумай. Другой возможности тебе не представится.

Он вышел, осторожно притворив за собой дверь.

Девушка долго стояла у окна, перебирая дрожащими от волнения руками цветастые чётки.

6

Быстроходная скедия[46] торжественно проскользила по лазоревым волнам залива к серой каменной стене с четырёхугольными башнями. Дивный вид открывался отсюда, с места, где узкий Золотой Рог вливается в величавый Босфор. На холме за стенами виднелись Золотые императорские палаты, возле них возвышался дворцовый собор, также богато украшенный, отделанный золотом и серебром. Вокруг тянулись рядами, вперемежку со стройными кипарисами, роскошные дворцы, а над всем этим великолепием возносился к небесам храм Святой Софии Премудрости, с громадным куполом, как венец огромного города.

Воевода Иванко и сопровождавшие его Любар и Порей, разодетые в долгие ромейские одежды из дорогого бархата, качали головами. Впечатление было такое, что соприкасались они сейчас с чем-то великим и непостижимым доселе, дух захватывало от всей этой красоты, она била в глаза, кичливо и надменно возносилась и словно бы давила, давила на них своей несокрушимой победоносной громадой.

Воевода, чувствуя, как тяжело стало вдруг дышать, расстегнул верхнюю застёжку на ферязи[47].

Бывший тут же, рядом с русами Кевкамен говорил почти без умолку:

– По правую руку – приморский дворец Буколеон, вот это – Большой дворец, или Палатий. Крытыми переходами он соединён с собором Софии. Слева – Магнавра. Там, в тронном зале, вас примет базилевс. К Большому дворцу примыкают строения ипподрома – видишь, друнгарий Иван, пояс трибун вокруг арены? Если когда-нибудь побываешь на ипподроме, увидишь многие колонны и статуи. Особенно прекрасна статуя Геракла. Это работа самого Лисиппа, прославленного на все века скульптора.

Скедия остановилась у входа в царский дворец. Иванко и его спутники оказались на вымощенном мрамором широком дворе. У ворот несли службу эскувиты – плечистые варяги и нурманы в тяжёлых булатных доспехах, с копьями в руках. Здесь же вдоль стены стояли вылитые из меди огромные статуи почивших императоров и высокие столпы из мрамора.

– Феодосий Великий… Анастасий Дикор… Юстиниан… Лев Мудрый… Роман Лакапин… – тихо говорил Катаклон. – Эти великие правители прославили империю ромеев и сделали её величайшей в мире. Мы – наследники, носители традиций Эллады и Рима.

Посередине двора помещался гигантских размеров четырёхугольный столп, составленный из нескольких столпов и сводов. На нём возвышался большой крест и две статуи, обращённые лицами на восток.

– Равноапостольный император Константин! Основатель нашего города! – рассказывал, захлёбываясь от избытка чувств, Кевкамен. – А рядом – равноапостольная святая императрица Елена, его мать! Это по её велению обретён был и воздвигнут на Голгофе Святой Крест, на коем распят был Господь наш.

– А то что за статуя, с нимбом? – спросил Любар о помещённой к востоку от гигантского сквозного столпа ещё одной скульптуре.

– Это тоже император Константин. Вокруг головы его – сияние. Оно сделано из гвоздей, которыми был пригвождён к Кресту Спаситель.

– Ну уж, из тех прямь? – Любар недоверчиво качнул головой.

– Молчи, нечестивый! – зашипел на него Катаклон. – Как ты смеешь насмехаться над святыней и иметь сомнение в том, что не подлежит сомнению?!

Ко двору примыкал, с одной стороны, храм Святой Софии, а с другой – императорский дворец. Поражённых красотой и роскошью русов провели через анфиладу просторных залов.

Кевкамен тихим голосом коротко пояснял:

– Эрос – зал оружия… Триклин девятнадцати аккувитов… Портик Золотой Руки… Орология – зал часов.

Сонм придворных в красочных парадных одеяниях ожидал в залах выхода базилевса. Каждый чин занимал здесь определённое место согласно строго заведённому порядку. Низшие толклись в помещениях вдали от Золотой палаты, высшие – патриции и магистры – стояли с надменными выражениями на лицах у входа в приёмный зал дворца Магнавры.

Русы проследовали через галерею Триконха – огромных размеров тронный зал в два этажа. Нижний этаж опоясывала галерея с тонкими мраморными колоннами.

Залы дворца изумляли своим богатством: повсюду сияла золотая, серебряная и фарфоровая посуда, на стенах висели персидские ковры, драгоценные каменья украшали чаши, кубки, узкогорлые лекифы[48], оклады икон, пёстрые мозаичные изображения животных. Крыша зала Жемчуга покоилась на восьми колоннах, а пол выложен был дорогим пелопоннесским мрамором. Шесть колонн из фессалийского зелёного мрамора поддерживали золочёную крышу зала Камиласа. Стены этого зала тоже украшала мозаика. Русы с восхищением рассматривали фигуры людей, собирающих плоды, сцены охоты, в зале Эроса они увидели картины оружия.

Кевкамен отстал от гостей и, согласно этикету, скрылся в толпе таких же, как и он, спафарокандидатов. Строгие диэтарии[49] во главе с примикарием наблюдали за порядком и раскрывали перед Иванкой и его спутниками высокие двери. Наконец русы остановились перед дверью в Большую Золотую палату.

– Как увидите базилевса, падайте ниц, – вполголоса пояснял им полный невысокий грек в белой шёлковой хламиде с вышитыми на ней золочёными крестами. – Вот сейчас появится Великий Папия, стукнет трижды посохом, откроются двери, и вы войдёте в Золотую палату.

– Ни перед кем ещё выи не склонял, – мрачно и твёрдо отрезал по-гречески воевода. – И перед вашим царём не упаду. Предки наши никогда вам, ромеям, не кланялись!

– Отринь свою гордость, доблестный! – в ужасе прошептал толстый грек. – Сейчас ты увидишь такое!..

Но воевода в ответ лишь презрительно усмехнулся и пожал плечами.

Появился Великий Папия – главный управитель дворца, звонко ударил жезлом по мозаичному полу. Широкие позолоченные двери в Большую Золотую палату распахнулись, и трое русов прошли вместе с магистрами и патрициями в тронный зал, весь окутанный голубоватым фимиамом, струящимся из поставленных на полу чаш.

Придворные чины расступились в стороны, многие тут же распростёрлись ниц, услышав голоса воспевающего славословие базилевсу хора певчих. Заиграли серебряные оргáны, чудная торжественная музыка полилась откуда-то с высоты. Когда фимиамный дым немного рассеялся, взорам воеводы и его спутников открылась восточная часть палаты. Она была устроена как алтарь в церкви. Ступени из зелёного мрамора вели к огороженному четырьмя столпами царскому месту. Между столпами ниспадали пурпурные занавеси из тяжёлого бархата. Возле царского места виднелся золотой орган, блистающий самоцветами, жемчугами и украшениями.

Медленно раздвинулись пурпурные занавеси, и в глубине алтаря руссы увидели золотой трон, весь усыпанный драгоценными камнями, сверкающий, казавшийся порождением некоей божественной силы. В жизни никогда не видевшие такой красоты и великолепия молодые Любар и Порей растерялись и с испугом стали озираться по сторонам. Только твёрдость и спокойствие Иванки не позволили им, подобно ромейским патрициям, рухнуть на колени.

Наверху, над их головами, размещался огромный свод с изображением Господа Вседержителя, восседающего на престоле.

На царском троне сидел в нарядном дивитиссии[50], в золотой диадеме на голове молодой благообразного вида человек с короткой каштановой бородой. Светло-серые глаза его с видимым любопытством скользили по лицам русов.

В сторонке ниже трона в обитых парчой креслах Иванко увидел нескольких мужчин – это были члены императорской семьи. Среди них выделялся безбородый тучный человек: по описаниям Катаклона, это был всесильный евнух Иоанн, дядя императора.

По левую руку от трона, в голубом далматике и оплечье с золотой перевязью, в диадеме на голове восседала императрица Зоя. И её Иванко узнал по рассказу Катаклона: густые белокурые волосы, тёмные красивые глаза, слегка орлиный нос, густые брови. На вид базилиссе было лет сорок, хотя Иванко знал, что ей далеко за пятьдесят. Делали своё дело притирания, мази, благовония, на которые базилисса была мастерица и которые своими руками изготовляла у себя в гинекее.

На ступенях перед престолом покоились золотые львы. При приближении русов они вдруг, как живые, поднялись на лапы с рёвом и рычанием. Только-только львы успокоились и улеглись, как послышался птичий щебет. Иванко обратил внимание на золотое дерево неподалёку от трона. На ветвях его сидели во множестве изукрашенные драгоценными самоцветами птицы, издающие стройное пение.

Базилевс вместе с троном внезапно стал подниматься вверх, к сводам. Пространство вокруг царского места снова наполнилось фимиамным дымом, а когда он рассеялся, император, уже облачённый в другой дивитиссий, голубой, усеянный рубинами, смарагдами, яхонтами и бриллиантами, опять восседал перед изумлёнными русами.

– Падай ниц! – слышался за спиной Иванки злобный шёпот магистров и патрициев. Но он лишь наклонил голову и отвесил императору поясной поклон.

– Невежды! – шептались вельможи. – Говорят, их покойная архонтисса Ольга, когда приезжала принимать святое крещение, едва склонила чело перед порфирородным базилевсом! Какая наглость и самоуверенность!

К Иванке подошёл один из сановников и осведомился о здоровье. Затем заговорил сам базилевс. Голос у него был негромкий, но во всех уголках палаты было отчётливо слышно каждое сказанное им слово.

– Многие пути одолел ты, друнгарий Иоанн. Многие тяготы ждали тебя в восточных странах. Но путеводная звезда указала тебе и твоим спутникам правильную дорогу. Здесь, на земле Святой Софии, в городе равноапостольного Константина, сможете вы обрести великую славу. Империи ромеев нужны храбрые воины, и мы щедро оплачиваем их верность и доблесть.

Снова заиграли серебряные органы, снова рычали и подымались на лапы золотые львы, снова свистели птицы. Иванко, Любар и Порей, кланяясь, вышли из палаты. В галерее Триконха к ним незаметно пристал Катаклон.

– Решайтесь, в конце концов, друнгарий. Сам базилевс предлагает вам остаться.

Иванко, хмурясь, ответил:

– Ныне же порешим, заутре отмолвим.

Они шли по длинным переходам, через великолепные залы и галереи. Уже во дворе очарованный Любар выдохнул:

– Ну и красотища! Отродясь николи таковой не видывал!

– Будто в раю побывали! – вторил ему улыбающийся Порей.

– А впрямь, воевода, куды ж нам отсель? – спросил Любар. – Вот и Гаральд баил, и Катаклон. А топерича и сам царь беседою удостоил.

– А на Русь, стало быть, не торопишься? – с укоризной вопросил Иванко.

Любар, шумно вздохнув, передёрнул плечами и ничего не ответил.

…Вечером все русские воины собрались в покое воеводы. Иванко долго молчал, хмурил чело, прохаживался по горнице, не зная, с чего начать разговор. Наконец, махнув рукой, вымолвил:

– Никого не неволю. Кто хощет, пущай остаётся с Любаром служить грекам. А я поплыву с купцами в Русь, к Ярославу. Будь что будет.

– Почто тако, воевода?! – вскочив со скамьи, вскричал Любар. – Что, ждёт тя Ярослав?! Лихо те содеет ще, припомнит былое!

– Сердце тоска щемит, друже. Не могу здесь боле. Опостылели приёмы, рожи сии постные, Кевкамен ентот.

– Зато злата сколь! Сто литр в год платить будут! – воскликнул Порей. – А на Руси кто мы? Так, псы приблудные какие-то. Я б тож воротился, аще б тамо мя встречал кто по-человечьи, аще б дом свой был, жёнка тамо, чада. А тако чего?! Не, тута остаюсь!

– И я такожде!

– И я! – неслось со всех сторон.

– Ну вот что, други! – заключил, хлопнув ладонью по столу, Иванко. – Оставайтесь! Одно помните: дом наш – Русь. Николи того не забывайте. И совет вам, а тебе, Любар, допрежь всех: ромейскому сладкоречью особо не верьте. Помните: ромеи – они ножи завсегда за спинами держат. И ещё – опасайтесь всякого неосторожного слова. Прямоты здесь не любят, былого добра не помнят. Ох, чую, други, лихонько вам придётся! Но отговаривать никого не буду. Сами вы ратники, воины, храбры удатные, разумеете, что да как. Будь по-вашему!

Он горячо облобызался с каждым, а Любару шепнул:

– Помни совет мой, друже. Сторожким будь.

Воевода не знал, не догадывался, насколько справедливыми окажутся его опасения.

…В паруса яростно ударял морской ветер. Быстро удалялась русская купецкая ладья от причалов Константинополя. Прощально блеснул вдали золотой купол дворцового собора, серые четырёхугольные башни с зубчатыми коронами скрывались в окутанной лёгкой дымкой дали. Дружно заработали вёслами корабельщики, белой пеной изошли зеленоватые воды Босфора. Иванко, широко расставив ноги, всё в той же голубой рубахе и узких тувиях, простоволосый, задумчиво смотрел, прикрывая глаза от солнца ладонью, на удаляющийся берег.

Подумалось вдруг: а правильно ли содеял, что оставил там, в Царьграде, молодых своих соратников? Не надо ли было разделить с ними судьбу? Уж кто, как не он, сумел бы разгадать ромейские хитрости и разрубить липкую паучью сеть козней и коварства. Но нет, пересилила тяга к родному дому, к широким русским полям, к их вольному простору, к близким с детства городам за деревянными стенами, ко всему давно покинутому, но незабываемому. Да что теперь мучить себя, зачем страдать и сомневаться? Всё отброшено, мосты в прошлое сожжены!

Решив положить конец тягостным раздумьям, Иванко попросил купца:

– Дозволь-ка, купче, за весло сяду. Силушку в дланях немалую имею. А без дела стоять не привык.

Он стянул с плеч рубаху, сел на лавку рядом с молодым русоволосым гребцом, чем-то очень похожим на Любара, и взялся сильными руками за весло.

…К вечеру ладья вышла из пролива и взяла курс вдоль побережья Понта[51].

7

Как и два дня назад, холодная и неприступная стояла Анаит перед Кевкаменом. В той же узкой каморе с сырыми стенами и подслеповатым оконцем, в том же стареньком цветастом платье восточного покроя, задумчивая, полная нераскрытой и недостижимой для молодого ромея тайны, говорила она спокойным уверенным голосом:

– Я подумала над твоим предложением, Катаклон. Я не могу выйти за тебя. Я не люблю тебя. Пусть я блудница, пусть моё тело могут купить, но ты требуешь многого, слишком многого. Тебе мало тела, тебе душа моя нужна, вся, целиком, без остатка.

Кевкамен застыл, униженный, растоптанный её простыми и твёрдыми словами, он не знал, что ему делать теперь и как убедить девушку в обратном. На какой-то краткий миг овладела им злоба – жгучая, тяжкая, но он усилием воли отбросил её. Не время. Он проиграл важное сражение, но не целую войну. Он продолжит борьбу за эту непокорную девку, он знает – женское сердце переменчиво, как ветер на море. Сегодня он относит судно к дальним берегам, а завтра повернёт вспять и погонит к родному дому.

– Я понимаю тебя, Анаит: в твоей душе нет любви. Хорошо, пусть так. – Катаклон взволнованно поднял правую руку. – Но я не отказываю тебе в помощи. Ты узнаешь, насколько любовь моя велика и насколько чисты по отношению к тебе мои намерения.

– В Армении старики говорят: «Многоречивый человек не любит», – прервала его, морща хорошенький носик, Анаит.

– Подожди, не перебивай. – Катаклон опять начинал злиться («Глупая девчонка, гордячка, сломаю твоё упрямство!»).

С трудом сдержав себя, он спокойно продолжил:

– Мне достался в наследство один небольшой дом в городе, на Месе, в квартале неподалёку от церкви Святого Анастасия. Переезжай туда. Я помогу тебе деньгами, со временем ты станешь состоятельной женщиной, будешь носить парчу, паволоку, аксамит.

– Я не могу принимать такие щедрые дары! Я буду зависеть от тебя, Катаклон. Не хочу!

– Предпочитаешь ремесло проститутки в грязных кабаках? – недобро усмехнулся Кевкамен.

Девушка умолкла. Катаклон заметил, как нахмурился её гладкий высокий лоб, как потухли живые огоньки в чёрных глазах, услышал вырвавшийся из её груди глубокий вздох.

Долго взволнованно прохаживалась Анаит по каморе, озирая серые голые стены и убогую обстановку.

– Хорошо, Катаклон. Я согласна, я перееду в твой дом на Месе, – наконец произнесла она после тяжёлой внутренней борьбы. – Я благодарна тебе за заботу и надеюсь, что ты благородный человек. Хотя сильно сомневаюсь в этом.

– Разве дал я тебе повод к сомнению? – Молодой спафарокандидат удивлённо развёл руками.

– Нет. Но повторю тебе сказанное в прошлый раз. Я не верю мужчинам с кошачьими движениями и длинными речами.

– Если только в этом твоё сомнение… Я не виноват. Меня с детства учили риторике, я окончил Высшую школу в Магнавре – Пандидактерион – и выражаться по-другому просто не умею. Если бы посещал ваши грязные таверны, наверное, научился бы говорить иначе – просто и кратко. Но пора прощаться. Уже темно, ночь, мне надо идти. Утром будь готова, я приеду за тобой.

– Хорошо. До завтра.

Катаклон круто повернулся к двери.

Оставшись одна, Анаит села, облокотившись о грубо сколоченный деревянный стол. Грустные думы омрачили чело девушки, стала вспоминать она недавнее прошлое, своё детство в Васпуракане, на берегах солёного Бзнунийского моря[52]. Как будто ласковая приморская свежесть ворвалась в утлую камору, на губах Анаит сквозь слёзы проступила слабая вымученная улыбка.

Тяжкие непоправимые беды обрушились на её семью. Отца, почтенного спарапета[53], первого полководца Васпуракана, обвинили в ереси, в тондракизме, в безбожии. Помнит Анаит, как надменный ромейский патриций торжественно читал на площади указ базилевса, какая злоба и ненависть искажала лица ромейских вельмож, этих всесильных «повелителей полумира», прибравших к рукам многие армянские земли, и в их числе некогда сильное и могущественное Васпураканское царство. Ромеи – Анаит ненавидела их, ненавидела Константинополь с его золотом, богатством, жестокостью.

Её семью выслали во Фракию[54], у них отобрали все наследственные земли, а имущество передали в казну императора. В нужде и скитаниях по чужим домам умерли отец, мать, бабушка Анаит. Она осталась одна со старенькой мамкой-кормилицей, она страдала, мучилась от холода, сырости, недоедания. И во всех бедах её виновата была эта кичливо-заносчивая, цепкая, не знающая жалости и равнодушная к слезам гордая страна – держава ромеев. Когда не осталось ничего иного, Анаит с мамкой пришли в Константинополь, здесь думали они обрести пристанище. За убогое жильё приходилось дорого платить, мамка подрабатывала шитьём, но этого не хватало. Опять они недоедали, опять едва сводили концы с концами, опять уныло тянулись безотрадные дни. На отчаянный шаг решилась Анаит, за звонкие фоллы[55] услаждала она в тавернах квартала Зевгмы моряков-простолюдинов. Иногда ей попадались и состоятельные любители женских прелестей, тогда в её доме появлялась хорошая еда или красивое платье. А потом… Анаит не знала, откуда проведал о её бедах этот велеречивый молодой чиновник, армянин, назвавший себя Катаклоном.

Он был красив, обаятелен, но… Анаит поняла с самого начала: он был ромей, он был частью той жестокой кровожадной силы, убившей её родных. И она отказала ему… Потому что не могла не отказать.

Тихо потрескивала в медной чаше толстая свеча. Подперев ладонью голову, сидела Анаит за столом и грустно смотрела на мятущееся жёлтое пламя. Вот так и они, люди, мечутся, спешат куда-то, всё стараются успеть в жизни. А сама жизнь – она подобна этому тусклому огоньку, этой свечке – сгорит, и нет её. Многое пришлось вынести, многое претерпеть юной Анаит, и хотелось ей верить, что наступят иные, лучшие времена. Нельзя человеку жить без веры.

Смахнув с длинных ресниц слезу, девушка слабо улыбнулась.

8

С длинной секирой в руках, облачённый в лёгкую дощатую бронь, в крылатом шеломе на голове, застыл Любар у высоких дверей одного из императорских покоев. Мимо проходили надменные вельможи в долгих одеяниях, знатные матроны спешили на приём к императрице, служители дворца сновали взад-вперёд с золочёными подносами, на которых возлежали изысканные кушанья.

Начальник этерии, куропалат Гаральд Гардрад каждое утро, гремя доспехами, проверял посты и скупо отчитывал, если замечал какой-нибудь непорядок. Любару нравился этот казавшийся прямодушным суровый воин. Говорили, что он наследник престола далёкой страны нурманов, был изгнан, искал пристанище в Киеве, при дворе князя Ярослава, посватался к его средней дочери Елизавете, но получил отказ и с горя отправился на поиски подвигов и богатства. Один раз Любар слышал в таверне, как, играя на гуслях, воспевал Гаральд красу некоей северной девы.

Со временем служба, хотя и не особенно обременительная, наскучила молодому русу. Он чувствовал, что становится словно бы частью этого огромного дворца, навроде какой колонны, скульптуры или красивого кувшина. Важные патриции не обращали на него внимания, беседуя между собой на самые разные темы. Иногда скользнут взглядом, снисходительно усмехнутся или опасливо отступят в сторону при виде острой секиры в крепких руках.

– Красивый юноша, – доносился порой до ушей Любара шепоток юных патрицианок. Он ловил их исполненные неги томные взоры, ощущал исходящий от их тел и пышных одежд аромат терпких аравитских благовоний и вдруг начинал понимать: этот мир и эти женщины – не для него, они – чужие, и жизнь здесь, в этом городе и в этом дворце, чужая, он никогда не сможет, да и не захочет стать ромеем. И думалось с тоской: прав был Иванко. Зря не послушались они, юные горячие головы, мудрого совета искушённого не только в битвах воеводы.

Однажды Любар обратил внимание на молодую женщину – невысокую черноглазую смуглянку с короткой верхней губой, из-под которой посверкивали маленькие белые зубки. Уж очень выразительны были её обворожительные лукавые улыбки. Едва женщина скрылась в долгом сводчатом переходе, Любар не выдержал и спросил стоящего вместе с ним у дверей пожилого нурмана Болли Боллисона:

– Кто сия молодица?

Болли, служивший в Константинополе уже более десятка лет, знал все местные сплетни и слухи.

– Это Спес. Вдова одного богатого патриция. Известная обольстительница. Хитрая, как лиса. Смотри, рус, не попади к ней в капкан. В другой раз я расскажу тебе про неё одну забавную историю. Но тише. Слышишь, сюда идут.

В самом деле, вдали послышались раздражённые женские голоса, зашуршала тяжёлая парча. На пороге палаты у дверей показались две немолодые женщины, в одной из которых Любар узнал императрицу Зою. Головы и плечи обеих женщин покрывали короткие мафории, на пальцах блестели золотые кольца, на ногах красовались пурпурные сапожки. Говорила, громким недовольным голосом, вторая женщина, с длинным, неприятным, густо усеянным морщинами лицом и тяжёлым массивным подбородком. Худая, высокая, черноглазая, она совсем не походила на цветущую Зою, хотя Любар догадался, что это младшая сестра императрицы – Феодора. В Ромее только лицам царской крови разрешалось носить пурпурную обувь.

– Георгий Маниак – храбрый отважный рыцарь, он давно заслужил, чтобы его назначили на должность доместика! Он отвоевал у сарацин Сицилию, показал доблесть и умение в боях на Крите! Зоя, поговори с Иоанном! В конце концов, есть справедливость или нет её у нас во дворце?! Помни: наш дядя Василий и наш отец, базилевс Константин, ценили преданных и храбрых людей!

Феодора стрекотала без умолку, как сорока. Императрица молчала, надменно, с заметным пренебрежением вздёргивая голову.

Любара и Болли порфирородные не замечали – может, думали, что они не разумеют по-гречески, а может, просто привыкли считать этериотов чем-то вроде бессловесного скота – собаки или кошки.

– Я не желаю выслушивать твою глупость! – холодно отмолвила наконец Зоя, прервав излияния сестры.

Круто повернувшись, она быстрым шагом прошла мимо Любара, с шумом захлопнув за собой тяжёлую дверь.

– Ты пожалеешь об этом! – прошипела сквозь зубы Феодора.

Лицо её исказила злоба. Хрипя и изрыгая ругательства, она проскользнула обратно в долгий переход. На стене от колебания воздуха колыхнулись свечи.

– Ну и ведьма ж, – пробормотал Любар.

– Молчи, неосторожный! – цыкнул на него Болли. – Помни: во дворце любое случайно брошенное слово может причинить великий вред! Стой себе и не суй нос в их дела!

Любар вздохнул и потряс головой. С новой силой вспыхнуло в душе его желание воротиться домой, на Русь. Что, в самом деле, забыл он здесь, в Константинополе? Польстился на сто литр злата в год! Конечно, деньги немалые, но разве в Киеве в княжеской дружине он имел бы намного меньше? Зато служил бы, зная, для чего и зачем. А тут? Не суйся, молчи, стой столбом у опостылевшей двери! Да плевать на литры! Каждый день глядеть на эти постные рожи – нет уж, насмотрелся, хватит!

Невесть на что решился бы Любар, но вдруг появился перед ним, словно из стены выплыл, толстый евнух Иоанн. Подошёл тихо, крадучись, опасливо озираясь по сторонам, и спросил шёпотом:

– Эй, этериот! Ты скиф? Впрочем, неважно. Да, да. Вижу крепость твоих мышц. Ты понимаешь меня, говоришь по-гречески?

Любар кивнул.

– Не совсем ещё твёрдо, светлый патриций, – отмолвил он. – Но уразумел всё, что ты сказал.

– Меня радуют твои слова, – Иоанн натянуто, через силу улыбнулся. – Сегодня вечером мне будут нужны твои услуги. Проводишь меня в дом к одному важному сановнику. Да, да. Но держи рот на замке. Иначе можешь лишиться языка. Да, да.

С приглушённым смешком евнух юркнул в темноту галереи.

В ушах Любара ещё долго стояли его последние слова, молодец хмурился, смутно осознавая, что волей-неволей впутывается в скользкое неприятное дело.

С волнением и даже нетерпением ожидал Любар, когда над городом сгустятся сумерки. Гаральд произвёл смену стражи, и он отправился отдыхать в отведённые этериотам покои дворца. Здесь за широким столом варяги, нурманы и русы играли в зернь, из-за настежь раскрытого окна доносился шум – там этериоты мерились силой и соревновались в стрельбе и умении обходиться с лошадьми.

– Болли, слышал ты, что говорил проэдр Иоанн? – спросил Любар, едва они, стянув с плеч кольчуги, расположились рядом с товарищами.

– Не слышал и слышать не хочу! – недовольно сопя, отрезал нурман.

Любар искоса взглянул на его рыжую бороду, широкие усы, перерезанный глубоким шрамом лоб и ещё раз подумал, сколь же чужие и равнодушные к его судьбе люди обитают здесь, в этом Константинополе. Вот Болли… Он не хочет ввязываться ни в какие дела. Вокруг будут твориться преступления, литься потоки безвинной крови, а он так же спокойно будет стоять у дверей императорских покоев с бесстрастными стеклянно-серыми глазами и секирой, готовой опуститься на голову всякого, на кого укажут проэдр Иоанн или сам базилевс.

Душа молодца протестовала против такой жизни, хотелось ему воли, свободы, простора.

Любар подошёл к окну. Вечерело, за горами на западе потухало, разбрызгивая по городу свои жёлтые лучи, золотистое солнце, выглядывало из-за тёмно-зелёных вершин, било в глаза, отражалось в свинцовых куполах городских соборов. Любар почувствовал, как сильно стучит в груди сердце. Что-то будет сегодня? Какую хитрость задумал этот противный многоречивый евнух? В какое дело хочет он его втянуть?

– Эй, Любар! Оглох ты, что ли?! – потряс его за плечи Порей. – Во дворец тя кличут. Патриций Иоанн вестника прислал. Ступай вборзе!

Торопливо шагал Любар по мраморным и мозаичным плитам, гулко отдавались его шаги в огромных роскошных залах.

Придворный диэтарий впустил молодца в просторный покой с мраморными колоннами и фонтаном посередине. Густая лоза обвивала колонны, зелёный шатёр колючего плюща окаймлял высокий сводчатый потолок, искусно сделанный из разноцветного стекла.

Евнух Иоанн полусидел-полулежал на широкой скамье.

– А, это ты, этериот. Долго заставляешь себя ждать, – сердито буркнул он, жестом подзывая к себе вестиария-облачателя, держащего в руках тёмно-серый плащ с куколем[56].

Любар отвесил всесильному проэдру глубокий поясной поклон. Снисходительно усмехнувшись, Иоанн взмахом руки дал ему знак выпрямиться и, облачившись в плащ, строго сказал:

– Иди за мной. И смотри по сторонам, не зевай. Если по пути нападут разбойники, угости их своим мечом. Поспешим.

Через анфиладу залов они вышли к узкой крутой лестнице и спустились в тускло освещённую галерею с восьмигранными столпами. Где-то впереди заскрипела дверь. Иоанн вздрогнул, резко остановился и шепнул Любару:

– Иди вперёд. Посмотри, кто там скрипит.

Осторожно ступая, молодец подошёл к массивной, обитой железным листом полукруглой двери, взялся за ручку и медленно потянул на себя. Дверь снова заскрипела и без усилия отворилась. Свежий вечерний ветер ударил Любару в лицо. Было темно; в призрачном свете, льющемся из окон дворца, он разглядел удаляющегося через императорский сад человека в долгом одеянии.

– Ну что? – нетерпеливо спросил шёпотом подкравшийся сзади Иоанн.

– Не знаю, кто. Увидел только тень в саду.

Проэдр насторожился.

– Переждём, – сказал он, шёлковым платком вытирая со лба обильный пот. – Здесь чёрный ход из дворца. Никто не знает о нём, кроме избранных. Да, да. Я полагаюсь на твою честность и преданность. Сто литр золота в год – хорошая цена молчанию? А? Как ты думаешь?

– Не жалуюсь, – хмурясь, отозвался Любар.

– О сегодняшнем ты должен молчать. Будь нем как рыба. Никто не должен знать, куда и зачем я иду. Да, да. Но, кажется, вокруг покой и тишина. Наверное, это служитель ходил по саду. Идём вдоль стены и за ограду.

Они быстро миновали сад, пробрались вдоль высокой решетчатой ограды, обогнули фонтан у входа и достигли узкой двери, ведущей на городскую улицу. Иоанн достал тяжёлый ключ и проворно повернул замок.

– Путь открыт, – пробормотал он. – Эй, скиф! Иди снова вперёд. И оглядывайся почаще. Иди прямо, а дальше я тебе всё скажу.

Проэдр плотно закутался в плащ и набросил на голову куколь.

Сколько времени и куда они шли крадучись по улицам, сворачивая в какие-то подворотни, Любар после не смог бы сказать.

Наконец впереди засверкали огоньки факелов.

– Это Меса. Бани Зевксиппа. Торговцы шёлком жгут светильники. «Дом света», – счёл нужным пояснить Иоанн.

– Но отсюда совсем близко от дворца. Зачем мы столько петляли? – недоумённо спросил Любар.

– Молчи! Так надо! Что-то ты мне не нравишься! Задаёшь глупые вопросы! – злобно прошипел евнух. – Да, да.

Чуть не бегом они пересекли Месу и снова углубились в малознакомый Любару район города с многоэтажными домами и узкими кривыми улочками, затем свернули направо, вышли снова на Месу и повернули от Амастрианской площади к форуму Аркадия.

– Это здесь. – Иоанн указал на ворота высокого кирпичного дома.

Свет луны нежно падал на отделанную мрамором узкую дорожку у входа и обливал полукруглую крышу. За оградой возле дома виден был фонтан и небольшой водоём – пруд или озерцо, Любар различил даже лёгкую рябь на воде от порывов усилившегося ветра.

Иоанн трижды постучал в ворота, которые тотчас бесшумно открылись.

– Ты стой тут и никуда не отлучайся! – приказал проэдр Любару, скрываясь во тьме.

Молодца окутал мрак. Прислонившись к каменной стене, он стоял, стараясь не шевелиться, и крепко сжимал рукоять длинного меча, спрятанного под полой плаща. Ожидание показалось ему долгим, он то подымал взор и смотрел на звёзды, то беспокойно прислушивался, но, кроме стрекотания светлячков, никакой звук не доносился до его ушей. Он вглядывался в темноту, но видел перед собой только смутные контуры дома напротив и острые копья кипарисов. Даже не заметил сначала задумавшийся молодец, как появился снова рядом с ним евнух.

– Пойдём обратно! – Иоанн повелительным жестом увлёк Любара за собой.

Юноша ни о чём не спрашивал, да и зачем было ему знать лишнее. В конце концов, есть ли ему дело до всех этих козней и интриг, что плетутся вокруг императорского дворца.

Назад они шли другой дорогой – через форум Константина, Милий и лавки торговцев благовониями.

С моря повеяло прохладой, стал слышен рокот прибоя. Вокруг стояли дома и усадьбы знати, между ними змеились кривые, мощённые камнем улочки. Уже стал виден в лунном свете купол собора Софии, когда вдруг от стены одного из домов отделились четыре тёмные фигуры в длинных плащах. Раздался звон оружия.

Иоанн задрожал от страха.

– Ну, твой час пробил, скиф, – прошептал он, бросаясь куда-то в сторону.

– Вот он, проклятый евнух! – послышались громкие крики.

Четверо неизвестных обступили Любара, видимо, приняв его в темноте за проэдра. В руке одного из нападавших сверкнул обнажённый меч.

– Что, узнал меня?! Для твоей головы точил я сегодня своё оружие!

Любар резким движением вырвал свой меч из ножен.

– Это наёмник! Проклятый евнух опять удрал от нас! Проклятие! – в отчаянии воскликнул другой незнакомец.

– Ничего! Заколем наёмника, найдём затем и его хозяина. Далеко он не убежит! Эй, этериот, грязная скотина! Защищайся, если сможешь! – со злобой прохрипел первый нападавший, замахиваясь на Любара мечом.

Как молния, обрушил он на молодца страшной силы удар, но Любар успел отскочить и ударил противника сбоку. В ответ раздались стоны и ругательства. Уворачиваясь, Любар отражал сыпавшиеся со всех сторон удары. Отчаянно отбиваясь, он отступал к стене дома, чувствуя, что силы покидают его. Ныло раненое плечо, он ощущал острую боль в правом бедре и в груди. Уже плыло всё перед глазами, когда сумел он последним яростным ударом рассечь голову одному из врагов. Выронив меч и коротко вскрикнув, нападавший тяжело, как мешок, повалился на мостовую. Тут же Любар получил новый удар мечом в грудь и, захлёбываясь от крови, упал навзничь возле каменного крутого крыльца.

– Оставь его! Пусть подыхает тут! – властным голосом промолвил один из нападавших. – Надо бежать скорее! Проклятый евнух! Куда он мог запропаститься? Нигде его нет! Как в воду канул! Эй, Николай! Посвети факелом! А я посмотрю, что с Георгием! Проклятие! Этот наймит убил его! Бросим его тут! Некогда разбираться! Пошли! Евнух поднимет тревогу, прибегут эскувиты[57]!

Любар услышал стихающий вдали топот ног. Дверь над крыльцом осторожно приоткрылась, и лицо израненного молодца озарил яркий факел.

– Неси его в дом! Быстрее! – раздался над головой Любара тонкий женский голос с сильным акцентом.

Больше он ничего не помнил, память застлал туман, лишь какие-то мутные видения возникали порой перед глазами, сливаясь в один непонятный запутанный клубок. Временами Любар ясно видел персидские ковры на стенах, высокий побелённый потолок, слышал глухие отдалённые голоса, но затем всё это пропадало, молодца окружала тьма, словно бы южная беззвёздная ночь окутывала его; иногда мелькала где-то вдали, угасая, одинокая звезда. Потом внезапно появлялось над Любаром женское лицо, прекрасное и молодое, он слышал тонкий голосок, от которого сердце охватывал трепет. Но лицо и голос быстро таяли, будто растворяясь в тумане, их сменяла некая грустная мелодия, льющаяся откуда-то сверху. Вдруг возникала в горячечном бреду новая картина – Любар видел родные русские поля, деревню, хаты на холме над речкой, пронизывающей землю голубой жилкой. На обескровленных устах молодца проступала улыбка, он старался вдохнуть в себя запахи родного дома, но глухо кашлял, и снова мрачная ночь нависала над ним, накатывала, как грозовая туча, и не было ему от этой чёрной непроницаемой тьмы никакого спасения.

9

Спафарокандидат Кевкамен Катаклон в отчаянии кусал губы. Вот уже в который раз всесильный проэдр Иоанн проходит мимо, не замечая его красноречивых умоляющих взглядов. Где же обещанный ему высокий придворный титул, где милости, где та награда, ради которой он без малого месяц обивал пороги дома русов на Мамме?! Он добился, достиг своей цели, он проявил изобретательность, упорство и выполнил возложенное на него поручение с блеском. Ведь все русы, кроме гордого неподступного Иванки, остались в Константинополе и приняты теперь на службу к базилевсу. Даже лучше, что воевода уехал в свой Чернигов: без опытного, искушённого в хитростях вожака русы будут как дети. Но нет – проэдр, видно, забыл об услугах Катаклона, он упрямо воротит от него свою надменную круглую голову.

Кевкамен тяжело вздыхал и сжимал руки в кулаки.

Как-то во время одного из бесчисленных выходов императора к нему подошёл старый знакомый, патриций Константин Лихуд.

Константин Лихуд преподавал право и риторику в столичном университете и был известен среди знати своей учёностью и знанием законов. Не так давно юный Катаклон обучался у него языковым и юридическим премудростям.

Высокую фигуру важного сановника облегал длинный узкий белый лор[58] с тёмно-синей каймой из дорогого шёлка. Слегка вытянутое лицо его, на котором резко выдавался большой горбатый нос, обрамлённое короткой каштановой бородкой, всё испещрённое морщинами, расплылось при виде Катаклона в широкой улыбке.

– Полихронион![59] Приятно встретить одного из своих лучших учеников, – мягко, елейным голосом заговорил Лихуд. – Да, Кевкамен, вот ты и ступил на стезю государственной службы. Я вижу, ты хмур, чем-то недоволен. Скажи, может я сумею помочь.

– Я рад видеть тебя, достопочтимый патриций, – низким поклоном приветствовал его Кевкамен. – Но что тебе до моих мелких забот? Они не стоят твоего высокого внимания.

– Нет, поверь, я воистину хочу помочь тебе, Кевкамен, – Лихуд подал ему руку. – Ваш выпуск был одним из лучших в школе Магнавры. Счастливые были времена! К сожалению, теперь об этом остались одни воспоминания. Судьба безжалостно разбросала всех вас в разные концы империи. Знаешь, где сейчас Неофит – моя самая большая надежда? Уехал в какой-то там городок на Гипанисе, принял священнический сан, несёт свет христианской веры в тёмные души славян. Вот как. А добрый приятель твоего отца Константин из Далассы! Говорят, он впал в немилость и сослан на остров Митилена. Ты слышал об этом, Кевкамен?

– Ты говоришь о Константине Мономахе? – сдвинув брови и опасливо озираясь, пробормотал вполголоса Катаклон.

– Да, о нём. Мономах[60]. Странная фамилия. И к нему совсем не подходит.

– Да, я слышал, что он впал в немилость.

– Вот что, Кевкамен. – Лихуд неожиданно перешёл на шёпот. – Сегодня же, прошу тебя, посети мой загородный дом. Это в Эвмолах, ну да ты ведь знаешь. Я постараюсь кое-что для тебя сделать. Похоже, начинается большая интрига. Будь во всеоружии. Готовься. И главное: никому ни слова о нашей встрече.

Мимо прошли несколько патрициев. Лихуд с любезной улыбкой приветствовал их и сделал Кевкамену знак, что разговор пока закончен.

С трудом дождался молодой спафарокандидат конца долгой торжественной церемонии. Никем не замеченный, он выскочил за ограду дворца и едва не бегом бросился домой. Надо было тщательно обдумать сказанное Лихудом, но мысли путались, всё тело било как в лихорадке.

Что задумал Лихуд? Зачем он понадобился этому хитрому дворцовому интригану? Наверное, опытный сановник хочет впутать его в какое-нибудь тайное рискованное дело. Что ж, он готов на всё, только бы получить сан патриция. Будет власть, золото, он добьётся, непременно добьётся славы, он повернёт лицом к себе капризную фортуну, и, наконец, щедрыми дарами и любовью он покорит сердце гордой красавицы Анаит.

Катаклон вытер со лба пот и улыбнулся. Надо верить, надеяться и иметь хоть малую толику терпения.

…С робостью и волнением прошёл Катаклон, сопровождаемый слугой в ярко-фиолетовой короткой тунике, в широкую залу, уставленную столами, крытыми белыми скатертями, с драгоценной фарфоровой и серебряной посудой. Высокие лекифы арабской работы, персидские вазы из голубого фарфора, блюда с изображениями сказочных птиц, красочные росписи на стенах – всё это на миг ослепило молодого человека. Он приложил руку к сердцу и отвесил хозяину глубокий поклон.

Лихуд с тою же ласковой улыбкой приветствовал его.

– Вот и наш юный друг, – обратился он к двоим восседающим за столами мужам в долгих белых придворных одеяниях. – Кевкамен Катаклон, спафарокандидат.

– Не заметил ли ты, юноша, на улице ничего подозрительного? – спросил Катаклона один из мужей, солидный толстогубый человек с чёрной окладистой, как у русов, бородой.

– Нет. Я был внимателен, останавливался, присматривался. Везде царят тишина и покой.

– Хорошо. Надеюсь на твою наблюдательность.

– А также на твоё благоразумие, – хриплым голосом добавил второй гость Лихуда, сухощавый седой старичок, маленький и подвижный.

– Перейдём сразу к разговору о деле, – предложил Константин Лихуд. – Садись на скамью, Кевкамен. Начинай ты, дорогой Михаил Кируларий, – обратился он к чернобородому. – Введи нашего юного Кевкамена в суть дела.

– Могу ли я быть откровенен при этом юноше? – насупив смоляные брови, пробасил Михаил, окидывая Катаклона полным недоверия недобрым взглядом.

– Можешь. Кевкамену тоже досталось от проэдра.

– Проэдра! – скривившись, злобно передразнил Лихуда старичок. – Какой проэдр из этого ничтожного евнуха? Позор империи ромеев – вот кто такой Иоанн Пафлагонец!

– Конечно, ты прав, сиятельный Никифор Кампанар, – любезно улыбаясь, согласился Лихуд. – Но я хотел рассказать вам ещё об одной подлости евнуха. Этому юноше Иоанн обещал сан патриция, если он выполнит данное ему поручение – убедит отряд русов остаться на службе у базилевса. Кевкамен блестяще исполнил свою задачу, и что же? Проэдр и не подумал сдержать своё обещание!

– Какая подлость! – воскликнул Михаил Кируларий.

– Чего ждать от такой крысы, как Иоанн! – проскрипел Кампанар. – Надо обить ему крылья! Сбить ворона с высоты!

Кевкамен сидел поражённый. Откуда Лихуд мог знать о поручении Иоанна и о его обещании?! С подозрительностью и даже некоторым испугом переводил он взгляд с одного патриция на другого.

Лихуд, видимо, догадавшись, какие мысли витают в мозгу юноши, счёл нужным поддержать его:

– Не удивляйся, юный друг, моей осведомлённости. Пока что я слишком нужный базилевсу человек.

Он рассмеялся скрипучим коротким смехом.

– Так я буду продолжать? – спросил, приподняв густую лохматую бровь, Михаил Кируларий.

Лихуд всё с той же ласковой улыбкой согласно кивнул ему.

– Ты, Кевкамен, должен обещать нам, что будешь хранить в глубокой тайне всё услышанное здесь. Поклянись на кресте. – Михаил подал Катаклону большой серебряный крест.

Кевкамен с благоговением поцеловал его и тихо вымолвил:

– Клянусь. Ни одна душа не будет знать.

– Помни, что Господь жестоко карает за нарушение крестного целования, – подняв вверх указательный перст, торжественно изрёк Кируларий. – Но перейдём к делу. Дабы ты разобрался во всём, выслушай меня, спафарокандидат. В столице сейчас есть много недовольных базилевсом Михаилом и его дядей. Патриции не хотят больше видеть над своими головами уродливую фигуру неблагодарного и коварного евнуха. Пора свалить проклятого Пафлагонца! Вот мы и собрались здесь обсудить кое-какие дела.

– В Константинополе сегодня негласно действуют три партии, – перебил Кирулария Константин Лихуд. – Первые, те, что стоят за нынешнего базилевса Михаила Пафлагона и держат сторону евнуха. Вторые – их возглавляет патриарх Алексей Студит, и среди его сторонников друнгарий Георгий Маниак, доблестный, но немного безрассудный воин, – хотят свергнуть Пафлагона и императрицу Зою, а вместо неё возвести на трон Феодору, её младшую сестру. А нам… Нам не нужна ни Феодора, ни пафлагонские евнухи. Мы хотим… Я не случайно вспоминал Константина Мономаха. Этот человек популярен в среде черни, он – обиженный, обделённый, сосланный, пострадавший от притеснений пафлагонской клики. Кроме того, Мономах неглуп, а нынешний базилевс и его дядя думают только о своих барышах, как рыночные торговцы. Во главе империи должен стоять державный муж. Допускаю, что Георгий Маниак хороший военачальник, но… Он человек вспыльчивый и недалёкий. Константин Мономах представляется нам более стоящей фигурой.

Кампанар и Кируларий одобрительно закивали.

– И ты думаешь… Достопочтимый Константин… Мономаха на трон, – пробормотал изумлённый Кевкамен.

У него в голове не укладывалось, как может его старый знакомый, добрый товарищ по университетской скамье его покойного отца восседать на золотом троне.

– А что? – Лихуд развёл руками. – Константин Мономах – человек знатного рода. Первый из известных нам Мономахов, некий Евстафий, выдвинулся ещё более двухсот лет тому назад, в правление базилевса Феофила[61]. Он был судьёй. Высокую должность занимал и отец Константина – его звали Феодосием. Но он оказался причастен к заговору против базилевса Василия, дяди нынешней базилиссы, и хотя не был казнён, но карьеру свою погубил. После тех событий и его сына не подпускали близко к императорскому трону, пусть он и не подвергался преследованиям. Зато при следующем базилевсе, Романе Аргире[62], Константин Мономах стал членом синклита, но потом пафлагонская клика, опасаясь его влияния, отправила сего мужа в ссылку. Так что происхождение у него достаточно высокое. К тому же вспомни: в прошлом базилевсами не раз становились даже выходцы из простонародья. Император Юстин[63] был обыкновенным крестьянином из Фракии, а Василий Македонянин[64] – конюхом на императорском ипподроме.

– А Анастасий Дикор[65] – простым солдатом, – хрипло добавил Никифор Кампанар.

– В этом нелёгком деле у нас, думаю, появится крепкий союзник, – с улыбкой сказал Лихуд. – Не опасайся, Кевкамен, мы тщательно всё взвесили.

– Какой союзник? – ошалело озираясь по сторонам, почти шёпотом спросил Кевкамен.

– Императрица Зоя. Разве ты не слышал, каким унижениям и какой мерзости подверглась порфирородная? Это она возвела на престол Михаила Пафлагона, своего любовника. И чем ответил он ей? Первое время он ещё строил из себя пылкого влюблённого, а уж потом… Вместе со своим дядей они по сути заточили несчастную в гинекее. Базилисса тяжело страдает от их чёрной неблагодарности.

– Я этого не заметил. – Катаклон с сомнением качнул головой.

– Базилисса умеет великолепно притворяться. Она никому не показывает своих чувств. Таково воспитание порфирородных, дорогой Кевкамен, – постарался рассеять сомнения юноши Лихуд. – Так вот. Мы имеем к тебе важное поручение. Ты тайно поплывёшь на Митилену, к Мономаху. Передай ему: в Константинополе у него много верных друзей. Добейся его согласия на брак с базилиссой. Да, именно так. Мономах и Зоя – вот наш план.

– О деталях пусть он не думает, – добавил Кируларий. – Мы устроим в столице заговор, свергнем базилевса, умертвим Иоанна, Феодору заточим в монастырь. Вот пускай тогда Мономах въезжает в город через Золотые ворота. Мы возденем на его чело диадему. Одно условие, и главное, – брак с Зоей.

– Надеюсь, честолюбия выходцу из Далассы[66] не занимать, – промолвил Кампанар.

– Не сомневайся, патриций. – Лихуд криво усмехнулся. – Мне ли не знать своего давнего товарища. Он не был очень талантлив, но уж честолюбия… Он всегда брал упорством и желанием… Вот что, Кевкамен. Никому, разумеется, ни слова, куда и зачем ты едешь. Скажешь, к матери во Фракию. В пристани ожидает тебя кумвария «Звезда Вифлеема». Завтра отплытие. И последнее: о награде за свои труды. Получишь сан патриция, может, даже ещё должность стратига[67] в одной из фем во Фракии.

Кевкамен вздрогнул, глаза его сверкнули огнём вожделения. От многоопытного Лихуда не укрылось радостное возбуждение юноши, он хлопнул его по плечу и, как старший младшему, поучительно добавил:

– Вот видишь, дело стоящее. Есть ради чего подвергаться опасности. Ну, с Богом. Иди, уже поздно. И помни: мы – не Иоанн, мы умные люди и не забываем заслуг преданного человека.

Лихуд проводил Катаклона до ограды дома, перекрестил его и обнял на прощание.

Стояла чёрная южная ночь – хоть глаз выколи. Луна скрылась за тучами, моросил мелкий дождик; обжигая холодом, ударял в лицо порывистый северный ветер. Испуганно оглядываясь, скорым шагом шёл Кевкамен по Месе. Сердце его сжалось от страха, когда увидел он впереди выступающую из мрака огромную фигуру. Но тотчас же из груди его вырвался вздох облегчения. Это же статуя императора Аркадия. Как он мог не узнать!

Юноша прибавил шагу. Вскоре впереди показался свет горящих светильников – это были бани Зевксиппа.

– Благодарение Господу! Вот и дом мой виден впереди!

Он набожно перекрестился.

Мятежник! Было что-то страшное, но и одновременно притягательное в этом слове. Прав Лихуд: ему стоит рискнуть. Стратиг фракийский! Как звучит! Мечтательно улыбаясь, Катаклон поднял голову и не заметил около ворот своего дома огромную лужу. С размаху шлёпнувшись в грязь, он злобно выругался, устало отряхнулся и торопливо юркнул за ворота.

…Рано утром Катаклон был у Анаит в доме на Месе. На ступенях крыльца с изумлением и страхом заметил он тёмные пятна крови.

– Что случилось? – нетерпеливо спросил он вышедшую в гостиный зал девушку. – Почему кровь на крыльце?

– Ночью какие-то люди устроили побоище на улице. Мы с Ниной дрожали от страха. Они бились на мечах.

– Подозрительно это. – Кевкамен насторожился. – Ещё не хватало! И так одни неприятности. Вот что, красавица. Мне надо уехать. Ненадолго. Я получил письмо из Фракии, от матери.

Анаит равнодушно пожала плечами.

– Езжай, куда тебе угодно. Какое мне до этого дело?

– И тебе не жаль расстаться со мной?

– Ты ведь сам сказал, что уезжаешь ненадолго, и, по-моему, в прошлый раз мы обо всём с тобой договорились. У тебя своя жизнь, свои заботы, у меня – свои.

С уст девушки сорвался лёгкий смешок.

Кевкамен смотрел на неё неотрывно, с животной тупой жадностью. Вот сейчас бы повалить её прямо на пушистый цветной ковёр, разорвать шёлк на платье, впиться губами в её округлую грудь, зарыться лицом в каштановые распущенные волосы, целовать, ощущать рядом с собой её жаркое, созданное для страсти и наслаждений тело. Но нет, придётся терпеть, ждать. Не время предаваться усладам любви. Его ожидает важная миссия! Прочь дьявольское наваждение!

Катаклон сухо попрощался с Анаит и поспешил на пристань.

Встав у окна, девушка из-за тонкой занавеси смотрела, как он скрылся между прибрежными домами.

– Нина! – окликнула она мамку. – Как наш витязь, он не очнулся?

– Всё в бреду. Я послала за лекарем Петром. Осмотрел бы его раны.

– Вот что, Нина, – Анаит задумчиво провела пальцем по подбородку. – Никто не должен знать, что этот воин здесь, у нас. Кроме меня, тебя и лекаря Петра. И прежде всего надо позаботиться, чтобы о нём не проведал Кевкамен. Ты поняла?

Нина молча наклонила голову и хитровато улыбнулась.

10

В лицо Катаклону летели солёные водяные брызги. Под ногами у него ходуном ходила короткая смотровая лесенка. Пенящиеся волны с седыми гребешками яростно захлёстывали качающуюся из стороны в сторону кумварию, заливали палубу. Отчаянно скрипели натянутые снасти, свирепый ветер рвал высокий косой парус.

Судорожно вцепившись руками в поручни, Катаклон со страхом смотрел на низкое тёмно-серое небо. Над его головой плыли грозовые лохматые тучи, сверкали молнии, гремел раскатистый гром.

– Господи, пошли спасение! Грешен, грешен я! – шёпотом, со страстной мольбой взывал молодой чиновник ко Всевышнему.

Когда уже, казалось, погибели ему не избежать, около полудня мало-помалу развиднелось, ветер стих, море немного поуспокоилось.

«Внял молитвам моим Всевышний!» – Кевкамен, мокрый, всё ещё дрожащий от холода и страха, устало побрёл в предоставленную ему узкую камору, повалился на скамью и забылся чутким беспокойным сном.

Разбудили его крики чаек. Солнце било в крохотное оконце у изголовья жёсткого ложа, вдали слышался мерный плеск волн.

Размяв усталые занемевшие ноги, Катаклон выбрался из каморы на палубу. Солнечный луч неприятно ударил ему в глаза, по щеке покатилась слеза, молодой человек смахнул её рукой и осмотрелся. Вдали по левому борту судна виднелся каменистый берег. Кевкамен различил приземистые глинобитные домики, сады, виноградники, заметил гавань, сплошь усеянную мелкими скедиями и арабскими кубарами с высокими носами в форме сказочных птиц и зверей.

– Где это мы? – спросил он у кормщика.

– Порт Мефимна. Если тебе надо в Митилену, следует плыть вдоль восточного побережья. Отсюда около ста двадцати стадий. Найми лодку. За несколько червонцев любой рыбак отвезёт тебя.

Кумвария подплыла к берегу. Голова Катаклона кружилась, он шатаясь выбрался со сходен на сушу и, тяжело вздыхая, поплёлся вдоль пристани. Трудно было сейчас узнать в сутулом человеке, облачённом в мятый суконный плащ, в войлочной шапке на голове столичного придворного. С тоской посмотрел Катаклон на свои огрубевшие, давно не мытые длани с грязными ногтями, заметил мозоль на деснице, сплюнул от негодования и зло выругался.

– Стой! – вдруг раздался впереди громкий зычный голос.

Рослый плечистый воин в блестящей кольчуге и шлеме на голове решительно преградил ему путь.

– Кто ты такой? Почему я должен подчиняться твоим приказаниям? – раздражённо выпалил Катаклон. – А ну, дай мне дорогу!

– Меня зовут Тростейн. Я служу в императорской гвардии. Мне поручено взять тебя, заключить в оковы и доставить в Константинополь! Ты вор и изменник!

– Что?! Да как ты смеешь, нурманская собака?! – воскликнул Кевкамен.

Сердце его захолонуло от ужаса. О Господи! Неужели всё провалено, заговор рухнул и его ждёт ослепление?! Да, именно так, базилевс прикажет ослепить его на глазах у черни, на Амастрианской площади! Позор! Бесчестие! Кошмар! Что же делать?!

Он лихорадочно стал думать, как бы спастись.

В холодных серых глазах нурмана полыхнул гнев, он рявкнул:

– Защищайся! – И выхватил из обитых сафьяном ножен огромный меч.

Катаклон отскочил в сторону, резким движением сбросил с плеч плащ и остался в коротком лёгком доспехе с кольчужными рукавами. Он неторопливо достал свой широкий меч и опасливо огляделся.

Они стояли на песчаном полупустынном берегу, немного в стороне от жилых построек. За спиной Кевкамена покачивались на воде рыбацкие лодки и быстроходные скедии.

– Ну, я жду! Или ты струсил, хочешь сбежать? Не выйдет! Или я убью тебя в честном бою, или отведу на дромон. Но сначала ты мне скажешь, куда девал церковную казну из Иерусалима!

– Казну! Какую казну? – искренне удивился Катаклон и вдруг рассмеялся. – Ты меня с кем-то спутал, достопочтимый Тростейн. Я никогда не был в Иерусалиме.

– Рассказывай сказки кому-нибудь другому! Защищайся! Ты надоел мне! Или…

Остриё меча упёрлось Кевкамену в грудь.

– Подожди, подожди, доблестный воин, – опасливо отстраняя грозно блеснувшее перед глазами оружие, Катаклон вложил свой меч обратно в ножны. – Давай разберёмся. Кого ты ищешь? Уверяю тебя, я совсем не тот человек, который тебе нужен. Я спафарокандидат и послан базилевсом на остров с одним важным поручением.

– Ты врёшь, трус! – загремел Тростейн. – Подлый иуда! Ты был казначеем в церкви Двунадесяти Апостолов и сбежал, прихватив с собой церковное золотишко! Почему я должен верить твоим выдумкам?!

«Господи, что делать?! – лихорадочно размышлял Кевкамен. – Этот бык воистину принимает меня за другого. Нет, я не могу открыть ему своё имя и цель своего приезда. Этим я нанесу вред Лихуду и Мономаху, да и себе самому в первую очередь».

– Что, пёс, умолк?! – окликнул его нурман. – Довольно врать! Пошли! Живо! Отдавай мне свой меч!

Рукой в железной перчатке он ударил Кевкамена в плечо. Сам не зная как, молниеносным безотчётным движением юноша вырвал меч из ножен и рубанул нурмана по лицу.

Тростейн с воплем схватился за глаз, между пальцами его захлестала кровь, он зарычал и с яростью метнулся на Катаклона, но Кевкамен, подхватив свой плащ, бегом ринулся вдоль берега.

Ослеплённый дикой болью, зверея от ненависти, нурман орал во всё горло:

– Стой! Держите его!!!

Кевкамен бежал, не разбирая дороги, петляя по каким-то грязным переулкам, наполненным запахом гнилой рыбы, в ушах у него свистел ветер, а наброшенный впопыхах плащ неприятно колыхался за плечами. Перевёл он дух, только когда оторвался от погони и очутился на высокой скале над речным берегом.

Глаза Катаклона заливал пот. Опираясь руками о ствол раскидистой сосны, он долго тяжело, с надрывом, дышал.

В густых лесных зарослях он отсиживался до позднего вечера и только в сумерках рискнул пробраться обратно на пристань. Никем не замеченный, он юркнул на свою кумварию и постучался в камору кормчего.

– Пойди на берег, найми лодку до Митилены. Вот тебе золотой, – запыхавшись, в волнении повелел Катаклон. – С рассветом я должен быть в пути.

Кормчий понял всё без лишних расспросов, да и сверкнувшая перед его глазами золотая монета сделала своё дело.

Поутру Катаклон уже плыл вдоль восточного берега острова, вокруг него дружно работали гребцы, а крепость Мефинма оставалась далеко за спиной, окутанная густым туманом, сошедшим с высоких холмов видного у горизонта малоазийского берега.

Повалившись на дно лодки и плотно закутавшись в плащ, юный спафарокандидат предался короткому отдыху.

…Воспоминания никак не давали Кевкамену покоя. Ворочаясь на дне лодки, он снова и снова воскрешал в мыслях прошлое: своё детство, учёбу в Высшей школе Магнавры, встречи с приятелями.

Их набралось тогда человек двадцать – все они были сыновья и племянники почтенных знатных родителей, девятнадцати-двадцати лет, одетые в одинаковые белые хламиды, с вощаными дощечками в руках.

Нудно и утомительно читал свои лекции уважаемый Константин Лихуд, они узнавали о Кодексе Юстиниана и «Эклогах», об эпистолах покойных базилевсов и их василиках, а после занятий шумной гурьбой высыпали на Месу и на площадь Августеон.

Константин Мономах – высокий стройный муж, старше Катаклона лет на пятнадцать (а может, и больше), провинциал из Далассы, связанный родственными узами с влиятельнейшим родом Склиров, неглупый, честолюбивый, изысканный эстет, друг покойного отца – чем привлёк он к себе внимание тогда ещё совсем ребёнка Кевкамена? Да, пожалуй, в нём была сила обаяния, какая-то особая притягательность.

Ясно припомнил Кевкамен последний день своей учёбы. Тогда приглашённые в дом к Мономаху и оказавшиеся в благоухающем саду вчерашние школяры – он, Неофит и Василий Педиадит – бурно обсуждали открывающиеся перед ними горизонты.

– Я начну службу при дворе, – говорил Василий, худощавый высокорослый безбородый евнух, неведомо как затесавшийся в их компанию. – Где ещё можно обеспечить себе хорошее будущее? Хочу добиться помощи от дяди Константа. У него широкие связи, он патриций, вхож в тронный зал Магнавры. Неплохо было бы получить сан наместника где-нибудь неподалёку от столицы.

– Но, говорят, за должности надо платить большую мзду, – вставил Кевкамен.

Он немного завидовал Педиадиту – уж этого-то устроят куда-нибудь в тёпленькое местечко, хоть он и евнух. Жаль, что у него, Катаклона, нет таких влиятельных покровителей, как дядя Констант.

– Вы оба говорите не о том, – качая головой, возразил умница и любимчик учителей Неофит, маленький щуплый молодой человек с горящим неземным огнём взглядом жгучих чёрных глаз. – Какой смысл думать только о себе? Для того ли просидели мы столько лет в стенах аудиториума? Нет, моя стезя иная. Я хочу… Я должен нести в дальние страны свет христианского учения. Пусть слепцы прозреют, а глухие услышат!

– Это опасное и трудное дело, друг мой, – хмурясь, отговаривал его Василий. – Я понимаю твоё неуёмное желание, вижу, что ты воистину готов жертвовать собой ради торжества православной веры, но подумай: стоят ли эти жертвы твоей драгоценной жизни? Ведь ты можешь послужить здесь… Послужить империи. Империи нужны такие люди, как ты. Работай в библиотеке, пиши свои богословские труды, в этом и будет твоя стезя. А так, – он развёл руками, – погибнуть среди свирепых язычников?.. Нет, мне не понять твоих устремлений, Неофит.

– Равно как мне не понять твоего честолюбия, твоей страсти к возвышению, к карьере, – рассмеялся Неофит. – Но давайте не будем спорить, друзья мои. Всё это – пустой разговор. Каждому из нас Господь предназначил свою дорогу. Пойдёмте лучше в таверну да выпьем доброго хиосского вина.

Кевкамен слушал товарищей с некоторым даже удивлением. Слова «империя», «предназначение», «высокая цель» казались ему совершенно ненужными и пустыми. Об одном думал он и мечтал тогда: обеспечить себе более-менее приличную безбедную жизнь. А иное… Ну где вот они теперь – мечтатели! Один – служит в чине вестарха[68] в далёкой Антиохии[69] на Оронте, другой пропал где-то на Гипанисе[70], среди варваров. А он – он медленно, но верно идёт по дворцовой лестнице. Пусть он пока всего лишь жалкий спафарокандидат, но именно он, один из всех троих, сумел остаться в столице.

А впрочем, всё может измениться, если не получится так, как планируют Константин Лихуд и его сообщники.

…Катаклон приподнялся и сел на скамью. Прикрыв ладонью глаза, он всмотрелся в даль. Впереди, за виноцветной гладью Эгейского моря, проступили серые очертания городских стен. Вот она, Митилена – цель его долгого пути. Напряжённый, натянутый как пружина, Кевкамен вскочил на ноги и велел гребцам ускорить ход.

11

Над городом стояла полуденная жара, было безлюдно, тяжело дышалось, духота вызывала нестерпимую жажду и пот. Во влажном раскалённом воздухе не ощущалось ни дуновения ветерка.

Вдали, за рекой, с гор, красивые очертания которых вырисовывались на фоне сапфирового неба, медленно спускался лёгкий полупрозрачный туман.

Катаклон, плотно нахлобучив на голову войлочную шапку, прошёл по мраморному мосту, пересекающему канал. По левую руку от него простиралась глубоко вдающаяся в берег бухта, окаймлённая с двух сторон длинными и узкими косами, густо поросшими зеленью. За мостом потянулась прямая улица, окаймлённая вереницей низеньких глинобитных домиков. Заросли акации, аллея лавров за невысокой оградой, магнолия с продолговатыми длинными листьями и белыми цветками, раскидистые дубы, высокие сосны, живописные очертания далёких горных вершин, щебетание птиц – всё это волей-неволей очаровывало впечатлительного юношу. В глубине дворов лаяли собаки, блеяли овцы, мычали козы. Улицу пересекали бесчисленные переулки, спускающиеся с предгорий, кое-где Кевкамен замечал узкие мостки, переброшенные через многочисленные каналы и ручьи.

Свернув вправо, он вышел к находящимся на возвышенности довольно мощным крепостным сооружениям.

– Эй, человек добрый! – окликнул Катаклон сидящего на телеге, запряжённой двумя волами, приземистого крестьянина в коротких узких штанах, грязной засаленной рубахе и маленькой круглой шапочке на курчавых, чёрных как смоль волосах. – Мне надо в крепость. Я дам тебе золотой, если подвезёшь.

– Это можно. – Говор выдавал в крестьянине сирийца. – Недавно я возил одного знатного человека, его звали Тростейн. Так он дал мне целых два золотых.

Кевкамен побледнел. Совладав с собой, он нахмурился и предложил крестьянину:

– Я дам тебе три золотые монеты, если ты расскажешь мне, что этот Тростейн делал тут и кого он искал.

– Ничего не знаю, милый человек, – обнажив в улыбке жёлтые зубы, отмолвил сириец. – Говорят, искал какого-то вора, был на приёме у катепана[71], но, я слышал, уехал ни с чем обратно в столицу.

– Ладно. Вот тебе золотые. – Кевкамен высыпал в грязную мозолистую ладонь бедняка ярко блеснувшие на солнце монеты. – Поспеши. Мне не терпится поскорее оказаться в крепости.

…Во внутренний город, опоясанный сложенной из кирпича зубчатой крепостной стеной, вели узкие, обитые медью ворота. На площадках заборолов и верхах мощных полукруглых башен расхаживали стражники, на площади за стеной царило оживление, ревели ослы, голосили разноязыкие торговцы в цветастых красочных одеяниях.

Опасливо озираясь, Кевкамен пробрался на одну из ведущих к центру города улиц. Улицу эту окаймляли портики высоких зданий с мозаичными вымостками, колоннами, столпами и крутыми лестницами. Вскоре Кевкамен очутился перед домом, в котором, как сказал ему один встречный купец, ведущий на торжище осла с навьюченной поклажей, жил сейчас Константин Мономах.

Несмело ступил молодой спафарокандидат на ступени из зелёного мрамора. Что ждёт его за этими стенами? Радушие? А может, предательство? Тяжело вздохнув и покачав головой, он решительно двинулся вперёд.

12

Кевкамен не сразу и узнал в прошлом хорошо знакомого столичного аристократа. Этот высокий, не худой и не полный, с почти чёрным от загара лицом, длинной каштановой бородой, завитой колечками, как у древних ассирийских царей, с тонкими в кисти холёными руками, украшенными на запястьях серебряными браслетами, с золотой серьгой в ухе, в чёрных сандалиях и долгой лёгкой хламиде светло-голубого цвета темноглазый человек на вид лет чуть более сорока вовсе не походил на опального, мучающегося в бесславии и безвестности патриция. Наоборот, казалось, красивое лицо его с правильными чертами дышало спокойствием и благополучием. Катаклон даже засомневался, стоит ли излагать ему опасное предложение Лихуда.

– Кирие элейсон![72] Кевкаменос! – воскликнул Мономах, изумлённо разведя руками. – Никак не ожидал твоего прихода! Что за одежда, что за вид! На тебя напали разбойники?! Я велю сейчас же найти их и обезглавить!

– Да нет, Константин! – Кевкамен невольно усмехнулся. – Хотя отчасти ты прав. Какой-то сумасшедший нурман едва не арестовал меня в Мефинме. Всё требовал, чтобы я сознался в несуществующей краже церковной казны из Иерусалима.

– А, этот Тростейн. Должен сказать, он и мне порядком поднадоел. Выслуживается перед пафлагонским скопцом. Знаешь, кто он? Любовник блудницы Спес. Помнишь весёлую красавицу из Халкидона[73]?

– Ещё бы. Она теперь вдова знатного вельможи и машет своим лисьим хвостом в Палатии.

Мономах от души рассмеялся.

– Как верно ты сказал, Кевкаменос! Лисий хвост! И всё те же бесстыжие манеры, притворство, козни. Порой мне казалось, Большой дворец вот-вот развалится на куски от всей череды этих тайных интриг! Давно не был в Константинополе. – Он заметно помрачнел и тягостно вздохнул. – Ты не представляешь, друг, как мне надоело прозябать за этими стенами! Наскучили морские стычки с сарацинами, разбор мелких делишек уличных торгашей, унылая стрекотня динатов, жалобы париков[74]. Гадкое место эта Митилена. Ты не бывал на севере, за горами? Господь да упаси тебя заглянуть в те края! Там сплошные болота, кишащие комарами, жабами и отвратительными ядовитыми гадами. А вон за окном, видишь, руины. Некогда здесь был дворец. Говорят, его построили наши далёкие предки более тысячи лет назад. А теперь один хлам, всё заросло бурьяном и крапивой. Ты знаешь, я отыскал на развалинах два прекрасных мозаичных портрета. Потом как-нибудь покажу их тебе. Но что-то я заболтался. Сейчас велю сопроводить тебя в терму, а после, за трапезой мы обсудим все наши дела. Я догадываюсь, ты неспроста оказался в Митилене.

Мономах жестом пригласил Кевкамена следовать за собой.

…Вскоре они уже возлежали за трапезой в огромном зале с украшенным мозаикой сводчатым потолком. Кевкамен, облачённый в чистый белый хитон[75], испытывал после утомительной дороги неземное блаженство.

Константин Мономах подробно расспросил его о последних столичных новостях, после чего Катаклон с волнением поведал о предложении Лихуда. Мономах долго молчал, осмысливая услышанное. Он пил из серебряной чаши щедро разбавленное водой красное хиосское вино и кусал тонкие розовые губы.

– Уважаемые патриции задумали рискованное и трудное дело, – наконец, словно бы нехотя, разглаживая ладонью лоб, произнёс он. – Я не до конца верю в их искренность. Поэтому поблагодари, Кевкаменос, Лихуда за его предложение, я буду иметь его в виду. Но пока они не подымут против Пафлагона армию и не взбудоражат чернь, мне нечего помышлять о золотой диадеме. Да и базилисса Зоя… Ты её плохо знаешь, друг. Ведьма, каких свет не видывал. Это она заслала меня в эту дыру. Вместе со своим любовником, зайцем в пурпуре. – Константин злобно скривился. – Скажу тебе прямо: презираю я эту грязную потаскушку. Видно, здорово её прижал проклятый евнух, если она готова в очередной раз сменить мужа. Но я ей – не постельный прислужник, и пусть не воображает, что прельстит меня своим пергаментным лицом и сломанными зубами.

– Ты не прав. Базилисса всё ещё хороша собой, – возразил со снисходительной улыбкой Кевкамен.

– Ну да, хороша, как же. Густые белокурые волосы, тёмные, как константинопольская ночь, глаза, орлиный носик, о котором впору хоть писать восторженную оду. Что-нибудь наподобие тех дрянных стишков, какими пачкают пергамент новоявленные поэты, – с издёвкой заметил Мономах. – О, Кирие элейсон! До чего докатилась держава ромеев! Продажные патриции, тупая необразованная чернь, корыстолюбивые динаты, пустоголовый император!

Он смачно сплюнул и со стуком поставил на стол чашу.

– Я вижу, Константин, твоё самолюбие сильно задела ссылка, – сказал Кевкамен, с участием глядя на исполненное злости и презрения круглое лицо собеседника. – И всё-таки, надеюсь, ты вырвешься отсюда и вернёшься в столицу. А привычку плеваться ты не бросил. – Он рассмеялся. – Помнишь, как ругал тебя за это Лихуд?

– Это было давно, – Мономах криво усмехнулся. – Теперь иные времена. А привычка – да, осталась. Даже любопытно, как бы отнеслась к ней базилисса?

– Наморщила бы свой изящный носик и вздёрнула вверх гордую голову, – со смехом ответил Катаклон.

– Пожалуй, ты прав. А кстати, как ты сам, Кевкаменос? Нашёл себе жену?

– Пока нет. Правда, есть на примете одна девушка. Она из знатного рода, хотя и небогата. Но тебе я ни за что её не покажу и даже не скажу, кто она такая. Мне известно, как переменчиво женское сердце.

– И правильно сделаешь, Кевкаменос, – похвалил его Мономах. – Вот мне будет трудно расстаться с Марией Склиреной. Помнишь ту девочку-подростка, племянницу моей покойной супруги Елены? Иногда она встречалась нам после учения в саду. Видел бы ты её сейчас – она расцвела, как роза. Если бы не церковный запрет, я бы давно женился на ней, а так… Грех, Кевкаменос, слабость человеческая, оказывается сильней наставлений духовных отцов. Склирена родила мне дочь. Жалко будет оставить её ложе.

– Я не понимаю, Константин, как так можно! – всплеснув руками, изумлённо воскликнул Катаклон. – Тебя ожидает престол, а ты жалеешь о какой-то там любовнице!

– Какой-то там… Я не буду, как сделали бы наши патриции, скрывать её от взоров гостя. Подойди к окну, выгляни в сад. Вон она гуляет по мраморной дорожке и вкушает сладкий персик. И сама она подобна персику.

Они подошли к раскрытому окну.

Молодая невысокая черноволосая женщина в долгом коловии[76] медленно шла по роскошному саду. Увидев Константина, она маленькой изящной ручкой послала ему воздушный поцелуй и заулыбалась.

Улыбка у Склирены была приятной, но её никак нельзя было назвать красавицей. Мясистый нос, толстые губы, тяжёлый подбородок, густые, сведённые в линию чёрные брови – Катаклон не нашёл в этой Мономаховой любовнице ничего особо привлекательного.

Когда Склирена, поприветствовав его, скрылась из виду, он тихо сказал Константину:

– По-моему, Зоя намного красивей.

Пожав плечами, Мономах коротко ответил:

– У нас с тобой разные вкусы.

– Пойми, Константин, – с жаром стал убеждать его Кевкамен. – Тебя никто не заставляет отказываться от Склирены. И тем более от дочери. Как, кстати, её нарекли?

– Мария.

– Мария. В честь Богоматери. Хорошее имя. Ласковое, как журчание ручейка. Так вот. Я здесь затем, чтобы получить точный ответ: согласен ли ты на брак с базилиссой? И знай: женитьба твоя на Зое – только повод склонить на твою сторону чернь. Зоя популярна в народе. А сядешь на трон, можешь поступать, как хочешь, и спать, с кем тебе заблагорассудится. Хоть гарем заведи, как сарацинский халиф.

Мономах задумался, по привычке сплёвывая сквозь зубы.

– Ответишь Лихуду «да», – промолвил он после недолгого размышления. – И довольно о политике. Давай выпьем и забудем на время волнения и тревоги. Ничто так не отвлекает от забот, как хорошая трапеза и сладкое хиосское вино.

Мономах хлопнул Катаклона по плечу и увлёк его обратно к столу.

13

За морским заливом над горами гремели грозовые раскаты, ночное чёрное небо прорезали яркие просверки молний; захлёбываясь в дикой злобе, шумел неистовый бешеный ливень.

Патрицию Мономаху не спалось. Он открыл в спальне забранное слюдой окно и полной грудью вдыхал свежий влажный воздух ненастья, не замечая, что лицо, волосы и борода все стали мокрыми, а дождь уже яростно барабанит по подоконнику.

Длани судорожно вцепились в оконную раму, было страшно и одновременно радостно, сердце стучало в тревожно-весёлом трепетном ожидании.

Значит, его, Константина, не забыли в столице, его ждут, на него надеются! Он нужен, нужен империи! Неужели… Не верится, что это возможно! Он будет восседать на золотом троне, ноги его будут облегать пурпурные кампагии[77], царская хламида будет струиться с плеч, а над челом на золотых цепях будет висеть сверкающая, усыпанная бриллиантами корона! Для этого стоило претерпевать неудачи и невзгоды, стоило гнить в этой пропахшей пылью веков Митилене, наполненной мрачными тенями древних правителей и поэтов.

Вот были царства, полисы, жили и правили здесь, на берегах виноцветного моря, персы и афиняне, Кей и Эвандр, Диоген и Аристоник. И что осталось от них теперь? Одни скупые воспоминания, полустёртые временем лица на старинных статирах да напыщенные строки древних сказаний. Эти правители травили друг друга, убивали, уничтожали, хватаясь за ускользающую из рук власть, они вырождались, порой беря в жёны собственных сестёр ради сохранения «чистоты крови», их потомки становились ничтожными дегенератами, придурками.

Константин спросил сам себя: а что ждёт империю ромеев? Не судьба ли этих древних правителей, наместников и царьков? Стало страшно даже, когда вспомнилась хорошо знакомая по хронографам история Ромейской державы. Вот длинный ряд порфироносных императоров, среди них встречаются достойные мужи – Юстиниан, Василий Македонянин, Роман Лакапин, – но есть и ничтожные: пьяницы, гуляки, дураки. Есть коварные жестокие деспоты и трусливые слабые бездарности, прячущиеся под женские юбки в гинекее.

И дорога к трону почти всегда и везде обильно полита кровью. Пролить кровь суждено будет и ему, Мономаху. А что, если заговор провалится, его схватят, ослепят?! Константин содрогнулся от одной мысли о возможной неудаче. Тогда надо будет бежать, вовремя укрыться где-нибудь на Востоке, у арабов или персов. Он, Константин, хорошо знает арабскую речь, он договорится с мусульманами, ему помогут. Не кощунство ли?! Не предательство ли это?! Он, христианин, способен навести на своих единоплеменников полчища неверных!

Мысли путались в голове, Мономах набожно перекрестился.

– О, Господи! Избавь меня от лукавого и направь на путь истины! – прошептал он.

Только сейчас он заметил, что весь вымок, и поспешил закрыть окно. Гроза проходила, вдаль уносились огромные чёрные тучи, и на душе стало спокойней, подумалось уже без страха: да, он должен перешагнуть через свою совесть, если это будет необходимо. Важно не то, каким образом добыта власть, а для чего она взята. Для того, чтобы предаваться всуе неге и удовольствиям, или для державных дел. А разговоры о предательстве и честности нужно отбросить! Вот он, Мономах, по сути, сегодня предал Склирену. Да, она племянница его покойной второй жены, он не может жениться на ней, по христианскому обычаю. Но всё равно, он отказался от неё ради престола, он готов растоптать её любовь, её чувства, и свои чувства отмести, как ненужный хлам. Трон того стоит!

Старинный друг Кевкамен принёс ему надежду. Сейчас он, усталый с дороги, спит сном праведника, невзирая на раскаты грома за окнами. Спит Катаклон, спит Склирена, спит, разбросав руки в стороны, маленькая Мария, спят слуги. Один он, патриций Константин Мономах, не спит. Он пытается провидеть грядущее и не может, он мечется по опочивальне, падает на колени перед образами, и перед взором его вспыхивают, как молнии, вырываясь из темноты, лица прежних почивших в Бозе императоров.

«Не бойся! Не страшись! Ты знаешь, на что идёшь и для чего!» – напутствует его явившийся из мрака кареглазый лысоватый человек, так хорошо знакомый. Кто это? А, как же он забыл? Это Юстиниан! Он видел лицо самого великого из императоров Ромеи в Равенне[78], на мозаике в соборе. Юстиниан исчезает, расплывается во мраке, на смену ему приходит другой император в пурпуре, седобородый, худощавый, смуглый, чем-то немного похожий на самого Мономаха.

«Это Роман Лакапин[79]»! – догадывается Константин.

– Будь твёрд! Никогда не отступай! Ты не царского рода? Ну и что. Я был сыном простого крестьянина, а чего достиг! А ты хотя бы патриций по рождению. Твоя мать – из рода Склиров. Род Склиров мятежен? Варда Склир трижды подымал бунт против отца базилиссы Зои? Так будь мудрее Варды Склира – помирись с правящей династией. Возьми в жёны мою правнучку. Установи тем самым мир в империи. Я тоже мог поднять войско, свергнуть малолетнего императора, но я не сделал этого. Я поступил иначе. Я дочь свою отдал ему в жёны и получил власть, о которой мечтал. Думаешь, мне было легко? И ты следуй моему примеру. Говоришь, Зоя неплодна? Ты глупый мальчишка, Константин! Послушай, что скажет тебе старый базилевс Роман: это же твоё счастье! Я кончил свой земной путь в монастыре на Проти по милости собственных сыновей. Они свергли меня с престола, не дали дожить спокойно. Четыре последних года я просидел в затворе. Ты будешь более счастлив, Константин.

Роман усмехается, становится рядом с Мономахом на колени и истаивает, исчезает, обратившись в белое полупрозрачное облачко.

Константин ощущает запах фимиама, видит голубоватый струящийся дымок и вдруг чувствует, как силы покидают его. Он падает ничком на каменные плиты пола, шепчет молитву и на короткое время впадает в беспамятство.

14

Окутывавший Любара густой туман внезапно рассеялся, он с усилием открыл глаза и увидел над собой уже смутно знакомый сводчатый потолок и ковры на стенах.

«Где я? Нешто на том свете?! – мелькнула в его голове мысль. – И что ж се за камора такая? Рай аль ад предо мною? А может?..»

Любар вспомнил вдруг дверь над крыльцом дома и женский голос. Так, может, он жив, он не умер и по-прежнему обретается в Царьграде?

Молодец попытался приподняться на ложе, но ощутил резкую боль в груди, застонал и в бессилии повалился обратно на пуховые подушки.

Вдали раздалось шуршание одежды и лёгкие торопливые шаги. К ложу подошла молодая черноволосая женщина в долгом шёлковом одеянии. Лицо её выражало обеспокоенность, большие миндальные глаза источали ум, в ушах покачивались крупные серебряные серьги.

– Кто ты? – пробормотал по-гречески Любар. – Ты ангел? Я что, на тот свет угодил?

В ответ послышался тонкий серебристый смех.

– Ты очнулся. Наконец-то, – сказала девушка. – Опасность умереть миновала. Не знаю, зачем ты торопишься на тот свет. Господь решил дать тебе пожить на этом. Ты в доме на улице Меса. Я – Анаит… А-на-ит, – повторила она по слогам. – Мои родители были армяне.

– Значит, ты не гречанка? – Любар улыбнулся. – Да, ты говоришь не так, как греки. А я из Руси родом, службу несу во дворце.

– Из Руси? – Брови девушки изумлённо изогнулись. – А я думала, ты нурман. Один из тех наёмников, что служат за деньги и наводят страх на весь город своими кутежами и безудержным развратом.

– Не из тех я, – Любар решительно замотал головой.

– Лежи спокойно, ты ещё очень слаб. По крайней мере, седьмицу тебе надо пробыть в постели. Так сказал лекарь.

– Долго же, верно, я тут валяюсь. Одни хлопоты тебе со мной, милая девушка. Не надо было меня и подбирать. Валялся б средь улицы, сдох бы, как пёс приблудный, и бог со мною. Всё едино пользы никакой, – с грустной усмешкой промолвил Любар. – Не стоило, поверь, утруждать себя заботами.

– Ты не смеешь говорить такое! – вспыхнула Анаит. Она в гневе топнула ножкой. – Жизнь дана нам Богом! И дана для добрых дел, для покаяния и поиска путей к спасению, – продолжила она суровым тоном духовной наставницы. – Если тебе не по душе твоя служба, уйди, отыщи себе иную стезю. Но не смерти же искать! Тогда зачем приходить в этот мир?! Ты думаешь, другие не страдают, не мучаются?!

Любар промолчал, уныло воззрившись на сводчатый потолок.

– Ты добрый воин, витязь, я заметила это из окна. В ту ночь нас с мамкой разбудили крики, звон мечей и доспехов. Я отворила окно и увидела при свете луны, как ты бьёшься один против четверых. Кто они были? Наверное, разбойники. Или нет, скорее мятежники. Всей душой я хотела помочь тебе. Но что я могла? Поднять шум? Выскочила, распахнула двери, а ты уже лежал, весь в крови, израненный, возле крыльца. Без памяти, один посреди холодной ночи. Неужели ты думаешь, я бросила бы тебя умирать?! Неужели, считаешь, в людях исчезла добродетель?! Да что ты такое испытал, что пережил?! Отчего в голове у тебя гнездятся такие мысли?!

Любар с усилием приподнялся на локтях.

– Вопрошаешь, что пережил я? Набеги вражьи, битвы, кровь. Видел, как товарищи, с коими сотни вёрст прошёл, под мечами и стрелами смерть обретают. Как огонь сёла и нивы пожирает!

– От того и жизнь тебе не мила? – спросила девушка, взбивая подушку и едва не силой заставляя его лечь.

– На Русь хочу. Опостылело тут, в Царьграде. Кому по нраву лить кровь за чужое? Вот польстился на сто литр злата, нанялся в этерию, покои базилевсовы сторожить. Теперь жалею, не послушал воеводу Иванку.

– А что ты ночной порой у нас на Месе делал? – удивлённо спросила Анаит. – И что за люди на тебя накинулись?

– Что за люди, ведать не ведаю вовсе. А ночью… Да проэдр Иоанн велел сопровождать его. Ходили в дом какой-то, шли обратно, люди те и наскочили. Проэдр убежать успел, ну а меня вот обступили.

– Проэдр Иоанн? Я не слышала о нём ничего хорошего. Говорят, он грубый и жестокий человек. А вдобавок ещё и труслив. – Анаит брезгливо поморщилась. – Бросил тебя умирать под вражескими мечами.

– Что мы всё обо мне? Ты бы лучше о себе поведала, – попросил Любар. – Откудова будешь, давно ли в Царьграде живёшь?

– А что говорить? Тяжело вспоминать, горестно. – Девушка махнула изящной смуглой ручкой. – Мой отец был спарапетом в Васпуракане. Пришли ромеи, отобрали все наши земли. Потом я осиротела. Так и жила бы в нищете, помог один дальний родич… Кевкамен Катаклон, спафарокандидат.

– Катаклон?! – Любар, округлив глаза, снова приподнялся на локтях, но застонал от боли и рухнул обратно на ложе. – Дак он ведь нас и уговорил тут остаться! Всё окрест воеводы отирался.

Анаит с удивлением вскинула голову:

– Вот как? Мир тесен… Кстати, чуть не забыла спросить. Как же тебя зовут, славный витязь?

– Любар.

– Так знай, Любар. Этот дом как раз и принадлежит Катаклону. Он помог мне, но… Не могу сказать, добрый ли он человек, – Анаит пожала плечами. – По крайней мере, я ничего не стану говорить ему о тебе. Сейчас он, слава Христу, в отъезде. Уехал к матери во Фракию.

– Бог с ним, Анаит. Экое имя. Нежное, яко листьев шелест. – В словах Любара слышалась ласка, даже благоговение.

Анаит, сама не зная отчего, вспыхнула. Только смуглость кожи скрыла румянец на её впалых ланитах.

– Вот что, девица добрая, – продолжал тем часом Любар. – Мыслю, оставаться мне у тебя долго не след. Просьбу к тебе имею. Ты пошли-ка кого из своих в Палатий, пусть сыщут там Порея, дружинника. Поведать ему надо о ранах моих тяжких. Отмолвите: лежу, мол, сил встать нету. А то уж он, верно, ума не приложит, куда я подевался.

– Сделаю всё. Ты… Любар… Ты обещай мне. Пока тут будь, у меня. Рано тебе вставать.

– Да я б… Я б топерича всю жизнь тут с тобою! – невольно сорвалось с уст Любара.

Он сильно смутился, испугавшись своей откровенности, а девушка вдруг расхохоталась, живые огоньки её смеющихся глаз с лукавинкой заскользили по его растерянному, бледному от потери крови лицу.

15

Словно порыв свежего воздуха, вихрем влетел в душный, облитый солнцем покой, где лежал поправлявшийся Любар, радостный возбуждённый Порей. За плечами его колыхался широкий плащ светло-голубого цвета с застёжкой на плече, на груди поблёскивала дощатая бронь, на сафьяновых сапогах сверкали бодни.

– Друже! Вот уж не чаял! Мыслил, в живых уж тя нету! Весь город, почитай, исходил, всюду о тебе выспрашивал – всё без толку! – воскликнул он, увидев тяжело подымающегося с ложа товарища. – Ну, сказывай, чего ж такое с тобою приключилось?

Любар, радуясь не меньше Порея, заулыбался.

– Вот, друг, сию деву благодарю. Не она, так уж невесть где косточки б мои лежали, – указал он на стоящую в дверях смущённо потупившую взор Анаит.

– Ты, верно, помнишь, проэдр мя тогда вызвал, – начал рассказывать Любар. Узрев торопливый кивок друга, он коротко поведал о событиях злосчастной ночи:

– Сперва пошли в дом некий, а когда ворочались, налетели тати какие-то. Проэдр убёг, меня оставил. Мечами покололи всего, Анаит вот спасла, укрыла.

– Ну, девица! Кланяюсь те земно! – Порей, гремя доспехами, преклонил перед Анаит колено, а затем, резко поднявшись, вдруг обхватил её за тонкий стан и от души расцеловал в обе щёки. – Друга мне спасла!

Анаит испуганно вскрикнула, отстранилась от него, но тут же засмеялась и игриво погрозила кулачком.

– А что, Любар, девка хоть куда, – заметил, лукаво подмигивая, Порей. – Верно, не из простых. Возьми её в жёны. Рази ж не таких ради животы мы в сечах кладём?! Дети пойдут, в Русь воротишься! Ну их к дьяволу, ентих ромеев!

– Ты глупости-то не болтай, друже. А про Русь верно ты баишь. Не един раз думал о том. Прав, Порей, воевода-то был. Не послушались мы его, дурни!

Порей вздохнул и передёрнул плечами.

– Топерича кручиниться поздно. Вот что те поведаю, Любар. Днесь смотр был на дворе возле Магнавры. Сам базилевс Михаил тамо был, восседал на златом троне. Рекли грамоту его со златой печатью. В общем, посылает он нас под началом Гаральда и патриция Георгия Маниака на кораблях в море. Баит, пиратов ловить. Чрез седьмицу отплываем.

– И я б с вами, да токмо раны не залечу, не поспею.

– Да куда уж тебе, Любар. Ты поправляйся давай. В иной раз ще и в море сходим, и на сечу.

– Стало быть, Гаральд в море уходит. А в этерии кто заместо его будет топерь? – спросил, морща чело, Любар.

– Тростейн, тож нурман. Богатырь – косая сажень в плечах. Руци стойно железо.

– Чегой-то не припомню его.

– Дак он в Царьграде-то недавно токмо объявился. Сказывал, до того на Лесбосе вора какого-то ловил. Об ентом Тростейне разные небылицы болтают. – Порей оживился и удобно устроился на скамье у ложа, изготовившись рассказать другу занятную историю. – Брата у его будто бы на родине убили. А убивец, некий Онгул, бежал затем в Царьград, на службу к базилевсу нанялся. Тростейн о том прослышал и поплыл вослед. И вот, представь, оба они стали этериотами, но сперва не признали друг дружку. Единожды базилевс Михаил смотр проводил. Каждый воин клинок свой казал да копьё. Ну, Онгул-то и протянул меч: бают, редкостной работы он был. Тростейн глянул, братний меч узнал, возьми да и вопроси Онгула: «Откель у тя зазубрина на лезвии?» Ну, Онгул и ответь: «Разрубил я ентим мечом одному ворогу череп». Тут Тростейн из его рук меч взял, будто чтоб полюбоваться, да в тот же миг злодея и рассёк наполы.

А убиенье во время смотра да при самом царе почитается у ромеев оскорбленьем величества и ослепленьем карается. Ну и бросили покуда Тростейна в темницу. Томился он в башне каменной, во хладе и сырости. И чтоб ся ободрить, стал он петь. А голос у его таков, что стены содрогаются. И услыхала песнь евонную гречанка одна знатная, Спес.

– Спес? – переспросил Любар. – Видал я её, Болли про её сказывал. Баил, прелестница она, баба непотребная.

– Да я её тож, может, зрел. Уж не помню. Ты слушай дале. В общем, была ента самая Спес за одним старым патрицием замужем. Но вельможа тот вельми уж стар был, а она краса писаная, в самом соку баба. По нраву пришёлся ей глас из тюрьмы, купила она стражу за златые червонцы да увела Тростейна к себе в дом. Тамо и прятала его возле ложницы своей. Как токмо муж во дворец царский на приём уходит, так она Тростейна к себе впускает чрез потайную дверь и тамо греху предаётся. Баба она пылкая, страстная – да гречанки почти что все таковые, огненные, смерч да полымя. Муж сперва приметил – расточительна не в меру стала жена. Вроде начал старый скряга догадываться, в чём тут дело, да всё застать их не мог. То Спес в ларь полюбовника сунет, то вынесут его вместях с ковром грязным во двор, то успеет он чрез дверь выскользнуть. Стал тогда старик требовать от Спес клятвы, что она верна ему и бережёт добро хозяйское. Но условилась хитрая жёнка с Тростейном, как быть. Оделся Тростейн нищим, лохмотья на плечи натянул, бороду из пакли приделал. Стоит, значит, у церкви. А день дождливый был, лужи кругом. Ну, Спес со свитой и с мужем своим идёт, подошла к одной луже – глубокой, широкой – не переступить, не перейти. Тут Тростейн в одежде нищего подходит и говорит: «Дай-ка я тя, госпожа, чрез лужу перенесу». Ну, поднял, понёс, а посреди лужи зашатался, упал, уронил Спес и сам, во грязи лёжа, неловко хватать стал её руками за бёдра, за колени. Ну, она, будто гневая, выбралась, стала кричать, грозиться побить неловкого. Тогда даже муж её за убогого старца заступился. Смягчилась госпожа, велела отсыпать убогому горсть золотых, а после в церкви принародно поклялась, что ни един человек, окромя мужа да того нищего, до её не дотрагивался. И что никому она денег не давала, окромя опять же того старика. И все поверили ей. На кресте ведь клялась. И как ни крути, правду она баила. Вона какая хитрющая жёнка!

Порей от души, громко расхохотался.

– Спес ента вхожа была к самой базилиссе. Как старый муж помер, вымолила она Тростейну прощенье. Верно, не един червонец заплатила. Ну, воротили нурмана на службу. А жёнка сия, верно, и поныне с им грех творит.

– Занятная повесть, – усмехнулся Любар. – Может, кой-чего в ней и понавыдумано. Но ведь не зря ж говорят люди: дыма без огня не бывает. Оно тако. Да токмо мысли мои топерича совсем не о том. Вот подлечусь я, ходить стану, а как дале бысть? Вы – далече, Тростейн мя не знает. К кому идти?

– Дак ты ступай прямь к проэдру. Так, мол, и так, молви. Поранили, укрыли добрые люди. Об Анаит не говори, ясное дело, не впутывай деву. Ну а воротишься на службу, тамо уж и смекнёшь, как дале.

– Прав ты, друже. Спаси тя Бог за совет добрый, – поблагодарил Любар. – Тако и содею.

– Ну, ступать мне пора. Во дворец надоть. – Порей хлопнул себя по коленям и встал со скамьи. – Бывай, друже. Поправляйся. Свидимся ще.

Он обнял лежащего Любара, круто повернулся, крикнул ещё прощальное слово Анаит и бегом сбежал вниз с мраморной лестницы.

Анаит долго задумчиво смотрела на закрывшуюся за молодцем дверь. Наконец, она обернулась к Любару.

– Вы говорили на своём языке. Я слышала имя – Спес. Эта женщина приходила сюда. Она знает Катаклона. Она живёт в соседнем доме. Странно.

– Что странно? – встревожился Любар.

– Вообще-то она не спрашивала о тебе. Может, она ничего и не знает, но… Она мне показалась подозрительной. Всё вынюхивала о Катаклоне. Ну да и Господь с ней. Ты мне ответь: ты на самом деле хочешь… уехать к себе на Русь?

Любар мечтательно улыбнулся.

– Хотел, Анаит. Пока тебя не встретил. А отныне… Без тебя никуда не хочу. Порей, он прям, он правду углядел. Скажи, ответь: пойдёшь ли за меня?

Анаит вспыхнула и закрыла лицо руками.

– Подумать я должна. Не сейчас, после… Я ведь… Я о тебе ничего не знаю… Почти ничего… Хочу больше… О вас о всех… О Руси… Да и ты… Ты не всё знаешь… А узнаешь – оттолкнёшь.

Она вылетела стрелой из палаты, бросив на Любара полный глубокой грусти, тоски и страдания взгляд.

Любар, оставшись один, предался сомнениям.

«Ну и дуб же я, ну и пень! – в сердцах ругал он себя. – Рази ж можно тако было?! Яко обухом по голове! Рази ж в таком деле спешка нужна?! Воистину права Анаит. Она умна… умна… Моя Анаит! Нежная, яко цветок распустившийся!»

Он улыбнулся и закрыл глаза. Подумалось: как бы там ни было, он добьётся любви этой красавицы, он заслужит её любовь, пусть для этого надо будет идти на подвиги и претерпевать тяжкие беды. Ничто в мире не сравнимо с её неземной красотой!

С такими мыслями в голове слабый ещё от ран Любар погрузился в глубокий спокойный сон. Появившаяся на пороге палаты с чаркой лекарственного отвара в руках Анаит увидела на лице спящего молодца безмятежную лёгкую улыбку. Горестно вздохнув, она торопливо поставила чарку на низенький столик. Тяжёлый ком подкатил к горлу девушки, она не выдержала и в отчаянии разрыдалась.

Что будет, когда узнает Любар о прошлой её жизни, о том, как услаждала она моряков в портовых тавернах?! Конечно, он станет презирать её, подумает, насколько же она низко пала, сплюнет, сухо поблагодарит за заботу и уедет на свою Русь, и она, Анаит, никогда его больше не увидит! Нет, она поедет, помчится за ним вслед, она отринет, ещё раз отринет свою гордость! А если… Если смолчать о тавернах и объятиях грубых простолюдинов? Нет, не сказать она не сможет. Жить с ложью, быть не до конца искренней… Бог накажет за это, не даст ей счастья, нашлёт на неё кару за лживость.

– Ты плачешь, Анаит? Что с тобой? – взволнованно спросил проснувшийся Любар.

– Нет. Ничего. Тебе показалось. – Девушка мотнула головой, подала ему отвар и поспешила из покоя.

«Только не теперь. Потом, после… Всё расскажу», – стучала в её голове беспокойная мысль.

16

Видно, не судьба была воеводе Иванке Творимиричу добраться до родных русских берегов. Потрёпанная жестоким морским штормом торговая ладья налетела на прибрежную скалу неподалёку от устья Дуная.

Шквалистый ветер вздымал огромные, свирепо пенящиеся волны, жадные, словно пасти голодных одичалых зверей. Уцепившись за камни, весь мокрый, истерев в кровь ладони, Иванко выбрался на сушу. Изнемогая от усталости, он укрылся посреди валунов и с нарастающей тревогой вслушивался в ревущий грохот стихии. К утру шторм понемногу утих, но на крутом берегу было по-прежнему пасмурно и уныло. Внизу, у подножия скал, темнели остатки разбитой ладьи.

«Хотя б кто живу остался!» – В скорби и отчаянии Иванко обошёл окрестности, пробираясь между огромными валунами и с трудом карабкаясь на острые гребни. Но нет, ни единой души не было на берегу, одни холодные безмолвные скалы окружали Иванку, да море чернело внизу, да хмурилось злое небо над головой, лохматые тучи и облака медленно проплывали над ним, жестокие, мрачные, суровые.

Что делать? Как быть дальше? Иванко не знал. Решил, после недолгих раздумий, идти берегом на восход. Может, удастся добрести до Белгорода-на-Днестре, русского города на взморье. Иначе ждёт его смерть от голода или станет он добычей степных волков или шальной стрелы, пущенной лихим кочевником-печенегом.

За скалами потянулись холмы и курганы, поросшие густыми травами. Не один час брёл Иванко вдоль берега, с надеждой взирая то вперёд – не откроется ли взору какое селение, то вправо – может, покажется посреди серой глади корабль. Но тщетно пытался отыскать он в овеянной туманной дымкой дали спасение: только волны щерились белыми барашками в хмуром беспощадном море да уныло темнели на берегу крутые склоны холмов.

Вскоре после полудня с яростными воплями вдруг вынеслись из степи, подняв облако пыли над Иванкой, всадники в лохматых бараньих шапках и кольчужных баданах[80]. За спиной у каждого висел кожаный тул[81] со стрелами, на поясе колыхалась лёгкая кривая сабля, на левой руке виднелся круглый маленький щит.

– Урус! Урус! – загалдели кочевники.

Метко пущенный аркан обвил шею Иванки, он упал, степняки бросились на него, связали по рукам и ногам и поволокли за собой.

Пот заливал воеводе лицо, он хрипло, с натугой дышал. Наконец его бросили наземь возле дымного кизячного костра.

– Ты кто? Ты урус? – К воеводе подошёл кривоногий низкорослый степняк с чёрным от грязи лицом, тонкими усами и редкой бородёнкой.

«Печенеги! – дошло до воеводы. – В полон угодил! Ох, судьба, судьбинушка!»

– Кто тут у вас главный?! Где князь ваш?! Пусть велит развязать меня! – прикрикнул он на кустобородого. – Отмолви: я, воевода русский Иванко, плыл из Царьграда. Ладью о скалы разбило.

По знаку кустобородого степняки разрезали ножом верёвки на руках и ногах пленника.

– Иванко? Воевода? – переспросил, хитровато щурясь, печенег. – Не верю! Врёшь! Почему один?! Почему без дружины?!

– Дружина на службе осталась у ромеев. Один я.

– Врёшь, урус! Всё врёшь! Хан приедет, скажет тебя бить! Многа бить! Правду скажет говорить! Ты – сакмагон[82]! Тебя послал урусский хан! Не хан – каназ! Каназ Ярицлав! Он – враг хан Кеген!

Воевода грустно усмехнулся.

– Князь Ярослав, говоришь? Да он вроде как и мне другом николи не бывал. Я ж ведь, дурья твоя башка, Мстиславу, брату его и недругу, всю жизнь служил, – ответил он, с усталым вздохом глядя на гневное лицо печенега.

– Каназ Мцтицлав умер. Твоя думай – печенег глуп. Печенег ничего не знай! По степи бегай, как конь! Э, нет! – Кривоногий недобро засмеялся и погрозил Иванке грязным перстом. – Печенег умный!

К воеводе подошли два рослых степняка.

– В яму, к ромею бросьте его! – крикнул кустобородый.

Воеводу оттащили от костра, грубыми пинками подняли на ноги и подвели к сколоченному из брёвен входу в подземелье.

– Иди туда! – Один из печенегов открыл дверь, а другой столкнул Иванку вниз. Дверь со скрипом закрылась над его головой. Воевода скатился по скользкой влажной земле в глубокую яму. Вскоре, когда глаза понемногу привыкли к темноте, он различил неподалёку от себя сидящую на земле тёмную фигуру.

– Кто ты? – послышался тихий голос.

Человек говорил по-славянски, и воевода тотчас же отозвался:

– Я русский воевода. Попал в полон.

– Как тебя зовут? – Незнакомец подвинулся ближе, Иванко увидел при слабом свете, проникающем через узкие щели двери, тонкое иконописное лицо с узкой чёрной бородкой.

– Иванко. Плыл из Константинополя.

– Из Константинополя? Вот как? – Голос незнакомца заметно оживился. – Давно там не был. Сейчас, наверное, в Константинополе ещё зеленеют сады, благоухает лавр, стоят высокие кипарисы, сияет солнце.

– Назови себя, мил человек, – попросил воевода. – Скажи, кто ты еси, из каких краёв, как к печенегам угодил.

– Моё имя Неофит. Я ромей. Ходил по русским сёлам на Гипанисе, Тирасе, Истре[83]. Проповедовал евангельское слово. Печенеги налетели, как вихрь, как смерч огненный. Село спалили, христиан увели в неволю. И меня покарала десница Господня. Видно, не то говорил, нелепицу рёк. Да я и сам видел: не внемлют селяне словам моим, в лесах и рощах старым богам молятся.

– Ты монах? – спросил Иванко.

– Иерей. Учился в университете в Константинополе. Решил посвятить себя благому деянию. Принял сан. Пошёл со словом Божьим к язычникам. Видно, прогневил Господа. Теперь сижу здесь, думаю: рвения мне не хватало, о себе много мнил, гордыней был преисполнен. Вот и получил кару.

Неофит горестно вздохнул.

– А я вот, человече, тож грех створил. Оставил людей своих, дружину, в Константинополе. Домой, на Русь, захотелось – сил нету. А надоть было остаться али иных убедить со мною плыть.

– Все мы грешны. Господи, спаси и сохрани души наши! – Неофит перекрестился. – А может, воевода Иван, так и надо? Чтобы лишения, горести, несчастья были? Тогда люди станут крепче в вере, отрекутся от наущений дьявола? Вот холод вокруг, грязь, вши, сырость, голод – и если всё это ты вытерпишь, оно и будет потом – спасение?

Воевода пожал плечами.

– Я, отче Неофит, не богослов, не учёный муж. Не могу те ничтоже[84] отмолвить. В одном прав ты: терпеть придётся. И поганым сим слабости свои казать неможно. Тогда они, дикари, уважать тя почнут. А там, может, глядишь, иные из них и веру нашу христианскую примут.

Они помолчали, глядя наверх, откуда доносились грубые хриплые голоса и топот копыт.

– Вот отмолви, отче, что подвигло тя прийти сюда, в сёла русские? Почто в Царьграде ты не остался? – спросил Иванко.

– Ты умный человек, воевода. Зришь в самый корень. – Неофит глухо рассмеялся. – Понимаешь, мы, ромеи, старый народ. Наши чувства и наша вера остыли, притупились за многие века, мы стали как мёртвые. Везде царят косность, строгие уставы и каноны. Наши священники больше помышляют о мирском – о санах и должностях, о сытной еде и звонких монетах. Наш дух прогнил, мы издыхаем, эта косность, эти каноны и традиции – они душат любую свежую идею. Всякое инакомыслие преследуется. Люди способные и могущие творить губят душу свою леностью и грехами. Мы все медленно, но неотвратимо гибнем. Падём ли мы от мечей иноплеменных, сами ли себя уничтожим, но мы обречены. Даже титан, человек великий, герой не спасёт нашу империю. Мы разложились духовно. Вот я и хотел… Не только я… Мы хотим передать свои знания, опыт, веру – вам, русам. Ваш народ – он молод, богат талантами. Вы наивны, простодушны, как всякий юнец, но… В ваши души уже брошено доброе семя. На берегах ваших рек, среди ваших лесов, болот – будущее христианской веры. Если я вырвусь из этой ямы, я снова пойду с крестом и Евангелием. Я заберусь в самые глухие леса, в самые непролазные болота… И я принесу на вашу Русь всё лучшее, что есть в душе у моего народа.

Неофит говорил с волнением, голос его дрожал, в темноте мелькали его тонкие сухие длани с долгими пальцами.

– Вижу, ты добрый человек, отче, – сказал воевода. – И для наших людей, для русов, отыскал ты слова верные. Народ наш умён от Бога, но невежествен и груб. И надобно ему слово Божье.

…С Неофитом Иванко говорил о многом, слушал его рассказы о греческой старине, о Константинополе, сам поведал о ратях на Кавказе. Рядом с таким собеседником даже пребывание в узилище сделалось не столь тоскливым и мучительным.

Печенеги швыряли им сверху чёрствые лепёшки и сосуды с тёплой, неприятно пахнущей водой.

Медленно текли для узников день за днём. Они коченели по ночам от холода, хрипели, кашляли, в нечёсаных волосах их шевелились жирные вши.

Уже Иванко потерял счёт времени, когда вдруг сверху им спустили толстую верёвку.

– Подниматься! Быстро! – прозвучало короткое приказание.

Яркий свет на миг ослепил Иванку. Он вытер выступившие на глазах слёзы. Только сейчас он смог хорошо рассмотреть своего товарища по несчастью.

Неофит был на удивление мал ростом, узок в плечах, худ, тело его облегала грубая власяница, иссиня-чёрные волосы на голове тронула ранняя седина. Он казался несчастным, жалким, если бы не большие чёрные глаза, исполненные дерзкой отваги и жаркого огня.

Печенеги подвели обоих пленников к высокому шатру. У входа на кошмах восседал с золотой чашей в руке молодой тонкоусый печенег в отороченной бобровым мехом высокой шапке и долгом полосатом халате.

– На колени! – заорал знакомый Иванке кустобородый степняк. – Шакалы! Свиньи! Кланяйтесь хану Кегену!

Их силой поставили на колени перед ханом.

– Ты кто?! Ты воевода?! – Кеген привстал на кошмах и указал на Иванку. – Врёшь! Не верю!

Он хлопнул в ладоши и подозвал рослого телохранителя в шеломе и бадане.

– Позови воеводу Вышату!

Вскоре возле ханского шатра появился высокий плечистый богатырь, облачённый в дощатую бронь, в алом коце[85] поверх доспехов. Степной ветер развевал его пшеничного цвета густые кудри, в бедовых серых глазах играла лёгкая насмешка, от всего облика его исходила какая-то уверенность, спокойная твёрдость, волей-неволей передавшаяся Иванке.

Увидев перед собой этого русского храбра[86], воевода вздохнул с облегчением.

– Вышата, ты знаешь? Этих – знаешь?! – спросил Кеген.

– Никак Иванко, воевода князя Мстислава! – воскликнул поражённый Вышата, всмотревшись в измождённое лицо Иванки. – Ох, ворог, едва не зарубил ты меня под Лиственом! Славно вы тогда нашу дружину отдубасили! Помнишь, чай, старый чёрт?!

Вышата беззлобно, от души, громко рассмеялся.

– Хан, за ентого сребра не жалко. Дам, сколько просишь, – обернулся он к Кегену. – А вон то что за мелюзга?! На кой чёрт мне такие?!

– И я узнал тя, Вышата, – вмешался Иванко. – Помню, как у Листвена рубились. А после вместях на чудь[87] хаживали. Видно, твоя ныне перемога[88]. Охомутали мя поганые. Что ж, выкупай, вези мя в Киев. Токмо вот что: грека сего тож выручай. Он словом Божьим народ просвещал.

– Вот как! Ну ладно, что ж. Пусть тако будет. Выкуплю вас обоих. Эй, отроки! – крикнул Вышата. – Несите ларь сюда!

– Ты ещё вот что отмолви, воевода, – обратился Иванко к Вышате. – Вот стою я тут, мыслю: как тамо будет, в Киеве? Уж не поруб[89] ли мя сожидает?

– Не бойся. Князь у нас добрый, былого не упомнит. А ратные мужи, как мы с тобою, завсегда надобны. – Вышата снова раскатисто расхохотался. – Ну, дела! Вот не ждал, что ты тут!

…Хан Кеген обнажил в злобной торжествующей улыбке редкие хищные зубы. Чёрные глаза его вожделенно сверкнули при виде тяжёлого, обитого серебром ларя.

Иванко и Неофит, не сговариваясь, распахнули друг другу объятия. И вдруг почувствовал воевода, как горло его сдавливает ком, а по обросшей щетиной щеке катится скупая слезинка.

17

Катаклон возвратился в Константинополь глубокой осенью. Серым небом, дождём и холодным, пронизывающим до костей морским ветром встречали его городские улицы. Было тоскливо, уныло, тревожно. Завернувшись в плащ и плотнее нахлобучив на голову шапку, Кевкамен прошёл мимо форумов Константина и Таури. Дождь хлестал в лицо. У торговых рядов было мало покупателей, и только на Амастрианской площади галдела шумная разноязыкая толпа. Катаклон удивился и встревожился, когда заметил неподалёку от себя сверкнувшее копьё этериота.

– Скажи, почтенный, – обратился он к торговцу баранами. – Почему здесь сегодня столько народа?

Торговец, толстый болгарин в цветастом кафтане, поманил его пальцем и вполголоса тихо проговорил:

– В городе раскрыт заговор. На площади зачитали указ базилевса. Один патриций, Михаил Кируларий, глава заговорщиков, пострижен в монахи. Его высылают куда-то в дальний монастырь. В столице неспокойно.

Кевкамен содрогнулся от страха. Их заговор раскрыт! Кто же, кто предатель?! Не время думать, надо бежать, спасаться! Куда он пойдёт? В дом на Месе, к Анаит, и вместе с ней скроется из города! Может, удастся отсидеться в имении матери!

Мысли Катаклона прервал высокий худой человек в чёрном монашеском одеянии и куколе на голове.

– Следуй за мной, – шепнул он, увлекая юношу в узкий кривой переулок.

– Кто ты? – недоумённо, с волнением спросил Катаклон.

Неизвестный молча приподнял куколь.

– Патриций Константин Лихуд! – изумлённо пробормотал Кевкамен.

– Да, это я, мой друг. Я шёл за тобой от порта. Ты должен всё знать. Нам не удалось исполнить желаемое. Пока не удалось, – горячо зашептал ему на ухо Лихуд. – Нас предали. Кирулария постригли в монахи, за моим домом в Эмволах тоже следят.

– Известно ли, кто предатель?

– Да, я узнал. Михаил Кируларий был неосторожен в разговоре с базилиссой. Их подслушала одна молодая патрицианка, вдова. Её зовут Спес. Упоминалось твоё имя. Тебе тоже надо на время укрыться.

– Ты думаешь… Не всё ещё пропало? – спросил срывающимся голосом Катаклон.

– Нет. Если мы будем бдительны, нам многое удастся. Ответь, ты был у Мономаха?

– Да, был и говорил с ним.

– Он согласен с нашими предложениями?

– Да, он не стал возражать. Но остальное зависит не от него.

– Ну конечно, он осторожен, это верно. Его можно понять. Кому хочется рисковать своей головой?

Они шли по кривой улочке, Кевкамен долго и обстоятельно рассказывал Лихуду подробности своей поездки, поведал о нежданной стычке с Тростейном и разговоре с Мономахом.

– Этот Тростейн – любовник блудницы Спес. Здесь всё взаимосвязано. Он следил за Мономахом – вот что. А несуществующая церковная казна – только предлог, чтобы торчать на Митилене и цепляться ко всякому вызывающему подозрение. Проклятый нурман выслуживается перед евнухом. Вот что, Кевкамен. Нам пора расстаться. Если я понадоблюсь тебе, найдёшь меня в Халкидоне, на том берегу Босфора. Но лучше бы тебе пока исчезнуть. Поезжай к матери, в Месемврию[90].

Патриций простился с Кевкаменом и поспешно завернул за угол. Опасливо озираясь по сторонам, молодой спафарокандидат стал пробираться через запутанный лабиринт кривых улочек к дому на Месе. Всё тело его била нервная дрожь, он судорожно сжимал рукоять меча, спрятанного под полой широкого плаща.

…Анаит, всё такая же красивая, притягивающая восхищённый взор, поставила перед Катаклоном подогретое вино и поднос с ароматно пахнущей бараниной. Торопливо, с жадностью поглощая кушанья и запивая еду вином, Кевкамен говорил:

– Я ничего не буду от тебя скрывать. Я был не у матери, я ездил по одному тайному делу в Митилену. Теперь меня могут схватить и бросить в темницу. Надо бежать, сегодня же. Хочу, чтобы ты поехала со мной.

– А мне зачем бежать? В чём я виновата? Какая мне грозит опасность? – недоумённо захлопала глазами Анаит. – Что, вот так всё оставить, бросить?!

– Диангелы[91] проэдра пронюхают, узнают, что ты моя родственница, станут расспрашивать, могут подвергнуть пыткам. Ворвутся в дом, всё разнесут! Или мало было неприятностей, мало ты пережила, перестрадала?! Бежим, милая моя Анаит! Ради всех святых!

Катаклон вытер после еды пальцы и резко вскочил на ноги.

– Вели готовить вещи. А я пойду найму судно на пристани. Поспеши.

– Кевкамен, – с сомнением хмурилась Анаит. – Сюда приходила одна женщина. Молодая, красивая. Она живёт в соседнем доме. Её зовут Спес. Спрашивала про тебя.

– Что?! Спес! Это шпионка проэдра! Ты ничего ей не сказала?! – Катаклон похолодел от ужаса.

– А что я могла сказать? – Анаит усмехнулась, пожимая плечами. – Ведь ничего не знала.

…В голове у девушки стоял туман, подумалось: как хорошо, что Любара уже нет в доме, он поправился и поспешил на службу во дворец. Кевкамену не следует ничего знать о Любаре. Только вот надо предупредить Любара об её отъезде. Но как? С кем передать послание? Если мамка останется тут, она скажет… А если…

Словно в ответ на её мысли Кевкамен сказал:

– Нина поедет с нами. Не оставлять же её одну.

Анаит молча кивнула.

Что ж, она не сможет предупредить Любара. Но почему-то ей верилось, что они скоро вернутся и ещё не раз сверкнёт перед её глазами ослепительная белозубая улыбка этого юноши.

Господи, насколько же он проще и чище всех этих напыщенных ромеев, этого Катаклона с его тайнами, заговорами и сетью интриг! Нет, ничего не кончилось, не пропало. Она скажет привратнику: если придёт Любар, он ответит, что ей пришлось срочно уехать. Но она вернётся. Пусть не грустит, не горюет. В жизни много светлых дней.

– Чему ты улыбаешься? – подскочил к ней возбуждённый Катаклон. – Прошу тебя, умоляю: поторопись! Надо спешить. Дело серьёзное!

…Над Босфором плыли низкие тучи, косой дождь бил в лицо. Хеландия[92] быстро огибала крутые изрезанные берега и продвигалась к уже видному впереди широкому Понту. Анаит стояла на палубе, кутаясь в тёплую шерстяную шаль.

Кевкамен стоял сзади неё и полной грудью вдыхал свежий морской воздух. На душе у него было сейчас радостно, даже весело. Константинополь остался далеко за спиной, уже скрылся за окоёмом свинцовый купол Софии, зелёные кипарисы и дворцы исчезли в густой пелене дождя. Вот рядом с ним прекраснейшая из женщин, и, может быть, ему, кроме этой божественной красоты, ничего и не надо в жизни. Тихий сельский мирок, крестьяне-парики, трудящиеся как пчёлы на поле, рёв скотины, охоты в лесных угодьях. Что за глупые мечтания?! Сумасбродство, как в «Буколиках» Вергилия! Разве он в самом деле хочет такой жизни?! А как же Большой дворец, почести, место в первом ряду сановников?! Должность стратига, наконец?! К чему эти любовные романтические вздохи, достойные умишка взбалмошной изнеженной девицы?! Нет, такая примитивная простая жизнь – не для него, Кевкамена! Он будет патрицием, и он ещё отомстит проклятому евнуху и его дружкам за своё унижение, за то, что сейчас он вынужден скрываться и бежать!

Катаклон с ожесточением сжал руки в кулаки.

18

У дверей дворцовых залов привычно застыли оружные этериоты. Поблёскивают при свете свечей копья, серебрятся кольчатые и дощатые брони, длинные волосы на головах перетянуты стальными обручами. Тихо во дворце, неслышно скользят вдоль стен тени придворных в долгих хитонах; как шелест листьев, шуршат дорогие ткани; с уст срываются исполненные страха и тревоги слова:

– Базилевс смертельно болен. У него лихорадка. Он сказал, что хочет принять иноческий чин.

– О боже! Кирие элейсон! Что будет с нами?!

Краем уха улавливал Любар суть этих приглушённых разговоров. Он не особенно вдавался в подробности, да и мысли были совсем о другом. Давеча он побывал у дома Анаит, и привратник ответил, что молодая госпожа отъехала куда-то в провинцию. Увидит ли он, Любар, когда-нибудь ещё эту прекрасноликую армянку? Она уехала и ничего не сказала, не передала ему. Значит, не любит? А может, просто не смогла передать, так спешен был отъезд? Как, должно быть, сладостен поцелуй её алых уст, как страстны могут быть её ласки! Странно, что он, Любар, доселе совсем не помышлял об этой чувственной, плотской стороне своей любви. Анаит представала перед ним каким-то бестелесным духом, ангелом, и любовь к ней казалась чем-то неземным, благостным, подобным созерцанию высокого божества. А меж тем она была и остаётся женщиной, такой же, как и другие, что не раз встречались ему в долгой череде Кавказских походов. Нет, Анаит иная, она не похожа на тех испуганных рабынь и пленниц, готовых удовлетворить любую прихоть своего нового господина, в ней есть и женская гордость, достоинство, и ещё некое очарование, которое невозможно передать никакими словами. И он, Любар, будет с трепетом и надеждой ждать новой их встречи.

На глаза ему часто попадался проэдр Иоанн. С лица всесильного сановника не сходила глубокая озабоченность, он без конца хмурился и вытирал платком потевший лоб. Частым спутником Иоанна стал с некоторых пор один невысокого роста бледный молодой человек с боязливо бегающими бесцветными глазами. Как-то раз Любар не удержался и спросил у Болли:

– Кто этот юноша? В сером хитоне?

– Это Михаил Калафат. Он племянник базилевса. Говорят, проэдр Иоанн хочет воздеть на его чело жемчужную царскую диадему. Базилисса Зоя усыновила Калафата, стала ему названой матерью. Если хочешь прославиться, рус, будь почтителен к этому юнцу.

О болезни императора разговоры ходили давно, Михаил Пафлагон почти не показывался в последние месяцы на людях, были отменены обычные торжественные церемонии и приёмы. Знать ждала, сановники собирались кучками и шептались, обсуждая грядущие перемены.

И всё-таки весть о кончине базилевса прозвучала словно гром посреди ясного неба. Из уст в уста передавали последние новости.

– Михаил всё же не был лишён некоторой доли мужества, – рассказывал Любару всегда всё знавший Болли. – Когда перед смертью он решил постричься в монахи и уже настала пора петь стихиры и возжигать свечи, не нашлось иноческой обуви. Башмачник не успел её изготовить. И что же? Базилевс отказался надеть красные кампагии. Босой, изнемогающий от лихорадки, пошёл он по каменным холодным плитам. Говорят, накануне его смерти в монастырь в покаянной одежде приходила императрица. Видно, захотела ещё раз взглянуть на своего бывшего возлюбленного.

– Ужель она была столь сильно влюблена? – спросил Любар.

– Эге! Ещё как! Ты, рус, здесь недавно, многого не знаешь. Когда Зоя была молода, она не выносила долгих тяжёлых одежд, рядилась только в шёлк, приятно обрисовывающий тело. Ох, какая была красотка! Когда был жив её первый муж, старый желчный Роман Аргир, она почти в открытую спала с юным Михаилом. Один раз я видел, как базилисса, разыгравшись как ребёнок, с весёлым смехом усадила Михаила в царское кресло и надела на его чело жемчужную диадему. Пафлагон стал красным как рак. Наверное, ему было страшно и неудобно. Зарделся, будто красная девица. Как базилисса хохотала! А потом император Роман неожиданно умер. Говорят, его утопили в бане люди проэдра Иоанна. И Михаил в тот же день занял место на троне. Кто мог подумать, что он позже так изменит своё отношение к Зое? Пришлось же ей помучиться, посидеть под замком в гинекее!

За разговорами Болли и Любар коротали часы службы. От словоохотливого собеседника молодец узнал о многом, что творилось во дворце. А в нём не было конца интригам, козням, обманам и предательству.

«И се – христиане! Се – державы великой властители! Да что в них есть, окромя злобы?! Сатана – отец им! Никоих помышлений высоких в душе!» – думал Любар. Он начинал испытывать отвращение и к хитрому кознодею Иоанну, и к развратной изнеженной Зое, и к грубой сварливой Феодоре, и ко всему сонму этих напыщенных самодовольных вельмож.

Любар не предполагал, что жизнь его круто изменится в одночасье. Стоял он, как обычно, у высоких, отделанных слоновой костью дверей, когда услыхал в галерее быстро приближающиеся шаги и знакомый громкий голос.

Где он слышал его?

И вдруг Любар вспомнил. Конечно, тёмной ночью, на улице, у дома Анаит. Именно обладатель этого голоса тогда поносил его последними словами: «Этериот! Грязная скотина!.. Пусть подыхает здесь!»

Мимо него прошагал, громыхая железными боднями на сапогах, закованный в тяжёлую катафракту[93] широкобородый детина огромного роста.

– Кто это? – спросил шёпотом Любар у Болли, проводив великана подозрительным взглядом.

– Это Георгий Маниак, полководец. Он победил сарацин на Сицилии. Очень важный сановник. Человек, близкий к царевне Феодоре.

Любар нахмурил чело и задумался. После, когда верзила Тростейн произвёл смену стражи, он в нарушение всех дворцовых правил постучался в покои проэдра.

Толстый слуга с глухим ворчанием сопроводил молодца в просторный внутренний покой.

Проэдр Иоанн лениво возлежал за трапезой, по холёным коротким пальцам его тёк жир. Было холодно, в щелях высоких окон завывал злой ветер, Иоанн зябко кутался в шерстяной хитон. В углу в жаровне шипели раскалённые угли.

– Ты имеешь ко мне какое-нибудь дело? – удивлённо спросил проэдр. – Хочешь что-то сообщить? Говори, не бойся.

– Достопочтимый! Там, в галерее. Я узнал по голосу одного из тех людей, что напали на нас ночью, – взволнованно выпалил Любар.

– Какой ночью? Ты что-то путаешь, мой юный охранник. Да, да.

– Ну как же? Тогда меня едва не убили. Разве ты не помнишь? – растерянно пробормотал юноша.

– Откуда мне знать, когда тебя могли убить? – Евнух пренебрежительно скривился и передёрнул плечами. – Но любопытно, кто же осмелился покушаться на твою жизнь? Да, да.

– Георгий Маниак.

– Ты ошибаешься, дружок, – снисходительно усмехнулся Иоанн. – Георгий Маниак не из тех, кто нападает на людей по ночам. Это недостойно высокого сана патриция. Да, да.

– Но то он был. Не мог я ошибиться! – воскликнул Любар.

– Ты начинаешь мне надоедать, этериот, – в голосе проэдра послышалась угроза. – Да, да.

– Вот, стало быть, как! – Любар сам не знал, зачем, для чего бросает он в лицо этому противному жирному вельможе такие гневные слова. В них выразил он всё своё презрение, всю накопившуюся ненависть к напыщенному, надменному, подобному клещу-кровососу городу Константина, Новому Риму, в котором он сам, Любар, был как капля воды в безбрежном океане, как песчинка в жаркой пустыне; исчезнешь, погибнешь – никто не заметит.

– Сокрыть хочешь деянья тёмные! Думаешь, за золото ваше паршивое животы кладём мы, русы?! Нет, не за золото! Хочешь, чтоб забыл я, как крался с тобою, будто вор в ночи, по улочкам, как напали на нас, как сбежал ты, бросил меня! Не будет тако! Мыслишь, за золото честь я свою молодецкую продам! Нет, волче! Николи мы, русы, рабами, скотами бессловесными не были! И ежели позабыл ты злодейство Маниака сего, так я того не забуду!

Иоанн, багровый от гнева, яростно зазвонил в серебряный колокольчик. Несколько цепких сильных рук ухватили Любара за плечи. Молодец тщетно пытался вырваться. Затрещал суконный русского покроя кафтан.

– В темницу этого безумца! Сгною тебя, тварь! Червь ничтожный! Да, да! – кричал, брызгая слюной от злобы, евнух. – Ты испортил мою трапезу, безумец!

…Оружные греки с секирами в руках вывели Любара из дворца и бросили в холодную каменную башню. За спиной его опустилась решётка, в окованной железом двери лязгнул тяжёлый замок.

В лицо пахнуло плесенью и сыростью, за зарешеченным узким оконцем раздавался рокот волн.

Тюрьма! Что может быть хуже?! С тоской и болью Любар воззрился в видное из окна хмурое, пасмурное небо.

Он вдруг осознал, что отсюда, из этого каменного мешка, нет и не может быть никакого спасения. И никогда не суждено ему увидеть снова очаровательную улыбку прекрасной Анаит.

Застонав от отчаяния, Любар рухнул на жёсткую солому в углу каморы.

19

За каменными стенами Месемврии Катаклон пережидал суровое лихолетье. В окна бил нескончаемый холодный дождь, по небу медленно проплывали налитые свинцом тучи, а вдали ярились, щерясь пенистыми гребнями, высокие морские волны. Становилось уныло, тоскливо, неуютно. Мёрзший Кевкамен грелся возле жаровни с углями, кутался в тёплые одежды и проклинал всех на свете: Лихуда – за его неудачливость, Мономаха – за чрезмерную осторожность, проэдра Иоанна – за лживость и коварство, Анаит – за каменную твёрдость и неприступность. Даже жить гордая армянка не захотела в доме его матери, а сняла с мамкой дом на одной из окраин города, под самой стеной. Уж как ни пытался Кевкамен приблизиться к ней, ничего не выходило. Анаит отвергала его дорогие подарки, изящной ручкой отстраняя от себя жемчуга и золото, снова говорила, что не любит его, что не верит его словам о любви. Глупая гордячка! Что же, пока он, Кевкамен, бессилен что-нибудь изменить. Но всё-таки он питает надежду, что пробьёт и его час.

…Зима прошла, в Месемврии становилось солнечно, распускались на деревьях почки, защебетали птицы в рощах. Природа оживала, словно бы пробуждаясь к деятельности, и Кевкамен тоже как-то встряхнулся, предчувствуя в глубине души: вот-вот грядут перемены.

Из Константинополя доходили скупые вести: на троне сидит Михаил Калафат, племянник умершего Пафлагона; всеми делами вершит по-прежнему Иоанн; из дальних походов возвратился с богатой добычей нурман Гаральд Гардрад.

Катаклон устал ждать, его дух, его энергия, требующие выхода, действия, вынуждены были дремать в безнадёжном тупом ожидании. Как ком к горлу, накатывали на него приступы глухого отчаяния, хотелось выхватить меч и ломать всё вокруг, крушить, рвать. Отчаяние сменялось глубокой отрешённостью, он часами лежал на мягком ложе, уныло уставясь неподвижным взором в сводчатый потолок.

…В палату, воровато озираясь, неслышно проскользнул тайный гонец, монах в чёрной рясе. Дрожащей рукой вынув из-за пазухи свёрнутый в трубочку пергамент, он низко поклонился, прохрипел:

– От патриция Константина Лихуда, – и тотчас поспешил скрыться.

Лихуд просил Катаклона вернуться в Константинополь. Наступает так долго ожидаемый ими всеми час. Решается судьба империи. Или воссияет она под жемчужной диадемой на голове достойного человека, или истает и сгниёт под башмаком ничтожного евнуха.

…Катаклон никогда и никуда так не спешил. Он мчался по окутанной пылью дороге, весь в поту, неистово хлеща плетью норовистого арабского скакуна, злобно косившего на хозяина тёмным глазом.

Весь в хлопьях жёлтой пены, конь наконец достиг предместья Константинополя. Город заливало солнце, ослепительно отражаясь в куполах бесчисленных храмов и дворцов. Казалось, царили здесь покой и умиротворение. Пустив коня шагом, Кевкамен проезжал по столичным улицам, привычно оживлённым, миновал ворота Ксилокерка, строения монастыря Паммакаристос, выехал на широкую Месу. Спешившись, Катаклон проследовал к воротам дома Лихуда.

Патриций, уже не скрывающийся, не натягивающий на плечи монашескую рясу, а одетый в белую тунику, улыбающийся, возбуждённый, встретил своего сподвижника в широкой, облитой солнцем палате. Стены её украшала мозаика, всюду висели охотничьи трофеи, полыхал серский[94] шёлк.

На столах горели золотом узкогорлые лекифы, серебрилась дорогая посуда и чаши с искрящимся вином.

Усадив гостя на ложе за трапезу, Константин начал неторопливый разговор:

– Наверное, Кевкамен, ты не знаешь о том, что случилось в городе? Так вот: давно, уже почти десяток лет, ведём мы с проэдром Иоанном хитроумную политическую игру. Это как шахматная партия, затянувшаяся на годы, отложенная, возобновлённая, снова откладывающаяся. Каждый из противников поочерёдно делает ход, когда точный и своевременный, когда ошибочный. В этой игре приходится то обороняться, то жертвовать чем-либо и кем-либо. Игра увлекает, захлёстывает, завораживает, заставляет хвататься в отчаянии за голову и светлеть лицом, ошибаться, но всё же искать пути к триумфу. Да, мой юный друг, к триумфу. Ибо Иоанн допустил серьёзный просчёт в нашей партии. И если мы будем теперь решительны, смелы и точны, мы поставим ему мат.

– В чём ошибка проэдра, достопочтимый? – нетерпеливо, кусая губы, спросил Катаклон.

Морщинистое длинное лицо Лихуда просияло. Сейчас он напоминал хитрющую, изготовившуюся к прыжку из засады лисицу.

– Иоанн промахнулся. Он и Михаил Калафат давно имели зуб на базилиссу Зою. Наверное, боялись её влияния. Ведь базилисса любима в народе. Да ещё они узнали кое-что о наших замыслах. Так вот: они решили выслать Зою из Константинополя на Проти, в монастырь, постричь её насильно в монахини.

Доступ к морю охраняли этериоты во главе с Гаральдом Гардрадом. Базилисса, вся в слезах, рыдая, поднялась на корабль, простёрла руки к видному за кипарисами Большому дворцу и промолвила: «Мою голову ещё в колыбели украсили знаками царственного достоинства, меня некогда держал на коленях сам великий базилевс Василий, и я надеялась, что буду жить для счастья. Но, увы, ошиблась и теперь страшусь людей и моря. Меня живой кладут в гроб».

Невозможно было равнодушно слушать сетования несчастной. Много перестрадала базилисса. Слова её стали передавать из уст в уста, народ собрался на площади…

– Это твои люди передавали её слова? – улыбнувшись, спросил Кевкамен.

– Да, мы возбудили чернь. Люди недолюбливают Иоанна. Базилевса Михаила Калафата тоже не любят. В городе бушуют толпы, вспыхнул мятеж. Евнух бежал из столицы. А Михаил Калафат укрылся в Студийском монастыре вместе со своим дядей Константином.

– А Мономах? Что известно о нём?

– Пока ничего. А на Проти был послан корабль. Зою должны вот-вот вернуть в Константинополь и показать народу живой и невредимой. В конце концов, надо успокоить взбесившуюся чернь. А то ведь даже женщины неистовствуют на улицах, вопят: «Где она теперь, единственная благородная душа в стане злодеев и изменников?!» Это о Зое.

– Что мне теперь делать, почтенный Лихуд? Я готов выполнить любое твоё поручение, – сказал Кевкамен. – Думаю, ты вызвал меня не для разговоров.

– Надо, чтобы ты явился во дворец. Скоро прибудет базилисса. Ещё раз напомни ей о нашем договоре, о браке с Мономахом. Потом её надо повести на ипподром, пусть покажут её черни.

…Едва не бегом мчался молодой спафарокандидат по улице через возбуждённую, дико кричащую толпу. На площадях возле статуй Константина, Юстиниана, Феодосия неистовствовала чернь, отовсюду неслись яростные вопли:

– Долой пафлагонскую клику!

– Долой с золотого трона Калафата! Пусть идёт смолить корабли!

– Зою на трон!

– Не Зою, Феодору, Феодору!

– Георгия Маниака! Этот славный полководец отвоевал у сарацин Сицилию!

Частое упоминание о Феодоре и Маниаке встревожило Кевкамена. Вот она, третья сила, способная перевернуть всё с ног на голову! Тогда не видать ему, Кевкамену, должностей и званий. Надо поспешить.

…В Большом дворце царили тишина и тревога. Возле дверей палат привычно застыли гиганты-этериоты со страшными секирами в руках. Базилисса Зоя, как сказал Гаральд, была уже во дворце. Катаклон вбежал в зал Хризотриклин и рухнул ниц.

Базилисса, постаревшая, осунувшаяся, восседала на золотом троне. Унизанные перстнями её руки, гладкие и холёные, дрожали, сидела она как-то сгорбившись, под красивыми большими глазами её висели тёмные мешки. Хотя было тепло, даже жарко, Зоя мёрзла и куталась в дорогие меха. На её длинных, завитых колечками золотистых волосах, покрытых вуалью, сияла диадема с жемчужными подвесками-пропендулиями. Воздух благоухал амброй и другими терпкими восточными благовониями.

– О пресветлая базилисса! Дозволь мне, жалкому рабу, праху у ног твоих, безродному спафарокандидату, обратиться к тебе с нижайшей просьбой…

– Говори! – властно прикрикнула Зоя, недовольно топнув ножкой в пурпурном сапожке. – Надоели ваши длинные речи! Говори кратко, ясно, внятно!

Она резко поднялась с трона.

Куда только подевалась дрожь в её руках! Всего мгновения назад казавшаяся жалкой, подавленной, сгорбившейся под тяжестью несчастий и бед, она вдруг стала твёрдой, решительной, полной энергии и жажды действия. В тёмных глазах базилиссы полыхал огонь, ноздри её подрагивали, она гордо вскинула вверх голову.

– Как тебя зовут? – спросила она с заметным пренебрежением в голосе.

– Кевкамен Катаклон. Я послан к тебе патрицием Константином Лихудом, – робко ответил Кевкамен, не вставая с колен.

– Так. Довольно. Мне всё ясно, – Зоя махнула рукой, останавливая его. – Ответь Лихуду: наш с ним договор остаётся в силе. Я обвенчаюсь с Мономахом. Но он должен знать, что отныне я не намерена терпеть былые оскорбления. На моей стороне народ. Запомни, спафарокандидат Катаклон, на моей – ещё не значит на стороне Мономаха и Лихуда. Я могу и хочу править империей сама… Совместно со своим мужем. Будущим мужем. Можешь теперь идти. А я пойду на ипподром. Мой народ желает видеть свою повелительницу.

Пятясь к двери, Кевкамен отвешивал императрице глубокие поклоны. На душе у него стало вдруг противно. Как же надо унизиться, во что превратиться, чтоб заслужить милость этой властной гордой женщины?! И кто она такая, чтоб пресмыкаться у её ног, что она о себе возомнила?! Блудница вавилонская! Ничего, Мономах укротит её нрав! По-другому будет говорить!

Злорадно усмехаясь, Катаклон, как только очутился за дверями зала, резко выпрямился.

– Эй, а ты здесь откуда?! Вот не думал! Мой меч давно тебя ждёт! – Из тёмного перехода встречь Кевкамену вышел гигант Тростейн.

«О, Кирие элейсон! Этого ещё тут не хватало!» – Кевкамен похолодел от ужаса.

Возле левого глаза нурмана зиял глубокий багровый рубец, Тростейн издавал дикое звериное рычание. В воздухе сверкнул длинный меч.

– Я не тот, за кого ты меня принял, – пролепетал перепуганный Кевкамен. – Уйди, оставь меня, прошу!

– Ты тот, кто мне нужен! Сейчас твоя подлая голова слетит с плеч! Предатель! Я всё про тебя узнал! Подлый армяшка!

Кевкамен отскочил в сторону, увернулся от просвистевшего над головой смертоносного лезвия и что было сил бросился бежать.

– Держите его! – заорал Тростейн.

На шум сбежалась стража, появился куропалат Гаральд Гардрад, облачённый в долгий зелёный плащ фландрского сукна.

– Что здесь происходит? – грозно сведя брови, спросил он. – Кто тут нарушает покой царственных особ?! Тысяча свиней!

– Я был на приёме у базилиссы, а он напал на меня, – указал Кевкамен на Тростейна.

– Напал?! На тебя?! Тысяча свиней! Это правда, Тростейн?! – обернулся Гаральд к гиганту-нурману. – Чем же не угодил тебе этот юноша?

– Он был в Мефинме, шпионил! Он ранил меня своим подлым ударом! Это диангел проклятого Константина Мономаха! Я всё про него знаю! – прорычал Тростейн. – Дозволь, я отрублю ему голову!

– Нет, нет, Тростейн. Мы проводим этого человека в подземелье и посадим его под замок. Пусть его участь решит патриций Георгий Маниак. Что делать, парень, – усмехнувшись в пшеничные усы, обратился Гаральд к обомлевшему Кевкамену. – Сейчас его время. Тысяча свиней!

– Но я всё равно его убью! – прохрипел Тростейн.

Кевкамен в отчаянии вырвался из рук схвативших его нурманов и метнулся прочь. Споткнувшись о чью-то ловко подставленную ногу, он беспомощно растянулся на мозаичном полу.

– Молодец, Порей! – вскричал Тростейн. – Сейчас я врежу этой скотине!

Тяжёлый удар обтянутого железом кулака сбил едва поднявшегося Кевкамена с ног. Этериоты обступили его, схватили за руки и потащили вниз по крутой каменной лестнице.

«Георгий Маниак… Феодора… Всё кончилось… Свет померк!» – проносилось в затуманенном возбуждённом мозгу Кевкамена.

Вконец обессиленного, его втолкнули в утлую каменную камору.

20

Патриций Константин Лихуд в бешенстве метался по дому. Столь искусно затеянная им интрига оказалась пустой хитростью стареющего слепца. Когда, что он не учёл, где допустил роковой промах?!

Третья сила – Георгий Маниак и Феодора – вот в чём его просчёт. За этим полководцем и сестрой базилиссы стоят торгово-ремесленные круги, за них – армия и флот. Подкуп друнгария флота Феодоркана ничего не дал. Куда-то подевался Кевкамен. Наверное, его схватили или убили. Жаль, если это так. Катаклон был славный малый и мог ещё послужить его целям.

Патриций выскочил на улицу, велел подвести коня, тяжело взобрался в седло и тронул поводья. Конь медленно затрусил по вымощенной плоским камнем улице. Всюду толпился народ, все кричали, галдели, слышалось:

– Зоя в сговоре с Калафатом!

– Они все сговорились!

– Долой старую лицемерку!

– Маниака на трон!

Лихуд с трудом выбрался из толпы и остановился возле дворца эпарха. Может, назначенный недавно на высокую должность столичного эпарха – градоначальника Никифор Кампанар знает больше него, подскажет какую-нибудь мысль. Вместе, вдвоём они что-нибудь да придумают. Маниака никоим образом нельзя допускать к трону!

Кампанар был необычно спокоен и казался даже безучастным к происходящему на улицах.

– Не знаю, что делать, – признался он. – Маниак засел в Священном дворце, туда же притащили и Феодору. Во всём виноват проклятый евнух! Это он приблизил к себе Маниака! Хотел женить выродка Калафата на старой ведьме Феодоре. А Маниак не сказал ему ничего определённого, всё выжидал. Кстати, это он предложил выслать Зою.

– Да, он перехитрил нас, – мрачно кивнул Лихуд.

Они сидели в саду, в беседке с колоннами у фонтана, оба в белых хитонах, и медленно, маленькими глотками пили из серебряных чаш красное хиосское вино.

– Калафат со своим дядей укрылись в Студионе. Думаю, Маниак поспешит расправиться с ними, – говорил Никифор.

– Нельзя терять ни мгновения. Я переоденусь монахом и поплыву в Митилену, к Мономаху, – отставив чашу в сторону, решительно сказал Лихуд. – И вот что, патриций. Надо подумать, как нам воспользоваться расправой Маниака над Калафатом. И ещё. Следует разыскать проэдра Иоанна.

– Зачем тебе этот старый евнух?! – Кампанар презрительно сморщился.

– Для достижения цели хороши любые средства. Он может быть полезным нам с Мономахом. Да и тебе тоже. В случае, если не удастся расторгнуть союз Маниака с чернью.

– Ищи его в Халкидоне. Говорят, он скрывается где-то там.

– Мне вот кажется, что и искать его не надо. Хитрая лиса чует, где намазано мёдом. – Лихуд внезапно рассмеялся.

В голове у него зрел очередной план.

21

Отряд этериотов быстро продвигался по дороге к Студийскому монастырю. Впереди, в шеломе с развевающимися перьями, шествовал куропалат Гаральд Гардрад. На солнце сверкали железные доспехи воинов, поблёскивали мечи и секиры. Заметив оружных воинов, горожане сворачивали с дороги, отходили в сторону, Гаральд громко кричал:

– Расступись! Указом базилиссы Феодоры! Тысяча свиней!

Плотным строем этериоты достигли ворот Студийского монастыря. Перепуганные монахи поспешили пропустить незваных гостей на монастырский двор.

– Игумена ко мне! – уперев руки в бока, приказал Гаральд. – И пошевеливайтесь! Базилисса не любит ждать! А я тем более!

Он с усмешкой погладил ладонью рукоять меча.

На зов Гаральда тотчас явился растерянный запыхавшийся игумен. В дрожащей деснице старец держал посох из слоновой кости, тело его облегала лиловая шёлковая ряса, голову покрывал тёмный клобук с окрылиями.

– Мы пришли за Михаилом Калафатом и его дядей Константином! Мне приказано доставить этих людей в Священный дворец! – проревел Гаральд.

– Я не могу выполнить твою просьбу. По нашим обычаям, никто не может схватить человека и увести его в темницу или на казнь, если он находится в алтаре церкви. А именно там укрылись базилевс со своим дядей Константином.

– Что?! – рявкнул Гаральд. – Тысяча свиней! А ну, веди меня туда! Живо!

– Я проведу вас, но без грамоты, подписанной рукой базилиссы Феодоры, вы не имеете права…

– Хорошо, пусть так. Окружить церковь! – крикнул Гаральд этериотам. – Болли! Эдмунд! Войдите внутрь, встаньте у алтаря! Смотрите, чтобы они не улизнули от нас! Тростейн! Возьми у монахов коня, поезжай во дворец. Пусть пришлют грамоту с подписью Феодоры!

…Был жаркий апрельский день, в траве стрекотали кузнечики, наливались соком плодовые деревья, благоухали цветы. Этериоты, расположившиеся на монастырском дворе, играли в зернь. Хмурый Гаральд с заборола монастырской стены неотрывно следил за дорогой.

Прошёл час, другой. Куропалат уже стал терять терпение, когда вдали в облаке пыли показался маленький отряд всадников. В передних Гаральд узнал Тростейна и эпарха Никифора Кампанара.

– Вот грамота, святой отец! – Запыхавшийся Кампанар сунул в руки игумена свиток пергамента. – Видишь, здесь подпись базилиссы Феодоры. Красными чернилами. Базилевс Михаил и его дядя должны немедленно покинуть храм.

Прочитав выведенные рукой придворного писца ровные аккуратные строки, игумен отступил. Гаральд дал знак воинам.

Из церкви выволокли трясущегося от страха бледного Михаила Калафата. Рядом с ним шёл высокий пожилой человек, окинувший Гаральда испепеляющим, полным презрения взглядом.

«Видно, правду говорили, что дядя императора – муж редкой отваги, – подумал Гаральд. – По крайней мере, он не то что Калафат!»

Нурман невольно зауважал этого хладнокровного человека, бесстрашно идущего навстречу своей гибели.

Тем временем Никифор Кампанар торопливо объяснял игумену:

– Им ничего не сделают. Просто отведут во дворец и запрут в покоях. Базилисса Феодора обещала мне…

Окружённые этериотами и монахами в чёрных рясах, пленники проследовали к площади Сигмы.

На Сигме кишела пёстрая толпа. Гаральд заметил посреди площади переносной кузнечный горн и двоих палачей с жигалами в руках. Он криво усмехнулся. Базилисса Феодора не сдержала своей клятвы. Что ж, иного не могло и быть.

Мысли Гаральда прервал отчаянный вопль Калафата.

– Нет! Нет! – кричал низверженный базилевс, вырываясь из цепких рук этериотов.

Один из палачей стянул ему руки за спиной цепью. Раскалённое в горне добела страшное железо подвели к глазам Калафата. Не в силах смотреть на казнь, Гаральд отвернулся. Он, вождь нурманской дружины, с юных лет видел кровь и смерть, он привык к самому запаху крови, к яростным беспощадным сечам, но одно дело – смерть в бою, смерть героя, и другое – подлое, выдуманное ромеями ослепление.

«Ослепление гуманнее смерти. Не по-христиански лишать человека жизни», – говорят лицемеры-патриции. Нет, по нему, Гаральду, пусть уж лучше казнят, пусть отсекут голову, чем лишат очей – этого бесценного божественного дара!

Михаил дико завыл от боли и стал биться на земле.

Сердобольные монахи подхватили несчастного и увели с площади.

– Эй, ты! – окликнул Гаральда дядя императора Константин. – Вели-ка разогнать отсюда эту жалкую чернь! – указал он на толпу. – Пусть почтенные люди увидят, как я перенесу казнь!

Он лёг на землю и отказался от цепей.

– Я не буду кататься и выть! – объявил он во всеуслышанье. – Палач! Приступай!

Гаральд изумился мужеству этого человека. Константин перенёс непосильную боль без единого стона. Окружавшие место казни сенаторы в белых одеяниях уважительно кивали головами, кто-то даже промолвил невзначай:

– Жаль! Вот был бы настоящий базилевс!

На него тотчас зашикали:

– Тише! Тсс! Как ты можешь говорить такое?! Или сам захотел побывать на месте этих несчастных?!

– Ещё вчера они повелевали миром, а ныне обратились в жалких слепцов, – сказал Гаральду со вздохом один знатный вельможа.

…К вечеру этериоты вернулись во дворец.

22

В утлой каморе царили сырость и грязь. Кевкамен, не находя себе места, шагал из угла в угол. Сильно болела голова – проклятый Тростейн здорово стукнул его своим железным кулаком. Всё теперь потеряно, его ждёт или ослепление, или голодная смерть. Вряд ли кто сумеет, даже если захочет, освободить его из этого каменного мешка. Стоило спешить в Константинополь, бежать во дворец к Зое, чтобы потом так глупо попасться в руки этериотов, сторонников Георгия Маниака и патриарха Алексея Студита!

В углу чадил угасающий глиняный светильник. Высоко над головой виднелось узкое, забранное чугунными прутьями оконце. Смешно и думать выбраться через него на волю!

Катаклон горестно вздохнул.

Дверь в камору с глухим скрежетом приоткрылась, в щель просунулся чей-то длинный нос.

– Спафарокандидат Кевкамен Катаклон! Следуй за мной! – словно ожёг Кевкамена жаркий шёпот.

Он неслышно поднимался вослед неизвестному по каменной винтовой лестнице. Вскоре они оказались в одном из залов Большого дворца, тускло освещённом висевшим на стене одиноким факелом. В высокой арке маячила тёмная фигура.

Сопровождающий Кевкамена человек внезапно исчез.

– Приблизься ко мне, спафарокандидат Катаклон! – Кевкамен с изумлением узнал голос базилиссы Зои.

Сделав два шага вперёд, он рухнул на колени.

– Встань, – приказала императрица.

Она стояла перед Катаклоном всё такая же горделивая, в дорогих мехах и украшениях, сверкающая как жемчужина.

– Спаси меня, августа! Я по гроб жизни буду молиться за тебя! – сорвалось с уст Кевкамена.

– Ты верный слуга мой, – усталым голосом прервала его излияния базилисса. – Если бы я была чуточку помоложе, я бы нашла хороший способ отблагодарить тебя за верность.

Она тихо засмеялась.

– У меня было много мужчин, но мало кто из них был предан мне всей душой.

Слова базилиссы прервал громкий удар уличного била. Зоя вздрогнула, испуганно вскрикнула, но через мгновение на её бледном, тускло освещённом лице появилось выражение злобного торжества.

– Сейчас по всем храмам раззвонят, как патриций Георгий Маниак, прикрываясь именем моей сестры, нарушил клятву. Ты знаешь, спафарокандидат Катаклон, что Калафата и его дядю ослепили сегодня на Сигме?

– Откуда мне это знать, светлая базилисса? В тюрьму не приносят вести. – Кевкамен, весь внутренне содрогнувшись, любезно улыбнулся.

– Не дерзи своей базилиссе, юноша! Помни, что приобретённое утром можно легко потерять вечером! – надменно вздёрнув голову, сказала Зоя. – Калафат и Константин укрылись в Студионе, в монастыре. Патриций Георгий Маниак послал этериотов во главе с Гаральдом схватить их. Принесли грамоту с подписью Феодоры. Эпарх Никифор Кампанар обещал от имени моей сестры, что Калафата и его дядю просто запрут в покоях дворца. А на Сигме их уже ждали палачи с жигалами. Лихуд и Кампанар предложили мне поднять против Маниака церковников. Пусть его обвинят в клятвопреступлении! Надо свалить его! А Феодору отправить в монастырь! Нечего младшей сестре занимать место старшей! Вот тебе грамота, спафарокандидат Катаклон. Плыви в Митилену. В бухте тебя ждёт скедия. Передай грамоту в руки Константину Мономаху. Помни: только ему! И поторопись! Иначе не видать тебе сана патриция!

Последние слова Зои заглушил новый удар била. Опять появился длинноносый кувуклий[95] в долгой хламиде.

– Сезариус! Проведи этого человека в порт! – властно приказала Зоя и через мгновение скрылась в темноте мраморной галереи.

Плотно завернувшись в плащ, стараясь остаться неузнанным, Катаклон вслед за кувуклием выскользнул из дворца.

23

Тихая лунная ночь стояла над Пропонтидой, вдоль берега на склонах прибрежных холмов горели костры, отбрасывая желтоватые отблески на застывшие у гавани дромоны и узорчатые гребни скал.

В лагере заметно было оживление, воины в чешуйчатых катафрактах сидели и ходили возле костров, негромко переговариваясь и время от времени вглядываясь в окутанную ночной мглой даль. Всё казалось незыблемым и спокойным на том берегу, где в окружении садов и каменных стен раскинулся великий город Константина. Тишина завораживала, отдаваясь в сердцах тревогой неизвестности.

Патриций Константин Мономах в молчании, широко расставив ноги, застыл над крутым обрывом. Далеко внизу, у подножия скал, пенились морские волны, слышался мерный рокот прибоя.

Чёрное от загара лицо патриция было напряжено. Скрестив на груди руки с нервно дрожащими пальцами, он пристально всматривался во тьму. Он ждал знака, ждал, когда на фаре[96] Большого дворца служители базилиссы Зои зажгут факел. В тот же миг дромоны рванутся прочь от малоазийского берега, а рано утром он уже будет встречен на городских улицах ликующими толпами.

Константин был честолюбив, и слишком долго прозябал он в ссылке, в безвестности, слишком много претерпел в последние годы унижений, чтобы теперь прощать, чтобы не ожесточиться душой и не воспылать злобой к своим врагам. И он ненавидел – пафлагонскую клику, членов синклита, всю эту изнеженную столичную знать, погрязшую в роскоши, сладострастии, разврате. Но вместе с тем Мономах не был глупцом, и он понимал, что должен будет заставить себя не унизиться до мести, до лютых злодейств. Чтобы стать великим, как Юстиниан или Василий Болгаробойца, он должен подняться выше мелких обид. И ненависть его будет великой, ничего общего не имеющей с уничижительным презрением. Воистину, для сильных людей – сильные чувства.

Ветер взъерошил редеющие со лба волосы патриция, слегка всколыхнул роскошную, завитую колечками бороду, разметал по плечам пурпурный лёгкий плащ.

Сейчас, в эти мгновения он вдруг начинал осознавать: прежняя жизнь покидает, уходит от него, словно бы истаивает во мгле, оставляя лишь следы в памяти. Родная Даласса, маленький пограничный городок на берегу Евфрата, потом лекции в Высшей школе Магнавры, после – опала отца за участие в заговоре, затем воцарение Романа Аргира, болотистые долины Оронта и провинциальная прелесть некогда великой Антиохии, приёмы во дворце и ссылка на Лесбос, Склирена… Всё схлынуло, ушло, растаяло, впереди маячит золотая диадема, пурпур, трон, толпы коленопреклонённых, церемонии с бесконечными переодеваниями, стареющая вдова двух прежних императоров и тяжкий, нависающий на плечи груз – Ромейская держава, колосс, способный раздавить его, обратить в прах.

Накануне Константин в Эфесе тайно посетил одного мудреца-оракула. Старичок долго отмечал что-то на листах пергамента, чертил схемы, составлял таблицы и в конце концов ответил ему: «Да, патриций Константин Мономах, тебя ждёт возвышение. Сколько лет власти дадено тебе? Больше десятка, много больше. Но помни: раменам твоим придётся выдержать тяжкое. У тебя хватит, должно хватить сил. И ещё: потомки твои наследуют престол далёкой северной страны, где зимой лежит снег и воет вьюга. Таков их удел. И имя твоё благодаря этому восславится в веках. А сегодняшние тяготы забудутся, их смоют всепоглощающие волны хроноса – времени».

Странное предсказание. Из него он, Мономах, уяснил главное: ему суждена корона великой империи. Всё остальное – мелочно, глупо, ничтожно. Что значит в сравнении с троном базилевсов, например, измена Склирены?

Как-то зимой, когда он ещё находился в Митилене, в порт вошли дромоны флотилии Георгия Маниака. Наглый самоуверенный вояка, огромного роста гигант, грубый, весь пропахший смолой и пόтом, вёл себя в доме Константина как хозяин. Что же, он был тогда силой, властью, мог приказывать, этот неотёсанный мужлан. Однажды в дождливый хмурый день Константин вынужден был отлучиться в далёкое село. Вернулся он уже за полночь и встречен был преданным слугой-евнухом. Выразительно приложив палец к устам, евнух провёл его к тайному входу в опочивальню Склирены.

Склирена и Маниак! Этого только не хватало! Холодеющими перстами сжимая рукоять меча, Константин стоял под дверью покоя своей любовницы, стоял и клялся, что отплатит за свой позор и унижение им обоим. Жаль было только дочь. Но он её устроит, выдаст замуж, когда она немного подрастёт, она ни в чём не будет нуждаться.

Ну а Склирена… Со временем острота боли как-то притупилась, он часто ловил себя на мысли, что совсем и думать не хочет о своей возлюбленной. Она просто словно бы перестала для него существовать. Когда-то он был влюблён в неё, как мальчик, как юноша, жаждущий вкусить запретный плод. Но теперь это прошло, отхлынуло, стало казаться странным, что даже и женщины его вроде как не привлекают. После подумалось: вот что значит жажда трона, власти – она сметает и подавляет в душе все иные желания и помышления, становясь некоей неотступной идеей. Такое же, наверное, испытывали те, из прошлого, Константы и Юстинианы, Львы и Ираклии, когда шли к престолу, перешагивая через кровь и подминая пурпурными кампагиями[97] собственные чувства. Становясь автократорами, они возносились над всем миром в фимиамном дыме. А он, вчерашний опальный патриций? Способен ли он на подобное отрешение? Выходит, способен, раз даже эфесский оракул предсказал ему возвышение.

«В чём состоит мудрость правителя? – спрашивал Мономах сам себя и сам себе отвечал. – Первое: доводить до конца все свои начинания, лавируя и избегая путей прямых, ибо последние ясны и понятны твоим врагам. Второе: держать в своих руках армию – это главное орудие насилия. Власть над армией – власть над страной. Следует это помнить. Третье: уметь разбираться в людях и приближать к себе полезных. А опасных и бесполезных устранять, не брезгуя ничем. Как в древней эллинской легенде царь сбивал тростью колосья, вымахавшие выше остальных. Важно быть жестоким, но жестокость должна всегда оправдываться целью. Иначе, погрязнув в крови, невозможно будет удержаться на гребне власти. Найдутся недовольные, завистники и ненавистники, и тогда всё обратится в прах. И ещё. Последнее, но, может быть, самое важное. Властелин должен уметь терпеть – ради державы, не ради себя. Только терпеливые, спокойные, а не такие, которые рубят сплеча, достигают подлинного, но не показного величия».

Жалко, что он, Константин, не спросил оракула о величии. Хотя, наверное, старый мудрец не смог бы ответить на его вопросы. Он умеет предсказывать судьбу по звёздам, но вряд ли может разглядеть то, что творится внутри человеческой души.

А вот терпеть он, Мономах, кажется, научился. Прошёл былой пыл, яростное желание доказывать, что он умнее, способнее, талантливее других. Учёные монахи и иереи говорят: гордыня – великий, самый большой грех. А он гордыню свою, по крайней мере, сумел упрятать, скрыть в себе, он смог утишить бушевавшие в душе страсти. Что же, для будущего базилевса это неплохо.

Спотыкаясь в темноте об острые камни, к Мономаху приблизились три тёмные фигуры. Кевкамен Катаклон, давний знакомец, ставший теперь умным и полезным советником, держал в руке смоляной факел. Рядом, тяжело дыша и вытирая чело платком, нёс грузное своё тело евнух Иоанн. Быстро же переметнулся на его сторону старинный враг; почуяв неладное, тотчас поторопился сменить хозяина. Валялся в ногах, трепетал, просил простить былое, умолял, говорил, что окажется нужным, что знает, как достать ключи от городских ворот. Кевкамен и Лихуд, спешащий сейчас следом, предлагали Мономаху умертвить этого хитрого интригана, ведь в его услугах пропала необходимость, но Константин решил: пока не время. Пробьёт час и противного евнуха. Главное теперь – достичь трона, а там… Река может течь по-всякому. Говорят, в стране русов есть река Волхов, и время от времени она меняет своё направление. Так и положение империи ромеев может измениться, и тогда вчерашний злейший враг способен будет обратиться в преданного слугу.

– Светлый патриций! Огонь на фаросе! Пора. Все ждут только твоего знака! – выпалил Кевкамен. В звенящем голосе его слышалось волнение.

Огонь! За мыслями о власти он, Мономах, едва не проворонил свою удачу! Скорее, теперь надо спешить!

– Вели садиться на корабли! С Богом!

Он набожно перекрестился и зашептал слова молитвы.

24

Огромный купол собора Софии напоминал собой опрокинутый небесный свод и казался лёгким, невесомым, как бы висящим в воздухе, свободно парящим в далёкой выси. В соборе царила роскошь. Арки, столпы, галереи с порфирными, мраморными, малахитовыми колоннами и вьющимся над ними изумительной красоты каменным узором – всё это завораживало, восхищало, подавляло, навевало торжественность и даже страх перед величавой необъятностью.

Солнечный свет льётся через сорок узких окон, окружающих купол, горят паникадила, на хорах слышится мелодичное многоголосое песнопение. Настаёт торжественная минута.

Храм наполняет народ. В разноцветье праздничных одежд толпятся иноземные послы, блестит золото, серебро, переливаются драгоценные каменья. Наверху, с хоров, скрытые тафтяными занавесями, взирают на церемонию знатные женщины – базилисса, патрицианки, жёны дворцовых сановников.

Все певцы облачены в камчатые ризы, все в оплечьях, расшитых золотом, украшенных кружевами и бисером.

Мерным потоком льётся радостное торжественное песнопение, толпа внизу стихает, замирает в терпеливом напряжённом ожидании.

Под хорами возвышается царское место, завешенное алым бархатом.

Вот народ расступается, и через главные царские двери в собор степенно, как и подобает всемогущему базилевсу, входит облачённый в дорогой парчовый скарамангий патриций Константин Мономах. Его сопровождают двенадцать телохранителей в сверкающих, начищенных до блеска доспехах и с обнажёнными секирами на плечах. Впереди Константина шествуют знаменосцы в алых одеяниях, а перед ними, с украшенными жемчугом посохами в руках, идут расчищающие путь приставы.

Тёмное лицо Мономаха казалось бесстрастным, лишь временами в чёрных его глазах проскальзывали искорки недовольства – Константин не любил эти долгие надоедливые церемонии. Медленно взошёл он по ступеням, сопровождаемый всё тем же радостным хоровым пением, служители облачили его в царскую багряницу и диадиму[98], а на возвышение рядом с золотым троном поместили царский венец.

Как-то неловко ощущая себя в жёстких тяжёлых одеждах, Мономах опустился в золотое кресло.

И тотчас началась утомительная литургия. По лицам собравшихся вельмож градом катился пот, только и мелькали перед взором будущего императора разноцветные шёлковые платы.

Но вот, наконец, настало время выхода. К Мономаху подошли два великих архидиакона и сотворили, согласно уставу, малый поклон. Константин поднялся, как показалось многим, несколько резко и торопливо, и пошёл к алтарю, как и прежде, предшествуемый знаменосцами и сопровождаемый оружной охраной в бронях. Охранники и знаменосцы развернулись и остановились у алтарной ограды, а Константин торжественно прошествовал в алтарь. На него надели священный багряный фелонец и дали в руку свечу. На амвон взошёл старец-патриарх Алексей Студит. Слезящимися, плохо видящими глазами обведя толпу, он перекрестил подошедшего Мономаха и, когда тот смиренно склонил голову, вложил ему в руку крест, а на чело водрузил золотой венец.

Приняв благословение патриарха, Константин возвратился на царское место.

…И снова долгая служба, и уже не терпится новому базилевсу дождаться мгновения, когда же смолкнет это жужжащее в ушах хоровое пение, когда закончится опостылевшая церемония. Ведь всё уже ясно, уже корона блестит на голове, уже принял он на рамена свои тяжкое бремя верховной власти.

Вот смолкает хор, его снова вызывают архидиаконы, он вступает во второй раз в алтарь, медленно идёт с горящей свечой в руках во главе великого собора, за ним идут священники в расшитых золотом ризах, со Святыми Дарами и церковными хоругвями. В алтаре он кадит у престола и причащается Святых Тайн. За ним следом причащается базилисса, которая, в голубом, затканном серебром далматике с широкими рукавами, в оплечье с перевязью-диадимой и в царском головном уборе, шествует в алтарное крыло.

В это время в соборе начинает твориться неподобное. Собравшиеся горожане, по обычаям старины, рвут на куски и делят между собой бархатный занавес престола.

Мономах недовольно повёл бровью. Стоит ли следовать глупому обычаю? Зачем эта нелепая свалка в святом храме? Но так принято, против заведённого веками порядка не восстанешь. Да и к чему? Константин чуть заметно вздохнул.

Старый патриарх Алексей Студит выходит из алтаря и садится на патриарший престол. Константин склоняет перед ним голову. В наступившей тишине отчётливо звучат слова патриарха, призывающего его хранить заветы православия, не стяжать чужого и помнить о грядущей смерти. Мономаху показывают мрамор, из которого изготовят его будущую гробницу. Невольно застучало в волнении сердце базилевса, когда увидел он эту аккуратно сложенную груду белого мрамора, но в то же мгновение вспомнились ему обнадёживающие слова эфесского оракула, и он даже слегка улыбнулся одними уголками тонких губ.

После к нему подходили магистры, патриции, вельможи двора, потом был выход из церкви, его осыпали золотыми и серебряными монетами, а за спиной его творились безобразные драки голодной городской черни за даровые тартароны[99] – зрелище омерзительное, портящее всю торжественность и величие дня.

25

О Господи, сколько же ждал Кевкамен Катаклон этого часа! Ради него он рисковал жизнью, претерпевал лишения, ходил как по лезвию ножа…

Глухой ропот голосов слышался в соседних залах. Там придворные ожидали появления базилевса. Константин Мономах, в парадной парчовой хламиде, подозвал к себе препозита[100].

– Подведи ко мне спафария Катаклона! – коротко приказал он.

С бьющимся от волнения сердцем Кевкамен подошёл к базилевсу, рухнул на колени и припал к его пурпурным, украшенным золотыми крестами кампагиям. Константин Мономах приподнял хламиду и накрыл Кевкамена полою.

В нос коленопреклонённому ударил запах металла и духов.

Базилевс положил ему на голову свою руку и сказал:

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! Властью, данной мне от Бога, посвящает тебя наша царственность в сан патриция. Встань, патриций Кевкамен Катаклон! Аксиос[101]!

– Аксиос! Аксиос! – хором нестройных голосов откликнулись присутствующие в зале вельможи.

Церемония состоялась. Обалдевший, ещё не уверовавший до конца в своё счастье Кевкамен отступил посторонь и занял место в зале Онопод. Его окружили степенные патриции с короткими бородами, все в богатых одеяниях. Одобрительным кивком головы приветствовал его Константин Лихуд.

Длинной змеёй ползёт мимо них торжественная процессия, возглавляемая базилевсом, в глазах рябит от сверкания нарядных одежд, и вдруг накатывает на Катаклона усталость, смертельная, тяжёлая, ему хочется убежать отсюда, укрыться где-нибудь в уединённом уголке и предаться пусть короткому, но отдыху. Да, он устал, последние месяцы, дни, часы неустанной борьбы за своё возвышение утомили его ум и тело.

И когда, наконец, завершился выход базилевса, почувствовал Кевкамен небывалое, неведомое ему ранее облегчение. Ноги сами собой понесли его к маленькому дому на Месе. Он поведает, и непременно, гордячке Анаит, вернувшейся на днях из Месемврии, о своём успехе, обо всём, чего он добился своим умом и своей настойчивостью. Пусть знает: он – незаурядный человек, он – друг самого императора. И он в конце концов сломает лёд её холодности и недоступности.

…Анаит, в лёгкой шёлковой тунике, с цветными лентами в иссиня-чёрных волосах, встретила его восторженную речь оскорбительным смешком.

– Ты, верно, не понимаешь? Я – патриций! Я приближён к базилевсу! На меня снизошла благодать Святого Духа! – воскликнул раздражённый Кевкамен.

– Что мне до твоего возвышения?! Или теперь, думаешь, тебе всё можно? Можно взять меня силой, можно по принуждению подвести к венцу? Нет, Катаклон… Патриций Катаклон, – произнесла она насмешливо с ударением на слове «патриций», – я тебе уже не раз говорила: я не люблю тебя.

– Вот как ты благодаришь меня! – злобно прошипел задетый за живое Кевкамен. – Я был к тебе так добр, я поселил тебя в своём доме, выволок из нищеты, щедро одарил. И какая награда ждала меня? Злые несправедливые слова, насмешки!

– А я и не нуждаюсь в твоей доброте! – вспыхнула Анаит. – Сегодня же съеду! Надоело сидеть взаперти в твоём доме!

– Ты не знаешь слова «благодарность», несчастная! – воскликнул Кевкамен. – Ты предала забвению прошлое. Вот ответ на мою заботу! Ну что же, иди, уходи! Возвращайся в грязную таверну! Услаждай рыбаков! Позор! О Боже! Ну нет! Я тебя не отпущу! Никуда не отпущу! И ты не съедешь отсюда! Я не позволю!

– Да как смеешь ты мне приказывать?! – Анаит горделиво вскинула голову.

– Смею, потому что ты не понимаешь добра. Если выйдешь за меня, станешь патрицией, будешь носить лор, будешь приближённой самой базилиссы Зои. На приёмах – рядом с базилиссой, во время службы – на хорах возле порфирородной! Подумай! Достигнешь славы, всеобщего поклонения, власти!

Он резко повернулся и в отчаянии ринулся вниз с крутых ступеней крыльца. Нет, эта девка не понимает, чего достойна! Не разумеет очевидного! Но чёрт с ней! Сейчас Кевкамена волнует другое! Базилевс позвал его вечером на совещание. Может, его пошлют во Фракию, назначат на должность стратига фемы Паристрион. Это было бы неплохо. Пожалуй, даже лучше, чем вертеться во дворце на приёмах.

Стиснув дрожащие от злости руки в кулаки, Кевкамен поспешил к своему дому.

26

На вечернюю трапезу в Триклин девятнадцати аккувитов собрались только наиболее близкие нынешнему базилевсу люди. Сам Константин Мономах, в пурпурном дивитиссии с широкими рукавами и золотом оплечье из парчи, без лора и хламиды, которые он надевал во время приёмов, выслушав короткое славословие, мановением руки велел приглашённым садиться за стол.

Рядом с базилевсом была и Зоя, всё в том же затканном серебром голубом одеянии с рукавами чуть ли не до пола и зубчатой короной на обрамлённых вуалью густых белокурых волосах.

Место по правую руку от императора занял Константин Лихуд, отныне получивший пост протовестиария[102] и проэдра. Были среди присутствующих и эпарх Никифор Кампанар, и известный философ и богослов Михаил Пселл.

Слуги поставили на столы обильные кушанья. Ели серебряными и золотыми вилками. Поначалу за столом шли приличные для трапезы негромкие разговоры, но вскоре после смены блюд перешли на политику.

Первой начала императрица Зоя:

– Что ты сделаешь с Гаральдом Гардрадом и его людьми? Это изменники и воры. Они скрыли от меня часть золота, добытого в Иерусалиме. Помни, муж мой: базилевс должен быть твёрд! Врагов надо давить, давить как клопов!

В глазах базилиссы горел огонь, всё лицо её источало решительность и гнев.

– Наша царственная супруга излишне пылка, – улыбнувшись, как бы извиняясь перед присутствующими, отозвался Мономах, отхлебнув из золотой чаши вина. – Гаральд и его нурманы посажены под стражу. Думаю, их надо заключить в башню. В конце концов, они друзья и соратники Георгия Маниака. Впрочем, нет. Они служат любому, кто хорошо платит. Об их дальнейшей судьбе мы позаботимся. Меня намного сильней волнует сам Георгий Маниак. В Константинополе у него немало сторонников.

– Маниак – наш враг! – сказала, надменно вздёрнув голову, Зоя. – Он и Феодора хотели захватить трон! Прикажи его ослепить!

– И опять видеть бушующие толпы на улицах?! Слышать проклятия на устах?! Нет, порфирородная. Я не хочу начинать своё правление с раскалённых жигал и крови! С Маниаком надо по-другому. Я уже придумал, как с ним поступить. Хочу с вами посоветоваться, патриции. Что, если послать этого безумца в Италию, пусть там воюет против нурманов? Утвердить в сане катепана в Сиракузах и… Главное, держать его подальше от столицы.

– Ваша святость, вы источаете мудрость! – воскликнул льстивый Кампанар. – Воистину, благодать Святаго Духа снизошла на наши головы!

Мономах одарил удачливого сановника деланой улыбкой.

– Ваша святость! – прокашлявшись, попросил слова Лихуд. – Не слишком ли рискованный это шаг? Под рукой у Маниака окажется сильный флот и много войска. Как бы он не повернул против нас оружие. Это опасный и безрассудный человек. И вдобавок неплохой полководец.

– Пока он будет в Сиракузах, мы избавимся от его сторонников в Константинополе, – возразила Зоя. – Одних предадим ослеплению, других сошлём в монастыри, третьих обратим в друзей.

– Да будет так, порфирородная! – Лихуд склонил голову, но в глазах его читались сомнение и тревога.

Катаклон, сидящий в конце стола, сомнения своего учителя и друга вполне разделял.

Заговорили об ином: о Болгарии, о патриархе. Константин Мономах вдруг сказал, что не прочь поставить на патриаршее место сосланного и всё ещё томящегося в монастыре Михаила Кирулария, сановники шумно поддержали базилевса, а стареющая Зоя в очередной раз одарила его чарующей улыбкой.

– На северных границах империи новая беда. На Дунае объявились кочевники-патцинаки. Русы называют их печенегами, – резко перевёл разговор на новую тему Мономах. – Каждую седьмицу приходят послания из Фракии. Лютые враги разоряют деревни, уводят в рабство париков, сжигают посевы на полях, угоняют скот.

– Мерзость! Язычники! Дикари! – Базилисса сморщила носик.

– Русский архонт Ярослав, это он наводит патцинаков, – прохрипел Кампанар. – Вспомните набеги угров, сиятельные. У него дочь сосватана за угорского короля!

– Архонт Ярослав только косвенно причастен к появлению патцинаков в Болгарии, – возразил ему Константин Лихуд. – Он разбил их, отогнал от стен Киева, везде на реках поставил укреплённые городки. Вот поэтому и кочуют теперь патцинаки около наших границ. И угров он тоже не наводил.

– Ты говоришь так, как будто заступаешься за этого русского выскочку! – воскликнул Кампанар.

– Ни за кого я не заступаюсь! – злобно огрызнулся Лихуд. – Просто говорю то, что есть, и воздаю правителю Руси должное. Я теперь проэдр, и в моё ведение входят все дела с иноземными державами. А патцинаков, ваша святость, – обратился он к нахмурившему лоб Константину Мономаху, – нужно усмирить. Когда натравить их, к примеру, на угров или на хорват, когда применить силу, если они будут слишком наглы, а когда поможет нам и святой крест.

– Крещение дикарей, язычников?! – изумилась Зоя. – Проэдр Константин Лихуд, это невозможно!

– Для успеха дела, порфирородная базилисса, хороши любые методы, – прервал её Мономах. – Кевкаменос! Что ты спрятался в углу и затаился, как мышь?! Вот, дорогая базилисса, это мой давний друг. Я вместе с его покойным отцом учился в университете. А лекции по праву и риторике читал нам наш дорогой проэдр Лихуд.

Кевкамен с колотящимся в груди сердцем отвесил царственным особам глубокий поклон.

– Ты слышал, что говорит проэдр? – спросил Мономах и, увидев, что Кевкамен утвердительно склонил голову, заключил: – Ты, патриций, как раз тот человек, который мне нужен во фракийских фемах. Я дам тебе войско и назначу на должность стратига фемы Паристрион. Во-первых, ты по матери болгарин, а значит, болгары тебя будут считать своим и скорее окажут содействие и помощь. А во-вторых, ты мой друг и, надеюсь, будешь мне предан. Да, дорогая базилисса, да, уважаемые патриции, есть ещё в наши дни истинная дружба. Дружба, длящаяся годы. Где-то сейчас, Кевкаменос, наш приятель Неофит? Кстати, другого нашего дружка, вестарха Василия Педиадита, я вызвал из Антиохии. Он неглуп и будет выполнять различные поручения… Но мы отвлеклись. На плечи твои, Кевкаменос, падает нелёгкая ноша. Но ты справишься. Я, базилевс ромеев, знаю твой ум, твою смелость и твои способности. И сумею по достоинству их оценить.

Кевкамен снова кланялся, благодарил за столь высокую честь, ему улыбалась базилисса.

«Господи, да она ведь совсем старуха!» – подумал Катаклон, впервые хорошо рассмотрев Зою вблизи. Уже и мази, и притирания не помогали былой красавице, на лице её заметны были морщины, а пальцы тонких холёных рук сильно подрагивали. Тут только стукнула Кевкамену в голову мысль, что кое-чем, а может быть, и многим пожертвовал патриций Константин Мономах ради трона.

Позже, уже когда они с Лихудом возвращались из дворца и шли со стражей по Месе, он поделился этими мыслями с учителем, и тот, склонив седеющую голову, согласился.

27

В сырой каменной башне без крыши, обдуваемой ветрами и заливаемой дождём, тело пробирал холод, даже привычные к морозам нурманы коченели, стучали зубами и кляли лихую свою судьбину.

– Как бы я хотел пасть в бою, быть сражённым стрелой! Или пусть бы враг зарубил меня своим мечом! А сгнить здесь от голода и простуды! Проклятая Зоя! Она ничего не могла придумать более мерзкого! – жаловался верзила Тростейн.

Гаральд согласно кивал товарищу и, стараясь согреться, вышагивал из угла в угол. Гулко отдавался стук шагов по каменным плитам. В душе Гаральда кипела злоба, ненависть, готов он был сейчас на что угодно, лишь бы вырваться из этого каменного мешка.

Рядом на соломе полулежал Порей. Время от времени смотрел он вверх, на хмурящееся сумеречное небо. Острые зубья башни напоминали ему то копья стражников, то зубы дикого зверя.

Прав, ох, как же прав был Иванко Творимирич! Где бы он, Порей, был сейчас, если б воротился на Русь? Может, нёс бы службу в каком дальнем городке и по ночам забирался бы через окно в дом к красивой боярской дочери? Может, скакал бы, обгоняя ветер, по степи вослед разбойникам-торкам, а вечерами сидел с товарищами вокруг костра, вдыхал аромат варева в котле и слушал завораживающие рассказы старых воинов о былых сечах? А может, лежал бы уже под отмеченным деревянным крестом могильным холмиком или белели бы его косточки в чистом поле и прорастала бы сквозь них высокая трава? Воистину, из праха созданы мы и в прах же и уходим.

Но и то было б лучше, чем кашлять, голодать и умирать здесь, в этой башне, медленно и мучительно, без надежды на удачу. Прав Тростейн! Боже, за что?! За какие грехи наказуешь?!

Всего их набралось здесь, в темнице, семь человек, все они, кроме Порея, были нурманами, все служили в императорской этерии. За что вообще бросили их сюда, Порей понимал плохо. Новый этериарх сказал, что Гаральд якобы утаил от императрицы золото, взятое во время последнего похода в Иерусалим. Но Порей, хотя и был тоже в этом походе, ни о каком таком золоте и слыхом не слыхивал.

Козни, интриги, заговоры, угодливые рожи и косые насторожённые взгляды – Порей пресытился придворной жизнью, теперь его неудержимо тянуло домой, на Русь. Правильно говорил Любар! Любар… Никто не знает, что с ним сталось. Куда-то уехала та красавица-армянка, выходившая его друга, а этериоты при расспросах о нём лишь пожимали плечами. Старый Болли как-то сказал Порею:

– Не ищи Любара. Его здесь нет. И не вспоминай о нём никогда. Я ничего не знаю. А если бы и знал, не мог бы ему ничем помочь. Этот парень сам себе навредил.

– Но чем?! Чем навредил?! – спросил в недоумении Порей.

Болли злобно огрызнулся в ответ, прикусил губу, видно, жалея о сказанном, и, как ни пытался Порей его разговорить, упрямо отмалчивался.

Болли среди заключённых в башню нет, он вовремя сумел переметнуться на сторону сильнейшего. Теперь, говорят, ходит среди эскувитов нового базилевса, оберегает его с секирой в руках.

Всё-таки противен этот Болли, всем он успевает угодить. И на сердце у него – одно подхалимство и желание выслужиться. Вот Гаральд или Тростейн – эти совсем иные, храбрые, порой безрассудные, хотя себя никогда не забывают. Может, и правильно гневается Зоя. Но он-то, Порей, всяко тут ни при чём, нет за ним никакой вины.

Мысли молодого руса прервал шум за обитой железом тяжёлой дверью. Послышался раздражённый голос начальника стражи:

– Как, и этого сюда перевести?! Что тут у меня, богадельня?! Ещё одного дармоеда кормить! Приказ базилевса очистить башню у крепости? Много новых узников? Делать нечего, ведите его.

В двери заскрипел засов. Гаральд резко обернулся и с плохо скрываемой яростью уставился на стражей, которые ввели в башню шатающегося от изнеможения узника.

– Вот вам ещё один друг! – злобно рассмеялся начальник стражи. – Будет веселей доживать последние деньки!

Дверь снова захлопнулась. Приведённый заключённый тяжело опустился на солому.

– Кто ты? – Порей всмотрелся в заросшее густой светлой бородой лицо. – О Господи! Любар!

Он с трудом узнал в полумраке своего друга. Исхудалый, измождённый, часто кашлявший, Любар слабо улыбался и тупо кивал в ответ. Наконец он осмотрелся кругом и удивлённо присвистнул.

– Как? И вы тут?!

– И мы! – мрачно отрезал Гаральд. – Сидим тут, виноватые без вины! Проклятие! Тысяча свиней!

– Но ты-то, Любар?! Как ты сюда попал?! – спросил изумлённый Порей. – Я мыслил, тя и живу-то нет.

– Да, друже, верно, тако и есть. Схоронили мя проклятые ромеи. Проэдр Иоанн заживо в мешок каменный бросить велел.

– Почто ж тя?!

– Да! – Любар устало махнул рукой. – Не стерпел, не сдержался. Наболтал ему всякого.

– Видно, ты, парень, давно в темнице гниёшь. Ничего не знаешь, – подсел к Любару Гаральд. – Иоанн ныне уже не проэдр. Правда, сохранил голову на плечах. В отличие от нас. – Нурман горько усмехнулся и вздохнул. – А император у ромеев теперь новый – Константин Мономах.

– Хитрющая свинья! Я задолжал ему один удар меча! – потрясая кулаком, воскликнул вспыхнувший Тростейн. – Только бы вырваться отсюда! Я вот им покажу!

Гаральд в ответ досадливо обронил:

– Выберись поначалу.

– А я знаю, что надо сделать! – Тростейн хлопнул себя по лбу и неожиданно громко расхохотался.

– Чего ты ржёшь, дурак? – не выдержав, прикрикнул на него Гаральд. – Проклятие! Тысяча свиней! В нашем положении надо думать, как спасти свои шкуры, а не зубоскалить попусту.

– Гаральд, я знаю, как нам быть.

– Ну так сказывай, не томи душу, – нетерпеливо перебил Тростейна оживившийся Порей.

– Надо через стража, который носит нам пищу, упредить Спес!

– Спес?! Тысяча свиней! Ты что, сошёл с ума?! – Гаральд горько рассмеялся. – Удивляюсь твоей простоте, Тростейн. Твоя Спес сейчас, наверное, спит с каким-нибудь красавцем. Или, может, если и до неё добрались прислужники Зои, кормит червей в земле.

– Нет, Спес хитра, как кошка! Она не дастся им так запросто в руки! И она любит меня, Гаральд! – пылко возразил Тростейн.

Гаральд задумался, нахмурив высокий лоб и подперев кулаком щёку.

– Тысяча свиней! Надо подумать, – буркнул он и, обращаясь к Порею с Любаром, спросил: – А вы что скажете на это?

– Попробовать надоть, – отозвался Любар. – Всё один чёрт! Не получится, дак и пропадём. А выйдет – бежим отсель.

– Верно, друже, – согласился Порей. – Иного-то ведь нету.

Гаральд, кивнув, промолчал. Снова поднявшись, он заходил из стороны в сторону. Нурманы, сидевшие вдоль стены, следили за ним с неослабным напряжённым вниманием.

Наконец, видно, приняв решение, Гаральд остановился посреди каморы.

– Твоё предложение принимается, Тростейн. Вот только страж…

– Спес даст ему денег, – откликнулся Тростейн.

– Тысяча свиней! Лучше я сам пообещаю ему золото. Только бы он клюнул.

Снова в башне наступило молчание. Усталый Любар задремал на соломе, остальные же с бьющимися от волнения сердцами нетерпеливо ждали прихода стража.

Вот, наконец, заскрежетал замок. В проёме двери показалась тёмная фигура с факелом в руке.

Гаральд быстро подскочил к стражу и горячо зашептал ему на ухо. Было видно, как страж поначалу отрицательно затряс головой, но затем начал согласно кивать. Приложив палец к губам, он указал на дверь и тихо промолвил:

– Там вооружённая охрана. Мне надо спешить. Но я всё передам. Конечно, если ты дашь мне золота.

– В порту найдёшь две нурманские ладьи. Спросишь Торвальда. Передашь вот это. – Гаральд сорвал с пальца и протянул стражу серебряный перстень. – Получишь своё золото. Торвальду расскажешь всё обо мне. Иди.

– Будем надеяться на твою красотку, – с усмешкой обратился Гаральд к Тростейну, едва страж вышел. – Но, скажу по правде, не очень-то я на неё полагаюсь. Вот, может, Торвальд, кормчий на моей ладье, поможет нам отсюда вырваться! Тысяча свиней! Отдыхайте и надейтесь, парни! И молитесь Богу о нашем спасении!

…Стемнело. Над башней взошла полная луна и обливала узников серебристым переливчатым светом. Было тепло, даже душно.

Порей тихо шептался с Любаром. Любар вздыхал, вспоминая чистую улыбку прекрасной Анаит. Что с ней? Жива ли? Под громкий храп Тростейна он произносил в мыслях слова любви и клялся, если обретёт свободу, отыскать её хоть на краю света.

Быстро и незаметно промелькнула ночь. Уже первые лучи солнца ворвались в сырую башню, скользя по мрачному серому камню стен, когда с заборола сбросили вниз свёрнутый в трубку пергамент.

Нурманы и русы столпились вокруг Гаральда, торопливо разворачивающего хрустящий в руках свиток.

– Это Спес! Я узнаю запах её духов! – вскричал обрадованный Тростейн.

28

Тревога и тоска снедали душу молодой Анаит, никак не могла она обрести покой. Стучало в отчаянии женское сердечко, чуялось ему: беда приключилась с милым. Иначе почему не кажет он глаз столько времени, пропал неизвестно куда? А может, он отыскал себе другую? Или обиделся, что она так быстро уехала, не простившись, усомнился в её любви?

Анаит послала слугу во дворец, в покои этериотов, но там грубо ответили, что никакого Любара давно здесь нет и никто о нём ничего знать не знает.

Наверное, решила Анаит, Любар уехал на Русь и забыл о ней. Из глаз девушки покатились слёзы, она заперлась в опочивальне, приказала мамке никого в дом не впускать, а Катаклону, если он придёт, сказать, что она больна и не может его видеть.

В угрюмой тягостной тишине потянулись долгие часы. За окнами цвели сады, стройные кипарисы всё так же тянули к небу свои острые, облачённые в изумруд копья-верхушки, раскидистые платаны шелестели густой листвой. Жаркое южное солнце заливало город своим ослепительным светом, а на душе у Анаит было сумрачно, хмурое осеннее ненастье царствовало в ней и никогда уже, думалось девушке, не сменится радостным светом новой надежды.

Сгустились вечерние сумерки, когда старая Нина осторожно постучала в дверь опочивальни.

– Что тебе?! – гневно сдвинула брови Анаит.

– Дочка, тебя ждёт внизу одна женщина. Она хочет передать что-то важное. Спустись к ней, дочка.

– Скажи, я больна. Не могу её принять, – Анаит устало поморщилась.

– Дочка, она очень просила. Такая нетерпеливая.

– Ну хорошо, – набросив на плечи лёгкую шаль, Анаит поспешила в нижний зал.

Плотно закутанная в серый суконный плащ женщина стояла возле окна. При виде Анаит она отбросила назад капюшон. По плечам её заструились длинные чёрные кудри распущенных волос.

Большие чёрные глаза с лукавинкой, вздёрнутый маленький носик, почти сросшиеся над переносицей густые брови, большой рот с короткой верхней губой, над которой проступал едва заметный пушок, – Анаит сразу узнала эту красивую гречанку.

– Спес?! Это ты? – удивилась Анаит. – Извини, у меня сегодня что-то сильно разболелась голова. Если у тебя какое важное дело, прошу, изложи его поскорей.

– Кажется, я знаю средство от твоей головной боли. – Спес лукаво улыбнулась и подмигнула ей. – Вот послушай эту забавную историю. Один воин, этериот, однажды был тяжело ранен ночью под окнами одного дома на Месе. Сердобольная хозяйка втайне от всех спрятала его у себя, спасла и выходила. Этого воина звали Любар. Я правильно говорю?

Анаит застыла в оцепенении, её одновременно охватили страх и надежда. Страх – оттого, что её тайна раскрыта, надежда – что она узнает о Любаре. И ещё вспомнились ей слова Катаклона: «Спес – шпионка проэдра!»

Что, если она хочет всё вызнать и потом навредить им обоим? При мысли об этом Анаит похолодела от ужаса.

А молодая гречанка, проведя пальцем с розовым ноготком по подбородку, говорила с улыбкой:

– Можешь не отвечать. Мне всё про тебя известно. Раньше я… Я следила за делишками этого кознодея Катаклона, проэдр Иоанн мне приказал. Иначе угрожал постричь силой в монахини. Так я узнала всё про тебя и про Любара. Случайно проговорилась одна служанка. Но сейчас до Катаклона и до Иоанна мне нет дела. Впрочем, как и тебе, я надеюсь.

Анаит молча кивнула.

Спес вдруг перестала улыбаться, миниатюрное личико её нахмурилось, она серьёзным тоном взволнованно продолжила:

– Твой Любар попал в темницу. Сейчас он сидит в каменной башне. По воле базилевса туда же заточили Тростейна, Гаральда и некоторых других этериотов. Тростейн – это мой возлюбленный. Заключённые прислали мне весть о себе. Анаит, мы должны помочь им! Что ты молчишь?!

Ошарашенная Анаит, задыхаясь от волнения, не могла вымолвить ни слова. Наконец она взяла себя в руки, сбросила оцепенение и хрипло ответила:

– Да, конечно, Спес, мы должны. Но что мы сможем сделать?

– Эта башня без крыши, открытая сверху. Мы спустим им вниз верёвочную лестницу. Я уже подкупила одного стража, он укажет путь на башню. Завтра вечером проберёмся туда. А потом… – Гречанка вздохнула. – Нам придётся проститься с нашими любимыми. Им надо бежать из города. Наверное, они уедут в Киев.

– В Киев? Я поплыву с ними вместе. Хоть куда! – вырвалось из уст Анаит.

Яркий румянец заливал её впалые ланиты, а чёрные глаза источали огонь решимости.

– Это опасно. Ты будешь Любару и Тростейну обузой. Пойми, Анаит. – Спес положила руку ей на плечо. – Потом, после, вы увидитесь, и ещё не раз. Ты уедешь. Но не теперь.

Анаит молчала, кивая головой, и думала про себя:

«А может, так будет и лучше. Любар не узнает о моём прошлом, не станет презирать меня».

Тем временем гречанка продолжала:

– Подкупленный мной страж утром бросит им пергамент с моим планом. Тростейн и остальные будут готовы. Вот только… – Она замялась. – Только умеет ли кто-нибудь из них читать?! Ах, как же я не подумала!

– Любар, наверное, не умеет по-гречески.

– Гаральд, он должен уметь. Он ведь был этериархом. Ну конечно же! – Лицо Спес просияло. – Сколько грамот пришлось ему держать в руках!

– Я не знаю… Спес. – По челу Анаит пробежала тень сомнения. – Ты не обманываешь меня? Поклянись!

– Как можешь ты мне не верить?! – ахнула Спес. – Нет, милая дурочка, мы с тобой теперь повязаны одной нитью. Да и спроси в Константинополе любого: кто не знает о любви нурмана Тростейна и красавицы Спес? – Она хихикнула. – Не тревожь себя напрасно. Лучше подумай: ты поможешь Любару спастись. Ты покажешь ему, насколько велика твоя любовь.

Анаит, задумчиво опустив голову, долго молчала.

Наконец она тихо вымолвила:

– Наверное, ты права, Спес. Я не должна была сомневаться в твоих словах. Прости.

– Ну что ты! – воскликнула пылкая гречанка. – Я на твоём месте тоже бы долго колебалась. Как можно довериться едва знакомой женщине!

Они обнялись. Спес доверчиво склонила голову к груди Анаит и вдруг безудержно, навзрыд расплакалась.

Анаит гладила Спес по распущенным густым кудрям, головка гречанки вздрагивала возле её плеча, нежность и ласка словно бы растекались по телу Анаит, она как малое дитя прижимала к себе Спес, ставшую внезапно такой беззащитной, жалкой, нуждающейся в помощи и поддержке.

– Анаит… Они… Они могут… Убить меня… Ты меня… Спрячь, – шептала Спес. – Я боюсь… Катаклона боюсь… Мономаха… Тоже. Я сильно… Навредила базилиссе Зое… Мне приказали… Я не могла… Иоанн разлучил бы меня… С Тростейном… Его бы ослепили… А теперь… Я и бежать… Не могу… Обузой буду… Тростейну… Я ему… Доспехи… Купила… Кроме него… Никого у меня… Нет… Проэдр… Велел следить… За вами за всеми… Противно это… Ты меня… Прости… Анаит. Ты чистая… Такая чистая.

Слушая прерывающийся рыданиями шёпот гречанки, Анаит вздыхала, роняла скупые слёзы и с горечью думала о том, сколь же несчастлива и тяжела женская доля в этом пронизанном жестокостью и войнами мире.

29

Солнце уже закатывалось за вершины поросших густым лесом гор, когда Анаит и Спес, сопровождаемые стражем в кольчуге и плосковерхом шеломе, поднялись на башню. По заборолу гулял дующий с моря порывистый холодный ветер. С головы Спес сорвало капюшон, чёрные волосы её разметались в воздухе. Гречанка тихо взвизгнула, Анаит подобрала капюшон и дрожащими руками набросила его на голову спутницы.

– Я прямо как монахиня, – нервно рассмеялась Спес.

– Надо закрепить лестницу за зубья, – сердитым голосом прервал её неуместный смех страж. – И скорее спускайтесь назад. Вас могут заметить. Тогда и мне несдобровать.

– Когда стемнеет, узники взберутся на стену. Мы будем ждать внизу, во дворе. Так и передашь, – сказала стражу Анаит.

Голос её звенел тревогой в сыром вечернем воздухе.

Крепко привязав конец лестницы к зубчатому выступу, женщины подошли к самому краю стены и спустили лестницу вниз. Спес нагнулась над чёрной пастью башни и, щурясь, вгляделась во тьму.

– Ничего не видно, – досадливо обронила она.

Анаит, сняв с головы войлочную шапочку, помахала ею.

– Может, увидят, – сказала она.

– Вряд ли! – заглушая свист ветра, крикнула ей на ухо гречанка. – А если и увидят, мы этого не заметим! Страж прав: надо спускаться и ждать!

Нехотя, со вздохом отступив назад, Анаит круто повернулась и поспешила вниз по крутым каменным ступеням. Спес, приподнимая долгие полы плаща, шла за ней следом.

– Постой ты! Не беги так быстро! – Гречанка с трудом догнала Анаит уже у подножия башни. – Укроемся во дворе, возле телеги. Видишь, вон она, запряжённая двумя мулами. Там в соломе спрятаны мечи и латы для моего Тростейна.

– Как ты думаешь, это опасно? Вигла[103] может хватиться, поднимет шум? – озабоченно спросила Анаит. – Они могут погибнуть?

– Будем надеяться, всё обойдётся, – шепнула ей взволнованная Спес. – Встанем здесь, у стены. Жди, смотри, слушай.

Женщины, затаив дыхание, укрылись в широкой нише невдалеке от ворот башни. Было тепло и тихо, солнечный свет померк, на небо выкатилась из-за тучи луна, узкой полосой осветив окружённый низенькими домиками просторный, примыкающий к башне двор. За высокой оградой одного из соседних домов коротко и ворчливо пролаяла собака.

Анаит от волнения пробирала дрожь. Спес, казавшаяся более спокойной, порывисто ухватила и сжала в своей деснице её влажные холодные ладони. Так, держась за руки, ощущая рядом друг друга, они словно бы становились сильнее, твёрже, любые опасности казались им преодолимыми, а сердца наполнялись радостным сиянием надежды.

Анаит думала о Любаре. Снова грызли душу девицы сомнения. Поймёт ли он её, не оттолкнёт ли, когда узнает о её прошлом? Ей становилось мучительно стыдно за свою прежнюю жизнь и даже за то, что вот сейчас она, по сути, живёт на средства Катаклона, которого в душе презирает. Как же это объяснить Любару, как дать ему понять, что многое, если не всё, в судьбе её вершилось против и вне её воли?! Все мы – рабы Божьи?! Но своя собственная воля есть у каждого, и каждый вправе подняться над несчастливым стечением обстоятельств.

Она, Анаит, оказалась слабой, она покорно отдалась несущим её по жизни волнам. Она не смогла, да, наверное, и не хотела доныне бороться с ними. А вот Любар – он не такой, он – воин, он прям, он смел, он не в одном сражении побывал и ни перед кем, ни перед какими обстоятельствами не гнул спину. Сможет ли он предать забвению её рассказ о ремесле гетеры? Не исполнится ли презрением к ней, жалкой грешнице?

Анаит то холодела от отчаяния, то проникалась верой в то, что всё будет хорошо и обретёт она с Любаром счастье, будет любить и сама будет любима. А может, его любовь – всего лишь призрак и зря тяготит она себя переживаниями?

Вот выберется он сейчас из тёмной башни, сухо поблагодарит за спасение, попрощается и в скором времени выбросит её из своей памяти, как ненужный хлам.

Анаит не хотелось даже и думать о таком.

– Смотри! – прервав её беспокойные мысли, указала наверх Спес.

Тёмные тени скользили по винтовой лестнице, призрачные неясные фигуры медленно и бесшумно крались по каменным широким ступеням. Одна, вторая, третья…

– Это они. Слава Христу! – обрадованно воскликнула гречанка.

Фигуры приближались, увеличивались, становились отчётливее. Анаит овладел страх, она крепче ухватила за руку Спес.

– Что ты вся дрожишь? – недоумённо взглянула на неё гречанка. – Вот я узнаю Гаральда. Вот Порей. А вот мой Тростейн!

Она отняла руку Анаит и бегом ринулась к своему возлюбленному. В ночном воздухе прозвенел её заразительный смех, прерванный негромкими мужскими голосами.

– Вот она, наша спасительница! – вскричал верзила Тростейн, заключая в объятия бросившуюся ему на шею гречанку.

– По гроб жизни благодарны тебе, добра девица, – раздался другой голос, от которого сердце Анаит зашлось в радостном волнении. Любар! Это он! Милый! Он спасся!

Ноги сами собой понесли Анаит ему навстречу.

…Опешивший Любар с изумлением и восторгом смотрел на прекрасное, исполненное нежности и страдания лицо молодой армянки, на её чёрные, блестящие в слабом свете смоляного факела глаза, на пламенные её губы и не мог отвести взор. Сердце стучало в бешеном ритме, одна только мысль ударяла ему в голову: «Она! Она спасла меня! Второй уж раз!»

Ледяная дрожащая длань девушки коснулась могучей десницы Любара, он схватил её за руки и стал целовать их жадно, страстно. Она не отнимала рук, всё так же со страданием смотря ему прямо в глаза. И вдруг не выдержала, расплакалась, бессильно опустила голову ему на грудь и с трудом выговорила:

– Люблю!

Они отошли в сторону от остальных, для Анаит наступил решительный миг, она не колеблясь, единым духом выпалила всё, что так долго держала в себе.

– Ты должен меня презирать. Я была гулящей девкой. Я гетера. Была гетерой. И только по милости Катаклона я бросила это занятие. Теперь ты знаешь всё. Тебе нужна не такая, как я, нужна другая… Я не заслуживаю ничего, кроме презрения.

– Ты спасла меня, – перебил её Любар. – А что там раньше было, до того никакого мне дела нету. Люба ты мне, Анаит.

– Ты… Правду говоришь? – В голосе девушки слышалось сомнение.

– Ну вот ещё! Стал бы я выдумывать! – Любар обиженно хмыкнул.

Глядя на него, Анаит слабо улыбалась и всё не верила, что так легко и просто разрешились сомнения, долгие дни мучившие её.

– Эй, Любар! – послышался из темноты бодрый голос Порея. – Прощайся-ка, дружок, со своею ладою. Вот тут, в телеге, меч для тя есть. Спешить надоть, покуда стража нас не хватилась.

– Иди, Любар, – шепнула Анаит. – Тебе бежать надо. В Киев. Я потом, после… К тебе приеду… Ты весточку… С купцами… Пришли. Пусть найдут меня. Прощай!

Они бросились друг другу в объятия, уста их сомкнулись в сладостном долгом поцелуе. И только когда Порей нетерпеливо дёрнул Любара за локоть, он вздрогнул, оторвал от себя любимую, промолвил:

– Прощай. Свидимся. Сам за тобою приеду. Клянусь! – И исчез во мраке ночи.

Анаит, закрыв лицо руками, в горьком отчаянии громко заплакала. Неведомо откуда возникла Спес, обняла её, стала утешать:

– Он вернётся! Ты будешь счастлива!

Анаит судорожно сотрясалась от рыданий.

30

– Нам надо пробраться через крепостную стену в бухту к ладьям, – говорил Гаральд. – Оставаться в городе опасно. Утром вигла обнаружит наше бегство. Тростейн, иди вперёд.

Тростейн, в новой, подаренной ему Спес чешуйчатой броне, первым поднялся на стену над воротами.

– Кто вы такие? – подскочил к нему охранник с копьём.

– Мы иканаты[104]! Вели открыть нам ворота! – рявкнул Тростейн.

– Где ваши грамоты? Почему я должен пропустить вас?

– Вот тебе грамота! – Удар меча сбил охранника с ног.

Копьё со скрежетом покатилось по каменным ступеням. И тотчас все нурманы и русы вскочили на заборол. Крепостные стражи, привлечённые шумом, с криками спешили им наперерез. На забороле зазвенели мечи, закипела яростная сеча.

Любар схватился с каким-то тучным низкорослым греком в бадане и плосковерхом шеломе. Грек наступал, теснил его, норовил исхитриться и поразить не защищённое доспехом тело. Любар понимал, что если сейчас не будет отчаянно смел, то неминуемо погибнет. Без доброй кольчуги любой удар врага причинит ему рану, и тогда всё пропало.

С дикой решимостью, отбив очередной выпад противника, он, почти не разбирая в темноте, куда бьёт, по наитию что было сил наотмашь рубанул грека по шелому. Привычная к оружию десница действовала как бы сама собой, помимо его воли.

Грек обмяк, выронил меч и с глухим стоном повалился на каменные плиты заборола.

– Пошли скорее! Путь свободен! – раздался рядом крик Гаральда. – Тащите сюда верёвочную лестницу! Тысяча свиней! Воспользуемся во второй раз подарком твоей Спес, Тростейн!

Вот уже прикреплена к выступу стены лестница, и беглецы поспешно один за другим спустились к бухте.

– Теперь на ладьи. Торвальд должен ждать нас и быть готовым к отплытию! – Гаральд взмахом меча увлёк товарищей за собой.

Они бежали по песчаному берегу, и каждый из них в эти мгновения осознавал, вдыхая полной грудью свежий вольный воздух, что вырвался, что обрёл свободу, что не погиб жалкой смертью от голода и простуды. И каждому грезились впереди новые походы и подвиги.

– Мы вырвались! Вырвались назло проклятым ромеям! – потрясая кулаком, вскричал в восторге Тростейн.

– Погоди, после будешь радоваться, – рассмеялся в ответ Порей. – Вот сядем на ладьи…

– Эй, Гаральд! Как ты думаешь, где теперь наше золото? Ну то, что из Иерусалима! Оно уже в Киеве?! – спросил один из нурманов.

– Тысяча свиней! Не время о нём думать! Наверное, в Киеве, – мрачно отрезал Гаральд.

«Так, значит, золото есть! Значит, Зоя не зря бросила Гаральда в башню! Добыча! И он обманул меня, скрыл! – пронеслось в голове у Порея. – Ведь я ничего о золоте и не слыхал!»

На душе у молодца стало противно, он готов был тотчас же остановиться и уйти подальше от этих златолюбивых алчных нурманов. Но рассудительный рус подавил минутный порыв, он понимал: выбора для него нет. Или с нурманами, или обратно в темницу.

Вместе с Любаром они последними поднялись на длинную ладью с высоким носом в виде сказочного гигантского змия с разверстой пастью и острыми зубами.

На двух ладьях их ждал отряд нурманов – дружинников Гаральда, встретивших своего конунга-вождя бурным восторгом.

С первыми лучами солнца кормчие велели поднять паруса и при попутном ветре вывели корабли из пристани. Константинополь с его серыми стенами и великолепными дворцами и храмами остался в стороне, впереди показались башни Галаты[105], а за ними – выход в Босфор.

Любар и Порей повеселели. Наконец-то их ждёт возвращение на Русь, они уже сейчас находятся на пути к родным местам! В эти минуты вспоминался им Чернигов с посадом вдоль Стрижени, прибрежные луга, широкие поля за рекой, синеющие вдали полосы густого леса, бревенчатые избы у дороги. Неужели они вернутся, они снова увидят, казалось, давно утерянные, оставленные где-то на пороге юности близкие сердцу картины?

– О, проклятие! Тысяча свиней! – громко выругался Гаральд. – Злочестивые ромеи перегородили выход из бухты цепью! Смотрите! – Он указал вдаль и застонал от отчаяния.

Над самой водой в утренних лучах солнца золотилась толстая цепь, запирающая выход в Босфор. Была она протянута от Галатской башни и закреплена на противоположном, правом по ходу ладей берегу.

Мощные деревянные поплавки удерживали цепь на поверхности воды.

– Что будем делать?! – Гаральд подозвал Тростейна, шёпотом посовещался с ним и приказал: – Иди на вторую ладью. И сделай всё так, как мы условились.

Как только Тростейн, позвякивая доспехами, перебрался на другую ладью, Гаральд крикнул:

– Убрать паруса! Беритесь за вёсла! Все, кто не гребёт, возьмите поклажу и переходите на корму! Живее! Тысяча свиней! Я обхитрю ромеев!

Ладья сильно наклонилась, Торвальд громко орал с кормы:

– Ещё гребите! Ещё немного!

Любар вместе с Пореем налегли на весло. Рядом с ними дружно работали нурманы. За бортом пенились изумрудные волны, сильно пахло морской тиной.

Ладья въехала на цепь и по взмаху руки Гаральда остановилась.

– Теперь вы, с поклажей, переходите на нос! Быстрей! Ладья соскользнёт с цепи! Тысяча свиней! Здорово мы надуем этих напыщенных ромеев! Пусть не думают, что их цепь неприступна и надёжна, как скала!

Ладья погрузилась носом в воду. Стало слышно, как дно её скребёт по цепи.

Ещё мгновение, и ромейская цепь осталась позади. Нурманы снова налегли на вёсла, люди с поклажей ушли с носовой части судна. Теперь взор Гаральда устремился на вторую ладью. Она уже встала на цепь, но застряла и с внезапным страшным грохотом переломилась пополам. Тростейн что-то громко кричал, видно было, что на судне паника, нурманы один за другим прыгали в воду.

Ладья быстро, как смертельно раненная птица, погружалась в волны залива.

– Проклятие! Тысяча свиней! – ругался Гаральд. – Торвальд! Подплывём поближе! Спасём всех, кого сумеем!

Нескольких нурманов удалось вытащить из воды. Любар, встав в полный рост, высматривал Тростейна.

Вот он, плывёт с трудом, задыхается, тяжёлые доспехи тянут его ко дну. Спес, Спес, если бы ты знала, какой подарок приготовила своему возлюбленному!

Любар перегнулся через борт и крикнул:

– Тростейн! Держись! Давай руку!

Он вытащил бы его, вытащил бы непременно, не дал бы утонуть в пучине, но ладью сильно качнуло, и Любар едва удержался на ногах. Всё же он ухватил Тростейна за латную рукавицу, стал тащить, но ладью снова сильно качнуло. Постылая рукавица изодрала Любару ладонь в кровь, он невольно, ощутив резкую боль, отдёрнул руку, и в тот же миг его отбросило на дно ладьи. А когда он поднялся и подбежал опять к борту, лишь пенилась вода да крутилась воронка над блеснувшей в последний раз серебром бронью.

– Быстрее! Уходим! Бросай всё! Ладья и так перегружена! Проклятие! Тысяча свиней! – кричал Гаральд.

Порей и Любар вместе со всеми снова налегли на вёсла.

– Жалко красотку Спес! Видно, люб он ей был! – вздохнул Порей.

– Тростейн погиб смертью героя! Валькирии[106] понесут его на пир в Вальгаллу[107]! – прохрипел сидевший на соседней лавке старый чубатый нурман.

К полудню ладья Гаральда благополучно вышла из Босфора и устремилась прочь от ромейских берегов.

31

Звонкий удар серебряного шара по широкой чаше – и на зов базилиссы Зои прибежала молоденькая прислужница с корытом для омовения. Парное молоко ослицы потекло в большую хрустальную чашу. Мягкой шелковистой губкой служанка осторожно смыла с лица и плеч императрицы тонкий слой мази. Мазь эта хранилась в серебряной коробочке, и секрет её изготовления тщательно оберегался в гинекее Большого дворца.

Зоя ещё пребывала в полудрёме и лениво, чуть приоткрыв глаза, следила за движениями служанки. Она терпеливо дождалась, когда невольница закончит омовение, после чего выпростала из-под одеяла свою маленькую ножку, всё ещё прекрасную, как в молодости, и опёрлась ею о подставленный затылок рабыни. Приподнявшись, она устало зевнула и села на постели. Невольница облобызала ей стопу с розовыми накрашенными ногтями. Затем рабыня набросила на плечи своей госпоже поверх палевой ночной туники лёгкий розовый хитон.

Императрица потянулась, как довольная сытая кошка. Она покинула ложе и села в просторное кресло с накидкой из шкуры леопарда.

Явилась вторая рабыня, постарше, в руках она держала золотой поднос, на котором стояли баночки и флаконы с мазями и притираниями. Многие из этих мазей Зоя приготовляла сама, своими руками.

Рабыня поставила поднос на столик из лимонного дерева. Хрустальные баночки, флакончики с золотыми колпачками, серебряные коробочки расставлены были на столе аккуратно, в строго заведённом порядке. Рабыня стала осторожно растирать кожу на руках, плечах и лице базилиссы. То пользовалась она нежной шёлковой салфеткой, то брала в руку кусочек толстого полотна, то обмакивала в ароматно пахнущие благовония губку и мягкую щётку. Более четверти часа продолжалось натирание императрицы. Выполнив свою обязанность, рабыня низко поклонилась своей хозяйке и скрылась за дверями.

На смену ей в опочивальню вошла третья прислужница, высокая чернокосая гречанка с чуть прихрамывающей утиной походкой.

– Эриклея! – окликнула её базилисса. – Вели принести хламиду из голубого шёлка. Сегодня день Успения Пресвятой Богородицы. Все базилиссы всегда одевались в этот день в белое и голубое.

Пока Эриклея вышла отдавать распоряжения, другая невольница сняла с головы Зои золотую сетку и расчёсывала ей густые белокурые, начинающие седеть волосы. После волосы императрицы присыпали золотой пудрой. Нежные её уста покрыл слой коринфского пурпура.

Зоя глянула в маленькое серебряное зеркальце с резной, украшенной крупным рубином ручкой.

Да, она ещё красива, пожалуй, она ещё способна вскружить голову кое-кому. Императрица довольно рассмеялась, но тотчас же скривила хорошенькую губку.

Ради кого она так намазалась и нарядилась? Новый муж, похоже, совсем не думает о ней, вечно он ходит хмурый, озабоченный, погружённый в невесёлые раздумья о делах государства. Ему не позавидуешь – империя ромеев переживает смуты, в фемах полыхают бунты черни и мятежи непокорных динатов, а границы непрестанно тревожат варвары-печенеги и нечестивые арабы. Всё-таки за спиной Мономаха шестидесятичетырёхлетней Зое живётся безмятежно и тихо, её окружает покой, но покой этот наполнен скукой, тоской, унынием.

А какой она, Зоя, была в молодости! Как любила она, юная дочь императора Константина Порфирогенита, лихую езду на колесницах, роскошные пиры, охоты! Отец ни в чём не отказывал своей любимице, и она, смелая, весёлая, беззаботная, легко меняла мужчин, как жеребцов на конюшне. На пирах она любила искристое пьянящее вино, от которого кружилась голова и становились притягательнее мускулистые мужские тела.

Сколько было мужчин в её жизни! Этого нельзя сосчитать.

С первым своим возлюбленным, варягом, сыном этериота, она предавалась утехам любви в кладовой каморе, позднее бесчисленные любовники по ночам проникали к ней в спальню через потайной ход.

Сейчас она постарела, прошлые огненные страсти утомили её душу и тело, одного жаждала Зоя – спокойной мирной жизни. Спокойной, но не тоскливой и не унылой. Разве она – убогая монахиня? Или она стала совсем равнодушной к мужчинам?

Недавно верные люди рассказали императрице про Склирену – любовницу Мономаха. Об этой женщине Зоя слышала и раньше, но не придавала сплетням и слухам особого значения. Однако, говорят, Мономах встречался со Склиреной и после венчания, после того, как сел на царство. И ещё, оказывается, у императора от этой самой Склирены есть дочь.

Дремавшее доселе самолюбие Зои было задето. Когда она услышала рассказ своего тайного диангела, то долго ходила в гневе по покою. Она метала громы и молнии, в мыслях насылая проклятия на голову счастливой соперницы, но в конце концов поняла, что гнев и досада – плохие помощники в её деле. Здесь нужно было действовать – быстро и точно. И она изготовилась нанести Склирене смертельный удар.

…Облачённая в голубую хламиду, с вуалью из лёгкого прозрачного шёлка на голове, базилисса проследовала через серебряную дверь в соседний покой.

Верная Эриклея поторопилась доложить госпоже:

– Светлая государыня, патриций Иоанн просит принять его. Уже целый час он томится под дверью.

– Что надо этому жалкому скопцу?! Думает искать у меня милости? Не дождётся! – Императрица с раздражением поморщилась.

В этот миг её вдруг осенило: вот кто поможет ей справиться со Склиреной! Вот кому поручит она исполнить свой тайный замысел!

Удовлетворённо улыбнувшись, базилисса приказала Эриклее поскорее впустить Иоанна.

Взойдя величественной походкой по мраморным ступеням, она опустилась в обитое синим бархатом с золотистыми крестами кресло.

Иоанн, в скарамангии из фиолетового аксамита, отерев платком потное чело, распростёрся ниц у её ног и облобызал пурпурные туфельки.

– Встань! – лениво взмахнула ладонью императрица.

– Светлая государыня! Я, жалкий раб твой, осмелился просить у тебя прощения за прошлое! О всемилостивейшая! Не в моей воле было избавить тебя от тех унижений и страданий, которым подверг тебя Михаил Калафат.

– Базилевс Михаил Калафат! Ты забыл добавить «базилевс»! – с возмущением прервала излияния бывшего проэдра Зоя. – Вот как ты уважаешь царственных особ!

– Светлая августа! Я стал стар и забывчив. Прости мою случайную ошибку, – с мольбой вымолвил Иоанн.

На уродливом, заплывшем жиром лице его играла льстивая улыбка.

– Я буду верен тебе. Да, да, августа. И не просто верен, но… Полезен. Да, моя повелительница.

«Торопишься сменить хозяина! Жирный боров, как ты мне надоел!» – Зоя едва сдерживала себя. Так и хотелось ей ударить ногой в сапожке прямо по раскормленной роже этого злочестивого скопца, виновника многих её несчастий. Или вытащить из рукава короткий кинжальчик – мизерикордию и перерезать ему горло. Пусть потом хрипит в луже крови у её ног! Но, пересилив отвращение, императрица одарила Иоанна приятной улыбкой.

– Полезен? Ну, если так. Я испытаю твою верность.

– Говори, приказывай. Слушаю и повинуюсь. Да, да, августа.

– Ты знаешь, где живёт Склирена?

– Знаю, августа.

– Вот возьми. – Зоя взяла со столика и протянула Иоанну баночку с серебряной крышкой, наполненную белым порошком. – В этом сосуде медленно действующий яд. А здесь, – она взяла в руку увесистый кожаный мешочек, – золото. Подкупишь кухаря на поварне Склирены. Пусть каждый день подсыпает ей в пищу немного порошка.

– Понял, всемилостивейшая. – Толстые губы скопца тронула кривая усмешка, он исподлобья устремил на неё исполненный притворной преданности и признательности взгляд.

– И не вздумай проболтаться кому-нибудь. Если донесёшь базилевсу Константину, знай: я найду способ помочь твоим глазам перестать видеть. Вот полюбуйся на эту старую грамоту. – Зоя взяла со стола и развернула ветхий свиток. – Указ о высылке патриция Мономаха из Константинополя. Под указом твоя подпись, Иоанн. – Она весело рассмеялась, глядя на побагровевшее от ужаса лицо евнуха. – Стоит тебе хоть слово сказать против меня, как эту грамоту прочтёт базилевс. И помни: только я могу вернуть тебе должность проэдра.

– О, достоин ли я такой милости, светлая государыня!

– Хватит пустословия! – недовольно прервала излияния Иоанна Зоя. – Сначала выполни моё поручение. Вечером придёшь доложишь! Убирайся!

Пальчиком с розовым ноготком она указала ему на дверь. Земно кланяясь и пятясь, неловкий в тяжёлой твёрдой одежде, мокрый от пота, Иоанн скрылся за высокими дверями покоя.

Императрица, утомлённая разговором, слегка побледневшая от переживаний, велела принести опахало.

Потом она окликнула Эриклею:

– Где та старуха, что готовит яды? Приведи её ко мне.

…Стареющую базилиссу мучили боли в желудке, после дневной трапезы она несколько часов предавалась отдыху в своей опочивальне и только ближе к вечеру снова приказала натереть себя мазями и надушить благовониями.

В покоях пахло амброй, через отверстия в крышках больших, расставленных на полу медных чаш курился синеватый фимиам.

Эриклея доложила царственной госпоже, что патриций Иоанн опять просит о встрече с ней.

– Стоит под дверью, светлая государыня. Весь потный. Руки трясутся, как в лихорадке.

– Я приму патриция Иоанна. – Зоя улыбнулась. – Пусть он войдёт!

Она устало опустилась в своё высокое кресло.

Иоанн тяжёлой переваливающейся походкой медленно подступил к ней, рухнул ниц и коснулся лбом пола.

– Поднимись, прошу тебя, – ласково сказала базилисса. – Ответь: выполнил ли ты моё приказание?

– Да, да, августа. На поварне Склирены нашлись умные люди.

– Ты хотел сказать: продажные?

Иоанн криво усмехнулся.

– Да, да, августа. Твои уста источают мудрость. Я, ничтожный раб, не нашёл достойных слов для этих людей.

– Довольно, – лениво зевнув, промолвила императрица. – Помоги-ка мне подняться, мой друг. Не хочется звать служанок. Я стала стара, меня замучил радикулит. Все кости болят. Подойди. Дай я обопрусь о твоё плечо.

– Сиятельная августа восхитительна, как ароматный цветок! – воскликнул льстивый Иоанн.

Зоя приподнялась с кресла, но вдруг пошатнулась, вскрикнула, унизанная перстнями рука её скользнула по лицу подошедшего патриция, острые шипы золотого кольца укололи его губу.

Иоанн с благоговением подхватил ладонь императрицы и помог ей сойти вниз по мраморным ступеням.

Тяжело вздыхая, Зоя опустилась на обшитую пурпурным бархатом скамью. Хлопнув в ладоши, она вызвала Эриклею и приказала принести вина.

– Выпьем с тобой, патриций, за счастливое окончание нашего тайного дела, – сказала Зоя. – Но я вижу, на твоих устах кровь. Надо было тебе быть осторожней.

– Это пустяки, светлая государыня! Я всегда готов услужить своей повелительнице. Да, да.

Базилисса ласково улыбнулась.

– Вот несут моё любимое хиосское вино. Выпей со мной. Дай я сама наполню твою чашу. – Она взяла в руку медный кувшинчик.

Несмело сев на низкую скамью напротив императрицы, Иоанн заёрзал, маленькие плутоватые глазки его тревожно забегали.

«Сейчас она незаметно опустит в мою чашу из-под ногтя зёрнышко яда. Да, да. Знаю я эту старую проделку». – Опытный евнух неотрывно следил за рукой базилиссы.

Но яда не было.

Он успокоился и выпил вместе с Зоей тягучего красного вина.

– Теперь ты можешь идти, мой верный слуга. Я поговорю о твоей судьбе с базилевсом. Не сомневайся: ты снова будешь проэдром синклита.

Опять ласковая мягкая улыбка озарила красивое лицо императрицы. Иоанн поклонился ей и, довольный, выскользнул из покоя.

«Вот хорошо. Мы с августой оказались нужными друг другу людьми», – думал он, удовлетворённо потирая руки.

Внезапно перед глазами его поплыли стены, персидские ковры словно окутались туманом, он стал задыхаться, судорожно ухватился рукой за резную дверь и медленно сполз на мозаичные плиты пола.

«Змея! Окаянная змея! – пронеслось в голове евнуха. – Я понял! Яд в шипе! Она обманула меня! Хитрая гадюка!»

Хрипя и задыхаясь, он корчился в судорогах.

Базилисса, шурша тяжёлой парчой, величественно выплыла из-за серебряной двери. В руке она держала толстую свечу.

– Старая колдунья была права. Яд действует быстро, – прошептала императрица. – Вот, проклятый евнух, я отомстила тебе за все свои унижения! – Зоя злобно расхохоталась. – Что, больно?! А мне не было больно, когда ты отсылал меня в монастырь на Проти?!

Она с яростным животным наслаждением ударила пурпурным сапожком Иоанна по лицу.

Сейчас не было в ней ничего от государыни, от базилиссы, просто исполненная злобной радости торжества своей коварной мести стареющая женщина стояла над извивающимся в предсмертных корчах некогда всесильным евнухом.

Вот он выпучил в ужасе глаза, захрипел и вытянулся, устремив тупой остекленевший взгляд на свою убийцу. Посиневший язык вывалился у умершего изо рта.

Зоя зазвонила в серебряный колокольчик. На её зов прибежали два кувуклия в шёлковых белых туниках.

– Уберите отсюда эту падаль! – брезгливо махнув рукой, приказала им Зоя. – Выбросите из дворца! И держите на замке свои рты!

Она круто повернулась и тою же величественной походкой поплыла обратно в гинекей.

В опочивальне императрица осторожно, обернув ладонь толстым кусочком полотна, сняла кольцо с шипами и положила его в серебряную коробочку.

Она долго любовалась кровавыми рубинами на кольце, в хищном удовлетворении раздувая трепетные ноздри.

Ловко она сегодня избавилась от Иоанна. Заодно и Склирена теперь обречена. Жаль только, что она, Зоя, увы, стала стара. Не вернуть прожитых лет, никакие мази и притирания не помогут в этом.

Императрица с равнодушием отдала себя в руки служанок. Вскоре она уже лежала на своём искусно выполненном в форме раковины из перламутра ложе. Голова её покоилась на палевых шёлковых подушках, вокруг царили тишина и покой, но ей почему-то не спалось, она всё вздыхала, вспоминая свои юные годы. Совсем не подобающая царственной особе слеза катилась по её покрытой мазью щеке.

32

Автократор[108] ромеев Константин Девятый Мономах с плохо скрываемым раздражением смотрел, как смуглый молодой раб тщательно зашнуровывает на его царственных ногах высокие серебристые башмаки. Как надоели ему бесконечные переодевания, приёмы, выходы! На сегодня он отменил все эти нудные надоедливые церемонии. Вконец опостылела рожа Великого Папии, для которого строгий уставный церемониал, собственно, составлял сущность жизни. Как ограничен, как недалёк этот напыщенный вельможа, да ещё и смешон, ибо считает себя чуть ли не центром мироздания! Главное для него – порядок, традиция, и сам император ромеев для этого глупца – не человек со своими привычками и привязанностями, а некая безжизненная фигура, часть пышного церемониала.

Отстранив раба, Константин жестом руки велел всем выйти. Досадливо сплюнув, он подошёл к узкому слюдяному окну.

Перед воротами дворца поблёскивали стальные брони и крылатые шлемы этериотов. Да, надёжная у императора охрана! Константин мрачно скривился. Но она не спасает от тайных врагов, оружие которых – яд и подкуп. Даже поесть как следует и то стало невозможно. Сначала все служители вплоть до паракимомена[109] пробуют приготовляемые для него кушанья, проверяя на себе, не подсыпали ли в них какой-нибудь гадости. Вот и приходится потом жевать холодное остывшее мясо, запивая его разведённым водой вином.

– Дорога цена вышней власти, – Константин вздохнул и снова злобно сплюнул.

Ночью стража обнаружила во дворе тело бывшего проэдра Иоанна. Старинный враг всё крутился вокруг него, подкупая одного сановника за другим. Неужели этот проклятый евнух рассчитывал на близорукость нового императора?! Или на его плохую память?! Но нет, он, Константин Мономах, не добренький Роман Аргир, воспринимающий царский венец только как награду за долголетнюю службу в должности эпарха, и не бездарный Михаил Пафлагон, вскарабкавшийся на престол через постель императрицы.

А впрочем, Иоанн тоже мог принести кое-какую пользу. Даже немного жаль, что заплывшее жиром тело его теперь раздулось и почернело – верный признак отравления.

Евнуха отравили… А завтра могут отравить и его, Мономаха, императора ромеев. При мысли о непрестанной опасности базилевс содрогнулся. Сегодня же он направится в Эвдом, в загородный дворец. Там тишина, безлюдье, отдых, журчат фонтаны, в густом саду кричат, распуская пышные хвосты, разноцветные павлины, в пруду плавают лебеди. Неподалёку есть поле для военных смотров. Он обязательно устроит, когда отдохнёт, смотр этерии. Но это после, пока же он устал, он нуждается хотя бы в нескольких днях передышки. Лихуд будет каждое утро приходить к нему с докладом, императрица поедет с ним, нельзя оставлять её здесь, в Большом дворце. Вдруг увлечётся, старая блудница, каким-нибудь юнцом и лишит его трона, пока он будет прохлаждаться в Эвдоме. Никому нельзя доверять в нынешнее беспокойное время. А тем более женщине, одной из императриц, славящихся своим коварством и безудержным властолюбием. Женщины порывисты, они неистовы в своих устремлениях. Они не умеют думать наперёд, предвидеть, ими обуревают страсти.

Базилисса Ирина в жажде власти приказала ослепить своего родного сына, императора Константина Шестого. Весь свой ум она приложила, чтобы ловко провести блестящую запутанную интригу. А чего достигла? Окружила себя одними льстецами и бездарными евнухами и через каких-нибудь пять лет была свергнута и пострижена в монастырь. От времени её правления только и осталось одно воспоминание о сватовстве короля франков Карла Великого.

Или Феофано – бабка Зои. Говорят, была писаная красавица. Первого мужа отравила, второго помогла убить. А итог её жизни – запертая на ключ палата в Большом дворце, оружная охрана и строжайший приказ сыновей-базилевсов: никуда не выпускать коварную мать из покоя. Держали, как хищную птицу в клетке!

Мономах ещё раз злобно сплюнул.

Через серебряные двустворчатые двери он нехотя проследовал на половину базилиссы. Было раннее утро, и Зоя ещё находилась в постели. Предупреждённая о приходе императора, она велела отдёрнуть синие шёлковые занавеси у своего ложа и села на постель.

В таком положении её и застал Мономах.

На губах базилиссы заиграла любезная улыбка.

– Как почивала моя порфирородная супруга? – вежливо осведомился император. – Не мучают ли тебя снова запоры? Не досаждает ли радикулит?

– Нет, вашими молитвами, мой повелитель, – огорчённо вздохнула Зоя.

Господи, как она стара! Где её былая привлекательность?! До чего она дожила! Мужчины спрашивают её о запорах и о радикулите! А давно ли она вызывала восхищение своей неотразимой красотой?!

– Хвала Всевышнему! Порфирогенита, вели своим рабыням и кувуклиям взять необходимые вещи. Мы отъедем в Эвдом на седьмицу-две. Твой царственный супруг нуждается в некотором отдыхе, – бесстрастным голосом объявил ей Мономах.

– О, конечно! Я с радостью присоединюсь к тебе. Но, – Зоя тихо хихикнула, – может быть, мой царственный супруг говорит так только из вежливости? Ведь он предпочитает старой порфирогените юную Склирену.

– Разве к лицу порфирогените ревность? Разве есть на свете что-либо прекраснее её золотых волос и привлекательнее молочно-белой кожи? – приняв любезный тон жены, с наигранным удивлением спросил Мономах.

– Ах, притворщик! – засмеялась базилисса, легонько стукнув его опахалом по ладони. – Я знаю про твою страсть. И не ревную. Какой смысл старости обижаться на молодость? Ты годишься мне в сыновья, мой повелитель. Неужели ты думаешь, что твоя порфирогенита глупа или слепа? Я узнала, что у тебя есть дочь от Склирены. Не пора ли ввести её во дворец?

– Мария ещё совсем ребёнок. Может быть, позже, – досадливо отмахнулся император. – Неплохо бы было выдать её замуж.

– Это было бы выгодно для империи ромеев, – Зоя задумалась, приставив палец с розовым ноготком к носу. – Например, у русского архонта Ярослава подрастают сыновья. Или король франков. Тоже неплохой жених. Говорят, он недавно овдовел. Нет, государь, я настаиваю. Ты знаешь, что у меня нет детей. Мария будет мне как дочь.

Мономах не сдержался. Презрительно сплюнув, он ехидно спросил:

– А Калафат тоже был тебе как сын? Ты усыновила этого мерзавца!

– Меня вынудил проэдр Иоанн. Ты же знаешь. Мне обидно слышать от тебя незаслуженные упрёки, Константин! – впервые за время разговора императрица назвала его по имени.

– Хорошо, я подумаю о Марии. Прости. Ты упомянула Иоанна. Сегодня ночью его нашли мёртвым. Кто-то постарался избавить империю ромеев от интриг старого скопца.

Зоя умело изобразила на своём лице крайнее изумление.

– Сегодня убили Иоанна, а завтра могут меня. – В голосе Мономаха слышалась тревога, даже страх.

– Вот ты и хочешь спрятаться в Эвдоме? – Императрица откровенно подсмеивалась над своим супругом.

Мономах гневно сверкнул чёрными глазами. Что, в конце концов, возомнила о себе старая карга? Ещё и Склиреной попрекает! Да, бывал он у Склирены два или три раза. Но ведь он, в конце концов, хоть и император, но он мужчина, и Склирена была нужна ему как женщина. Была… Скоро всё будет иначе. Он поручил препозиту купить на Амастрианском форуме какую-нибудь молоденькую аланку. Или персиянку. Восточные женщины притягательны, любовь они возводят в искусство, а красоту – в божество. Они умеют возбуждать, не то что стыдливые дочери Севера.

Прелюбодеяние – грех! Да, грех, но он, Мономах, что, геронтофил? Неужели его привлекает увядающая Зоя? Разве не пожертвовал он своими чувствами ради престола? Правда, порой императрица, когда умастит себя благовониями, бывает желанна, иногда в ней вдруг просыпается страсть, и он даже с ужасом думает, какой же пылкой и горячей была она, наверное, в молодости. Не хотел бы тогда он, в общем-то сдержанный, спокойный человек, оказаться в одной постели с этой бешеной фурией.

– Ты можешь доверять своей императрице. – Зоя ласково положила руку ему на плечо. – Твои страхи за свою жизнь напрасны. Вот посмотри на эту вещицу.

Она поднялась с постели и достала из ларца серебряную коробочку.

– Видишь это кольцо с маленькими шипами на зелёном бархате? Не касайся его руками, оно отравлено. Сильный сирийский яд. Вот это кольцо – причина смерти нашего врага Иоанна.

– Значит, ты, порфирогенита, унизилась до мести?! – воскликнул поражённый Мономах.

Впрочем, поразил его сейчас не сам факт отравления, а то, с каким спокойствием рассказывала о своём злодействе базилисса.

– Выбирай слова! – возмутилась Зоя. – Да, я устранила Иоанна.

– Ты совершила тяжкий грех.

Зоя презрительно скривила пунцовую губку.

– Что вижу я? Ты испугался, побледнел? Грех?! Выходит, ты слишком слабый человек, Константин Мономах. О грехах говорят одни святоши или лицемеры! А базилевс, настоящий базилевс, должен быть твёрд, как мой дядя, император Василий!

Задетый её словами Мономах с трудом сохранил хладнокровие и спокойно ответил:

– Ты думаешь, я бы позволил Иоанну и дальше процветать? Да ни за что, порфирогенита! Его услуги мне больше не были нужны. Не сегодня завтра я запер бы его в монастыре. И приказал бы ослепить напоследок. Но зачем его травить? Зачем лишать человека жизни? Твой дядя ни за что не поступил бы, как ты.

– Ты холодный человек, Константин, – вздохнула императрица. – Ты как бесчувственная рыба. Всё у тебя продумано, всё предусмотрено. В школе Магнавры ты изучал Платона и Аристотеля. А я… Я женщина, я полна страсти и огня. И женщина часто не думает, не рассуждает, она порывиста и неподвластна силе логики. Поэтому будь снисходителен ко мне. И оцени, прошу, моё доверие. Никому другому я ни за что бы не показала отравленное кольцо.

– Я ценю твою искренность. – Мономах, хитровато прищурясь, слегка кивнул ей. – И не стану осуждать тебя. В конце концов, этот евнух достаточно напакостил нам обоим. И не мне жалеть о его смерти. Но обещай мне впредь никогда не упоминать о Склирене. Это моё дело. А к разговору о Марии мы с тобой ещё вернёмся. Завтра в Эвдоме. Прошу тебя, порфирогенита, готовься к скорому отъезду.

Он сухо поцеловал улыбающуюся Зою в щёку и, шурша парчовой хламидой, быстрым шагом покинул её опочивальню.

33

Анаит смотрела с удивлением и не узнавала своей подруги. Неужели эта наряженная в зелёный шёлк, исполненная радости и смеха яркая красивая женщина – та самая Спес, которая ещё совсем недавно ходила вся в слезах, в долгом чёрном платье, рвала на себе волосы от отчаяния и кричала, что уйдёт в монастырь и что без любезного душе Тростейна ей нечего делать на этом свете.

Как Анаит понимала её, как сочувствовала её горю! Тело нурманского богатыря, распухшее от воды, выловили в бухте греческие воины, и Анаит казалось, что Спес сойдёт с ума. О боже, как она убивалась! Анаит сама ходила бледная как тень, по нескольку раз за день она отправлялась на пристань и расспрашивала о выловленных телах нурманов. Пожилой турмарх[110] объяснил взволнованной девушке, что одна из ладей Гаральда наскочила на цепь, протянутую через Золотой Рог, и пошла ко дну, а вот второй удалось спастись и скрыться. Утопленники – это как раз люди с погибшей ладьи. Он показывал девушке холодные, опухшие, мокрые, облепленные морской тиной трупы, Анаит ходила между ними, с ужасом думая: а может, Любар погиб и его тело просто ещё не отыскали в пучине вод?

Но нет, Любара среди мёртвых не было, и постепенно душу Анаит наполнила надежда: конечно, он жив, он спасся и сейчас, наверное, уже подплывает к Киеву. Иначе и быть не могло! Есть же Бог на свете!

Уверовав в спасение своего любимого, Анаит мало-помалу успокоилась. Её заботой стало утешать страдающую Спес, которая почти каждый день приходила к ней и рыдала от горя. Иногда она вдруг являлась в разгар ночи, утомлённая переживаниями и дрожащая от страха, – молодой гречанке казалось, что диангелы Мономаха и Зои рыщут вокруг её дома, что императрица вот-вот доберётся до неё и погубит.

Сердобольная Анаит прятала подругу у себя в покоях, понимая, как ей, должно быть, тяжело.

Но вот однажды Спес ушла от неё и пропала. Прошёл день, другой, пролетела неделя – о гречанке не было ни слуху ни духу. Обеспокоенная Анаит хотела было уже постучаться к ней в дом, но осторожная Нина, опасаясь за свою питомицу, отговорила её от этой рискованной затеи.

– Ты ничем не поможешь Спес, – сказала мамка. – Не в твоих силах выручить её, если она попала в беду.

И Анаит ждала, сама не зная чего, с тревогой, тоской, почти отчаянием. Но вдруг сегодня Спес пришла – и пришла совсем не такая, как раньше. На весь дом звенел её заливистый серебристый смех, в чёрных глазках светился восторг и упоение жизнью, она с радостью рассказывала:

– Анаит, как же мне повезло! Стратиг одной из малоазийских фем, молодой, красивый, ещё почти юноша, сделал мне предложение. Он богат, он знатен, и он любит меня! О, Анаит! Если бы ты его видела! Настоящий патриций! Изысканный, важный!

– А как же… Как же Тростейн? Ты что, уже забыла его? – с недоумением спросила поражённая Анаит.

Гречанка махнула своей грациозной смуглой рукой, сердито сдвинула брови и капризно скривила пухлую губку.

– Зачем ты опять о грустном? Но ладно. Чтобы между нами больше не было недомолвок, моя дорогая дурочка, я скажу всё, что думаю. – Спес вздохнула. – Да, Тростейн был мне очень дорог. Я любила его. Сердце моё разрывалось от печали, когда он погиб. Ради него я рисковала жизнью, я пожертвовала многим. Да ты ведь знаешь. Поступать так, как я, могла только влюблённая до безумия женщина. Но… Чтобы выйти за него замуж? – Она передёрнула плечиками. – Ведь он – бродяга, разбойник, он – воин, не созданный для семьи, для брака. Ну, уехал бы он, спасся, и что ты думаешь? Вернулся бы, вспомнил обо мне? Он сотни женщин менял, он захватывал их, как добычу. И твой Любар, он тоже такой же.

– Да как ты… Как можешь ты так говорить?! – негодующе воскликнула Анаит.

– Я смотрю правде в глаза, моя милая, – усмехнулась гречанка. – С Тростейном – да, я словно сходила с ума. Только такой, как он, может заставить всколыхнуться сердце. Но он – другой, он – не для тихой семейной жизни. И брак с ним был бы безумием. А я хочу теперь тишины. Надеюсь, что молодой стратиг убережёт меня от всех бед. Ведь меня могут начать преследовать, вспомнят старое. А за спиной мужа я обрету покой и уверенность. Одно огорчает меня, Анаит. Нам с тобой придётся расстаться. Я выйду за стратига и уеду к нему в фему. В любом случае я должна покинуть Константинополь… Хотя бы на время.

– А ты любишь этого человека? Ты хотя бы расскажешь ему о Тростейне? – спросила упавшим голосом Анаит.

Спес в ответ заразительно расхохоталась.

– Какая же ты всё-таки дурочка! – выговорила она сквозь смех. – Ну зачем же ему знать о Тростейне? А люблю ли я? Конечно, он привлекателен как мужчина. Иначе бы я не согласилась на его предложение. А тебе, Анаит, хочу дать хороший совет. Ты говорила, что Катаклон уже несколько раз предлагал тебе выйти за него. Да? – Уловив утвердительный кивок Анаит, Спес заключила: – Так не отказывайся. Пойми, глупышка, Катаклон – личный друг императора. Ты станешь приближённой базилиссы, получишь право носить лор. Ах, как бы я хотела быть на твоём месте! Ни мгновения бы не раздумывала!

– Спес, Спес, зачем говоришь ты такие слова?! – изумилась Анаит. – Я вовсе не люблю Катаклона, он мне не нужен! Да я и не стремлюсь быть лоратной патрицианкой. Большой дворец – там одни интриги, козни, заговоры. Это не для меня. Вот вернётся Любар…

Спес не дала ей договорить и снова громко рассмеялась.

– Ах, бедная девочка! Как же ты простодушна! – воскликнула она. – Да Любар уже давно про тебя забыл. И никогда он не вернётся сюда. Он – дружинник, человек подневольный. Он поедет туда, куда прикажет ему киевский князь. Может, найдёт свой конец где-нибудь в болотах Польши или в далёкой стране эстов. А может, останется жив, обзаведётся землёй, рабами, женится на дочери такого, как и он сам, воина. У него совсем другая жизнь.

– Не говори так. – Анаит помотала головой. – Не смей! Ты не знаешь его, совсем не знаешь! Он помнит обо мне!

– Все влюблённые такие глупцы! – Улыбка не сходила с уст гречанки. – Вас нельзя ни в чём убедить. – Она вздохнула. – Ну, будем прощаться. Я завтра уезжаю. Может быть, мы больше никогда не увидимся. Я желаю тебе счастья, Анаит. А про мои советы забудь. Ты воистину совсем не такая, как я. Ты чистая. Ты как цветок.

Они взялись за руки и долго-долго молча смотрели друг другу прямо в глаза. Наконец Спес не выдержала, вдруг расплакалась, завыла от горечи и уронила голову на грудь подруги.

34

На душе у патриция Кевкамена Катаклона было, с одной стороны, радостно, а с другой – тревожно. Конечно, базилевс Константин милостив к нему. Во многом благодаря их былой дружбе посвящён он, Кевкамен, в сан патриция и послан теперь на болгарскую границу усмирять обнаглевших печенегов. Старые придворные сановники почтительны ко вчерашнему жалкому спафарокандидату, он пользуется всеобщим уважением, ему льстят, многие добиваются его поддержки, покровительства и помощи.

Да, он, Кевкамен, достиг больших высот в свои молодые годы. Редко кому удаётся такая головокружительная карьера.

Но если посмотреть на вещи иначе? Если подумать о тех великих трудностях, которые ожидают его в стране болгар? Перед лицом – злобные печенеги, кровожадные и жестокие, за спиной – болгары, тяготящиеся властью базилевса, тайком острящие ножи, в любой миг готовые к восстанию. Что-то не очень радужно. Как быть ему, что делать, как поступить?

Червь тревоги всё сильней грыз душу молодого патриция.

Он возвращался из Эвмол, из загородного дома проэдра Лихуда, и медленно шёл по широкой Месе в окружении шумной разноцветной и разноязыкой толпы. В ушах стоял тяжёлый гуд, он постоянно невзначай сталкивался с кем-нибудь, на его голову сыпалась ругань, белая хламида его пропиталась пылью и приняла грязно-серый оттенок.

Но не обращал Кевкамен никакого внимания ни на брань, ни на крики торговцев, ни на вязкую уличную пыль. Мысли его витали вдалеке, он думал об ожидающих его невзгодах и о гордячке Анаит. С некоторых пор эта упрямая армянка стала раздражать его. Уже сколько раз он подступал к ней с предложением брака, а в ответ слышал одни насмешки и слова решительного отказа. Ну что же, он сделает ради её красоты ещё одну, последнюю попытку. Но если… Если она снова будет упрямиться… Он, Кевкамен, не знает, что сделает с ней! Он вышвырнет её из своего дома, он растопчет, он унизит её! Пусть не воображает о себе бог весть что!

Недавно после приёма у императора к Кевкамену подошёл один пожилой протоспафарий и пригласил его к себе в дом на семейное торжество. Этот вельможа был богат, как царь Крёз, в его обширных имениях на том берегу пролива зеленели виноградники, паслись отары тучных овец, благоухали сады. И у него была дочь. Ох, лучше бы Кевкамену на неё не смотреть вовсе! Какая уродина! Перезрелая, с дебелым лицом и большим горбатым носом, она неприятно кривила свой перерезанный заячьей губой рот, щерила редкие зубы и заумно говорила о теории Пселла[111] об эйдосах. У неё были жидкие светлые волосы, она была гигантского роста, выше Катаклона, и непомерно полной. Когда она шла, всё тучное тело её тряслось, будто в лихорадке.

Старый протоспафарий прозрачно намекнул Кевкамену о возможности его будущего брака со своей дочерью – наследницей всего его громадного состояния. Кевкамен вежливо пообещал подумать, достоин ли он такой высокой чести, и поспешил раскланяться.

Что ж, если Анаит ему откажет, он плюнет на всё и сегодня же согласится на предложение старика. В конце концов, не у каждой невесты такое огромное приданое. Плевать, будь она хоть в тысячу раз более уродлива, будь она хоть старухой, зато какое богатство потечёт ему, Кевкамену, в руки! Думал ли, мечтал ли об этом жалкий спафарокандидат, сын беглого армянина и пленной болгарки?!

Но всё-таки… Он не мог без восхищения вспоминать прекрасное лицо юной Анаит. Ноги сами несли молодого человека к дому на Месе.

И вот она снова стоит перед ним, ангелоподобная красавица-дева, голубое шёлковое платье с алой каймой по вороту и рукавам облегает её тонкий стан, в жгучих чёрных глазах читается насмешка, трепетные уста слегка подрагивают. Чуть склонив голову, она со вниманием выслушивает его предложение:

– Выходи за меня. Я озолочу тебя. Ты будешь жить, не зная никакой заботы. Сонм служанок будет удовлетворять все твои прихоти. Ты получишь то, что достойно дочери спарапета Армении. Твоими подругами станут лоратные патрицианки, жёны первых вельмож государства. Вот я вернусь из Болгарии, и мы сможем пожениться.

– Катаклон! Патриций Катаклон! Сколько раз можно тебе говорить?! – удивлённо качая головой, ответила ему Анаит. – Я тебя не люблю. Понимаешь ты? Мне люб другой. И если я пойду замуж, то только за него. Мне твоё богатство не нужно. Твоё положение тоже. Я ненавижу этих напыщенных патрицианок. Почему? Я помню, как тогда, в Васпуракане, унижали моего отца, всю мою семью. И я не могу, как ты, забыть, что я армянка.

– Унижали?! А меня, думаешь, не унижали?! И сейчас разве не унижаюсь я перед тобой? – злобно прохрипел задетый её словами за живое Катаклон. – Или я отказываюсь от своего отца? Меня тоже оскорбляли, меня пытались растоптать, уничтожить! Но я сумел подняться. И я отомстил за своё прежнее унижение! А ты… Да как ты смеешь?! Я вытащил тебя из лупанара[112], из таверны, из нищеты! И что получил в ответ? Ледяной холод равнодушия?! Насмешки?! Упрёки?! Вот что, моя дорогая Анаит! Довольно! Мне надоело! Убирайся! Убирайся вон отсюда!

Разозлившись, Кевкамен в дикой ярости затопал ногами.

– Ах, так! Что ж, я уйду! Мне не нужна твоя забота! Слишком высока ей цена!

– Да, уходи, убирайся! Твоё место – квартал Зевгмы, эта грязная зловонная яма! И сама ты грязная, хоть и поражаешь взор сатанинской красотой! Лупанар – вот твой дом! – прошипел Кевкамен.

Лицо молодого патриция исказилось от злости, он разразился нервным скрипучим смехом.

Анаит сорвала с шеи и бросила ему в лицо некогда даренное им ей серебряное ожерелье:

– Держи свой дар! Ничего от тебя не надо! Сейчас мы с Ниной соберём вещи и уйдём. Ты никогда меня больше не увидишь!

– Постой-ка, – Катаклон вдруг подозрительно прищурился. – Ты сказала: у тебя есть возлюбленный. Кто он такой?

– А вот это не твоё дело, патриций, – горделиво вскинув голову, ответила ему Анаит. – Прощай же!

Она торопливо взбежала по мраморной лестнице.

«Ну и чёрт с тобой! – Катаклон горько усмехнулся. – Можно подумать, я так уж влюблён».

Он пытался ободрить себя и сжимал дрожащие от волнения пальцы. Всё-таки он вынужден был, положа руку на сердце, признаться: да, он влюблён в Анаит, и расстаться с ней будет непросто. Его мучила ревность: кто же, кто избранник гордой холодной красавицы?!

С трудом Кевкамену удалось отогнать навязчивые мысли. Совсем не ко времени разбирать все эти глупости. Сегодня же он посетит дом старого протоспафария и посватается к его уродливой дочери, а завтра утром оседлает огненного жеребца и помчится, вздымая пыль на жарких летних дорогах, в Варну, где собираются ромейские войска. Прочь сомнения! Он сожжёт мосты в прошлое!

Хлопнув дверью, Катаклон решительно бросился за ограду дома.

35

Вдоль берега Десны зеленели сады, за рекой простирались широкие поля, виднелись огромные скирды сена, мелькали посконные рубахи и обнажённые спины крестьян. От этих мирных картин веяло тишиной и покоем. Кропотливый крестьянский труд, пусть тяжкий, с болью в пояснице и залитым пόтом лицом, всё ж таки не кровавая сеча. И скирды сена – не трупы врагов, устилающие равнины.

«А ведь он, труд сей, куда важней и полезней, чем страда ратная, – подумалось вдруг Любару. – Вот бьёмся мы, убиваем друг друга, а они, людины, почитай, кормят нас, поят. А мы и спасибо порой им не скажем. Ты, мол, презренный, спину гнёшь на пашне. Али в мастерской ремественной. А кто мы без них?! Никто, так – перекати-поле!»

Они с Пореем возле Киева распрощались с Гаральдом и его людьми. Нурманы держали путь на север, в Новгород, где обретался сейчас князь Ярослав. Гаральд намеревался снова посвататься к средней дочери князя, юной красавице Елизавете. Он получил доброе известие, что его племянник Магнус завоевал престол далёкой Норвегии и зовёт его к себе в город Берген. Вот и торопился бывалый вояка на родину. Жирный кус ждал его там после долгих лет скитаний. Снова ветреная удача поворачивала к нему лицо.

…В Киеве Любар и Порей явились к тысяцкому. Старый боярин с лохматыми седыми бровями, выслушав их рассказ, одобрительно посопел и кратко отмолвил:

– Черниговски вы, стало быть. Так, так. Лепо. Вот что, добры молодцы. Грамотку черкану я посаднику черниговскому, принял чтоб вас на службу, жалованье дал, да отъезжайте с Богом. Ратные люди князю завсегда надобны.

Любар упрятал нацарапанное на бересте письмо в перемётную походную суму, молодцы оседлали свежих, выделенных им тысяцким коней и с тем и отъехали в Чернигов.

…В знойном голубом небе пели жаворонки. Лёгкий ветерок обдувал загорелые лица, обрамлённые короткими русыми бородками. Радостно было у Любара и Порея на душе, им даже как-то совсем не верилось, что вот они возвращаются, что уже почти вернулись в свой родной город, туда, где прошло их детство и где впервые взяли они в руки булатные мечи.

От устья узенькой Стрижени потянулись строения посада. Белый дымок курился над избами, широкая дорога вела к окованным медью Восточным воротам. Мимо оружных стражей, мимо деревянных церквей и расписных изузоренных киноварью боярских теремов, мимо зеленеющих садов и крутых овражков ехали двое всадников, с жадностью и любопытством взирая по сторонам. Как же изменился, как вырос и похорошел их родной Чернигов, как много новых каменных и деревянных построек окружает их!

И словно выплыло навстречу им диво дивное – розовый, выложенный из плинфы собор Спаса со свинцовым куполом, с остроконечными конусовидными башенками по краям, с чугунной оградой и золотым блеском устремлённых в небо крестов.

Порей аж присвистнул от восхищения.

– Ну и отгрохали ж собор! – только и выговорил он шёпотом.

Перед воротами терема посадника молодцами овладела робость. Очень уж величественными выглядели эти огромные хоромы, обведённые мощной кирпичной стеной, с башнями, украшенными затейливыми узорами, с двускатной крышей. Любар и Порей переглянулись. Порей, более решительный, настойчиво постучал в ворота.

Их ввели в просторную горницу. И посреди неё, в алой рубахе с широкой тесьмой, голубых шароварах и жёлтых сапогах из сыромятной кожи стоял… улыбающийся Иванко Творимирич.

– Воевода, ты! – изумлённо развёл руками обрадованный Любар.

После были дружеские объятия, был дубовый, крытый ромейской скатертью стол с обильными кушаньями и напитками, был долгий обстоятельный разговор.

Молодые дружинники наперебой рассказывали воеводе о пережитом в Царьграде. Иванко, сведя смоляные брови, слушал, покашливая и оглаживая начинающую седеть бороду.

– А иные наши где ж? Тако в Царьграде и остались? – спросил он.

– Да кто где ныне, – отозвался Порей. – Иные на флот служить ушли, иные на армянскую границу. В этерии-то, почитай, никого уж нет.

– Вона как? Что ж, кажному свой путь. Но вы, други, праведно содеяли, в Русь воротившись. Как бы тамо ни было, а дома-то завсегда лучше. Вот и аз, грешный. Прямь не нарадуюсь. Князь-от Ярослав обид прошлых поминать не стал, поставил посадником в Чернигове. Место хлопотное – суды тамо разные творить приходится, жалобы разбирать, пути сухие торить – но мне се по нраву. Вот – верный мне помочник. – Воевода указал на скромно притулившегося в углу, сперва даже не замеченного Любаром грека. – Поп Неофит. Уж не одно село на Десне да на Оке в веру православную обратил. Крест, други, иной раз пуще всякого меча помогает. Крепко-накрепко сплачивает он люд. Глядишь: вчера ще тут одни язычники жили, разврат, пьянство, дикость цвели, яко чертополох, а ныне – церковь сияет, люди светлые, приветные. И уже не радимичами, не северянами[113] рекутся, но Русью единою. И школы повсюду, и грамота. Многое, други, на земле нашей меняется. Ране вот мыслил: окромя брани лютой, ни к коему делу не годен я вовсе. А ныне – нет, думаю, не для того любой человек создан. Поглядите-ка окрест. Вот она, жизнь. Людины на полях трудятся, ремественники разноличные в мастерских на посаде работают, торг кипит, тиуны дани взимают, зиждители[114] церкви и домы ставят. Богатеет, цветёт Русь. И кажному своё дело находится. Ноне, при князе Ярославе, ратей мало. Князь-от боле об устроенье земли печётся. Правильно баю, отче Неофит?

Худенький грек согласно закивал головой.

– Верно, прав ты, воевода, – вздохнул Любар.

– Чегой-то невесел ты, друже. Ну-ка, сказывай, какая у тя тоска-кручинушка?

Любар смущённо заулыбался.

– Да лада у его тамо, в Царьграде-то, осталась, – выпалил, смеясь, Порей. – Вот честно слово, воевода Иванко, хошь верь, хошь не верь, но таковую красу ещё поискать нать. Не девка – цветок.

– Ну, у нас тож красных девок хватает, – молвила появившаяся в дверях палаты жена воеводы, молодая большегрудая Марфа. – Не найдёшь, что ль, добр молодец, себе какую! Мы тут тя вборзе сосватаем.

Любар ничего не отвечал, грустно улыбаясь и пожимая плечами.

– Ты бы, хозяюшка, помолчала, – сердито оборвал жену Иванко. – Бабьего ль ума то дело? Тамо видно будет. Может, она и девица славная, может, приедет сюда. Не таков Любар, чтоб посадским девкам подол задирать.

– Да я рази… Я рази что сказала, – пролепетала Марфа.

– Вот молвил ты, воевода, – перевёл разговор на другое Порей, – мирное устроенье ноне на Руси. Ну а мечники княжьи, дружина, верно, не вельми-то сим довольны. Без ратей, без набегов буйных, яко в старину, верно, и злата, и сребра маловато. Чем дружина кормится? Токмо данями?

Воевода нахмурился, тяжёлая складка пробежала у него между густыми бровями.

– В обчем, прав ты, Порей. Много недовольных князем Ярославом есть, – утвердительно кивнул он. – Тем паче и сын его, Владимир, что в Новом городе сидит, всё отца упрекает, всё молвит: «Дай дружине потешиться, киснут-де они без дела-то ратного». И Вышата, сын посадника новогородского, с им заедин. От того тревожно порой на душе бывает.

Он замолчал, задумчиво склонив голову.

– Ну ладно, – заключил он, хлопнув себя по коленке. – Не время туге горькой предаваться. Веселье ноне, братцы. Снова вместях мы. Да и… Вон Марфа-то – сына мне родила. Давеча окрестили, Матфеем нарекли.

Любар и Порей шумно поздравили улыбающегося Иванку.

Воевода показал им сына, вынес его на руках в горницу и положил себе на колени. Младенец тихонько повизгивал и сучил крохотными ножками. Лицо воеводы расплылось от умиления, он передал ребёнка жене и, хлопнув обоих молодцев по плечам, сказал:

– И вас, даст Бог, такая радость ожидает. Ну а жалованье вам положу. Поедем с вами заутре на Выстрь[115], на заставы. Поглядим, как тамо. Не балуют ли торчины с берендеями[116]. А ныне ступайте в гридницу, отоспитесь с дороги. Ну, с Богом.

Молодцы кланялись Иванке в пояс и благодарили за радушный приём.

36

Случаются события, которые возникают стихийно, внезапно, вроде бы никем и ничем не подготавливаемые изначально. Когда речь идёт о бедствиях природных, будь то землетрясения, пожарища или потопы, то здесь всё понятно: ум человеческий не в силах определить и угадать, в какой день и час ударит, обрушится на рамена его всепожирающая стихия. Но бывает так, что и войны, и мятежи, и восстания рождаются словно бы на пустом месте. И видимых причин как будто нет никаких, и вчера ещё царили между странами, народами, племенами мир и согласие, как вдруг невесть из чего, подобно искорке, полыхнёт мелкая драка, ссора, стычка, и пошло-поехало. Так кажется, хотя, если копнуть поглубже, выяснится, что кто-то только и ждал этой самой мелконькой искорки, чтобы раздуть неистовый пожар страстей. И вот уже ржут боевые кони, гремят трубы, слышится звон мечей, раздаётся над морями и лесами яростный клич сотен людей. Настаёт ратная страда, и не хлебными колосьями, но косточками людскими полнятся поля ожесточённых сражений.

…Поздняя весна стояла над крутыми днепровскими берегами, через настежь распахнутое окно в княжескую палату вторгался тёплый западный ветер, несущий с собой аромат цветов и молодой зелени. В покое, уставленном иконами, сосудами восточной работы, с муравленой изразцовой печью в углу и обитыми бархатом рядами скамей – тишина, только слышится поскрипывание пера. Седовласый человек с бородкой клинышком хмурит чело и, обмакивая перо в чернильницу, неторопливо выводит на пергаменте славянские буквы. Лохматые брови сведены в линию, во взгляде тёмных глаз светится ум, тонкие губы властно сжимаются.

На столе лежат свитки с вислыми серебряными и восковыми печатями, книги в тяжёлых окладах, противни[117] грамот. Человек работает без устали, он то откладывает перо в сторону, раскрывает свиток, вдумчиво, чуть шевеля губами, вчитывается в него, то снова начинает выводить на пергаменте ровные уставные буквы.

– Княже! – В дверь просовывается голова отрока. – Тамо бояре собрались. Сожидают. Посол от греков прибыл.

– Ничего, подождут малость, – недовольно бросает в ответ князь.

Он устало поднимается со скамьи, отрок по его знаку убирает со стола письменные принадлежности и складывает в ларь книги и грамоты. Ярослав рассеянно смотрит на него, медленно, заметно хромая, подходит к окну и коротко повелевает:

– Пусть идут.

Один за другим входят в палату бояре в дорогих опашнях[118]. Поблёскивают на шеях золотые и серебряные гривны, на пальцах переливаются самоцветы, холёные бороды крашены хной или басмой.

Бояре кланяются князю в пояс и рассаживаются, строго по чину, на скамьях. Ярослав занимает место на обитом царьградской парчой кресле напротив окна.

Уже когда все расселись, в покой пружинистым скорым шагом почти влетел, словно вихрь, возбуждённый молодой человек. Синий кафтан его блестел серебром, за плечами колыхалось лёгкое алое корзно, у плеча горела фибула[119], украшенная кроваво-красным рубином.

Ярослав окинул его спокойным взглядом исподлобья.

– Садись, сын мой, – промолвил он, кивком головы указывая на место по правую руку от себя.

В палате воцарилось напряжённое молчание, прерываемое тихим покашливанием и тяжёлыми вздохами.

– Созвал вас, бояре, мужи набольшие и нарочитые, на совет, – начал степенно, медленно Ярослав, хмуро озирая лица собеседников. – Думу думать будем. Прокатились по Руси недобрые известия. В Константинополе, на торгу, случилась драка меж нашими и ромейскими купцами, и один наш человек, великий купец с Нова-города, был в той драке убит. Суд эпарха оправдал убийц. Сказано было: сами русы начали спор, сами первые затеяли бойню. Вот и думайте теперь, как нам поступить. Говори ты, сын мой Владимир.

Молодой князь новгородский резко вскочил на ноги.

– Надобно нам, отец, отмстить за пролитую кровь! Совсем обнаглели проклятые греки! Я вижу, отче, ты всё миром порешить мыслишь! Но доброго мира нам топерича не видать, яко ушей своих! – Разрезая взмахом руки воздух, он заключил: – Соберём дружину, воев, пойдём на греков! Злато, сребро, славу ратную добудем! Вон как Олег, пращур наш, щит прибил ко вратам Царьграда!

Бояре громко загудели, заспорили. Многим из них по душе был этот полный задора, как боевой петух, молодой князь, но большинству старых опытных советников Ярослава его запальчивая речь пришлась совсем не по нраву.

– Тихо! – оборвал властным голосом великий князь перебранку и, дождавшись, когда установится в палате тишина, продолжил: – Долгие годы жили мы с ромеями в мире и согласии. Не стану я из-за одной нелепой драки войну начинать!

– Вот ты сидишь тут, отец, а дружина твоя изнемогла от безделья! – выкрикнул Владимир. – Вопроси любого! Старшого аль кого из молодших. Отмолвят: истосковались! Надоело на чудь тамо да на ляхов хаживать! Испокон веков кормилась дружина ратями да походами! А ныне… Окружил ты ся монахами да попами! Али ратники добрые уже тебе не надобны?!

– Ты меня монахами и иереями не кори. Повоевал я побольше тебя, – сердито перебил его отец. – И думаю, не время Руси рушить мир с Ромеей. Ромеи нам не враги. Не печенеги они и не ляхи.

– Да они подлее ляхов. Исподтишка творят делишки тёмные, – проворчал светлоусый воевода Вышата.

– Надобно посла ромейского выслушать. Что он скажет, – веско промолвил боярин Никифор, статный муж лет около сорока с окладистой чёрной бородой.

– Верно, – поддержал его Ярослав. – Сведаем, какие вести привёз он нам.

В покой медленным шагом ступил облачённый в долгую хламиду зелёного аксамита вестарх Василий Педиадит. Безбородое гладкое лицо его, очень тёмное от загара, казалось бесстрастным, только в карих глазах читалась едва скрываемая хитрость.

Высокий, но худощавый, в отличие от обычно расплывшихся от жира евнухов, Василий заговорил тонким писклявым голосом:

– О сиятельный архонт! Автократор Ромеи Константин Мономах, да пребудет с ним Всевышний, шлёт тебе хрисовул с золотой печатью и желает пребывать с тобой в дружбе и союзе.

Приняв из рук служки серебряный ларец, он достал из него грамоту на красном пергаменте и с глубоким поклоном передал её в руки Ярославу, после чего продолжил:

– Неспокойно стало в нашей державе. Сотрясают империю смуты. Особо опасный мятеж поднял бывший наместник Сицилии, патриций Георгий Маниак. Светлый базилевс снял его с должности, но этот нечестивец впал в лютый гнев, набил навозом рот и уши посланнику автократора и затем приказал его убить. Во главе преданных ему мятежников Маниак двинулся на Диррахий, а оттуда в Македонию. Это страшный человек, архонт! Огромного роста, на две головы выше всех, свирепый как видом своим, так и делами. Многие города вынуждены были признать его власть. У Маниака сильное войско, и оно движется на Новый Рим. И наш сиятельный базилевс просит тебя, о архонт, оказать ему помощь, прислать на подмогу воинов. Он знает, сколь крепки в бою доблестные русские дружинники. Только такие, как они, смогут справиться с этим исчадьем ада, исполненным страшной силы, каким является Маниак. И пусть архонт не сомневается, их ратный труд будет щедро оплачен.

Василий Педиадит говорил по-русски довольно чисто, почти не искажая слов. Высшая школа Магнавры неплохо готовила своих выпускников к трудным миссиям.

– Сколько воинов просит базилевс Константин? – спросил Ярослав.

– Пять – семь друнгов, о высокочтимый.

– Это около двадцати тысяч. Немало.

– А оплата? – спросил светлоусый нурман свирепого вида, с глубоким сабельным шрамом на щеке.

Это был швед Ингвар, двоюродный племянник супруги Ярослава, княгини Ингигерды, возглавляющий находящуюся на русской службе нурманскую дружину.

– Три литры золота на каждого воина, – ответил вестарх.

Ингвар одобрительно кивнул.

– Мы подумаем над предложением базилевса, – промолвил князь Ярослав. – Мешкать не станем, заутре же дадим ответ.

Церемонно поклонившись, Педиадит скрылся в дверях палаты.

Бояре дружно, наперебой заговорили:

– Поплывём к Царьграду!

– Князь Ольг вон сколь сребра оттудова привёз!

– Ты, отец, как хошь, а я с новогородцами и со Вышатою ныне же иду в поход! Разобьём сего Маниака, честь и славу добудем. Да и твоей киевской дружине, отец, потешить ся надоть! – вскричал Владимир.

Ярослав молчал, кусая губы. Что мог он сейчас сказать непокорному своему чаду и галдящему сонму бояр? Он понимал: сын говорит правду, его дружинники жаждут богатства, их влекут в неведомый Царьград легенды и сказания дедов, и ещё вожделение, и ещё они полны молодой кипучей энергии, которую не в силах удержать опыт и мудрость стариков. Хорошо, что хоть о купце убитом на константинопольском рынке более не упоминают.

Ярослав тяжело поднялся.

– Сын мой Владимир! И вы, бояре! Полагаю, принять надобно предложенье императора ромейского! Ступайте в Царьград. Поведёшь воинство ты, сын мой Владимир. Но помните: греки хоть и единоверцы наши, но лукавы они и коварны. Недолюбливают их на Руси. С мятежом помогите управиться, а там… Чем скорее на Русь воротитесь, тем оно лучше будет.

Понимал всё Ярослав, но отчего-то тревога снедала его душу. Будь помоложе, сам бы повёл ратников на Маниака. Но теперь для такого похода был он уже стар, ходил, и то с трудом. От рождения больная нога всё сильнее давала о себе знать, колено полностью не разгибалось, и передвигался Ярослав теперь даже по терему своему только при помощи посоха.

– Отец, да чего нам ромеев бояться! – возразил ему разгорячённый Владимир. – Али не побьём мы, что ль, Маниака сего! Да и слабы ноне ромеи, не посмеют никоего лиха нам сотворить. А мы, аще[120] что, весь Запад супротив их подымем!

– Что ты за глупость тут болтаешь?! – взорвался Ярослав.

– А чего ради ты тогда Лизавету за Гаральда отдал? И Анастасию за угорца? И сестру свою Доброгневу за Казимира Польского? И брата нашего Изяслава на сестре Казимировой оженить хощешь? Родичи топерь, как-никак. Помогут, коли надобно будет.

– Безлепицу баишь. Гордыня тобою владеет. – Ярослав говорил спокойным голосом, с едва заметным возбуждением. – Не так уж глупы ляхи или угры там. Воевать они будут тогда только, когда выгодно это им. А на Царьград они с тобой никогда не пойдут, не дураки, чай. Ну, довольно. Как я порешил, тако тому и быть. Ступайте.

Он проводил выходящих из покоя бояр хмурым взглядом и, когда остался с сыном наедине, устало вздохнул и сокрушённо махнул рукой.

Владимир тем временем взволнованно говорил ему:

– Двадцать тыщ наберу, думаю. Дружину новогородскую, нурманов Ингваревых, воев[121] оборужу. Боярин Вышата пойдёт, иные. Мыслил, и ты с киянами поможешь.

– А Киев боронить кто будет, аще что? – прищурившись, недовольно спросил его отец. – Провиденье Божье?! Нет, Владимир. Дам я тебе ратников, но немного. На Бога надейся, но сам не плошай. Вот ещё что. Пришлю я к тебе одного воеводу. Человек он опытный, бывалый, Константинополь знает. Послал уже за ним в Чернигов гонца.

– Кто ж он таков? – удивлённо приподнял брови Владимир.

– Иванко Творимирич. Бывший воевода покойного брата моего, князя Мстислава. И вот что скажу, сын. Ты этого воеводу во всём слушайся, сплеча не руби. Знаю я тебя. И помни: на серьёзное дело идёшь, не на кулачный бой. Ну, ступай. С Богом!

На лице великого князя читалось волнение, он перекрестил сына и, когда остался один, закрыл руками лицо и покачал седеющей головой.

«О, Господи! Что будет?! Господи, не дай пропасть ему, не дай погинуть! Молод, безоглядчив! То я, я недоглядел! Отослал в Новгород малым отроком, вот и вырос он от меня вдали, средь горячих новогородских голов! Да матушка-княгиня нашептала в ухо. Гордая она, Ингигерда-Ирина. Раньше, раньше надо было его остеречь! Теперь вот поздно».

Невесёлые думы овладевали стареющим князем, по щеке его медленно скатилась, утонув в густой бороде, скупая слезинка.

37

Быстроходная скедия резво разрезала речные волны. Косой парус был спущен, гребцы дружно налегли на вёсла, гребя против стремительного течения.

Патриций Кевкамен Катаклон, держась руками за борт, всматривался в заречные дали. В степи, тянущейся по обоим берегам Борисфена[122], стояли тишина и безлюдье. Ни селения какого на пути, ни хотя бы конного одинокого пастуха с отарой овец. Проплывали мимо крутые холмы, зелёные курганы, широкие устья рек, густели заросли высокого камыша, грозно белели острые скалы, над водой кружили стаи птиц, выискивающих мелкую рыбёшку.

«В пустыню обратился Борисфен. Архонт Ярослав – это он прогнал отсюда печенегов. Теперь их орды рыщут на Истре, вторгаются в Болгарию, и император платит им дань за мир. О, проклятый архонт! Какую же пакость сделал ты державе ромеев!» – Кевкамен аж заскрежетал зубами от злости.

Ни дня покоя не было у него с тех пор, как отъехал во Фракию. Осенью пришлось, загоняя коней, всему перепачканному грязью, бегать за упрямыми степняками, отбивать у них награбленное добро, пленников, угнанный скот.

А весной, едва просохли размытые зимними дождями дороги, прискакал вершник[123] от Мономаха: ещё одна беда пришла на порог. В Диррахии высадился и поднял бунт против императора катепан[124] Георгий Маниак. Ждали, конечно, от безрассудного вельможи всяческих гадостей, но случилось всё неожиданно быстро.

Император, пожалуй, поспешил. Кевкамен понимал Мономаха: он испугался внезапных успехов Маниака в Италии, приревновал к его славе удачливого полководца, вот и отозвал его в Константинополь. Впрочем, Василий Педиадит, который побывал у Кевкамена на пути в Киев, изложил другую версию событий:

– Это всё интриги проклятой Склирены, любовницы базилевса. Имею сведения, она переспала с этим мерзавцем Маниаком и не хочет, чтобы базилевс о том проведал. Боится, что откроется правда о её блудодействе. Вот и решила она Маниака погубить. Ну, для начала снять его с должности стратига на Сицилии, а потом бросить гнить в темницу. Глупая, неумная баба! Не поняла, кто такой Маниак и сколько у него сторонников и воинской силы. А тут ещё её брат, Роман Склир. Его назначили на моё место в Антиохии. А до того он сумел соблазнить жену Маниака. Кроме того, у Романа Склира и Маниака есть спорные угодья в Анатолии. И суд разрешил спор в пользу брата Склирены. Ну, Маниак был вне себя от ярости. Это ускорило его мятеж. И вот теперь из-за этой дуры Склирены я вынужден плыть в Киев и уговаривать архонта Ярослава прислать воинов в подмогу базилевсу.

Василий Педиадит зло щурился. Кевкамен попробовал отшутиться.

– Ты, верно, всех женщин ненавидишь, – отмолвил он чуть ли не шипящему от ярости бывшему школьному товарищу.

– Да нет же, – возразил евнух. – Напротив, есть женщины достойные. К примеру, базилисса Зоя. С её помощью я вернулся в Константинополь. И потом… я ведь люблю детей… А согласно новелле императора Льва Шестого, не зря прозванного Мудрым, таким, как я, разрешено заводить семью. И вот базилисса Зоя… Она посоветовала мне одну сорокапятилетнюю вдову, Елену Ингерину, с двумя малолетними детьми. Мальчик и девочка. Её покойный супруг сложил голову в одном из сражений с арабами на восточной границе империи. Знатная, но небогатая женщина, ходит в чёрном вдовьем платье, довольно хороша собой. Ну, я и подумал: почему нет! Как только окончится эта затея с русами и Маниаком, перевезу их в столицу, там мне в наследство от дяди Константа достался дом. Буду в нём жить вместе с Ингериной и детьми.

…Вот как. Даже евнухи устраиваются, создают семьи. Кевкамен помнит эту Ингерину, она хоть и немолода, но недурна собой. Говорят, её мать – немка, оттого у ней светлые волосы и серые глаза, вот только нос большой и горбатый, почти как у дочери протоспафария, но разве это такой уж серьёзный недостаток!

Снова, в который раз стал Кевкамен думать об Анаит, но усилием воли отбросил мысли о своей неразделённой любви. Не время.

…Итак, у Маниака было сильное войско. Сойдя с кораблей возле Диррахия, он двинул своих сторонников на столицу. Император разослал грамоты в провинции и направил верные ему войска, во главе которых поставил некоего евнуха Стефана, навстречу мятежнику.

Кевкамену снова пришлось седлать коня и мчаться по опостылевшим дорогам, пробираясь через горные перевалы и стремительные болгарские речки.

Усталый, выбившийся из сил, он повстречал войско Стефана у Фессалоник. Была битва, яростная, упорная, долгая, и горестно было сознавать патрицию Катаклону, что вот это они, ромеи, сейчас с ожесточением истребляют друг дружку, что они несут гибель ближнему своему, соотечественнику, обуреваемые дикой злобой, и виноват в этом один ничтожный безрассудный изменник, вознамерившийся попрать своей грязной пятой закон и порядок.

Закон, порядок… Вдруг подумалось Кевкамену: а чем, в сущности, он сам лучше этого мятежного стратига? Тоже интриговал, тоже боролся за своё возвышение, пусть не так грубо и прямо, пусть и не бросал на поле брани сотни людей… Но разве не главное для него в жизни – своё положение при дворе, титулы, богатство? Разве не готов он, Кевкамен, перегрызть горло любому, кто окажется на его пути?

Битва была уже выиграна Маниаком, когда вдруг случайно брошенное неведомой рукой копьё поразило его в бок. Рана оказалась смертельной. Мятежник вывалился из седла и тяжело рухнул наземь, тотчас испустив дух. Войско Маниака, лишившись вождя, разбежалось, причём многие тут же перешли на сторону базилевса. Окровавленную голову Маниака евнух Стефан велел водрузить на копьё и торжественно пронести её перед воротами на Халке перед очами базилевса и обеих императриц.

На лице базилевса не было злорадства и ненависти, с усталым равнодушием посмотрел он на эту огромную, обрамлённую чёрной бородой голову, а потом подозвал к себе Катаклона и сказал:

– Кирие элейсон! Взгляни, Кевкаменос! Ещё вчера эта голова хотела повелевать миром. Вот плата за измену. Не я – Господь покарал сего несчастного!

С внезапным ужасом и дрожью глянул патриций Катаклон на отрубленную голову мятежника. Неприятная скользкая мысль словно вползла в мозг: мог ведь и он очутиться на месте Маниака. Вот не получилось бы с восшествием Константина на трон, не удался бы Лихуду и его сторонникам переворот, и тогда… Даже трудно представить, что бы тогда могло случиться. Не его ли, Кевкамена, голова лежала бы у ног нового императора? И ещё… Случайным ли было то копьё, неведомо кем брошенное в Маниака? Спросить об этом базилевса он не решился.

…В Константинополе не было пышных пиров и триумфа, император не хотел придавать большое значение своей победе над мятежниками, он знал: многие вельможи охотно последовали бы примеру Маниака, если бы имели влияние в войсках и средства.

Но стратиоты в фемах пока были преданы Мономаху.

Только-только управились с Маниаком, как новая опасность, будто грозовая тёмная туча, наползла на империю с севера. К русам, которые шли на подмогу императору, было послано известие, что в их услугах империя более не нуждается. Поворачивали бы они домой, в свой Киев. Но обнаглевшие варвары стали требовать плату за дело, которое они не сделали. В противном случае сын архонта Владимир и предводитель нурманской дружины Ингвар грозились напасть на Константинополь. Базилевс платить огромные суммы, которые требовали русы, отказался. Тогда дружины продолжили поход и достигли острова Хортица в нижнем течении Борисфена. И вот теперь Катаклон плывёт навстречу русским ладьям. В ларце хранится хрисовул базилевса с мирными предложениями. Он, Кевкамен, должен встретиться с сыном архонта Ярослава – молодым Владимиром – и попытаться убедить его не начинать войны. Приготовлены Владимиру и его боярам дорогие подарки – золотые чаши, иконы, оружие. Но почему-то Кевкамен не верил в успех переговоров – слишком далеко зашло дело. Мрачно взирал он в серые дали, когда с кормы крикнули:

– Моноксил[125]! Слева по борту!

Встречь скедии быстро скользила небольшая русская ладья-однодеревка. Кевкамен различил на скамьях гребцов в полотняных белых рубахах, на некоторых были лёгкие войлочные шапки. Дружно, в такт работали в их руках вёсла, белая пена вздымалась на гребнях потревоженных речных волн.

Рядом с гребцами патриций заметил человека в тёмной одежде, по виду монаха.

«Может, послы от русов? – подумал он было, но тотчас отбросил глупую мысль. – Не в таком виде пожаловали бы. И не на моноксиле – на большом корабле. Здесь другое. Не следует желанное принимать за истину».

По приказу патриция бирич[126] окликнул сидящих на моноксиле. Человек в чёрной одежде махнул рукой, что-то сказал своим спутникам – ладья замедлила ход и приблизилась к их кораблю.

– Этот человек хочет с нами говорить, – подошёл к Катаклону корабельный навклир[127]. – Машет платом. Значит, пришёл с миром.

– Вели спустить сходни. Пусть поднимется, – приказал ему, супясь и мотая головой, Катаклон.

И вот уже стоит перед ним, слегка улыбаясь, отбросив назад куколь, монах с серебрящейся ранней сединой узкой короткой бородкой, невысокий, огненноглазый, и Кевкамен не сразу спохватывается, признавая вдруг своего давнего константинопольского приятеля Неофита.

И уж совсем забыв, что он посол и представитель самого базилевса, патриций заключает, к изумлению стоящих поодаль слуг и спафариев, пришлого в объятия, с восклицаниями трясёт его за худые плечи, а низкорослый Неофит с тою же смущённой улыбкой вкратце повествует им всем о своих деяниях и о желании скорее воротиться домой, в землю ромеев.

После, когда они с Катаклоном уединились в утлом покое патриция с узким деревянным столом посередине и иконой Богородицы на ставнике, Кевкамен спросил о настроениях русов:

– Можно ли решить дело миром, Неофит? Как ты думаешь? Вот везу с собой серебро, золото, дорогие ткани. Примут ли русы дары?

– Не могу ответить за них. Но, думаю, застил им разум диавол, – вздохнув, не сразу ответил проповедник. – Ты пойми, Кевкамен. Народ русы молодой, а молодости нужен размах. Её энергия, как кипучая вода, выплёскивает через край. А слово Божье… Ну вот у нас, у ромеев, в просвещённой нашей стране. Ты вспомни кровавые дела Феофано[128], вспомни жестокость Василия Болгаробойцы[129], вспомни мятежи и казни. И ведь семьсот лет живёт Ромея, семьсот лет стоят храмы Божьи на нашей земле. И чужд людям страх Господень. Что же взять с русов, коих языческая вера не изжита ещё. В памяти у них – походы на Константинополь князей Олега, Игоря, Святослава. Помнят ромейскую богатую дань, алчут грабежей, разбоя. Таковыми вот людьми вскормлен, таковыми окружил себя молодой Владимир, сын Ярослава. Ты пойми, Кевкамен, ратные люди русов – их называют дружиной – живут и кормятся войной. Эти люди не привязаны к земле. Они грубы, воинственны, дики. Вот я почему возвращаюсь? Потому что не смог, не сумел заронить в их души евангельское слово. Не такие, как я, слабые и неумелые, здесь нужны. А такие, чтоб своим примером… Через казни, через отрешение от мира. Я не возмог.

– Значит, переговоры бесполезны? Никак не отвратить их нового нашествия на наши берега? – Катаклон мрачно, исподлобья глянул через узкое смотровое оконце вдаль. – Видно, Божья кара нам.

Неофит ничего не ответил, уныло передёрнув плечами.

– А архонт Ярослав? – спросил Катаклон.

– Князь Ярослав не пойдёт против родного сына и против воли своих бояр, Кевкамен. Он умный правитель и человек. Но иногда и мудрость, и хитрость бессильны перед грубым напором.

Они пили тёмное сладкое вино. Кевкамен тупо уставился на скрипящий стол, на котором стоял ларец с грамотами, и подумал о том, насколько безрадостной получилась у него встреча со старым другом. На душе было тревожно и тоскливо.

38

Как и предполагал Кевкамен, переговоры с русами ни к чему не привели.

…Наутро на реке замаячили высокие русские ладьи с насаженными бортами. Близился остров Хортица – обычное место стоянки купцов. Вот уже он и вынырнул из молочной белизны тумана. Патриций, у которого от волнения подрагивали длани, увидел высокие войлочные шатры-вежи, костры, вокруг которых собирались воины, услышал громкие оклики сторожей. Навстречу скедии вынеслись два лёгких быстроходных моноксила. Стоящие в них воины в булатных шишаках грозно сжимали в руках острые копья и червлёные щиты.

Какой-то грузный человек в опашне и островерхой боярской шапке, с мечом в изузоренных серебром ножнах на поясе, видно, воевода, крикнул на ломаном греческом языке:

– Пристать! К берегу! Быстро!

Кевкамен молча кивнул навклиру. Скедия медленно вползла в бухту на острове.

…Князь Владимир Ярославич, в кольчатой броне под алым корзном, сидел на лавке, положив подбородок на руки, опирающиеся на рукоять обнажённого, обращённого остриём в землю меча.

Катаклон, стараясь держаться спокойно, изложил предложение базилевса. Он долго и обстоятельно говорил о давней дружбе греков и русов, о единой православной вере, связывающей два великих народа, о том, что не стоит рушить добрые традиции.

– Пришли мы твому базилевсу на помощь, а топерича он глаголет: «Домой убирайтесь! Отпала в помощи вашей надобность!» И платить обещанное не желает! – багровея от гнева, рявкнул князь, едва дождавшись конца пышной Кевкаменовой речи. – Дарами мыслите откупиться?! Нет, грек! Передай царю свому: «Иду на вы!» Тако деды наши и прадеды рекли! А грамоту и честь не стану! Плыви с ею обратно в Царьград! И никоих даров от тя такожде не приму! Изыди с очей моих, сладкоречец!

Катаклон, досадливо прикусив губу, оглядел пытливым оком сидящих на раскладных стульцах в веже бояр и старших дружинников. Почти все поддержали князя, одни молча кивая, другие бурно выражая своё одобрение криками и бранью в адрес империи ромеев.

Особенно старался светлоусый воевода Вышата:

– Тако с ими и нать! Правильно, княже! Пущай испробуют силушки нашей ратной! Пущай подрожат! А то куда тамо – не платить!

Заодно с ним был и швед Ингвар.

– Мы пришли за золотом! Где оно?! – восклицал он.

Рядом с Вышатой сидел другой воевода, седатый, широкобородый; он угрюмо отводил взор, по всему видно, не разделяя мыслей молодого Владимира и иже с ним. Лицо его показалось Кевкамену знакомым.

«Иван! Друнгарий Иван!» – едва не воскликнул патриций, вдруг узнав так хорошо известный ему по прежним временам орлиный профиль и густо испещрённые шрамами и морщинами щёки.

Иванко молчал, в глазах его Кевкамен читал затаённую грусть и сомнения. Да, конечно, этот архонт был в Константинополе, видел могущество и богатство империи, он не хочет войны, он один мог бы отговорить князя Владимира. Мог бы? Да нет, наверное, не может, иначе не смолчал бы, сказал бы сейчас слово, поддержал бы его, Кевкамена.

Патриций поклонился князю, сказал:

– Я передам, архонт, твои слова базилевсу, – и стремглав, не оборачиваясь, выскочил из вежи.

В душе у него всё клокотало от гнева и возмущения. Как могли эти русы, эти варвары так грубо обойтись с ним, с послом великой мировой державы?! Этот самовлюблённый князёк даже не принял хрисовула!

Перед тем как вернуться на скедию и отплыть в Константинополь, Кевкамен захотел взглянуть, пусть хоть одним глазком, на русские ладьи. В самом ли деле они так опасны для империи ромеев? Он скорым шагом приблизился к причалу.

Да, ладьи у русов невелики, зато они быстроходны, манёвренны, не то что неповоротливые дромоны. Но… Катаклон презрительно осклабился… Что значит их быстроходность, если ромеи имеют великое оружие – греческий огонь[130], изрыгаемый медными трубами! Надо быть глупцами, чтобы надеяться на победу в морском бою!

Однажды император Роман Лакапин уже сжёг греческим огнём флот русского архонта Игоря. Неужели это ничему не научило русов и они снова идут повторять прежнюю, столетней давности, ошибку?!

А если… Если они высадятся на сушу? Тогда у них должны быть стенобитные орудия – баллисты, тараны, камнемёты. Что-то не видно на ладьях ничего подобного. Или спрятали от любопытного его взора?

Довольный своими наблюдениями, Катаклон поспешил на скедию. Уже возле сходен внезапно столкнулся он лицом к лицу с молодым русом, одним из тех, что служил раньше в этерии.

– Кевкамен Катаклон! – изумлённо пробормотал рус.

Кевкамен вздрогнул и отшатнулся.

– Я узнал тебя, юноша, – он с трудом выдавил из себя натянутую улыбку. – Кажется, твоё имя Любар. Да, конечно. Ты был этериотом.

– Был, а ныне вот… Иду на ваш Царьград с мечом.

– И ты не боишься сложить голову?

– Что?! Да ты!.. Да как ты смеешь, ромей! Трусом мя почитаешь! А ну, ступай отсед! Не вытерплю, не погляжу, что посол, рубану-от, развалю наполы! – Любар в ярости вынул из ножен широкий меч. – Побывал, да, побывал я в вашем Царьграде. Великую милость обрёл – в башне сырой посидел, едва не помер! А вины – вины никоей за мною не было!

Кевкамен, скривив от презрения лицо, торопливо поднялся по сходням на борт скедии.

Любар с угрожающим видом долго ещё стоял на пристани и сжимал рукоять меча, что-то кричал ему вослед недоброе, злое, но явился воевода Иванко, потянул разгорячённого молодца за локоть, и вскоре оба они скрылись в одной из веж.

Катаклон злобно сплюнул и, подозвав навклира, велел отплывать.

39

В воеводской веже – шум, крики, ругань. Иванко Творимирич, подняв руку, разом пресекает нелепую перебранку. Молвит, сурово сведя брови и гневно озирая бояр и дружинников:

– Княжой указ есть рати на Царьград вести! Супротив не содею ничтоже. Хотя, сказать по правде, не по душе мне ента затея.

Вмиг отбросив прочь колебания и сомнения, он устало присел в углу у очага, потупив седеющую голову.

– Полно кручиниться те, воевода! – крикнул со скамьи Порей. – Сколь же можно пакости ромейские терпеть?! Вона мы с Любаром – и в темнице побывали ни за что ни про что, и бежали из Царьграда, стойно волки, серою нощью!

– Всё то тако, друже. Однако же. – Иванко развёл руками. – Не знаю, не ведаю, как оно поворотит. Одно скажу: с Ромеей надобен нам мир. Вы помыслите головой и уразумейте: и им без нас, и нам без них тяжко придётся. С ромеями не воевать – торговать надоть. Мы в Царьград возим мёд, воск, пушнину, лён, зерно, а греческие купцы на торжищах наших паволоки продают, парчу, сребро, злато разноличное, всякую тамо рухлядишку. А коли рать настанет, дак то одним печенегам в прибыток. Приходи, грабь, бери что хошь. Но, – воевода вздохнул, – видно, дело худое.

В палате снова наперебой загалдели, заспорили, но быстро утихли, когда Иванко стал раздавать одному за другим строгие наказы:

– Ты, Порей, за ладьями присмотри. Не прохудилась бы никоторая. Ты, Перенег, из сёл воев оборужи. Ты, Фома, припасы проверь: мясо тамо, рыба, соль чтоб была. А ты, Любар, проследи, чтоб всякому ратнику копьё было, лук со стрелами калёными да щит червлёный. И не мешкайте.

…Короткий совет в веже на этом закончился. Иванко задержал в дверях Любара.

Молодец был оживлён, на щеках его играл румянец, светлые голубые глаза сияли радостным огнём возбуждения.

– Что, думашь, Анаит свою тамо встретишь, отроче? – с улыбкой спросил его воевода.

– Да, Иване. Хощу до её добраться, – весело глянул на него бедовыми очами Любар.

– Ну добро. Токмо на рожон не лезь, Христом Богом молю, голову не теряй. Аще не выйдет, в иной раз с купцами поплывёшь. Я тако мыслю: еже дева тя любит, жалеет, дак уж как ни то сыщете вы друг дружку. А головушку свою под меч не суй.

Любар ничего не ответил воеводе, лишь пожал плечами и улыбнулся.

– Ступай, – сердито махнул ему рукой Иванко. – Горе ты луковое. Вижу, словесам моим не внемлешь.

Он горестно качнул головой, посмотрев молодцу вослед. Да уж, воистину, юность безоглядчива, безрассудна, неразумна, она не поддаётся на слова предостережения, на уговоры и убеждения. Она вся – огонь, полыхающий внутри, она – как зарница в грозовом небе, мелькнёт, вспыхнет, не задумываясь, зачем, для чего. И никакой силой не удержать этого яркого огня.

…Накануне ещё воевода пытался удержать князя Владимира от войны, уговаривал повременить, подождать, попробовать решить дело миром, но молодой сын Ярослава не слушал его слов, тем паче что давили на него Ингвар и его нурманы, добиваясь немедленного похода. Нурманам – им что? Лишь бы пограбить. Разбойники, наймиты, служат тому, кто больше платит. Но уж Вышата-то должен был понять… Но нет, громче всех кричал он на совете, что надо взять силой с ромеев дань. Был гонец из Киева с грамотой от князя Ярослава. Владетель Киева велел сыну «постращать ромеев», писал, что флот у императора немногочислен и его вполне можно разбить, а потом заставить выполнить свои условия – выдать по три литры золота каждому воину.

В последние годы, имея оживлённые отношения со странами западными, мало уделял Ярослав внимания ромейским делам. Не знал, не вникал великий князь особо в суть и смысл событий, которые происходили на берегах Босфора. В этом была его ошибка. Теперь, после Ярославовой грамоты, Иванко окончательно убедился: ратной страды не избежать.

На душе у него было скверно, тревожно, тоскливо.

40

Звёздная чёрная ночь повисла над городом святого Константина, лишь мерцали факелы на Месе и у бань Зевксиппа да слышались на улицах негромкие голоса и шаги ночной стражи. Иное дело в гавани, у порта – здесь на направленных по приказу базилевса в столицу судах царили суматоха и шум. Воины в остроконечных шлемах, в блестящих кольчугах, с круглыми щитами в руках, подчиняясь грозным окрикам турмархов, друнгариев и таксиархов[131], занимали места на кораблях.

Все, какие можно было, военные корабли стянул Константин Мономах к городу. Качались на волнах лёгкие памфилы[132] и тяжёлые дромоны, словно ёж иглами ощетинившиеся длинными медными трубами для метания греческого огня.

В свете факелов видны были катапульты, камнемёты, луки со стрелами, копья, раздавался звон мечей и доспехов.

Сам император, в позолоченной броне и шеломе на голове, отдав короткие наказы, выслушивал сейчас доклад друнгария флота[133] Феодоркана. Рядом с ним стоял стратиг фемы Кивирреотов[134], Константин Каваллурий, молодой сильный воин – исполин в тяжёлой катафракте[135], с мечом на поясе.

– Они разметали хеландии у входа в Босфор, прорвались в Пропонтиду, заняли гавань на том берегу, напротив фара, – говорил, низко склонившись перед базилевсом, старый рубака-друнгарий.

Продолговатая голова его была наголо обрита, густые роскошные усы спускались к подбородку, тёмные глаза горели отчаянием.

– Это по твоему недосмотру русы ворвались в Пропонтиду! – грозно сведя брови, прохрипел Константин Мономах. – Неужели нельзя было остановить их в проливе? Куда ты смотрел, друнгарий Феодоркан?

– О, солнцеликий автократор! Я, грешный и худый, я виноват! Я недостоин быть прахом у ног твоих, о повелитель! Но позволь заметить: у русов четыреста моноксилов, в то время как морские силы империи невелики, а огненосные суда разбросаны по прибрежным водам и в разных местах стерегут наши пределы.

– Я знаю об этом, – недовольным голосом базилевс прервал излияния Феодоркана.

Переведя взгляд на бравого Каваллурия, Мономах немного приободрился и спросил:

– Ну что, готовы ли наши воины к бою?

– Хоть сейчас в битву, о солнцеликий! – возгласил громовым голосом, потрясая пудовым кулаком, молодой стратиг.

Император одобрительно кивнул.

Отпустив друнгария флота и Каваллурия, он поднялся на палубу императорского корабля. Высоко над головой его взметнулась хоругвь с золотистым, распростёршим крыла орлом.

Тяжело прошагав по крутой узкой лестнице, Константин вошёл в беседку наверху и опустился в мягкое, обитое бархатом кресло. На море усиливался ветер, скрипели снасти корабля, под ногами чувствовалась лёгкая качка.

Слуги зажгли свет в настенных светильниках. Император, нервно сжимая кулаки, всмотрелся в ночную тьму. Ничего не видно. Ещё днём он направил к русскому князю послов, он предлагал возобновить прежний мирный договор, он готов был, наконец, заплатить за голову убиенного купца, и не только. Он хотел, видит Бог, заплатить всем русам, но что услышал в ответ?

Архонт Владимир потребовал по тысяче статиров на каждый из своих четырехсот моноксилов, да ещё выдвинул условие, чтобы отсчитывались эти статиры на одном из русских судов. Неслыханная, чудовищная наглость! Чтобы выплатить такие деньги, всем подданным империи впору обратиться в нищих с протянутыми для милостыни дланями. Нет, такое оскорбление терпеть нельзя! Завтра же он даст бой этим дерзким русам, если они не уберутся подобру-поздорову от городских стен!

Пришёл стратиг Каваллурий, упал ниц и доложил, что погрузка на суда людей и огня Каллиника закончена.

Оживившийся базилевс велел отплывать и двигаться вдоль побережья к гавани, напротив которой у малоазийского берега стояли русские ладьи.

Ветер дул в надутые паруса, волны тяжело ударяли в левый борт дромона, базилевс стоял наверху, держась за деревянные поручни, и жадно взглядывал вдаль. Что ждёт его завтра? Хорошо бы добыть победу и устрашить проклятых русов. Мономах не был трусом и не испытывал страха, но в сердце у него занозой сидела тревога, он неотступно задавал себе один и тот же точащий душу, как червь дерево, вопрос: что будет? какие меры ему предпринять для успеха?

Базилевс прошёл в молитвенный покой на корме судна, встал на колени перед иконными ликами святых и со слезами на глазах зашептал страстную молитву. Он просил Всевышнего о помощи:

«Вступись, Господи, в тяжбу с тяжущимися со мною, побори борющихся со мною.

Возьми щит и латы и восстань на помощь мне.

Обнажи меч, и прегради путь преследующим меня; скажи душе моей: „Я спасение твоё!“

Да постыдятся и посрамятся ищущие души моей: да обратятся назад и покроются бесчестием умышляющие мне зло.

Да будут они, как прах пред лицем ветра, и ангел Господень да прогоняет их.

Да будет путь их тёмен и скользок, и ангел Господень да преследует их».

После вспомнились Мономаху рассказы старинных хронографий. Император Лев Мудрый был побеждён здесь, под стенами Константинополя, полчищами архонта Олега. Тогда империя вынуждена была выплатить варварам контрибуцию. Этого своего архонта Олега русы называли Вещим. Говорят, он умер от укуса змеи, которая выползла из конского черепа. Не случайно языческий волхв предрёк архонту смерть от собственного коня.

Но вот преемник Олега, князь Игорь, спустя тридцать лет был разбит ромеями, его флот уничтожили огнём Каллиника. Роман Лакапин был неглупым императором, хоть и происходил из семьи армянских крестьян. Он дослужился до должности друнгария флота и, наверное, лучше разбирался в искусстве вождения кораблей, чем этот бритоголовый истукан Феодоркан.

…В сумерках, когда на востоке слегка зазеленело мрачное тёмное небо, ромейские суда уже вошли в гавань. На противоположном берегу виднелись огоньки костров – там находился русский лагерь. Император снова вызвал Феодоркана и велел построить корабли в боевой порядок.

41

Солнце над синей гладью Пропонтиды палило нещадно. Ночной ветер к утру утих, ни дуновения свежего ветерка не чувствовалось в раскалённом жарком воздухе. Марево обволакивало просторные гавани, ослепительные лучи били в глаза, вышибая слезу и мешая видеть свои и вражеские корабли.

Утром оба флота приняли боевое положение. Четыреста ладей русов длинной цепью загородили пролив, перехватив его от одной пристани до другой. Ромейские дромоны и памфилы неподвижно застыли в отдалении от них, в любой миг готовые отразить нападение или напасть сами. Тревожно тянулись напряжённые часы ожидания.

…Базилевс Константин Мономах из беседки наверху дромона наблюдал за стремительными перестроениями русских моноксилов.

На мгновение мелькнуло в голове: а если снова послать архонту гонца с мирными предложениями? Но Мономах отверг эту последнюю спасительную для жизни многих воинов, и своих, и чужих, мысль. Бесполезное занятие! Настал час проучить русов, в гордыне своей возомнивших себя непобедимыми.

Он из-под ладони взглянул на солнце: уже миновал полдень! Сейчас или никогда! Надо набраться решимости. И помнить, что ромеи не терпят побеждённых и трусливых императоров.

О, Господи! Помоги рабу своему!

Базилевс круто повернулся и решительно приказал Феодоркану:

– Повелеваю дромонам «Святой Евстафий» и «Архангел Гавриил» идти на русов! Приготовить камнемёты, копья, огонь Каллиника! Подать сигнал к бою!

Величественно и стройно, вспенивая воду, вынеслись из лагеря ромеев два больших дромона. На солнце сверкали грозные медные трубы, поднялся боевой крик, к небесам взмыли хоругви.

Гребцы дружно, в такт работали вёслами. Чуть покачиваясь на воде, дромоны плыли вперёд, рябь бежала клиньями по бирюзовой глади, огненные солнечные искорки метались по волнам, ударяя в глаза яркими вспышками.

В строю русских ладей стало заметно движение. Вот часть моноксилов отделилась от общего ряда и поплыла навстречу дромонам. Лёгкие подвижные суда русов, как птицы в небесной выси, стремительно полетели по воде, разделились надвое и в мгновение ока взяли оба дромона в плотное кольцо.

Базилевс до боли в пальцах вцепился в поручни. Сейчас он был уже не в силах ничего изменить, всё зависело от умения начальников кораблей. До слуха его доносились скрежет, грохот, крики. В проливе закипал яростный смертный бой.

…Воевода Иванко Творимирич выступал на совете против морского сражения. В конце концов, большинство русских ратников были простыми поселянами, призванными в ополчение и оторванными от пашни. Они и море-то увидели впервые, когда вышли на ладьях из устья Днепра. Дивились, как дети, морским раковинам, медузам и диковинным рыбам, каких никогда не водилось в родных северных реках. С таким войском один путь – высадиться на берег и принять бой на суше, под стенами города.

Иванко напоминал князю о погибшем сто лет назад под Константинополем флоте Игоря, о страшном греческом огне, об умении и опыте ромейских флотоводцев – всё было тщетно.

Владимир лишь презрительно усмехался и в ответ на слова воеводы говорил, что верит в свою счастливую звезду. Дескать, ещё в Новгороде прорицатели-волхвы предрекли ему славную победу. Не смутило молодого гордеца даже то, что сторону Иванки принял Вышата. Никого не захотел слушать князь, наутро он велел ладьям выплыть из гавани и по одной в ряд выстроиться в проливе. Так и стояли, изнывая под палящим солнцем, пока не двинулись уже после полудня встречь им вражеские дромоны.

Любара с отрядом в сто воинов Иванко отослал к Вышате – тот просил вспоможения, сетуя, что под рукой было мало опытных ратников.

Почему-то Иванко беспокоился за молодца, о себе же не думал совсем, был уверен, чувствовал каким-то внутренним чутьём – ничего с ним не содеется, останется цел и невредим.

Он видел, как ладьи окружили дромоны, как русские воины – вчерашние крестьяне и ремественники – копьями, камнями, пόроками[136] бесстрашно принялись дырявить высокие борта греческих кораблей, как падали они тотчас, сражённые стрелами и сулицами, как полетели из катапульт на дромонах горшки с горючей смесью, взрываясь и извергая неугасимый огонь Каллиника, как с яростным завыванием загрохотали медные огненосные трубы. Само море вокруг ладей пылало, ярилось, обволакивая их всепожирающей стеной огня. Раздавались дикие душераздирающие крики – русы прыгали за борт, но огонь и тут змеёй полз за ними, преследовал, не отступал. Обожжённые, воины гибли десятками, сотнями, бросали оружие и пороки, гигантские столбы пожара поднимались к небесам и кровавили пенящуюся воду.

Иванко понимал, знал: им не выстоять тут, не выдержать этого боя. Что может сделать копьё или меч против греческого огня?! Недобро подумалось о князе: почто сгубил здесь столько народу? Когда же сквозь дым и копоть увидел воевода, что и другие греческие корабли с медными трубами на борту двинулись из гавани, толчком ударило ему в голову: «Уходить! Немедля!»

Прямо на них шли огромные дромоны, легко скользили возле них памфилы и хеландии – весь свой флот вывел Константин Мономах против русов.

В бою погиб глава нурманской дружины Ингвар. Поражённый греческим огнём, он запылал как факел и бросился в волны пролива, обретя там свой последний покой. Вместе с ним пали многие нурманы, начало же над оставшимися в живых принял старый вояка Гарда-Кеттиль, тотчас велевший своим бежать от страшных ромейских дромонов.

Иванко, супясь, велел дать сигнал к отступлению.

– Надоть спасать ладьи, спасать людей! – крикнул он гневно кусающему губы Порею. – Отходим! Али все головы тут положим!

Через пролив они неслись быстро, настигнутые внезапным ужасом виденного. Русам казалось, что следом за ними с рычанием летит огненный змий и несокрушимые дромоны с победными кликами ромеев снуют где-то вблизи, за кормой, готовые в любой миг извергнуть в них смертоносный огонь, от которого и в воде даже нет спасения.

…Константин Мономах отрядил преследовать русов четырнадцать своих кораблей, поручив командование над ними стратигу Константину Каваллурию, а сам с остальным флотом, празднуя победу, возвратился в гавань.

Ещё подумал: «Зря я придерживался столь плохого мнения о друнгарии Василии Феодоркане. Он проявил в бою с русами храбрость и воинское умение. Вознагражу его, но не отпущу от себя, как евнуха Стефана».

Евнух Стефан, которому нечаянная победа над Маниаком, по всей видимости, вскружила голову, устроил заговор против императора вместе со стратигом Лесбоса, но был вовремя схвачен, ослеплён и умер в темнице.

…Буря налетела как-то внезапно. Ещё недавно стоял непереносимый зной, а тут вдруг подул с востока шквалистый порывистый ветер, выползла из-за окоёма иссиня-чёрная грозовая туча, и началось!

Русские ладьи только-только миновали Босфор и вышли на необъятный взору простор Понта, как грянул гром, и огромные водяные валы, разевая пасти, с бешеным оскалом пены обрушились на хрупкое дерево.

Рвались снасти, ломались вёсла, ладьи беспомощно крутились в неистовом водовороте. Вдали справа ходили под пологом туч исполинские, до неба, столбы-смерчи, а по левую руку, за стеной воды зловеще серели острые гребни прибрежных скал. Всюду смерть поджидала русских воинов, отчаянно боролись они, как могли, с разбушевавшейся стихией, но одну за другой однодеревки относило волнами к скалам. Грохот ломающихся судов сливался с ураганным свистом ветра и яростными ударами обезумевших водяных валов. Иванко, весь мокрый, всклокоченный, с перекошенным в крике ртом, перекрывая шум стихии, отдавал приказания:

– Мачту рубите! Вборзе!.. Фома! На левый борт! Прикройте пробоину! Порей! Сюда! Ко мне! Черпайте воду!

Резкий толчок бросил Иванку на дно ладьи. Острая боль пронзила колено. С трудом поднявшись, воевода уцепился скользкими мокрыми руками за перила.

Намётанный глаз Иванки заметил плывущие неподалёку от их ладьи останки разбитого бурей корабля. Присмотревшись получше, воевода вдруг узнал в погибшем судне ладью Владимира. Наверное – подумалось – князь утонул в волнах. Отчего-то жалость к этому безрассудному упрямцу, лихой головушке, стиснула сердце бывалого воина. Да, князь был скор на руку, не думал, что творил, он безоглядчиво отдавался страстям, но ведь молод, жить бы да жить, мудрость приходит с годами.

А теперь… Иванко вгляделся в даль и увидел какого-то темноволосого человека, без шелома, отчаянно борющегося с волнами. Вот высокий гребень, казалось, уже накрыл тонущего с головой, уже сомкнулась над ним бушующая стихия, но человек вынырнул, мокрая голова замаячила между волнами. Он что-то кричал и, гребя руками из последних сил, подплывал к корме ладьи.

Иванко подбежал к борту.

– Сюда! Держись! Руку, руку давай! – кричал он, заглушая свист ветра и рёв волн.

Человек схватил воеводу за десницу. Вдвоём с Пореем, мокрые и усталые, они втащили его в ладью.

– Княже! – ахнул воевода, вдруг узнав в дрожащем от холода оборванце ещё несколько часов назад величающегося перед ним надменного сына Ярослава.

– Спаси тя Бог, Иванко! – прохрипел князь, отплёвываясь и стуча зубами. – Ну и угораздило ж нас!

– А кажись, проходит буря-то! – Порей указал на небо.

И в самом деле, грохот волн словно бы стал потише, ветер уже не с такой силой свистел в ушах, серое небо чуть посветлело.

Как только море немного успокоилось, князь Владимир велел собрать на совет воевод и начальников уцелевших ладей.

Явился раскосмаченный, промокший насквозь Вышата, поклонился князю и, указывая на берег, выпалил:

– Тамо ладьи разбило. Много наших… на брег выбросило. Я к им! Не брошу! Не поминайте мя лихом!

Владимир пытался остановить его, но Вышата, ни мгновения не раздумывая, сорвал с плеч дощатый панцирь, перемахнул через борт и стремглав бросился в волны.

– Куда ты?! Стой! – закричал князь, в бешенстве стукнув кулаком по перилам.

Не ведающий страха Вышата, вынырнув, вплавь заспешил прямо к белеющим вдали скалам. Плыл широко, вразмашку, пятная воду пенным крошевом. Иванко видел, как он, устало отряхиваясь, выбрался на сушу, прощально махнул им рукой и через мгновение скрылся среди валунов.

– Что делать будем? – хмурясь, спросил Владимир.

– Плыть на Русь, княже. Иного нет. Вышата, даст Бог, пробьётся посуху. А нам ко брегу не подплыть, ладьи разобьёт, токмо людей погубим. Да и то, народу на ладьях мало осталось, раненых, обожжённых много. Ничем мы Вышате не поможем, даже аще и на брег высадимся, – ответил Иванко, тяжело, с укоризной глядя на князя, который, кажется, только сейчас начинал понимать всю нелепость и безрассудность своей затеи.

…Около полудня следующего дня русские ладьи догнали корабли Каваллурия. Шторм тоже потрепал величественные дромоны, изрыгающие страшный греческий огонь, но всё же в сравнении с ними однодеревки Владимира выглядели просто жалко. Это, видно, придало обычно осторожным ромеям бодрости. В русов полетели горшки с горючей смесью; опять, как и в проливе, ладьи обволокло огнём. Горело всё вокруг – вода, дерево, одежда, сами люди с душераздирающими криками тщетно искали спасения от пламени.

И была ярость; Иванко после сам не мог понять, почему исчез вдруг страх перед греческим огнём, и не у одного него. Охваченные каким-то единым бешеным порывом, ринулись русы, мокрые, усталые, обожжённые, с чёрными от копоти лицами, на громады дромонов. Сверкали мечи, копья, пóроки со скрежетом вонзались в дощатые борта. И через завесу огня, через ощетиненные копья и калёные стрелы, в отчаянной решимости лезли русские воины, вчерашние пахари, рыбаки, бортники на высокие борта, с топорами, секирами, мечами в руках, круша строй оторопевших, сбившихся в кучу ромейских гоплитов.

Напрасно стратиг Каваллурий злился и изрыгал проклятия, напрасно грозил страшной смертью обратившимся вспять, – порыв русов подобен был шторму, грохоту стихии, урагану, сметающему корабли и вздымающему бурные волны.

Вот уже захвачен русами один дромон, второй; третий загорелся, вспыхнул на фоне серого хмурого неба ярким пламенем, как гигантский смоляной факел.

Стратиг Каваллурий в бешенстве бегал по палубе. Вокруг него падали один за другим воины – копейщики, метатели огня, гибли целые турмы и друнги.

Словно чувствуя каждой частицей кожи, что вот сейчас всё – конец, поражение, позор, Каваллурий с горьким осознанием безысходности повёл оставшихся в живых, оробевших гоплитов на последнюю схватку. Но не было у ромеев того порыва, той дерзости, что вела в сечу их яростно-смелых врагов. Гоплиты отступали, шаг за шагом, мгновение за мгновением, теряя людей.

Каваллурий уже давно заметил среди русов кряжистого седобородого воеводу в блестящем остроконечном шеломе. И казалось стратигу: вот если он одолеет в жарком поединке этого воеводу, то и ход боя повернётся по-другому, его люди ободрятся, пойдут в атаку и сбросят русов в море. Ни мгновения не колеблясь, коршуном набросился Каваллурий на седобородого. Иванко – а это был он – шатнулся посторонь, но успел подставить щит, принимая удар вражеского меча. Они закружили по скользкой палубе, мечи скрещивались со скрежетом, извергая искры. Иванко бил сильнее, ромей отступал, изворачивался, норовя ударить искоса, сбоку.

И удача, казалось, улыбнулась Каваллурию. Соскочила одна из пластин кольчужного оплечья Иванки, резкая боль сковала его руку, тёплая липкая кровь заструилась по панцирю. Но, стиснув зубы, взмахнул Иванко пораненной рукой. В удар этот вложил он весь остаток сил. С перерубленным наискось лицом ромей повалился на дощатый настил палубы, Иванко увидел даже, как зубы его свалились в горло.

Ещё что-то прохрипел Каваллурий, дёрнулся в предсмертной агонии, бессильно шевельнув холодеющими перстами.

Иванко стоял, прислонившись спиной к высокому борту, над бездыханным телом стратига, и только сейчас начинал чувствовать, как глухими толчками бьёт из ноющего от боли плеча алая кровь.

Взор его затуманился, видел он ещё, как бегут по палубе русские ратники, как отступают, бестолково суетясь, ромеи и как грозные дромоны, разворачиваясь, обращаются вспять.

Подбежал запыхавшийся, разгорячённый схваткой Порей. Подхватив медленно оседающего воеводу, он говорил, весь ещё в восторге от одержанной победы:

– Четыре дромона ихних захватили, один пожгли. Будут ведать силушку нашу. Ты, воевода, потерпи. Щас прямь на ладью, рану твою поглядим, перевяжем, да и в Русь поплывём.

– А Любар? Где он?.. Любар? Жив ли? – спросил воевода.

Лицо его свело судорогой от резкой боли, он бессильно опустил голову на плечо Порея.

– Любар? – Порей внезапно вздрогнул.

Только сейчас с ужасом подумалось ему: как же это он о Любаре во время шторма и боя даже не вспомнил.

– Всё в руце Божией, воевода. Ну да, может, и спасся. Плавает он хорошо, да и Вышата – воевода бывалый. Выдюжат.

– Жаль… Мы им… Не поможем ничем, – пробормотал теряющий сознание Иванко.

Последнее, о чём воевода успел подумать с сокрушением: не Вышата, а он должен бы быть сейчас там, на суше, и вести ратников многотрудными болгарскими дорогами.

Обессиленного, впавшего в беспамятство воеводу отнесли на ладью и бережно уложили на мягкие кошмы.

42

Тело под чешуйчатой бронёй изнывало от жары, нестерпимый зуд одолевал до дрожи в членах, крупные капли пота заливали глаза. Катаклон мокрой ладонью смахнул с лица непрошеную влагу.

Впереди, сзади, сбоку – всюду окружала их сплошная завеса пыли, пыль хрустела на зубах, лица становились аж серыми, от зноя нечем было дышать. И была скачка – бешеная, беспощадная, как горячечный нервный надрыв, изо всех сил, с внезапной энергией страсти, с одной мыслью, одним желанием в голове – успеть, перехватить, не дать уйти.

Русы, около шести тысяч человек во главе с воеводой Вышатой, идут сейчас где-то болгарским берегом. Посланные истребить их отряды стратиотов гибнут один за другим. Дьявол, что ли, вселил силы в этих варваров?! Кевкамен злобно выругался. Почему-то ему вспомнился тот молодой дерзкий рус, Любар. Может, им снова суждено столкнуться друг с другом? Но на сей раз это будет не случайная встреча, и не разговоры станут они вести, а наступит час схватки, безжалостной, смертной, кровавой.

С моря подул лёгкий свежий ветерок, повеяло прохладой, и только теперь Кевкамен почувствовал страшную, сковывавшую мускулы усталость и ноющую тупую боль в спине. Сколько стадий неслись они, загоняя коней, по пыльным дорогам? Сразу и не ответишь.

Кевкамен оглянулся. Долгой змеёй растянулась по извивающейся тропе рать. В челе – когорта «бессмертных», посланные ему в помощь воины личной гвардии императора – катафрактарии, с ног до головы закованные в железо. И кони у них облиты бронёй, одни глаза недобро косят из-под намордников. О, как не завидовал Катаклон этим катафрактариям и их скакунам! На таком зное, и в тяжеленных доспехах! Тут не зуд, а кровавые ссадины покроют всё тело.

Навстречу из-за прибрежных курганов выскочил посланный вперёд лазутчик – болгарин, личный Кевкаменов слуга. В сжатой руке – нагайка, на голове – сбитая набок баранья шапка, дорожная вотола[137] вся перепачкана грязью.

– Тамо! – указал болгарин. – Под Варной они! Невдали!

Катаклон оживился. Он быстро перестроил войско: легион «бессмертных» поставил в центр, болгарских стратиотов – на крылья, к морю выслал отряд стрелков, приказав напасть на русов с тыла.

«Теперь они попадут в западню! – думал Катаклон с некоторым даже злорадством. – Будет чем обрадовать императора!»

Ладони патриция аж зазудели от нетерпения. Скорей бы налететь на этих русских варваров, вот так, вскачь, сминать их и рубить, рубить без пощады. Пусть знают, каково поднимать десницу на великую империю ромеев!

Помчали галопом, звонкий ветер плескал в лицо, у Кевкамена на душе стало вдруг легко, радостно даже, словно и не было тяжёлых часов многотрудной скачки, словно и боль в спине отступила, исчезла.

Вот они, русы, впереди, идут не торопясь, пешие, вот остановились, сомкнули щиты, ждут. Да, немного врагов на пути. И оборужены не все мечами и копьями, и ранены многие. Некоторые и в одних рубахах, без кольчуг. Тоже, воины! Да таких конница «бессмертных» растопчет вмиг!

Что произошло дальше, Катаклон не мог понять. Стена русов стала вроде прогибаться, поддаваясь натиску железных всадников, пятиться, но вдруг с единым яростным боевым кличем ударила, как натянутая струна, как пружина, как стрела, пущенная из печенежского лука.

И уже попадали с коней передние катафрактарии, беспомощно забарахтались на земле, путаясь в сбруе, а русы шли и шли, и мелькали перед лицом Кевкамена их копья, а ещё он видел бородатые, искажённые отчаянной яростью лица с перекошенными в крике ртами, и Кевкамена тоже охватила вдруг ярость; не помня себя, в каком-то горячечном слепом бреду, с остервенением рубил он мечом направо и налево, почти безотчётно, среди громового скрежета, криков и ржания обезумевших коней.

Конь патриция завалился набок, Кевкамен успел спрыгнуть и кубарем покатился по склону холма. Хорошо, рядом оказался телохранитель, подставленный им щит со звоном принял на себя удар вражьего меча. Патриций вскочил на ноги. Снова он рубил, уворачивался, прорывался куда-то вперёд, в суматошном неистовом кружении, около него поднимались и опускались мечи, сыпались сулицы и стрелы.

Слуга-болгарин крикнул в ухо:

– Засадной полк ударил! Стрелы пускают!

Кевкамен одобрительно кивнул. Он знал наверняка, чувствовал, понимал: русы обречены! Неоткуда ждать им помощи! Их плотный строй уже рассыпался, истаивал, они падали, один за другим, под копыта железной конницы катафрактариев, им не было спасения в этой страшной смертельной мясорубке.

Ноги Кевкамена разъезжались на скользком кровавом крошеве, он спотыкался, переступал через трупы, лошадиные и человеческие. Рядом стратиоты-болгары арканами хватали обессиленных чередой схваток израненных русов, их связывали в длинные цепи и, полосуя плетьми, гнали по дороге на Варну. Их судьбу будет теперь решать сам базилевс!

Они столкнулись внезапно лицом к лицу; смотрели неотрывно, гневно, глаза в глаза, извергая друг на друга невидимые потоки ненависти.

– Опять ты! – прохрипел Катаклон, узнав Любара.

С перевязанной окровавленной тряпицей головой, со стянутыми за спиной крепким ремнём руками, в одной белой посконной рубахе, запятнанной кровью, стоял перед ним молодой рус, несломленный, отчаянно-смелый, готовый на всё, даже на смерть.

– Что?! Думашь, перемогли нас, да?! – устало, с надрывом дыша, выпалил Любар в лицо патрицию. – Нас, пораненных да безоружных, и то взять толком не можете! Тож, воины! Тьфу!

Он смачно сплюнул, и Кевкамен вдруг со всей горечью осознал, что да – это правда, они, ромеи, не могли справиться с ослабленными, измученными долгими путями противниками, они не ожидали этой буйной варварской отваги и потеряли здесь едва не половину гвардии «бессмертных».

Разум Катаклона на миг опалила ярость, он схватился за уже вложенный в ножны меч, но, узрев холодную насмешку в светло-голубых очах руса, справился с собой и, словно обожжённый, резко отдёрнул руку. Даже стыдно стало: как же так можно – подымать меч на пленного!

– Увести! – грозно прикрикнул патриций на стратиотов.

Любара погнали вслед за остальными его товарищами, а Кевкамен, выбравшись на дорогу, с тяжёлой ненавистью смотрел ему вслед и сжимал кулаки.

Ну почему этот рус, этот дерзкий мальчишка не попался ему в бою?! Отчего Господь не позволил ему, Кевкамену, снести с плеч его голову?!

Внезапно подумалось с недоумением: неужели он, Кевкамен Катаклон, стал настолько кровожаден?! Откуда у него такая злость против этого самого Любара? Ну, надерзил он ему, и что?

Патриций удивлённо пожал плечами, не понимая сам вспыхнувшей в душе антипатии к молодому русу.

– Пленных восемьсот человек. Многие ранены, – подоспел к нему с докладом один из друнгариев. – Взят в плен сам воевода Вышата. Это великая победа, патриций. Вестники скачут в Константинополь.

Кевкамен взглянул на возбуждённого радостного патриция с нескрываемым презрением и ничего не ответил.

43

В Триклине девятнадцати аккувитов – благочинная тишина. Немногие избранные – приближённые императора ромеев – золотыми двоезубыми вилками вкушали разложенные на драгоценной посуде яства.

Константин Мономах, в пурпурном дивитиссии и золотом оплечье, хмурился и едва притрагивался к пище. Патриции и магистры недоумённо перешёптывались, с некоторым удивлением поглядывая на своего базилевса. Ведь одержана победа, флот варваров разбит, остатки русов схвачены у Варны и приведены в столицу. Почему же автократор недоволен? Или он скорбит о гибели стратига Каваллурия? Никто из вельмож не смел нарушить молчание и спросить императора. Так и сидели, изредка шепча что-нибудь на ухо соседу, да поглощали изысканные кушанья.

Мономах после долгих мучительных раздумий обратился к Константину Лихуду:

– Неужели это так важно? И никак нельзя избежать пышной церемонии, триумфа, славословий? Опять придётся слушать дикие крики черни? И творить безумие, потакая её необузданным страстям?

– Но почему же безумие, ваша святость? – с улыбкой отозвался проэдр. – Расценивайте завтрашнее всего лишь как докучливую необходимость. Да, приходится потакать низменным человеческим слабостям.

Император мрачно кивнул. С уст его сорвался едва слышный вздох сожаления.

В разговор вмешалась сидящая рядом императрица:

– Ты должен наказать варваров! Как посмели они, как дерзнули напасть на империю ромеев?! – воскликнула она, нервно вздёрнув голову в золотой диадеме. – Всех их, всех надо ослепить!

Патриции и магистры одобрительно загудели, закивали головами. Императрица была близка и понятна каждому из этих высокопоставленных столичных вельмож, не то что тайно презираемый многими выскочка Мономах, вечно во всём сомневающийся.

– Не вызвала бы такая кара новых осложнений в наших отношениях с русами, – осторожно заметил базилевс.

– Что же ты предлагаешь? Терпеть, когда великую империю унижают?! Ты вздумал простить скифам их неслыханное преступление?! – вскричала в раздражении Зоя. – Я, дочь базилевса Константина, племянница Великого Василия, я скажу тебе: грозен должен быть император! Варвары должны бояться тебя! Пусть страх возмездия окутает их дикие сердца! Пусть слепые станут предостережением зрячим!

В ушах базилиссы закачались, отливая кровавым блеском, серьги с крупными рубинами, крылья носа её хищно раздувались, карие глаза пылали огнём, была она сейчас похожа на исступлённую кровожадную языческую Немезиду, и не просила она, не предлагала, но требовала от императора жестокого наказания пленённых.

Мономах снова повернул голову к Лихуду:

– Я должен подумать. Не так всё просто. Но, пожалуй, моя августейшая супруга права: наказать русов надо. Только нужен ли нам триумф? Или сделать это тихо, послать палачей в тюрьму?

– Чернь любит триумфы, ваша святость, – снисходительно улыбнулся Лихуд. – Она прославит и вас, и ваше правление. Вы купите таким образом её расположение. Сиятельная базилисса во всём права: люди любят грозных императоров, тех, кто внушает им страх и почтение. И кто дарит им небывалое, захватывающее дух зрелище.

– А Бог? – вырвалось у Мономаха.

Базилисса презрительно поморщилась, Константин Лихуд промолчал, исподлобья уставившись на патриарха Михаила Кирулария.

Статный патриарх в парчовых ризах, с наперсным золотым крестом на цепи степенно ответил:

– Любой преступник заслуживает кары. Но Господь заповедовал нам: «Не убий!» И вы, ваша святость, поступите, как подобает благочестивому христианину. Вы исполните заповедь Божью. Ибо ни один из русов не будет лишён самого драгоценного Божьего дара – жизни.

Константин Мономах тяжким взором обвёл сидящих в Триклине вельмож. В этот миг он понял: они – магистры, патриции, протоспафарии, логофеты – просто не дадут ему сделать иначе. Если он станет противиться их воле, его уберут, с ним поступят так же, как с пленными русами, как поступили с Михаилом Калафатом. Зое дадут нового мужа, или её упекут в монастырь, а на престол возведут схимницу Феодору, или сотворят что-нибудь ещё. Им нужен базилевс сильный, твёрдый, жестокий, но… послушный.

И страх обуял императора, словно железная рука сжала его сердце, стиснула столь сильно, что стало трудно дышать.

Кровь прихлынула к голове, он тихо промолвил:

– Да будет так! – и поспешил закончить вечернюю трапезу.

…В эту ночь императору не спалось. Задумчиво шагал он по мозаичному полу главной спальни Большого дворца, перед ним расстилался искусно сделанный павлин – царская птица, по углам в рамках зелёного мрамора хищно смотрели на него четыре орла, готовые к полёту, Константину даже казалось, что он слышит их клёкот и шелест распускающихся крыльев. Становилось страшно, думалось с содроганием: неужели так надо, иного нет, он должен завтра покарать русов, покарать беспощадной десницей? Может, ему стоит всё это бросить – дворец, роскошь, приёмы, выходы – и уйти в монастырь? Как сделал император Михаил Рангаве двести с лишним лет назад. Но нет: что же будет тогда с державой ромеев, кто встанет у кормила власти? Какой-нибудь жалкий интриган, каким был Пафлагон? Или авантюрист, подобный Георгию Маниаку? Тогда всё погибнет: тысячелетняя культура, традиции, воцарится хаос, везде будет твориться насилие, и даже монашеская келья не убережёт его от бед, не укроет в трудный час.

Константин понял: он нужен империи, а империи нужно, чтобы русы были наказаны. Он должен подчиниться необходимости, если хочет сделать свою державу сильной и могущественной. Многие начинали с преступлений и перешагивали через кровь. Воистину, не то важно, как добыта власть, а важно – кем и для чего. Для самолюбования, для удовлетворения своего мелкого тщеславия, или – для труда, для государственных дел и забот, для свершения великой мечты – возродить былую славу Ромейской державы.

Мономах взглянул на стену. Вот в парадных одеждах, в золотой парче, вместе с семьёй – император Василий Македонянин[138], основатель Македонской династии, его руки протянуты к кресту. Да, к кресту. Этот человек, идя к престолу, не брезговал ничем – убивал, ослеплял, не слишком разбирался в средствах. Своего предшественника, ничтожного пьяницу и гуляку Михаила Третьего, он задушил собственными руками. И что? Он совершил злодеяние? Да. Но ради чего? Ради державы. Он тянет длани ко кресту, взывая о прощении. Он ведь не ради себя душил и давил.

Константин устало присел на скамью. Нет, не спится сегодня. Наверное, он так и не уснёт до утра. Но теперь он знает точно, что переступит завтра через кровь, через страдания. И пусть сердце сожмётся от ужаса творимого, он должен, обязан переступить.

А Бог – там, в горней выси, – Бог примет его покаянные, полные скорби молитвы. Земная жизнь, земные дела, к сожалению, не позволяют поступать по Божьим законам и заставляют порой творить противное совести и разуму.

Уже незадолго перед рассветом император задремал, удобно устроившись в обитом парчой высоком кресле.

44

В утренний час толпу полоняников через Харисийские ворота ввели в город и погнали по длинной, украшенной мраморными плитами Месе. Израненные, в лохмотьях, с покрытыми язвами и струпьями ногами, обросшие, со всклокоченными волосами и бородами, сопровождаемые по бокам вооружённой до зубов стражей, понуро брели русы мимо величественных зданий и статуй.

Шли молча, тяжёлый смердящий запах исходил от их грязных тел. Стиснув зубы, преодолевая боль в голове, с каким-то ожесточением, с ненавистью и презрением к этому городу роскоши, неисчислимых богатств и ужасающей нищеты, шёл вместе с другими и Любар. Он не знал точно, но догадывался, какая ожидает их участь, он уже готовился к самому тяжкому, в мыслях прощаясь с жизнью и со своей возлюбленной Анаит. И не верилось: неужели же он никогда не увидит её, не очарует его ласковый блеск её чёрных, как южная ночь, очей, не ослепит её улыбка и не услышит он её голосок, подобный нежному журчанию весеннего ручья?!

С трудом, пересиливая себя, стараясь не думать о ней, Любар тянул вверх голову. Взгляд его жёг презрением собирающуюся вдоль улицы толпу. Он видел знакомые эргастерии[139], утопленные под глубокими арками, видел украшенные высокими портиками дома знати, увидел ковры и шёлк, лавр и плющ, видел лица напыщенные и самодовольные, злорадные и полные дикого торжества. И всё это он возненавидел каждой частицей своей души.

Прогнав по Месе, их внезапно повернули обратно, и теперь изнурённые пленники продолжали свой путь уже в рядах пышного триумфа. Триумф открыли синклитики, двигались они неторопливо, придавая всему шествию важность и величавость. Проэдр синклита Константин Лихуд, как и полагалось по церемониалу, облачён был в розовый хитон и препоясан пурпурным лором со сверкающими самоцветами. Следом за ним, все в белых хламидах, шли надменные синклитики и силенциарии[140]. За ними тянулись играющие на серебряных трубах торжественные марши трубачи в суконных скраниках с вышитыми золотыми нитками изображениями императора.

Гром труб отдавался в голове Любара неприятным жужжанием, он кусал губы от злости, ему хотелось вырваться из этого ряда шаркающих ногами по мраморным плитам обречённых людей, вчерашних бесстрашных воинов, выхватить вон у того ромея, рослого стража, меч и рубиться, рубиться до тех пор, покуда хватит сил. Пусть он погибнет, но с оружием в руках, а не жалкой смертью полоняника.

Но разве вырвешься, закованный в тяжёлые колодки, израненный, обессиленный? Только и остаётся в отчаянии кусать уста.

Но самое страшное Любар увидел, когда случайно обернулся назад. Что это за люди, безбородые, в бледно-голубых плащах, с двурогими вилами на плечах, с башлыками на головах? О господи!

Любар понял: это палачи, и вилы их – это жигала! Их хотят ослепить! Все восемьсот человек!

На миг ужас сковал сердце молодца, но он справился с собой и тихо промолвил бредущему рядом Вышате:

– Поглянь назад, воевода! Палачи то!

Светлоусый воевода обернулся. Был он с виду спокоен, равнодушен, даже холоден доселе ко всему происходящему, но, увидев палачей с жигалами, невольно побледнел. И всё же он нашёл в себе силы улыбнуться Любару:

– Вижу, друже. Но ничего, ничего. Что ж деять? Зато вспомни, сколько мы ентих ромеев на пути побили. Долгонько поминать нас топерича будут!

Бодрый голос воеводы оживил понуривших головы русов, некоторые из них даже слабо заулыбались, вообще в рядах пленников наметилось некоторое оживление, вроде как и идти стало легче, и быстрее пошли они по плитам Месы, ободрённые Вышатиными словами.

В процессии был сделан короткий перерыв, пленных остановили, церковные служители прошли по Месе с кадильницами, в которых жгли миро, ладан и восточные благовония. И только когда понемногу исчез смрадный запах немытых тел, появился в рядах триумфа сам базилевс. В деснице он держал лавровую ветвь, а в шуйце – скипетр, густо усеянный самоцветами, с огромным кроваво-красным рубином сверху. Голову императора покрывала диадема, он торжественно восседал на белом коне, который вели два препозита. Следом за базилевсом ехали в два ряда патриции и магистры, все в одеяниях из светло-зелёного аксамита, с изображениями львов в круглых медальонах.

За ними следовали спафарии, вооружённые мечами и спафоваклиями – алебардами, шли этериоты в крылатых шеломах и турки-вардариоты в красных плащах и колпаках жёлтого цвета.

Несчётное число раз процессия триумфа останавливалась возле ворот, арок, храмов, на форумах, где базилевс выслушивал долгие пышные славословия. Наконец, на форуме Тавра с огромным обелиском Феодосия шествие разделилось. Базилевс направился к церкви Девы Диаконисы, где ему вместе с патриархом предстояла трапеза, полоняников погнали к Филадельфию, остальная же процессия двинулась вниз дальше по Месе.

Две огромные бронзовые руки, сплетённые наверху в виде арки, возвышались над входом в Филадельфий, и через эту арку должны были пройти те, кто обречён на казнь. Тот, кто оставался по эту сторону от рук, называемых «Руками Милосердия», ещё мог надеяться на пощаду, на снисхождение, те же, кто прошёл под ними, теряли всякую надежду спастись от страшной кары.

Пленных разбили на сотни. Любар с Вышатой оказались в передних рядах. Под злобные крики стражников и заунывное угрожающее гудение труб их едва не бегом погнали через ворота. Любара захлестнуло отчаяние, он оборачивался, ища глазами хоть малую зацепку, хоть какую-нибудь причину, чтобы задержаться тут, пусть на краткое мгновение. Но рослый страж грубо толкнул его, заорав:

– Скорей! Вонючий скиф!

– Крепись, друже! – Твёрдый голос Вышаты словно придал Любару сил. Они бегом миновали улицу, заполненную обочь ликующими толпами, и очутились на тесном Амастрианском форуме, окружённом рядами оружных этериотов.

На форуме зловеще пылали маленькие переносные горны, вокруг них суетились бородатые люди в таких же светло-голубых одеяниях, как и те, что шли за пленниками следом. Возле горнов лежали огромные толстые цепи. Такими, казалось, можно было и задавить насмерть.

– Помолимся, други! – обратился к товарищам Вышата. – Примем муки достойно, не дрогнув. Что бо ни творится, всё в руце Божьей.

И Любар после слов воеводы вдруг почувствовал в душе некое спокойствие, умиротворение даже, весь ужас увиденного схлынул, исчез, покинул его, он стал проникаться равнодушием к готовящейся им казни, одна мысль огорчала его в этот миг – никогда уже не суждено ему увидеть прекрасной Анаит.

Усилием воли Любар снова отбросил мысли о ней. Верно, не судьба. Что же бояться смерти, бояться мук? Сколько раз ходила смерть рядом с ним в походах, сколько раз бывал он ранен, сколько товарищей его получали в сраженьях тяжкие увечья! Видно, так уж выпало ему – лишиться очей в этом бесчеловечном ненавистном городе!

…Вот на форуме появился император, вид у него был мрачный и усталый. Если он порой и улыбался, то через силу, получалась вместо улыбки какая-то холодная презрительная ухмылка.

Тело автократора облегал багряный коловий[141], на челе его сверкала тиара, он спустился с коня и сел в золотую кафизму[142] на возвышении. По бокам кафизмы выстроились препозиты, патриции, магистры всё в тех же зелёных скарамангиях с золочёными львами. Место сзади заняли вооружённые мечами и алебардами спафарии.

Среди окружающих императора знатных лиц находился и Кевкамен Катаклон. Старик протоспафарий, будущий тесть, дорόгой не отставал от ставшего в одночасье знаменитым молодого патриция и прямо ел его восхищённым взором. Как же ему повезло! Этот юный герой желает взять в жёны его пересидевшую в девках некрасивую дочь!

Старый протоспафарий был счастлив и радостно улыбался, казнь русов становилась для него праздником и торжеством. Он никак не мог понять, почему Кевкамен хмур, молчалив и в ответ на его похвалу лишь слегка кивает головой. Неужели он так плохо воспитан, этот молодой армянин?! Все вокруг радуются, толпы ликуют, а он едет в шеренге патрициев как в воду опущенный!

Процессия ещё двигалась по Месе, когда вдруг из толпы вырвалась какая-то женщина в цветастом, сшитом из лоскутьев платье и бросилась под ноги коню Кевкамена. Патриций от неожиданности вскрикнул и резко натянул поводья.

– Кевкамен Катаклон! Молю тебя, останови это злодейство!

Обескураженный Катаклон узнал в женщине красавицу Анаит. Раскосмаченная, простоволосая, в жалкой одежде, она тем не менее оставалась прекрасной. Прекрасной и недосягаемой.

– Что ты несёшь, несчастная? Что я должен сделать?! Ты сошла с ума?! Уйди прочь с дороги! – вскричал Кевкамен.

– Катаклон, спаси! Спаси хоть одного! Я умоляю тебя! Спаси Любара!

– Какого Любара? – пренебрежительно повёл плечами Кевкамен. – Эй, стража! – окликнул он этериотов. – Уберите отсюда эту безумную! Уведите её прочь!

Два стражника в чешуйчатых бронях подхватили Анаит под руки и отволокли её в сторону от шествия.

– Будь ты проклят, патриций Кевкамен Катаклон! Да постигнет тебя такая же злая участь! – вырываясь, кричала Анаит вслед удаляющимся всадникам. Она не знала, не могла знать, насколько окажется права в своём предсказании.

– Что это за женщина? Кто она? Ты знаешь её, патриций? – спрашивал у Кевкамена, подозрительно щурясь, нетерпеливый протоспафарий.

– Нет. Я впервые вижу её, – соврал Катаклон.

– Похоже, она армянка.

– Может быть… Возможно, это дочь одной из прислужниц моей матери… Я не могу вспомнить. Извини, протоспафарий.

Кевкамен широко улыбнулся, рассеивая сомнения собеседника.

…Пылали горны. Бородатые помощники палачей одного за другим хватали пленников за плечи, валили наземь и придавливали цепями. Острым, раскалённым добела железом им выжигали глаза. Отчаянные крики ослеплённых тонули в грохоте и рёве ликующей тысячеголосой кровожадной толпы.

Любар, когда настала его очередь, отказался от цепей. Полным презрения жестом он отстранил бородачей и хладнокровно лёг на землю, на тёплый навоз, которым были покрыты каменные плиты форума. В последний раз в своей жизни взглянул он на ярко-синее, с россыпью белых кучевых облачков безбрежное небо, такое же, каким знал он его в счастливое беззаботное время детства. Через мгновение глаза его пронзила резкая, страшная боль, в воспалённом мозгу всё смешалось, он глухо застонал, сжимая зубы, стараясь не кричать и не дёргаться. После он смутно осознавал, как его поднимают, как ведут куда-то, чувствовал вокруг тошнотворный запах горелого человеческого мяса.

«Лучше б уж убили!» – пронеслось в голове.

Его волокли по каким-то ступеням вниз, над головой что-то громко звякнуло, и слышал он дальше только крики, стоны, хрипы товарищей и стихающий вдали восторженный рёв черни.

…Почти до сумерек продолжалось ослепление пленных. Император Константин застыл, вцепившись руками в подлокотники кафизмы, и с каменным неподвижным лицом наблюдал от начала до конца всё творимое. После он скажется больным и скроется от всего мира на несколько дней в своём излюбленном дворце Эвдом.

Некоторые сановники в ужасе отводили глаза от страшного зрелища. Это были лучшие люди империи ромеев, те, кого привела на эту площадь одна только тяжкая необходимость, те, усилиями которых держался на плаву в бурном море страстей корабль Ромейского государства.

Кевкамен Катаклон тоже относил себя к таким людям, но сегодня мысли его были совсем о другом. Он смотрел на казнь равнодушно, иное занимало молодого патриция. Он наконец понял, почему так неприятен был ему этот Любар. Именно этот рус – возлюбленный Анаит, именно он виной тому, что девушка отвергла его, Кевкамена, любовь. Значит, пока он был в Митилене, пока яростно боролся за своё возвышение, они втайне… Катаклона охватил гнев, и злорадная, полная торжества усмешка скользнула по его губам в тот миг, когда палач раскалённым железом выжег Любару глаза.

В это же мгновение рёв многотысячной толпы заглушил отчаянный вопль молодой женщины в платье из разноцветных лоскутьев, бессильно упавшей наземь и подхваченной какими-то сердобольными старушками. Бедняжку едва привели в чувство. Пышногрудая гетера сопроводила несчастную в квартал Зевгмы, где она ютилась в последнее время вместе с умершей зимой старой мамкой в жалкой лачуге.

45

– Где ваше милосердие?! То, что вы сделали – преступно! Глупо! Чудовищно! – всплёскивая руками, возмущался Неофит. – И поверь, Кевкамен, вчерашний триумф обернётся великим несчастьем для страны ромеев!

Они сидели в просторном покое в доме Катаклона на Месе. Патриций, слушая возбуждённого друга, то и дело вскакивающего от волнения с кресла, медленно попивал из поливной восточной работы чаши красное вино.

– Это было необходимо, – наконец прервал он Неофита. – Тяжело, преступно, жестоко – да! Но надо же хоть как-то проучить варваров. Вот ты жил у них, проповедовал, учил заповедям Божьим, призывал к милосердию, к братней любви, а они?! Начали войну с нами, придравшись к пустяку! Они повели себя хуже разбойников, хуже татей ночных, грабящих путников на дорогах.

– Базилевс поступил неблагоразумно, – упрямо не соглашался Неофит.

Он понемногу успокоился, отошёл от гнева, но от этого спор двух старых приятелей не стал менее жарким.

– Следовало послать в Киев патрициев с грамотами, возобновить прежние договоры. А там и отпустить пленных.

– Так мы бы только обнаружили свою слабость и дали повод русам для новых набегов.

– А сейчас и князь Ярослав, который не поддерживал начинаний своего сына и воеводы Вышаты, отвернётся от империи. У него под рукой – новые дружины. Он начнёт искать союзников на Западе – у франков и латинов. Боюсь, как бы и вовсе русы не откачнули от православия. Вы со своим базилевсом об этом не подумали? Легаты римского папы и так шныряют по Киеву, по Чернигову. А не Рим – так злочестивые еретики – ариане[143]. Ты должен бы помнить, что отец Ярослава, Владимир, в своё время впал в арианскую ересь. Он недолюбливал наших иереев. На Руси здание православной церкви очень ещё непрочно, его надо укреплять. А наш базилевс своими неумелыми делами и звериной жестокостью подтачивает саму основу здания.

– С русами будет договор, русам он нужен не меньше, чем нам, – возразил Катаклон.

– Когда он будет? Ведь время не терпит, Кевкамен. Ты слышал, какие недобрые вести катятся с востока, из Ирана и из-за Гирканского моря. Орды нового варварского народа – они называют себя сельджуками – рвутся к нашим пределам, и, поверь мне, это не русы. С ними никаких прочных миров и договоров ты не заключишь. Спор с такими решает один меч.

– Ты во многом прав, Неофит, – раздумчиво промолвил после недолгого молчания Катаклон. – Но ты переоценил русов. У Ярослава сейчас нет сильных союзников. Угры заняты междоусобицами, римский папа воюет с императором Германии, король Чехии – давний недруг Ярослава, у поляков тоже свои дела. Да, ты верно сказал: время не терпит, нам надо спешить заключить договор с Ярославом. Но пусть всё-таки знают дерзкие: империя ромеев сильна и преступники наказаны справедливо.

– Дума моя сейчас о другом. – Неофит, нахмурившись, склонил упрямое чело. – Питаю надежду, у базилевса Константина хватит воли и ума. Он удержит империю от новой войны. Но будущее православия на Руси… Надо слать в Киев новых проповедников, монахов, иереев. Нужно просвещать, нести Божье слово. В этом – залог грядущего мира, Кевкамен. Иного нет.

– А ты сам что думаешь дальше делать? Вернёшься на Русь? – спросил Катаклон.

– Да. – В голосе Неофита слышалась твёрдость. – В том моя стезя, мой крест, моя Голгофа. Я вернулся, потому что был зол на них, гневен. Грешен, не вытерпел, убоялся, не возмог. А давеча, когда зрел, как выжигают русам глаза, понял: путь мой един с ними, с ослеплёнными.

Кевкамен покивал, задумчиво уставился на собеседника и сказал так:

– Я говорил о тебе базилевсу. Он и патриарх Михаил наслышаны о твоих подвигах. Тебя хотят рукоположить в сан епископа, поставить на кафедру в Чернигове. Хиротонию совершит Киевский митрополит Феопемпт. Если ты согласишься, его сразу же оповестят. Поплывёшь с хрисовулом базилевса в Киев.

– Вот как? – Неофит удивлённо приподнял брови. – Я согласен, Кевкамен. Так и скажи императору. С Божьей помощью мы возобновим мир с Русью. Порукой тому – святой крест.

Приятели-спорщики умолкли, а затем Кевкамен, отстранив опорожненную чашу, со вздохом признался:

– Ты твёрдый человек, Неофит. Я завидую твоей преданности благим помыслам, твоей силе духа. Только такие, как ты, составляют славу Ромейской державы. А то, что мы видели вчера – это всего лишь тяжёлая необходимость, наслаждение для жалкой черни и убогих, торжество глупцов и лицемеров. Главное же – то, что будешь творить ты, Неофит, там, на Руси. И мы здесь, в Константинополе.

Они обнялись, похлопали друг друга по плечам, и Неофит поспешил уйти.

Предстоял ему ещё приём у патриарха в Святой Софии и у императора Константина, ещё ждал его долгий путь по волнующемуся морю и через пороги Днепра, ещё увидит он перед собой враждебные злые лица русов, но решение принято сейчас, сегодня, все сомнения отметены прочь. Снова горели огнём глаза на худом обветренном лице, снова руки сжимали пастырский посох, снова готов он был идти через любые опасности.

46

Возле ограды монастыря Феодора Студита, где Неофит занимал просторную келью с узкими, выходящими во двор окнами, забранными слюдой в железной оплётке, нищие в лохмотьях с протянутыми руками просили милостыню. Неофит щедро сыпал в грязные чёрные ладони медные фоллы, нищие истово крестились и благословляли его за доброту. Какая-то прислонившаяся к чугунной решётке ворот женщина в тёмном платье и повое торопливо проговорила:

– Отче, мне надо сказать тебе… Молю, прими нижайшую мою просьбу!

Неофит удержал готовую пасть на колени незнакомку и жестом пригласил её следовать за собой.

Они пересекли пыльную площадь, свернули в тёмный узкий переулок и подошли к монастырской ограде с другой стороны.

– Говори, дочь моя. Постараюсь помочь тебе.

– Отче Неофит, я… Я знаю, ты собираешься плыть на Русь… Я… Меня зовут Анаит… Любимый мной юноша ослеплён. Молю: вызволи его из темницы! Дозволь нам отъехать с тобой. Никого из родных у меня тут нет… Была кормилица-мамка, но этой зимой она заболела и умерла. Я бы заплатила тебе, отец, но я бедна, нет у меня денег и нет влиятельных покровителей. Отче Неофит, яви милосердие!

Неофит, кусая губы, молчал. Понурив голову, он представлял себе, как там, на Руси, матери, жёны и невесты ослеплённых и погинувших рвут на себе в отчаянии волосы и заливаются плачем. И какой, наверное, горестный, полный безысходности стон стоит за стенами мрачной крепостной тюрьмы, в которую брошены эти несчастные слепцы! Что же, он должен, обязан хоть чем-то помочь бедной девушке.

– Я сделаю всё, что могу, что будет в моих силах, добрая дева, – сказал он. – Разделяю твою скорбь и горе.

– Спаси тебя Бог, отче! – Анаит рухнула на колени, порывисто схватила и покрыла поцелуями сухую десницу доброго пастыря.

– Встань, встань, дочь моя. Помогать страждущим – мой долг. Как зовут твоего любимого?

– Его имя – Любар.

– Любар? – удивлённо переспросил Неофит. – Я знаю его, хорошо знаю. Мы встречались в Чернигове, в доме друнгария Ивана. У него светло-русые волосы и голубые глаза… Были голубые.

Анаит обрадованно затрясла головой. Внезапно она не выдержала, закрыла лицо руками и содрогнулась от горьких рыданий.

– За что?! За что?! Господи!.. Какие звери!.. Хуже зверей! – восклицала она сквозь слёзы. – Отче, почему так?! Ведь они – тоже христиане! И творить зверства! Неужели… Эти палачи не боятся кары Господней!

– Дочь моя. Прошу, успокойся. Не думай о худом. Я постараюсь помочь тебе. Господь покарает виновных, – тщетно старался Неофит успокоить плачущую девушку. – Буду на приёме у базилевса. Попробую вымолить пощаду для твоего друга.

Решительно вытерев слёзы, Анаит выпрямилась в струнку.

– Прости мою слабость, отец, – сказала она твёрдо. – Я буду ждать от тебя вестей. Здесь, у ограды. Сколь долго бы ждать ни пришлось. Помни об этом.

– Я извещу тебя, дочь. Прощай же. – Неофит перекрестил девушку и, не оглядываясь на неё, поспешил за ограду в монастырь.

Ему стало неприятно, стыдно даже, ведь он, Неофит, тоже был ромеем и поэтому чувствовал себя виновным в совершённом злодействе. Ему казалось, на весь этот залитый солнцем город надвинулась тень, грозовая чёрная туча, и они, ромеи, обречены на забвение и гибель, их неминуемо постигнет кара за всё содеянное зло, сейчас и в прошлом. Права Анаит: они хуже самых лютых зверей! Ничтоже человечьего!

И понял внезапно Неофит: у державы ромеев нет будущего, она погрязла, как Ниневия и Древний Рим, в разврате, в роскоши, в безделье. Он видит это на каждом шагу и именно поэтому так рвётся отсюда, из ставшего вдруг таким страшным и чужим величественного города. Что же говорить, на что надеяться, если даже лучшие люди Ромеи – такие, как Кевкамен Катаклон и базилевс Константин Мономах, – говорят, что зверская расправа над пленными была необходима, что они творили её для блага державы!

И точно знал теперь Неофит – больше он никогда не вернётся в Константинополь, он не хочет стать свидетелем и соучастником творимых здесь преступлений и заката… Да, горестного заката своей страны.

…Император Константин принял Неофита в одном из дальних покоев Большого дворца.

Острые копья-лучи врывались через высокое окно и пронизывали царскую палату, обливая её ярким, брызжущим в глаза светом. Базилевс, в скарамангии из алого аксамита с львами и грифонами в круглых медальонах, восседал в затканном золотыми и серебряными нитями кресле с резными, разверзшими пасти львиными головами на подлокотниках. В голосе его ощущалась усталость, он напоминал нахохлившегося сгорбленного коршуна, пресытившегося пойманной добычей и жаждущего сейчас одного – покоя. Константин долго расспрашивал Неофита о Руси, о князе Ярославе и его сыновьях, о Чернигове и Киеве.

– Двое старших сыновей архонта, Владимир и Изяслав, женаты? Изяслав взял в жёны латинянку, сестру польского князя? И третий, Святослав, тоже уже обручён? Но, говоришь, Неофит, Святослав не жалует латинских иереев? Он сидит во Владимире – городе в области Волынь? А четвёртый сын – как его? Всеволод? Он любимец отца? А княгиня? У него пока нет княгини? Он ещё ребёнок? Сколько ему лет? Тринадцать? Почти столько же, сколько нашей возлюбленной дочери Марии. Так… Об этом следует подумать. Ты, Неофит, будешь в Киеве иметь беседу с митрополитом Феопемптом. Нельзя допускать, чтобы русские князья брали в жёны латинянок. Пусть митрополит убедит князя Ярослава в пагубном для русов влиянии Рима. И ещё пусть скажет, что у нас дочь на выданье. Хорошая пара этому Всеволоду.

Неофит низко поклонился императору, Константин устало улыбнулся и вдруг спросил его:

– Помнишь свои молодые годы, Неофит? Нашу дружбу? Василий Педиадит, ты, а немного позже Кевкаменос – все вы сидели тогда за столами в аудиториуме. Риторика, богословие, право, история – что только не изучали вы. А потом долгие часы проводили в дискуссиях в саду в моём доме. Вот, прими в память о былой нашей дружбе. – Он снял с пальца и протянул Неофиту большой серебряный перстень. – Носи его всегда с собой. Может, у тебя есть ко мне какая-нибудь просьба?

Неофит наконец решился исполнить обещанное Анаит.

– Ваша святость. Прошу: отпустите одного из преступников. Руса, из тех, что подвергли казни на Амастрианском форуме. Его имя – Любар. Я знал раньше этого человека.

– Вот какая у тебя просьба, – базилевс гневно насупился и постучал костяшками пальцев по подлокотнику-льву. – Странный ты человек, Неофит. Но ладно, выполню твою просьбу. Забирай этого руса, он мне не нужен.

Неофит снова склонился перед императором, произнёс скупые слова благодарности, затем получил от секретаря канцелярии грамоты и с тем покинул Большой дворец.

«Мы были друзьями когда-то, а сейчас стали далёкими и чужими друг другу людьми, – думал он дорогой, проходя через пышные залы. – Ничего общего, не о чем и поговорить. Одно только – перстень, память о прошлом. Он правильно сказал. Спасибо хоть на том, что помнит. Не сделал вид, что забыл. А мог ведь, мог и так».

…Спустя несколько дней из бухты Золотой Рог вышла в пролив пузатая кумвария. Свежий морской ветер надувал косой белый парус. Быстро удалялась кумвария от ромейских берегов. На корме судна стояла молодая женщина и с презрением в чёрных глазах провожала тонущий вдали великий город Константина.

– Прощай, средоточие зла! – шептали беззвучно её алые губы.

Женщина держала за руку слепца, лицо которого перевязано было белым платом.

– Анаит, ты ли се? Не верую всё. Жаль, не вижу ничего, – говорил Любар, нежно поглаживая ладонь любимой.

– Неофит сказал: в Белгороде-на-Днестре есть русская церковь. Нас обвенчают. Мы будем счастливы, – промолвила отвлёкшаяся, наконец, от мыслей и переживаний о прошлом Анаит.

– Экое тебе счастье – со слепцом-то. Может, не стоит? Кого иного сыщешь, красивого. На что тебе уродец беспомощный? Куда я теперь, без очей? Да лучше в волны броситься, в пучине сгинуть, чем тако вот жить! Мучиться, тебя мучить, страдать!

Анаит стукнула его кулачком в грудь.

– Не смей так! Слышишь, не смей! Мне никого, кроме тебя, не надо! Одни глаза будут у нас на двоих – мои, вот и всё! А в остальном… Ничего, проживём. Ты ведь христианин, Любар, – укоризненно вздохнула она. – Я тебе детей рожу, я смогу. И князь, и воевода тебя не забудут. А мне ведь… Мне белый свет без тебя не мил.

– Жалимая ты моя! – простонал Любар, на ощупь найдя её лицо и прижавшись к алым чувственным устам.

Кумвария стремительно неслась по волнам, на море была сильная качка, но двое влюблённых, соединив уста в жарком поцелуе, не замечали ничего вокруг себя. Они прошли дорогами тяжких испытаний и вот в конце концов обрели друг друга в этом полном пороков и насилия бренном жестоком мире. И были они счастливы: ведь далеко не каждому выпадает такая доля – знать, что тебя любят, что есть человек близкий, преданный, который никогда не бросит, не отвернётся в беде и вместе с тобой готов будет нести тяжёлый крест по извилистым путям быстротекущего бытия.

47

– Воевода Иван, ты спас мне сына, – говорил великий князь Ярослав, приглашая дорогого гостя к столу. – Раздели с нами трапезу.

Иванко благодарно приложил руку к сердцу и склонил голову.

Князь был одет просто, в алую холщовую рубаху и узкие тувии. На княжеское достоинство указывала лишь золотая цепь на шее в три ряда.

За столом возле князя сидели несколько бояр и трое младших сыновей – Всеволод, Вячеслав и Игорь. Старшие были в отъезде в волостях. Игорь и Вячеслав были ещё совсем мальцы, и внимание Иванки невольно привлёк тринадцатилетний Всеволод. Воевода знал, что этот отрок – Ярославов любимец и что он выучил пять языков. «Чудо пятиязычное» – так называли княжича льстивые бояре.

Тёмные большие глаза, чёрные волосы, тонкий иконописный нос – Всеволод совсем не походил на младших братьев, светленьких и белолицых. Чем-то он напоминал ромея, а когда Иванко присмотрелся получше, то заметил в очах отрока словно бы лукавинку.

«Ромей и есь! Стойно и не русич вовсе», – подумал Иванко.

Княжич тонким ломающимся голоском расспрашивал Иванку о Царьграде, о золотых львах и птицах, о павлинах, о фонтанах, форумах и монастырях.

Иванко как мог объяснял, где что находится, рассказывал о виденном и слышанном. Поговорили об этерии и Большом дворце, о патриархе и соборе Софии.

После трапезы Ярослав увёл Иванку в соседний покой и, оставшись с ним с глазу на глаз, сказал:

– Жалую тебя вотчинами. И терем в Киеве дарую. Немного таких, как ты, преданных людей. Ни на един миг не пожалел я, что выкупил тебя Вышата из печенежского плена, что взял я тебя на службу. Отныне так: говори любое желание своё. Исполню.

Иванко смущённо помялся, пристально взглядывая на довольного князя своими бесхитростными очами.

– Княже! – начал он несмело. – Давеча ратник один приехал из Царьграда, слепец. Любаром его кличут. Он мне яко сын родной. Дак уж… Мне ить и теремов, и волостей хватает. На его б грамотку переписать. У его и жёнка младая, Бог даст, детишки пойдут. Топерича, без очей-то, какой из сего Любара воин! Не откажи в милости ему, княже.

– Вот какова просьба твоя? – удивился Ярослав. – Ну что же, на том и порешим. Любар, говоришь. Тоже, верно, из Мстиславовой дружины? Черниговец? – Ярослав задумчиво покивал. – Исполню я просьбу твою, воевода. Завтра же грамоту выправлю.

– Премного благодарен тебе, княже великий, – Иванко поклонился князю в пояс и смахнул с глаза непрошеную слезу.

Было жаль, до боли, до жути, несчастного Любара. Передавая ему спустя несколько дней даренные князем дом и волость, Иванко старался хоть как-то облегчить душу. Он считал себя виновным в приключившейся с молодцем беде (почто услал его от себя в час битвы?!) и теперь был рад помочь ему.

Когда он громко, вслух прочитал княжескую грамоту, красавица Анаит бросилась ему на шею и покрыла лицо поцелуями.

48

Три года минуло после кровавых событий в Босфоре. А по весне, как в прежние времена, едва очистился ото льда могучий Днепр, поплыли в Киев под разноцветными парусами караваны торговых греческих судов. Везли на продажу золотые и серебряные украшения, шёлк, паволоки, парчу, поливные сосуды и блюда арабской работы, самоцветы, церковную утварь, дорогое оружие. Привычно пробирались купцы через пороги, посуху перетаскивали кумварии через опасные места, наряжали охрану от степных разбойников-печенегов, подплывали к Почайне, к оживлённо гудящему киевскому торгу. Мирная жизнь восстанавливалась, только сотни усталых, измождённых людей со страшными гнойными впадинами вместо глаз напоминали о недавней войне и жестокости ромеев.

Патриций Кевкамен Катаклон, в голубой хламиде поверх багряного скарамангия, въехал в Киев через Золотые ворота во главе пышного посольства. Ливийский конь, рыжий как лиса, важно простучал копытами по подъёмному мосту, нырнул в высокую арку ворот, миновал раскрытые, обитые листами позолоченной меди внутренние створки.

Посольство встречали бояре в широких опашнях, островерхих шапках, все конные. Катаклона провели на окружённое каменной стеной митрополичье подворье.

Здесь посол спешился и размял затёкшие ноги. На обветренном лице его, чёрном от загара, блеснули обнажённые в лицемерной улыбке белые зубы.

Кевкамена привели в Киев далёкие и тернистые пути. Сначала он вместе с Василием Педиадитом заключил на берегу Дуная долгожданное соглашение о мире с печенежским ханом. После череды утомительных переговоров хан получил щедрые подарки и принял мирные предложения империи. Это был значительный успех константинопольской дипломатии – теперь балканские провинции Ромеи могли вздохнуть свободно.

После Кевкамену пришлось без устали мчаться по степной дороге и долинам Дуная в далёкую, одетую камнем Фрагу – главный город княжества чехов. Князь Бржетислав принял ромейских посланцев холодно. Катаклон долго говорил ему о былой дружбе Ромеи и Великой Моравии, о том, как святые равноапостольные Кирилл и Мефодий по наущению патриарха Фотия занимались в земле чехов и моравов просветительством, как основывали они монастыри и храмы. Судьбы Чехии и Ромеи тесно связаны, стоит возобновить прежние добрые отношения, – убеждал патриций упрямого князя-латинянина. Наконец тот вроде уступил, стал более милостив и сговорчив. Помогло серебро, которым Кевкамен щедро осыпал придворных бояр и рыцарей.

Довелось посетить монастырь Святого Прокопа в Сазаве – здесь жили русы-единоверцы, от них Кевкамен узнал много нового о недавних войнах чехов с германцами, о победах Бржетислава при Билине и Домажлице. Князю удалось пока отстоять границы своего маленького государства. Монахи жаловались – римские патеры притесняют их, монастырь обложили налогами, одно время грозились и вовсе закрыть. Причина тому одна – русский князь Ярослав держал раньше сторону врага Бржетислава, германского императора. Но в последний год Русь и Германия прервали прежний союз. Ярослав, говорят, сватал за императора свою дочь, но получил отказ и был сильно обижен. Теперь стало полегче, монастырь полнится новыми людьми, здесь переписывают славянские книги, сам князь сделал богатый вклад. Настоятель монастыря преподнёс в дар Кевкамену писанное кириллицей Евангелие с медными застёжками и богато украшенным окладом.

Фрага – с узкими кривыми улочками, шумным торжищем у берега Влтавы – поразила Катаклона добротными каменными стенами, костёлами, часовнями, замками с устремлёнными ввысь конусами остроконечных башен.

Камень был здесь всюду, не то что в Болгарии или на Руси. Но сам город оказался на удивление невелик, даже странно было, как все эти каменные громады умещаются в тесном обрамлении зубчатых стен.

Между долгими поездками и походами Катаклон успел-таки жениться на дочери старика-протоспафария. Теперь в его дом на Месе явилась новая хозяйка – полная, громогласная, властолюбивая. В каждом уголке дома раздаётся ныне её крик, везде слышна неподобная брань. Достаётся и ему, Катаклону, жена не терпит над собой ничьей власти. Патриций уже жалел, что связал свою судьбу с этой женщиной, которую, положа руку на сердце, не то что даже не любил, а попросту презирал, считая ничтожеством.

Порой на привалах у ночного костра или в далёких чужих краях вспоминалась ему навсегда ушедшая из его жизни прекрасноликая армянка. Где она сейчас? Жива ли? Становилось иной раз и совестно, думалось с тоской: зачем прогнал он её из дома на Месе? Зачем тогда, в рядах триумфа, не внял её мольбе? Так ли уж нужно ему это богатое приданое, которое он получил за женой? Сады, виноградники, парики в обширных угодьях? В конце концов, он и без жены, и без тестя достиг многого. Император Константин ценит его службу и не забывает осыпать милостями. Далеко не всякий пользуется таким, как Кевкамен, доверием автократора.

Но повсюду во дворце ловил Катаклон завистливые злые взгляды, он понимал: удержаться наверху, несмотря на былые заслуги, на талант и милость базилевса, будет ему непросто. Бог весть, что ожидает его впереди. Иной раз по спине его пробегал скользкой змейкой холодок страха, когда начинал думать он о будущем, и своём, и державы ромеев.

Прошлогодняя победа над еретиками – армянами и взятие штурмом Ани – главного города Армянского царства – только настораживали. Да, базилевс заслужил триумф, он сам водил войска крутыми горными тропами, но… не обнажила ли война с Арменией восточные границы империи, куда наверняка нацелились стервятники – сельджуки. Говорят, они уже заняли Хорезм и Иран. Теперь на очереди – Багдад, а дальше… Недалеко, ох, недалеко Аракс и окраинные земли Ромейской державы.

Султан Тогрул-бек мечтает о богатых городах и добыче. Прав, тысячу раз прав Неофит: на Гирканском море, а не на Понте и не на Борисфене живут враги империи.

…В Киеве Катаклона ждал митрополит Феопемпт. Патриций был неприятно поражён, когда увидел вместо величественного мужа дряхлого, как трухлявое дерево, шаркающего ногами и передвигающегося только при помощи служек древнего старца. Феопемпт бессильно шамкал беззубым ртом и, кажется, едва понимал, что говорил ему Кевкамен. А говорил он о том, как важен для Ромейского государства мир с Русью, как важно, чтобы православная вера проникла в каждый уголок языческих славянских пущ, обращая в союзников прежних врагов, и как необходимо, чтобы на Руси появлялись греческие «смыслённые мужи», могущие навсегда связать судьбы славян с империей.

Феопемпт согласно склонял голову в митре и… почти ничего не понимал.

После был приём у князя Ярослава, были щедрые дары – дорогие паволоки, шёлк, аксамит, золотая и серебряная посуда. И был разговор – келейный, с глазу на глаз, в особом покое с муравленой печью в углу и слюдяным окном.

Князь Ярослав, смуглолицый и кареглазый, в лиловом аксамитовом кафтане поверх алой шёлковой рубахи, сидел напротив Катаклона на резном стольце.

– Император ищет мира. Он готов возместить все убытки, причинённые русским купцам во время войны. Все пленные будут отпущены и возвращены в Киев, – говорил патриций.

– А каковы условия мира? – спросил, хитровато прищурившись, князь.

– Они изложены в грамотах. Кроме того… – Катаклон выдержал паузу и заключил: – Базилевс предлагает тебе скрепить дружбу браком твоего сына Всеволода с его дочерью Марией.

Ярослав, казалось, ничуть не удивился.

– Ну что же, этого надо было ждать, – сказал он с лёгкой усмешкой.

«Да что он о себе воображает, варвар, скиф! – со злобой думал Кевкамен. – Великая честь для любого властелина – породниться с порфироносным базилевсом! А этот Ярослав принимает его предложение как должное!»

Впрочем, слова «варвар» и «скиф» никак не вязались ни с обликом Ярослава, ни с его утончённой изысканной речью. Вовсе не дикий варвар, а образованнейший, знающий несколько языков, начитанный и умудрённый опытом человек сидел перед Катаклоном.

– Базилевс боится за свои восточные пределы, – говорил князь бесстрастным голосом. – Турки-сельджуки захватили Хорезм – мы называем его Хвалиссой – и землю персов. Империи ромеев нужны друзья, союзники. Вот и с печенегами теперь у вас мир, и с моравами.

Ккатаклон вдруг почувствовал себя раздетым донага. Этот проклятый архонт знал всё, он разобрался в высокоумных тайных хитросплетениях ромейской политики, разведал, разузнал, чем живёт и чем дышит империя! О, как же опасно иметь архонта противником!

Заметив смущение собеседника, Ярослав заключил:

– Мы согласны с предложением императора Константина и верим в искренность его дружбы. Я могу дать воинов в помощь империи ромеев. Но в ответ хочу, чтобы вы прислали мне новых иконописцев, зодчих, иереев. Руси нужен свет, духовный свет. Люди наши пока необразованны и грубы. Ваши смыслённые мужи должны помочь просвещению нашего народа. Ибо просвещение – одна из основ любой державы. Далее. Мы готовы согласиться на женитьбу нашего сына Всеволода и дочери базилевса. В сваты будут избраны нами набольшие и нарочитые мужи. Ждите их в Константинополе.

Разговор был окончен. Странные чувства испытывал сейчас Катаклон: с одной стороны, он добился всего, чего требовал от него император, но, с другой, был подавлен и обессилен.

Сама того не ведая, Ромея – великая славоносная держава – шла на поводу у Руси, у этого хитрого, упрямого и умного князя. И ничего поделать здесь было нельзя: столичной знати нужен русский хлеб, русские меха, ядрёный воск, мёд; базилевсу надобны крепкие воины; империи необходимы сильные союзники. Вот сейчас взял бы архонт Ярослав и отказал базилевсу в браке дочери, и что? Что бы они сделали? Как наказали дерзкого? Они бессильны!

Безнадёжность, тягостная, унылая, охватила душу патриция Кевкамена Катаклона. Он не помнил, как покинул дворец архонта и оказался на улице.

С берега Днепра дул сильный холодный ветер, было пасмурно, небо застилали серые лохматые тучи, моросил мелкий противный дождь. Патриций плотнее завернулся в хламиду и поторопился на подворье митрополита.

Проходил он мимо изузоренных деревянной резьбой богатых хором, когда вдруг услыхал возле забора заливистый женский смех, показавшийся знакомым. Отчего-то отчаянно застучало в груди сердце. Катаклон приоткрыл калитку и застыл в изумлении.

Смуглолицая женщина в летах цветущей красоты, расплываясь ослепительно-белоснежной улыбкой, вела за руки по вымощенной диким камнем дорожке сада двоих малышей-близнят. Дети, видно, едва научившиеся ходить, смешно шлёпали нетвёрдыми ещё слабенькими ножками. Тонкий стан женщины облегал синего цвета саян с серебряными пуговицами от ворота до подола, широкие рукава перехвачены были парчовыми наручами, на ногах, обутых в высокие сафьяновые сапожки, сверкали самоцветы, в ушах серебрились крупные серьги.

– Анаит?! – пробормотал поражённый Катаклон.

Женщина остановилась, подняла глаза и слабо вскрикнула. Словно стараясь защитить от Кевкамена своих чад, она укрыла их у себя за спиной.

– Что тебе надо?! Уходи! Немедля! Сейчас же! Позову ратных! Буду кричать! Как ты посмел явиться сюда?! Изверг!

– Постой. Выслушай меня, Анаит, – хрипло, со страстной мольбой вымолвил Катаклон. – Я вошёл… Извини… Услышал твой смех. Узнал. Помнишь, я ведь любил тебя. Мог ли я забыть? Мог ли не узнать?

– А тогда, на Амастрианском форуме, не узнал?! – выкрикнула ему в лицо Анаит. – Что ты тогда сказал, чем ответил на мою мольбу?! Как помог моему горю?!

– Но я был тогда бессилен, я не мог ничем тебе помочь. Не в моей воле было изменить что-либо в тот день. Только бы себе навредил! – стал оправдываться патриций.

– И ты ещё лопочешь о любви?! Ты?! Твоя карьера, твоё положение во дворце – вот бог, которому ты служишь! Как ты смеешь так подло лицемерить! – Анаит брезгливо наморщила хорошенький носик и передёрнула плечами. – Как ты мне противен!

– Думай обо мне что хочешь. Это теперь неважно, – кусая в отчаянии уста, перебил её Катаклон. – Я только… Хочу спросить: ты счастлива? Это твои дети?

– Да, мои дети. И я счастливая мать, жена. Никакой другой доли мне не надо.

– И ты за тем… Любаром?! – Лицо Катаклона исказил ужас.

– Да, за ним. Представь, патриций. – Анаит вдруг, глядя на его растерянное испуганное лицо, зло расхохоталась. – Что? Тебе это непонятно?! Тебя пугает, как это я предпочла простого дружинника-руса ромейскому патрицию?!

– Да нет… Я понял… понял… Но ты… Ты заслуживаешь лучшей участи… А так… До конца дней своих… Ухаживать за жалким слепцом. – Катаклон вздохнул. – Ведь красота твоя подобна статуе. Ни Фидий, ни Апеллес, ни Лисипп[144] никогда бы не сотворили ничего более совершенного!

– Пустые слова, патриций Катаклон. Как обычно. Не хочу тебя больше слушать. Уходи. Прощай.

Она круто повернулась и пошла вглубь сада, ведя за руки детей.

– Прощай, – пролепетал Кевкамен, любуясь её грациозной походкой. В последний раз, да, больше никогда не увидит он этой неповторимой красоты, от которой захватывает дух!

Застонав от отчаяния, Катаклон шатнулся в сторону и захлопнул за собой калитку.

49

Красный плащ тонкого фландрского сукна, отороченный золотой нитью, с серебряной фибулой у плеча облегал кряжистую фигуру воеводы Иванки Творимирича.

Воеводе и черниговскому посаднику выпало важное и нелёгкое поручение, он – княжеский посол в Константинополе.

Четыре месяца жил он в предместье Святого Маммы, ожидая приёма у базилевса. Таковы были правила, обычаи страны ромеев – потомить, подержать посла в неведении, хотя всё давно уже улажено и обговорено.

Наконец настал час, когда Иванку позвали к императору. Вновь, как и без малого десять лет назад, шёл он твёрдым ровным шагом по роскошным залам с мозаикой и украшениями, ещё и ещё раз невольно восхищаясь ослепительной, ни с чем не сравнимой красотой. Даже не верилось, что создана вся эта красота человеческими грешными руками.

Опять ревели львы в тронном зале Магнавры, щебетали птицы на золотом древе, базилевс на престоле возносился к потолку, окутанный фимиамным дымом.

На императоре был пурпурный дивитиссий с широкими рукавами и золотым оплечьем и голубая хламида, кампагии алели на царственных ногах, а над челом его нависала на золотых цепях сверкающая бриллиантами и изумрудами корона. Говорили, что даже ночью, когда падает на эту корону блеклый свет луны, драгоценные камни так сверкают, что в комнате становится светло, как днём.

Рядом с базилевсом находилась императрица Зоя. Иванко узнал её и подивился, как состарили годы эту ещё недавно цветущую, славящуюся красотой женщину. Базилисса заметно обрюзгла, густая сеть морщин покрыла её некогда свежие румяные ланиты, заострился орлиный нос, тёмные глаза смотрели тускло и устало, руки била мелкая дрожь.

Дочь базилевса Мария, ещё совсем девочка, сидела около Зои в обитом бархатом кресле. Видно было, что царевна смущена, она то краснела, то бледнела, поднимая взор на странного бородатого человека в одеянии иноземного покроя.

Одежды обеих женщин блистали серебром, немного скрадывающим старость одной и робость второй.

Император принял из рук Иванки грамоты на красном пергаменте с вислыми золотыми печатями. У подножия трона русы сложили подарки – собольи, лисьи, бобровые меха, а также огромную плиту жёлтого янтаря с похороненной внутри неё дивной золотистой рыбкой.

Юная Мария с заметным любопытством косилась на невиданную рухлядь. Всё здесь юной девочке-подростку представлялось чудным: и эти люди с окладистыми бородами, в долгих кафтанах с меховой оторочкой, говорящие на непонятном языке, и этот торжественный приём, на котором она оказалась в центре общего внимания. Было и страшно, и странно, и захватывающе, и немного даже весело одновременно.

Иванко отвесил базилевсу поклон, коснувшись ладонью пола. Константин Мономах стал любезно расспрашивать о здоровье князя Ярослава, его княгини и княжича Всеволода. Иванко, в свою очередь, осведомился о царице Зое и царевне. Так было принято: учтивая беседа, улыбки, обмен любезностями, а уж потом – разговор о главном.

Базилевс пригласил Иванку разделить с ним трапезу. Императорские препозиты в зелёных и лимонных скарамангиях провели воеводу в укромный китон, затерянный среди огромных пышных залов. Здесь на столах расставлены были золотые и серебряные блюда, на которых лежали рыба, овощи, фрукты, рядом стояли чаши для вина.

Трапеза происходила в узком кругу – один Иванко и разделил её с императорской семьёй. Слуги вносили всё новые и новые кушанья, всюду встречал взор воеводы угодливые улыбки и низкие раболепные поклоны.

«Расщедрились, ничего не скажешь. Ишь, лебезят!» – думал с насмешкой Иванко. Он подавил в душе презрение: так было надо. И всё-таки было приятно: сам император беседует с ним с глазу на глаз.

За едой обсуждали сначала дела степные. Иванко рассказывал, что знал, о печенегах и торках, их нравах и обычаях.

– Печенеги, автократор, кочуют, на одном месте не сидят. Кибитки у их заместо домов, из войлока, конской или бычьей кожи. В мирное время пасут овец, лошадей, перегоняют по степи стада. Зимой живут в станах по берегам рек. Сено не заготовляют, а потому кони ихние за зиму тощают, на подножном-то корму. Весною они в набеги не ходят, ждут, когда напитаются кони свежей травою и смогут быстро бежать. Налетают обычно или летом, или осенью. Лицом они темны, но не скуласты, учёные люди говорят: с сарматами древними схожи. А молвь у печенегов почти такая же, как у турок. Веруют в добрых и злых духов. Умерших бросают на съеденье вранам и волкам – по поверьям их, ежели съедят труп птицы и звери, коих никто не кормит, то душа в рай попадёт. Живут родами, племенами, князья есть, ханы. И не моются вовсе. Говорят: грязь смоешь – счастье потеряешь. К коню с детства привычны. Из лука лучших стрелков, чем они, нигде не видывал.

Толмач бойко переводил слова воеводы, Константин Мономах слушал, одобрительно кивал.

– Во что одеваются их женщины? – спросила базилисса Зоя.

– Ткани разноличные носят, сукна. А иные – в шкурах бараньих или какого зверя. Любят жёны их мониста разноличные, злато, сребро на себя цепляют. А вообще скажу: жёны печенежьи наравне с мужами и в походы хаживают, и из лука стрелять навычны, и на саблях рубиться умеют.

– Как амазонки, – заметила базилисса.

Некоторое время они ели молча. Иванке было непривычно пользоваться двоезубой золотой вилкой; император, видно, заметил это и слегка улыбнулся.

– Друнгарий Иоанн, ты не в первый раз в нашей столице? – осведомился он учтиво.

– Во второй, ваше величество. Был здесь, когда служил ещё князю Мстиславу, ворочался после войны с бесерменами.

– Наверное, ваши города намного меньше Константинополя?

– Меньше, ваше величество. Но они не так уж малы. Киев – большой красивый город. Как и в вашей столице, там есть храм Святой Софии и Золотые ворота. В другом городе, в Чернигове, – большой собор Преображения Спаса. В наших городах крепкие дубовые стены, а в Ладоге – этот город расположен далеко на полночь, в земле ильменских славян, – стены каменны. Торжище, посад в каждом городе.

– А где живут ваши князья? – поинтересовалась Зоя. – У них большие дворцы?

– Да, дворцы, хоромы. В Киеве у князя Ярослава каменный терем, по краям – башни-повалуши, долгие переходы, галереи подвесные с колоннами есть, гульбища.

– А книги? Ваши князья читают книги? – спросил Константин. – Моя дочь любит книжное чтение. Жаль, если на Руси у неё будет мало книг.

– Княжич Всеволод изучил пять языков, ваше величество, – улыбнулся в ответ Иванко (ему было приятно похвастать перед императорской четой достоинствами жениха). – С книгою он редко когда расстаётся. Даже на ловы и в походы возит с собою Евангелие.

– Пять языков! – ахнула базилисса.

Ещё более сильное удивление прочёл Иванко в серых глазах рыжеволосой Марии. Царевне было неудобно встревать в разговоры старших, и она молчала и только слушала.

С тех пор как в страшных муках от неведомой болезни умерла её мать Склирина, девочку поселили в гинекее Большого дворца. Базилисса Зоя, у которой не было своих детей, сильно привязалась к маленькой Марии, царевна росла окружённая роскошью, богатством, ни в чём не зная отказа. Но в то же время базилисса заставляла её подчиняться всем строгим правилам и порядкам дворцовой жизни. Отца – императора – Мария видела нечасто, но он всегда бывал с ней ласков и заботился о своей единственной дочери. И ещё ей вбили в голову, что отец – самый великий и могущественный государь на свете. Для любого князя, короля, царя породниться с ним – огромная честь. И немного странно было теперь юной Марии видеть, что посол жениха говорит с её отцом почти как равный с равным. А держится он с таким достоинством, будто неведомый пока Марии княжич Всеволод ни в чём не уступает в могуществе её отцу. Это изумляло и даже немного обижало юную невесту, ведь она привыкла видеть всегда и везде одних коленопреклонённых и распростёртых ниц.

– Каким же языкам обучен молодой архонт? – продолжал тем временем расспрашивать посла Константин Мономах.

– Греческий, латинский, свейский, – загибал персты Иванко, – угорский, а ещё печенежскую молвь разумеет. Не считаю здесь моравский и ляшский, на тех языках всякий славянин говорить сумеет.

Трапеза подходила к концу. Иванко уже с трудом, из одной вежливости притрагивался к кушаньям.

Женщины удалились, а император ещё долго беседовал с послом о Руси, спрашивал, какие воинские силы мог бы выставить князь Ярослав ему в помощь, если бы вдруг такая помощь понадобилась. Воевода отвечал уклончиво, но твёрдо обещал: ратников пришлём немало. Исхитрённых в воинском деле мужей на Руси хватало всегда.

…На подворье Святого Маммы Иванко воротился уже ближе к вечеру. Дорогой нагнал его некий конный патриций в суконном скранике и войлочной плосковерхой шапке. Приглядевшись, Иванко узнал Катаклона.

– Вот так встреча, друнгарий Иван! – Патриций обнажил в улыбке зубы. – Приятно видеть старого знакомца. Сколько же прошло лет?

Воевода приветствовал Кевкамена холодно, но с учтивым, подобающим послу лёгким наклоном головы.

– Да, много минуло, – ответил он раздумчиво. – Помню, как уговаривал ты ратников наших базилевсу служить остаться. А после как на Хортицу приезжал.

Катаклон кивнул.

– Да, друнгарий Иван. Жаль, не сумели мы с тобой тогда предотвратить войну. Сколько напрасной крови было пролито!

Воевода не вытерпел и, едва сдерживая гнев, спросил:

– А когда слепили ратников русских, тож жаль было?!

– Жаль? Да, пожалуй, друнгарий. Но время недоразумений и взаимной злобы кануло в Лету. Отныне Русь и Ромея – друзья, союзники. Вот что, друнгарий. Хочу спросить тебя. Не встречал ли ты в Киеве одну женщину, армянку? Имя её – Анаит.

– Я знаю её! – буркнул, сурово сведя брови, воевода. – Какое тебе до неё дело?

– Она моя родственница. Дальняя… Хотелось узнать, как она живёт.

– Имеет дом в Киеве. Её муж – Любар, должон ты его помнить. Был он средь наших… На форуме.

– Это мне известно.

– Князь Ярослав наградил его за службу, дал волости. Двое чад у них с Анаит.

– Да. Прости, друнгарий, я отвлёк тебя пустым разговором. Увидишь Анаит, передай, что я её помню. Если она захочет вернуться… Да нет. – Из груди патриция вырвался вздох сожаления. – Об этом не говори. Прощай, друнгарий Иван.

Он круто поворотил коня. То ли почудилось воеводе, то ли в самом деле в чёрных глазах Катаклона блеснули слёзы.

50

Видно, наступила для воеводы Иванки пора неожиданных, будоражащих память встреч. Вот снова очутился он в Константинополе, давеча встретил Катаклона, а сегодня в одном из залов Большого дворца, в галерее Триконха, обрамлённой колоннами зелёного мрамора, едва не лицом к лицу столкнулся с ханом Кегеном.

Молодое смуглое лицо хана окаймляла редкая бородёнка, щёку пересекал сверху вниз багровый глубокий шрам, он усмехался, противно кривя уста. Из-под короткой верхней губы его выставлялись жёлтые редкие зубы. В чёрных больших глазах печенега игриво переливалась хитрость. На Кегене был халат из бухарской материи, перетянутый широким поясом из серебряных наборных пластин. Даже во дворце он не снимал с головы круглую лисью шапку. Кривая сабля в сафьяновых ножнах висела у него на боку. Десницей с золотым перстнем на пальце хан поглаживал изузоренную травами рукоять.

Кегена сопровождал кустобородый степняк, тот самый, с которым воеводе довелось столкнуться в плену.

«Вот почто о печенегах прошали. Верно, соуз с ими обговаривают. Как бы сей хан к нашим землям не откочевал. Им, ромеям, выгода – отвадить печенегов от Дунайских фем своих. Надобно будет князю повестить».

Иванко не знал, конечно, что приём хану в Магнавре устроил не кто иной, как Катаклон. Не мог знать проницательный воевода и о том, что почти угадал тайные помыслы Константина Мономаха. Будут глухие намёки, тайные разговоры, зазвенит серебро, жаркий шепоток подкупленного кустобородого бека осквернит отверзистый слух Кегена, и будут ещё долгодневные приёмы, встречи, послания. Но Кеген был не дурак, он раньше ромеев узнал о том, что в степях Причерноморья появился новый кочевой народ – кипчаки, или куманы, и с дунайских берегов возвращаться на Днепр стало хану ну никак невозможно. Напрасно стараются ромейские льстецы и крючкотворы, щедрые подарки лишь распалят вожделение дикого степняка, и через несколько лет орды печенегов снова ворвутся через Дунай в пределы империи, сея смерть, страдания и слёзы.

…Кеген и кустобородый сделали вид, что не заметили Иванку, но их блуждающие беспокойные взгляды сказали воеводе: он узнан, его опасаются, его не хотели бы здесь видеть.

При рычании золотых львов в тронном зале Магнавры перепуганные печенеги попáдали наземь. Кеген едва не вытащил из ножен свою кривую саблю.

Фимиамный дым и появление императора на троне в новых одеждах поразило воображение диких кочевников. Только гордость не позволила едва опомнившемуся Кегену снова рухнуть ниц перед престолом.

От кочевников исходил смердящий запах конского пота, мочи и гнили. Кустобородый время от времени просовывал руку за пазуху и чесался.

Константин Мономах долго печенегов не задержал. Он не оказал им такого почёта, как Иванке, и лишь подтвердил согласие принять Кегена в ряды своих вассалов и союзников.

Печенеги получили многие дары, но особенно радовались они дорогому золотому и серебряному оружию. Как ребёнок, улыбался в восторге Кеген, любовно поглаживая острый кинжал с украшенной рубином рукоятью.

Старая императрица Зоя едва дождалась конца приёма. Утончённую изнеженную базилиссу мутило от неприятного запаха степняков, и только в китоне, оставшись наедине с императором, она вздохнула облегчённо.

– Что ты думаешь о русах? О после архонта Ярослава? – спросил её Мономах.

Он задумчиво мерил шагами мозаичные плиты пола, смахивая с чела дланью капли пота.

– Этот посол – умный человек. И сильный. Не то что тот армянский царёк, которого ты заманил в Константинополь и убедил продать свои земли. Такого, как друнгарий Иоанн, лучше иметь другом, – отозвалась хриплым голосом базилисса.

Она всё ещё морщилась, поглаживая нос и дыша в пропитанный благовониями платок.

«Пророчество оракула сбывается. Моя дочь продолжит наш род в далёкой северной стране, – подумал вдруг Мономах. – Мудрец-прорицатель не ошибся. Всё так и есть».

– Мы сделали сегодня что могли. Мы уберегли наши северные пределы, – сказал он жене. – Патриций Кевкамен Катаклон прав: главная угроза империи исходит с Востока. Я уже начинаю сомневаться в целесообразности присоединения Армении. Поход, победа, триумф, а что за этим? Сельджуки близко, у них в руках уже Тебриз и Марага[145]. Надо срочно перебрасывать турмы и друнги в крепости на Араксе.

Императрица слушала молча. Видно было, что земные помыслы уже переставали волновать эту честолюбивую, коварную женщину. Она лишь покачивала седеющей головой. Руки её, покрывшиеся сетью вздутых голубых жил, сухие и сморщенные, несмотря на каждодневные втирания мазей, нервно подрагивали. Когда-то она была смелой, отважной, неистовой, неукротимой в бурных своих страстях, она правила могучей страной, перед величием и мощью которой трепетал любой враг. А сейчас… Сейчас время не твёрдых воинов, а скользких лицемеров и хитрецов. И её нынешний супруг, Константин Мономах, один из таких людей. Разве в прежние времена позволили бы ромеи императору дойти до такого позора – принимать в тронном зале Магнавры грязного кочевника-скотовода?!

Прав Константин Лихуд – он сказал однажды, что империя ромеев подобна метеору. Чем ярче он светит, тем скорее погаснет.

Императрица вызвала опоясанную патрицию с высокой прополомой[146] и отдала короткие распоряжения. После, поддерживаемая служанками, она проследовала, шурша тяжёлой парчой, в гинекею.

«Умрёт Зоя, кончится династия, правившая почти две сотни лет. Начнутся смуты, усобицы, мятежи динатов, – думал Константин Мономах, провожая императрицу усталым взглядом. – Я до этого, надеюсь, не доживу. Пусть же запомнят ромеи время императора Мономаха как время побед, приобретений, удач и выгодных союзов. А может, найдётся в будущем сильный человек, способный объединить державу, намного более умный и честолюбивый, чем я? И он затмит своими делами все мои дела, которые будут казаться мелкими и незначительными? Ну и что? Я должен ревновать к его славе? Это глупо. А может, беды и несчастья сплотят ромейский народ? Будущее нельзя провидеть. Один Бог всё ведает».

Император представил себе упрямое волевое лицо Иванки и внезапно почувствовал на душе облегчение. Его потомки не станут свидетелями заката и падения Ромеи, они не будут жить среди этого сонма жалких лживых лицемеров и подлых убийц, в жуткой атмосфере заговоров, мятежей и переворотов. Их ожидает иная судьба, иная стезя. Они сольются с молодым, полным энергии и задора народом, и окружать их будут такие вот умные и честные люди, как друнгарий Иоанн. Положа руку на сердце, Константин хотел бы иметь такого друга.

Он велел позвать проэдра Лихуда и приказал:

– Пусть мою дочь Марию и друнгария Иоанна благословит святейший патриарх в соборе Софии. Послу архонта Ярослава пора отплывать в Киев.

…Русское посольство отбыло из Константинополя поздней осенью. Воевода Иванко вёз с собой грамоты с мирным договором и императорскую дочь. Уже первый снег кружился над вымолом на Почайне, когда спустилась со сходен высокого корабля под багряным ветрилом юная девица-подросток. Дрожащими, холодеющими на морозе пальцами сжимала она, подняв над головой, икону Богородицы. Толпа любопытных густела вокруг расстеленных на земле цветастых ковровых дорожек.

Царевна ступила на ковры и, смущённо улыбаясь бледными от волнения устами, торжественно передала икону в руки седого настоятеля храма Софии.

Она пришла на эту землю с миром, и мир между Русью и Ромеей не будет отныне нарушен никогда.

51

Константин Мономах в бессильной злобе и горьком отчаянии метался по залам Влахернского дворца. Предатели, всюду окружают его предатели! Не на кого положиться! Что остаётся?! Бежать? Но куда?! Кому он нужен, слабый, побеждённый?! Может, ему отказаться от власти, уйти в монастырь? И, выходит, допустить, чтобы империю терзал тщеславный деспот, узурпатор?!

…Мятеж вспыхнул в провинциях. Динаты, недовольные засильем чиновной столичной знати, налогами, утомлённые войнами, сплотились вокруг патриция Льва Торника. С конными отрядами мятежник подступил к Константинополю.

У Мономаха не было сил отразить штурм города. Вельможи, ещё вчера кланяющиеся, льстящие, падающие ниц при одном его появлении, один за другим переходили на сторону Торника. Слабое ополчение стратиотов было разбито, конные ратники мятежников ворвались в городское предместье. Начались бесчинства, грабежи, поборы.

Константин Мономах подтянул остатки обратившихся в бегство ополченцев к Влахернскому дворцу. Здесь готовился он принять последний безнадёжный бой. Пусть он погибнет лучше с оружием в руках, чем, ослеплённый палачом, жалким пленником сгниёт в темнице.

Чешуйчатая бронь и плосковерхий шлем, хорасанская сабля в чеканных ножнах на поясе, бутурлыки[147] на ногах – Константин уже хоть сейчас мог вступить в схватку. Он живо представлял себе, как распахнутся высокие, украшенные золотом двери, как эскувиты будут отброшены в сторону и как вооружённые мятежные динаты с рёвом и победными кликами устремятся в палаты и залы. Они, как воры (а они, по сути, воры и есть), будут хватать драгоценные лекифы, потиры, ритоны[148], блюда, грязными солдатскими сапогами они испачкают мраморные полы и исфаганские ковры. И везде будут кровь, брань, стенания, неподобная возня и звон булата.

Императора охватил бессильный тяжкий гнев.

– Ну, что ты узнал? – спросил он подошедшего вестарха Василия Педиадита.

– Ваша святость! Патриций Лев Торник ждёт депутацию синклитиков. Они должны пригласить его взять власть.

– Ждёт? – Константин криво усмехнулся. – Да, он может позволить себе ожидание.

Император вышел на террасу. Город, окутанный утренним туманом, лежал перед ним исковерканный, осквернённый, разорённый. Над домами кое-где поднимался дым пожаров, зияли пустые расколотые окна, на форумах шумно веселились разогретые вином победители.

Со слабой надеждой Константин взглянул вдаль, туда, где за бухтой Золотой Рог проступали сквозь туман контуры горных вершин.

Может, Катаклон успеет подвести войска к столице? Но нет, вряд ли. Он далеко, на Дунае, патриций Катаклон. А может, он уже переметнулся на сторону Торника? Никому нельзя верить. У императора не бывает друзей, у него есть только подданные.

Ну вот придёт к власти этот Лев Торник, и что он сделает, каким способом сможет он спасти разваливающуюся империю? Как удовлетворит хищную алчность динатов? Доныне империя ромеев ещё была сильна, ещё могла приобретать, ещё как звезда светила обманчивым переливчатым светом.

Узурпация погубит державу, динаты почувствуют себя хозяевами и растащат по кускам былое величие. И станет Ромея лёгкой добычей иноземных захватчиков – турок, печенегов, франков или кого-нибудь ещё. Неужели Торник не понимает этого и не понимают иные, вставшие на его сторону?!

А оракул, выходит, ошибся. Не больше десяти, а всего пять лет просидел он, Константин Мономах, на престоле. Что делать, и мудрецы иногда заблуждаются.

– Ваша святость, корабли! – подбежал запыхавшийся жирный евнух – препозит в зелёном скарамангии. – Занимают бухту!

– Где?! – Император оживился и повернул голову.

В самом деле, к пристани бухты Золотой Рог причаливали корабли с разноцветными парусами. Стали видны остроконечные булатные шишаки[149], кольчуги, красные червлёные щиты, ряды копий.

«Русы! Русские отряды! Архонт Ярослав прислал помощь!» – чуть было не воскликнул базилевс, вдруг поняв, что за воины и что за корабли заняли пролив.

Сердце его забилось, застучало в радостном волнении. Он спасён! Русы! Вот уж от кого он никак не ждал подмоги!

А русское воинство тем временем высадилось на берег; вот уже и пороки гулко застучали в ворота, уже и первые растерянные ратники Торника схлынули со стен. Ворота со скрипом подались, и плотными рядами, прикрываясь щитами, ощетинившись сотнями копий, серебрясь в утренних лучах доспехами, змеёй вылились на столичные улицы отряды дружин. Засвистели стрелы, застучали боевые топоры и алебарды, град сулиц посыпался на обескураженных конников Торника. Бой в городе явно не входил в планы устроителей мятежа. Коням на узких улочках Константинополя было не повернуться, оружных всадников в тяжёлых катафрактах притискивали к стенам домов и аркам, окружали плотными кольцами, валили наземь, втаптывали в грязь. И шли русы неторопливо, шаг за шагом, оставляя за собой кроваво-грязное месиво изрубленных тел и переломанного оружия.

Русскими воинами руководил кряжистый воевода в дощатой броне. Размахивая пудовым шестопёром, он шёл в челе рати, громовым голосом и безудержной храбростью увлекая за собой облитые железом колонны нападавших.

Торник отступал в сторону Адрианополя, теряя один отряд за другим. Не помогало ничего: ни угрозы, ни ругательства, ни личная отвага. Власть ускользала из рук дерзкого узурпатора. В темноте лесов и садов исчезали, прятались недавние его сторонники-патриции: Врана, Полис, Феодор Ставромита. Что же, жизнь переменчива, друзей много у сильного, а от слабого и побеждённого все отворачиваются, от него шарахаются, как от прокажённого.

Лев Торник был схвачен в Булгарофиге. Он позволил себе короткое промедление, ожидая депутацию синклитиков, и в считаные часы потерял всё: и власть, и надежду на престол, и, возможно, саму жизнь. Его ждало ослепление и темница, из которой не бывает выхода.

В разгар боя под стенами столицы Константин Мономах вывел в подмогу русам своё оробевшее слабое ополчение. Ободрённые стратиоты дрались теперь бесстрашно, яро, только и мелькали перед глазами Мономаха их длинные мечи и спафоваклии. Когда с мятежом было покончено, по Месе поскакали вестники-василики, возглашая славу базилевсу, в храме Софии патриарх прочёл благодарственную молитву, а жители города, пострадавшие от грабежей и насилия, шумно высыпали на форумы, радостно приветствуя дружины победителей. Русы едва ли не впервые входили в столицу не как враги, а как спасители. Новых грабежей и бесчинств не было: император обещал заплатить каждому русскому воину достаточно серебра.

Восседая на соловом иноходце, в золочёных доспехах возвращался Константин Мономах во дворец. Улицы перед ним украсили цветы и ковры, он видел сотни согбенных спин и проникался… презрением и горечью. Его спасли иноземцы, русы, которых он не так давно победил и восемь сотен которых велел ослепить на Амастрианском форуме, как злейших врагов. И вот… Это было подобно чуду. Русы стали его верными друзьями, а собственные подданные обратились в дерзких смертельных противников. Где же единство ромеев, где их овеянная легендами слава? Неужели они признают только одно право – силы, а такие понятия, как закон, совесть, порядочность, стали неведомы для этих ползающих и пресмыкающихся?! Всего год назад знамя с орлом гордо реяло над армянскими городами Ани и Двин, а теперь они готовы были с покорностью передать страну в руки мятежника, уподобляясь жалкой черни, и он сам, император, вынужден преклонить голову перед русскими варварами?!

Было горько, стыдно, противно. Дорогой только раз мысленно Мономах похвалил себя: вовремя выдал дочь за сына русского архонта. Странно, но именно этот ход решил сегодня судьбу трона и страны.

…Русы выступили сразу, как только узнали о мятеже в империи. Повёл дружину в долгий изнурительный поход воевода Иванко Творимирич. На ладьях они спустились вниз по Днепру, собрали все силы в Белгороде близ устья Днестра и дальше плыли плотной громадой вдоль берега Понта.

Многие русские воины шли на рать неохотно, ещё слишком живы были в памяти кровавые события прежних битв. Давно ли группы изуродованных слепых полоняников возвращались на родину, внушая своим видом ужас и заставляя думать о мести!

Порей, всегдашний спутник воеводы, жаловался:

– Они, Иванко, Любару, другу моему, очи выжгли, а я топерича боронить их иду?! Да мне меч дай, я б их токмо и сёк, и рубил, лиходеев! Рази ж можно тако! И царь ихний, почто мы, почитай, спасать его идём?!

Воевода как мог растолковывал товарищам важность похода.

– Оно тако, жестоки ромеи, лживы, коварны. Но ратиться с ними не нать было и тогда. Сказывал уже и сейчас то же скажу. Мир надобен. Не ромеи ту войну выдумали, хоть и створили нам великое зло. Ныне опомнились, мир утвердили, царевну вон за княжича Всеволода отдали. Нам, Руси, надобны соузники крепкие. А крепче ромеев не сыскать.

– Сам же баишь, воевода: лживы они, ромеи. Любая клятва их – пустые слова. Как выгодно, тако и деют всегда, – не соглашался Порей. – Не разумею тя.

– Не так всё просто, друже, – хмурился воевода. Его начинали раздражать эти разговоры: каждому приходилось втолковывать, что ромеи – друзья Руси, что лучше жить с ними в мире и согласии. – Ромея ведь – не токмо енти… Ну, которые наших слепили. Ромея – енто вера православная, храмоздатели, летописцы, мастера иконные. Русь, мыслю, перенять должна у них веками копленное и утверждённое. Оно, конечно, зёрна от плевел отличать надоть завсегда уметь. А вот сего покуда нам не хватает. Но и то сказать: перенять веру, уставы монастырские, скажем, приёмы зиждительства какие ни то – енто да, енто нужно. Но сам дух ромейский – вот сего не надоть. Кознодейства разноличные, заговоры, раболепие, ножи за спиною – не для нас, русов, то. Дух у нашего народа иной. Но народ наш невежествен, дик покуда, нужно ему и слово Христово, и наученье книжное. И красоту иконную познать он должон тож. Да мало ли что, всего не перечесть. Пото и надоть нам перенять у ромеев лучшее. Вот ты возьми: Неофит, епископ Черниговский. Что, враг он нам? Молчишь? Ну то-то же.

– Неофит, ясно дело, не ворог. Но базилевс ентот… – начал было Порей, однако воевода решительным жестом остановил его, заметив:

– Дак ведь Неофита как раз базилевс и прислал. Грамота еговая есть. Базилевс Константин Мономах – муж разумный, такому мужу и править державою. Мыслит о мире, дщерь вот выдал за нашего княжича. Да, была война, дак не он тому виною. Да, было лиходейство, но опять-таки, рази ж он один в том повинен? Нет, друже. Лев Торник, патриций, – вот то ворог. Ворог, пото как силу ставит превыше закона. Ну вот скажем, я возьму и заутре мятеж подыму супротив князя Ярослава. И что? Праведно содею? Храмы почну рушить, им созданные, народу уйму перебью, бояр перевешаю и воссяду на крови?! А?! Как тебе?! Молчишь? Ну-ну. Любой возмутится, спросит: а где ж правда, закон где? Думаешь, дед нашего князя, Игоревич Святослав, почто с ромеями воевал? Пото как был тамо такой базилевс, а верней сказать, узурпатор – Иоанн Цимисхий, который законного базилевса, Никифора Фоку, убил. С им-то вот и ратился князь. А когда после сей Цимисхий помер да воссели на престол законные правители, тут уж снова и мир наступил, и соуз, и сестру свою Анну базилевсы Василий с Константином за князя нашего Владимира отдали. Тако вот, Порей. И ты не думай: Любара мне жаль. Аж сердце порою схватывает, как припомнишь, что с им содеяли. А с иной стороны, поглядишь, дак вроде и жёнка у его, что краса писаная, да и верная она, сия Анаит, и чада народились. Коли б ведал, что попадёт наш Любар в таковую беду, кинулся б вослед Вышате в море. А лучше б – не пустил его на новогородскую ладью тогда, оставил при себе. До сей поры каюсь, кляну ся! Недомыслил, недоглядел!

Он сокрушённо вздыхал и качал седеющей головой. Порей и другие воины, хоть, может, и не были согласны с воеводой, возразить ему ничего не могли.

После получилось всё как-то легко, быстро, воевода и сам не поверил, что бой сложился так удачно, что ошарашенные мятежники сразу дрогнули и что Торник не выставил охрану в порту и не вооружил людей на огненосных дромонах. Потери русов составили всего несколько человек.

…Пленённого Льва Торника увели в темницу. Позже стало известно, что его и других руководителей восстания ослепили – эта новость неприятно поразила Иванку. Но, впрочем, базилевс узнал о страшном наказании заговорщиков одновременно с воеводой. Он не отдавал никакого приказа, всё сделалось тайно, по велению эпарха. И удивительного ничего здесь не было – виновным в заговорах против императора, по обычаю, всегда выжигали глаза.

Вечером, когда улеглись страсти, Иванко опять, как и несколько месяцев назад, был приглашён в китон на трапезу с императорской четой.

Бедняжка базилисса вся тряслась от страха и шептала молитвы. Дрожащей рукой она протянула Иванке серебряное кольцо с драгоценным сапфиром, слёзно поблагодарила его и, сославшись на усталость, вскоре удалилась в опочивальню.

– Друнгарий Иоанн! – говорил воеводе император. – Я обязан тебе жизнью. Сегодня ты сделал великое дело. Богоугодное дело. Ты спас империю ромеев. Патриций Лев Торник погубил бы её. Ибо узурпаторы всегда думают только о себе. Достигнув же вышней власти, не знают, для чего взяли они эту власть, не ведают, как нужно управлять страной. Их скудный ум не простирается дальше выходов, приёмов и триумфальных шествий. Ты вряд ли можешь представить, что бы створилось, займи этот Торник место на золотом троне. История знает немало примеров, когда преступные временщики распоряжались жизнями тысяч ромеев. И всякий раз случались бедствия, несчастья, которые бы умный правитель сумел предотвратить. Друнгарий, я хочу показать тебе одно место, чтобы ты смог насладиться всей красотой нашего мира. Красотой, которую ты защитил. Пойдём.

Они шли в сопровождении важных препозитов через залы приморского дворца Буколеон. В этот вечерний час в дворцовых помещениях было тихо, Иванке даже почудилось вдруг, что оказался он посреди гигантской гробницы. Из медных чаш на полу курился голубоватый дымок, везде стоял терпкий запах фимиама.

Император и воевода вдвоём поднялись по крутой лестнице в каменную башню и встали возле узкого окна.

– Это фарос, маяк, – пояснил император. – Смотри же и восхищайся!

Дивный вид открывался с высоты серой громады. В закатных лучах розовела внизу величавая гладь Пропонтиды, проступали очертания прибрежных скал, словно узоры, высеченные рукой неведомого мастера. На море переливалась мелкая рябь; отсюда, с башни, вода казалась неподвижной, словно это было вовсе не море, а некая твердь, подобная шершавой шкуре огромного сказочного змея.

Вдали по левую руку темнел малоазийский берег, угадывались очертания зубчатых крепостных стен и острые копья-верхушки вечнозелёных кипарисов. Крохотными точками белели внизу морские чайки. И над всем этим простирался прозрачный синий, темнеющий с каждой минутой небесный свод, первая звезда тускло золотилась в необъятной вечерней выси.

Быстро, почти мгновенно стемнело, мгла сумерек окутала морской берег, во тьму погрузилась полная очарования прекрасная картина. Поднялся слабый ветерок, обдувая разгорячённые вином лица.

– Ты видел, друнгарий. Не надо быть поэтом, чтобы восторгаться, – промолвил базилевс. – Какая красота! Какой простор! И этот ветер, врывающийся в покой! Я показал тебе это место, потому что ты – мой друг. Да, друнгарий Иоанн, друг! Только друзья поступают так, как ты. Только верные способны забыть и простить прежние обиды. Молчи, не говори ничего. Слова здесь не нужны. Вот, прими в дар из моих рук эту саблю. Дамасский харалуг[150], ножны обиты серебром, рубин сверкает на рукояти. Когда-нибудь покажешь её своим детям. Похвастаешь: сам базилевс Константин подарил тебе этот клинок.

Император самолично преподнёс Иванке на вытянутых руках дорогую саблю, чуть приздынув её из ножен.

…Уже настала глубокая ночь, когда Иванко возвратился в отведённые русской дружине покои.

Тревожащийся за него Порей не спал и ворочался на жёстком ложе.

– Ну что, воевода? Как тамо? – спросил он шёпотом.

– Лепо, Порей. Базилевс-от саблю подарил. Другом своим назвал. На фаросе были. Давай-ка спи, друже. Заутре поболтаем.

– Скажи, ты веришь ему? – Порей приподнялся на локтях.

Воевода вздохнул, помолчал, передёрнул плечами и наконец твёрдо отмолвил:

– Верю.

Константин Мономах не мог себе объяснить, почему не остался он в главной спальне Палатия, а на цыпочках пробрался в гинекею к базилиссе. В конце концов, между ними давно уже не было супружеских отношений.

Императрица, натёртая мазями и надушенная, подняла голову с палевой подушки и удивлённо спросила:

– Это ты, мой повелитель? В такой час?

Во время мятежа погибла от шальной стрелы молодая наложница базилевса, и Зоя с грустной усмешкой заметила:

– Тоскуешь по погибшей возлюбленной? Я понимаю, тебе горько было её потерять.

– Было бы хуже, если бы убили не её, а тебя, – ответил Константин, проведя ладонью по густым локонам Зои.

– Почему? – Базилисса тихонько рассмеялась. – Ведь я уже старуха, а ты ещё молод.

– Потому что она была всего лишь наложницей, рабыней, а ты императрица. Императорами были твой отец, и дед, и прадед. Умерла бы ты, исчезла бы династия.

– Но у меня нет детей. У династии нет продолжения. Хотя есть ещё Феодора. Но она тоже бездетна.

– Нам не дано провидеть будущего, порфирогенита. Но если бы ты погибла, мне было бы труднее удержать трон. Тебя любит народ. А потом… Грядёт новая династия, придут новые люди. Дай Бог, чтобы они были не глупее нас. – Константин перекрестился. – Пошли, Боже, империи ромеев славу и величие.

– А ты веришь, что Ромейская держава будет сильной и могущественной? – шепнула базилисса.

– Не знаю, августа, – после недолгого молчания раздумчиво ответил император. – Одно ведаю: у нас есть крепкий союзник. И хочется думать, ещё ждут Ромею века славы, равно как и века тяжёлых испытаний. Но возможен и скорый закат. Если такие, как Маниак или Торник, дорвутся до вышней власти.

На низком столике догорала, оплывая, тонкая восковая свеча. Во тьму погружалась царская опочивальня, и таким же тёмным и неведомым представлялась императору Константину будущая судьба его державы.

52

Рано утром, едва забрезжил за высокими окнами рассвет, в дверь покоя, где расположились русы, настойчиво постучали. Воевода Иванко увидел на пороге хорошо знакомого по недавним делам вестарха Василия Педиадита. Высокую фигуру придворного евнуха облегала дорогая хламида лимонного цвета, на голове у него красовалась небольшая круглая шапочка с вкраплениями самоцветов. Лицо вестарха при виде Иванки расплылось в умело сделанной улыбке.

– Друнгарий Иван! Рад видеть тебя и твоих доблестных воинов! – Василий приложил руку к сердцу и слегка наклонил голову.

– Что ж, проходи, вестарх. Будь сегодня нашим гостем, – Иванко жестом пригласил евнуха за стол посреди покоя.

Порей и другие русы поглядывали на Педиадита насторожённо, некоторые – с заметным презрением. Но молодой вестарх, по всей видимости, придавал этому мало внимания. Говорил он с одним воеводой.

– Жаль, друнгарий, что тогда, четыре года тому назад, мы не уговорили архонта Владимира закончить наши споры миром. Столько невинных людей погибло! – промолвил вестарх тихим тонким голосом. – Впрочем, те, кто был поистине виновен в наших бедах, не укрылись от Господнего гнева. Злочестивый Ингвар, подстрекавший архонта к безумной схватке, навсегда исчез в морской пучине. Его подручный, Гарда-Кеттиль, сгинул в Грузии, на берегах Риони, а бесстыжая развратница Склирена, своими бессовестными интригами подогревшая войну, скончалась в тяжких муках два года спустя. Одни говорят, у неё открылась некая лёгочная болезнь. Другие считают, что нечестивую потаскушку отравили по тайному приказу базилиссы Зои. В таком случае скажу одно: базилисса – молодец! Умеет она вовремя и без жалости устранять своих врагов! Впрочем, что я о грустном? Давай, друнгарий, выпьем за нашу общую победу над мятежником Торником.

Он поднял чару с густым хиосским вином.

Василий Педиадит был, как всегда, многословен. Воевода едва успевал ворваться в его речь, чтобы вставить ту или иную фразу.

– Державам нашим жить в мире! – возгласил Иванко.

Чары сомкнулись, расплёскивая вино в знак доверия и отсутствия яда. Не так давно вестарх Педиадит был послом в Киеве, встречался с князем Ярославом, просил о помощи в подавлении мятежа. У Педиадита была кличка Антиохиец, ибо несколько лет он прослужил в качестве дуки в древней Антиохии на берегах Оронта. Отсюда происходил и тёмный загар его и без того смуглого лица.

Вестарх справился о здоровье юной Марии, которая, будучи обручена с четвёртым сыном князя Ярослава Всеволодом, жила в ожидании своего совершеннолетия в киевском Иринином монастыре. Следующим летом намечается свадьба, и наверняка Антиохиец снова побывает на Руси. Кстати, со Всеволодом он, кажется, водил дружбу.

– Слава Христу, все покуда живы-здоровы, – отмолвил воевода.

– Вот что, друнгарий. Вчера я посетил предместье Святого Маммы. Дома ваших купцов сильно пострадали во время мятежа. Поэтому я хочу предоставить тебе и твоему доблестному соратнику, – он указал на Порея, – место в моём доме. У меня вам будет удобней, чем здесь, во дворце, где вечно царит суета. Мой слуга проводит вас. Это недалеко от дворцовых стен, вблизи Неорианских ворот.

– Что ж, мы видим, что ты – наш друг, вестарх. Благодарны тебе за предложенье, – воевода поднялся со скамьи и, как и Антиохиец в начале встречи, приложил руку к сердцу и наклонил голову.

– Моя семья будет ждать вас к аристону, – коротко добавил евнух. – А сейчас, извините, доблестные, меня ждёт служба.

Вестарх поспешил скрыться за дверями покоя.

– У него что, есть семья? – удивлённо спросил воеводу Порей. – Он ить скопец.

– Не ведаешь ты, верно, обычаев ромейских, хоть и послужил в этерии, – усмехнулся Иванко. – Антиохиец сам мне рассказывал. Один из прежних царей издал новеллу, указ по-нашему, по коей разрешено стало евнухам заводить семьи со вдовами. И потом, есть средь них такие, у которых тестикулы отрезаны, но снасти остались. Потомства иметь не могут, но похоть женскую удовлетворят. Тако вот.

– А Антиохиец сей, он снасть имеет? – со смехом вопросил один из русов.

– Да откель я ведать могу?! – Воевода развёл руками. – Знаю токмо, вдову он какую-то нашёл и двух чад ейных у себя поселил.

– А аристон, енто что такое? – спросил другой ратник.

– Аристон – дневная трапеза. Обычно хлеб подают, рыбу, овощи. Вечерняя трапеза – дейпнон – у них более обильная, – объяснил Иванко. – Ну, други, мы с Пореем собираться почнём. Близит уж полдень. Верно, слуга Василиев скоро за нами придёт.

…Свернув с многолюдной Месы, Иванко с Пореем проследовали в сторону бухты Золотой Рог. По правую руку от них видны были зубчатые стены дворцовой крепости, слева тянулись строения квартала Зевгмы, наполненного тавернами, гетерами и нищими. Вскоре слуга Педиадита вывел их к двухъярусному каменному строению. Со стороны улицы видна была одна глухая стена, возле которой размещались маленькие складские помещения. Вход в дом находился с другой стороны, обращённой к крепости. Вдали отливали медью створы Неорианских ворот, виднелись копья стражи. За воротами располагалась гавань с многочисленными судами. Неподалёку, по другую сторону ворот, прилепился к городским стенам квартал, населённый венецианцами.

– Неплохое место, – оглядевшись вокруг, сказал воевода.

Василий Педиадит нагнал их возле самых дверей дома.

– Хорошо, что я встретил вас здесь, – запыхавшись от быстрой ходьбы, промолвил он. – А то моя семья ничего о вас ещё не знает. Не успел предупредить.

…Иванко с Пореем расположились на верхнем ярусе, на открытой галерее с колоннами. Свежий воздух обдувал разгорячённые полуденной жарой лица. Педиадит сел напротив, рядом с ним разместилась высокая, довольно красивая белокурая женщина лет сорока пяти с правильными чертами породистого лица, с крупным горбатым носом, впалыми ланитами и живым взглядом серых глаз. Облачена она была в светло-голубое платье, на ногах виднелись чёрные полусапожки, на руках, как у многих ромейских аристократок, были перчатки тонкой кожи, голову и плечи покрывал дорогой мафорий. Женщина имела большую высокую грудь, которая едва не лежала на столе.

– Ингерина, моя супруга, – представил её гостям Педиадит. – А это её дети. Сын Василий, мой тёзка. Дочь Евдоксия.

Он указал на двоих маленьких детей, севших за стол сбоку от гостей. Евдоксии на вид было лет шесть, мальчик выглядел немного постарше.

– Люблю детей, – признался Антиохиец. – А так как своих иметь не могу, воспитываю этих двоих. Мечтаю, чтоб выросли достойными людьми и послужили нашей любимой Ромее.

Вестарх говорил на русской мове, и видно было, что Ингерина и дети их ни слова не понимают.

Слуги принесли рыбу, овощи, фрукты, большие ломти хлеба. В чарах заискрилось лёгкое белое вино.

– С виноградников под Никеей. Там мне досталось в наследство от дяди Константа обширное имение, – пояснил Педиадит.

Ингерина тихо заговорила по-гречески.

– Уважаемый вестарх! Просим тебя говорить на своём языке. Мы оба понимаем его, – попросил Порей.

Услышав его слова, Ингерина заулыбалась.

– Вечером, к трапезе дейпнон, я велела для наших дорогих гостей приготовить монокифрон, – объявила она. – Весьма вкусное блюдо.

Маленькая Евдоксия радостно захлопала в ладоши.

– Веди себя за столом прилично! – строго осадила её мать, легонько хлопнув по плечу. Девочка тотчас успокоилась и продолжила трапезу.

А воевода вспомнил, как гостил у него в доме Педиадит и как молодая Марфа, сперва с неприятным изумлением глядевшая на евнуха с писклявым голосом, затем поддалась улыбкам и обаянию молодого вестарха и призналась, что рада их дружбе.

Теперь улыбалась им с Пореем Ингерина, и Иванко опять думал о том, что поступили они верно, придя на помощь базилевсу.

– Монокифрон готовят так, – рассказывала ромейка. – Берут четыре капустные кочерыжки, ломоть свиного сала, кусочки рыбы разного вида – горбыль, сазан, меч-рыба, стерлядь. К этому добавляют четырнадцать яиц, литр оливкового масла, пригоршню перца, двенадцать головок чеснока, пятнадцать вяленых вобл. Всё это режут и варят в оливковом масле, приправляют сладким вином и подают как основное блюдо.

…После дневной трапезы гостей провели в просторный покой с окнами, выходящими в небольшой сад со стройными кипарисами, который обрамляла невысокая ограда. За нею видна была крепостная стена с зубчатыми башнями. Вдали слева просматривались Неорианские ворота.

– Думаю, отроче, у друга мы в доме, – промолвил воевода. – Но помни всегда: с ромеями надобно быть настороже. Ну, хозяйку похвали, расскажи что-нибудь. Но коли речь о больших делах княжеских зайдёт, молчи.

Порей кивал головой и соглашался.

Вечером состоялась обильная трапеза с монокифроном, после чего вестарх пригласил одного Иванку к себе в небольшую камору. Они разместились на мягких, обитых дорогим бархатом скамьях. Вначале играли в шахматы, затем Педиадит стал говорить о своих делах:

– Конечно, малоазийские имения приносят мне хороший доход. Но в нашей Ромее, увы, нет ничего постоянного и неизменного. Здесь нет, как у вас на Руси или в западных странах, безусловного права на собственность. Сменится власть или исчезнет благосклонность императора, и имение моё могут конфисковать. В Ромее, увы, должность чиновника при дворе базилевса гораздо более выгодна, чем роль аристократа-землевладельца. Поэтому я и правлю службу в Константинополе, а не наслаждаюсь жизнью на принадлежащей мне земле. Рассчитываю получить должность препозита, буду надзирать за личными покоями базилевса. Под началом у меня будет немало придворных. Стану препозитом – будет тогда власть, влияние, деньги. А пока… был наместником в Антиохии, выполнял посольские поручения на Руси, вроде бы имею неплохую репутацию.

– Сложно здесь у вас, у ромеев, – вздохнул воевода. – Скажу честно, не хотел бы я у вас жить.

– У каждого своя судьба, свои цели в жизни, – пропищал в ответ вестарх. – Вот мой школьный друг, Неофит, выбрал церковную стезю, уехал на Русь. Что же, это его выбор, его право.

…Иванко беседовал с Педиадитом до глубокой ночи. Вернувшись к себе в покой, он обнаружил отсутствие Порея и немало обеспокоился. Хотел уже кликнуть слуг, но решил немного обождать.

…Порея в часы, когда воевода вёл беседы с вестархом, окликнула и провела на женскую половину дома молодая служанка. Посреди узкой каморы, затерявшейся среди многочисленных помещений дома, ожидала его Ингерина.

Супруга вестарха встретила молодца тяжким вздохом.

– Ты ведь знаешь, рус, я – обыкновенная женщина, и я жажду любви. Антиохиец не может мне её дать по вполне понятным причинам. А меж тем… Я хороша собой, ты сейчас увидишь, и я обучена искусству любви не хуже любой молодой красавицы. Ну, подойди же ко мне.

Перед молодцем бесстыдно оголилась большая грудь с крупными сосками, изящная ножка выскользнула из-под лёгкого халата. Ингерина со смехом повалила Порея на постель и стала со страстью срывать с него рубаху. Поддавшись чарам прелестницы, Порей позабыл обо всём на свете.

После, когда они лежали на постели, утомлённые ласками, Ингерина засыпала его вопросами:

– Кого из своих сыновей больше всех любит архонт Ярослав? Правда ли, что Всеволод – его любимец? Как ты думаешь, кого архонт прочит себе в наследники? Этого противного Владимира? Или всё же Всеволода, ведь не случайно он женит его на дочери базилевса. А может, кого другого? А митрополит? Я слышала, архонт хочет заменить Феопемпта русским иерархом.

Порей вспомнил слова воеводы и отвечал односложно, пожимая плечами. Уже настала глубокая ночь, когда он покинул гинекей и тихо пробрался, сопровождаемый той же служанкой, в отведённый им с Иванкой покой. Увидев целого и невредимого товарища, воевода облегчённо вздохнул…

А рано утром Ингерина поспешила к Педиадиту.

– Ну, что он сказал? – нетерпеливо стал расспрашивать её вестарх.

– Да почти ничего. Или в самом деле ничего не знает, или… мне показалось, он догадался, что неспроста я пригласила его к себе на ложе.

– Это всё друнгарий Иван. Он хитрый, только с виду прост, – досадливо обронил Василий Педиадит.

Ингерина, шурша одеяниями, села на скамью, забросив ногу за ногу.

– Наверное, тебе надо было пригласить в наш дом Порея одного, – промолвила она с задумчивым видом.

– Это сразу вызвало бы подозрения. Нет, так мне ничего не выведать. Снова базилевс заставит ехать в Киев, говорить с нашими людьми из окружения митрополита.

– К варварам! Опять?! – недовольно поморщилась Ингерина. – Мне без тебя будет так скучно! И о детях некому заботиться.

Она глянула на маленькую Евдоксию, играющую на расстеленном на полу пушистом персидском ковре.

– Ничего. Разлука будет недолгой, я думаю. По тем сведениям, которые я имею, архонт Ярослав намерен выделить каждому из своих шести сыновей удел. Всеволод – четвёртый по возрасту. Мой старый товарищ Кевкамен Катаклон советовал мне обратить внимание на третьего, Святослава. Сейчас он наместник отца в области Волынь. И кстати, его жена, некая Килликия, тоже гречанка. Если буду в Киеве, постараюсь встретиться с этим Святославом.

– Килликия. Где-то я слышала такое имя, – принялась вспоминать Ингерина. – Кажется, она из Армениака, дочь стратига.

– Возможно. Не в этом суть. Хотелось, чтобы Святослав, а вместе с ним и Всеволод с Марией получили от своего отца значительные уделы и стали нашими союзниками на Руси. Тогда не будет больше жуткой войны, какая случилась четыре года назад на наших с тобой глазах.

Вестарх встал со скамьи и подошёл к окну. Вдали занимался рассвет. Он кусал уста, молчал и думал, что же доложит сегодня базилевсу.

53

По полю возле дворца Эвдом прошли рядами турки-вардариоты в высоких лимонных колпаках и красных хламидах. Читали императорский указ, начальники отрядов получали очередные придворные звания.

Перед лицом Константина проходили новые и новые колонны пёстро разодетых воинов, он милостиво улыбался, слегка кивал головой, а в глазах рябило и кружило от всего этого праздничного кичливого многоцветья. И хотелось спросить: где были вы, сейчас такие радостные, сильные, кажущиеся преданными, в часы мятежа? Почему он, автократор ромеев, лишь с горсткой верных стратиотов и жалкой кучкой турок-вардариотов оказался запертым во дворце? И если бы не русская помощь…

Уже вечером, когда утомлённый долгим смотром император преклонил колени в молитвенном покое, снова явился к нему, выплыв из фимиамного дыма, покойный Роман Лакапин.

Говорил старый базилевс необычно тонким писклявым голосом.

– Ну что, Константин, ты убедился, насколько хрупка власть в этом мире? – Бледное землисто-серое лицо Романа исказила злорадная кривая ухмылка.

Сам не зная зачем, Мономах заспорил с этим призраком из прошлого.

– Но возможно упрочить её, эту власть. Я сделал многое. Я разгромил армян-монофизитов, еретиков, умаляющих человеческую природу Спасителя, захватил их земли. И я буду искоренять эту проклятую ересь. Я покорил кочевья печенегов на Дунае, я заключил мир с Русью, укрепил границы.

– Ты говоришь: упрочить. – Роман залился язвительным, леденящим душу смехом. – Помогла тебе победа над армянами в час беды? Когда мятежники едва не захватили Константинополь? Власть не может быть прочной в земле ромеев. Разве ты не знаешь подданных, которыми управляешь? Ах, Константин, Константин! Подумай, чего ты добился? Это всё суета, мелочность. Дела твои ничтожны и очень мало весят на весах судьбы. Это говорю тебе я, Роман Лакапин, двадцать четыре года просидевший на золотом троне.

– Базилевс Роман! Тебе оттуда, с горней выси, видней. Подскажи же: что я должен ещё сделать? Что смогу? – взмолился Константин, простирая длани к невесомому лику далёкого предшественника. – Укажи мне путь, помоги! Взываю к твоей благословенной тени!

– Взывай ко Господу! – прощебетал призрак. – Молись. Большее – не в твоих силах, не в твоей власти. Человек суть ничтожен, как песчинка. Даже самый великий обращается в прах. Ты говоришь, чтобы я подсказал и помог. Но чем, чем, Константин?! Это латиняне, их Августин Блаженный глаголет о предопределении, лишая человека права на волю и выбор. Но латиняне – заблудшие овцы Христова стада. Знай: человек имеет волю и несёт ответ за свои дела и поступки сам. Нет предопределения свыше, есть только воля и обстоятельства. Встань выше обстоятельств – и будешь или возвеличен, или низринут.

– Варда Склир, мой родич, попытался подняться, но кончил жизнь жалким изгнанником во Фракии, только из милости пощажённый базилевсами. Можно ли подняться над обстоятельствами? Разве это не богохульство? Роман! Ведь всё в руце Божией!

– Смотря что за обстоятельства. Человеку даётся ум, чтобы понять, когда, где, в какой час, день и миг он сумеет повернуть своей волею паруса судьбы. Судьбы – удачи, но не предопределения. Варда Склир просто не угадал.

– Но что же мне делать? В чём моя ошибка, Роман?! – почти выкрикнул Мономах.

Призрак улыбнулся в ответ:

– Скажу так. Не ошибка суть твоей беды, Константин. Суть – самое время, хронос. Были и другие люди, достойные, но бессильные повернуть время вспять или заставить его течь быстрее. Это не во власти людской. Прощай, Константин!

Роман Лакапин исчез, тихо скрипнула за спиной Мономаха обитая золотом дверь. Император, вздрогнув, порывисто обернулся.

Испуганный бледный нурман Болли, теперь начальник отряда эскувитов, застыл, разинув рот, на пороге молельни. Он услышал за дверью два голоса и осмелился потревожить базилевса.

– Всё спокойно, мой верный Болли, – через силу улыбнувшись, прохрипел император. – Да ты устал, на тебе лица нет. Пришли-ка вместо себя кого-нибудь другого. Ты тоже утомился, как и все мы.

– Ваша святость… Два голоса… Сюда входил ещё кто-то? Через потайную дверь? – изумлённо спросил Болли, падая на колени.

– Тебе послышалось. Такое бывает. Я был один.

Шурша парчовой хламидой, император прошёл в галерею с колоннами.

Болли, осоловело оглядываясь по сторонам, растерянно прошептал:

– Я ясно слышал. Такой тонкий писклявый голос. Как у евнуха.

54

Возле дворца Эвдом раскинулся густой зелёный императорский сад. Царские птицы – павлины скрывались в ветвях высоких деревьев, издавали громкие крики, ходили по аллеям, распушив пышные разноцветные хвосты, важные, изумруднотелые, с хохолками-коронами на головах.

Журчали фонтаны, осеннее солнце ослепительно отражалось от золочёных львов, из пастей которых прерывисто били водяные струи.

Утро было прохладное, император Константин Мономах совершал свою обычную прогулку по выложенным диким зелёным камнем дорожкам сада, кутался в длинную хламиду и выслушивал, как всегда в это время, доклад логофета дрома[151] Лихуда. Голову базилевса покрывала саженная драгоценными камнями лёгкая шапка, на пальцах сверкали жуковины[152], золотая цепь висела на шее.

Лихуда он слушал рассеянно, почти не понимая, о чём тот говорит. Почему-то тоскливо, уныло было на душе.

«Не с той ноги встал, наверное», – подумалось императору, он по привычке сплюнул сквозь зубы и, жестом остановив Лихуда, отпустил его, милостиво позволив поцеловать край багряной хламиды.

Оглянулся, заметил сзади, на почтительном расстоянии сверкнувшие на солнце секиры и шеломы эскувитов; по лицу пробежала кривая, полная презрения ухмылка. Нигде не оставят одного, ни на миг.

Он устало присел на мраморную скамью у фонтана, поджав ноги. Внимание императора привлекли громкие женские голоса.

«А, вот в чём дело! Вот почему с утра нет настроения! Опять эта отвратительная Феодора здесь. Ругается с базилиссой, злобствует. До чего склочная и мерзкая баба! Опять придётся их мирить. Как же: семья базилевсов, честь семьи! В прошлый раз, если б не разнял, передрались бы, как торговки на рынке. И это – отпрыски царской крови! Тьфу!»

– Быстро же ты, Зоя, сменила ложе подхалима Пафлагона на выскочку Мономаха! Удивляюсь, как тебе всегда удаётся выходить сухой из воды. А Георгия Маниака, доблестного рыцаря, гордость империи ромеев, вы со своим Мономахом погубили! Кто же теперь оборонит наши владения в Италии?! Кто?! Святой Дух?! И этот новый проэдр Лихуд, мерзкий старикашка, гадкий краснобай, ничтожный правовед! Ему детей учить в аудиториуме, а не заниматься государственными делами! И до чего же вы докатились: кланяетесь русам, ищете у них помощи, принимаете в Магнавре дикарей-патцинаков! Нет, все твои мужья – слабые властелины, Зоя! – говорила скрипучим каркающим голосом царевна Феодора.

В чёрном монашеском одеянии, в капюшоне на голове, тощая, высокая, с длинным вытянутым лицом, она казалась особенно уродливой рядом с молодящейся надушенной и нарумяненной сестрой.

Базилисса вскидывала вверх голову и гневно отвечала:

– Замолчи сейчас же! Да ты просто завидуешь, что я, а не ты на престоле. Но, дорогая моя, милая моя сестрёнка, ты посмотри-ка на себя. – Зоя засмеялась. – На кого ты похожа! Вот мужчины и предпочитали всегда мою красоту твоему безобразию. Ну, успокойся.

Она выпростала из широкого рукава шёлкового платья небесно-голубого цвета руку и положила её Феодоре на плечо.

– Я дам тебе мази, пришлю женщин, искушённых в косметике, твою кожу разгладят, освежат. Ты будешь благоухать, как ароматный цветок.

– Ничего мне от тебя не надо! Блудница вавилонская! – гневно перебила её Феодора, с отвращением сбросив с плеча руку сестры.

– Да как ты смеешь! – вскипела базилисса. – Ты, затворница жалкая! Всю жизнь провела в молитвах в гинекее, света Божьего не видела – и туда же теперь! Лицемерка! Ханжа! Жалкая уродливая тварь! Ничтожество! Позор семьи! Позор империи ромеев! О, Господи, ну зачем, зачем ты дал мне в сёстры это страшилище?!

Император, сделав знак эскувитам, встал со скамьи и торопливо пошёл по дорожке сада к готовым вцепиться друг дружке в волосы сёстрам.

– Ради всех святых, ведите себя прилично, успокойтесь! – призвал он раскрасневшихся от спора и взаимной ненависти женщин. – Не хватало ещё, чтобы чернь на улицах судачила о ваших склоках!

Феодора, злобно бормоча ругательства, круто повернулась и едва не бегом метнулась прочь. Базилисса сопроводила её уход презрительным смехом.

– Она слишком дерзка. Позволяет себе оскорблять нашу святость, – проворчал, сплёвывая, Мономах. – Я прикажу посадить её под замок в монастыре.

– Прошу тебя, оставь, не слушай её. Феодора полубезумная. Игрушка чужих страстей.

– Ах, она умалишённая! Что же тогда порфирогенита едва не побила её в гневе? – язвительно, с издёвкой в голосе спросил базилевс. – Разве на безумных можно поднимать руку?

– Никогда бы у меня не поднялась длань на любезную сестру. Не дерзи даже и думать о таком! – возвысила голос Зоя, на миг забыв, что перед ней муж и император.

– Утиши гнев свой, августа. Не подобает мне внимать словам разъярённой львицы. – Император повернулся, собираясь уйти.

– Подожди. Я виновата и прошу прощения за дерзкие слова, – остановила его Зоя. – Ведь ты любишь свою стареющую базилиссу и простишь её за случайную слабость? Правда ведь?

– Ну конечно, – сухо ответил Мономах.

Ему был неприятен этот пустой глупый разговор, но он умело изобразил на лице любезную улыбку.

Шурша жёсткими тяжёлыми одеждами, супруги медленно побрели по дорожке. Вскоре вышли они к небольшому пруду, наполненному чистой проточной водой. В воде, шевеля золотистыми хвостами, метались мелкие рыбки.

– Порфирогенита, форель! Смотри, вот! Настоящая золотая форель! – воскликнул Константин. – В императорском пруду раньше никогда не было такой. Наверное, завезена из Абхазии. Форель любит холодную воду и водится в горных ручьях и реках.

Забыв про своё императорское достоинство, он подбежал к берегу, нагнулся и зачерпнул ладонью воды.

– Холодная. Как лёд. Правда, сейчас осень, дуют борейские ветры.

Базилисса устало села на скамью. Она тяжело, хрипло дышала и временами заходилась от глубокого грудного кашля. Император взглянул на неё исподлобья, в глазах его светилась тревога.

– Порфирогенита больна? Что болит у неё? – озабоченно спросил он.

– Нет, я не больна. Это годы. Ведь я стала стара, Константин. Пережила двоих мужей, первый из которых был ленив, равнодушен и ненавидел меня, а второй оказался жалким лицемером и обманщиком. Теперь ты… Ты женился на мне, чтобы стать базилевсом, ты хотел вышней власти. Я была нужна тебе как опора, как подножие, на которое надо ступить, чтобы вскарабкаться на золотой трон. И сейчас тебе нужна не я, не женщина, не жена, а порфирогенита, чтобы показывать всем законность своего царствования. Каждый день, час, год. Не будь меня, ты бы женился на Феодоре. Она ведь тоже порфирогенита.

– Не говори так. Плевать я хотел на Феодору! – кусая губы от досады, прохрипел Мономах.

Зоя беззлобно рассмеялась, по привычке резко вскинула голову и, не выдержав, закашлялась.

– Подай мне руку, автократор, прошу тебя. Не хочу звать прислужниц.

Константин помог ей подняться.

– Пойдём посмотрим на иконы, которые прислал киевский князь, – предложила базилисса, потянув императора за собой. – А то стало холодно, я начинаю замерзать.

По выложенной мрамором лестнице они прошли во дворец. Несколько согбенных спин застыло возле их ног у дверей роскошных залов. Мономах с грустью вздохнул, снова вспомнив Иванку и его открытость и прямоту. Да, русский воевода не лежал ниц у его ног, но зато он не предал в тяжкую минуту. Зачем же нужны эти поклоны, эта лесть и низменное раболепие? Вон тот сановник в долгом белом одеянии ещё вчера рукоплескал мятежнику Торнику, а сегодня, весь сжавшийся от страха, трясётся и валяется на мозаичном полу, лебезит и готов целовать кампагии.

Господи, Ромея, до чего ты дошла?! В какую пропасть рухнула?! Как же надо опуститься, чтобы уподобляться трусливой скотине, тупой и бессердечной!

Император с отвращением переступил через пресмыкающегося сановника и велел ему встать и убраться.

Царственные супруги удалились на женскую половину дома.

В красном углу в покое базилиссы висела даренная императорской чете киевским князем икона святых Бориса и Глеба. Два юноши с неотмирными взглядами, в алых корзнах[153] и парчовых шапках смотрели на императора со стены в тусклом свете лампад. Константин Мономах, крестясь, долго и пристально разглядывал молодые, исполненные красоты и скорби лики русских святых. Да, эта икона – работа великого мастера. Говорят, он – рус, скиф. Даже не верится, что русы способны на такое. Хотя… Молодой народ, полный сил, кипучей энергии. Они могут, они способны перенять всё самое лучшее. На душе у императора стало как-то даже приятно и спокойно. Не в дикую Скифь, но в державу цветущую, исполненную красоты и овеянную благодатью Духа Святого отдал он замуж единственную свою дочь.

По лицу пробежала улыбка.

Вскоре появилась в покое базилисса, уже переодевшаяся, вся в багрянце, что-то там говорила ему тихим хрипловатым голосом. Константин почти не слушал; неотрывно, пристально взирал он в тёмные глаза святого Глеба. Такие глаза видел он у Христа Пантократора под куполом собора в Равенне. В глазах этих – и ум, и скорбь, и пугающая страшная бездна, это нечеловеческие глаза.

– Ты не слушаешь меня, – тронула его за локоть обиженная базилисса.

– Извини, августа. Смотрел на русскую икону. Святые Борис и Глеб – твои двоюродные братья. Их мать, царевна Анна, – родная сестра твоего отца.

– Я помню царевну Анну. Когда её отдавали за архонта Владимира, я была ещё маленькой девочкой. Её сыновья – святые. Никак не могу в это поверить.

– Разве не великая честь – быть родственницей святых? Немногие могут похвастать таким родством, – заметил император. – Но взгляни на икону. Какие краски! Яркие, сочные. И как вырисованы лики. У них теперь в Киеве, в Новгороде – иконописные школы. Меняется мир, августа. Вчера русы – дикие язычники, варвары, лютые наши враги, несущие одно разрушение, сегодня – равные нам. Во многом уже равные. По крайней мере – способные ученики, достигшие больших вершин.

– Я всегда благоволила русам, – сказала Зоя. – У меня были друзья – славяне. Они сильны, мускулисты, хороши как любовники.

– Вот об этом говорить здесь не следует, августа. – Мономах недовольно поморщился и зло сплюнул. – Говоришь, как о лошадях. Неужели ты не видишь этой красоты, не можешь понять, что русы заслуживают уважения?! Да, сиятельная, уважения. Не знаю ни одного такого талантливого народа. Как глубоко и быстро воспринимают они наши художественные приёмы! Строят церкви, украшают их мозаикой, фресками, создают жития и хроники. Разве патцинаки способны на такое? Или болгары – те, что жили раньше на Гипанисе и на Танаисе[154]? Или аланы?

– Ты читал житие Бориса и Глеба?

– Да. Это житие переведено на греческий язык. Написано со вкусом, но… Я не верю в вульгарные чудеса. Бог есть Творец природы, августа, но природа всегда подчиняется внутренней закономерности. А это значит, что чудеса как явления противоестественные, невозможны.

– Ты начитался своего любимого Пселла, – рассмеялась императрица.

– Пселл во многом прав. Мы не должны отбрасывать, как плевелы, учения Платона и Аристотеля. Я могу поверить, что тело святого Глеба пролежало нетленным между двумя колодами пять лет, – такое бывает, – но не верю, что у варяга, который облокотился о могилу святых, отнялась рука и что возле гробов прозревали слепцы и переставали хромать калеки. Это противоестественно. Рус понавыдумывал много лишнего.

– Ты не веришь в чудеса.

– Да, не верю, – ответил Константин и вдруг засомневался.

Как же тогда он говорил с призраками покойных императоров? Разве это – не чудо? Господи, где же тут истина?!

Он снова взглянул на икону, опустился на колени перед ставником и зашептал молитву.

В голове стоял туман, словно какая-то сила сдавливала ему виски. Подумалось: а может, зря он не верит русу? Может, он прав, хотя бы отчасти? И было бы лучше, если бы он был прав.

Боль в голове прошла, туман исчез, сменившись некоей прозрачной ясностью, стало вдруг удивительно спокойно, лёгкость растекалась по телу, и весь мир вокруг становился чище, светлей, возвышенней.

Молитва очищает душу. Константин Мономах, базилевс империи ромеев, ещё раз убедился в этом, стоя на коленях перед ликами русских святых князей.

55

Жесток и необратим бег всепоглощающего времени-хроноса. Целые города, народы и державы обращаются в ничто, в обломки, оставляя отдалённому потомству лишь скупые обрывки легенд, воспоминаний, хроник, запечатлённых рукой неведомого летописца.

Бегут, мчатся, как бешеные кони в чистом поле, дни, месяцы, годы. Безжалостная сеть морщин покрывает ещё вчера гладкие молодые лица, в волосах всё чаще проблескивает предательская седина, тяжело становится дышать от быстрой ходьбы – всё это приметы грядущей старости и близости предела земных лет.

Так и с героями нашего повествования – недалёк день и час, когда сама жизнь их тоже обратится в прошлое, сохранив нам, потомкам, немногие часто противоречивые сказания и воспоминания. Да иного и не могло быть. Ибо кто мы суть, человецы грешны и худы? Из праха созданные, в прах же и обратимся.

…Воевода Иванко Творимирич по возвращении из Константинополя долго ещё сидел посадником в городе Чернигове. Хлопотная и непростая досталась воеводе стезя – хаживал он в походы против непокорных вятичей, ездил в Муром и приморскую Тмутаракань, служил князьям верою и правдою.

Когда же, уже седой как лунь, почуял он в теле ослабу, услышав призывный стук старости в двери, то оставил службу и поселился в полюбившемся сельце на берегу Десны. Но, видно, не суждено было старому Иванке обрести покой: довелось ему на склоне лет пережить страшный разбойничий набег степняков-половцев. Когда глянул он после на дымящиеся терема и избы, не выдержало сердце, хватил воеводу удар. Тут же, среди догорающих развалин, и отдал он Господу душу. Многие потомки его были видными боярами, заседали в думе и не раз показывали знатным гостям старинной работы дорогую саблю в серебряных ножнах и с рубином на рукояти: это-де нашему деду-прадеду подарил сам царь греческий.

Ненадолго пережил воеводу несчастный Любар. Умер он в те дни, когда сыновья князя Ярослава вступили между собой в кровавую свару и под Киевом, в Берестове, собирались мятежные рати.

Красавица Анаит вырастила троих сыновей, стала богатой вдовой. Многие события незримой нитью прошли через её жизнь. Видела Анаит, как переносили в новую церковь в Вышгороде гробы святых Бориса и Глеба, как дым пожарищ погружал во мглу окрестности Киева, а на поле брани бились её подросшие сыновья, как тревожно, в дни Всеволода Ярославича, ударяли в набат на колокольне собора Софии и как строился и украшался Киев, город, ставший для неё второй родиной.

Анаит умерла во время мора летом 1092 года, и наследство её поделили сыновья и внуки.

Храбрый прямодушный Порей дослужился до воеводы. Участвовал он во всех битвах и княжеских междоусобицах. Ходил смирять полоцкого князя Всеслава, рубился с половцами на Альте и на Снове. Сложил голову лихой рубака в кровавой сече на Нежатиной Ниве в день 3 октября 1078 года.

Базилевс Константин Девятый Мономах умер в 1055 году, на год пережив своего бывшего противника, а позднее союзника – киевского князя Ярослава. Почти тринадцать лет довелось править Мономаху Ромеей. В памяти людей он остался твёрдым, но жестоким правителем, отчаянно пытавшимся спасти устало бредущую к своей гибели великую державу. Он не знал покоя от смут и мятежей, от войн и вражеский нашествий, был упрям, умён. Но он был – эрудит, интеллектуал, эстет, тогда как империи ромеев в тяжкую годину испытаний нужен был не изнеженный сибарит, а мужественный полководец. Мономах подчинил армян, помирился с печенегами, но страна вскоре оказалась на пороге новой войны. А в Константинополе творилось неподобное – мышиная возня, грызня дворцовых партий нескончаемо шла у постели уже больного, отходящего в мир иной базилевса. И единственное, наверное, что доставило ему в последние годы бурной жизни радость – это весть из Киева о том, что его дочь Мария разрешилась от бремени сыном. Мдаденца назвали по-славянски Владимиром, при крещении его нарекли Василием, но, кроме того, к вящему удовольствию императора, его дочь настояла, чтобы в честь отца присовокупили новорождённому ещё одно имя – Мономах.

Радовалось сердце умирающего базилевса – где-то далеко на севере, в холодной земле русов, продолжался его старинный патрицианский род.

Василий Педиадит получил должность препозита и пробыл на ней продолжительное время. Уже в старости, уйдя на покой, он мирно доживал свои годы в окружении приёмной дочери Евдоксии и её троих детей.

Патриций Кевкамен Катаклон прожил долгую жизнь, были в ней и стремительные взлёты, и падения, и громкие успехи, и досадные неудачи. Он ходил в походы на печенегов и сельджуков, одерживал победы и терпел поражения. Дважды ещё довелось ему побывать на Руси с посольскими поручениями. И всякий раз, будучи в Киеве, останавливался патриций возле боярского дома с просторным садом, стоял молча, смахивая внезапно выступающие на глазах слёзы, горестно вздыхал, но так никогда и не посмел постучать в ворота. Знал: не будут ему в этом доме рады.

Не единожды он оказывался в сердцевине придворных заговоров и всегда умел принять сторону сильнейшего, выкручиваясь из самых сложных запутанных положений. Он служил императорам Константину Дуке, Роману Диогену, Никифору Вотаниату, Алексею Комнину.

До нас дошли его воспоминания, проникнутые страхом за свою жизнь. Да, жизнь в империи ромеев в ту пору ценилась дёшево, интриги и заговоры опутывали пышные дворцы и красивые улицы Константинополя липкой паучьей сетью.

Однажды, уже в преклонных годах, патриций Кевкамен Катаклон всё-таки прогадал. Он принял участие в мятеже царевича Константина Порфирородного против базилевса Алексея Комнина. Заговор был раскрыт, и вместе с другими мятежными вельможами, закованный в кандалы, Кевкамен предстал перед императорским судом. Алексей Комнин милостиво простил Кевкамена, но той же ночью по приказу эпарха в темнице ему выжгли раскалённым железом глаза.

На этом закончилась карьера блестящего придворного, дипломата и полководца. Вскоре Кевкамен Катаклон умер, не оплакиваемый никем. Жена его ушла к другому, былые друзья – кто умер, а кто давно забыл о прежней дружбе. Одинокими и безнадёжными были последние дни патриция Катаклона. И, может быть, в смертный свой час вспомнил он прекрасноликую армянку, которая отвергла его любовь и с которой он поступил так жестоко. А что было ещё в жизни Катаклона?

Была нескончаемая борьба за своё собственное возвышение, было неистребимое стремление к власти, к богатству, к успеху. Забота о Ромейской державе – конечно, была тоже, но своё положение при дворе всегда значило для Катаклона больше. И когда его слепили в темнице, терял он не только глаза – терял сам смысл своей наполненной интриг, измен и коварства жизни.

Это было крушение им самим воздвигнутого хрупкого здания. И сколько таких же, как он, людей, талантливых, умных, но беспринципных, стояло на пороге падения Ромейской державы?

Задумаемся на миг об этом, и, может быть, не покажется странным, почему случится после и захват Константинополя ордами алчных крестоносцев, и турецкое завоевание, навсегда стеревшее некогда могучую величественную империю с лица земли.

Ибо любую державу составляют люди, и от того, каковы их цели и устремления, и зависит в конечном итоге её грядущая судьба.

Судьба Ромеи, Византии, Восточно-Римской империи оказалась трагичной. Но одиннадцать веков расцвета и заката, славы и испытаний обогатили великолепными шедеврами сокровищницу мировой культуры. Издыхающая империя передала свои достижения другим, и среди тех, кто сумел донести их до чужеземцев, был епископ Неофит.

Уже после смерти князя Ярослава Неофит получил сан митрополита в Чернигове и весь остаток своих дней провёл в неустанных трудах, занимаясь просвещением вверенной ему паствы. Радовался глаз митрополита, когда видел он величественные храмы, украшенные мозаикой и фресками с ликами святых, видел новые и новые школы, монастыри, наполненные «смыслёнными» в грамоте, богословии и риторике людьми. Русы постигали основы ромейской культуры, перенимая те духовные ценности, которые охраняли и освящали лучшие мужи Византии.

Это был результат труда важнейшего, необходимого, который только и позволяет связать прошлое с будущим и сберечь в веках хотя бы хрупкие, но прекрасные осколки некогда погибшего, навсегда утраченного мира.

КОНЕЦ

Примечания

1

Вымол – причал, пристань.

2

Ширван – историческая область на территории современного Азербайджана. Столица – город Шемаха.

3

Арран – область в средневековом Азербайджане.

4

Аланы – народность в Предкавказье и на Северном Кавказе. Считаются предками осетин.

5

Пропонтида (греч.) – Мраморное море.

6

Кумвария – грузовая ладья в Византии.

7

Стадия – мера длины от 157 до 189 метров.

8

Скраник – одежда для верховой езды.

9

Бодни – шпоры.

10

Вборзе (древнерус.) – скоро, быстро.

11

Друнгарий (визант.) – начальник друнга – отряда воинов в 1000–3000 человек.

12

Агаряне – потомки ветхозаветной Агари, наложницы Авраама. Согласно библейской традиции, к агарянам относятся многие восточные народы, в том числе арабы и тюрки.

13

Гирканское море – Каспийское море.

14

Автократор – самодержец; так именовали византийского императора.

15

Кубара – арабский корабль.

16

Борейский ветер – северный.

17

Дромон – крупный византийский военный корабль.

18

Слебное – жалованье, выдавалось послам.

19

Спафарокандидат – один из младших чинов в византийской придворной иерархии.

20

Пото (древнерус.) – потому.

21

Встань (древнерус.) – восстание.

22

Котора – междоусобица.

23

Проэдр – глава синклита (сената), второе лицо в Византии после императора.

24

Архонт – князь, правитель области.

25

Таматарха – Тмутаракань, русская колония на Таманском полуострове.

26

Скарамангий – одежда придворных чинов для выездов, напоминала кафтан.

27

Аксамит – дорогая ткань, род бархата, обычно красного или фиолетового цвета, с медальонами, изображающими львов и грифонов.

28

Куропалат – придворный титул. Куропалатом был начальник стражи дворца в Константинополе.

29

Этерия – в Византии отряд дворцовой гвардии императора.

30

Литра – византийский фунт (327,456 г).

31

Динат – в Византии крупный землевладелец.

32

Васпуракан – область в средневековой Армении, близ озера Ван.

33

Тондракиты – участники еретического движения в Армении в IX–XI веках.

34

Легаторий – чиновник, выполняющий полицейские обязанности в Константинополе.

35

Лаодикия – здесь: город в Малой Азии, на реке Лик.

36

Тувии – узкие штаны.

37

Меандр – сложный узор в виде ломаной линии, применялся для украшения зданий.

38

Конник – здесь: лавка.

39

Фибула – застёжка.

40

Ол – пиво.

41

Экзарх – глава экзархата, пограничной области в Византии.

42

Юстиниан (483–565) – император Византии, правил с 527 года. При нём империя достигла наивысшего расцвета.

43

Инсулы – дома бедноты.

44

Гинекей – в Византии женская часть дома.

45

Спасалар – военачальник в средневековой Армении.

46

Скедия – небольшой корабль.

47

Ферязь – род кафтана, без ворота.

48

Лекиф – узкогорлый восточный кувшин.

49

Диэтарий – дворцовый чиновник, примикарий – глава диэтариев.

50

Дивитиссий – парадная верхняя одежда византийских императоров.

51

Понт Эвксинский – греческое название Чёрного моря.

52

Бзнунийское море – озеро Ван.

53

Спарапет – главнокомандующий в средневековой Армении.

54

Фракия – историческая область на востоке Балканского полуострова.

55

Фолл – мелкая медная византийская монета.

56

Куколь – капюшон.

57

Эскувиты – воины дворцовой стражи.

58

Лор – одежда знатных лиц в виде длинной узкой пелены.

59

Полихронион! (греч.) – Многая лета!

60

Мономах – значит «единоборец».

61

Феофил – византийский император, правил в 829–842 годах.

62

Роман III Аргир – византийский император в 1028–1034 годах.

63

Юстин I – император Византии, правил в 518–527 годах.

64

Василий I Македонянин – правил с 867 по 886 год.

65

Анастасий I Дикор – император в 491–518 годах.

66

Даласса – средневековый город на Евфрате, в Месопотамии.

67

Стратиг – управитель фемы, военно-административной единицы.

68

Вестарх – придворный титул выше протовеста, но ниже магистра, проэдра, куропалата.

69

Антиохия – город в Малой Азии, на реке Оронт, ныне – город Антакья в Турции.

70

Гипанис – здесь: Южный Буг.

71

Катепан – здесь: глава города.

72

Кирие элейсон! (греч.) – Господи, помилуй!

73

Халкидон – византийский город на малоазийском берегу Босфора, напротив Константинополя. Ныне – район Стамбула.

74

Пáрики – в Византии феодально зависимые крестьяне.

75

Хитон – одежда в виде длинной сорочки.

76

Коловий – накидка.

77

Кампагии – обувь византийских императоров.

78

Равенна – город в Италии, в VI–VIII веках принадлежал Византии.

79

Роман Лакапин – византийский император, правил в 920–944 годах.

80

Бадана (байдана) – восточный доспех из плоских шайбовидных колец.

81

Тул – колчан.

82

Сакмагон – пеший лазутчик.

83

Тирас (греч.) – Днестр, Истр – Дунай.

84

Ничтоже – ничего.

85

Коц – плащ.

86

Храбр – умелый воин, богатырь.

87

Чудь – здесь: племя в Прибалтике, предки современных эстонцев.

88

Перемога – победа.

89

Поруб – земляная тюрьма.

90

Месемврия – город на берегу Чёрного моря, ныне – Несебыр в Болгарии.

91

Диангел (греч.) – осведомитель, агент.

92

Хеландия – в Византии то же, что триера. Парусно-вёсельный корабль вместимостью до 400 человек.

93

Катафракта – броня.

94

Серский – китайский.

95

Кувуклий – придворный евнух.

96

Фар – маяк.

97

Кампагии – пурпурные сандалии, праздничная обувь византийских императоров.

98

Диадима – перевязь.

99

Тартарон – медная византийская монета.

100

Препозит – начальник дворцовых евнухов.

101

Аксиос (греч.) – достоин.

102

Протовестиарий – управляющий финансами и личным имуществом императора.

103

Вигла (визант.) – караул.

104

Иканаты – в Византии отряд императорской гвардии.

105

Галата – район в Константинополе.

106

Валькирии – в скандинавской мифологии сказочные девы.

107

Вальгалла – царство мёртвых по верованиям древних скандинавов.

108

Автократор (греч.) – самодержец.

109

Паракимомен – постельничий в императорском дворце.

110

Турмарх – начальник турмы, отряда из 3–9 тысяч воинов.

111

Михаил Пселл (1018–1078) – философ и политический деятель в Византии.

112

Лупанар – дом терпимости.

113

Радимичи, северяне – восточнославянские племенные союзы.

114

Зиждитель – зодчий.

115

Выстрь (Остёр) – река в Черниговской области, приток Десны.

116

Торчины (торки), берендеи – кочевые тюркские племена, обитали в Северном Причерноморье.

117

Противень – копия грамоты.

118

Опашень – на Руси верхняя одежда с короткими рукавами, обычно летняя.

119

Фибула – застёжка.

120

Аще (древнерус.) – если.

121

Вои – ополченцы, набранные на время войны ратники из крестьян и горожан.

122

Борисфен – греческое название Днепра.

123

Вершник – конный.

124

Катепан – здесь: наместник.

125

Моноксил – лодка-долблёнка.

126

Бирич – глашатай.

127

Навклир (греч.) – капитан корабля.

128

Феофано (X в.) – византийская императрица, отличалась жестокостью и коварством.

129

Василий Болгаробойца – император в 976-1025 годах. Завоевал Болгарию, жестоко расправился с пленными.

130

Греческий огонь – горючая смесь из нефти, серы, селитры; применялась в византийском флоте. Греческий огонь не гасился водой. Изобретён в VII веке инженером Каллиником.

131

Друнгарий – начальник друнга – отряда воинов в 1000–3000 человек, таксиарх – начальник отряда в 128 человек, сотник.

132

Памфила (памфил) – византийское военное судно, по размерам меньше дромона.

133

Друнгарий флота – командующий византийским флотом.

134

Фема Кивирреотов – область на юго-западе Малоазийского полуострова и на прилегающих островах.

135

Катафракта – тяжёлый чешуйчатый доспех. Катафрактарий – в Византии тяжеловооружённый воин отборных частей.

136

Пόрок – окованное железом бревно, таран.

137

Вотола – верхняя одежда, кафтан.

138

Василий Македонянин – византийский император, правил в 867–886 годах.

139

Эргастерии – ремесленные мастерские.

140

Силенциарий – церемониймейстер.

141

Коловий – накидка.

142

Кафизма – здесь: императорская ложа.

143

Арианство (готская ересь) – течение в христианстве. Ариане считали Христа человеком, а не частью триединого Бога. Арианство преследовалось как римскими папами, так и константинопольскими патриархами. Было распространено в Подунавье.

144

Фидий, Апеллес, Лисипп – известные античные скульпторы.

145

Тебриз, Марага (ныне – Мераге) – города на территории современного Ирана.

146

Прополома – высокая причёска знатных женщин в Византии. Дополнялась белой вуалью.

147

Бутурлыки – поножи (часть доспехов).

148

Лекиф – продолговатая ваза. Потир – кубок на ножке. Ритон – старинный сосуд для питья в виде рога.

149

Шишак – древнерусский шлем полусферической формы.

150

Харалуг – булат.

151

Логофет дрома – начальник почтовой службы.

152

Жуковина – перстень.

153

Корзно – на Руси: княжеский плащ.

154

Гипанис – здесь: Кубань, Танаис – Дон.

Content

Олег Игоревич Яковлев
Ромейская история
Роман

Вступление

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

Примечания