Екатерина Глаголева

Пришедшие с мечом

© Глаголева, Е., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

* * *

Екатерина Глаголева

Об авторе

Дипломированный переводчик Екатерина Владимировна Глаголева (р. в 1971 г.) начала свой литературный путь в 1993 году с перевода французских романов Александра Дюма, Эрве Базена, Франсуа Нурисье, Фелисьена Марсо, Кристины де Ривуар, а также других авторов, претендующих на звание современных классиков. На сегодняшний день на ее счету более 50 переводных книг (в том числе под фамилией Колодочкина) – художественных произведений, исторических исследований. Переводческую деятельность она сочетала с преподаванием в вузе и работой над кандидатской диссертацией, которую защитила в 1997 году. Перейдя в 2000 году на работу в агентство ИТАР-ТАСС, дважды выезжала в длительные командировки во Францию, используя их, чтобы собрать материал для своих будущих произведений. В тот же период публиковалась в журналах «Эхо планеты», «History Illustrated», «Дилетант», «Весь мир» и других. В 2007 году в издательстве «Вече» вышел первый исторический роман автора – «Дьявол против кардинала» об эпохе Людовика XIII и кардинала Ришелье. За ним последовали публикации в издательстве «Молодая гвардия»: пять книг в серии «Повседневная жизнь» и семь биографий в серии «ЖЗЛ». Книга «Андрей Каприн» в серии «ЖЗЛ: биография продолжается» (изданная под фамилией Колодочкина) получила в 2020 году диплом премии «Александр Невский».

Краткая библиография:

Дьявол против кардинала (роман). Серия «Исторические приключения». М.: Вече, 2007, переиздан в 2020 г.

Повседневная жизнь во Франции во времена Ришелье и Людовика XIII. М.: Молодая гвардия, 2007.

Повседневная жизнь королевских мушкетеров. М.: Молодая гвардия, 2008.

Повседневная жизнь пиратов и корсаров Атлантики от Фрэнсиса Дрейка до Генри Моргана. М.: Молодая гвардия, 2010.

Повседневная жизнь масонов в эпоху Просвещения. М.: Молодая гвардия, 2012.

Повседневная жизнь европейских студентов от Средневековья до эпохи Просвещения. М.: Молодая гвардия, 2014.

Вашингтон. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2013.

Людовик XIII. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2015.

Дюк де Ришелье. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2016.

Луи Рено. ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия, 2016.

Ротшильды. ЖЗЛ и вне серии: Ротшильды: формула успеха. М.: Молодая гвардия, 2017 и 2018.

Рокфеллеры. ЖЗЛ и NEXT. М.: Молодая гвардия, 2019.

Путь Долгоруковых (роман). Серия «Россия державная». М.: Вече, 2019.

Аль Капоне. Порядок вне закона. ЖЗЛ и NEXT. М.: Молодая гвардия, 2020.

Польский бунт (роман). Серия «Всемирная история в романах». М.: Вече, 2021.

Лишённые родины (роман). Серия «Всемирная история в романах». М.: Вече, 2021.

Любовь Лафайета (роман). Серия «Всемирная история в романах». М.: Вече, 2021.

1

«Москва, 20 сентября[1] 1812 г.

Дорогая, я получил твое письмо от 3 сентября. Сегодня часто идет дождь, говорят, что начинается сезон дождей. По счастью, мы прибыли на место. Армия очень хорошо размещена на постой и по казармам. Я здоров. Прошу тебя, будь весела и не болей. У меня всё хорошо. Прощай, мой друг. Безраздельно твой,

Нап.»

Коленкур уже наладил почту между Парижем и Москвой. Луиза получит это письмо через четырнадцать дней, тот же курьер доставит бюллетень для публикации в газетах.

Две недели… За это время может произойти всё, что угодно. Луиза пишет ему в основном о погоде, о здоровье маленького короля, о его шалостях, о мелких придворных событиях – всё это происходит словно в другом мире, где время, густое и одновременно ничем не насыщенное, течет в десять раз медленнее. Взяв в руку подсвечник, Наполеон подошел почти вплотную к овальному портрету в золоченой раме, висевшему на стене. Его сын… Он, должно быть, сильно вытянулся: маленькие дети растут как на дрожжах. Узнает ли он отца при встрече или испугается «чужого дяди»? Хотя вряд ли испугается: Наполеон любит детей, и дети любят его. Римский король еще слишком мал, у них будет время, чтобы подружиться. Скорей бы покончить с этой кампанией и вернуться в Париж…

Дождь стучит в окно, на которое слуга каждый вечер выставляет две зажженные свечи, – пусть часовые видят, что император тоже на своем посту. Спать это не мешает. Заняв кремлевские апартаменты императора Александра, Наполеон объединил спальню с рабочим кабинетом; если не спится, можно что-нибудь почитать. Вот только дурак библиотекарь опять прислал из Парижа не то, о чём его просили: с него требовали не новые издания, а новых романов, преимущественно развлекательных. Не всё же читать «Историю Карла XII»… Здесь совершенно нечем заняться, нет даже бильярдного стола. Чего доброго, придется коротать вечера, играя с Эженом в «двадцать одно».

Пожары уже почти потушили; во всяком случае, Наполеон смог вернуться в Кремль из Петровского дворца. Какое варварство – уничтожать собственную страну! Как будто для этого мало завоевателей! Конечно, император Александр не мог отдать такой приказ – это всё Ростопчин, возомнивший себя римлянином. Если бы подобное совершил француз, Наполеон приказал бы его расстрелять.

Разрушением прославиться легче, чем созиданием. Наполеон знает, что его называют новым Аттилой, как будто он только и делал, что истреблял народы и разрушал возведенное другими. А ведь он создал Империю! Даровал ей Кодекс законов – стройную и четкую систему! А как похорошел при нем Париж! Язвы, оставленные Революцией, уже почти затянулись…

Да, свою империю он обрел мечом, но великие завоеватели дольше памятны людям! Александр Македонский славнее Солона, да и Диогена помнят лишь за его дерзкий ответ этому царю. Люди понимают и ценят только силу. Им тысячи лет твердили: не убий, не укради, не прелюбодействуй, возлюби ближнего своего, грозя всевозможными карами, небесными и земными, – и что же? Стоит кому-нибудь им сказать, что они имеют право забрать чужое, включая жизнь, на основании какой-либо идеи, как они поверят в это сразу и безоговорочно, не то что в поповские сказки.

Что нужно людям? Есть, пить, совокупляться, иметь крышу над головой и одежду для защиты от холода и зноя. Отнимите у них хоть что-нибудь из этого или сократите всё вместе до жалких крох, и им не станет никакого дела до морали, философии, искусства. А еще люди всегда стремились получить необходимое за счет других, на этом строятся все политические системы.

В России кучка господ владеет миллионами рабов, и эта кучка еще смеет называть Наполеона поработителем Европы! Его, который повсюду отменяет феодальные законы и дарует людям личную свободу!

Конечно, он уже не тот юнец, который, нацепив на шляпу трехцветную кокарду, клялся отдать свою жизнь за Республику, свободу, равенство и братство. Резня в Тюильри, когда убивали безоружных и приканчивали раненых, его отрезвила. Свобода невозможна. «Свобода состоит не столько в том, чтобы поступать по своей воле, сколько в том, чтобы не подчиняться воле чужой, а также не подчинять чужую волю нашей» – так утверждал Руссо. Люди, облеченные властью и не нуждающиеся материально, всё равно несвободны, потому что власть подразумевает ответственность и обязательства. А уж вчерашние рабы и вовсе путают свободу с безнаказанностью, покуда новый хозяин кнутом не призовет их к порядку. Братство? У Наполеона четыре брата, и он не может положиться ни на одного из них, хотя они извлекают из родства всевозможные выгоды. Равенство? Не смешите меня.

Интересно, получил ли император Александр письма, которые Наполеон передал через Яковлева и Тутолмина? На предыдущие ответа так и не было.

С генералом Тутолминым должно выйти надежнее, потому что старику полагалось обратиться ко вдовствующей императрице Марии Федоровне, попечительнице Воспитательных домов. Генерал-губернатор Ростопчин тянул до последнего момента с эвакуацией сирот, вверенных заботам Тутолмина. Когда русские покинули Москву, Воспитательный дом оказался в кольце огня; французы помогали не сбежавшим служителям тушить пожар; после главный надзиратель пробился к маршалу Мортье, назначенному новым генерал-губернатором, и попросил приставить к дому караул. Там находились тогда три сотни грудных детей, двести здоровых подростков и сотня больных (всех взрослых девиц предусмотрительно успели вывезти). Наполеон поставил свое условие: переделать сиротский приют под госпиталь для французов, разрешив, впрочем, принимать туда и русских. Русская армия ушла, бросив тысячи своих раненых прямо на улицах; в одних только Спасских казармах погибли пять тысяч человек, сгорев заживо или выбросившись из окон на мостовую; в Кудринском Вдовьем доме, превращенном в лазарет, сгорело человек семьсот, а еще столько же, сумев выбраться в сад или на улицу, после погибли от голода или от рук грабителей… Говорят, что матушка Александра собралась бежать в Англию – пусть лучше останется и уговорит сына заключить мир. В свое время он уверял, что ее мнение для него крайне важно, он не мог без ее согласия отдать Наполеону руку своей сестры! Вот и проверим, насколько он прислушивается к ней теперь.

Александр ведет себя совершенно непостижимо. Неужели он не понимает, что любая война всё равно закончится миром? Зачем же оттягивать этот момент, разоряя собственную страну? Наполеон уже много раз давал ему понять, что война с Россией для него – не цель, а средство. Он ничего не имеет против русских и по-прежнему любит царя, но Россия мешает ему разгромить Англию. Александр окружил себя дурными советчиками из числа природных англичан и отечественных англофилов, которые твердят ему про выгоды от развития торговли. Но как можно быть таким близоруким?! Наполеон предлагает ему гораздо большее – власть над половиной мира! Они поделят мир пополам: Наполеону – Запад, Александру – Восток, но для этого они должны вместе отправиться в Индию, пока Англия опять воюет с США, своими бывшими колониями, и покончить с ее империей раз и навсегда, вновь обратив ее в маленький остров.

Кого больше всех почитают русские? Грозного царя Ивана, замучившего до смерти половину Новгорода, – потому что он завоевал Казань и двинулся в Сибирь; сыноубийцу Петра, построившего новую столицу на костях, – потому что он создал боеспособную армию и разгромил шведов; немку Екатерину, эту новую Мессалину, лишившую крепостных крестьян права жаловаться на своих извергов-помещиков, – потому что она отняла у турков Крым и уничтожила Польшу. Если Александр хочет войти в их число, а не кончить подобно своему отцу и деду, ему необходимы великие завоевания. Оправдать надежды своей бабки, давшей ему имя великого македонца, а его брату – имя византийского императора, и снова сделать Константинополь христианской столицей с русским царем на престоле? Победно завершить долгую и несчастную войну с Персией? Он сумеет и то, и другое, но только если заключит сейчас мир с Наполеоном на его условиях.

* * *

Первую остановку генерал Комаровский сделал в Новгороде. Выехавший вперед него адъютант уже приготовил квартиру на постоялом дворе; четыре полковника, составлявшие его свиту, тоже кое-как разместились. Все вместе отправились обедать в трактир. Едва Евграф Федотович переступил через порог, как сидевший за столом генерал вскочил и бросился к нему: что Москва? Известно вам что-нибудь наверное?

Калмыцкое лицо князя Сергея Долгорукова выражало тревогу и смятение; Комаровский знал, что в Москве, на Большой Никитской, жила его жена с двумя малыми детьми, но не имел никаких известий насчет того, успела ли она выехать, а потому почел за лучшее вовсе не говорить ему о том, что Москва взята французами. Он стал рассказывать, что послан государем в южные губернии за лошадьми для армии и сам хорошенько не знает, как ему ехать… Забрякал колокольчик и смолк: кто-то въехал на почтовый двор. Долгоруков опрометью бросился туда и скоро вернулся, ведя за собой унтер-офицера. Это оказался курьер, ехавший к государю с пакетом от генерал-лейтенанта Винцингероде, который стоит со своим отрядом в Клину, чтобы не пустить французов в Петербург. На расспросы он отвечал, что французы были в Москве два дня, потом вышли.

Вышли… Это не значит покинули; армия Наполеона в самом деле велика, часть войск могла стать на биваках в окрестностях Первопрестольной. Французы в Москве! Князь сел на лавку в самом дальнем углу, повернувшись ко всем спиной, его плечи вздрагивали. Офицеры пообедали без обычных разговоров, наскоро, стараясь не смотреть в его сторону.

В Вышнем Волочке уже знали, что в Москве неприятель, и пребывали в великом смятении. Тяжелее всех приходилось генерал-провиантмейстеру Лабе, заготовившему провианту на несколько миллионов рублей и теперь не знавшему, что с ним делать, хотя он посылал курьеров и в Петербург, и к главнокомандующему Кутузову. Вывезти всё это быстро невозможно; по инструкции, он должен истребить все запасы в случае приближения неприятеля, но насколько велика сия опасность? Комаровский ничем не мог ему помочь и поехал дальше.

Тверской губернатор Кологривов явился к нему сам и сообщил, что Москва горит уже четвертый день, свое семейство он отправил в Ярославль, где сейчас находятся принц Георг Ольденбургский и великая княгиня Екатерина Павловна, а все необходимые сведения по поводу местоположения неприятельских войск можно получить у барона Винцингероде. В Клину дежурный штабной офицер князь Волконский направил Комаровского на новую главную квартиру – в деревню Давыдовку. Два генерала крепко обнялись и постояли так некоторое время, не пряча слез своих по Москве. Затем Винцингероде развернул карту, они наметили маршрут до Тулы: через Дмитров, Егорьевск, Покров, Коломну и Венёв.

Закат угас, однако на горизонте пылало большое зарево.

– Горит, матушка, – вздохнул ямщик.

По дороге тянулись друг за другом телеги, нагруженные разными пожитками; на выезде из города они сворачивали на проселки.

– Куда же вы едете? – спросил Комаровский молодого мужика, шедшего рядом с лошадью; его жена с грудным младенцем сидела на возу.

– А куда глаза глядят, барин, – отвечал он, не повернув головы. – Теперь покуда в леса, а там – куда Бог приведет.

В Покрове квартировал князь Борис Андреевич Голицын, начальник Владимирского ополчения – единственной силы, стоявшей на пути у неприятеля в столицу древнего княжества. Карие глаза князя глядели печально, чуть оттопыренная нижняя губа придавала его вытянутому лицу скорбное выражение. Он рассказал Комаровскому о последних минутах своего друга князя Багратиона, скончавшегося у него на руках. Последние слова князя Петра были: «Господи, спаси Россию!» Евграф Федотович, слышавший о ранении Багратиона во время сражения при Бородине, не знал, что он скончался, это известие тронуло его до глубины души. Москва взята, Багратиона больше нет! Да и Богородск уже в руках французов, добавил Голицын. Кутузов приказал ему отступать без боя в случае движения основных сил неприятеля к Владимиру, однако князь молил Бога, чтобы ему не пришлось выполнять этот приказ. Пока его ратники лишь конвоировали пленных, которых приводили гусарские и казацкие отряды, нападавшие на французских фуражиров, но кто знает, что будет завтра…

Во всех ямах на Московской дороге ямщики с негодованием спрашивали столичного генерала, отчего это государь собирает в ополчение помещичьих крестьян, а с них никого не берёт? Они бы дали из двух сыновей одного и не пожалели бы для них лучших лошадей! Прибыв в Тулу и посмотрев на конных ратников, которых с гордостью показал ему губернатор Богданов, Комаровский написал донесение государю о желании ямщиков служить против общего врага.

* * *

Худые щеки Христиана Ивановича Лодера обросли колкой седой щетиной, но бриться было недосуг: раненые всё прибывали и прибывали, их нужно было распределять – на срочную операцию, на перевязку, на дальнейшую транспортировку. Их были тысячи: с раздробленными костями, со страшными ранами в грудь и брюхо; многих доставили в Касимов из самого Смоленска, через Вязьму и Москву, не сделав за две недели не единой перевязки! В ранах копошились черви, их края почернели и источали зловоние; кроме того, почти все пациенты были крайне истощены, страдали от изнурительной лихорадки и нервных припадков: их везли осенью на телегах, зачастую на голых досках, без пучка соломы, едва прикрытых лохмотьями, почти нагих! Бедняг ограбили еще на поле сражения, когда они лежали там замертво, совершенно беспомощные. Лейб-медик уже знал: увидишь кого в драном армяке на голое тело, в дырявых чулках и без сапог – скорее всего, офицер.

Привычно сложив тонкие губы в легкую улыбку ради приветливого выражения лица, врач бегло осматривал раны, механически ставил диагноз, отдавал краткие распоряжения по-немецки, которые все госпитальные служители уже научились понимать.

Конечно, он занимался раньше хирургией и судебной медициной, сам преподавал эти дисциплины, но никогда не думал, что станет военным медиком: его больше привлекало акушерство, повивальное искусство – область, совершенно противоположная этой. За двадцать четыре года в Йене доктор Лодер подготовил множество врачей, построил новый анатомический театр, учредил родильный госпиталь, издал подробнейшие анатомические таблицы. Потом ему предложили должность профессора в университете Галле, он принял прусское подданство. Но шесть лет назад Галле был занят французами. Брат Наполеона, Жером Бонапарт, ставший королем Вестфалии, предложил служить ему; Лодер отказался и уехал в Кёнигсберг. Когда прусский король заключил союз с Наполеоном, доктор перешел в русское подданство и стал лейб-медиком императора Александра. Года полтора Христиан Иванович спокойно жил в Москве, занимаясь частной практикой, пока не началась война… Теперь он мотается между Касимовым, Меленками и Елатьмой.

– Nein! – резко крикнул он санитару, собиравшемуся напоить раненого с кровавой тряпкой на голове. – Operieren[2].

* * *

«Найдя столь долгое время изыскиваемое, но поныне еще не обнаруженное средство произвольно управлять летучею машиною, действие которой я в шести верстах от Москвы в присутствии многих зрителей показывал, от коих свидетельство отобрать можно, я ныне всеподданнейше умоляю Ваше Императорское Величество не пропускать ни малейшего времени, дабы сие важное дело сколь возможно поспешнее произведено могло быть в действие. Совершенно будучи уверен, что я впоследствии заслужу благоволение Вашего Императорского Величества по причине двукратно уже испытанного мною успеха в употреблении моей машины, всеподданнейше прошу мне позволить: оконченную уже мною в Москве малую машину, если не явится никаких чрезвычайных препятствий, здесь собрать, а не достающие к ней части вновь изготовить, потому что рама и нижняя часть, по причине весьма поспешной укладки, на что я только три часа имел времени, не могли быть увезены, но были истреблены при приближении неприятеля».

Перечитав еще раз перевод собственноручного донесения Франца Леппиха, сделанный с немецкого языка, граф Аракчеев вновь испытал неприятное чувство непонимания. Леппих – шарлатан, в этом уже не осталось никаких сомнений, к тому же еще и лгун: он наглым образом утверждает о двукратном успехе в «употреблении» своей машины, ссылаясь даже на неких свидетелей, тогда как из донесений графа Ростопчина ясно следовало, что его управляемый аэростат не то что не был испытан, но даже не смог подняться в воздух. Допустим, в Москве его могли использовать просто для отвлечения внимания обывателей, чтобы унять их тревогу при приближении французов, хотя игрушка оказалась слишком дорогой. Но почему же государь распорядился удовлетворить прошение «изобретателя»? «Отвести ему строение длиной 50 футов, шириной 22 фута и восемь других покоев, отапливаемые ежедневно. Позволить выбрать из адмиралтейского лесного магазина строевой лес для рамы и короба, набрать немецких столяров и слесарей из числа казенных работников. Отправить в Нижний Новгород курьера за баллоном, сеткой и другими вещами и мастеровыми. Выделить средства». Средства! Казна не бездонна, убытки неисчислимы, армия сейчас не имеет самого нужного, а государь хочет снова тратить тысячи на… фук? Но с другой стороны, Алексей Андреевич уже дважды выражал государю свои… сомнения по поводу леппиховой машины и слышал в ответ, что он глуп. Возможно, государь имеет свои виды, не доступные пониманию простых смертных. Кто такой Аракчеев, чтобы противиться его воле? Он всего лишь слуга государев и должен повиноваться ему беспрекословно.

Государь сейчас нездоров, раздражителен, замкнулся ото всех на Каменном острове. Не следует перечить ему и причинять еще большие неудобства.

Лакей доложил, что прибыл господин Шишков и просит принять его. Алексей Андреевич велел проводить государственного секретаря в его кабинет.

Шишков вошел мелкими шажками, распространяя вокруг себя сладковатый и малоприятный старческий запах, поклонился, попросил прощения за то, что обеспокоил его сиятельство: государь позволил ему переговорить с господином Яковлевым, недавно привезенным из Москвы, поскольку он – первый очевидец, прибывший в столицу. Аракчеев кивнул и лично проводил гостя в комнату, где помещался арестованный.

Ивана Алексеевича Яковлева привезли на Литейный под конвоем, с донесением от арестовавшего его генерала Винцингероде. Задержавшись в Москве из-за болезни родственника, Яковлев не успел выехать до вступления в нее французов, лишился крова из-за пожара, был вынужден ночевать со всеми домочадцами на площади, обратился к маршалу Мортье за пропуском, чтобы проследовать в свое имение, но такие пропуска выдавал только сам Наполеон. Узнав, что брат Яковлева, Лев, в свое время был русским посланником в Касселе, при дворе Вестфальского короля, Наполеон согласился его принять, говорил ему о своем желании заключить мир и дал письмо к императору Александру для передачи в собственные руки, сделав это условием выезда из Москвы. Письмо Яковлев отдал Аракчееву под расписку, и Алексей Андреевич доставил его государю, чем вызвал только его неудовольствие. Дальнейших распоряжений по поводу Бонапартова порученца не воспоследовало, он так и жил в здании военного департамента. Проводив к нему Шишкова, граф оставил их вдвоем.

У Яковлева было узкое, костистое лицо, вид замкнутый и нелюдимый. Шишкову не удалось разговорить его, на все вопросы Иван Алексеевич отвечал коротко и скупо, и всё же картина складывалась самая ужасная и безотрадная: Москва горит, пьяные неприятельские солдаты носятся по улицам, подобно варварской орде, истребляя припасы, грабя обывателей, рубя саблями безоружных, превращая храмы в конюшни… Вернувшись домой, Александр Семенович принялся составлять «свидетельство очевидца» для опубликования в газетах, но, как обычно, увлекся и отклонился от изображения фактов, пустившись в общие рассуждения:

«Сами французские писатели изображали нрав народа своего слиянием тигра с обезьяною; и когда же не был он таков? Где, в какой земле весь царский дом казнен на плахе? Где, в какой земле столько поругана была Вера и Сам Бог? Где, в какой земле самые гнусные преступления позволялись обычаями и законами? Взглянем на адские, изрыгнутые в книгах их лжемудрствования, на распутство жизни, на ужасы революции, на кровь, пролитую ими в своей и чужих землях: и слыхано ли когда, чтобы столетние старцы и не рожденные еще младенцы осуждались на казнь и мучение? Где человечество? Где признаки добрых нравов? Вот с каким народом имеем мы дело! И посему должны рассуждать, может ли прекращена быть вражда между безбожием и благочестием, между пороком и добродетелью? Долго мы заблуждались, почитая народ сей достойным нашей приязни, содружества и даже подражания. Мы любовались и прижимали к груди нашей змею, которая, терзая собственную утробу свою, проливала к нам яд свой, и, наконец, нас же за нашу к ней привязанность и любовь всезлобным жалом своим уязвляет. Не постыдимся признаться в нашей слабости. Похвальнее и спасительнее упасть, но восстать, нежели видеть свою ошибку и лежать под вредным игом ее. Опаснее для нас дружба и соблазны развратного народа, чем вражда их и оружие».

* * *

Орлов луг у Калужской заставы напоминал собой цыганский табор, только без кибиток и лошадей. Туда подходили всё новые погорельцы, садились своим кружком, сложив внутрь его узлы и сундучки, корзинки с младенцами и прочие пожитки. У кого-то и вовсе не осталось ничего, богатые обратились в нищих. Весь этот табор гудел, точно улей, в шум голосов вплетался лай собак. Время от времени из города возвращалась партия добытчиков, отправлявшихся за провизией – шарить по подвалам на пепелищах, подчищать разбитые лавки и кондитерские. Брать еду не грех: не помирать же с голоду, зато при виде узлов с крадеными вещами люди стыдливо отводили глаза: срам-то какой, Бога не боятся, у своих воруют! Но ничего не говорили и не совестили – не ровен час, еще прибьют. Бродить по подвалам отправлялись только удальцы: там можно было столкнуться с французами, промышлявшими тем же самым. Люди же робкого десятка ходили на огороды и приносили оттуда горькие огурцы, капусту, картошку и свеклу.

Господам что – фьють! Сели да поехали. И то еще, когда выезжать было разрешено только женщинам и детям, некоторые рядились в женское платье, подвязывая щеки – будто бы зубы болят, а на самом деле, чтобы скрыть бакенбарды. А дворня, почитай, вся осталась. Как пришли французы, люди фабриканта Баташёва бежали из усадьбы на Швивой горке за Яузу и там стали лагерем: посадили детей и жен в капустные грядки и охраняли их от грабителей. Приказчик их, Соков, храбрый человек оказался, дай Бог ему здоровья. Только засели они в капусте, как слышат – стоны неподалеку. Часть ребят побежали туда – ахти, Господи! Человек лежит весь в крови: ограбили, руки-ноги переломали, чуть до смерти не убили! Так Соков этот взял с собой мужиков покрепче, да с дубьем, и пошел в кусты, куда скрылись злодеи. А там сидят человек двенадцать – все с подвязанными руками и головами, якобы раненые, а это разбойники и есть! Не французы – наши! Баташёвские их отметелили как следует, а потом нашли в воде, среди осоки, множество разного платья и прочих вещей.

На подобные рассказы всегда отвечали своими историями, одна горше другой. Спасаясь от огня, погорельцы скучились на Полянском рынке вокруг фонтана, ища защиты у святителя Григория Неокесарийского, а злодеи тут как тут: узлы разрывали, отыскивая драгоценности, с мужчин снимали сапоги, одежду, вытаскивали из карманов часы и табакерки, с женщин срывали платки, шали, а то и платья, серьги выдергивали прямо из ушей, кольца с пальцами отрубали, – крику-то, шуму, и огонь гудит, и ветер завывает… А баб сколько ссильничали! Девушек, совсем молоденьких! К одной барышне француз приставал, она не давалась, плакала, служанка вызвалась вместо нее, так они ее вдвоем… Мало им шалав мокрохвостых, которые к ним слетелись, как мухи на мед! На улицах девочек десятилетних находили… В Алексеевском монастыре над монахиней надругались… А в Зачатьевском – там больше старушки, их не тронули. Игуменья пошла к кавалерийскому полковнику французскому, барону Талуэ, просила его защитить их. Он ей и говорит: я-то сделаю всё, что могу, но знайте, что я нарушу приказ моего начальства – грабить нынче дозволено.

Если французам попадешься, это еще ничего. К одному чиновнику в дом залезли, стали везде шарить, глядь – на них детишки в щелку смотрят, любопытствуют. Так они на другой день туда вернулись и детишкам игрушек принесли – должно, в какой-то лавке взяли. У профессора университетского жена рожала – они мимо прошли на цыпочках и ничего женского не взяли, только вещи мужа с собой унесли. А сколько раз уже бывало: выйдут французы из какого дома, набив мешок всякой всячиной, увидят кого из наших на улице, сейчас захватят и велят нести мешок до своей квартиры, но уж с пустыми руками не отпустят – накормят, напоят, а когда и с собой чего съестного дадут или деньгами наградят. Одного так заставили сундук тащить в даль дальнюю, а как дотащил, говорят: ступай, мол, с богом, а он им: как же я пойду? Ваши же опять меня схватят! Так они ему выписали бумагу на своем языке – иди, говорят, и ничего не опасайся. И точно: пошел он, наехали на него конные, он им бумагу показал, они отпустили его и ничего не взяли. Но это на кого нарвешься. Не приведи Господь, на поляков или на немцев, тут уж спуску не дадут, беспардонное войско – их ни слезами, ни мольбами не проймешь. Люди говорят, их и пуля не берет. Но обидней всего, конечно, когда свои своих же грабят и обижают, точно нехристи какие.

Как Гостиный двор-то загорелся, так туда купцы поехали прямо на бричках и ну набивать их всяким товаром – да только не свой спасали, а чужой прикарманивали. Потом чуть не передрались между собой, как добычу делили. А уж если купцы так поступают, то крестьяне чем лучше? И они Гостиный двор чистили, таскали всё, что под руку попадется. Двое дворовых ходили туда, как на промысел: набрали себе меду, рыбы, церковных книг и прочего, а потом еще наткнулись на трех крестьян с шалями и платками и забрали всё себе. Ни стыда у людей, ни совести…

* * *

На Красной площади, под стенами Кремля, гудел стихийный рынок – солдаты выменивали друг у друга то, что удалось спасти из огня. Семейные охотились за мехами и кашемировыми шалями, обещанными в подарок женам (в Париже их не найти), и готовы были отдать за них золотые вещи или шелка, любители присматривали себе картины и книги, предлагая за них копченую рыбу и макароны. Здесь можно было раздобыть покрытые пылью и паутиной бутылки с вином и коньяком такой выдержки, что во Франции они бы стоили целое состояние, диковинные желто-зеленые шишки ананасов, которых многие солдаты прежде не только не пробовали, но и не видывали, коробки с инжиром, чай, кофе, сахар, шоколад… Вот только белого хлеба, свежего мяса, другой привычной еды с каждым днем становилось всё меньше.

В городских домах вельмож, напоминавших загородные усадьбы, поселились самые нахрапистые. Дезидерий Хлаповский, командир эскадрона из 1-го уланского полка, занял дворец князя Лобанова на Мясницкой, а генерал Красинский – еще более роскошный дом купца Барышникова напротив, с обнесенным решеткой двором. Из домов не успели вывезти мебель, и поляки отдыхали на удобных широких кроватях с сафьяновыми матрасами; выйдя же из дому через заднюю дверь, они словно попадали в деревню: там были сад с оранжереей, огород, сеновалы… В пристройках оказалось около сотни человек – дворовых, крестьян, мастеровых. Они были согласны готовить еду, чинить или шить одежду и обувь, исполнять иные привычные для них обязанности, лишь бы их не трогали.

В доме одного немецкого купца разместились двенадцать итальянских офицеров. По утрам из окон можно было смотреть, как гвардия строится под полковую музыку для парада. Гренадеры быстро навели уют, раздобыв где-то скатерти и всякую домашнюю утварь; из муки, найденной на пепелищах, пекли вкусный домашний хлеб; по совету поляков, квасили на зиму капусту. За обедом поднимали тост за благополучное окончание нынешней кампании и скорейшее взятие Санкт-Петербурга в следующем году. Единственное, что омрачало настроение кавалеристов, – недостаток фуража, от которого лошади гибли сотнями.

Двадцатилетний лейтенант Поль Бургуэн стоял у окна с неожиданной находкой: в огромной библиотеке московского градоначальника Ростопчина, который не успел спалить свой собственный дом (в печных трубах нашли кадки с ракетами, порохом и смолой), он обнаружил книгу своего отца – «Исторические и философские записки о Пие VI и его правлении вплоть до его удаления в Тоскану». Поль перелистывал страницы, но буквы расплывались из-за слез, внезапно навернувшихся на глаза. Отец… Такой добрый, простой, всегда веселый, неунывающий, неутомимый… Он умер в прошлом году. Пять лет назад брат Арман проявлял чудеса храбрости под Остроленкой, чтобы попросить в награду за свой подвиг новую должность для отца, который угодил в опалу, неловко предсказав желание Наполеона возложить себе на голову корону. Бургуэна-старшего тогда отправили чрезвычайным послом в Дрезден к Фридриху-Августу Саксонскому, чтобы присматривать за польскими делами[3]. Он начал писать мемуары, предназначавшиеся единственно для его сыновей, но успел окончить только первые пять глав. Теперь уже никакой подвиг не вернет его из могилы…

Несколько легкораненых, выпущенных из Воспитательного дома, пытались отнять у русского мешок с капустой; Анри Бейль выхватил саблю и прогнал их; русский бросился наутек со своим мешком, а Бейль продолжал свой путь.

Он сам предложил Пьеру Дарю подобрать новую квартиру для интендантства взамен дома Апраксиных, который был сильно разграблен под предлогом тушения пожара: Анри требовался повод, чтобы колесить по городу, бросив свои скучные занятия. Разумеется, все хорошие дома оказались заняты. Маршал Мюрат, вынужденный бежать из роскошного дворца какого-то промышленника на Швивой горке, расположился теперь в имении графа Разумовского на берегу Яузы; чудом уцелевший дом князя Куракина, русского посланника в Париже, отдали раненому генералу Нансути. Этот дворец на Басманной поджег полицейский; дворецкий с четырьмя лакеями схватили его, избили палками и отвели к французам, которые тушили дом князя Трубецкого; поджигателя тотчас расстреляли. Аудитор Госсовета продолжал объезжать усадьбы, справляясь об их бывших владельцах.

Всё воодушевление от нового похода, с которым Анри выехал в путь в конце июля, нагруженный письмами и посылками для императора, испарилось за несколько дней на жаре, в пыли, среди грязи, вони и тупоголовых остолопов, нечистоплотных во всех смыслах этого слова. Как это было не похоже на самый первый его поход, двенадцать лет назад! Правда, тогда он был восторженным семнадцатилетним юнцом, для которого всё было внове: он только учился ездить верхом и обращаться с саблей, чуть не утонул в озере, чуть не свалился в пропасть во время перехода через перевал Сен-Бернар, но именно чувство опасности больше всего опьяняло вчерашнего ребенка, которого всегда чрезмерно опекали. А еще величественные пейзажи Швейцарии: горы, ледники, ущелья… Потом он увидел Милан и тотчас влюбился в этот город, где было красиво всё: дома, кофейни, женщины, театр – так тепло, шумно, приветливо, не то что в холодном тщеславном Париже! Все его приятели обзавелись там любовницами, и только он был слишком застенчив, чтобы заговорить с женщиной, не требовавшей денег за свои поцелуи. Платой за робость стала дурная болезнь, из-за которой младший лейтенант драгунского полка покинул армию. Прозябать в провинциальном гарнизоне? Не так лейтенанты артиллерии становятся императорами, а сыновья лавочников – маршалами Империи.

Скряга-отец назначил Бейлю слишком скудное содержание; на эти деньги было невозможно утолять духовную жажду и одновременно подвизаться в свете, возмещая искусством портного недостатки внешности, полученной от природы. Впрочем, его кузен Пьер Дарю, госсекретарь, тоже был далеко не красавец, и придворный костюм шел ему, как корове седло, однако он сумел пробиться в ближний круг, стал графом и великим офицером ордена Почетного легиона, а его брат Марсьяль Дарю теперь звался бароном. Оба не скрывали своего презрения к Анри, вечно витавшему в облаках, мечтая об успехах и наградах самого разного рода; его неудачная попытка сделаться банкиром в Марселе не улучшила их мнения о кузене, но родня есть родня, и вскоре Анри Бейль уже ехал с Марсьялем Дарю в Германию.

Наполеон был где-то впереди и одерживал победы, военный комиссариат тащился по его следам из Майнца в Вюрцбург, из Вюрцбурга в Бамберг… Йена, Прейсиш-Эйлау, Фридланд – для интендантства громкие победы означали только требования немедленно подвезти боеприпасы, перенаправить обозы с провиантом, вывезти раненых, устроить госпитали… Когда Пьер Дарю выехал в Эрфурт – готовить встречу императоров Франции и России, – его кузен Бейль остался в Брауншвейге.

Стендаль… Вообще-то Штендаль, но Стендаль, а еще лучше – Стандаль звучит гораздо красивее. В этом небольшом городке Анри пережил безумную страсть с Вильгельминой фон Грисхайм. Но в остальном ему не нравилось в Германии, ему опротивели черный хлеб и тушеная капуста с пивом – совершенно отупляющая диета, особенно вкупе с пуховыми перинами. Врач подтвердил, что у него сифилис, и рекомендовал лечиться в Париже, но австрийцы перешли в наступление, Бейль вернулся к своим обязанностям, видел пожиравший людей пожар Эберсберга, вступление Наполеона в Вену… Вена! Музыка, изящество, скука… Анри отправил прошение о своем переводе в Испанию, но, не дождавшись ответа, уехал в Париж.

Его назначили аудитором при Государственном совете и поручили составить опись произведений искусства в императорских музеях и дворцах. Он стал подписываться «Анри де Бейль», купил себе модный кабриолет, заказал печатки со своими инициалами, взял в любовницы оперную певицу, но оказалось, что когда у тебя всё есть, то не о чем мечтать. Он взял отпуск на «несколько дней» и… уехал в Милан. Потом в Болонью, во Флоренцию…

В Риме он столкнулся нос к носу с Марсьялем Дарю, который поторопил его с возвращением из затянувшегося отпуска, а то Пьер уже рвет и мечет. Однако Анри прежде побывал в Неаполе, Помпеях, Парме… Как гнусно, что люди способны опошлить всё, что ни есть великого на свете, будь то Неаполитанский залив, Колизей или трагедия Геркуланума.

Пылающий Смоленск стал прелюдией к великому, эпическому пожару покинутой Москвы. Огромная огненная пирамида упиралась своей верхушкой в небеса, под самым серпом луны, и в этом было что-то ветхозаветное, мистическое, сверхъестественное. Но даже такое величественное зрелище не внушило никакого трепета мелочным душонкам мародеров, сновавшим, точно крысы, по дворцам, где с жалобным звоном лопались стекла от страшного жара. Товарищи Бейля запасались вином, поскольку это лучшее средство от поноса. Единственной добычей Анри стал томик «Анекдотов» Вольтера.

Москва потрясла его своей роскошью, отданной на поругание, – не холодной, тщеславной, показной, а созданной для удобства и приятности жизни, что еще увеличивало горечь утраты. В Вене люди с ежегодным доходом в сто пятьдесят тысяч франков всю жизнь серьезны и помышляют лишь о кресте ордена Святого Стефана; в Париже они из кожи вон лезут, чтобы потешить свое тщеславие, и на дух не выносят друг друга; в Лондоне они желают играть роль в правительстве, а здесь, в России, при деспотическом правлении, они купаются в наслаждениях и забавляют гостей… вернее, так было до самого прихода французов.

В разгар московских пожаров Бейль ехал в дрожках по Пречистенскому бульвару. Группа оборванцев, спасавшихся пешком, громко говорила по-французски. Анри велел кучеру остановиться; это были актеры французской труппы, которые прежде выступали в Арбатском театре, ныне пылавшем, как свеча. На трагике была фризовая шинель и какой-то нелепый колпак, на комике – семинарский сюртук и треуголка, «благородный отец» был в штанах, а «злодей» – без оных, зато в ботфортах, несколько человек шли босиком, один, совершенно голый, завернулся в плащ своего товарища. Среди актеров была и дама – в красном жакете на меху, доходившем ей до колен, но без единой юбки. Анри предложил ей занять место в его коляске. О Боже! Аврора Бюрсе! Это с ее труппой в Россию уехала Мелани Гильбер – его Луазон! Волнуясь, Анри назвал себя; мадам Бюрсе сказала, что много слышала о нём от мадемуазель Сент-Альб. Она здесь? Жива? Увы, мадам Бюрсе ничего о ней не знает: Мелани давно покинула сцену и вышла замуж за какого-то русского генерала.

Мелани! Они вместе брали уроки декламации у Дюгазона (который потом сошел с ума и умер). Это было семь лет назад… Голубоглазый белокурый ангел меланхолии с такой же нежной душой, как у Анри. Они виделись каждый день, целовались, но и только: Мелани боялась снова забеременеть. Зато с ней он начал привыкать к счастью. Она получила роль в Большом театре Марселя, он приехал туда к ней. За семь месяцев он вновь разочаровался в себе и в жизни, к тому же разорился; Марсель стал казаться ему скучным, слезливое тиранство Мелани – несносным, он сбежал от нее в Германию, а она подписала ангажемент с труппой мадам Бюрсе.

В Петербурге труппа не произвела впечатления, ее отправили в Москву, и только мадемуазель Сент-Альб (сценическое имя Мелани) осталась в столице и появлялась вместе с мадемуазель Жорж в «Ифигении в Авлиде». Русская публика не оценила чувствительности, которую Мелани вкладывала в свою игру, называя ее плаксивостью, к тому же Луазон никогда не отличалась крепким здоровьем. Она расторгла контракт «по болезни». Хотя, скорее всего, это муж заставил ее покинуть сцену. Кстати, кто этот муж? Где они жили с Мелани: в Москве или в Петербурге? Этого мадам Бюрсе сказать не могла, у нее было полно своих хлопот. Ее брата Армана Домерга арестовали еще в августе и выслали на барже куда-то «в Азию» вместе с другими «подозрительными», а его жена с маленьким сыном осталась в Москве. Актеров ограбили дважды: сначала русские, перед тем как покинуть Москву, а после французы; у них не осталось ничего, совершенно ничего – как им теперь жить? Бейль обещал поговорить о них с Дарю, он что-нибудь придумает.

Пьер действительно придумал. В двух кварталах от дома Апраксиных, где он по-прежнему квартировал, обнаружился почти не разграбленный угловой особняк с роскошным шестиколонным портиком, во внутреннем дворе которого был возведен двухэтажный театральный зал со сценой, оборудованной настоящими машинами. (И как это Анри его пропустил? Кхм.) Мародеры умыкнули занавес и люстру, но всё остальное цело, у входов поставили караулы. Император будет доволен, если в Москве появится французский театр. Пусть там играют комедии и водевили для развлечения гвардии. Генерал-интендант граф Дюма нашел в Кремле несколько сундуков с царской одеждой – сойдет для костюмов; занавес можно смастерить из церковной парчи и люстру взять тоже из собора. Пусть разучат какую-нибудь известную пьесу… Например, «Игру любви и случая» Мариво. Вход будет платным, все сборы – на пропитание актерам.

* * *

«Москва, 23 сентября 1812 г.

Милый друг, я получил твое письмо от 7 сентября, то есть дня Москворецкого сражения, таким образом, ты теперь знаешь об этом великом событии. Здесь всё хорошо, жара умеренная, погода прекрасная, мы расстреляли столько поджигателей, что их больше нет. От города осталась четверть, ¾ сгорели. Я совершенно здоров. Прощай, мой друг, будь здорова и весела, четырежды поцелуй за меня моего сына, любая мелочь, которую ты сообщаешь мне о нём, доставляет мне удовольствие и вызывает желание его увидеть. Безраздельно твой, Нап.»

2

Престол Святого Евпла был ниспровержен, но жертвенник цел и непоколебим; все святые иконы в иконостасе невредимы, только с некоторых сорваны оклады. Спаситель лишился серебряного венца; с храмового образа архидьякона Евпла тоже сорвали венец, но вызолоченная серебряная риза осталась на месте. Часть мощей святого мученика отец Михаил отыскал в куче сора – уже без серебряной оправы. В верхнем этаже и престол Святой Троицы, и жертвенник уцелели и даже остались покрыты катасаркой и индитией, только антиминс куда-то делся; иконостас тоже сохранился во всём своем великолепии. Ризница же была разграблена, почти вся церковная утварь вынесена, пол усыпан медяками, которыми воры побрезговали.

Для отправления службы отец Михаил выбрал верхнюю церковь, покрыв престол антиминсом из нижней; крест и Евангелие есть, иконы тоже. Ну – Господи, благослови!

Протоиерей Кавалергардского полка, отец Михаил попался в плен к неприятелю в самый день оставления Москвы – не успел вовремя уйти. Его довольно грубо обыскали и ограбили, отняв всё, что было при себе ценного, в том числе из церковного облачения, а потом отвели в подвал, где сидели другие пленные. Несколько дней провели в жажде и гладе, содрогаясь сердцем от звуков, доносившихся в узилище, – Москва горела! Отец Михаил уже подумал грешным делом, что не быть ему живу, однако молитва его дошла до ушей Господа нашего. Как только пожары стали стихать и в подвал заглянуло какое-то начальство, священник протолкнулся к нему, заговорил на латыни. Его отвели к коменданту, который выслушал его участливо и раздобыл ему письменное разрешение на свободное отправление Божественной службы. Дальше ему пришлось испить еще одну горькую чашу, осматривая оскверненные, разграбленные церкви. В некоторых стояли уланские кони, в других ютились оборванные, закопченные люди, оставшиеся без крыши над головой, – женщины с детьми, больные, старики… Рядом с ними церковь Святого архидьякона Евпла на Мясницкой казалась почти нетронутой; правда, все служители ее сбежали. У входа на каменную лестницу, ведущую на гульбище, встали двое французских солдат – караул.

К счастью, какой-то пономарь явился сам, узнав, что Божий храм снова приемлет верующих. Как только он ударил в большой колокол, в церковь начал стекаться народ.

Был царский день – годовщина коронования императора Александра Павловича. В душе отца Михаила боролись страх и радость, дерзость и печаль. Во время молебствия о здравии монарха и всей императорской фамилии народ с плачем опустился на колени. Многолетие пели более часа, пока люди один за другим подходили приложиться к кресту, и всё это время звонили колокола; пономарь дал себе волю, яростно перебирая малые и при этом ударяя во все тяжкие: «Здесь мы! Здесь мы!» – неслось над изуродованной, смрадной, почернелой Москвой.

* * *

Торжественно рокотал орган, сопровождая Te Deum laudamus[4]; чистые сильные голоса выводили слова древнего латинского гимна, возносившиеся под белоснежные своды минского кафедрального костёла. Такой же белоснежной была голова Якуба Дедерки под епископской митрой; он тоже пел, и его незабудковые глаза под тяжелыми нависшими веками сияли внутренним светом.

Костёл был полон: публичное благодарственное молебствие за победы над неприятелем и занятие непобедимым войском города Москвы совершалось в присутствии всех военных и гражданских властей. Генерал-губернатор Миколай Брониковский сверкал золотом эполет и галунов, за его спиной заняли места представители всех главных шляхетских родов со своими семействами.

Когда пение смолкло, вперед вышел Ян Ходзько с заготовленной речью в руках. Немного волнуясь, он обводил костел взглядом больших синих глаз, пока не встретился с теплыми карими очами своей жены Клары, светившимися любовью и одобрением. Их шестеро детей сидели тут же, даже четырехлетний Михал и маленькая Зося.

– Граждане поляки! – заговорил председатель городской администрации. – Полтораста лет прошло с тех пор, как польский народ, грозный врагам и образцовый во внутреннем управлении, стал, благодаря дурно понятым принципам свободы и гордости своих магнатов, клониться к упадку, и хотя в это время он не раз давал доказательства врожденного мужества, благородства, любви к Отечеству и иных высших добродетелей, он не смог избежать рокового предопределения, не смог превозмочь всеобщего падения нравов, и в последние часы своей политической жизни доблестный поляк имел силы лишь на то, чтобы почтить кончину своей матери-родины достойным и трогательным памятником…

По рядам пробежал легкий ропот; Ходзько перевернул страницу.

– Отечество, растерзанное соседями, утратило свое древнее имя, умерло для Европы и для всего политического мира, скрыв остатки жизненного духа в сердцах своих любимых сыновей: Домбровского, Князевича и других, которые, не будучи в силах помочь народу, старались сохранить имя польского солдата. Но вот, после восемнадцати лет разорения, позора и рабства, после потери всего, что смело называться польским, наше благополучие освещает новая утренняя заря. Герой, превосходящий своими подвигами всё, к чему с удивлением присматривались народы древности, и в кои позднейшие поколения поверят лишь на основании оставшихся свидетельств мужества, величия и доброты, соизволил обратить на нас, о братья, свои творческие силы, и всё принимает иной вид. Гордые своею многочисленностью, надменные отряды москалей обращаются в бегство, словно ночные тени пред ясным ликом солнца.

Ропот звучал теперь одобрительно, воодушевляя оратора.

– От знойных берегов Тахо до заснеженной Волги покоренная земля возносит горячие молитвы Творцу о продлении дней того, от чьей воли зависит благо стольких народов: одни, осчастливленные его милостивыми законами, наслаждаются плодами долгого мира, другие, выведенные из безвластия, – общим благом единомыслия и единения; наконец, мы, поляки, еще три месяца тому назад оторванные насилием тирана от остальных наших братьев, видим себя теперь в лоне единого Отечества и слышим из уст нашего избавителя: «Польша существует!»

– Да здравствует Конфедерация Польского королевства! – выкрикнул кто-то. Ему ответили: «Виват!»

– Могучие отряды великого Наполеона перешли русла Немана, Двины и Днепра, – продолжал Ходзько, – разбив неприятеля под Могилевом, Дриссой, Полоцком, Островной, Смоленском и Можайском, они водрузили победные знамена на стенах древней столицы москалей. С 1611-го года Москва не видела в своих стенах врага. Двести лет пребывала она в мире и своей безграничной гордостью пыталась уничтожить следы своего былого ничтожества, погасить память о мужестве поляков, приведших к подножию трона короля Сигизмунда III её царей закованными в цепи. Вот месть справедливого Неба, ниспославшего в лице Наполеона мстителя за обиды и притеснения. Наглый москаль преклоняет пред ним дрожащие колена и, забыв о своей недавней надменности, покорно ждет повелений нового владыки.

– Виват Наполеон! – послышалось снова. Ходзько выждал немного, перебирая страницы речи.

– Вместо Жолкевских, Гонсевских, Баториев, Замойских и столь же славных наших предков испуганные взоры скифов видят Понятовских, Зайончков, Князевичей, Чарторыйских, Красинских, видят Радзивиллов, потомков прежних своих победителей, видят тех, кого еще так недавно они грозили поглотить и предать вечному забвению! – провозгласил он торжественно. – Уже отысканы следы тех путей, по которым наши предки ходили на поле славы. Братья литовцы, сыновья одной матери Польши, там ждут и нас! Нам открыт широкий путь к славе и великим подвигам! Нас призывает герой всего мира, избавитель Польши, великий Наполеон! Нас кличут народы Европы, созванные его могучим голосом для нашей защиты! Нас зовет пробужденное Отечество, зовут наши братья, покрытые победной славой средь неприятельских земель, нас зовет кровь убитых и раненых поляков: Грабовского, Мельжинского, Дембовского, Круковецкого, Мясковского, Чайковского и многих других, принявших смерть и раны за нашу свободу. Будем же достойными нашего назначения, покажем, что мы одной крови с другими поляками, докажем неотложным исполнением предначертаний правительства, установленных для нашего счастья, благодарность избавителю и любовь к Отечеству!

Эти слова были встречены рукоплесканиями. Первым зааплодировал Брониковский, братья Монюшко подхватили. Старший, Игнатий, два дня назад напечатал в «Литовском курьере» призыв вступать в конно-егерский полк, который он намерен создать за свой счет; Доминик и Чеслав уже записались в него. Рудольф Тизенгауз заканчивал формировать конную артиллерийскую роту из двенадцати пушек и ста тридцати лошадей, а желающих служить в пехоте набралось так много, что Брониковский составил из них целый полк.

– Забудем о благе личном, ибо благо родины должно быть нераздельно с любовью к ней, – продолжал Ходзько растроганным голосом. – Нет такой жертвы, нет таких даров, каких мы не принесли бы ради нас же самих! Наполним казну страны последним нашим достоянием – от этого зависит счастье всего народа, a потому и наше личное. Любовь к Отечеству вознаградит нас за всё самопожертвование, когда мы, вместе с Литвой, найдем то, что ныне ошибочно считают утраченным.

У многих в костёле блестели глаза. Ян перевел дыхание.

– Кровью и жертвами наши братья-поляки снискали четыре года тому назад часть отторгнутого государства; кровью и жертвами они обратили на нас ласковый взор героя. Будем же поляками! Одно это слово сделает всё возможным. Принесем нашу кровь и имущество Отечеству, наши сердца, чувства, самопожертвование и благодарность – его великому и могучему избавителю. Да здравствует великий Наполеон, избавитель поляков!

Последние слова трижды повторили хором.

* * *

В конце службы владыка Варлаам призвал паству молиться о здравии императора Наполеона и императрицы Марии-Луизы. Плетью обуха не перешибешь. Не сделай он этого – кто-нибудь непременно донесет. Особенно после недавнего разбирательства с попом Борисо-Глебской церкви. Преподобный Варлаам заставил-таки его написать объяснительную, что во время Божественной литургии он поминал не царя Александра, а именно французского императора и итальянского короля, чему имелись многие свидетели. Поп артачился, не желал впутывать «свидетелей», ставить подпись свою на бумаге… Всяк клочок в тюрьму волочет, это верно, но без этого клочка он ныне скорее бы там оказался.

Ныне поляки силу взяли, голову подняли: ходят по улицам в кунтушах, закинув за спину рукава, и конфедератках с петушиными перьями; всем царским орлам, где еще оставались, по одной голове отсекли, чтоб на польский походили. Вон, минский епископ Дедерко уже не вспоминает, как кланялся императору Александру, получая из его рук «владимира» за основание Общества призрения бездомных, сирот, нищих и безнадежно хворых, – говорят, красуется с орденами Белого орла и Святого Станислава, которые ему пожаловал покойный король Понятовский. А ведь еще четыре месяца назад они были тише воды, ниже травы! Кочет, который не ко времени поет, первым попадает в суп. Если верит кто, что Россия верх возьмет, пусть верит – Бог и безмолвную молитву услышит, а до ушей ксёндза Маевского ее незачем доводить. Дело пастыря – от овец волков отгонять; как он это будет делать – его забота, может, сам по-волчьи взвоет, лишь бы отошли и не тронули. Император Александр далеко, в Петербурге, что́ ему за беда, если в Могилеве расстреляют попа Борисо-Глебской церкви. Даже если узнает и похвалит за верность беспримерную, то всему приходу осиротевшему какая от того корысть? Претерпевший же до конца спасется…

* * *

В птичий свист вклинился резкий звук трещотки дрозда-рябинника: тр-трр – тыр! Такое же тырканье с присвистом ответило по другую сторону дороги, еще и еще. Всё стихло, только ветер, играя, шумел кронами дубов и берез, обрывая с них желтые листья. По тракту застучали копыта; вскоре к топоту прибавились лязг, скрип, гул негромких разговоров, смех… Хью-хью-у! – тревожно вскрикнула неясыть. Псип! Пси-ип! – отозвались с другой стороны. Придержав коней, передовые всадники завертели головами, глядя вверх, – стрелы вонзились им в грудь, коротко свистнув; лес огласился гиканьем и улюлюканьем: татары и казаки ударили на отряд с флангов, гусары мчались по дороге с фронта. Крики, выстрелы, звон сабель – «Держи!» Убитые конвойные валялись под ногами своих коней, испуганные фурлейты замерли с поднятыми вверх руками; маленькая кучка всадников неслась галопом назад к Вязьме, взметнув за собой завесу пыли.

Татары собирали разбежавшихся лошадей, оставшихся без седоков; казаки ссорились из-за добычи; семь фур, груженных порохом, свезли в поле подальше от дороги и подожгли.

– Qui a détalé là comme un lièvre?[5]

Два французских офицера вздрогнули от неожиданности, услышав родную речь из уст низкорослого смуглого толстяка с черной бородой клином, в сером кафтане, войлочном колпаке и с образком какого-то святого на груди.

Пороховые бочонки стали взрываться с оглушительным грохотом, прервав допрос. Кони ржали, четыре десятка пленных втягивали голову в плечи, с опаской поглядывая на казаков. Когда шум немного утих, коротышка продолжил:

– Je répète ma question: qui est cet officier qui a réussi à se sauver? Avait-il des papiers importants sur lui?

Капитан облизнул пересохшие губы и сказал, опередив лейтенанта:

– Je crois que vous parlez du général Zayoncek, mon… monsieur[6].

– Вот черт, Зайончека упустили! – сказал майор Степан Храповицкий, оборотившись к командиру гусар. – Ладно, в другой раз как-нибудь! Везите этих в Скоблево, там их получше расспрошу!

Поднатужившись, он забросил свое грузное тело в седло и умчался галопом, сопровождаемый двумя казаками.

* * *

С крыльца дома смоленского губернатора спустился польский офицер – яркий, как петух; окинул взглядом четырех мужиков, мявших в руках свои шапки, спросил, что им нужно. Один из мужиков, видно, набольший, твердо сказал, что им нужно видеть главного французского начальника, дело важное и секретное. Подумав немного, офицер приказал часовым обыскать просителей, после чего сам отвел их в помещение кордегардии.

– Генерал Барбанегр сейчас занят, – сообщил он. – Я его адъютант, полковник Костенецкий, вы можете изложить ваше дело мне.

Мужики переглянулись.

– Донести желаем, – снова заговорил набольший, – на барина нашего, Павла Ивановича Энгельгардта. Он ваших много побил, которые в Дягилево за харчами приходили, и мы место, где они закопаны, указать можем.

Поляк окинул их испытующим взглядом. Потом велел им ждать здесь: он должен доложить генералу и получить приказания.

– Только это, слышь, барин, – окликнул один из мужиков полковника, когда тот уже повернулся к ним спиной, – слово дай, что вы его не отпустите, как в прошлый раз!

* * *

«Москва, 29 сентября 1812 г.

Г. Маре, герцогу Бассано, министру внешних сношений, в Вильну.

Господин герцог, я получил ваше письмо от 23-го числа. Держите меня в курсе исполнения моих приказов о движении войск, отданных в Берлине и Данциге.

Мне крайне необходимы 14 000 лошадей для кавалерии. Я приказал генералу Бурсье отправиться в Вильну, предоставив в его распоряжение 4 миллиона серебром и дав ему карт-бланш. Закупки следует произвести в Ганновере, Берлине, Эльбинге, Варшаве и Литве, если это возможно. Я отправил к генералу Бурсье нарочного с приказом ехать сначала в Берлин, а оттуда в Вильну; постарайтесь всё подготовить к его приезду. В Могилевской провинции есть невероятно богатые евреи; призовите главных из них и узнайте, можно ли получить у них 3–4 тысячи лошадей с доставкой в Вильну или в Могилев, уплатив за них наличными.

Генерал Гогендорп пишет мне, что татарам не терпится встать под мои знамена; в этом деле нужно подвигаться вперед. Можно запросто создать из них полк, если в наличии имеются 1000 людей и 1000 лошадей. Вообще не пренебрегайте никакими средствами заполучить кавалеристов, не жалейте денег. Поторопите также Великое княжество Литовское и Варшавское герцогство, чтобы они прислали людей и лошадей в полк польских шеволежеров моей Гвардии под командованием Красинского. Я хотел бы довести этот полк до 1500 сабель, а он до сих пор малочислен. Чем занята мелкая шляхта? Я написал вам вчера, чтобы вы трясли правительство Варшавского герцогства, заставляя делать что-нибудь для пополнения кавалерии и пехоты. Я также рекомендовал вам написать всем союзникам, чтобы присылали рекрутов и лошадей. От прусских полков, находящихся здесь, ничего не осталось. Что мешает Пруссии их пополнить? То же относится к саксонским полкам. Действуйте в этом направлении, пусть мои послы проводят совещания и постоянно этим занимаются.

Мне незачем напоминать вам о том, что с формированием девяти полков следует поспешить. Литва должна понять, что от формирования этих полков зависит ее спокойствие. Если бы они проявили больше усердия, то у них были бы сейчас 3–4 тысячи человек у Дриссы, которые препятствовали бы вылазкам казаков, столько же близ Бобруйска и столько же у Минска, и во всём Великом княжестве Литовском воцарился бы покой.

Наполеон».

3

Окопаться и ждать француза? Здесь? Между двух рек спереди и с густым лесом сзади? Позиция невыгодная, тактика неверная, и…

– Ваша позиция под Фридландом была хороша для вас, а я доволен своей, – оборвал Кутузов Беннигсена, даже не повернув носа в его сторону. – Здесь мы и останемся, ибо тут я командую и отвечаю за всё.

Арьергард, утомленный недавней схваткой, занял высоты у села Тарутино, раскинувшегося по обе стороны Старой Калужской дороги. Вдоль берегов Нары и впадающей в нее Истьи фельдмаршал приказал строить эскарпы, флеши, люнеты, делать засеки в лесу, расположив войска в четыре линии. Шарканье лопат и звонкий стук топоров перекликались с гулом пушечной пальбы и сабельным звоном: генерал Милорадович отражал атаки неприятеля, который пытался овладеть высотами, заходя то с одной стороны, то с другой, но везде встречая отпор, так что генерал-майору Шевичу даже удалось продвинуться несколько вперед на правом фланге: его уланы бросились вперед, притупив свои пики о французские кирасы, в то время как егери полковника Карпенко прокладывали себе путь штыками. К вечеру неприятель отступил и стал лагерем неподалеку.

В шинели и белой фуражке Кутузов стоял возле крайней избы в деревне Леташевка, которую выбрал себе под квартиру, и смотрел на проходившие по дороге полки, направлявшиеся кто на левый, кто на правый фланг. (Беннигсен, занявший избу напротив, не выходил оттуда, делая вид, что занят важными делами.) Молодой офицер-артиллерист ехал на лафете – должно быть, ранен слегка или контужен. Верховой офицер держал за ноги живого зайца, извивавшегося в его руке.

Бабье лето! Слава тебе, Господи, кончились дожди. Вечер ясный, погожий, воздух мягкий, дышится легко. Даже глаз сегодня не болит. Фельдмаршал смотрел на офицеров без эполет и шарфов, в грубых плащах и мятых фуражках, на солдат в потертых шинелях и мундирах, перехваченных пожелтевшими и побуревшими, давно не белеными портупеями, – не до красоты сейчас. Кое-кто еще был в летних форменных панталонах, но большинство ходили в чём попало – в брюках, и белых, и пестрых. А вот это уже нехорошо: брюхо себе ночью застудят – начнутся горячки и лихорадки. Пусть-ка умельцы первым делом садятся портняжничать, сукна с собой привезено довольно. Жаль, конечно, что столько добра пожгли да в реке потопили…

Между первыми двумя линиями вдруг загомонили, подняли крик, беготню – что такое? Взяв с собой адъютантов, Кутузов пошел посмотреть.

Заяц-таки вырвался на волю и бросился бежать, отчаянно ища лазейку. Солдаты кинулись ловить его – бегали, падали, опрокидывая ружья, только что составленные в козлы, спотыкались о снятые ранцы; кричали все – и кто ловил, и кто не ловил; это было так смешно, что у Кутузова выступили слезы на глазах и закололо в боку. Махнув рукой, он пошел обратно.

* * *

«Москва, 29 сентября 1812 г.

Князю Невшательскому и Ваграмскому, начальнику главного штаба Великой армии.

Кузен, прикажите герцогу Истрийскому встать со своим обсервационным корпусом позади неаполитанского короля[7], как он того желает, и без промедления заняться уничтожением укрепленного лагеря неприятеля. Рекомендуйте ему сделать так, чтобы от этого лагеря не осталось и следа.

Сообщите Неаполитанскому королю приказ, отданный герцогу Истрийскому; пусть он знает, что лучше продолжать грозить неприятелю обходом с правого фланга, чем с левого: если бы в мои планы входило начать движение и армия находилась бы там, где сейчас находится король, неприятель бы погиб.

Прикажите генералу Шаслу́ отправить роту саперов в укрепленный лагерь неприятеля для помощи в его уничтожении. Поскольку неприятель счел эту позицию выгодной, пошлите инженеров-топографов снять ее планы, чтобы мы знали ее, если он захватит ее снова.

Наполеон».

* * *

Все окрестные деревни, селения, усадьбы стояли пустые: помещики уехали подальше, забрав, что получше, крестьяне убрались в леса, прихватив свой нехитрый скарб. Солдаты растаскивали избы на шалаши для себя и землянки для офицеров – ямы по пояс глубиной обставляли жердями и оплетали соломой, на закраинах можно было сидеть и лежать. В одной избе на берегу речушки артиллеристы устроили баню и даже успели попариться в ней в несколько заходов – пока кто-то не уволок ее к себе. В Тарутинском лагере, похоже, стоять намеревались долго, нужно было устраиваться основательно: осень на дворе.

Фельдмаршал раздавал награды за Бородинское сражение – живым и мертвым, но чаще старшим офицерам, хотя и нижние чины получили несколько Георгиевских крестов. Подпоручикам и прапорщикам, указанным в списках последними и не получившим ничего, приходилось молча глотать обиду, поздравляя командира с очередной золотой шпагой «За храбрость». Всем солдатам сверх того выдали по пять рублей ассигнациями, а офицерам – треть жалованья не в зачет, и это оказалось очень кстати, а то и табаку купить было не на что.

На ловца и зверь бежит: из Калуги наехали купцы и маркитантки с разными припасами, среди которых были даже арбузы, виноград и ананасы; поручики завелись чаем и сахаром, капитаны – ромом и водкой; турецкий табак из экономии мешали с простым, на вино и окорока чаще облизывались издали. Зато из ближних селений, не покинутых жителями, потянулись телеги со свежим ржаным, а часто и пшеничным хлебом, маслом и яйцами, которых в армии не видали уже давно, пирогами и блинами. Правда, пока они добирались до первой линии, весь товар уже разбирали, но и остатков было довольно, так что «дядька», распоряжавшийся денщиками, теперь потчевал молодых офицеров разносолами: щами с капустой, свеклой и прочей зеленью, жарким из говядины, кашей с маслом, жареным картофелем. Всё это казалось еще вкуснее под разговоры о том, что французы в Москве едят одну пареную рожь и конское мясо.

За сеном и соломой отправлялись по сёлам на фуражировку, надеясь разжиться при случае курицей, гусем или целой свиньей. Лошадям тоже настало раздолье – им привозили немолоченный овес в снопах. Сначала они накидывались на угощение с жадностью и ели всё подряд: колосья вместе с соломой, а дня через три стали объедать только колосья.

Офицерам нравилось ездить на фуражировки, особенно по пустым помещичьим имениям (это было гораздо интереснее, чем обучать новобранцев или следить за работами). На биваках постепенно появились ломберные столы красного дерева, продавленные диваны, кресла и стулья; правда, мебель была ободранная и чаще трехногая, четвертую ножку кое-как прибивали гвоздями. Навезли и книг – коротать длинные вечера: приключения младенцев Дюкре-Дюмениля в лесах, на горах и безлюдных островах, страдания призраков в мрачных замках Анны Радклиф, пьесы Августа фон Коцебу, «Жиль Блас», путешествие капитана Кука… Всё это было таким же разрозненным, как и мебель: не хватало то начала, то конца, то середины, но никто не привередничал. Кроме того, в лагере составились общества, где можно было весело провести время. В картежных кружках метали банк и играли в бостон, а проигравшие сразу свое третное жалованье поневоле обратились в философов и обсуждали по вечерам вопросы мироздания – или разбирали баталии нынешней войны.

Компания порой подбиралась самая пестрая. К штабс-капитану 12-й роты конной артиллерии помимо его подчиненных приходили пить чай два майора Софийского полка – лифляндец и русский, два полковых доктора и поручик-англичанин. Самоваров не было, поэтому чай насыпали в медный чайник, где обычно кипятили воду. Каждый приходил со своим стаканом и трубкой; один из докторов приносил флягу и потчевал всех водкой, якобы настоенной на полыни и потому полезной для желудка, но если на дне этой фляги когда-то и лежала полынь, то теперь даже запаха ее не осталось. Расположившись у костров с трубками, сидя или лежа, кто как привык, говорили обо всём и обо всех.

Решение фельдмаршала оставить Москву, против которого раньше все восставали, теперь начинало казаться разумным: армию он сохранил, а Москву вернем. Французы там долго не удержатся; говорят, они голодают и бедствуют, их фуражиров бьют не только партизаны, но и мужики, – вон, в лагерь сегодня пригнали пленных. Но ведь и Барклай поступил бы точно так же – отчего же шельмуют этого благороднейшего, храброго и распорядительного генерала? Поскольку Первая и Вторая Западная армии теперь слились в одну, Барклай получил отставку и уехал со своим адъютантом Закревским во Владимир. Говорят, он серьезно захворал… Его винили за то, что он отступал, а почему он отступал – не говорили, вот солдаты и называли его изменником чуть ли не в глаза. Жаль его. Ни изменником, ни трусом он не был; офицеры, служившие под его началом в Финляндии, всегда защищали своего командира, а молодые почтительно помалкивали.

Новости добирались до лагеря черепашьим шагом; только «секретные», подслушанные адъютантами и ординарцами в главной квартире, разлетались в один момент. Запоздало узнав о смерти генерала Кульнева, знавшие его лично и по рассказам много жалели о нём. Жалели и князя Багратиона, но вместе с тем и осуждали: зачем же командующему везде бросаться самому, не думая о том, что будет с армией, когда его убьют. Досталось и графу Кутайсову, хотя и его сильно жалели: мало того, что начальник всей артиллерии скакал по передовым батареям, так еще и вздумал с пехотой атаковать неприятеля, как будто без него не обошлись бы: там ведь были и Раевский, и Паскевич, и Васильчиков… И младший Тучков погиб из удальства, а вот старшего жалко: он такой же рассудительный и хладнокровный, как Дохтуров, и пал не от неблагоразумия своего, а… видать, такая судьба.

В темном ясном небе густо высыпали звезды – казалось, что это души погибших всех чинов и возрастов смотрят теперь с высоты на своих товарищей, посылая им свой свет в ободрение.

– Не кажется ли вам, – спросил один из докторов, – что если бессмертные части нашего разума, сиречь ду́ши, соединившись с Божественным началом, сохраняют знание о прошлом, видя с высоты настоящее, то их участь незавидна? Неужели это и есть вечная жизнь – всё помнить и знать? Это было бы мучением. Я предпочел бы забвение и полный покой.

– Кто его знает, что там, – отозвался штабс-капитан, глядя вверх. – Планеты высоко, большие звезды еще выше, и малые всё дальше и дальше, и нет конца… Или всё же есть конец всему? И звездам, и пустоте?

– Я полагаю, пределов мира нет, как нет и его начала, – отвечал ему доктор, – хотя это и выше нашего понимания. Мир – вне нас и внутри нас, внутри каждого существа и предмета, от малейших до самых величайших.

– Я согласен с коллегой в том, что с нашим концом наши души присоединяются к своему началу, – вступил в разговор второй доктор (любитель полынной настойки). – И раз уж мы заговорили о душах, то не мешало бы помянуть их обычным порядком.

С этим согласились все без исключения и помянули души убитых горячею водою с ромом из запасов штабс-капитана.

От солдатских костров доносились песни, музыка, а иногда взрывы хохота: там вели свои разговоры и слушали сказочников с большим запасом разного рода историй, печатать которые не допустила бы цензура.

– Странная вещь, господа, – сказал майор-лифляндец, задумчиво затянувшись своей большой трубкой с мундштуком из козьей ножки. – Кажется, все мы дети одного Адама, а бьемся, деремся, стреляем, убиваем друг друга, точно мы дикие звери.

– Часто и родные дерутся не хуже собак, – возразил ему на это второй майор.

– А я полагаю, что Адамов было много, – заявил доктор-философ. – Не может быть, чтобы европейцы, турки, монголы, эфиопы, американцы имели только одного общего предка. У каждого племени был свой Адам, даже у нас, в России.

– И всё же это не мешает нам понимать друг друга, – вступил в разговор штабс-капитан. – Звери же, происходящие от разных предков, к тому не способны. Волки будут резать овец, лисы – душить кур, так уж у них заведено от природы, но мы-то, в самом деле? Разумные существа? Вот мы сидим здесь: русак, лифляндец, англичанин, я – остзейский немец, родившийся в Молдавии, – у одного костра, под одним небом, пьем чай из одного чайника… Если Адамы, так сказать, смогли поладить, то почему бы и целым племенам не жить так же? А то… Под Аустерлицем мы дрались против французов вместе с австрийцами, в Тильзите мы обнимались с французами, теперь австрийцы воюют с нами на стороне французов…

– Теперь другое, – произнес кто-то заплетающимся языком. – У них это дело р-родствен-ное.

В «Известиях из армии», которые зачитывали войскам, не помещали малоутешительные рапорты о положении армий на Волыни и около Риги, однако находились всезнайки, которые утверждали, что вялые действия против австрийцев и пруссаков, прежних наших союзников, объясняются политическими обстоятельствами: как только ситуация переломится, они не замедлят перейти на нашу сторону, вот и не нужно слишком теснить их.

С родственных и дружеских отношений между нациями перешли к собственным семьям, вспомнив, что с самого начала кампании никто еще не написал ни одного письма домой. Женатых в обществе не оказалось (штабс-капитан считал, что опутывать себя семьей раньше тридцати лет не стоит, а ему было двадцать шесть), но и родители, сестры, братья, должно быть, изнывали от тревоги о своих родных. Дружно решили непременно написать домой и отправить письма через главную квартиру; с этим честным намерением и разошлись.

Завтра будет новый день, новые труды. Война не закончена, еще предстоит тяжелый поход. Солдаты чистили ружья, точили сабли, подправляли оси у зарядных ящиков – за этим командиры следили строго. Портные шили зимние панталоны из крестьянского сукна – белые, серые, черные; сапожники строили сапоги, шорники исправляли конскую сбрую, плотники и кузнецы тоже трудились не покладая рук, коновалы осматривали лошадей и лечили подпарины от хомутов и седел, в лесах жгли уголь про запас… Вот поправимся чуток – и снова встретимся с французом.

* * *

Хмурый генерал Ермолов ехал через весь лагерь в главную квартиру. Время было обеденное, солдаты, расположившиеся у костров (в одних рубашках, в башмаках на босу ногу), вставали при его приближении («Здравия желаем, ваше превосходительство!»), офицеры в бурках и латаных шинелях тоже поднимались, но Алексей Петрович останавливал их: «Ничего, господа, продолжайте ваше занятие». Цесаревич Константин или граф Аракчеев были бы, наверное, возмущены такой распущенностью (особенно усами, отросшими у офицеров), но Ермолов не придавал большого значения внешнему виду: разложение армии начинается с пьянства и воровства. Насчет первого в лагере было строго, а для второго просто не имелось возможности: все в равных условиях, не сухари же таскать друг у друга. Дурное настроение генерала было вызвано тем, что второй его рапорт об увольнении от должности был отвергнут, Ермолову не удалось уехать вслед за Барклаем. Он вынужденно оставался при штабе, превращенном в гадючье гнездо интригами, происками и чванством, наблюдая за тем, как храбрый генерал Коновницын, назначенный дежурным генералом и первым докладчиком, менялся прямо на глазах, подтачиваемый завистью и честолюбием: рассорил Ермолова с полковником Толем и вместе с последним сеял вражду между фельдмаршалом и генералом Беннигсеном, начальником Главного штаба. Тревожило Алексея Петровича и совершенное спокойствие в неприятельском лагере: не означало ли это скорого прибытия главных сил? Тарутинский лагерь тщательно укреплен, но вместе с тем и тесный, перемещение войск внутри него затруднительно. В случае нападения неприятель был бы отбит со всех сторон, но и не позволил бы развить контрнаступление, имея свои батареи на высоком берегу речки. Вряд ли французы станут атаковать, тем более с правого крыла, как многие ожидают, но вот если они двинут главные силы по Калужской дороге… Впрочем, может быть, сейчас всё прояснится. Ермолов ехал не один, его сопровождал странный всадник в мундире из толстого солдатского сукна, с «георгием» в петлице, с небольшой русой бородкой и по-крестьянски стриженный в кружок.

Артиллерийский капитан Александр Фигнер, несомненно, был храбрым и предприимчивым офицером, к тому же превосходно знал французский, немецкий и итальянский языки; он сам вызвался проникнуть в Москву и доставить самые достоверные сведения о французской армии. Некоторые офицеры помнили его по войне с турками; своего «георгия» Фигнер получил за какой-то подвиг во время осады Рущука: покойный генерал Каменский лично прикрепил крест к его груди, сняв его с убитого Сиверса. Ермолов не имел оснований не доверять Фигнеру, и всё же его слегка коробило от позерства молодого офицера, воображавшего себя героем романа и даже изъяснявшегося книжно и выспренне.

Он не скрывал, что его цель – убить Наполеона (и прославиться как убийца тирана). По его словам, сделать это было нетрудно: Фигнер пробрался бы в Кремль под видом истопника, подстерег бы Бонапарта и застрелил его из маленького пистолета. Выслушав тогда этот нелепый план, изложенный, однако, настолько убедительно, как будто всё уже готово, стоит только приказать, Кутузов выслал Фигнера из избы, оставив рядом одного Ермолова, и принялся в волнении ходить взад-вперед, заложив руки за спину и рассуждая сам с собой.

– На чём основаться? – размышлял он. – К примеру, в Риме, во время войн с Эпиром, Фабрицию предложили отравить Пирра, чтобы разом покончить войну, – доктор предложил, так Фабриций отослал его к Пирру и разоблачил как изменника.

– Да, так было в Риме, давно уже, – подтвердил Ермолов, не зная, что еще сказать.

Кутузов встал перед окошком, в которое виднелось зарево московского пожара.

– Как разрешить! Если бы явно драться с Наполеоном, мне или тебе, то еще куда ни шло, а тут… Выходит то же, как разрешить пустить в Наполеона камнем из-за угла. Да и удастся Фигнеру это дело – скажут, что я убил Наполеона, или ты, но никак не он… Как ты думаешь?

«Конечно, тебе бы хотелось, чтобы я и решение взял на себя: выйдет – Ермолов виноват, не выйдет – Кутузов ни при чём», – подумал про себя Алексей Петрович, а вслух сказал:

– Как угодно приказать.

Хождение из угла в угол продолжилось. Выждав немного, Ермолов напомнил, что Фигнер дожидается – что сказать ему? Кутузов остановился, еще подумал, разнял руки и махнул обеими:

– Христос с ним! Пусть возьмет себе восьмерых казаков на общем положении о партизанах.

Ермолов выправил Фигнеру в штабе подорожную в Казань, чтобы сохранить его миссию в тайне, но капитан сам рассказывал всем и каждому, что едет в Москву убивать Наполеона и живым не вернется, семью же свою он якобы препоручил Ермолову. Французский император, впрочем, каким-то образом уцелел, однако небольшой отряд Фигнера нападал по ночам на мародеров средь пламени пожаров, устраивая засады на улицах и в домах. Отважные и скрытные, мстители были вездесущи, наводя панический страх своим внезапным появлением и исчезновением, точно они возникали из самого пламени; даже имея их перед глазами, истребляемые ими французы не могли их уничтожить; Наполеон объявил награду за голову Фигнера (так рассказывал он сам генералу Раевскому, явившись к нему в Подольске). Москву Фигнер покинул с французским пропуском как хлебопашец из Вязьмы, возвращающийся в место жительства. «Крестьянина» взял в проводники небольшой французский отряд из выздоравливавших раненых, следовавший от Можайска; Фигнер проделал с ними целый переход, бежал с ночлега в лесу и вернулся уже со своими удальцами, захватив шесть орудий итальянской артиллерии и сотню пленных, среди которых оказался полковник из Ганновера – знакомый юности генерала Беннигсена; остальных перебили. Раевский, знавший Фигнера прежде, не подверг сомнению его слова о том, что Ермолов приказал первому же встреченному им начальнику выделить партизану небольшой кавалерийский отряд для действий на коммуникациях неприятеля. И вот теперь Ермолов слышал за своей спиной: «Фигнер! Фигнер! Тот самый…» Сегодня вечером у всех костров снова будут звучать рассказы о его подвигах, хотя не один только Фигнер командовал партизанским отрядом в окрестностях Москвы: капитан Сеславин и полковник князь Кудашев действовали не менее удачно, ежедневно приводя пленных, так что французы теперь отправлялись на фуражировку не иначе как с пехотою и пушками. Но Фигнер на глазах превращался в сказочного героя – ловкого, находчивого, способного прикинуться кем угодно, разве что не взлетавшего соколом под небеса и не плывшего щукой в синее море. Что ж, послушаем, что ему удалось разузнать.

* * *

Гнедой конь под парчовым чепраком мчался галопом; всадник в собольей шапке с тремя пышными перьями сидел в седле, как влитой; наброшенная на его плечи леопардовая шкура развевалась на ветру, открывая зеленый кафтан, перехваченный широким золотым поясом, и глазетовые панталоны.

– Король поехал! – посмеивались казаки.

Навстречу Неаполитанскому королю уже скакал генерал Милорадович с нагайкой в руке; за его спиной хлопали, точно паруса, целых три яркие шали разных цветов, обернутые концами вокруг его шеи. Ни трубач, ни барабанщик не требовались: ни с одних аванпостов не стреляли, встречи Мюрата и Милорадовича были для солдат занимательнее представления на ярмарке.

Съехавшись, они обменялись поклонами; сопровождавшие их офицеры перекинулись учтивыми фразами. Конь Мюрата топтался на месте, перебирая стройными ногами; Милорадович внимательно слушал маршала, покуривая свою константинопольскую трубку, потом указал в сторону нагайкой, сопроводив этот жест какими-то своими замечаниями. Поговорив еще немного, они раскланялись и разъехались.

– Должно, замирение скоро будет, – рассуждали казаки, провожая взглядом короля, возвращавшегося восвояси. – Уж третий раз встречаются.

4

«Приказ на 29 сентября 1812 г.

Невзирая на отданные повеления, чтобы прекратить грабеж, оный в некоторых частях города продолжается, почему и приказывается господам маршалам, главным командирам армейских корпусов, держать солдат в пределах частей их квартирования. Запрещается позволять офицерам или солдатам приходить в город в отрядах или поодиночке, чтоб отыскивать муку, кожи и прочие вещи. Император приказал генеральной администрации составить магазины изо всего, что было покинуто в городе жителями, которые бежали, бросив свое имущество; Его намерение состоит в том, чтобы употребить найденное на регулярные раздачи для армии… Господин губернатор герцог Тревизский[8] прикажет караульным на заставах, разным постам и патрулям в городе арестовывать тех, кто будет нести или переносить припасы, не происходящие от регулярных раздач. Господа маршалы сделают все зависящие от них распоряжения, чтобы защищать крестьян, везущих припасы и фураж в Москву. Солдаты, взятые под караул за грабеж, будут, считая от завтрашнего дня, то есть от 18/30 сентября, преданы воинским комиссиям и суждены по строгости законов.

Начальник штаба Великой армии, князь Невшательский и Ваграмский.

1. Считая от сего числа, крестьяне и земледельцы, живущие в окрестностях Москвы, могут без всякой опасности привозить в город свои припасы, какого бы роду они ни были, в два назначенных лабаза, то есть на Моховую и в Охотный ряд.

2. Оное продовольствие будет покупаться у них по такой цене, на какую покупатель и продавец согласятся между собою; но если продавец не получит требуемую им справедливую цену, то волен будет увезти товар обратно в свою деревню, в чём никто ему ни под каким видом препятствовать не может.

3. Каждые воскресенье и среда назначены еженедельно для больших торговых дней, почему достаточное число войск будет расставлено по вторникам и субботам на всех больших дорогах в таком расстоянии от города, чтоб защищать обозы».

* * *

Партер был набит солдатами, в ложах сидели офицеры всех родов войск; в оркестр отобрали лучших солистов из числа полковых музыкантов. После «Игры любви и случая» объявили антракт, зрители устремились в роскошные залы со стенами, расписанными под рощу, где гренадеры подавали прохладительные напитки и сласти. Второй пьесой стал водевиль «Любовник, писатель и слуга» Серона. Русский танец, исполненный мадемуазель Ламираль (она обучала танцам благородных девиц из Смольного института) был встречен бурей аплодисментов, романс, пропетый Луизой Фюзиль, произвел фурор. Актеры выходили кланяться; на них были роскошные костюмы из шелка и парчи, скрывавшие отсутствие нижнего белья. Все сборы поступали в их распоряжение, за исключением небольшой суммы на оплату свечей.

Император не почтил театр своим присутствием: он не любил комедию, предпочитая ей трагедию и оперу; его развлекал в Кремле известный тенор Тарквинио, которому аккомпанировал Мартини – сын знаменитого композитора, написавшего романс «Утехи любви». Как странно, что они оба оказались в Москве…

Жаловаться на скуку Наполеону не приходилось. В Кремле кипела работа: ворота окружали тамбуром из частокола с бруствером, чтобы их нельзя было высадить из пушки; настенные башни пробивали, освобождая проход; у стены строили люнеты, собираясь разместить там тяжелые орудия; с наименее защищенной стороны углубляли ров и насыпали гласис. Все ненужные постройки внутри и вокруг Кремля император приказал снести, особенно эту пеструю мечеть с несколькими колоколенками, у выезда из Спасских ворот на Красную площадь, а еще осушить пруд, в который русские побросали сто тысяч ядер, и достать их оттуда. Он выписал из Парижа двести хирургов, которые должны быть уже в пути, и накричал на маршала Мортье, явившегося просить у него провиант для полиции. Конечно, кушать надо всем: и раненым в Воспитательном доме, включая русских, и обывателям на пепелищах, но почему всех их должен кормить император? Почему бы русской полиции самой не ездить на фуражировки по деревням, покупая продовольствие у крестьян? В Париже для этого было напечатано достаточно русских денег. Пусть выделят особую роту человек в сто; если дела у нее пойдут хорошо, можно будет создать еще три-четыре такие же и пополнять городские магазины для удовлетворения местных нужд. Займитесь этим вместе с префектом Лессепсом и не теряйте времени.

* * *

– В погреб они полезли, дядя Игнат.

– Много их?

– Двое, с шаблюками такими. – Мальчишка шмыгнул носом. И повторил под недоверчивым взглядом бородатого мужика: – Двое, вон кони ихние стоят.

Мужик взглянул на оседланных коней, привязанных к столбикам парадного крыльца.

– Должно, остальные где-то неподалеку, они по двое не ездят, – решил он. – Ты вот что: скачи-ка в Озерки, там вроде надысь наши стояли, скажи им, чтоб поспешали сюда. Дай-ка подсажу.

Конь не слушался, однако мальчишка всё же совладал с ним и ускакал, болтая локтями и подпрыгивая на седле. Дядя Игнат половчее перехватил свою дубину и встал у выхода из повалуши – дожидаться непрошеных гостей.

Они не замедлили появиться: наверно, услышали топот копыт. Первому Игнат размозжил голову; второй выстрелил в него из пистолета, но не попал; на руку с пистолетом обрушилась дубина, хрустнула перебитая кость; француз закричал, выронив оружие, и попятился внутрь; Игнат ворвался следом, столкнул его в зев творила спиной вперед, прислушался… Вроде затих. Вторую лошадь он отвел в пустую конюшню и запер дверь на засов.

Едва он успел спрятать мертвое тело в канавке, присыпав сверху жухлыми листьями, и обтереть мхом свою дубину, вымазанную в крови и мозгах, как земля зазвенела туго натянутым барабаном под ударами десятков копыт. Французов было сотни полторы, они рассыпались по двору, несколько человек отдирали доски, которыми были заколочены двери барского дома. Игнат вышел к ним сам.

С ним заговорил поляк, состоявший при командире: им нужна провизия, сено, овес, подводы; они заплатят (он показал пачку бумажных денег). Игнат отвечал ему, что здесь господская усадьба, все запасы барыня забрала с собой, ничего нет.

– А гдзе хлопы? – спросил поляк.

Игнат пожал плечами. Он помимо воли следил глазами за двумя французами, обходившими вокруг повалуши. Эх, на пороге кровь осталась, еще увидят… Громко заржала лошадь, запертая им в конюшне; один из коней ей откликнулся. Командир отдал какое-то приказание и что-то сказал поляку, тот снова обратился к Игнату:

– Гдзе двух француски жолнежи, кторы были тутай?

– Не видал, – отвечал мужик, глядя себе под ноги.

Солдат вел под уздцы лошадь, тараторя на ходу; командир вытащил пистолет и наставил на Игната.

– Ничего я не знаю, – мрачно повторил тот, не поднимая головы. – Не видал.

Командир выкрикнул отрывистую команду; двое солдат схватили Игната под руки и потащили к повалуше. Выстрел прокатился эхом по парку; невидимый голос прокричал:

– Rendez-vous! Vous êtes cernés![9]

Французы заметались, бросились к своим лошадям, но на них уже со всех сторон с гиканьем летели казаки. Стряхнув с себя чужие руки, Игнат сбил одного солдата с ног сильным ударом кулака, а другого прижал к стене, придавив локтем горло.

– Je me rends, je me rends![10] – сипел тот.

Через несколько минут всё было кончено; уцелевшие французы сбились в кучку в центре кольца из казаков. К Игнату подъехал всадник в синем кафтане, казацкой шапке и с Георгиевским крестом на груди.

– Ты настоящий богатырь! – воскликнул он. – Я был бы рад видеть тебя среди мстителей за поруганное Отечество, смывающих пятно позора вражьей кровью!

– А нашим кто защитой будет? – спросил Игнат. – Остались одни хворые, да бабы, да старики, да вон, – он мотнул головой в сторону гордого паренька, вовремя приведшего подмогу.

Крестьяне прятались в лесу в наскоро выкопанных землянках. Пищали младенцы, мычали коровы, которых пора было доить, дымили костры, разведенные под котлами. Бабы испуганно прижимали к себе детей и крестились, глядя на французов, которых гнали казаки, а те не сводили глаз с котлов.

– Клеб! – не выдержал один. – S'il vous plaît, madame! S'il vous plaît![11]

Он тыкал пальцем себе в открытый рот, показывая, что голоден. Пошушукавшись с бабами, один из крестьян с опаской приблизился к пленным, сидевшим прямо на земле, подал им котелок с вареной картошкой, поверх которой лежал кусок говядины, и завернутый в тряпицу каравай. Всё это было уничтожено почти мгновенно; мужику вернули котелок с изъявлениями благодарности, на которые он, осмелев, отвечал: «Ешьте-ешьте, на здоровье».

Захватив с собой мешок картошки и увязанное охапками сено, казаки собрались уезжать.

– Эй, а с этими что делать? – встревожился Игнат.

Георгиевский кавалер садился на коня.

– Пленных мы оставляем вам, – объявил он громко. – Накормите и напоите их хорошенько. – И добавил шепотом, свесившись с седла к Игнату: – А когда уснут, уважьте их по-свойски. Сабли их сложены вон в том шалаше.

* * *

Гвардия разместилась удобнее всего – в Кремле и по монастырям: в Донском, Даниловом. Офицеры жили в кельях, солдаты пользовались запасами крупитчатой муки, вина и свечей, монахов употребляли в работы; в Новодевичьем и Страстном монахини ухаживали за ранеными и больными, превратив трапезную в госпиталь, – лишь бы в церкви ничего не трогали и позволяли служить обедню (кстати, тоже развлечение). Офицеры итальянского корпуса Евгения де Богарне, пасынка императора, заняли флигели и павильоны Петровского Путевого дворца, генералы разбрелись по летним дачам, рядовые же оставались в чистом поле. Пианино и канапе, вывезенные из московских особняков, были сложены в огромную пирамиду – их сжигали на кострах вместо дров. (Ах, как их не хватало в Москве!) Сваренную в котлах кашу солдаты ели с серебряной посуды, а вино пили из драгоценных кубков. Белый хлеб и мясо мародеры продавали втридорога, оставалось есть соленья и сласти – их было заготовлено вдоволь.

Объезжая биваки, Анри Бейль перестал удивляться чему бы то ни было. В Воронове, которое граф Ростопчин сжег своими руками со всем добром, офицеры ставили палатки на пепелище или ютились в крестьянских избах, зато для солдат маркитантки устроили кофейню, где ароматный густой напиток разливали из серебряных кофейников по чашкам из тончайшего фарфора, а трубки курили на дорогом диване. Здесь Анри подобрал слегка обгоревшую тетрадь с рукописным трактатом на французском языке – рассуждение о существовании Бога. По вечерам генерал Кольбер со своими адъютантами давали любительские концерты, исполняя песенки из водевилей.

Под Можайском Бейль попал на другой концерт: сухонький продрогший старичок услаждал слух солдат звуками арфы. Анри спросил его, не знал ли он Мелани Гильбер? Актрису? Мадемуазель Сент-Альб? И уже готов был ехать дальше, как вдруг старичок встрепенулся: мадам Баркофф? Голубые глаза, светлые локоны, зеленая шляпка с длинными полями, скрывающая лицо? О, здесь господин офицер ее не найдет, увы. За несколько дней до прихода императора (да продлит Господь его дни!) она уехала в Петербург, рассорившись с мужем.

Анри забрал арфиста с собой, пообещав ему место в театральном оркестре и паек. Солдаты были недовольны, но Огюст Фесель с радостью отправился на «гастроли» (им предстояло объехать еще пару лагерей перед возвращением) и угождал своему благодетелю рассказами о Мелани.

Да, она вышла замуж за русского. Он маленького роста, нехорош собой, с женою казался нежен, но страшно ревнив… Его мать была против его брака с актрисой, да еще француженкой; она аристократка, ведет свой род от древнего русского князя. В Москве у господина Баркова был дом в Хамовниках, и в Петербурге тоже дом, еще имения – кажется, в Калужской губернии, но, похоже, у него вышли какие-то неприятности с правосудием из-за долгов… Во всяком случае, он не выплатил своей жене обещанных денег, и она с ним рассталась. О да, рассталась, это совершенно точно! Она уехала в Петербург, намереваясь оттуда вернуться во Францию, хотя вряд ли сейчас это возможно. И вот еще что: она была в интересном положении.

Польский поручик из 5-го конно-егерского полка показывал Бейлю лошадей – живые скелеты с гноящимися спинами. Он возбужденно лопотал на дурном французском языке, тыча под нос аудитору многократно сложенные одеяла-попоны, сплошь пропитанные гноем, – разве можно мучить таких коней верховой ездой? Анри кивал и обещал доложить начальству, но мысли его носились далеко от лошадей. Мелани беременна, в чужой стране и без денег. Лет десять назад она побывала замужем за одним пруссаком – Карлом Юстасом Грюнером; их брак продлился несколько недель, но он согласился выплачивать ей пенсию до нового замужества. Этот Грюнер какое-то время был начальником Высшей прусской полиции; когда Фридрих-Вильгельм III заключил союз с Наполеоном, Грюнер бежал из Берлина – он поставлял важные сведения русским, ему грозил расстрел. Надо полагать, Мелани он уже ничего не посылал, вот она и вышла за первого встречного, чтобы обеспечить себя материально. Хотя, конечно, богатый русский аристократ – не первый встречный… Во всяком случае, она вновь просчиталась: под яркой оберткой оказалась пустышка. И вот теперь она одна, бедна, нездорова, подвергается опасности…

Кавалерия Неаполитанского короля и корпус князя Понятовского квартировали у Винково, напротив Тарутино. Здесь тоже бедствовали: спали на соломе под зарядными ящиками и лафетами, а то и просто под звездами, мерзли по ночам от заморозков, голодали: каждый день отряды фуражиров бесследно исчезали в лесах. Только один раз стадо овец забрело на ничейную полосу меж двух лагерей – скот поделили пополам, договорившись с русскими.

Вюртембержцы варили рожь, ячмень и гречиху, пока зерна не разбухнут, потом очищали их от шелухи и ели получившуюся кашу. Пытались они и молоть рожь вручную, растирая зерна каменными жерновами, но эта работа была не для слабых рук; даже часто сменяя друг друга, хорошей муки получить было нельзя, из раздавленных зерен кое-как выпекали плотный, тяжелый хлеб. Вместо давно забытого масла в похлебку стругали сальные свечи, вместо соли пытались употреблять порох; уголь и сера всплывали черными пятнами на поверхности кипящей воды, их осторожно снимали ложкой, но растворившаяся в вареве селитра придавала ему острый, едкий, неприятный вкус. После такой пищи постоянно хотелось пить и ощущались неприятные позывы в животе, так что понемногу приучились обходиться совсем без соли. Зато немцы каким-то чудом сумели сохранить стадо скота, собранное еще за Неманом. Конечно, за долгий путь по летней жаре и без пастбищ коровы и овцы превратились в ходячие скелеты и больше напоминали драных кошек, но и эти мослы были гораздо вкуснее, чем мясо павших лошадей, которое поедали французы и поляки, а говяжий бульон немцы пили, как чай или кофе. Однако спали они на голой земле, тогда как домовитые поляки соорудили себе землянки, крытые хворостом и дранкой, и разводили в них огонь, выпуская дым через особую дыру.

Анри Бейль возвращался в Москву, мысленно составляя отчет для генерал-интенданта. Доходят ли все эти жалобы до императора? А может быть, Мелани всё же удалось выбраться проселками, и она теперь на пути в Париж?..

* * *

В большом зале было темно; хрустальные подвески огромной люстры вспыхивали быстро гаснувшими искорками, отражая язычки свечей из канделябра на столе. Император казался осунувшимся и нездоровым, под его глазами залегли густые тени. Кратко обрисовав сложившуюся ситуацию, которая была известна генералам и так, он изложил свой план: сжечь то, что осталось от Москвы, и выступить через Тверь на Санкт-Петербург, отправив маршалу Макдональду под Ригу приказ направляться туда же.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим поскрипыванием сапожной кожи, когда кто-нибудь переступал с ноги на ногу.

– Мы покроем себя славой на глазах у всего мира, завоевав в три месяца две величайшие северные столицы!

– Он хочет погубить нас всех до единого!

Фраза, произнесенная шепотом одновременно с восклицанием Наполеона, всё же перекрыла хриплый голос императора. Тот резко обернулся, переводя свои близорукие глаза с одного размытого пятна на другое и пытаясь определить, кому принадлежал шепот. Коленкур решился:

– Сир, если вашему величеству было угодно собрать нас здесь в этот час, чтобы выслушать наше мнение, я позволю себе заметить, что начинать новую кампанию накануне зимы с уставшей, голодной армией и с неприятелем в тылу было бы крайне неосторожно…

– Что вы меня пугаете вашей зимой? – Наполеон сделал сердитый жест рукой. – В Фонтенбло в эту пору бывает холоднее, чем здесь! В Польскую кампанию нас не испугали ни снег, ни слякоть; мы разбили русских и сделаем это снова!

Наткнувшись опять на стену из молчания, он усталым голосом велел всем удалиться.

Через несколько часов император вызвал к себе одного Коленкура. Стоя лицом к окну, со сцепленными за спиной руками, он ровным тоном просил бывшего посланника в России отправиться к царю и обсудить с ним условия, на которых тот согласится заключить мир. Арман услышал стук своего сердца. Понимая, что окончательно губит себя, обер-шталмейстер всё же возразил, что это бесполезно: император Александр не желает говорить о мире, две предыдущие попытки не удались, третья лишь даст русским понять, что французы находятся в затруднительном положении, и поощрит их выставить свои условия.

– Хорошо, – отрывисто сказал Наполеон, не оборачиваясь, – я пошлю Лористона.

* * *

Нет, нет и нет! Бенкендорф не станет исполнять роль палача и не позволит честному генералу Винцингероде обагрить свои руки в крови невиновных. Какая подлость! Гнусность! Покинуть свою живую собственность вместе с недвижимостью, спасаясь от опасности, а теперь обвинять ее в измене!

Отряд Винцингероде разросся до «обсервационного корпуса», наблюдавшего за движениями французов в Тверской губернии; Волоколамский уезд барон доверил Бенкендорфу. Саша прекрасно помнил, как вел туда отряд в середине сентября, готовясь вступить в сражение с неприятельской колонной, однако увеличившиеся от страха глаза разведчиков приняли за колонну сотню фуражиров. Добравшись до Волоколамска, отряд полковника Бенкендорфа уже не застал в живых ни одного француза: одних местные жители сожгли вместе с домами, других перебили, застигнув врасплох. Служанка городского казначея, прятавшаяся в чулане, зарезала кухонным ножом двух солдат, покушавшихся на ее честь: сначала одного, потом второго. Но поскольку город был «удержан», Бенкендорфа вскорости произвели в генерал-майоры. Слухи о его подвигах дошли до Петербурга; он в самом деле действовал быстро, смело и удачно, получая от крестьян сведения о неприятеле, нападая на обозы и фуражиров. Его лагерь напоминал теперь нечто среднее между цыганским табором и воровским притоном; там можно было встретить людей самых разных национальностей, мужчин и женщин, вооруженных чем попало, в мундирах и киверах всех родов войск и самых разных армий или в крестьянских армяках; мужики охотно рядились в одежду, отнятую у пленных. Участь последних была незавидна; порой целый отряд сдавался одному-единственному казаку, чтобы не попасть в руки крестьян и не сделаться жертвой их жестокости, хотя и казаки не отличались человеколюбием и даже продавали французов мужикам на потеху. Бенкендорф сам не раз был свидетелем сцен, от которых шевелились волосы на голове: мужики крестили «басурман» кипящей смолой, насаживали на железные прутья, калечили, а то и сжигали живьем. Самым ужасным было то, что, не осуждая подобных поступков, он как будто одобрял и даже поощрял их. Что греха таить: Саша боялся, что ярость людей, оставшихся без крыши над головой, но с голодными детьми на руках, обрушится на него самого. Где была армия до сих пор? Кто допустил французов до Москвы? Кто не мешал им осквернять церкви и грабить села? Так какое же право офицеры имели теперь указывать мужикам, как им следует поступать с неприятелем?

Крестьяне, нёсшие аванпостную службу, забирали себе отбитый у французов скот, повозки, оружие и плохих лошадей, которыми гнушались казаки. Ценность вещей в партизанском лагере была совсем иной, чем в городах. Какие-то темные личности свозили туда из Москвы новые экипажи, наполненные всякой всячиной – от драгоценностей, шалей и кружев до бакалейных товаров и сбруи, – чтобы сменять эти вещи на хлеб, муку, говядину и картофель; золота и серебра было столько, что курс бумажных ассигнаций вырос втрое: не имея возможности таскать с собой звонкую тяжесть, казаки набивали седельные подушки бумажками. Немецкие музыканты барона Фитингофа, выписанные им перед войной из Риги за большие деньги и брошенные в Москве незадолго до пожара, теперь играли за кушанье, услаждая своим искусством обеды на биваках.

Среди крестьян, наводнивших лагерь, встречались и выряженные в бархатные фраки или старинные расшитые камзолы – явно из господских сундуков. Бенкендорфу не пришло бы в голову упрекать их за это: в конце концов, их барин ни за что не надел бы кафтан, вышедший из моды тридцать лет назад, а мужику он был нужен не для балов, а чтобы прикрыть наготу и защититься от холода. И вот теперь Саша получил приказ подавить крестьянский «бунт», изыскать зачинщиков и повесить их в страх другим! Кто-то донес в Комитет министров, что в Волоколамском уезде крестьяне вышли из повиновения, говорили о себе, что «они теперь бонапартовы», разграбили имение Алябьева, забрав себе хлеб, скот и лошадей, в деревне Петраковой убили кого-то из пистолета, а хлеб и вино отдали местному попу, который к тому же свел с господского двора последнюю лошадь. Какая низкая клевета! Назвать мятежниками людей, которые ежедневно подвергают свою жизнь опасности, защищая свои церкви, жилища, своих жен и детей, самую независимость свою! Бенкендорф сам дал им в руки оружие и не намерен отбирать его, а тем более казнить их. Сами клеветники и есть изменники! Наверняка это какие-нибудь приказчики покрывают свое воровство, подводя под страшное обвинение крестьян. Никто из этих наглых трусов даже не пытался возглавить их и повести против неприятеля!

Сев за стол, Бенкендорф излил свое возмущение в донесении барону Винцингероде на французском языке. Пусть перешлет это в Петербург, чтобы там узнали из первых уст, как обстоят дела на самом деле. А за свои слова он отвечает головой.

* * *

Храбрый рыцарь с любимой прощался,

Отправляясь в далекий поход.

На востоке рассвет занимался,

Предвещая кровавый исход.

Стоя на авансцене, Луиза Фюзиль пела, обратившись лицом к залу, но взгляд ее был скошен в сторону ложи, где находился император. Сегодня он впервые пришел в театр, все актеры страшно волновались, и Луиза не была исключением.

Ты мне сердце свое подарила

И мое получила взамен,

Этот меч в мои руки вложила —

Испытаньем для юных рамен.

Император разговаривал с князем Невшательским. Когда вступала арфа, на которой Луизе аккомпанировал Огюст Фесель, хрипловатый голос Наполеона был слышен довольно отчетливо.

Где б я ни был, я мыслью с тобою,

Так позволь же свершиться судьбе:

Славу вырвать у вечности с бою

и с победой вернуться к тебе.

Обычно последние ноты тонули в громе рукоплесканий, но сегодня романс завершился в полнейшей тишине. Император даже не смотрел на сцену – аплодировать никто не смел. Луиза стояла, не зная, куда девать свои руки; ей стало жарко. Поклониться и уйти? Она уже собиралась так и сделать, как вдруг Наполеон заметил, что все молчат, – что случилось? Ему объяснили. Через пару минут на сцену выбрался толстяк Боссе – дворцовый префект: император просит мадемуазель исполнить романс на «бис», специально для него. Луиза повернулась к ложе и присела в реверансе; Фесель снова сыграл вступление. «Храбрый рыцарь с любимой прощался», – запела Луиза слегка дрожавшим голосом. Не слишком сильный, он был довольно приятного тембра, и великий Тарквинио, узнав, что она в Москве, даже предложил ей спеть с ним дуэтом в Кремле, но Луиза отказалась: ей? Петь перед таким знатоком оперы, как император? Нет, ни за что! И вот теперь он в театре, а у нее сбилось дыхание, и она никак не может его восстановить… Старик Фесель кивнул ей и после второго куплета начал длинную вариацию. Луиза благодарно улыбнулась ему. «Где б я ни был, я мыслью с тобою», – пела она уже гораздо увереннее, глядя прямо на императора и прижав обе руки к сердцу. Когда она закончила, он несколько раз хлопнул в ладоши. Зал взорвался аплодисментами.

5

Тарутинский лагерь был взбудоражен. Несмотря на дождь, моросивший с самого утра, солдатам приказали разжечь как можно больше костров и варить в котлах кашу с мясом, да понаваристее, чтоб запах этак, знаете, сам в ноздри лез. Полковой музыке велели играть, песельникам – петь. Кутузов появился на пороге своей избы не в привычном сюртуке, а в полном мундире, при всех звездах и орденах.

– Господа, – объявил он собравшимся офицерам, – я прошу вас с французскими офицерами, которые приедут с Лористоном, не говорить ни о чём другом, кроме как о погоде.

Адъютант Наполеона прибыл в десять часов утра – тоже при всём параде. Выслав всех из избы, Кутузов остался с ним наедине. С неба продолжал сыпаться мелкий дождь, предоставив офицерам в бурках и плащах превосходную тему для разговора.

«Il me faut la paix, il me la faut absolument, coûte que coûte, mais sauvez l'honneur»[12]. Это напутствие императора звучало в ушах генерала Лористона, когда он вручал русскому фельдмаршалу письмо от него. Кутузов пробежал его здоровым глазом, слегка наклонив голову.

«Князь Кутузов! Посылаю к Вам одного из моих генерал-адъютантов для переговоров о многих важных делах. Хочу, чтобы Ваша Светлость поверили тому, что он Вам скажет, особенно когда он выразит Вам чувства уважения и особого внимания, которые я с давних пор питаю к Вам. Не имея сказать ничего другого этим письмом, молю Всевышнего, чтоб он хранил Вас, князь Кутузов, под своим священным и благим покровом. Наполеон».

После обычных вступительных любезностей недавний французский посланник в России заговорил о дружбе между двумя императорами, которая разорвалась несчастливым образом по посторонним обстоятельствам, – вот удобный случай восстановить ее.

– Неужели эта необычная, неслыханная война должна длиться вечно? Император, мой повелитель, искренне желает завершить этот спор между двумя великими и великодушными нациями и покончить с ним навсегда. С самого начала кампании и русские, и французы показали себя беспримерными храбрецами и понесли тяжелые потери, так не пора ли завершить войну?

– Завершить войну? – Кутузов удивленно вскинул брови. – Так она еще и не начиналась.

Помолчав некоторое время под ошеломленным взглядом француза, он добавил:

– Меня потомки проклянут, если я сделаю первый шаг к замирению. Таково нынче настроение моего народа.

«Мир любой ценой…»

– Вы, верно, думаете, что император Наполеон желает мира с императором Александром вследствие несчастных событий в Испании или заявленного англичанами проекта о высадке за западных берегах Франции? – горячо заговорил Лористон. – Вовсе нет! Мы войдем в Мадрид, когда захотим, и англичане не посмеют высадиться на французскую землю! Иначе все французы восстанут, как один человек, и океан станет англичанам могилой.

«Эге! – мысленно усмехнулся Кутузов. – Если Бонапарт присылает ко мне таких дипломатов, то и беспокоиться не о чем». Он сделал вид, будто размышляет вслух:

– Конечно, отбить Мадрид будет непросто, раз уж королю Иосифу пришлось его покинуть… Да и новая высадка на Валхерен заставит удерживать поблизости два корпуса в Голландии…

– Откуда вы знаете эти подробности? – изумился Лористон.

Кутузов вперил в него здоровый глаз.

– Да от вас же, генерал, – сказал он просто. – Прежде я их не знал.

Гладко выбритые щеки Лористона слегка порозовели, он проклинал себя за несдержанность.

– Насчет мира я не имею никакого наставления от государя; при отправлении меня к армии слово «мир» ни разу не было упомянуто, – продолжал Кутузов.

– В таком случае, – встрепенулся парламентер, – прошу вашу светлость выдать мне пропуск, чтобы я мог отправиться в Петербург и вручить императору Александру собственноручное послание императора Наполеона, а в ожидании ответа заключить перемирие.

Фельдмаршал вновь сделал паузу, глядя на него испытующе. Потом сказал, что и перемирие заключать он не уполномочен, однако государь, разумеется, получит его донесение о желании императора Наполеона. Лористон достал запечатанное письмо, адресованное царю. Раз ему самому невозможно выехать в столицу, он желал бы, чтобы это письмо доставили как можно скорее. Назначьте курьера, он получит пропуск через французские линии.

– Благодарю вас, генерал, русские достаточно хорошо знают свою страну, чтобы найти дорогу в Петербург. – Кутузов подошел к окну, по которому длинными струйками стекал дождь. – Экая гнусная погода! Жалко курьера гонять.

Раз князь Кутузов настолько человеколюбив, он согласится на размен пленных? Фельдмаршал ответил, что и на этот счет указаний не имеет. Тогда Лористон заговорил о «неправильности» войны в России: жители нападают на французских солдат, когда те ходят поодиночке или по двое, поджигают свои собственные дома и собранный с полей хлеб – что это за варварство? Необходимо унять такие неслыханные поступки!

– Варварство, – вздохнул Кутузов. – А что я могу сделать? Желают прославиться: вот, мол, я каков, ничего для Отечества не пожалею! У самого два дома в Москве, да имений несколько в разных губерниях, одно сожжет – и не заметит, а иные остаются наги, как черви, и с голоду мрут… – Он словно опомнился и заговорил совсем другим тоном: – Что же касается вверенной мне армии, то я надеюсь, генерал, вы признаете, что мы воюем по правилам, как подобает храброй и честной нации.

С этим Лористон согласился совершенно.

Кутузов вышел проводить его на крыльцо. Генерал-адъютанту подали карету, запряженную четверкой белых лошадей; здесь же дожидался эскорт, который должен был проводить его до французских аванпостов. Посмотрев ему вслед, фельдмаршал обратился к терпеливо дожидавшимся офицерам.

– Что ж, господа, Буонапарте мира запросил. Только я сказал его послу, что государь и сам о том слышать не желает, и мне говорить запретил. Вам всем известно, что, пока хоть один вражеский солдат остается на Русской земле, его императорское величество и переговоров о мире начинать не велел. – Офицеры зашумели, выражая свое согласие. – Жаловался еще генерал на то, что мужички наши их фуражиров встречают дубинами да вилами, – мол, варварство это. На что я ему отвечал, что ежели бы я и желал переменить образ мыслей в народе, то не преуспел бы, поскольку они войну сию почитают как бы за нашествие татар. Народ ожесточен тем, что он видел, его не остановить. На нашей земле двести лет не было войны, народ готов жертвовать собою ради Отечества и не делает различий между тем, что принято и что не принято в войнах обыкновенных.

Эти слова тоже были встречены одобрительным шумом. Кутузов махнул рукой своему зятю Кудашеву:

– Зайди! Донесение государю писать будем.

* * *

«Москва, 6 октября 1812 г.

Князю Невшательскому и Ваграмскому, начальнику главного штаба Великой армии.

Кузен, сообщите маршалу Виктору, что я еще не отдавал приказаний насчет его движения, поскольку это зависит от движения неприятеля. Русская Молдавская армия, состоящая из трех дивизий, или из 20 000 человек, включая пехоту, кавалерию и артиллерию, перешла Днепр в первых числах сентября; она может направиться к Москве для усиления армии под командованием генерала Кутузова или на Волынь для усиления армии Тормасова; армия генерала Кутузова, разбитая в сражении при Москве-реке, ныне у Калуги, что наводит на мысль о том, что она ожидает подкреплений из Молдавии по Киевской дороге; исходя из этого предположения, маршал Виктор получит приказ идти на соединение с Великой армией либо по дороге через Ельню на Калугу, либо по другой; если же, напротив, 20 000 человек из Молдавии пойдут на помощь к Тормасову, войска Тормасова увеличатся до 40 000 человек, но наш правый фланг под командованием князя Шварценберга будет равен ему по силе, поскольку у князя около 40 000 человек – австрийцев, поляков и саксонцев; кроме того, я просил австрийского императора, чтобы корпус под командованием австрийского генерала Рёйса в Лемберге начал движение, и князь Шварценберг получил бы подкрепление в 10 000 человек; с другой стороны, неприятель укрепляет, как может, гарнизон в Риге и корпус Витгенштейна, чтобы выбить маршала Сен-Сира из Полоцка, а маршала Макдональда – из Риги и Динабурга; из писем князя Шварценберга от 24-го числа можно заключить, что Молдавская армия, вместо того чтобы идти к Москве, пошла к армии Тормасова; посему необходимо знать, что произойдет. При таком положении дел я желаю, чтобы маршал Виктор расположил свой корпус между Смоленском и Оршей, поддерживал переписку через курьеров с герцогом Бассано, чтобы сей министр сообщал ему все известия из различных мест, направил рассудительного, скромного и умного офицера к генералу Шварценбергу (сообщить ему, что происходит) и генералу Ренье (известить его об истинном положении дел); пусть установит регулярную переписку с минским губернатором и, наконец, направит агентов в разных направлениях, чтобы знать, что происходит. Таким образом, маршал Виктор сформирует основной резерв, чтобы прийти на помощь либо князю Шварценбергу и прикрыть Минск, либо маршалу Сен-Сиру и прикрыть Вильну, либо, наконец, в Москву для усиления Великой армии. Пусть генерал Домбровский с пехотной дивизией в 8000 человек и 1200 польских конников поступит под его командование, что увеличит его армейский корпус до четырех дивизий. Резервная бригада в Вильне, состоящая из 4-го вестфальского полка, двух батальонов из Гессен-Дармштадта, которые должны прибыть из шведской Померании к концу этого месяца, и восьми орудий, тоже перейдет под его командование. Наконец, в течение ноября составятся две новые дивизии: одна в Варшаве (32-я), к которой примкнут три батальона из Вюрцбурга, вторая в Кёнигсберге (34-я), которая была в Померании под командованием генерала Морана, а теперь, также усиленная несколькими батальонами, перейдет под начало генерала Луазона. Обладая общим командованием над всей Литвой, Смоленском и Витебском, маршал Виктор должен повсюду контролировать администрацию и принимать действенные меры для реквизиции хлеба и фуража, устройства печей в Могилеве, Орше, Россасне и Дубровне; пусть делают много сухарей, и чтобы его корпус имел при себе запас провианта на тридцать дней, не забирая ничего ни у военных транспортов, ни у армейских обозов. Если вдруг коммуникация с Москвой будет перерезана, он должен послать кавалерию и пехоту, чтобы восстановить ее. Его главная квартира должна находиться в Смоленске.

Наполеон».

* * *

Весь Минеральный кабинет уместился в пяти ящиках, весивших семьдесят пудов; «восковая персона» великого Петра, чучела его лошадей и собак, токарные станки, костюмы китайские, японские и прочие заняли тридцать два ящика и тянули на сто двадцать пудов; коллекцию монет и медалей, собственноручные письма Петра I и переписку академиков с иностранными учеными, рукописи великого Эйлера и протоколы Академии наук рассовали по двадцати семи ящикам общим весом в двести пудов. Заспиртованных уродцев и чучела из Кунсткамеры решили оставить в Петербурге: Академия и так уже немало потратилась на упаковочные материалы и веревки, а также на снаряжение чиновников, отправленных сопровождать ценный груз. Путешествие, впрочем, продлилось меньше двух недель: добравшись до Лодейного поля, два дашкоута и яхта застряли во льду, которым успела покрыться Свирь, и остались зимовать в деревне Капустина Гора. Караван Академии художеств (двести тринадцать ящиков с формами античных фигур, тридцать девять – с моделями античной архитектуры, мраморная статуя Екатерины II и бронзовая – Анны Иоанновны с арапчонком) забрался дальше на две версты – в урочище Гак-Ручей. До Петрозаводска доехали только те воспитанники, которые оказали отличные успехи в архитектуре и живописи, ландшафтной и портретной; сорок восемь человек исключили «за дурное поведение» ради сокращения расходов. Вывоз вещей Министерства финансов и вовсе казался задачей невыполнимой: одних ассигнаций в сундуках набралось на семьсот пудов, а медной монеты – без малого двадцать восемь тысяч пудов, да еще машины, инструменты и припасы с Монетного двора, документы, чертежи и планы… Между тем монахи из Тихвинского монастыря, облачившись в ризы, втаскивали в алтарь через Царские врата восемнадцать сундуков с сокровищами министра внутренних дел Козодавлева, присланными им на сбережение, – в слишком узкие северные двери сундуки не прошли. Министр полиции Балашов каждый день получал донесения от агентов о том, что граф Румянцев, князь Голицын, Головины пакуют сундуки, намереваясь бежать из столицы: не все горели желанием, как государь, «погрести себя под развалинами Империи, нежели мириться с Аттилой новейших времен».

В это же время шесть повозок шустро продвигались на почтовых из Нижнего Новгорода к Санкт-Петербургу: поручик Штос и доктор Шеффер везли в Ораниенбаум мастеровых и сохранившиеся части воздушного шара, который Франц Леппих клятвенно обещал всё же построить и направить против неприятеля. На возобновление этих опытов уже было отпущено из казны пять тысяч рублей. Теперь Леппиху потребовалось еще купоросное масло – двести пудов и столько же пудов листового железа. Граф Аракчеев навел справки и доложил государю, что купоросное масло в запрошенном количестве имелось у купца Таля, по пятьдесят рублей за пуд; вместе с железом выходило 11 800 рублей. Государь повелел министру финансов отпустить нужные деньги.

* * *

Втулки отлетали одна за другой, вино било из бочек упругими струями, насыщая воздух острым пьянящим запахом. Казаки, поначалу жалевшие добро, раззадорились от удовольствия крушить всё подряд, но и Волконский рубил саблей по штофам с наслаждением, с восторгом. Гэканье, звон, плеск – они бродили в темном подвале по колено в вине, пока ни одной целой бочки не осталось. Голова слегка кружилась, но это ничего – наверху он быстро отдышится. Серж был рад, что генерал Винцингероде дал это поручение именно ему: другой мог и слукавить – разбить пару бочек и бутылей, а остальное вывезти. Нет ничего злее пьянства народного! Клин собирались оставить, отступая к Твери; истребить винный погреб – единственный способ избежать того, чтобы арьергард попал в руки неприятеля мертвецки пьяным, а не уехавших из города обывателей прежде врага обидели свои же.

Другое задание от генерала было куда менее увлекательным: казаки перехватили нескольких французских курьеров с почтой, и новоиспеченный полковник должен был разобрать все письма, сделав выписки из самых важных. Душа протестовала: читать чужие письма – работа шпионов и полицейских агентов! С другой стороны, там в самом деле могут встретиться важные сведения о замыслах французского командования и настроениях в войсках; судьба армий, да и целых государств порой зависит от мелочей, так что пренебрегать ими никак нельзя. Вздохнув, князь положил перед собой перевязанную бечевкой пачку.

«Довольно говорить о войне; я хочу сказать вам, моя дорогая Лора, что с каждым днем люблю вас всё больше, что мне всё до смерти надоело, что ничего я так не желаю, как увидеть вас снова, что торчу в самой никудышной стране на свете и что, если я не увижу вас в скором времени, то умру от тоски, а если мы останемся здесь дольше – умру от голода». Если бы это не было письмом генерала Жюно, Серж бросил бы читать на середине: зачем ему чужие любовные послания, однако фраза про голод показалась ему важной. А вот послание к жене генерала Компана: «Милая, мне наконец-то удалось раздобыть для тебя кое-что из мехов… два палантина из лисьих шкурок (черные и рыжие вперемежку). Воротник из песца, воротник из чернобурки, собольи шкурки на отделку, муфта из кусочков чернобурки и шелка, которую можно использовать как пелерину… Всё это, моя дражайшая Луиза, будет упаковано в сундук и при первой же благоприятной возможности доставлено тебе». И это пишет генерал! Что же тогда говорить о его подчиненных! Волконский с большой неохотой распечатал следующее письмо, от некоего капитана Бонифаса де Кастеллана, – только ради пометки «адъютант генерала де Нарбонна». О, это уже кое-что: «Мы ожидаем скорого выступления. Поговаривают о походе в Индию. Мы настолько полны уверенности, что даже не рассуждаем относительно шансов на успех такого предприятия, а лишь думаем о многомесячном марше и о времени, потребном на доставку писем из Франции. Для нас привычны непогрешимость императора и успех его замыслов». Должно быть, этот капитан еще совсем молод. Ну точно: дальше идут его мечты о наложницах из султанского сераля. Похоже, что больше и читать не стоит. Ну, вот это будет последнее письмо, которое он вскроет. Какой-то полковник… «После договора о союзе с Александром, какой он хочет не хочет, а подпишет, как все, мы в следующем году пойдем на Константинополь, а оттуда в Индию. Великая армия вернется во Францию не иначе как нагруженная алмазами из Голконды и тканями из Кашмира!»

С ума они там все посходили? Волконский собрал в пачку оставшиеся письма: он отошлет их в Петербург, пусть их там разбирают агенты Санглена. Запечатанный зеленым воском листок выпал на пол прямо к его ногам, словно прося обратить на него внимание. Серж повертел его в руках, не зная, как поступить. Анри Бейль из интендантства. Интендантство… Ладно, это будет самое последнее письмо.

Бейль писал к помощнику парижского нотариуса, прося навести справки о некой «мадам де Баркофф», она же Мелани Гильбер, она же Луазон – супруге русского генерала. Она выехала в Петербург незадолго до вступления французов в Москву, намереваясь, как видно, пробираться в Париж, хотя денег у нее в обрез, и к тому же она беременна. «Как она поступит со своим мужем, и что сталось с этим мужем посреди всей этой неразберихи? Вероятно, Вы узнаете об этом раньше меня. Не будете ли Вы так добры, если Вам станет что-либо известно, сообщить об этом мне? Если она приедет в Париж, то может занять мою квартиру: улица Нёв-дю-Люксембург, номер три. Я буду крайне рад. Не будете ли Вы так добры, чтобы сказать ей об этом и устроить ее?.. Простите за эти каракули, я пишу Вам среди ночи, в страшной спешке, диктуя пяти-шести человекам…»

Отбросив письмо в сторону как совершенно пустое, Серж всё же не мог отделаться от чувства, будто упустил что-то важное. Он еще раз просмотрел листок, выискивая имена. Мелани Гильбер… Баркофф… Вот оно что! Это та самая «Меланья Петровна», на которой женился Николай Барков – сын Матрены Николаевны, урожденной княжны Волконской; maman что-то говорила Сержу об этом мезальянсе… Кажется, она актриса… Не она ли играла в одних спектаклях с мадемуазель Жорж – любовницей Бенкендорфа? Саша разошелся с Жорж, «уступив» ее государю, как он сам говорил. Всех французских актрис считали шпионками Бонапарта, но Бенкендорф не верил в это, ведь он сам вывез Маргариту (то есть Жорж) из Франции под носом у Фуше, по фальшивым документам… И всё же свитские офицеры передавали друг другу анекдот о том, что с началом войны мадемуазель Жорж объявила государю о своем желании вернуться в Париж: она должна быть со своей страной, со своим императором. Александр Павлович любезно предложил доставить ее туда с парадным эскортом из своих войск, на что она якобы ответила, что лучше подождет французские войска в Петербурге – так будет быстрее… Кто только выдумывает такие анекдоты? Но эта Мелани… В письме ошибка: Николай Барков не генерал, он служит по статской, это его брат Петр генерал-майор Владимирского драгунского полка. Он с прошлого года состоял под судом из-за долгов, то есть нуждался в деньгах… С какой стати чиновнику из интендантства так опекать бездарную актрису, интересуясь судьбой ее русского мужа? Ладно, Серж отложит и это письмо, а разбираются пусть другие.

* * *

«Князь Михаил Илларионович, из донесения Вашего, с князем Волконским полученного, известился я о бывшем свидании Вашем с французским генерал-адъютантом Лористоном. При самом отправлении Вашем к вверенным Вам армиям, из личных моих с Вами объяснений, известно Вам было твердое и настоятельное желание мое устраняться от всяких переговоров и клонящихся к миру сношений с неприятелем.

Ныне же, после сего происшествия, должен с такой же решимостью повторить Вам сие, дабы принятое мною правило было строго и непоколебимо Вами соблюдаемо во всей своей широте и самым строгим и непоколебимым образом.

К моему глубокому недовольству, мне стало также известно о встрече генерала Беннигсена с королем Неаполя, и сие без какой-либо основательной причины, побуждавшей к ее проведению.

После того как Вы дадите почувствовать ему всю неуместность сего поступка, я требую от Вас строгого и действенного контроля, дабы другие генералы не позволяли себе встреч с врагом и, более того, подобных свиданий, которых следует избегать с особой тщательностью.

Все сведения, от меня к Вам доходящие, и все предначертания мои в указах на имя Ваше изъясняемые, – одним словом, всё убеждает Вас в твердой моей решимости, что в настоящее время никакие предложения неприятеля не побудят меня прервать брань и тем ослабить священную обязанность: отомстить за оскорбленное отечество.

Пребываю навсегда, и т. д.

Александр».

6

«Москва, 5 октября 1812 г.

Князю Невшательскому и Ваграмскому, начальнику Генерального штаба.

Кузен, записка генерал-интенданта кажется мне ошибочной; мне трудно поверить, что нужно целых сорок пять дней на эвакуацию раненых, находящихся в Можайске, в Колоцком монастыре и Гжатске; за эти сорок пять дней, если ничего не делать, часть выздоровеет, а часть умрет; опыт показывает, что через три месяца после сражения остается едва ли шестая часть всех раненых, так что от 6000 через три месяца вывозить придется только 1000. Пусть разделят тех, кто в Можайске, на два класса: те, кто смогут выздороветь через месяц и эвакуироваться сами, те, для кого хирурги не предвидят ничего хорошего: их можно также оставить в госпитале, поскольку перевозка только усугубит их состояние, наконец, те, кому требуется два-три месяца на выздоровление, а потому их можно эвакуировать без вреда, или ампутированные, не способные ходить, которых следует вывезти в Смоленск. Все повозки, присылаемые из Смоленска, надлежит употребить для эвакуации, равно как и все прочие повозки, какие удастся раздобыть.

Подводы для снабжения 1-го и 3-го корпусов отправятся завтра и послезавтра: они будут нагружены мукой, водкой, вином, медикаментами и посланы в Можайск и в монастырь. Генерал Орнано выделит для них конвой. Эвакуацию начать с офицеров.

Сообщите о моем неудовольствии распорядителю, который находится в Можайске, военным комиссарам и членам администрации, находящимся в монастыре, которые не сообщают о положении дел в своих госпиталях. Пошлите офицера, чтобы узнать точное число больных в Можайске, в монастыре и вплоть до Вязьмы, чтобы при любых обстоятельствах я знал, на какие жертвы придется пойти, если ход операций заставит бросить эти заведения.

Больных разделите на офицеров, унтер-офицеров и нижних чинов.

8 октября.

Кузен, напишите вице-королю, князю Экмюльскому, герцогу Эльхингенскому, герцогу Тревизскому[13], чтобы они обязательно приняли меры, каждый в своем округе, для запасания мукой в количестве, достаточном на два месяца, и сухарями на месяц, так чтобы у них всегда имелись запасы по крайней мере на три месяца. Пусть эти командующие и их распорядители каждую неделю присылают рапорт о состоянии магазинов, сколько им удалось запасти зерна, муки, крупы и сухарей, сколько согнано скота. Они должны также запастись картофелем на три месяца и квашеной капустой на полгода. Водку им будут поставлять с главного склада. Склады продовольствия будут помещаться: для 1-го корпуса – в монастыре, где стоит 13-й легкоконный полк, для 4-го – в тюрьме на дороге в Санкт-Петербург, для 3-го – в монастыре близ порохового склада, для герцога Тревизского, гвардейской кавалерии и артиллерии – в Кремле.

Нужно выбрать три укрепленных монастыря на Калужской, Тульской и Владимирской дорогах и превратить их в три укрепленных пункта, установив в каждом от одного до трех орудий. Организовать полк пешей кавалерии, чтобы охранял город во время отсутствия армии. Наполеон».

* * *

Подумав, капитан передвинул вперед пешку; Гриша «съел» ее офицером и объявил шах королю. Короля заслонил собой конь; Гриша довел свою пешку до края доски и превратил ее в королеву: шах и мат! Капитан воздел обе руки кверху, потом взял своего короля и положил на доску – il faut savoir perdre!

– Le vrai moyen de gagner beaucoup est de ne vouloir jamais trop gagner et de savoir perdre à propos[14], – тотчас откликнулся лейтенант, у которого на любой случай была готова цитата.

Гриша спросил его, чьи это слова; оказалось, что это из фенелоновых «Приключений Телемака». Надо же, Гриша читал эту книгу, но не заметил тогда этой фразы… Хотя, возможно, в переводе Лубяновского она звучала не так изящно.

Капитан встал и потянулся. Ужин давно съеден; он никогда не бывал настолько сытным, чтобы вызвать сонливость. Читать? Нужно экономить свечи, они на исходе. Оставалось пить вино и разговаривать.

В какую бы сторону ни направляли разговор, он всегда сворачивал к одному и тому же: скоро зима, сегодня в воздухе уже мелькали первые снежинки, неужели мы останемся здесь? Лейтенант утверждал, что из Москвы надо уходить, оставаться на зиму среди развалин немыслимо. К чему ремонтировать Кремль, заготавливать запасы? Пустая трата сил. Пока они еще есть, нужно идти на юг, к Калуге, разбить русскую армию, стоящую на дороге, и зазимовать в Туле или в Брянске. Когда французская армия соберется в один кулак на выгодной позиции, пополнится 9-м корпусом, идущим из Смоленска, и рекрутами из Франции, Петербург захочет мира и сам попросит о нём.

Император лучше знает, что делать, возражал ему капитан. Лейтенант слишком молод и самонадеян, а капитан побывал во многих передрягах, так что можете ему поверить: император всегда поступает именно так, как нужно. Только что неприятель готовился торжествовать победу – а в следующий миг он уже просит о пощаде. И с русскими будет то же, вот увидите. Лористон вернулся от Кутузова в царской карете, запряженной шестерней, – стали бы ему так угождать, если бы не мечтали о мире? Говорят, что родной брат императора Александра хочет скорее закончить войну, и его мать тоже, и многие министры; англичане специально подослали к Кутузову своего агента, чтобы помешать ему заключить перемирие, но если император ему прикажет, то англичане не в счет. Лейтенант не мог спокойно этого слушать, он вскакивал с места и начинал бурно жестикулировать, словно швыряя свои доводы руками: русские хотят мира? Зачем же они тогда сожгли добра на несколько миллиардов, пожертвовав большим красивым городом? А эти шайки крестьян, истребляющие фуражиров? Не надо мне рассказывать про мужиков, которые сами указывали места, где их хозяева спрятали свои ценности, и предупреждали французов о появлении казаков, это было давно. Да, месяц назад – это давно! Всё изменилось. И кстати, когда, еще в Смоленске, русские дворяне искали у нас защиты, опасаясь собственных слуг, почему же император не привлек русских крестьян на свою сторону, пообещав им свободу? Если бы они подняли восстание (о чём, кстати, он сам говорил в своих прокламациях), война давно бы уже закончилась, но император, который всегда поступает как надо, этого не сделал – почему? Почему?

Обладая более холодным темпераментом, капитан не распалялся от спора и уходил от него, чтобы не трепать попусту имя императора. Вместо новых возражений он обращался к Грише: что думает он, русский? Как долго еще продлится война? Гриша пожимал плечами. Откуда ему знать? Последний месяц он жил как в тумане и уже ни в чём не был уверен, а менее всего – в самом себе.

Летние новости о войне с трудом просачивались сквозь стены пансиона, однако все воспитанники грезили о подвигах, мечтали сбежать в армию. Когда французы подошли совсем близко и граф Ростопчин открыл Арсенал, приглашая всех постоять за матушку Москву и защитить себя самим, Гриша с товарищами пошли туда, но было уже поздно: по мостовым цокали подковами французские кони, где-то стреляли, по улицам бежали люди… Они спрятались в подворотне первой попавшейся лавки в Китай-городе и видели, как толпа разъяренных мужиков набросилась на французских кавалеристов, стянув их с лошадей; один, пьяный, впился зубами в щеку офицера. Мужиков рубили саблями, небольшая пушка дала выстрел картечью, несколько пуль просвистели мимо Гриши. Куда девалась вся его отвага! Саблю, взятую в Арсенале, он бросил в той самой подворотне и бежал, не разбирая дороги, позабыв и про товарищей, и про всё на свете. То есть он думал, что они тоже бегут позади, а оборачиваться было страшно, окрики только придавали ему скорости. Потом, когда он увидел, что остался один, отыскивать товарищей было некогда: начались пожары, приходилось спасаться от огня, жара, дыма, мелькавших на их фоне людей с обритыми головами… Уцелеть, найти надежное пристанище, напиться воды, поесть хоть что-нибудь – вот что занимало его несколько дней.

Изнемогая от страха, голода и жажды, он решил сдаться французам и увязался следом за одним офицером, не зная, как с ним заговорить. Навстречу офицеру вывернули мужики, тащившие откуда-то железные полосы, один из них хватил француза железом по лбу, тот упал навзничь… Гриша застыл на готовых подломиться ногах, парализованный ужасом. «Смотри-ка, ведь это француз?» – сказал один мужик другому. Гриша упал на колени, стал креститься на ближайшую церковь, читая сквозь всхлипы «Отче наш». «Нет, это наш, здешний». Мужики прошли мимо.

Видел он и Наполеона, ехавшего в Кремль. Солдаты кричали: «Vive l'empereur![15]», Гриша спросил одного, который же император, ему указали на белого и полного человека в простой маленькой шляпе и синем рединготе, с красным бантом в петлице. Гриша сначала не поверил – на портретах, которые он видал, Наполеон был худощавый, смуглый, а этот… Однако он ехал впереди генералов в блестящих золотом мундирах. Так вот он – великий полководец, покоритель Европы? Гриша подумал, что перед императором надо бы снять шляпу, но тут в глубине души его вдруг зашевелилась гордость, одушевлявшая воспитанников во время жарких ночных разговоров о битвах, – нет, русский не снимет шляпу перед императором французов! И сразу же другая мысль точно зажала рот первой: а ну как Бонапарт велит снять ему шляпу вместе с головою? Нет уж, пусть лучше одну только шляпу… Наполеон ехал, опустив глаза; вряд ли он заметил русского юношу, обуреваемого противоречивыми чувствами. Он казался задумчив и мрачен.

Французский унтер-офицер подозвал Гришу на улице, дал ему довольно тяжелый узел из скатерти, в котором что-то звякало (наверное, столовое серебро), и велел нести за собой. Когда они пришли на квартиру – в обгоревшую усадьбу близ Яузы, – Гриша набрался смелости и сказал, что ему некуда идти, он сирота, у него нет дома. Унтер стал гнать его прочь; из глубин памяти вдруг всплыли строки из «Фиваиды», затверженные по прихоти учителя-француза, и Гриша выкрикнул со слезами: «Vous voulez sans pitié détruire cette terre, détruire cet empire afin de gagner? Est-ce donc sur les morts que vous voulez régner?»[16] Как раз в этот момент на крыльцо вышел лейтенант и остановился, заслышав слова Расина. «Venez, – сказал он Грише. И добавил, обращаясь к унтеру: – Laissez-le tranquille»[17].

Сиротой Гриша не был – его родители жили в своем калужском имении. Услышав теперь стратегическую речь лейтенанта о походе на Калугу, он внутренне похолодел. К счастью, капитан, не столь хорошо знавший литературу, гораздо лучше разбирался в географии. Идти на юг смысла нет, – сказал он, – так мы только растянем коммуникации и оторвемся от надежного тыла. Лучше вернуться в Смоленск и занять зимние квартиры между этим городом, Минском и Могилевом. Смотрите сами: от Москвы до Киева – двести пятнадцать лье[18], от Смоленска до Киева – всего сто двенадцать. От Москвы до Петербурга – сто девяносто лье, от Смоленска до Петербурга – сто сорок. Если мы хотим захватить Петербург, чтобы покончить с этой войной, выгоднее отойти к Смоленску.

Они снова заспорили, а Гриша задумался о том, что ему делать, если французы в самом деле уйдут из Москвы. О том, чтобы уйти вместе с ними, не могло быть и речи. К лейтенанту как-то приходил его приятель – художник, кажется, баварец, придворный живописец италийского вице-короля, состоявший при штабе топографом. Как же его звали… То ли Адам, то ли Альбрехт, то ли и то, и другое сразу… Так вот, он тоже подружился с русским – Гришиным ровесником, юношей лет шестнадцати, который вздумал вступить во французскую армию. Правда, маршал Ней, к которому он явился за разрешением, отказал ему в просьбе, поскольку сей бездумный юношеский порыв сильно огорчит его родных и навлечет несчастье на него самого. Гриша слушал этот рассказ и не верил – неужели такое возможно? Чтобы русский в спаленной Москве… Сам он отказался служить неприятелю даже в рядах русской полиции, за жалованье и паек. Правда, формально это не считалось службой французам. Купец 1-й гильдии Петр Находкин, сделанный новым городским головой, сразу объявил, что ничего не станет делать против веры и своего государя; никто из членов московского муниципалитета, собиравшегося на Покровке, в доме графа Румянцева, не приносил присяги Наполеону, занимались они больше помощью пострадавшим от пожаров соотечественникам. Всех их, приневоленных, было человек шестьдесят, из коих половина – обрусевшие иноземцы, а русские – купцы да чиновники, разночинцы, дворян только трое… Если французы уйдут, они ведь смогут стать реальной властью в городе – до возвращения законной? Может, и вправду надеть на руку белую повязку? Нет, нет, нет! Однако неподкупный голос совести нашептывал Грише, что в нём сейчас говорит не дворянская гордость и не патриотизм, а обыкновенное малодушие. Патрулировать темными ночами на зловеще тихих улицах, где только воют собаки да каркает воронье, где можно нарваться на бывшего колодника или на мужика с железом?.. Брр.

До сих пор самым храбрым его поступком была взволнованная речь о недопустимости осквернения церквей, которой он разразился, когда капитан взял его с собой в качестве переводчика, обходя часть, где стоял его эскадрон. Грише чуть не сделалось дурно, когда он увидел, что церковь небольшого монастыря превратили в бойню: на крюках паникадил висели говяжьи стяги и свиные туши, солдаты с окровавленными руками разрубали мясо топором, взвешивали на весах и раздавали приходившим за пайком кашеварам и чиновникам; пол был липким от крови, воздух – тошнотным от ее густого запаха, однако понурые, изможденные кони, поставленные здесь же, как будто его не замечали. «Так нельзя, – горячился Гриша, – русский человек многое стерпит, побьют – отлежится, обидят – простит, но надругаться над тем, что для него свято? Плюнуть ему в душу? Смешать с грязью то, что приводило его в трепет, растоптать сапогом то единственное, что давало ему утешение, помогая сносить невзгоды и лишения? Не удивляйтесь теперь, если он перестанет почитать вас за людей и не сочтет за грех отнять самое ценное у вас!..» Капитан выслушал его до конца, сохраняя свое обычное флегматичное выражение, и спросил, где в таком случае им следует держать свежее мясо? На улице? Если Грегуару известны помещения, более подходящие для хозяйственных нужд и уцелевшие от пожара, пусть он их укажет. Гриша пару раз молча раскрыл и закрыл рот, точно вытащенная на берег рыба, и больше уже не заводил подобных разговоров.

Он сделал свой выбор: крыша над головой, кусок хлеба каждый день и, что самое главное, защита в обмен на мелкие услуги, партии в шахматы с капитаном и рассказы о России для развлечения лейтенанта. Но что же с ним будет, когда французы уйдут?

* * *

Заморенные лошади остановились у избы, когда уже стемнело. Яковлев выбрался из кибитки, поднялся на скрипучее крыльцо с продавленными ступенями, открыл дверь в сени. Кошка брызнула у него из-под ног, с печи свесилась чья-то лохматая голова. Иван Алексеевич встал на пороге и огляделся. Горела лучина в поставце, отражаясь в воде корытца; две женские фигуры одновременно поднялись с лавок, затем одна из них (маленькая, худенькая) бросилась к нему и обхватила руками.

Яковлев не обнял ее. Луиза опомнилась, отступила на шаг, сделала книксен. Иван Алексеевич потрепал ее рукой по щеке, подошел к лавке под окном, на которой лежал укутанный младенец. Дарья хотела было взять его на руки и подать ему, но барин остановил ее: пусть спит, а то еще раскричится. В щель меж разбухшими, плохо прикрытыми створками окна задувал ветер. Дарья помогла барину снять шинель (ее одолжил ему брат Лев, с которым Ивану Алексеевичу дозволили проститься в Петербурге).

Освобождая его из-под ареста, граф Аракчеев объявил ему, что император, войдя в рассуждение крайних обстоятельств, не винит Яковлева за согласие исполнить поручение Наполеона и взять пропуск из рук неприятеля, однако повелевает ему немедленно выехать из Петербурга в свою ярославскую деревню и не покидать ее. Мир сузился еще больше. Год назад Иван Алексеевич был вынужден вернуться в Москву из Европы, ставшей для него недоступной из-за побед Наполеона (черт бы его побрал!), и квартировать в доме покойной тетушки, а теперь Москва сожжена, Петербург под запретом, и единственное, что ему остается, – звание ярославского помещика в имении, где даже нет господского дома. Но это ничего, главное – избрать для себя линию поведения и придерживаться ее неотступно. Везде уметь найти себя, никому не завидовать и ни о чём не жалеть, не заискивать и не одалживаться. Ему довольно того, что он повидал, пережил, прочел, испытал; он сам теперь – целый мир, и ему больше никто не нужен.

Дарья из деликатности нашла себе какое-то дело на дворе, накинула теплый платок и вышла; лохматая голова тоже спряталась. Луиза присела на краешек лавки возле Яковлева. Она не решилась расспрашивать его, где и как он провел этот месяц, ограничившись лишь вопросами о том, здоров ли он, голоден ли и не подать ли чего. Он отвечал ей односложно. Затем, собравшись с духом, она рассказала ему о недавней смерти Павла Ивановича Голохвастова, мужа его покойной сестры. Старик так и не оправился от сабельной раны в лицо, полученной от пьяного улана в саду близ горящего дома в Москве; третьего дня его хватил удар, оборвавший его мучения; его уже похоронили… Быстрым движением Луиза схватила руку Яковлева и поднесла ее к губам.

Благодарю тебя, Господи! Он приехал! Эти несколько недель она жила в постоянном страхе, не понимая, что происходит, чего от нее хотят, о чём говорят. Только Павел Иванович, знавший по-немецки, был ей опорой в этом диком краю, среди свирепого вида мужчин с бородами, одетых в нагольные тулупы, и крикливых женщин, разглядывавших ее, словно диковинную зверушку. Когда третьего дня за ней пришли и стали куда-то звать, махая руками, а потом ухватили за рукав, она страшно перепугалась, думая, что ее хотят убить (русские не любят немцев!). Она взяла на руки Сашеньку и пошла за мужиками в соседнюю избу; там на столе лежал Голохвастов, в головах у него горела свеча. Как она плакала о нём! Бабы качали головами и тоже пускали слезу, глядя, как она убивается; староста послал сына в город и потом совал ей в руки баранки, пряники, яблоки, кулечки с изюмом… Но теперь приехал барин, отец ее ребенка, которого мужики называют и своим отцом. Теперь уж они не пропадут. Ich danke demn Herrn, danke demn Herrn!

* * *

«Москва, 14 октября 1812 г.

Моя дорогая, читать твои письма – величайшее мое удовольствие, я принимаюсь за них первым делом, когда прибывает эстафета. Они очаровательны, как ты, живописуют твою прекрасную душу, в них видны все твои прекрасные свойства. Ты – само совершенство.

Я совершенно здоров. У нас впервые шел снег, однако не холодно. Не думаю, что я скоро смогу приехать в Париж, а тебе слишком далеко ехать в Польшу. Трижды поцелуй за меня сына. Adio, miou ben. Безраздельно твой, Нап.»

* * *

Анри Бейлю отнюдь не улыбалось отправляться в дорогу, чтобы ветер облепил его мокрым снегом. Неделю назад у него страшно разболелись зубы, и с тех пор стало только хуже: он чувствовал жажду, жар, озноб, но Дарю был непреклонен. Раздраженный постоянными отговорками своего кузена, он припечатал его таким выражением, что даже погруженные по уши в работу секретари вынырнули из своих бумажек. Чтоб завтра же духу его не было в Москве! Пусть отправляется в Смоленск и организует там, в Могилеве и Витебске, резервное снабжение армии в преддверии зимы.

Вот уж повезло так повезло! До сих пор Анри лишь прихлебывал лихо, а теперь целиком перейдет на эту диету. Честное слово, лучше бы его услали интендантом в какую-нибудь глушь, в поселок на две тысячи душ, где он жил бы в мире со всеми, кроме непосредственного начальника (как обычно), чем сделали начальником самого, заставляя что-то с кого-то требовать и отвечать за чужое разгильдяйство. Смоленск! Там он будет совершенно оторван от мира, все новости будут ограничиваться рапортами и справками о реквизициях и закупках, хуже того: почта будет пролетать в Москву под самым его носом. Письма простых смертных и так идут в Париж целых сорок дней! В общем, его поимели во все дыры, и если он в ближайшее время не справит себе одну-две пары панталон, это начнет бросаться в глаза. Анри уже написал в Оршу, прося купить ему с оказией четыре-пять аршин синего сукна или шесть-семь синего казимира в Ковно или Вильне.

Надежда на реквизицию от третьего сентября очень слабая; гораздо проще будет закупить муку, овес и скот в Могилеве. Дарю поставил конкретную задачу: через полтора месяца в смоленских магазинах должно быть сто тысяч квинталов муки! От Анри хотят, чтобы он творил чудеса, тогда как он и с обычной работой справлялся с трудом. Разве что ему удастся уболтать богатых евреев… но для этого их придется вызвать в Смоленск из Могилева. Как? Не его дело. На это есть губернатор и местные власти.

Подумать только, он отправился в этот поход за развлечениями! Чужие края, экзотика, новые впечатления… Конечно, перебегать из дворца в дворец, спасаясь от огня, было увлекательно, но эта игра быстро закончилась, ее сменили скучнейшие в мире разговоры – сплошь о серьезных вещах, которым придавали огромное значение, так что битый час приходилось объяснять то, что можно было бы изложить за десять минут. И самое главное – с самой Германии Анри не беседовал с дамами и не имел любовниц с самой Польши. Впрочем, недавно одна оборванная, изможденная женщина предложила ему в наложницы свою дочь – худенькую заплаканную девушку, но Бейль никогда не получал удовольствия от чужих страданий, он дал им денег и отпустил (хотя, скорее всего, они предпочли бы ассигнациям краюшку хлеба, а положение офицерской содержанки – риску быть изнасилованными солдатами). Кто бы поверил, что в России любезные французы превратятся в варваров! Один капитан, прекрасный, как Аполлон, с которым кузина Бейля танцевала кадриль этой зимой, повёл себя совершенно недостойно, низко и грубо с двумя плачущими женщинами, у которых было трое детей – старшему не больше семи! Неудивительно, что русские с такой прытью покинули свою прекрасную столицу, не желая вкусить занесенной к ним «цивилизации»; носясь в своих дрожках по выжженным улицам Немецкой слободы, Анри не приметил ни одной беременной, ни одного хромого! Кстати, его бойкий кучер Артемисов, с которым Бейль научился объясняться жестами, зная по-русски не больше пяти слов, поколебал его теорию о связи между внешностью и темпераментом, которая до сих пор казалась ему стройной и устойчивой. Русские мужики с широкой мускулистой грудью и мощной шеей, как у Геракла Фарнезе, отнюдь не были флегматиками, Артемисов знал только один аллюр – галоп. А еще у Анри сложилось впечатление, что русский деспотизм не был насильственным – крестьяне как будто сами желали его, и он вовсе не оподлил их душу: этому народу свойственны не менее высокие порывы духа, чем в странах, где есть конституция. Ах, когда же Бейль вернётся в Вену, в салон герцогини де Монтебелло! Хорошо, что его послали в Смоленск, так он будет ближе к Франции.

* * *

– Это произвол! Вы не имеете права! Я всё уплатил по реквизиции, вот, у меня квитанция!

Офицер грубо оттолкнул пана Винсента, так что тот споткнулся о ступеньку и упал на крыльцо. Какое хамство! Что он себе позволяет! Краем глаза Блажевич видел своих холопов, стоявших за забором и смотревших, как грабят пана. Не позволять унижать себя! Вместе с уважением пропадет и страх, холопы обнаглеют… Пан Винсент поднялся и решительно подошел к офицеру.

– Как ваше имя? – грозным голосом спросил он. – Я буду жаловаться вашему начальству! Вас расстреляют!

Офицер смерил его наглым взглядом, потом вдруг выхватил из рук квитанцию и разорвал в мелкие клочки.

– Lieutenant Duville, – назвался он. И добавил, отсалютовав: – A votre service![19]

– Хам! – взорвался пан Винсент. – Как ты смеешь!

Не помня себя, он схватил лейтенанта за грудки; подскочившие солдаты их разняли; Дювиль вытащил из ножен саблю, замахнулся – Семен спрыгнул с крыльца и заслонил собой старого пана, сабля рассекла выставленную руку.

– Не замай!

На крыльце появился Панас с ружьем. Блажевич не сразу увидел его и не успел остановить, грянул выстрел, пуля сорвала эполет с левого плеча Дювиля. Солдаты бросились на крыльцо; у Панаса отняли ружье, один солдат с размаху ударил его под дых, Панас обмяк.

– Enfermez-le, il fait trop de bruit[20], – сказал лейтенант солдатам, кивнув на Блажевича.

Пана Винсента втолкнули в дом и чем-то заблокировали дверь, но он и не пытался вырваться наружу. Силы покинули его, он опустился на сундук в передней, словно пустой бурдюк. Это конец.

В июле французы уже побывали в Лапутах: забрали почти всех лошадей, повозки, упряжь, фураж. Пан Винсент просил оставить ему хоть что-нибудь, но лейтенант Фонтана́ пригрозил арестом, сославшись на распоряжение местной администрации о реквизиции провианта для нужд армии. Правда, он выдал ему квитанцию… Блажевич говорил тогда себе, что реквизиции – временная, вынужденная мера, победоносные наполеоновские войска неудержимо продвигаются к Москве, еще немного – и царь запросит мира, согласится выплатить контрибуцию, тогда-то и можно будет подать заявление на компенсацию. Но пока нужно было как-то жить. В августе пан Винсент лично наблюдал за тем, как мужики косили овес и свозили снопы в ригу, намереваясь выгодно продать его осенью. Когда на широкий двор усадьбы въехали полторы сотни конных солдат, Блажевич сам вышел им навстречу, радуясь, что не нужно никого посылать с ходовым товаром по неспокойным дорогам: покупатели явились сами. Но французы не собирались платить! Они хотели взять всё даром! Две тысячи пудов! С гумна доносился глухой стук цепов: овес молотили, чтобы скормить лошадям…

Над деревней стоял крик и вой, солдаты грабили хаты. Уносили последнее: кожухи, сапоги, рубахи, исподнее… Двое лупили фухтелями мужика, закрывавшего лицо руками; другой, скорчившись от боли, лежал на земле, солдат занес над ним саблю, к нему с диким воплем бросилась баба и повисла на его руке… Еще один мужик, всклокоченный, страшный, держал в руках оглоблю и не подпускал французов к лошади; его застрелили из пистолета.

Пан Винсент стоял у окна и молча смотрел, как вешают Панаса. Он завтра же поедет в Минск… Поедет! На чём? Всё равно – пойдет пешком! К генерал-губернатору Брониковскому! Шляхтич знает свои права!

* * *

Приказ коменданта города Минска от 17 октября 1812 г.

Каждый полковой командир или начальник отдельной части городского гарнизона, расположенной в городе или имеющей в нем дневку, должен трижды в день производить сбор своей части, a именно: в 8 часов утра, в полдень и в 4 часа пополудни.

За черту города будут рассылаться патрули как днем, так и ночью по разным направлениям, чтобы ловить и приводить в тюрьмы бродяг и мародеров.

Всем военным запрещаются насильственные постои. Также воспрещается разводить огонь на дворах, на задворках, в садах и в иных местах, находящихся в городе.

Вечернюю зорю бить в шесть часов вечера.

Во всех кофейнях, корчмах и постоялых дворах воспрещается продавать напитки унтер-офицерам и солдатам после пробития вечерней зори. Уличенный в нарушении сего на первый раз подвергнется штрафу в 50 злотых, a во второй раз будет заключен в тюрьму на 8 суток и уплатит двойной штраф.

В девять часов вечера все огни в городских кварталах и в домах, занятых солдатами, должны быть потушены.

Всякий солдат, встреченный на улице после восьми часов вечера и вышедший не по служебной надобности, будет задержан патрулем и отправлен в тюрьму. Если он будет задержан за беспорядок или какие-либо иные непристойности, то будет подвергнут строгому аресту на 15 суток и представлен, в случае надобности, в судебную комиссию.

Всякая торговля солдат с евреями на городских рынках или в любом ином месте воспрещается совершенно. Всякий еврей, купивший что-либо у солдата, не имея на то разрешения, будет отведен в магистрат и оштрафован на 40 злотых.

Господа строевые офицеры, плац-адъютанты и плац-майоры, a также командир Императорской жандармерии обязаны иметь постоянное наблюдение за выполнением настоящего приказа.

Комендант города майор Рудольф.

Читано и утверждено губернатором Минской провинции генералом Брониковским.

7

Запасов фуража в Полоцке хватило бы не больше чем на два дня, провиант из Вильны поступал крайне нерегулярно, фуражиры часто возвращались ни с чем, наткнувшись на русские партии. Маршал Гувион Сен-Сир отправил все обозы, больных и раненых за Двину, куда еще раньше ушла кавалерия – самостоятельно снискивать себе пропитание и заодно присматривать за русскими, к которым шло подкрепление из-под Риги. Витгенштейн недавно получил пополнение, он наверняка захочет воспользоваться перевесом в числе и атаковать – что ж, Полоцк достаточно хорошо укреплен, чтобы отбить удар. Главное – не позволить русским зайти в тыл. Маршал еще раз объехал редуты впереди города, по обе стороны от Петербургской дороги, осмотрел наплавной мост и тет-де-пон при нём, который охраняли остатки баварского корпуса генерала Вреде, а также позиции, занятые дивизиями Леграна и Мезона. Кавалерия пусть пока остается там, где стоит; в случае сражения ее легко будет вызвать сюда.

«Филин поехал!» – говорили друг другу солдаты, провожая взглядом высокую фигуру в серой шинели и черной двууголке с белым плюмажем, надетой углом вперед.

Услышанное от офицеров прозвище быстро закрепилось за Сен-Сиром, который получил маршальский жезл совсем недавно – в августе, когда сменил неукротимого Удино, раненного в бою против корпуса Витгенштейна. Впрочем, смысл в это слово вкладывали разный. В глазах офицеров маршал был нелюдимом, грубияном, букой, чересчур расчетливым и осторожным, для него баталия – точно шахматная партия. Солдаты же считали, что «филин» – голова: всё предусмотрит наперед, никуда не ринется очертя голову, никем не пожертвует ради собственной славы. И вообще он за всю жизнь не проиграл ни одного сражения! А если и отказался выполнять один приказ Бертье еще в Испании, за что даже попал под арест, так потому что дело там было заведомо гиблое. Но так уж устроен человек, что любит не головой, а сердцем, а Сен-Сир при всех своих достоинствах был не из тех, за кем идут в огонь и в воду. То-то и оно: филины стаей не летают.

…Русские бросили в бой кавалерию. Легран и Мезон медленно отступали по левому берегу Полоты, передовые отряды Мерля отходили с Петербургской и Рижской дорог, занимая оборону в редутах. Речка Полота, делившая город на две части, не позволяла русским помогать друг другу, леса и болота мешали быстро подвести резерв – пока они не получили выгод от своего численного преимущества. День завершился без существенных изменений; Сен-Сир окончательно уверился в том, что Полоцк удастся удержать самостоятельно, посылать за помощью к Ожеро не нужно, только перебросить свою кавалерию через реку и подтянуть конную артиллерию.

На следующее утро лихая атака русских гусар была отбита артиллерийским огнем с тет-де-пона, после чего уланы и конные егери пустились по пятам за гусарами и врезались в русскую пехоту на их левом фланге. Там как раз находился сам генерал Витгенштейн; убить или пленить его было слишком заманчиво; увлекшиеся уланы потеряли осторожность и не успели вовремя повернуть коней, когда на них помчались несколько эскадронов из русских гвардейских полков. Кавалерия понесла большие потери, это было скверно, зато она отвлекла внимание на себя, и Легран сумел отбить передовые укрепления, ненадолго занятые русской пехотой. Однако девятый редут, у кирпичного завода, оказался захвачен бородатыми солдатами в серых шинелях и шапках с крестами, и у Воловьева озера русская гвардия действовала наступательно; Сен-Сир поскакал туда.

…«Нечего там разглядывать, – сказал он лекарю, склонившемуся над его раненой ногой, – перевяжи и проваливай, мне некогда!» Основные силы русских упорно наступали с фронта, тесня французскую пехоту; отчаянная атака кавалерии была отбита русской конницей, но когда лейб-драгуны и лейб-гусары кричали «ура», мощные залпы артиллерии заставили их замолчать. Продолжавшаяся канонада вынудила отойти и бородачей, покинувших девятый редут. В четыре часа пополудни сражение прекратилось; обе стороны подбирали раненых.

Осень, черт бы ее побрал! Холодная, промозглая осень, норовящая прикрыть свои грязные обноски расползающейся в слякоть накидкой снега. Вечерняя мгла проливается внезапно, затопляя всё вокруг, утром солнце нехотя всплывает в хмурое небо… И нога чертовски болит…

В десять часов утра, когда неприятели смотрели друг на друга, не трогаясь со своих позиций, прискакал ординарец генерала Корбино: от Дисны по левому берегу Двины наступает русский отряд в пять тысяч штыков, пришлите подкрепление. Сен-Сир отправил за реку генерала Амея с тремя пехотными полками и несколькими эскадронами кирасиров: пусть сдерживают русских до ночи, не позволяя перейти через Ушачу, нынче темнеет рано. Но в два часа дня от Корбино прибыл адъютант: русских двенадцать тысяч, их долго не удержать.

Полоцк придется оставить, иначе он превратится в захлопнувшуюся мышеловку. Однако отступать надо скрытно, а не у всех на виду. Держитесь! Необходимо дотянуть до темноты. Ну вот и туман – такой густой, что его можно резать ножом. У осени всё же есть свои преимущества.

Русские остановились в четырех верстах от города, сегодня они дальше не пойдут. Сен-Сир отправил ординарца к генералу Обри: пусть начинает выводить артиллерию на левый берег Двины. Боеприпасы и провиант бросить здесь, как ни жаль; Легран, Мезон и Мерль последуют за артиллерией, причем именно в таком порядке; баварцы составят арьергард.

Какой осел поджег магазины?! Два часа ночи! Артиллерия еще не вскарабкалась по грязи на высокий берег, а русским теперь будет видно всё, как днем! Так и есть: у них затрещали барабаны. Хорошо, что они за Полотой, рвом и двойным палисадом, а мост всего один. Кстати, надо будет разрушить мосты через Двину.

В темноте слышался плеск, отрывистые команды – русские переходили речку вброд. «Ура!» Вспышки выстрелов пронзали темноту длинным пунктиром, впиваясь в наступавшие шеренги, но топоры продолжали стучать: по телам упавших бородачей упорно лезли другие – рубить второй палисад… «Ура!» Другой русский отряд пробирался по мосту, окрашивая его в алый цвет своей кровью. Дьяволы! Штыковой бой закипел на улицах – в узких мрачных ущельях, изредка озаряемых отсветами пожара; увидев друг друга в случайном свете выстрела, противники бросались убивать наугад, живые спотыкались о мертвых, плотная человеческая масса копошилась, стонала, ползла…

Ровно три месяца назад французы тоже отходили ночью на левый берег Двины. Тогда был ранен Удино, и командование принял Сен-Сир. На другой день, в три часа пополудни, он застиг русских врасплох, напав на них тремя колоннами у деревни Спас. В том бою старый генерал Дерой получил пулю в брюхо и к вечеру помер, его сменил барон Вреде. Теперь уже Вреде предстоит повторить этот подвиг: пусть нападет завтра со своими баварцами на русский корпус, подошедший из Риги.

Сен-Сир не доверяет этому немцу: какой-то он… мутный, да. Он как червь, у которого голова и задница выглядят одинаково: не поймешь, то ли хвостом вильнет, то ли укусит. Включать в свою армию побежденных врагов – большая глупость; Наполеон поступает так из тщеславия, которое еще выйдет ему боком. Плохо то, что за свои ошибки он заставляет платить других.

Мерль молодец: умудрился вывезти весь обоз и не потерял ни одного из ста сорока орудий. М-м-м, как болит нога… У дурака-лекаря вышла вся опиумная настойка, а взять больше негде. Кажется, начинается жар. Командиру нужна ясная голова, не отдавать же приказы в лихорадке. Пускай теперь командует Легран – под ним всего лишь убило лошадь, а рана его – простая царапина.

* * *

«После двухдневного упорнейшего и отчаянного сопротивления неприятеля, наконец, хвала Всевышнему, маршал Гувион Сен-Сир – за Двиной, а я со вверенным мне корпусом – в г. Полоцке.

Потеря неприятеля должна быть чрезвычайно велика, ибо все места сражения были покрыты мертвыми телами и, по показанию здешних жителей, раненых перевозили они на ту сторону реки целый день. Сам Гувион Сен-Сир ранен в ногу. В плен взято нами 45 штаб- и обер-офицеров, в том числе два полковника, до 2 тыс. чел. нижних чинов и одна пушка, да в магазине довольно значительное число разного хлеба, который он не успел сжечь. Потеря его была бы несравнимо более, если бы генерал-лейтенант граф Штейнгель мог преследовать далее к Полоцку, но, к сожалению, он был остановлен за 5 верст сильным неприятелем. С нашей стороны урон также немаловажен; из генералов ранены генерал-майоры Балк в голову пулею, кн. Сибирский и Гамен получили легкие контузии; шеф 26-го егерского полка полковник Рот тяжело пулею в ногу и начальнику дружины камергеру Мордвинову оторвало ядром ногу.

О войсках Вашего Императорского Величества я не могу сказать ничего более, как они дрались с обыкновенною величайшею храбростью. А С.-Петербургское ополчение по приходе его ко мне было разделено по полкам, в каждый по одной дружине, и, к восхищению всех, дрались с таким отчаянием и неустрашимостью, что ни в чем не отставали от своих товарищей старых солдат, а наипаче отлично действовали колоннами на штыках, под главным просмотром своего храброго начальника сенатора Бибикова. Убитыми у нас мало, но раненых довольно, и более от того, что не было почти средства останавливать людей, которые колоннами кидались с великим ожесточением на неприятельские батареи и окопы. Я теперь занимаюсь построением мостов; окончив оные, перейду за Двину и буду действовать обще с генерал-лейтенантом графом Штейнгелем, о чём Вашему Императорскому Величеству счастье имею донести.

Генерал-лейтенант граф Витгенштейн».

8

– Алексей Петрович, ты куда? – остановил Коновницын Ермолова.

– К Шепелеву в Спасское. Вы разве не приглашены?

Генерал Шепелев праздновал сегодня день своего ангела, созвав к себе человек тридцать; там обещали быть и Милорадович, и князь Гагарин, и…

– Обожди с полчасика, сделай милость. – В курносом лице Коновницына с длинной верхней губой было что-то заячье. – Светлейший рассмотрит диспозицию, тогда уж и…

Ермолов посмотрел на него так, что Петр Петрович понял всё без слов. План нападения на Мюрата принадлежал Беннигсену, он же и составил диспозицию, которую, впрочем, фельдмаршалу подал на рассмотрение Толь; Милорадович был с планом полностью согласен, Ермолов тоже, но одного этого достаточно, чтобы Кутузов, по своему обыкновению кивая да поддакивая, потянул время, а после всё отменил. Зачем он вызвал к себе Фигнера? Сколько они еще пробеседуют? Нет уж, ждать – только время терять. Ермолов забрался в седло и дал коню шенкелей.

Фигнера было не узнать. Вместо бороды и стрижки в скобку – щегольские усы и аккуратные бакенбарды, короткие волосы зачесаны с макушки на лоб и взбиты в хохолок, на белом отвороте синего французского мундира – георгиевский бант. Он только что вернулся из Воронова, где стоят два французских пехотных полка, которые можно истребить в два часа его отрядом при помощи отряда генерала Дорохова, если, конечно, доверить командование Фигнеру. Армия же неприятельская по-прежнему находится в пятнадцати верстах оттуда в направлении Калуги; недавно в Москву ушел конвой, который будет прикрывать большой транспорт с провизией. А, вот оно, значит, что. Кутузов прошелся по избе, заложив руки за спину. Потом вызвал к себе секретаря и продиктовал ему два приказа: Ермолову – выводить армию на известную позицию и Дорохову – соединенно с Фигнером действовать на Вороново, истребить два неприятельских полка и отрезать отступление главному авангарду.

Направляясь к своей лошади, ординарец главнокомандующего корнет Герсеванов столкнулся с дежурным генералом. «Куда это тебя послали? К Ермолову?» Коновницын взглянул на часы: начало шестого, Ермолов вряд ли у себя, должно быть, всё еще у Шепелева. «Поезжай скорее в Спасское!» Дороги туда от Тарутино было семь верст, но в Спасском Герсеванов Ермолова не застал: генерал отправился к князю Гагарину. И на квартире князя его не оказалось: уже уехал к себе в Леташово. Герсеванов пустил коня галопом.

…Отпустив поводья, Ермолов предоставил коню самому отыскивать дорогу и покачивался в седле, поддавшись сладкой дремоте. Обед удался на славу: Шепелев угощал гостей лучшими кушаньями и редкими плодами, и вин где-то раздобыл хороших, а не таких, что после в голове шумит и во рту словно полк ночевал. Гвардейская музыка была отменная! Видно, что привыкли играть на балах. Как Депрерадович отплясывал трепака! Ему уж, наверное, лет пятьдесят, а вон какой молодец! Сзади послышался топот копыт.

– Ваше превосходительство! – просипел охрипший молодой голос. – Вам секретный пакет от главнокомандующего!

Нахмурившись, Ермолов спешился, вошел в избу, спросил огня, распечатал пакет. Вся армия должна быть готова к выступлению к шести часам вечера, за исключением 4-го егерского полка, которому остаться в деревне, разводить костры и наблюдать шалаши… Колонна генерала Орлова-Денисова атакует левый фланг французов – кавалерийский корпус генерала Себастиани… Корпуса генералов Багговута и Остермана-Толстого движутся к деревне Тетеринке…

– Что ж так поздно? – гневно воскликнул генерал, обернувшись к ординарцу. – Где тебя черти носили?

Корнет опешил от неожиданности и не нашелся что сказать. Алексей Петрович снова застегивал шинель:

– Сам поеду в Леташевку, скажу, что не успеем. Тебя, брат, за смертью посылать.

…Люди лежали на биваках раздетые, у костров варили кашу, иные пели, сев в кружок. Завидев главнокомандующего в сюртуке, фуражке и с нагайкой, вскакивали и кричали: «Здравия желаю!»

– Это как понимать? – обернулся Кутузов к Коновницыну, громко сопя.

Коновницын молчал, думая про себя, что Толь, шельмец, немецкая бестия, нарочно остался в Леташевке, зная, что будет гроза. В Тарутино они выехали уже в восьмом часу вечера; Герсеванов, видно, разминулся с Ермоловым. По крайней мере, только двое из корпусных командиров вообще знали о готовящемся выступлении – от самого барона Беннигсена, более никто приказа не получал, генерал Уваров и князь Голицын послали много кавалерии на фуражировку за восемнадцать верст от лагеря, артиллерийских же лошадей отвели на водопой. Зато генералы Багговут и Остерман-Толстой в один голос уверяли, что к выступлению армии никакой остановки быть не может, умоляя дозволить им идти.

– Кто здесь старший квартирмейстерский офицер? – спросил Кутузов, озираясь вокруг себя.

Подполковник Эйхен, не подозревая ничего дурного, вышел вперед и принял на себя потоки ужасной брани, завершившиеся выкриком: «Гнать его из армии!» Одной жертвы фельдмаршалу показалось мало.

– Это что за каналья? – спросил он, завидев краснощекого офицера в зеленой фуражке и солдатской шинели, ехавшего на маленькой толстой лошадке.

На свою беду, офицер оказался капитаном квартирмейстерской части. Ему тоже досталось на орехи, после чего Кутузов послал записочку к Беннигсену с просьбой повременить с выполнением плана и уехал восвояси.

В Леташевке оказалось, что Ермолов уже разослал офицеров с письменными распоряжениями о начале движения. «Чёрт знает, что такое!» – вспылил Кутузов, когда Коновницын доложил ему об этом. Через полчаса вновь потребовал его к себе и приказал отменить выступление. Ермолов разослал по корпусам приказ остановить войска и уехал к себе на квартиру; фельдмаршал велел Коновницыну объявить ему, чтоб убирался вон из армии. Корнет Герсеванов сидел под арестом, дожидаясь суда: если выяснится, что он не был в авангарде, его расстреляют. Но тут оказалось, что все ординарцы разосланы и некому предупредить генерала Орлова-Денисова, который первым должен атаковать на рассвете. В глухую полночь корнет поехал на ощупь лесом, успел до рассвета исполнить поручение, вернулся к утру и был прощен. Да и за Ермолова Коновницын замолвил словечко. Выступление перенесли на сутки.

Наконец-то в поход! Пора! Засиделись! Оставшиеся в лагере завидовали уходившим товарищам, но и им выпало важное дело: бить зорю, жечь костры, будто бы всё как обычно, – чтобы разбить француза, надо его обмануть. Тайна, скрытность! Даже куст в лесу ничего понять не должен!

До сих пор всё складывалось удачно: ночь выдалась не очень темная, хотя и с облачным небом, погода стояла сухая, а земля была влажная, так что шли по ней без всякого стука – ни от сапог, ни от колес. Людям строго-настрого запретили курить трубки, высекать кремнём огонь и кашлять, говорить полагалось шепотом, лошадей удерживать от ржания.

А вот единственный мост через Нару никто не догадался осмотреть и исправить, и там немедленно возникло столпотворение. Несколько досок подломились под тяжелыми артиллерийскими повозками, один зарядный ящик провалился, коренная лошадь испуганно билась в оглоблях, ездовой сверзился с пристяжной… Начальник артиллерии генерал Капцевич с новеньким «георгием» на шее коршуном налетел на молодого поручика, еще подволакивавшего правую ногу после Бородина, и распушил его за разгильдяйство. Наконец, все переправились; небо на востоке уже начинало светлеть; в сумраке отчетливо вырисовывались конные фигуры дозорных казаков.

Четвертый корпус Остермана-Толстого прибыл на исходную позицию вовремя и с час стоял в нетерпении, покуда корпуса Багговута и Евгения Вюртембергского плутали по лесу за бестолковым проводником. Когда объявили привал, пехота составила ружья в козлы и улеглась на землю как попало; люди устало грызли захваченные с собою сухари, жевали куски говядины, запивая водой из фляжек, а потом засыпали; артиллеристы кормили лошадей привезенной на лафетах соломой.

Гвардейский корпус остановился на большой поляне. «Ложись!» – громко прокричал глуховатый генерал Лавров. Но в это время со стороны авангарда вылетела маркитантская повозка. «Сторонись! Сторонись!» – вопил возница, не умея сдержать лошадей. «Становись!» – скомандовал Лавров. Весь корпус поднялся и встал в ружье. Постояв так с полчаса, генерал спросил у адъютанта, кто это был и почему кричал: «Становись!»? Вроде тревоги никакой не слышно. Штабс-капитан терпеливо объяснил ему, что это маркитант кричал: «Сторонись!»

– Слышу, что адъютант, да чей адъютант?

– Не адъютант, а мар-ки-тант!

– А. Так бы и говорил. Ложись!

Люди снова легли.

К рассвету все здорово прозябли, поэтому гвардия с нетерпением ждала атаки, чтобы идти колоть неприятеля и согреться. «На кра-ул!» Кутузов сидел в дрожках, за ним верхами ехала свита.

– Какие это? – спросил он, велев остановить коня.

– Измайловские, ваша светлость.

– А, здравствуйте, братцы, храбрые молодцы! Я вас нонче поберегу.

И поехал к Литовским.

Беннигсен со штабом заплутал в темноте, чуть не нарвался на неприятельские разъезды и вышел к егерям 2-го корпуса лишь на заре. Толь и Евгений Вюртембергский громким шепотом ругались по-немецки: генерал-квартирмейстер выражал свое неудовольствие по поводу опоздания, герцог винил во всём его путаные распоряжения. «Lahme Ente! – Dummkopf!»[21] Неожиданно для всех любезнейший Карл Федорович Багговут с мягкими бакенбардами на пухлых щечках и кротким взглядом серо-голубых глаз вышел из себя и наговорил Толю неприятностей. Молодой принц изумился сей неожиданной защите; он не придавал большого значения перепалке, поскольку ему уже не раз приходилось пикироваться с Толем (потом сам всё поймет и извинится). На лицо Багговута, обычно напоминавшее пасхальное яйцо, легла мрачная тень; Евгению стало даже совестно, что он так расстроил пожилого генерала. Однако времени на чувства не оставалось, оно и так было упущено. Лежавшую впереди польскую батарею герцог предложил атаковать не одной, а тремя колоннами, поставив в центре егерей. Багговут пожелал идти с ними:

– Они на моих глазах выросли, пусть же и умирают со мной.

Думать о смерти перед атакой показалось Вюртембергскому неуместным. Как немец он верил в предчувствия, но на все его просьбы не рисковать своей жизнью Карл Федорович только слабо улыбался.

– Я первый на неприятельской батарее! – пообещал напоследок.

Орлов-Денисов поставил свою колонну у опушки леса, на тропинке из села Стремилова в деревню Дмитровскую. Ждали сигнала: Беннигсен приказал 2-му корпусу перед выходом из леса дать залп из пушек, и тогда казаки пойдут в обход левого фланга неприятеля, а 4-й корпус двинется на соединение с корпусом Дохтурова – завязывать мешок, в который угодит Мюрат. Сросшиеся брови и соединяющиеся с усами бакенбарды перечеркивали лицо казачьего генерала двумя черными линиями, между которых выглядывали зоркие карие глаза и прямой нос с чуткими ноздрями. Еще не рассвело, когда трое казаков доставили к нему перебежчика: польский унтер-офицер предлагал захватить Мюрата, ночевавшего в деревне позади лагеря. Сделать это будет нетрудно, потому что накануне в лагерь прибыл долгожданный обоз с провиантом, жалованьем и водкой, солдаты пьянствовали всю ночь, а офицеры тоже не смыкали глаз за болтовней и теперь клюют носом.

Василий Васильевич задумался, пощипывая ус. Может, что и западня, а вдруг правда? Дней пять назад полковник Сысоев чуть было не захватил Мюрата, неосторожно отдалившегося от своей свиты и рассматривавшего русский лагерь в подзорную трубу. Сысоев вскочил на коня и помчался к королю с одной нагайкой, гнался за ним минут пять, стоя на стременах (ах, какие кони у обоих! Чудо как хороши!), начал уж было догонять, но тут свита Мюрата поскакала ему на выручку. Поняв, что одному против пятерых не сдюжить, и не желая попасть в плен, Сысоев погрозил напоследок своей нагайкой, обругал короля по-французски, как умел, и поворотил назад. Мюрат тотчас прислал на аванпосты парламентера с требованием объяснений; донесли главнокомандующему; тот велел передать Мюрату свои извинения, что, мол, казак, невежда, посмел преследовать его величество и замахнуться на него плетью, а Сысоеву сказать: если впредь явится случай захватить короля, так пусть берет его. Ну, вот и случай. Бог не без милости, казак не без счастья.

Поляку пообещали сто червонцев в случае удачи и лютую смерть в случае обмана; с ним вызвался идти есаул Греков, взяв с собой две сотни казаков, но, когда начало светать, Орлов-Денисов заметил суету во французском лагере и вернул их: поздно, надо готовиться к атаке.

…Мюрат ожидал атаки каждую ночь: русские любят нападать перед рассветом. С трех часов ночи лошади были взнузданы, пехота под ружьем, артиллеристы у орудий, ожидая возвращения разъездов. Но вот уже шесть утра, и вроде бы всё тихо. Кавалеристы расседлывали лошадей, пехота ставила ружья в козлы, собираясь готовить завтрак.

…Когда же наконец? Уже рассвело! Правда, из оврага, где протекала Чернишня, поднимался густой туман, стелившийся до самого леса. Несколько офицеров из свиты Беннигсена выехали на опушку, пытаясь рассмотреть, что там, в тумане, и чуть не столкнулись с французскими ведетами. Тревога! Французские пушки дали три выстрела; приняв это за сигнал к атаке, казаки пустили коней галопом и рассыпались лавой; русская артиллерия открыла огонь; на биваке вюртембержцев взорвалась граната, разбросав в стороны несколько человек, ядром убило лошадь в запряжке фургона.

– Коли! Коли! Ура-а!

Казаки скакали через лагерь, опрокидывая ружейные козлы; есаул Греков первый взлетел на батарею, его сотня быстро переколола канониров – одна пушка наша! Тут и там валялись убитые лошади, между ними шатались люди, нетвердо державшиеся на ногах, и падали под ударами сабель; несколько всадников неслись к оврагу, не оборачиваясь; артиллеристы тупо моргали тяжелыми веками, не понимая приказов, бледный как полотно капитан упал у лафета, мертвецки пьяный. Из восемнадцати орудий удалось сделать только один выстрел, прежде чем их захватили казаки, только рота карабинеров из последних сил отбивалась от наседавших со всех сторон бородачей, пытаясь удержаться на позиции. Ротмистр Чеботарев со своим эскадроном взял их в плен, но, заслышав зов кавалерийской трубы у реки и поняв, что поляки строятся к атаке, велел переколоть всех пленных и поворачивать коней.

«Ура-а!» Егери высыпали из леса одновременно с казаками; неприятельские аванпосты были сбиты, но этих пяти минут оказалось достаточно, чтобы французская артиллерия изготовилась к бою: выстрел, второй, третий… Багговут упал вместе с лошадью, ему оторвало ногу ядром; когда его отнесли к лесу, он был уже мертв…

– Вот просят наступления, предлагают разные проекты, а чуть приступишь к делу – ничего не готово, и предупрежденный неприятель, приняв меры, заблаговременно отступает, – говорил Кутузов, словно сам с собой.

Ермолов толкнул коленом Раевского, шепнул:

– Это он на мой счет забавляется.

Как раз в этот момент послышались пушечные выстрелы. Алексей Петрович расправил плечи.

– Время не упущено, неприятель не ушел, – сказал он громко. – Теперь, ваша светлость, нам надлежит со своей стороны дружно наступать, потому что гвардия отсюда и дыма не увидит.

Кутузов посмотрел на него с досадой, пожевал губами. «Подумаешь! И трех выстрелов не сделано, а уж…» Коновницын вызвался поехать на правый фланг, чтобы лично всё увидеть и донести о происходящем; многие офицеры пожелали сопровождать его. Светлейший неохотно скомандовал наступление; люди стали строиться в колонну; знаменосцы готовились уже расчехлить знамена, но их было велено оставить. Прошли шагов сто, остановились; стояли три четверти часа, не двигаясь, прислушиваясь напряженно к тому, что творится там, за лесом; потом по рядам пронесся новый приказ: отдыхать!

…Казаки грабили обозы, полные всякого добра; Орлов-Денисов ругал их на все корки и гнал вперед чуть ли не нагайкой. Между тем легкий на подъем маршал Мюрат уже носился пестрой птицей по бивакам, сбивая всадников в стаи и мгновенно бросаясь с ними в атаку. Казачья пика ранила его в бедро, но не вышибла из седла; он так и водил в бой эскадрон за эскадроном, пока Латур-Мобур не подоспел к нему на помощь со своими кирасирами. Предоставив действовать ему, Мюрат поскакал на основную позицию за конной артиллерией взамен утраченных орудий. Тем временем генерал Зайончек, командовавший пехотной дивизией, выслал вперед три роты вольтижёров, которые отбили обозы, перестреляли часть донцов и захватили в плен несколько десятков старых казаков, украшенных крестами. Князь Понятовский развернул орудия в сторону холма за Тетеринкой, по русской коннице стреляли гранатами; князь Сулковский повел конных егерей и гусаров на русскую пехоту, собиравшуюся перейти через Чернишню; атакованные на рысях, два каре были разбиты, но упавшие раненые солдаты поднимались и стреляли в поляков, их приходилось добивать. Сулковского ранило пулей в ногу; генерал Олсуфьев, сменивший Багговута, ввел в бой резерв, который батальным огнем обратил неприятеля в бегство.

Конно-артиллерийская рота, посланная Милорадовичем занять высоту против Винково, взлетела туда, опередив кавалерию, устроила орудия и принялась лупить по бивакам. Французы стали отходить на правый берег Чернишни, чтобы прикрыть свой фронт рекой. В это время к Милорадовичу прискакал ординарец от Кутузова: его светлость требует вас к себе.

Остерман до сих пор не вышел из леса – was zum Teufel?[22] Два метких выстрела взорвали зарядные ящики в стане неприятеля, сейчас бы и атаковать! Скрепя сердце Беннигсен отменил движение 3-го корпуса вправо и приказал графу Строганову встать левее 2-го корпуса, установив на холме батарею.

Свистели ядра, приветствуя друг друга в воздухе. Пехота, не двигаясь, стояла под огнем, время от времени смыкая ряды. Ординарец Беннигсена неодобрительно смотрел на офицера, то и дело наклонявшегося к лошадиной шее: уж, кажется, пора бы знать, что ядро, которое видишь, тебя не убьет, убивают лишь те, что не приметишь. Офицер снова склонился к земле: его рвало.

– Не угодно ли будет приказать подвинуть батарею против неприятельской пехоты? – любезно спросил Беннигсена по-немецки принц Александр Вюртембергский, добровольно взявший на себя обязанность развозить приказания.

Посмотрев туда, куда он указывал, Беннигсен нашел его предложение разумным и изъявил свое согласие. Принц поскакал к батарее, прапорщик-ординарец помчался за ним.

– Артиллерий впруд! – объявил принц, добравшись до места.

– Артиллерия – вперед! – перевел прапорщик.

…Польские стрелки засели в березовой роще на пригорке, прикрывая отход кавалерии и пехоты, но их выстрелы становились всё реже. Вот и овраг, скользкая глина, чавкающая грязь, втоптанные в нее склизкие водоросли… Цвинькнула пуля, ударившись о пряжку на перевязи лядунки; «Je suis mort!»[23] – воскликнул Лефевр-Денуэтт, падая навзничь. Подхватив его одной рукой, адъютант разорвал мундир: крови нет, но сквозь тонкую сорочку проступает лиловый кровоподтек. «Ce n'est rien, mon général»[24]. Адъютант приложил к его губам флягу с водкой, помог взобраться на другой берег, бережно усадил на землю и пошел назад – навстречу наступавшим русским егерям. Едва он выхватил саблю, как в ножны ударила пуля.

Зайончеку оцарапало пулей левый бок. Среди штабных офицеров не осталось ни одного, кто не был бы ранен или хотя бы контужен. Генерал Фишер, сидевший верхом рядом с Понятовским, схватился левой рукой за правое предплечье; его пальцы окрасились кровью, вечно небритое худое лицо с большим носом исказилось от боли.

– Ступайте осмотрите рану, генерал, – сказал ему князь Юзеф. – Ее нужно перевязать.

– Ничего, я еще могу держаться в седл…

Вторая пуля ударила Фишера в лоб.

…Где Дохтуров? Вместо 6-го корпуса слева зашел неприятель и ударил Беннигсену во фланг. Пехоту приняли в штыки, она бросилась к оврагу; была бы здесь кавалерия – ни один бы не ушел! И в центре тоже никакого движения! Потеряв терпение, Беннигсен сам поскакал к Остерману-Толстому.

Ядра летали над головой, гранаты оглушительно взрывались. Крик боли соседа справа слился с предсмертным ржанием, и тотчас Беннигсена сильно ударило в правое колено, он побледнел и закусил губу. У человека, придавленного убитой лошадью, хлестала кровь из правой ноги. «А, это аудитор!» – сообщали друг другу офицеры и проезжали дальше, чтобы не отстать от Беннигсена. Говорили же этому Бестужеву, чтобы оставался в тылу, – нет, любопытно было посмотреть сражение! Прапорщик-ординарец ехал вместе со всеми, но чувствовал, что так нехорошо. Решившись, он подскакал к ближайшим казакам:

– Братцы, там под лошадью раненый офицер, отвезите его в Леташевку! – и помчался догонять генерала.

Беннигсен лишился дара речи, когда Остерман-Толстой показал ему записку от Кутузова: оставаться на месте и ждать новых приказаний. План был превосходен, и вот теперь он провалился, потому что центр не сдвинулся ни на шаг, – от мешка осталась только веревка!

– Я-то надеялся, что, по крайней мере, храбрый Милорадович исполнит задачу, – с горечью произнес Леонтий Леонтьевич.

Все молчали. Подождав немного и видя, что никто из старших по званию не пытается заговорить, поручик Граббе подъехал ближе и сообщил, что генерал Милорадович, без сомнения, исполнил бы ее, но он отозван в ставку, войска остались без начальника и без приказаний. Беннигсен поднял глаза к небу. Ставка – за десять верст отсюда!..

– У вас только на языке атаковать, а вы не видите, что мы еще не созрели для сложных движений и маневров! – сварливым тоном говорил Кутузов Милорадовичу, просившему скомандовать наступление и поддержать правый фланг.

Ермолов тоже доказывал необходимость фронтальной атаки. Фельдмаршал помахал пальцем у него перед носом.

– Вы то и дело повторяете: пойдем в атаку! Пойдем в атаку! Вы думаете этим заслужить популярность, а сами не понимаете, что мы не умеем маневрировать! Сегодняшний день доказал это, я сожалею, что послушал генерала Беннигсена. Езжайте к войскам и оставайтесь при них.

…Собрав остатки своих войск на правом берегу Чернишни, Мюрат выстраивал их под прямым углом у Калужской дороги. Как раз когда Коновницын со свитой подъехал к колонне Орлова-Денисова, кирасиры пошли в атаку, смяв казаков. Вперед! Офицеры обнажили шпаги и бросились на неприятеля вместе с казаками. Скача верхом, рубясь и уворачиваясь, Коновницын чувствовал, как волна жаркой радости несет его на своем гребне, отводя опасность и подсказывая, что делать. Он вновь был в своей стихии, пороховой дым казался ему глотком чистого воздуха после затхлой плесени бумаг и интриг; его с трудом удержали, когда кирасиры поворотили коней.

Казаки устремились в преследование, но при их приближении кирасиры разворачивались и смыкали ряды, отражая атаку без единого выстрела – одной лишь своей неустрашимостью и строгим порядком. В лесу, однако, им пришлось разомкнуть строй; непробиваемая стена распалась на кирпичики, сделавшись легкой добычей. Сотник Карпов рубился с истекавшим кровью младшим лейтенантом, прижимавшим к себе орла 1-го кирасирского полка; орла у него вырвали, отрубив саблей пальцы.

Артиллерийский подпоручик Безобразов, бессменный ординарец Кутузова, не вернулся из атаки, его нигде не могли найти. Коновницын вновь послал искать его, потом не выдержал и поехал сам. Вскрикнув, спрыгнул с коня и наклонился над распростертым телом, с которого уже успели содрать всю одежду, включая исподнее. Безобразов еще дышал, но был сплошь истыкан казацкими пиками, – ах, зачем он надел в сражение французскую шинель! Его мать будет убита горем: единственный сын…

Казаки собирались переходить Чернишню, преследуя неприятеля.

– Поедем к фельдмаршалу поздравить его с победой, – сказал Коновницын своим офицерам.

Захваченные у французов зарядные ящики было не на чем везти; их сложили в кучу и подожгли.

Молодой драгун бросился наперерез казацкому коню, махая рукой.

– Господин казак! Убейте поляка; мне велено, да рука не подымается, – попросил он, указав на захваченного им пленного.

– Кого? Эту собаку заколоть? Сейчас.

Казак отъехал шагов на пятнадцать, приложился пикой, пустил коня. Поляк стоял не шевелясь, крепко расставив ноги и глядя в глаза своей смерти; подняв пику, казак проехал мимо.

– Навязался ты на мою голову! – в отчаянии крикнул драгун. – Ни дна тебе, ни покрышки! Возись теперь с тобой! Шагай уж! – и погнал пленного через лес в Тарутино.

…Две колонны вели огонь, целясь в свиту Коновницына.

– Это, должно быть, заплутавшие войска из корпуса графа Остермана, – сказал Петр Петрович адъютанту. – Поезжай к ним, скажи, чтоб не стреляли.

Подняв шпагу рукоятью вверх, поручик Михайловский поскакал – и натянул поводья на полпути: это поляки! Быстро поворотил коня, пришпорил, полетел назад. Пули жужжали мимо роем рассерженных шмелей, готовых вонзить в него свое жало; лошадь всхрапнула и стала припадать на одну ногу, – о нет! – он снова дал ей шпоры, нагнувшись к самой гриве. Слетела фуражка, сбитая пулей, брызнула кровь из пробитой насквозь правой руки, горячая струйка текла по щеке, дневной свет из сероватого сделался зеленым, рыжие деревья впереди закружились в хороводе, пропустив вперед конные фигуры…

– Спасите меня! – крикнул поручик, падая с седла.

Он очнулся на перевязочном пункте, куда его доставили драгунский капитан и два солдата. Со всех сторон неслись пронзительные вопли, но это не мешало медикам спокойно завтракать. Раненого поднесли ближе, так и не сумев привлечь внимание эскулапов.

– Я адъютант главнокомандующего! – в отчаянии выкрикнул Михайловский.

Вытерев руки об себя, помощники лекаря встали со своего места, сняли с пациента мундир, положив его в одной рубашке прямо на стылую землю. После перевязки спаситель-капитан надел на поручика французскую шинель и посадил на лошадь. Поддерживаемый с обеих сторон драгунами, адъютант отправился в Тарутино.

…Не имея кавалерии, Остерман-Толстой не мог преследовать польскую пехоту, благополучно отступившую за овраг. На левом берегу Чернишни догорали бивачные костры, над дымившимися очагами висели котлы и чайники, на разостланных коврах стояли чашки с еще горячим чаем. Русские солдаты расхаживали по биваку, удивленно разглядывая балаганы, сложенные из сорванных дверей, столов и прочего хлама, объеденные конские остовы, ободранную кошку, верно, уготованную в суп, рассыпанную крупу и горох. Тут же бегал красивый вороной жеребенок, которого, наверное, откармливали, как теленка. Вкруг бивака стояли коляски и кареты, фургоны с добром, вывезенным из Москвы; в них уже пошарили казаки, часть вещей была разбросана по полю. Там же лежало несколько убитых женщин. Возле одной, сраженной пулей в глаз, бился в предсмертных судорогах раненый поляк.

Корпус Дохтурова наконец-то двинулся к Винково. На равнине, где несколько недель назад была стычка с французами, еще валялись несколько распухших и почерневших трупов в разных мундирах, ружья, кавалерийские каски и сабли в ножнах и без. Путь преградил ручей с крутыми берегами, который пехота преодолела без труда, зато артиллерия увязла в раскисшей глине. Пришлось отвязывать от ящиков фашины и устраивать переправу. Тем временем пальба, доносившаяся справа, стала отдаляться.

Над полем за небольшим пригорком еще висел клубами пороховой дым; на земле лежали русские егери вперемешку с французскими кирасирами. С позволения командиров, солдаты отправились подбирать раненых. С убитых французов снимали нагрудники, мундиры, ботфорты; некоторые брали себе медные шишаки с конскими хвостами. Двое артиллеристов держали под руки великана с размозженной головой, который еще хрипел, а двое других стаскивали с него сапоги. Лекаря перевязывали раненых, каких еще можно было спасти, не деля их на своих и чужих; священники исповедовали умирающих; покойников складывали в ямы, только что выкопанные шанцевыми лопатами.

…Левая рука Мюрата была на перевязи. Он весело смотрел, как солдаты шустро вынимали из карет меха, женские уборы, ларчики с драгоценностями, накидки, шали и прочие вещи, перед тем как сжечь экипажи, преградившие путь колоннам. Это был собственный обоз неаполитанского короля; он подбадривал солдат и смеялся над тем, как быстро и четко исполняют его приказ, – вот так бы всегда!

Адъютант маршала примчался к ошметкам того, что до сих пор называлось сводной кавалерийской бригадой, хотя от нее осталась только горстка вюртембержцев и горстка поляков: строиться и атаковать! Казаки уже переправились через Чернишню, их надо задержать!.. Услышав команды на немецком, польский ротмистр с искаженным от злобы лицом налетел на трех егерей, полоснул саблей одного, ранил лошадь другого, изругал третьего… Командир прикрикнул на него по-польски и вернул в строй. Бригада двинулась вперед, не столько нападая, сколько маневрируя. Когда казаки повернули коней, оказалось, что у польского ротмистра пробита пулей левая рука, из раны торчали осколки кости. Незаслуженно пострадавший от него младший лекарь Майер наложил повязку, хотя, по-хорошему, руку надо бы отнять.

…Орудия продолжали грохотать, в воздухе висело сизое марево. Остановившись под Спас-Куплей, французские каре отражали атаки русской кавалерии, к которой присоединились отряды партизан. Во втором часу дня к Беннигсену прибыли Толь и Кайсаров, посланные Кутузовым, с приказом прекратить преследование неприятеля и вернуть войска на прежние позиции – на двадцать с лишним верст назад. Ругнувшись про себя, Беннигсен поскакал к главнокомандующему.

…Грабившие фуру казаки не сразу заметили летевшего к ним галопом кирасирского капитана. Наскакав на них с палашом в руке, он рассек лицо одному, потом другому, погнался за третьим, пытаясь достать его сзади, но не мог проколоть толстый овчинный полушубок. Казаки окружили его, один пикой сбил с его головы каску, капитан поймал ее за султан и в запале даже не почувствовал укола в ногу. И с той, и с другой стороны уже спешили на помощь, завязалась сеча. Казаки отступили, французы вернулись к своим; капитан обнимал за плечи умиравшего друга, который заслонил его собой. Полковник отругал его при всех: что за гусарство!

Около трех часов пополудни огонь стих совершенно. Поляки отступали через лес, Мюрат вел свой отряд по Калужской дороге к Воронову.

…На земле, покрытой увядшей травой, расстелили ковер, но Кутузов сидел на табурете, свитские офицеры стояли рядом. Остановив коня, Беннигсен доложил фельдмаршалу, что неприятель разбит, но не уничтожен; точное число убитых, пленных и захваченных орудий он укажет в рапорте, который представит завтра. Казачий полковник Сысоев, которого Беннигсен захватил с собой, предъявил орла 1-го кирасирского полка. Кутузов поднялся и сделал несколько шагов к нему навстречу:

– Генерал, вы одержали славную победу, я должен благодарить вас, но наградит вас его величество.

Беннигсен холодно поклонился, не сойдя с лошади.

– Ваша светлость, позвольте мне удалиться из армии на несколько дней для лечения сильной контузии.

Он указал взглядом на перебинтованное колено. Кутузов молча сделал жест руками – мол, дозволяю, и Беннигсен тотчас ускакал. Светлейший же остался на легкий обед, который для него приготовили тут же, после чего сел в дрожки и приказал везти себя в Леташевку. Ермолов ехал у колеса на случай возможных распоряжений.

– Какой дал Бог славный нам день! – восклицал Кутузов, ни к кому не обращаясь. – Неприятель потерял ужасно. Взято много пушек, и говорят, по лесам их разбросано много. Пленных толпами гонят!

«Сочиняет донесение государю», – понял Ермолов, не приметивший ни толп пленных, ни пушек в лесах.

– Всё это дело постыдно для русского оружия! – негромко говорил Коновницын ближайшим к нему офицерам, труся позади дрожек. – Мюрат должен был истреблен быть, а ему дали возможность отступить в порядке с малой потерей, никто из нас не заслужил награды!

…В лагерь возвращались с песнями и подсвистом, под барабанный бой. На крылечке придорожной избушки стоял фельдмаршал, окруженный генералами.

– Вот ваша услуга, оказанная государю и отечеству! – говорил он, указывая на неприятельские штандарты и орудия по обе стороны от себя. – Благодарю вас именем царя и отечества!

– Ура! – кричали в ответ.

Урядник Филатов, состоявший в одной из партий, презентовал главнокомандующему генеральский ментик с орденской звездой и четырьмя крестами – доказательство того, что он собственноручно убил адъютанта Мюрата, преследуя бегущих французов. Кутузов произвел его в хорунжие.

Беннигсен сидел верхом, демонстрируя пострадавшее колено. Его большой нос был красен, губы плотно сжаты, словно чтобы не выпустить наружу мысли, клокотавшие в его голове. Какими могли быть последствия этого прекрасного, блестящего дня, если бы он получил поддержку и развил утреннее наступление! Кутузов всё загубил своими отговорками: не умели вовремя выйти на назначенные места, чтобы схватить Мюрата живьем, так и нечего; преследование неприятеля пользы не принесет, а потому и не нужно, оно только отдалит нас от нашей позиции. Ему лишь бы сидеть сиднем на этой позиции, куда не долетают пули и ядра! Трус! Смешной и жалкий, презренный трус! Государь непременно получит рапорт генерала от кавалерии Беннигсена и узнает правду!

Всю ночь лагерь радостно шумел и хохотал. Казаки сказочно обогатились, захватив обоз Неаполитанского короля, и, не имея собственного обоза, продавали наиценнейшие вещи за несколько золотых монет. На торжище объявился высокий англичанин с крупным багровым носом и угреватым лицом, – присланный из Петербурга комиссар Вильсон; он купил несколько писем к Мюрату от разных дам, чем всех удивил и повеселил. Знаменитый Фигнер заехал на огонек к артиллеристам, с которыми раньше служил, и рассказывал им о горячей сшибке с французскими кирасирами, когда он едва не захватил Мюрата, который чудом спасся в одной рубахе. Ему верили.

На следующее утро от маршала прибыл парламентер, прося выдать тело убитого генерала Дери. Ему отдали ментик с крестами, и он уехал.

В полдень отслужили благодарственный молебен с выносом Смоленской иконы Божьей Матери, после чего прошли церемониальным маршем перед гробом с телом генерала Багговута, который повезли в Калугу.

– Чёрт его знает, господа, – говорил вечером штабс-капитан 12-й артиллерийской роты, вертя в руках свой стакан с чаем. Вроде бы победа полная: орудий захватили много и зарядных ящиков, пленных взяли, неприятель разбит… Но цель – разве мы достигли нашей цели?

– Багговута жаль, – отвечал ему доктор. – Вот ведь судьба: при Пултуске уцелел, и при Прейсиш-Эйлау, и при Фридланде, и при Бородине (а он ведь был там, господа, где убили младшего Тучкова) – уж какие кровопролитные сражения, а тут…

– Бородино со вчерашним делом равнять нельзя, – покачал головой майор-русак. – Там, хотя и не разбили неприятелей, но все, от старшего до младшего, покрыли себя славой, а тут… Стыдно сказать! Одни войска вовремя не поспели к своим местам, другие шлялись по лесу…

– Разве можно было предпринимать поход в темную ночь, не узнав предварительно дорог? – согласился с ним майор-лифляндец. – По ним следовало заблаговременно расставить проводников.

– На простых маневрах за такое бы по головке не погладили, а тут тысячи людей вели на жертву! – горячился русский майор.

– Это Беннигсен так худо распорядился, – с убеждением сказал штабс-капитан. – Он сам вызвался на это дело, ему поручили исполнение, а он…

Стали припоминать все прежние промахи Беннигсена во время Прусской кампании: и Гейдельберг, и в особенности Фридланд. Русский майор упомянул о том, как Беннигсен ехал в коляске, развалившись на подушках, мимо голодной армии, тащившейся в холод по грязи; доктор-философ возразил ему на это, что генерал был тогда нездоров, а вообще он о себе заботился мало: ел, что подавали, надевал, что под рукой.

– О себе, пожалуй, не заботься, на то твоя добрая воля, а о вверенных тебе людях ты думать обязан, – отрезал майор-филантроп. – А то командуют всё немцы, да вот теперь еще англичане – им русской крови не жалко!

Штабс-капитан посмотрел на него со значением, заставив умолкнуть; поручик-англичанин сделал вид, будто не понял последней фразы; доктор-эпикуреец предложил всем капнуть в чай полынной водки из его фляжки.

* * *

На фуражировку теперь приходилось уезжать за тридцать верст, а то и далее: по ближним селениям всё было выбрано. Когда команда погрузила на повозки немолоченные овсяные снопы, найденные в большом селе, уже почти смерклось, посыпался холодный дождь со снегом, от которого на душе делалось еще мрачнее. В лесу стало совсем темно; факелов с собой не взяли, с дороги сбились – куда ехать? Некоторое время продолжали идти, сами не зная куда, пока впереди не блеснул огонек. Остановив повозки и приказав своим людям не шуметь, поручик поехал верхом туда.

Заливисто залаяли собаки; из темноты послышался басовитый окрик:

– Кто такой едет?

– Свои! – поспешно отозвался поручик. – Мы из Тарутино, сбились с дороги; нельзя ли дать нам проводника?

Затрещали ветки, из кустов вышли три здоровых мужика с огромными дубинами и встали рядком напротив офицера. Тот слез с коня, чтобы им было лучше видно «владимира» с мечами, и повторил свой вопрос насчет дороги.

– Пожалуй-ка, батюшка, к огню, – сказал тот же голос, что окликал его.

Оставив свою лошадь (куда ей деться?), поручик пошел с ними.

За кустами оказалась поляна, а на ней – целый лагерь: повозки, лошади, рогатый скот, огни, у которых стояли, сидели и лежали люди – мужики и бабы, дети и старики. Незнакомого человека окружили плотной толпой, разглядывая в упор; поручику было не по себе от этих взглядов исподлобья, но он бодрился – чего ему бояться? Не русский он, что ли? И команда рядом, если что… Он не стал противиться, когда его пригласили присесть к огню и закусить, чем Бог послал; солдат позвали тоже.

– Что ж это, батюшка, деется у нас на Руси? – спросил один из мужиков постарше, когда каждый получил по горячей картофелине на капустном листе. – Дальше-то что будет?

Поручик стал рассказывать о том, как они ходили на француза, побили его, так что он отсюда бежал до самой Москвы; князь Кутузов скоро выгонит французов и оттуда.

– Дай-то Бог! – послышалось со всех сторон. Мужики и бабы крестились, повторяя: – Царь Небесный! Уж вы, голубчики, порадейте… Довольно мы пострадали… Вся надежда на вас…

Мужик, который был здесь за старшего, подтвердил, что и они слышали, как что-то гудело, посылали смотреть, да в толк всего взять не могли.

Не прошло и часа, как лес расступился, открыв взгляду разбитую колеями дорогу. Поручик хотел дать проводникам денег (он возил с собой пачку ассигнаций), но они уже скрылись за кустами.

* * *

«Москва, 19 октября 1812 года, пять часов утра.

Г. Маре, герцогу Бассано, министру внешних сношений, в Вильну.

Господин герцог Бассано, генерала Себастиани, стоявшего в авангарде в одном лье слева от Неаполитанского короля, застигла врасплох орда казаков 18-го числа в пять часов утра. Он потерял шесть орудий на биваках. Неприятельская пехота ударила в тыл Неаполитанского короля, чтобы занять дефиле. Неаполитанский король возглавил карабинеров и кирасиров, смял эту пехоту и изрядно потрепал. Генерал Дери, адъютант короля, был убит. Сообщаю вам эти подробности для вашего сведения. Потери равные, за исключением утраченных нами орудий.

Армия выступила; завтра решимся взорвать Кремль и пройти через Калугу или через Вязьму, чтобы встать на зимние квартиры до наступления холодов. В остальном всё хорошо. Нап.»

«Москва, 19 октября, 7 часов утра.

Моя добрая Луиза!

Пишу тебе в тот момент, когда я собираюсь сесть верхом и объехать свои аванпосты. Здесь тепло, солнечно, такие же погожие дни, какие бывают в Париже в октябре. У нас еще не было никаких холодов, мы еще не испытали суровости северного климата. Я намереваюсь вскоре встать на зимние квартиры и надеюсь вызвать тебя в Польшу, чтобы увидеться. Дважды поцелуй за меня маленького короля и никогда не сомневайся в чувствах твоего нежного супруга. Нап.»

9

Лошадки, которых прислал князь Хункалов из крымско-татарского казачьего полка, были низкорослыми, но сильными, с длинным хвостом. Фердинанд Федорович Винцингероде и Лев Нарышкин взобрались на них, собираясь ехать, когда вдруг подскакал Иловайский 4-й.

– Генерал, вам опасно выезжать! – пробасил Иван Дмитриевич.

– Почему? – нахмурил светлые брови Винцингероде. – Разве вы не донесли мне, что заняли уже Москву?

– Точно так, но только разъездами – удостоверились, что французы отступают, а не так, чтоб весь город до Кремля.

Нарышкин перевел его слова. Круглое лицо Винцингероде побагровело, как всегда в минуты гнева.

– Так ты меня обманывал ложным донесением! Трус!

Иловайский осёкся, хлопая глазами, а генерал дал шпоры коню и поскакал, сопровождаемый ротмистром и парой казаков.

Казачьи разъезды утром принесли две вести: хорошую и плохую. Французы уходят из Москвы! Однако их саперы минируют Кремль, собираясь его взорвать. Винцингероде не мог этого допустить; он вздумал лично переговорить с маршалом Мортье и убедить его не совершать этого варварства, даже в нарушение приказа императора.

Длинные вереницы фур, повозок, телег, экипажей тянулись к выездам из Москвы; на подводах, свесив ноги, сидели раненые; по улицам перебегали солдаты, спешившие по своим делам; на небольшую кавалькаду не обращали внимания. От Петербургской заставы ехали без происшествий; лишь у Тверского бульвара вспомнили, что не захватили с собой трубача. Винцингероде приказал конвою остановиться, дал одному казаку белый платок, нашедшийся у Нарышкина, велел навязать на пику и ехать вперед к генерал-губернаторскому дому.

Поравнявшись с Газетным переулком, увидали французский пост. Винцингероде спешился, подошел к офицеру, объявил ему, что прислан парламентером от начальника русского отряда. Офицер отсалютовал в ответ и послал вестового в Кремль. Медленно текли минуты в ожидании; с другого конца переулка послышался цокот копыт.

– Vous êtes mon prisonnier![25] – объявил подъехавший с разъездом офицер, наставив кончик шпаги на Винцингероде.

– Que faites-vous, camarade! – пытался урезонить его караульный офицер. – C'est un parlementaire![26]

– Que diable de parlementaire! Il vous trompe, – не унимался тот. – Cet officier s'est égaré, et craignant d'être pris, il joue le parlementaire[27].

Забыв об осторожности, Винцингероде отчеканил в бешенстве:

– Faites savoir à votre supérieur que le chef du détachement russe campé devant Moscou désire négocier avec le commandant des forces françaises au Kremlin![28]

Отдать свою шпагу он отказался наотрез. «Возьмите мою», – сказал Нарышкин. Винцингероде быстро взглянул на него, желая помешать молодому ротмистру совершить роковой поступок: он еще не вполне оправился от раны в голову, полученной при Бородине, но Лев Александрович едва заметно покачал головой: он останется со своим командиром.

Казаков отпустили; пленных под конвоем доставили к герцогу Тревизскому.

Рядом с кипятившимся Винцингероде чопорный Мортье с длинным лицом и водянистыми глазами коричного цвета казался природным англичанином. Выслушав протесты русского генерала против его захвата в нарушение всех военных правил, маршал сказал, что сожалеет о происшедшем, но исправить ничего уже нельзя: он не может освободить начальника русского отряда, который следит за вверенными ему войсками и своими глазами видел приготовления к выступлению из Москвы; он должен донести обо всём императору и ждать его приказаний.

К посту в начале Газетного переулка подъехал трубач с белым платком на конце сабли. Караульный офицер принял у него письмо. Генерал-майор Бенкендорф предупреждал герцога Тревизского, что за малейшую неприятность, которая случилась бы с генерал-лейтенантом Винцингероде, пленные французские генералы, находящиеся в руках русских, ответят своею жизнью.

* * *

Коновницын лежал на лавке, укрывшись шинелью поверх одеяла: его лихорадило. Он только что заснул, выпив чаю с ромом, однако адъютант, распечатав письмо, решился разбудить его. Письмо было от Дорохова: французы (кавалерия и пехота) вступили в Фоминское; генерал собирался атаковать их своим отрядом и просил подкрепления. Быстро вдев руки в рукава шинели, Коновницын поспешил к Кутузову в соседнюю избу. Так значит, французы идут на Калугу! По крайней мере, Петербург не подвергается угрозе, да там и надежный заслон – корпус Винцингероде. Ординарец выскочил из избы к своему коню: фельдмаршал приказывал корпусу Дохтурова не следовать, а, если можно, бежать к Малоярославцу, чтобы преградить путь неприятелю. Всем остальным готовиться к скорому выступлению из лагеря.

* * *

В эту ночь было не до сна. Сидели по домам, не зажигая огня, прислушивались к тревожной тишине. Даже собаки забились в подворотни и молчали. Вместо радости от ухода врагов в сердце копошился страх, предчувствие чего-то ужасного. В два часа ночи земля вздрогнула от оглушительного взрыва; где-то вылетели чудом сохранившиеся до сих пор стекла, в иных домах распахнулись ставни или выпали из окон деревянные щиты. Господи, Господи! Что теперь будет! Зашумел дождь, но быстро перестал. По улицам пронеслись конные. Когда затих стук копыт, послышались пьяные, кровожадные вопли, топот множества ног, выстрелы… Где-то кричали люди, которых убивали; кто-то призывал идти грабить немцев…

Гвардейский казачий полк с трудом сдерживал у Кремля огромную толпу, напиравшую со всех сторон. Волконского и Бенкендорфа пропустили, они проехали через Никольские ворота. Кирпичный купол Никольской башни, заново выстроенной за два года до войны, обвалился от взрыва, глобус с двуглавым орлом валялся во рву под мостом, верхняя часть ворот осыпалась, и всё же… Серж тронул Сашу за плечо и указал на образ Святителя Николая: стекло запылилось, но осталось цело! Даже фонарь со свечой продолжал висеть! Оба перекрестились.

Кремль был взорван в пяти местах. От Арсенала и Водовзводной башни остались груды камней, обрушилась часть стены у 1-й Безымянной и Петровской башен, которые сильно пострадали. Хорошо еще, что ночной дождь затушил кое-где фитили, да вовремя ворвавшиеся в город казаки Иловайского перехватили французов, собиравшихся взорвать мины под всеми остальными башнями, – порох был заложен бочками. Кремлевские дворцы пылали, их пытались тушить; сожженная Грановитая палата дымилась; площадь перед Чудовым монастырем и Успенским собором была завалена кирпичом, камнем, балками и колоколами со взорванной звонницы и Филаретовой пристройки, зато колокольня Ивана Великого устояла, лишь под третьим ярусом видна была трещина. Правда, французы сняли с нее обитый золоченой медью железный крест, приняв его за золотой. По Москве ходили слухи о том, как Наполеон нанял за сто рублей какого-то мужика, чтобы снять этот крест и отвезти в Париж, заплатил ему, а потом велел расстрелять.

Здание Сената было цело, если не считать выбитых стекол и переломанных оконных рам; на площади валялись рукописные книги и пергаменты, сенатские и межевые дела – похоже, из них вырывали листы, чтобы делать патроны. Из Москвы-реки торчали жерла пушек, сброшенных в воду с гранитной набережной.

Войдя в Успенский собор, Бенкендорф почувствовал ком в горле. Он был здесь на коронации Александра Павловича, в памяти осталась картина, блиставшая золотом и бриллиантами, звуки торжественного хора, запах благовоний… Теперь она растаяла перед его мысленным взором, как марево. Престол был опрокинут, образа расколоты и перепачканы, украшения с гробниц сорваны, а сами гробницы – наполнены нечистотами, изуродованные мощи святых валялись на полу, залитом вином, вместо большого паникадила свисали весы, от смрада разложившихся конских трупов было невозможно дышать. В Архангельском соборе было не лучше: в алтаре устроили кухню, престолы служили обеденными столами, а иконы кололи на дрова; тут тоже валялись как попало выброшенные из ковчегов святые мощи, антиминсы, плащаницы, ризы… Народ не должен этого видеть! Бенкендорф и Волконский опечатали двери соборов и приставили сильные караулы ко всем входам в Кремль.

Им казалось, что они спят наяву, попав в какой-то жуткий кошмар, и никак не проснутся. Москву было не узнать, отличить одну улицу от другой удавалось лишь по почерневшим от дыма, разграбленным церквям, дома же обратились в развалины; прокладывать себе дорогу приходилось через трупы людей и животных. В целости остались только Мясницкая, Лубянка, Покровка, часть Тверской и еще пара-другая улиц; перед уходом французы подожгли склады, казармы и присутственные места; вместо того чтобы тушить огонь, толпы крестьян грабили магазины с солью и винные погреба, растаскивали медную монету из казначейства, отбиваясь от казаков оружием, отнятым у французов. В большом здании Воспитательного дома к русским офицерам бросились бледные, истощенные дети и женщины, прося у них хлеба. Во дворах и коридорах лежали покойники, которых было некому хоронить; в классах и дортуарах, переделанных под больничные палаты, стоял едкий, отвратительный запах испражнений: французские раненые страдали поносом; генерал Тутолмин распорядился держать настежь окна и двери, и многие больные замерзли. Все большие здания были переполнены русскими ранеными – живыми скелетами с почерневшими, гниющими ранами, призывавшими смерть, которая уже упокоила их товарищей. Пленных, захваченных при занятии Москвы, перекололи испанцы и португальцы, приставленные французами их охранять… Повсюду дымный смрадный воздух был напитан кровью, тленом, страданием и болью, проникавшими сквозь кожу до самого сердца; хотелось закрыть глаза, заткнуть себе нос и уши и бежать отсюда, не разбирая дороги… Но бежать было нельзя. Требовалось взять себя в руки и приниматься за дело.

10

Ночь темная, это хорошо. Ветер шумит в кронах деревьев, заглушая скрип оконной рамы. Вылезти через окно в сад – пара пустяков; сторожевых собак доктор Дюбюиссон не держит; шагов не слышно, вот только забор, оказывается, высоковат. Пятьдесят восемь лет – не шутка…

– Давайте колено, я вас подсажу, – послышался сзади громкий шепот.

Клод-Франсуа де Мале вздрогнул от неожиданности, хотя и знал, что Лафон тоже должен прийти сюда. Ухватился за край забора, закинул ногу, перевалился на ту сторону, спрыгнул на мостовую, подождал, пока над забором появится голова Лафона, а за ней и всё остальное. Мнимый аббат ловко ориентировался в грязных переулках и тупичках Сент-Антуанского предместья. Еще не пробило полночь, а они уже стучались в ворота, за которыми оказался просторный двор и несколько ветхих домишек.

Их ждали. В бедно убранной комнатке, больше напоминавшей келью, Мале надел свой генеральский мундир, сохраненный Денизой (он пришелся впору, несмотря на пулярок и паштет из гусиной печенки, которыми доктор Дюбюиссон потчевал политических заключенных), Огюст Рато нарядился его адъютантом-капитаном (хотя он всего лишь капрал Национальной гвардии), Андре Бутрё повязал через плечо трехцветный шарф, как у комиссара полиции. Лафон вручил генералу состряпанный им сенатусконсульт. Во дворе стояли три оседланные лошади, кобура с пистолетами приторочена к седлу. Ну, пора! Хозяин дома, испанский аббат, благословил их на дальний путь. Старик был уверен, что они отправляются в Валансе – похищать Фердинанда VII, законного испанского короля, которого Наполеон держит там под стражей. Что ж, их настоящий план гораздо лучше, только аббату пока этого не понять.

Прежде чем спасать ужаленных, надо вырвать жало у змеи, не позволив ей натворить новых бед. Четыре с половиной года назад Мале это не удалось – игра случая, стечение обстоятельств, но на сей раз всё продумано до мелочей. Они доведут свой план до конца.

Мале раскусил сущность Бонапарта, как только тот провозгласил себя Первым консулом. Этот человек растопчет Республику, защитником которой он себя называл, и восстановит прежний режим, только под другим именем. Точно и не было Революции! Так и случилось… В свое время отец-аристократ лишил Клода-Франсуа наследства за республиканские идеи; через пятнадцать лет Евгений де Богарне, вице-король Италии, изгнал оттуда генерала Мале за республиканскую пропаганду. Мале голосовал против пожизненного консульства и подал в отставку, когда Наполеон объявил себя императором, – и что это изменило? Разве можно бороться законными путями с человеком, попирающим закон? Наполеон сам возвел себя на престол; чтобы власть оказалась в честных руках, эти руки должны прежде сбросить с престола недостойного, даже если им придется немного замараться. Народу же всё равно, кому повиноваться. Он носил на руках короля, которого затем отправил на гильотину; сегодня он кричит: «Да здравствует император!», а завтра будет прославлять другое имя.

В марте 1808 года, когда Наполеон собирался в Испанию, чтобы посадить на трон Бурбонов своего брата, Мале установил пушки близ винной лавки у ворот Шайо и стал поджидать проезда императора. В Париже готовились расклеить двенадцать тысяч плакатов с объявлением о том, что Сенат низложил Наполеона и создал новое правительство во главе с генералами Мале и Моро. (За Моро, правда, пришлось бы посылать в Америку, куда он скрылся после неудачного заговора Пишегрю и Кадудаля.) И что же? Бонапарт поехал другой дорогой и благополучно прибыл в Байонну, он так и не узнал, что на него готовилось покушение: хотя среди заговорщиков нашелся предатель и пятьдесят пять человек арестовали, министр полиции Фуше не счел нужным сообщить императору о таких пустяках. «Дело Мале» сочли плодом фантазии префекта парижской полиции, мечтавшего раскрыть крупный заговор.

Оказавшись в тюрьме Лафорс, Мале тотчас затеял новый план свержения Наполеона, пока тот был в Австрии; на него донес тюремный стукач. Непоколебимого республиканца перевели в тюрьму Святой Пелагии – жуткое место. К счастью, Мале вскоре удалось добиться своего помещения в лечебницу доктора Дюбюиссона у Тронной заставы. В этом заведении мирно сосуществовали республиканцы и роялисты – их объединяла ненависть к императору. Среди них был и Жан-Батист Лафон, сидевший за распространение буллы Пия VII об отлучении от Церкви «грабителей наследия Святого Петра, узурпаторов, грешников, советчиков и исполнителей». Именно он составил новый план переворота, когда ненасытный Наполеон отправился воевать в Россию…

Неожиданно полил дождь. Когда три всадника добрались до улицы Попенкур, они уже промокли до нитки. Рато застучал кулаком в ворота казарм 10-й когорты Национальной гвардии; выглянувшему часовому он грозно сообщил, что прибыл генерал Ламотт, тот позвал дежурного офицера.

Было три часа ночи. Разбуженный полковник Сулье сидел на постели, прикрывая ладонью впалую грудь, и ошарашенно глядел на генерала с адъютантом и комиссара полиции.

– Я вижу, что вас не известили, – сказал ему «Ламотт». – Император скончался; Сенат провозгласил Республику. У меня к вам приказ от генерала Мале; я должен проследить за его исполнением.

Сулье разразился кашлем и закутался в одеяло. Бутрё стал зачитывать «приказ»:

– «От дивизионного генерала, главнокомандующего вооруженными силами Парижа и войск первого дивизиона, полковнику Сулье, командиру десятой когорты. Штаб на Вандомской площади, 23 октября 1812 года, 1 час ночи.

Господин полковник!

Я приказал генералу Ламотту явиться в Вашу казарму с комиссаром полиции, чтобы зачитать когорте, находящейся под Вашим командованием, постановление Сената, возвещающее о кончине императора и уничтожении имперского правления. Сей генерал также ознакомит Вас с приказом по дивизии, из которого вы узнаете, что Вас произвели в бригадные генералы, и ознакомит Вас с Вашими новыми обязанностями.

Со всевозможной поспешностью поставьте когорту под ружье без всякого шума. Для надежности запретите извещать офицеров, проживающих вне казармы. Ротами без офицеров будут командовать старшие сержанты. На рассвете отправьте явившихся офицеров на Гревскую площадь дожидаться рот, которые должны собраться там, исполнив приказы, отданные генералом Ламоттом, которому Вам надлежит помогать всею Вашею властью.

Пошлите отряды для охраны всех подходов к Ратуше, направив особый отряд занять колокольню Св. Иоанна, чтобы ударить в набат в случае необходимости.

По исполнении приказов Вам надлежит явиться на Гревскую площадь и принять на себя командование.

Постскриптум: генерал Ламотт вручит вам ордер на сто тысяч франков для выплаты повышенного жалованья солдатам и двойного жалованья офицерам. Примите также меры для снабжения Ваших войск, которые вернутся в казарму лишь тогда, когда парижская Национальная гвардия сможет заступить на службу».

Новоиспеченный бригадный генерал попросил позволения одеться. Это не заняло много времени. Когорта уже построилась во дворе. Объявив о смерти тирана и о восстановлении Республики, «генерал Ламотт» пообещал всем, от имени временного правительства, повышение в чинах, премии и отпуска.

– Да здравствует Нация! – закончил он свою речь.

Этот возглас повторили многократно радостным хором.

Двенадцать сотен национальных гвардейцев Мале поделил на четыре отряда, возглавил первый и отправился с ним к тюрьме Лафорс, велев остальным перекрыть заставы и взять под охрану Люксембургский дворец, где заседает Сенат; полковник Рабб, предоставивший свой полк в распоряжение Временного правительства, должен был занять Казначейство.

Дождь кончился, скоро рассвет. Нужно действовать быстро.

Подъехав к угрюмому трехэтажному зданию с решетками на всех окнах, включая слуховые оконца, Мале почувствовал дрожь: горечь воспоминаний, ненависть, злоба слились с жаждой мщения и предвкушением скорого торжества; он с трудом овладел собой. Вытаращившему глаза смотрителю, ослепшему от золотого шитья на генеральском мундире, он приказал немедленно освободить Виктора де Лагори, Максимильена Гидаля и Жозефа де Боккечампе.

Генерал Гидаль появился первым, с вещами: он думал, что за ним пришли, чтобы везти в Марсель, где его ждал военный трибунал. Напротив, генерал Лагори, которого должны были депортировать на Антильские острова, одевался не спеша. Мале пошел к нему сам, чтобы поторопить.

– Император скончался; ты свободен и назначен министром полиции: ступай в свое ведомство и привези мне Савари живым или мертвым, – объявил он.

Гидаль должен был захватить военного министра Кларка; Бутрё и корсиканец Боккечампе, арестованный за шпионаж, – занять префектуру полиции. Сам Мале направлялся на Вандомскую площадь, к коменданту Парижа.

– Увидимся в Ратуше в девять утра.

Двери Министерства полиции нацгвардейцы высадили прикладами; поднятый с постели, генерал Савари метался среди военных в ночной сорочке, его жена испуганно вопила, прикрываясь одеялом. Офицер-нацгвардеец выхватил шпагу, но Лагори ему помешал. «Не бойся, ты в надежных руках», – шепнул он на ухо своему бывшему товарищу по Рейнской армии. Эта фраза еще больше растревожила Савари – в свое время он тоже уговаривал Фердинанда Астурийского довериться ему, заманивая в ловушку… Ему дали одеться, вывели на улицу, усадили в кабриолет… Едва лошади выехали на набережную у Дворца правосудия, как министр выпрыгнул на мостовую, упал, расшибся; несколько сильных рук схватили его и водворили в коляску; вслед понеслось улюлюканье толпы и обидные шутки.

– Как? Это вы, ваша светлость? – смотритель тюрьмы Лафорс не мог прийти в себя.

– Друг мой, я не понимаю, что происходит, – говорил ему бывший министр дрожащим голосом. – Странно, немыслимо! Бог знает, что из этого выйдет! Посади меня в одиночку, дай запас еды и выброси ключ в колодец.

Смотрителю пришлось подыскать помещение и для префекта полиции Паскье с начальником службы безопасности Демаре; вместо них теперь распоряжался Боккечампе, а Бутрё, арестовавший всех агентов, занимался выемкой бумаг.

Сулье без проблем занял Ратушу, банк и Казначейство: никто из сотрудников не возражал против того, что начальство отправится в тюрьму, лишь бы их не трогали. Республика? Жили и при республике. Императора больше нет? Да здравствует Нация!

– Император скончался; Сенат отменил имперское правление. На меня возложено тягостное поручение: вы низложены, арестованы, я назначен вместо вас; отдайте мне вашу шпагу.

Генерал Гюлен был ошарашен, но не настолько, чтобы потерять способность соображать.

– Позвольте взглянуть на ваш приказ, генерал, – сказал он Мале, часто моргая подслеповатыми глазками.

– Извольте; пройдемте в ваш кабинет.

Мале вошел в двери первым, закрыл их за собой, и когда Гюлен протянул руку за приказом, выстрелил в него в упор из пистолета, раздробив ему челюсть.

Полковник главного штаба Дусе читал приказ, переданный ему ординарцем: арестовать заместителя коменданта Лаборда. Мале ждал, пока он закончит чтение; в этот момент открылась скрытая в стене дверь, и оттуда появился… Лаборд. Пару секунд все переглядывались в замешательстве, потом Дусе гневно воскликнул:

– Что вы здесь делаете? Я же отправил вас на гауптвахту!

– Там повсюду войска, не пройти, – ответил Лаборд и подмигнул.

Мале выхватил пистолеты, но оба уже набросились на него, зовя на помощь; с потайной лестницы прибежали жандармы, Рато ничем не мог помочь своему генералу: обоих повалили на пол, связали, заткнули кляпом рот.

Было без четверти десять. Генерал Гидаль беззаботно пировал с друзьями; новый министр полиции Лагори рассылал во все концы вестовых: к портному – заказать ему новый мундир, с письмами к друзьям из тайных обществ на востоке и юге Франции – сообщить им радостную новость и пригласить в Париж… Связанных Мале и Рато вывели на балкон.

– Император не умер! Ваш отец здравствует! Это обманщики! – объявили Лаборд и Дусе зевакам на Вандомской площади.

У смотрителя тюрьмы Лафорс выдался тяжелый денек. Хорошо, что выбрасывать ключ в колодец он не стал: новый начальник велел ему выпустить Савари, Паскье и Демаре, а вместо них посадить Мале, его жену, Гидаля и Лагори.

Однако замена прошла гладко только в тюрьме. Нацгвардейцы, охранявшие Префектуру, прогнали вернувшегося хозяина прикладами; Паскье укрылся в соседней аптеке и громко всхлипывал, пока аптекарь готовил ему успокоительную микстуру. Увидав, что Савари везут обратно во Дворец правосудия, толпа решила воздать ему по заслугам сама, а то ведь еще оправдают! Ишь, какие порядки завел – за всеми следят, всюду подглядывают, того не скажи, этого не подумай! Всех слуг заставил регистрироваться в полиции, чтобы сделать из них шпионов! А на господ префекты заводили «дела» с указанием политических воззрений, размера состояния и родственных связей, чтоб были у министра на крючке. Переписали всех девиц из богатых и знатных семей с намерением выдать их потом замуж за гвардейских офицеров и верных слуг Наполеона – этакий рекрутский набор среди невест! За дезертирами полицейские ищейки гонялись, как свора гончих за зайцами в поле, а кому охота идти в армию и воевать неизвестно за что, чтобы погибнуть где-нибудь в Испании или в России, да еще какой-нибудь лютой смертью? Газет осталось всего четыре, и в них печатают одно и то же бравурное вранье, все остальные позакрывали. В театрах снимают с репертуара самые невинные пьесы; корнелевского «Сида» нельзя играть, потому что там побеждают испанцы. Хочешь жить припеваючи – пой дифирамбы императору и прославляй его победы, а не то сразу станешь подозрительным! Так вот же тебе, получай, получай!.. Когда Лаборд явился пресечь беспорядки, нацгвардейцы схватили и его и поволокли в штаб, думая, что Мале еще там…

К полудню Республика пала в очередной раз, Империю восстановили. На другой день газеты мельком сообщили о том, что «разбойники, сбежавшие из тюрьмы, попытались подменить законную власть анархией». В трактирах и на бульварах со смехом передавали друг другу рассказы о том, как генерал Гюлен слопал пулю, с министра полиции в ночной рубашке «сбили форс», и только его жена показала себя во всей красе.

11

«Vive l'empereur!» – кричали солдаты, маршируя мимо сутулой фигуры на белом коне, в серой шинели с оторочкой из шиншиллы. Лицо Наполеона было мрачно: то ли он остался недоволен корпусом Мортье, который маршал привел в Верею, то ли уже настроился на предстоящий разговор. Смотр завершился; сопровождаемый адъютантами император вернулся к себе на квартиру и приказал привести к нему пленных.

Переступив через порог, Винцингероде и Нарышкин молча поклонились; ротмистр перекрестился на иконы. Наполеон ходил по избе взад-вперед, заложив руки за спину, потом вдруг резко повернулся и встал против Винцингероде, сверля его глазами.

– Вы служите русскому императору? – отрывисто спросил он.

– Да, сир.

– А кто вам позволил это? Вы позабыли, что вы мой подданный?

Винцингероде пытался возразить, но Наполеон не дал ему сказать и слова.

– Вы – подданный Рейнской конфедерации, а значит, и мой. Вы негодяй! Изменник! Я встречаю вас повсюду, где веду войну, – что это за личная неприязнь? Вы думаете, я не знаю, что вы встречались в Эрфурте с императором Александром, склоняя его действовать против меня? Мне говорил об этом Коленкур!

Обер-шталмейстер вспыхнул, сделал движение, чтобы вмешаться, – резкий жест остановил и его.

– Зачем вы явились в Москву? Шпионить?

– Нет, сир, я доверился чести ваших войск.

– Какое вам было дело до моих войск? Это вы распаляете жестокость населения, обращая ее против моих солдат! Взгляните, что сталось с Москвой! Пятьдесят таких негодяев, как вы, довели ее до этого состояния! Но вы просчитались! Борьба со мной – неравная борьба! Через шесть недель я буду в Петербурге! А что до вас, всё кончено. Жандармы, уведите его! Расстрелять его на месте! Или нет, пусть его судят! Пусть его судит военный трибунал и расстреляет в двадцать четыре часа! – добавил он, обернувшись к генералу Раппу.

До сих пор лицо Винцингероде казалось напряженным и встревоженным, но теперь растерянность сменилась холодным гневом.

– Я двадцать три года жду смерти от французской пули, – с достоинством ответил генерал. – За жену и детей я спокоен: они находятся под покровительством императора Александра.

– Увести! – крикнул Наполеон.

Винценгероде сам вышел в дверь, не позволив жандармам к себе прикоснуться. Наполеон удержал Нарышкина.

– Вы ведь сын обер-камергера?

– Да, сир.

– Почему же вы служите этим иноземцам? Вы, русские, – храбрецы, я вас уважаю, но служить таким негодяям, как он? Служите вашим русским!

Пухлая нижняя губа Нарышкина выдавалась вперед, как у австрийских Габсбургов, серые глаза смотрели холодно и твердо.

– Я служу своему государю и своему отечеству, – ответил он.

Мюрату, Коленкуру и Раппу хотелось провалиться сквозь землю от стыда за императора. Нарышкина тоже увели.

Когда дверь за жандармами закрылась, Коленкур принялся доказывать Наполеону, что насилие в отношении пленного, немца, носящего звание генерала российской армии, будет иметь самые пагубные последствия. Во-первых, Винцингероде родился в Пруссии, и его отец служил в прусском войске. Расстрелять бывшего подданного прусского короля – не самый красивый жест в отношении союзника. Во-вторых, в сражении под Асперном Винцингероде участвовал как генерал-лейтенант австрийской армии и был там ранен; австрийский император не оценит сурового приговора своему герою. Наконец, на русской службе генерал находится с мая, то есть он вступил в нее до начала военных действий. Князь Кутузов скоро узнает о его пленении; французские генералы, находящиеся в руках у русских, могут поплатиться жизнью за расстрел Винцингероде.

– Хорошо, пусть его судит вестфальский король, – упрямо сказал Наполеон.

Рапп украдкой вздохнул, Мюрат пожал плечами. В тот же день Винцингероде и Нарышкина посадили в карету, взятую в Москве, и отправили под конвоем на запад.

* * *

Москвичи, возвращавшиеся на пепелище, не могли найти своих бывших домов и терялись в городе, лишившемся своих примет. Из без малого четырнадцати тысяч домов уцелело едва ли полторы тысячи, на месте остальных торчали печные трубы среди головешек; с Тверского вала можно было разглядеть Калужские ворота. В разбитые окна и двери задувал ветер, занося с собой снег; заборов не осталось вовсе; зато на пустырях, образовавшихся на месте садов и огородов, гомонили мальчишки, играя в казаков и французов. Большая церковь Страстного монастыря оказалась единственной, пригодной для совершения Божественной литургии, – там и отслужили торжественное молебствие об освобождении Москвы.

Отбитые у французов обозы препровождали к дому Козицкой на Тверской, где поселился Иловайский 4-й. После пленения Винцингероде он принял командование обсервационным корпусом, посылая партии преследовать неприятеля, но более ничем не занимался. Бенкендорф, вынужденно наводивший порядок в городе в ожидании нового начальства, заехал посмотреть, чем он занят: оказалось, казаки свозят к своему атаману церковную утварь и образа в ризах, а тот делит это всё на две кучи: что побогаче и что победнее. Сдерживая себя со старшим по званию, Бенкендорф всё же спросил, зачем генерал утруждает себя этой работой? Все эти вещи следует отдать без разбора духовному начальству.

– Нельзя, батюшка, – густым басом отвечал ему Иловайский, – я дал обет: если Бог сподобит меня к занятию Москвы от рук вражьих, всё ценное, доставшееся моим казакам, отправить в храмы Божьи на Дон, а данный обет надо свято исполнить.

У Китайгородской стены хоронили мертвых; на площадях раздавали продовольствие живым. Где-то уже принимались за работу, стучали топоры и молотки. Экипажей в городе почти не осталось, всем и всюду приходилось ходить пешком, да чтоб успеть засветло: фонари разбиты. На крыльце каменного дома с заколоченными окнами первого этажа стоял растерянный управляющий, высланный господами на разведку и не знавший, как ему быть: жившие в доме французские офицеры приспособили бальный зал и библиотеку под сортир. Во второй этаж не войти – нечем дышать; как прикажете всё это вычистить? Немыслимо; разве что всё сломать да заново выстроить. Вот тебе и образованный народ…

* * *

Какого черта он поперся в Россию? Этот вопрос Анри Бейль задавал себе всякий раз, когда какая-нибудь телега из длиннющей ленты обоза, тянувшегося по проселку, увязала в грязи, не осилив ручья с топкими берегами, и нужно было снова останавливаться на час, а то и на два, чтобы вызволить ее оттуда, – шум, гам, ругань, перебранка возчиков с конвойными, стоны раненых… Окружающий пейзаж отнюдь не казался ему живописным: поросшие деревьями овраги, снег с рыжими проплешинами грязи. И самое гадкое – все мысли вертелись вокруг материальных вещей: отсутствие сапог и шубы заставляло забыть обо всём остальном, хотя холода еще невелики. Следуя укоренившейся привычке, Анри время от времени пытался выразить словами то, что видел, чтобы после эту картину было легче вызвать из памяти, но быстро отказался от этого занятия: облеченная в слова, его нынешняя жизнь внушала ему еще больше отвращения.

В день удавалось сделать не больше трех-четырех лье, зато вечером, после скучного, тоскливого и утомительного дня, Бейля ждала награда: несколько запеченных в костре картофелин без соли, с заплесневевшим сухарем. Спать он укладывался в своей коляске, которую отстоял ценой грозных воплей (и взяток). В ней хранилось всё его имущество: четыре рубашки, редингот и рукопись «Истории живописи в Италии» в двенадцати томах, тогда как солдаты несли с собой целые манерки золотых монет, бриллиантов и жемчуга, зато они спали на земле у костра, соорудив небольшой шалаш из хвороста. Напористости Бейлю придавал вид графа Дюма – бледного, исхудавшего, кашлявшего кровью. Сев в карету в Москве, граф вдруг почувствовал острую боль в боку. Потом начался этот кашель – воспаление легких по всей красе. Бедняга настолько плох, что по прибытии в Смоленск хочет испросить отпуск у императора. Так будем же благодарны Создателю за то, что имеем: заболеть сейчас, в эту пору, в этой стране – бр!

Через восемь унылых дней пути Анри наконец-то пережил приключение. Когда ужин был съеден (это не заняло много времени) и все просто грелись у костров, на бивак налетела туча вооруженных людей, которые принялись стрелять во французов, как в куропаток. Поднялась суматоха, конвойные кричали на раненых, требуя, чтобы они тоже взяли в руки оружие и помогали им отбивать нападение. Сопротивление заставило врага отступить, но генерал Мурье, находившийся среди раненых, объяснил, что, скорее всего, этим дело не кончится, партизаны еще вернутся. Их тысяч четыре или пять – солдат регулярной армии и вооруженных крестьян; пробиваться вперед так же опасно, как возвращаться назад; лучше остаться на ночь здесь, будучи начеку, а на рассвете составить каре с ранеными в середине и идти на прорыв, бросив повозки. Пусть лучше нас перебьют всех до единого, чем попасть в руки крестьян, которые сожгут нас живьем или порежут на мелкие кусочки.

Опасность! Храбрость! Стойкость! Вызов, брошенный судьбе! Нет, Анри всё-таки не зря поехал в Россию: сидя дома на диване, таких впечатлений не получишь! Он уже предвкушал, как после поведает о пережитом; мысль о том, что он может остаться здесь навсегда, немой и холодный, даже не пришла ему в голову, хотя шесть раненых полковников, принявших его в свою компанию, были совершенно убеждены, что им всем крышка.

Выставив охранение, занялись сортировкой вещей, чтобы при нападении бросить наименее нужные, облегчив тем самым повозки. (Анри всё же не смог расстаться с томиком писем мадам Дюдеффан – ему осталось дочитать совсем чуть-чуть.) Полковники раздавали свои наполеондоры слугам, чтобы сохранить хоть что-нибудь. Распили остатки вина. Зарядили все пистолеты, какие были с собой. Теперь оставалось только дождаться рассвета.

Утром поднялся такой плотный туман, что в трех шагах нельзя было ничего разглядеть. Шли ощупью, то и дело останавливаясь.

Казаки налетели на них только под вечер, проткнув пиками полтора десятка раненых. Похоже, врага они собой не заинтересовали. Даже обидно.

* * *

«Командующему Владимирским ополчением князю Борису Андреевичу Голицыну во Владимир.

Дражайший Борис Андреевич!

Дошло до моего сведения, что проезжавший от меня во Владимир гвардии капитан Ефимович разносит везде слухи, будто бы между нашею и неприятельскою армиями сделано какое-то перемирие и что от того действия наши вовсе приостановлены. Зная, сколь большое может поселять поступок сей влияние на чувство всех благомыслящих людей, я поручаю вашему сиятельству сделать точное изыскание, действительно ли г. Ефимович рассказывал таковые нелепые происшествия; если же сие справедливо, в таком случае я прошу вас его арестовать и содержать под арестом вплоть до моего повеления.

Генерал-фельдмаршал светлейший князь Кутузов».

12

Мелкий осенний дождь превратил и без того худой проселок в непролазное болото. Пехоте то и дело приходилось останавливаться и вытаскивать из грязи батарейную артиллерию. Потеряв терпение, Ермолов предложил Дохтурову оставить ее здесь под небольшим прикрытием: легкой артиллерии будет достаточно, ее вон как много. Дохтуров с ним согласился.

Уже в сумерках соединились близ Аристово с отрядом Дорохова и стали составлять диспозицию. У деревни Котовой – неприятельский бивак на четыре тысячи человек, главный лагерь – в лесу у села Фоминского, но сколько там французов, неизвестно; у моста через Нару стоит батарея. Решили на рассвете захватить бивак, а там уж ударить на Фоминское. Кавалерия и казаки расположились впереди, пехота сзади; всем запретили разводить костры, чтобы не обнаружить себя раньше времени.

Ермолов поспал не больше двух часов в нетопленой избе, которую они занимали вдвоем с Дохтуровым. Полночь давно миновала, приближался час, назначенный для атаки; скоро надо будет будить и строить войска… Топот копыт по чавкающей грязи, оклик часового: «Стой! Кто идет? – Наши!» Пятеро всадников подъехали ближе, передний доложил, не салютуя:

– Майор Сеславин! Имею сообщить важные сведения вашему превосходительству.

Ранение при Бородино доставило Сеславину редкую привилегию – не подносить правую руку к козырьку, поскольку он не мог поднять ее без боли. Но больше никаких поблажек он себе не давал.

На столе тускло мерцала лампа; майор рассказывал о том, что ему удалось узнать. Отправившись на разведку к Фоминскому, он оставил свой отряд в лесной лощине, а сам влез на дерево у Новой Калужской дороги. По дороге сплошным потоком двигались французские колонны; более того: почти под самым деревом, в кроне которого прятался Сеславин, проехала карета, в которой сидел Наполеон! За каретой следовала его огромная свита, потом гвардия… Дохтуров недоверчиво хмыкнул. Сеславин вскочил с лавки:

– Прикажите надеть на меня белую рубашку[29], ежели считаете, что я фальшиво донес! А впрочем, вот вам доказательство!

Он выбежал из избы, оставив двух генералов в недоумении, но тотчас вернулся, толкая перед собой фигуру в гвардейской медвежьей шапке. Пленный французский унтер подтвердил, что армия уже четыре дня как оставила Москву, корпус маршала Мортье, взорвав Кремль, присоединился к главным силам. Тяжелая артиллерия, безлошадная кавалерия и лишние тяжести отправлены по Можайской дороге под прикрытием польского корпуса князя Понятовского. Император завтра будет в Боровске, направляясь в Малоярославец.

Писать донесение было некогда; Дохтуров вызвал к себе дежурного штаб-офицера, велел ему затвердить только что услышанное и передать фельдмаршалу на словах. Атака на Фоминское отменяется; отряд на рассвете выступит обратно, захватит оставленную батарейную артиллерию и с нею поспешит к Малоярославцу, отправив кавалерию разведать окрестности Боровска. Светлейший всё еще в Тарутине и не подозревает, что Наполеон ушел из Москвы…

Сеславин спал, прислонившись спиной к бревенчатой стене.

– Вы бы прилегли, Александр Никитич, – негромко сказал ему Ермолов. – Отдохните до рассвета.

– А? Что? – вскинулся майор. – Да, пора: поеду.

…Туман окутал лес, разлился над дорогой, поднялся к небу, заслоняя солнце, которому никак не удавалось просверлить в нём дырочку ослабшими холодными лучами. Лишь поздним утром из белого марева начали проступать желтолистые березки, кусты и рыжая дорога в рытвинах, по которой шла неприятельская пехота. Все окрестности Боровска были заняты войсками и артиллерией; казаки сбили несколько конных пикетов вдоль речки Протвы, однако к французам тотчас вышло подкрепление из лесу, и генералу Меллеру-Закомельскому против воли пришлось послать туда часть кавалерийского отряда и половину артиллерийской роты. У почтового тракта расположился биваком корпус маршала Даву. Ермолов послал горстку казаков к Малоярославцу узнать, что там творится. Они вернулись только за полночь: жители сами разобрали мост через речку Лужу; казачьему разъезду, высланному атаманом Платовым, противостоят три батальона неприятельской пехоты; в городе царит смятение, обыватели собирают пожитки и уходят в леса. Поднятый по тревоге, корпус двинулся вперед.

…Заслышав отдаленный гул канонады, Наполеон сел в седло и поскакал к Малоярославцу. Очень скоро он встретил офицера от Евгения де Богарне: русские атаковали город на рассвете, их вдвое больше, французы вытеснены на окраины, мост обстреливается артиллерией, дело серьезное. Ординарец императора отправился к вице-королю с приказом удерживать город, подкрепление уже в пути; корпус Даву, шагавший по Боровской дороге, прибавил ходу. Экипажи и штаб остались в Городне; у подножия Буниной горы спешно устраивали сильные батареи; поднявшись на вершину, Наполеон следил за сражением в подзорную трубу.

На опоры моста через Лужу набросали новые кладки и по ним перетащили два орудия, заставившие русских попятиться. В образовавшуюся брешь хлынули войска Эжена, затапливая улицы города до противоположной его черты. Трещали барабаны, грохотали пушки, лаяли ружейные залпы – и вдруг этот поток остановился, упершись в стену из артиллерийского огня… Вон батарейные орудия русских. Что это – кладбище? Они стреляют оттуда. Но не только. Кто-то засел на колокольне и направляет огонь. У русских перевес в артиллерии… Что? Они пошли в атаку. С развевающимися знаменами, под барабанный бой, но без единого выстрела и без криков «ура». Уже сошлись… Французы бегут к реке… Русские их преследуют… Нет! Остановились! Французы стреляют из монастыря! Какая светлая голова догадалась его занять? Великолепное укрытие!

…Малоярославец горел; кашляя от гари, со слезящимися от дыма глазами солдаты дрались на узких улицах под падающими со всех сторон головешками. Русская пехота отступала, отстреливаясь; французы выходили из города и строились в колонны.

У Калужской заставы устраивалась батарея конной артиллерии из 12-й роты. «С передков долой, передки отъезжай!» – скомандовал молодой поручик. В тот же момент раздался ружейный залп, заржали раненые лошади, одна упала, спутав постромки, ездовые с криками валились на землю… Приказав заряжать картечью, поручик бросился к лошадям; едва он привел их в порядок, как французы двинулись в атаку. «Пали!» – крикнул поручик, проверив прицел. У крепкого детины-новобранца дрожали руки, он никак не мог попасть фитилем в затравку; командир вырвал у него пальник и приложил фитиль сам. Французы были уже близко; выстрел уложил сразу целый ряд, потом грянул второй, третий, четвертый… «Славно! Так их! Еще задай! – кричали из-за спин артиллеристов подошедшие батальоны. – Ай да молодцы!» Эти возгласы придавали куражу, теперь поручик говорил своим людям: «Не торопись! Не суетись!» – изредка проверяя прицел. Французы подались назад, побежали, прыгая через заборы и плетни, засели в садах и стреляли оттуда.

Картечь не остановила свежих французских колонн, ворвавшихся на Соборную площадь. Дорохов выхватил шпагу и бросился вперед; пуля раздробила ему ногу; генерала вынесли на шинели отступавшие солдаты. Ермолов уже строил в колонны Софийский полк, приказав и ему, как прежде того Либавскому, ружей не заряжать и «ура» не кричать. Полк молча двинулся на смерть, тесня ее своими штыками. Упал русский майор, ходивший пить чай к штабс-капитану; следом повалился майор-лифляндец – впившись в бок, пуля застряла у него в хребте. Две силы схлестнулись между собой, два безумия уперлись лбами. То одни, то другие брали верх, но к часу пополудни русская пехота прорвалась вперед, захватив Соборную площадь, вытеснила французов из Спасской слободы и снова прижала их к реке.

«Vive l'empereur!» Через мост переходили с барабанным боем колонны под красно-бело-зелеными знаменами – вице-король ввел в дело итальянскую пехотную дивизию генерала Пино, которая еще ни разу не участвовала в сражениях. Генерал лично повел первую бригаду по Боровской улице на Соборную площадь; вторая бригада поднялась под огнем по оврагу и овладела Спасской слободой. Черные фигурки рубились саблями и кололи штыками на фоне гудящего зарева и вместе падали во всепожирающий огонь. Большинство старших офицеров были перебиты; место генерала Пино занял его начальник штаба, но пылающий город был захвачен – уже в шестой раз. Маневрируя под огнем неприятеля, французская артиллерия метко поражала русские батареи; Ермолов приказал вывести их из города…

– Генерал Дохтуров и генерал Ермолов настоятельно просят вашу светлость ускорить движение армии, иначе город впадет во власть неприятеля!

Армия стояла в селе Спасском на реке Протве, в семи верстах от Малоярославца; корпус Раевского с полудня находился совсем недалеко от города, ожидая приказа главнокомандующего вступить в дело. Кутузов досадливо поморщился и отправил графа Орлова-Денисова обратно безо всякого приказания. Однако Ермолов не сдавался. Когда новый посланный от него повторил всё то же самое слово в слово, светлейший с негодованием плюнул. Полковник нарочито достал платок и промокнул лицо – и это всё на глазах у генералов, составлявших свиту главнокомандующего! Раевский получил приказ выступать.

…Остатки итальянской дивизии были выбиты из Спасской слободы и верхней части города; у Нечаевского оврага русские поставили сильную батарею. Пытаясь спасти положение, Богарне отправил на правый берег Лужи колонны гвардейских егерей, занявших позицию у церкви Спаса. Как только русские батальоны двинулись к мосту, егери бросились в штыковую; за ними шли гренадеры и карабинеры. Вновь овладев всем городом, итальянцы решили развить успех, но страшный град картечи, посланный с русской батареи, выколачивал жизнь из батальонов, точно зерна из снопов. Пока пехота строила баррикады на берегу, из спасских садов вышла ощетинившаяся штыками стена с зеленой порослью султанов над черными киверами. Она оттеснила русских к оврагу.

Шел четвертый час пополудни. Русская армия наконец-то подошла, заняв позицию на высотах по обе стороны от Калужской дороги. Кутузов приказал строить там четыре редута, отправив корпус Бороздина сменить корпус Дохтурова.

Теперь французы пытались выйти из горящего Малоярославца, продвигаясь к югу, но русские картечью и штыками загнали их обратно. Скорбное солнце протянуло лучи к усыпанной телами земле, когда к вице-королю подошло обещанное императором подкрепление. Французские и итальянские колонны шли по трупам через город с севера на юг; полки Раевского и Бороздина отступили под защиту строящихся редутов.

– Ты знаешь, как я тебя берегу и всегда упрашиваю не кидаться в огонь, – сказал Кутузов Коновницыну. – Но теперь прошу тебя: очисти город.

Цвет итальянского юношества нежданно увидел перед собой ветеранов турецких кампаний; к визгу картечи и грохоту взрывов добавился хруст костей и клекот захлебывавшихся кровью глоток.

Дивизия из корпуса Даву переправлялась через Лужу у мельничной плотины, разворачиваясь в боевую линию на опушке леса у оврага. Стоявшую там батарею русские взяли на передки и вывезли; путь в город был свободен.

Яркие шарики ядер летали во мраке ночи – артиллеристы вели свою дуэль, пытаясь разбить орудия друг друга; пули искали в безликой темноте живую теплую грудь. В самом городе было светло как днем: уцелевшие дома нарочно поджигали, чтобы вовремя заметить противника. К десяти часам вечера Коновницын, неоднократно водивший в атаку гренадеров, вышел из Малоярославца вместе с дивизией Карла Мекленбургского. Улицы были усеяны оторванными руками и ногами, обгорелыми трупами с головами, раздавленными колесами артиллерийских орудий; от домов оставались одни дымящиеся развалины, под рдяным пеплом виднелись остовы людей.

Пальба затихла. Расставив пикеты, остальным разрешили прилечь. Пехотинцы попа́дали на мокрую землю, как стояли, положив головы друг на друга, держа ружья под рукой; артиллеристы прислонились головами к ступицам лафетных колес. Некоторое время спустя между часовыми пробежала невесть откуда взявшаяся корова, они подняли стрельбу, французы ответили, раздалось несколько пушечных выстрелов, ближайшие к аванпостам люди повскакивали и принялись стрелять – прочие спали. Через полчаса всё стихло. Русский ефрейтор отправился менять часовых, наткнулся на французского унтера, вновь разыгралась перестрелка – несколько спавших ранило случайными пулями. Продрогший на голой земле артиллерийский поручик приказал зарядить орудия картечью, поставил возле часовых с готовыми пальниками, а сам зарылся в сено под зарядным ящиком и крепко уснул.

Кутузову приготовили квартиру в сельце Немцове. Полковник Толь доказывал ему, что нужно атаковать французов всеми силами, оттеснить их за Лужу и преследовать дальше; светлейший махнул на него рукой: риск слишком велик. Армии было приказано, бросив недостроенные редуты, перейти через глубокий овраг на левый берег речки Карижи, заняв позицию на высотах; Милорадович остался сторожить французов, расположив свои войска подковой.

Гвардейцы, не участвовавшие в деле, с почтением и завистью смотрели на армейцев, возвращавшихся из него, но прятали свои чувства под шершавой иронией. «Уж эти видно, что поработали: вишь, как рыла-то позамарали!» – сказал один из солдат, указав рукой на чумазых артиллеристов, сидевших на лафетах черно-сизых орудий. Отвечать на расспросы не было сил; минувший день – трудный переход, дождь, грязь, кровавое сражение, голод, озноб – казались далеким прошлым, а здесь и сейчас было отрадное настоящее, сулившее еще более приятное будущее: костер, обед, сон на соломе.

* * *

Солнце еще не встало; было темно, хоть глаз выколи, однако император по обыкновению пустил свою лошадь вскачь. Генералы Рапп и Лористон устремились за ним, Коленкур тоже держался рядом, граф Людвик Пац опередил маршала Бертье, адъютанты и ординарцы поспешали следом.

Теперь, когда глаза привыкли к темноте, уже можно было различить более густые тени на фоне начинавшего блекнуть неба. Впереди топорщился лес, из него выезжали конные фигуры, строясь в линии. Вот они двинулись вперед шагом, стройными рядами.

– Ваше величество, это казаки! – крикнул вдруг Коленкур.

– Не может быть! Это наши!

– Ура-а! – послышалось впереди вместе с топотом копыт.

Рапп схватил поводья лошади императора и стал поворачивать ее:

– Поторопитесь, сир!

– А ведь в самом деле, это казаки! – удивленно заметил маршал Бертье.

– Вне всякого сомнения, – подтвердил генерал Мутон.

Три взвода гвардейской кавалерии, составлявшие эскорт императора, поскакали вперед, чтобы задержать казаков; с десяток егерей остались возле Наполеона.

– Возьми их и попытайся пробиться вперед, – сказал он Раппу.

Бертье и Коленкур обнажили шпаги. Впереди уже закипела схватка; император повернул назад к Городне, где стояла биваком гвардейская пехота.

Польские шеволежеры, конные егери, гвардейские драгуны отчаянно рубились с казаками, которые не угадали истинной причины их стойкости: в это самое время в стороне от дороги, сотни Иловайского 3-го грабили французский бивак и впрягали своих лошадок в пушки, чтобы увезти их с собой. А от Городни уже во весь опор скакали на подмогу гвардейские эскадроны. Ян Козетульский, герой Сомосьерры, первым врезался в гущу неприятеля; его подняли на пики и сбросили с коня. Naprzód![30] Пики шеволежеров, отобранные у австрийских уланов под Ваграмом, были длиннее «дончих»; конные егери метко стреляли из пистолетов; оба эскадрона пробились вперед и прорвали кольцо, в центре которого сражался императорский эскорт. Маршал Бессьер с двумя другими эскадронами налетел на казаков, грабивших артиллерийский парк, и отбил большую часть захваченных орудий, но одиннадцать легких пушек уже успели переправить по плотине на правый берег Лужи.

Взобравшись на холм, Наполеон следил за ходом схватки. Казачья пика вонзилась в грудь лошади Раппа; адъютант Бертье вырвал пику из рук у казака, сбросив его под копыта, и хотел пустить в дело новое оружие, но его зарубил по ошибке конный драгун. Подоспевшие мамлюки и эскадрон легкоконного полка гнали казаков до самой Лужи; дорога на Малоярославец была свободна. Эскорт выстроился впереди, император спустился с холма и продолжил свой путь.

* * *

Отбитые утром у французов пушки и знамя торжественно провезли по лагерю. В это время в штабной избе проходил бурный военный совет: Кутузов настаивал на отступлении к Калуге; Ермолов возражал ему, что если отходить, то лишь на малое расстояние, в направлении Медыни, а лучше остаться на позиции. Французы не усилили своей артиллерии на окраинах Малоярославца, наша армия превосходит французскую численностью, кавалерия в хорошем состоянии, а у неприятеля в ней недостаток; Наполеон не станет безрассудно атаковать нашу армию на столь невыгодной для него позиции с неудобными спусками к реке, да еще когда все мосты простреливаются нами. Кутузов назвал Ермолова мечтателем, которому всё видится в радужном свете. Армии было приказано отступать по Калужской дороге.

Орудия и зарядные ящики беспрестанно застревали в глубоких колеях, цепляясь за кустарники и лозы на узкой раскисшей дороге. Рытвины заваливали фашинами, упирались руками в лафетные колеса, скользя ногами по жидкой грязи, под нудным холодным дождем. Вытащив орудие, проходили саженей двадцать – и всё приходилось начинать сначала.

С наступлением ночи дождь усилился, резкий, злобный ветер пробирал холодом до костей. Продрогший артиллерийский поручик сидел на лафете, пряча голову в воротник мокрой шинели, точно нахохлившийся воробей. Рядом с ним в темноте послышался чавкающий звук лошадиных копыт, выпрастываемых из грязи, чей-то строгий голос спросил:

– Почему артиллерия стоит?

– Да впереди стоят! – махнул рукой поручик.

– Где офицер?

– Я офицер.

– А, так вот отчего остановка! Офицеры только спят на орудиях, а за делом не смотрят! Извольте следовать за мной; давно собирался наказать, теперь уж накажу примерно.

Узнав голос Дохтурова, поручик скис. Вот невезение! Он спрыгнул с лафета и пошел рядом с дорогой на звук удалявшихся копыт. Оказия. Конечно, страшного ничего не будет, не расстреляют же. Так, подержат под арестом дня три, при корпусной квартире, но и это малоприятно. «Нужно, непременно нужно наказать для примера другим», – послышался голос генерала уже далеко впереди. Поручик остановился. Ну и дурак же он! Дохтуров не спросил ни фамилии его, ни звания, ни какой он части – кого он собрался наказывать? Постояв еще немного на месте, «арестованный» пошел назад отыскивать свое орудие.

…Вернувшись с рекогносцировки, Наполеон созвал в Городне военный совет. Он выглядел осунувшимся и усталым, его движения утратили живость, потухший взгляд часто останавливался в одной точке. Коленкуру был виден профиль императора, выступавший из темноты, – не чеканный профиль на монете, а бледное пятно, напоминавшее месяц на ущербе.

Если собрать все наши разрозненные войска в единый кулак, мы еще сможем выставить против русских семьдесят две тысячи человек и четыре сотни орудий: этого достаточно, чтобы дать решительное сражение и окончательно разгромить их армию. Мюрат просил дать ему гвардию и всю кавалерию: он пробьется в Калугу, уготовив ей участь Москвы. Кавалерию? Она истощена от бескормицы, – возразил ему Бессьер. Даже если пехота одержит победу, преследовать русских будет некому. Сейчас нужно думать не о сражении, а об отступлении.

Над столом повисла тишина. Впервые запретное слово было произнесено в присутствии императора. Рапп ждал взрыва, однако его не последовало.

– Мы довольно совершили для славы, – медленно и отчетливо произнес Наполеон. – Пришло время подумать о спасении армии.

Но куда отступать?

– К Калуге, – предложил Бессьер.

– К Смоленску через Можайск – знакомой короткой дорогой, – возразил генерал Мутон.

– Утро вечера мудренее, мы примем решение завтра, – заключил Наполеон.

Когда все разошлись, он вызвал к себе лейб-лекаря Александра, Ивана.

– У тебя есть опиум?

Врач спросил, что случилось и в каком месте император испытывает боль. Тот раздраженно отмахнулся от расспросов и велел принести ему опиум – весь, сколько есть, сейчас же. Иван вышел и вскоре вернулся с небольшим мешочком, затянутым шнурком. Наполеон взвесил его на руке.

– Достаточно ли этого, чтобы умереть?

Иван ответил, что этого хватит с лихвой, чтобы убить двух человек. Наполеон повесил мешочек себе на шею.

– Я не хочу попасть живым в руки врага, – пояснил он, – но мне претит такая смерть, которая оставит меня изуродованным, окровавленным. Заснуть навеки – что может быть лучше? Мое лицо будет спокойно и бесстрастно, как в минуту битвы.

…Оставив основные силы отдыхать в Детчине после тяжелейшего перехода, Кутузов уехал в Полотняный Завод, где временно разместилась главная квартира. Утром, когда светлейший проснулся и откушал чаю, зять Кудашев привел к нему пленного генерала, назвавшегося графом де Боволье.

– Не родственник ли вы тех Боволье, что воевали в вандейскую кампанию? – спросил его фельдмаршал, помаргивая обоими глазами. – Один из них еще подписал письмо к ее величеству императрице Екатерине с просьбой оказать им помощь против республиканцев?

– Письмо это подписано мною как генерал-интендантом и главным казначеем армии, – отвечал француз.

– А, так это вы и есть! Ну, очень рад, что вы мой пленник. Читал, с большим интересом читал историю Вандейской войны. Вам будет оказано всё уважение, которого вы заслуживаете.

Граф сдержанно поклонился. На расспросы о состоянии французской армии и планах Наполеона он отвечал лаконично, часто отговариваясь незнанием.

– Наполеон ваш – чистый разбойник! – с сердцем сказал ему Кутузов. – Я отправил к нему сорок человек, взятых в плен на аванпостах, так он отказался их принять! Мне-то куда их девать? Разве так подобает вести себя императору? Нисколько не заботится о нации, которой, однако, он всем обязан!

Боволье промолчал.

* * *

Полковник Александр Мишо летел по анфиладам Каменноостровского дворца, как на крыльях. Быть вестником победы гораздо приятнее, чем вестником беды; в свой прошлый приезд он с болью сообщил императору о взятии Москвы, теперь же шел к нему, чтобы рассказать об успехе при Тарутине. Государь уже знал о нём, однако жаждал услышать подробности «живым голосом», прежде чем изучить рапорты и представления к наградам.

Закончив свой рассказ, Мишо попросил позволения уведомить царя о пожеланиях армии.

– Что вы имеете сказать мне, полковник? – Изящные брови взлетели вверх.

– Сир, – говорил Мишо, слегка волнуясь, – одержанная нами победа, состояние вашей армии, ее дух, ее преданность вам, подкрепления, прибывающие ежедневно со всех сторон, положение неприятеля, приказы, отданные вашим величеством, чтобы отступление сделалось для врага трудным и тягостным, меры, принятые к его истреблению, – всё это не оставляет никаких сомнений, что он будет изгнан из России, пав жертвой собственной дерзости. Все наши храбрецы видят в грядущем лишь пожинание лавров, но ни один из них не забывает, что мы обязаны ими заботам и трудам вашего величества; они знают, сир, сколько выстрадало ваше сердце, и желают, просят вас о милости принять командование над армией, сделаться свидетелем их преданности вам. Уступите, сир, пожеланиям армии, которая вас обожает и которую ваше присутствие сделает непобедимой!

Кресты Св. Владимира и Св. Георгия на узком, в обтяжку, мундире слегка покачивались в такт вздымавшейся груди. На лице Александра отразилось удовлетворение.

– Полковник, все люди самолюбивы, – отвечал он с кроткой улыбкой. – Признаюсь вам откровенно, что и я не лучше других, и если бы теперь внял только самолюбию, то сел бы в коляску и отправился с вами в армию. Я вижу и не сомневаюсь, что, принимая во внимание печальное положение, в которое мы поставили неприятеля, отличный настрой армии, огромные средства, предоставляемые мне от чистого сердца моими добрыми подданными, приготовленные мною многочисленные резервы, распоряжения, посланные мною в Молдавскую армию, все шансы на нашей стороне и, как вы сказали, нам остается лишь пожинать лавры. Я знаю, что если бы я был при армии, вся слава досталась бы мне и мое имя было бы вписано в историю; но как подумаю, сколь мало опытен я в военном деле в сравнении с давней практикой моих неприятелей, и что, невзирая на всю мою добрую волю, я мог бы совершить ошибку, некстати пролив дорогую моему сердцу кровь детей моих, тогда, Мишо, несмотря на уколы самолюбия, я готов охотно пожертвовать для блага армии той славой, которую припишет мне молва за эту кампанию, и предоставить пожинать лавры тем, кто заслужил их более меня. Ступайте, полковник, поздравьте фельдмаршала, скажите ему, чтобы он выгнал неприятеля из моего отечества, и тогда я сам поеду к нему навстречу и привезу торжественно в столицу.

* * *

«Боровск, 26 октября 1812 г.

Князю Невшательскому и Ваграмскому, начальнику главного штаба Великой армии.

Кузен, напишите герцогу д'Абрантесу о том, что русская армия направилась к Малоярославцу, ее авангард прибыл на один берег реки одновременно с тем, как наш авангард прибыл на другой; город расположен на неприятельском берегу, на большом возвышении, что привело к сражению, продолжавшемуся весь день 24-го. Пока наш авангард принимал бой, подошла вся русская армия; с нашей стороны войска князя Экмюльского поспешили на помощь к вице-королю; поле сражения осталось за нами; неприятель потерял 7–8 тысяч человек; наши потери – 2000 убитыми и ранеными; генерал Дельзон убит; мы нашли трупы двух русских генералов; 250–300 пленных остались в наших руках. Напишите также, что 25-го числа армия встала на позиции; русская армия была напротив, в одном лье за Малоярославцем; 26-го мы пошли вперед, чтобы атаковать ее, но она отступила; князь Экмюльский отправился за ней, но холод и необходимость избавиться от раненых, находящихся при армии, побудили императора идти на Можайск, а оттуда на Вязьму. Поэтому необходимо, чтобы герцог немедленно написал коменданту Вязьмы и отозвал отряд, посланный в Юхнов. Неприятельская пехота со времен Москворецкого сражения сильно ослабла, в ней осталось не больше 15 000 старых солдат, но они набрали казаков, и эта кавалерия, хотя и неопасная, сильно утомляет.

Рекомендуйте герцогу д'Абрантесу не отправлять экипажей без раненых и больных и приготовиться к движению, которое, как только его сменят, приведет его в Вязьму. Предупредите его, что герцог Эльхингенский[31] пошел в Вязьму короткой дорогой.

Напишите маршалу Виктору примерно то же самое о сражении и шифром – что намерение императора состоит в движении к Вязьме. Движение на Ельню было бы полезно, нужно направить нам навстречу в Вязьму как можно больше провианта и отправить из Ельни в Дорогобуж всё, что было направлено в Ельню.

Наполеон».

«Дорогой друг. Я получил твое письмо от 9-го числа. Все подробности о маленьком короле, которые ты сообщаешь, доставили мне много удовольствия, а слова о твоих чувствах, которые ты так прекрасно выражаешь, потому что они искренние и чистые, как ты сама, очень меня порадовали. Возможно ли, чтобы моя любовь к тебе усилила все твои добрые качества! А уважение, какое они всем внушают, от них неотъемлемо. Новости ты узнаешь из Бюллетеня. Я приближаюсь к тебе и подумаю о том, чтобы вызвать тебя в Польшу, если здоровье позволит тебе совершить столь дальнее путешествие. Adio, moi doulce amore[32]. Безраздельно твой, Нап.

PS: Напиши вице-королеве, что вице-король дал прекрасное сражение, отличился и чувствует себя хорошо».

13

Как только 9-й корпус вышел из Смоленска на помощь маршалу Сен-Сиру, атакованному под Полоцком, его квартиры тотчас занял гарнизон, и для нахлынувших в город раненых совершенно не осталось места, все госпитали были переполнены. Между тем наступившие холода сделали ночевки на биваках невозможными; военный комиссар Луи-Гильом де Пюибюск сбивался с ног, пытаясь всех разместить. А тут еще пошли слухи о каком-то сражении в окрестностях Москвы, которое начали русские, – неприятель становится дерзок! Похоже, мы с ним поменялись ролями.

Из Москвы прислали приказ императора ускорить ремонт укреплений Смоленска, но это ничего не значило: Наполеон часто отдавал подобные распоряжения для маскировки своих истинных намерений, чтобы отвести глаза врагу. Следом за этим приказанием, впрочем, пришло официальное известие о том, что император покинул Москву вместе с армией, однако куда он пошел и по какой дороге, там указано не было. Это тоже неудивительно: передвижения войск следует держать в секрете, тем более что граф Платов, которого считали разжалованным и сосланным на Дон, вернулся оттуда с тучами казаков, доставлявших большое беспокойство солдатам на марше, которым приходилось круглые сутки быть начеку.

Раненые армейские офицеры, добравшиеся из Москвы до Смоленска, крыли на чём свет стоит Императорскую гвардию, не участвовавшую в Москворецком сражении, однако занявшую в сожженном городе лучшие квартиры и получавшую всё, тогда как другим не доставалось ничего! Командиры опасались кровавых столкновений, если солдатам придется драться с гвардейцами за кусок хлеба. Отступить нужно было уже давно, когда мы могли спокойно выбирать свой маршрут, а теперь? Идти в Смоленск разоренной дорогой – значит полностью лишиться лошадей, которые мрут как мухи из-за отсутствия фуража. Не дожидаясь выздоровления, офицеры отправлялись дальше – в Пруссию или, если их могли вскорости вызвать обратно, – в Вильну; Пюибюск втайне им завидовал. Сам он решил остаться и исполнять свой долг до конца, хотя несколько его подчиненных уже сбежали.

Войскам, выходившим из Смоленска, полагалось давать с собой четырехдневный паек. Хлебные печи работали круглосуточно; держать в городе скот было невозможно, и стада перегнали в Красный – с некоторыми потерями из-за налетов партизан; отряды фуражиров, ездивших по имениям, пришлось отозвать в Смоленск для несения караульной службы, тем более что собранные ими реквизиции редко добирались до города через леса, кишевшие вооруженными крестьянами. Пюибюск велел перенести все магазины в каменные дома, поскольку в городе каждую ночь вспыхивали пожары: замерзшие солдаты запросто могли сжечь сарай, в котором сидели сами, лишь бы согреться. Разъезжая целый день по городу, военный комиссар старался держать себя в руках; на лице его была маска холодного спокойствия, а в сердце клокотала ярость, жгучая ненависть к тому, кто завлек их сюда.

* * *

Из-под облупившейся штукатурки проступала кирпичная кладка стен, образ священномученика Антипы над входом был чем-то замаран. Вздохнув и перекрестившись, отец Никифор вошел в Спасскую церковь, превращенную французами в тюрьму.

Своих соотечественников они держали в трапезной, соединенной с храмом широкой аркой, в самой же церкви находились русские арестанты: пятеро дворян и полтора десятка мещан. Все еще спали или просто лежали на соломе, съежившись под короткой рогожкой; лишь один сидел, обхватив руками худые колени. При виде священника он поднялся и подошел под благословение.

Заросшие трехдневной щетиной, впалые щеки Павла Ивановича Энгельгардта покрылись мертвенной бледностью, но его глаза лихорадочно сияли в рассветной полумгле. Руки были холодны как лед, всё тело пару раз содрогнулось, так что зубы стукнули друг о друга; он ходил из стороны в сторону, как маятник, пока, наконец, у него не закружилась голова; отец Никифор усадил его обратно на солому и сам сел рядом, обняв за костистые плечи.

Они расстались всего несколько часов назад: исповедовав Энгельгардта и приобщив его животворящих тайн, Мурзакевич ушел домой около полуночи, пообещав вернуться рано поутру. Но какая за это время произошла перемена! Вчера полковник был спокоен и даже весел, о смерти своей говорил отстраненно: вот-де, было ему предчувствие, что в этом году Господь его к себе призовет, так надобно же свершиться судьбе. Теперь же ему словно открылось истинное значение страшного слова «никогда»; он сыпал просьбами, распоряжениями, перебирал в памяти дела, которых не сделал, людей, которых больше не увидит, морщил лоб, напряженно думая, не забыл ли чего, и тогда его руки с длинными, изящными пальцами начинали сильно и мелко трястись. Духовную он уже написал третьего дня, как только узнал о приговоре, теперь же обрадовался тому, что у отца Никифора нашлись листок бумаги и карандаш, и принялся писать при нём письмо матери, которой он оставлял всё свое имущество, отпустив только на волю несколько крестьян, пособлявших ему в борьбе с неприятелем. Закончив, сложил листок и отдал письмо попу.

– Григорий Борисов, Михайла Лаврентьев, Корней Лаврентьев и Авдей Свиридов – вот они, иуды! – говорил Энгельгардт, глядя невидящими глазами прямо перед собой. – Им на том свете зачтется, но чтоб и на этом! Чтоб и на этом!

Имена принадлежали крепостным полковника, которые донесли на него французам. Отец Никифор уже знал эту историю: четверо крестьян оказались среди дворовых, когда в Дягилево в первый раз приехали фуражиры, и тоже обагрили свои руки вражеской кровью. После, когда барин вздумал гнать их в поле на работу, они заявили ему, что они теперича ратники, а не подневольные люди; Павел Иванович вызвал промышлявших неподалеку казаков и велел как следует выпороть непокорных. Отлежавшись, они сами убили двух французских солдат, закопали их во дворе дома Энгельгардта в Смоленске и указали место…

Мурзакевич принялся увещевать осужденного, чтобы он не губил свою душу, опаляя ее гневом и вводя во смертный грех; мирских дел уже не поправишь, думать нужно о жизни вечной. «Да, да, Еленушка! – отозвался Энгельгардт. – Виноват я пред нею, крепко виноват! Как вы думаете, батюшка, простит она меня? Непременно должна простить! Просите ее за меня!»

О своих прегрешениях в отношении жены полковник рассказал еще вчера на исповеди, но священник вновь терпеливо выслушал эту печальную и некрасивую историю: черные и беспочвенные подозрения, лишившие молодую женщину удовольствий светской жизни; грубые оскорбления в адрес ее матери, пытавшейся вступиться за дочь; наконец, та роковая ночь после кутежа и крупного проигрыша, ее слезы, ее упреки, белая вспышка слепящего гнева, кровь на простынях, укор в глазах доктора, за которым послали среди ночи… Отец Никифор пообещал написать Елене Александровне письмо и стать заступником за ее мужа, ходатаем о христианском прощении.

Остальные узники начинали вставать со своих жестких холодных лож, оправляться в ведро у дальней стены. Умывшись из ковша, подходили под благословение, потом снова садились, доставали узелки, ели какие-то крохи… Один из них, пожилой дворянин, подошел к часовому и завел с ним негромкий разговор.

Энгельгардт уже третьи сутки ничего не ел и не пил. В дневном свете его лицо казалось желтоватым, губы потрескались, в углах рта застряли белые комочки вязкой слюны. Священнику хотелось пить. После ночи, проведенной почти без сна, он впал в какое-то отупение; казалось, что всё это происходит не с ним, а с кем-то другим, и он смотрит на этого другого со стороны, но лучше б не смотреть, а закрыть глаза и провалиться в темноту, где нет ничего, лишь тишина и покой.

Около одиннадцати пришел польский полковник Костенецкий с полупустой бутылкой столового вина, присел рядом на топчан, разлил вино по стаканам и просил не побрезговать – выпить с ним. Все трое выпили. Вино было кисловатым и терпким на вкус и не утолило жажды. Костенецкий заговорил о том, что лишь вчера узнал о вынесенном приговоре. Его не было в Смоленске во время суда, а то бы он настоял на правильном расследовании, и участь Энгельгардта была бы иной… Павел Иванович ответил, что благодарит его на добром слове, а смерть христианину не страшна. Он умирает с радостью, с чистым сердцем, потому что никакой вины за ним нет; пусть лучше его жизнь отнимут, чем подвергнут той же участи других, злодеев же ждет скорое и неминуемое наказание.

– Да ведите же меня наконец! – вдруг выкрикнул он так громко, что все обернулись на него.

Стиснув голову руками, он раскачивался взад-вперед, словно у него болели зубы.

Около двенадцати явился конвой. «Ну, братцы, не поминайте лихом!» – сказал Энгельгардт остававшимся в тюрьме и вышел в двери. Отец Никифор и Костенецкий ушли вместе с ним.

День был хмурый, серый, промозглый; Мурзакевич вздрагивал от холодного ветра, стягивавшего кожу на затылке и кусавшего в шею. Редкие прохожие, попадавшиеся навстречу, жались к стене и крестились. Спустились с холма, вышли по Блонной на Молоховскую, оттуда за ворота в шанцы. К Энгельгардту пустили его двоих детей, он благословил их. Тут же стоял с виноватым видом Федор Прокофьич Рагулин, приневоленный в члены Верховного правления. Энгельгардт вынул из-за пазухи свою духовную и отдал ему, а отцу Никифору сунул в руки записку, шепнув на ухо, что по ней он отыщет в Дягилеве скрытые вещи – пусть сохранит их, взяв себе.

Крепостная стена была вся выщерблена от выстрелов; «ласточкины хвосты» кое-где обвалились от взрывов. Энгельгардт встал под стеной; против него выстроилась расстрельная команда из восемнадцати человек, набранных по разным полкам. Офицер начал зачитывать приговор, но полковник закричал ему:

– Assez de vos mensonges! Arrêtez! Chargez et tirez pour que je ne voie plus la dévastation de mon pays et les malheurs de mes compatriotes![33]

К нему подошел спекулатор, чтобы завязать ему глаза.

– Прочь! – оттолкнул его Энгельгардт. – Никто своей смерти не видел, а я буду видеть! Господи, помяни мя, егда приидеши во царствии Твоем! В руки Твои предаю дух мой! Стреляй!

Он расстегнул свой мундир и распахнул его. «Огонь!» – скомандовал офицер. Две пули впились в грудь с кровавым всплеском, по животу расползлось алое пятно. Энгельгардт упал на правое колено, потом повалился навзничь, глядя в небо; он еще дышал. Один из солдат подошел к нему и выстрелил в голову в упор.

– Со духами праведных скончавшихся душу раба Твоего Павла, Спаситель, упокой, сохраняя ее в блаженной жизни… – начал отец Никифор чин отпевания.

Двое человек, приведенных Рагулиным, копали могилу.

– В месте упокоения Твоем, Господи, где все святые Твои обретают покой, упокой и душу раба Твоего Павла, ибо Ты один – человеколюбец…

Солдаты расстрельного взвода раздевали труп донага.

– Помилуй нас, Боже, по великой милости Твоей, молимся Тебе, услышь и помилуй…

Яму выкопали едва ли на три четверти от положенной глубины, но солдаты, поделившие окровавленную одежду между собой, уже бросили в нее тело ничком.

– Боже духов и всякой плоти, смерть поправший и дьявола упразднивший, и жизнь миру Твоему даровавший! Упокой душу усопшего раба Твоего Павла в месте светлом, в месте блаженном, в месте отрадном, откуда отошли мука, скорбь и стенание. – Лопаты с шорохом вонзались в рыхлую землю, комки глины падали на худую голую спину с двумя красными бугорками. – Всякое согрешение, сделанное им словом или делом, или помышлением, прости, ибо нет человека, который жил бы и не согрешил, ибо только Ты один без греха, правда Твоя – правда навек и слово Твое – истина.

Нужно было возвращаться домой – вверх, в гору. Отец Никифор смотрел на предлежащий ему путь, не веря, что осилит его. Рагулин скрылся в воротах, уводя с собой сирот. Вздохнув, Мурзакевич сделал первый шаг.

Костенецкий шел рядом с ним до Блонье. Прощаясь, приложился к руке.

– Зачем вы служите ему? – вырвалось у священника.

Не нужно было пояснять, кому – он понял.

– Я поляк, – ответил Костенецкий. – Я служу не ему.

Они еще немного помолчали; в воздухе висело нечто недосказанное, без чего нельзя разойтись.

– Вам сейчас лучше, чем нам, – снова заговорил полковник. – У вас есть надежда. Вы ждете, что всё это кончится, и станет, как раньше. А наша надежда… Вот только вы тоже ошибаетесь, как и мы: как раньше, уже не станет.

Он вскинул два пальца к козырьку, повернулся через левое плечо и быстро зашагал к дому военного коменданта.

* * *

Подковы лошадей больше не стучали по булыжникам: теперь фиакры катили по берегу Сены, ее запах ощущался даже отсюда. Снова свернули. Должно быть, они уже едут вдоль Марсова поля. Мале вспомнил праздник Федерации, Алтарь Свободы, себя молодого, присягавшего Нации… Когда на суде председатель потребовал у него назвать имена сообщников, Мале ответил: «Вся Франция и вы сами, если бы мне удалось». Он ни о чём не жалеет. Если бы у него был еще один шанс, он повторил бы всё сначала. Ему просто не повезло. Для свершения великих деяний необходима толика везения – Бонапарт это знает по себе. Ему повезло, а Мале – нет. Потому Бонапарт и чувствует себя избранным: ему часто улыбается удача. На суде у Лагори спросили, почему он поверил Мале, тот ответил: «Я видел 18 брюмера революцию, произошедшую точно так же». Жалко беднягу Сулье: он поверил в Мале и за это поплатится жизнью. И Гидаль, и Боккечампе, и еще восемь человек. Только Рато в последний момент заменили смертный приговор условным. Да, еще полковника Рабба оправдали: в свое время он входил в состав трибунала, осудившего на смерть герцога Энгьенского. Надо же, купил себе жизнь чужой смертью.

Фиакры остановились, дверцы распахнулись. Ну точно, они у заставы Гренель. Мале узнал два домика с колоннами, сложенными из отесанных камней разного размера. Заставой уже лет двадцать никто не пользуется; можно поклясться, что портик с колоннами давным-давно превратили в отхожее место. День сегодня пасмурный, не жалко умирать.

Выбравшись из фиакра, Мале потянулся – и вдруг рассмеялся, увидев людей, забравшихся на деревья позади расстрельной команды. Вот они, настоящие парижане: ради зрелища претерпят любые неудобства. Двое из осужденных отошли к заставе отлить (им тоже пришла в голову мысль насчет нового назначения портиков). Приговоренных построили; Лаборд, сидевший верхом, зачитал приговор. Гидаль выслушал его с непокрытой головой, потом снова надел свой кивер. Барабанная дробь. Глаз никому не завязывали.

– Позвольте мне командовать расстрелом! – донесся голос из шеренги смертников.

Лаборд сделал отрицательный жест рукой и поднял обнаженную саблю. Вторая барабанная дробь. Гидаль снова снял кивер и швырнул назад через плечо.

– Стреляйте сюда! – крикнул Лагори, потыкав пальцем себе в грудь напротив сердца.

Залп! Несколько человек упали, Мале, Гидаль и Лагори остались стоять. Бок, однако, ожгло; Мале потрогал его рукой, ощутив горячее и липкое. Залп! На ногах был только Гидаль. Залп! Наконец-то упал и он.

– Да здравствует император! – выкрикнул одинокий голос.

– Твой император смертельно ранен, как и я, – прошептал Мале непослушными губами.

* * *

Вот оно – это поле, где они сражались семь недель назад, чтобы войти в Москву. Голая земля, вытоптанная тысячами ног, два холма со срезанными ядрами верхушками, поваленные деревья, точно какой-нибудь исполин махал здесь косой… Множество тел так и не убраны – запах, запах! От него мутит. Мародеры похозяйничали вволю, но им не придет в голову похоронить обобранные ими тела. Вон там, где трупы навалены друг на друга, с них даже не сняли одежду: русские поверх французов, французы поверх русских… Повсюду пробитые кирасы, шлемы, порванные барабаны, лоскуты мундиров и залитых кровью знамен. Воронье носилось тучами над полуразложившимися мертвецами и раздутыми тушами лошадей; собаки, рыскавшие среди них, поднимали окровавленные морды и провожали взглядом идущих. Солдаты шли, зажимая руками носы и рты, но не могли не оборачиваться: ужасное, отвратительное, отталкивающее зрелище вместе с тем неудержимо привлекало их взгляды. Скоро по рядам побежали слухи о том, что некоторые тела еще шевелились. Вечером на биваках рассказывали друг другу о гренадере, которому перебило обе ноги, однако он выжил, питаясь мясом убитой лошади, в остове которой он поселился, и сухарями из ранцев убитых. Француз? Да. Хотя, может быть, русский… Нет, непременно француз!

14

«В Санкт-Петербург, почт-директору Оденталю.

Милостивый государь мой Иван Петрович!

Я в Москве, или, лучше сказать, среди развалин ее, гласно мщения требующих. Трудно было сюда въезжать. Мы оба с графом Ростопчиным, сидя в дормезе, давали свободно течение горьким слезам. В Пречистенской части только восемь домов, а в Пятницкой – пять. Грустно смотреть! Теперь вижу я, что Москва не город был, а мать, которая нас кормила, тешила, покоила, обогащала. Всякий русский, всякий христианин имел в виду в старости Москву, а после смерти – царство небесное! Из оставшихся домов нет ни единого, который не был бы разграблен. Церкви осквернены, обруганы, обращены в конюшни.

У заставы всё место усеяно лошадиными трупами, но я не почувствовал никакого запаха, только пожалел наших бедных солдат, закапывавших эти трупы, которые, должно быть, вблизи издавали сильный запах. Это мне внушило мысль, которую граф тотчас же одобрил и которая заключалась в том, чтобы употреблять на эти работы вместо своих французских солдат, здесь оставшихся и выздоравливающих от ран. Пусть околевают эти негодяи или искупают свою жизнь тяжкой и нездоровой работой.

Мы направились к Иверским воротам. Лавки с обеих сторон все сожжены и уничтожены, а те, которые на левой стороне, разрушены выстрелами трех орудий, поставленных у Сената и теперь еще тут стоящих. Спасские ворота заперты, а так как Никольские завалены обломками башни, шпиля и Арсенала, то нам нельзя было въехать в Кремль ни теми, ни другими воротами, и мы принуждены были ехать по Моховой мимо Пашкова дома через Боровицкие ворота, где стоит пикет и не пропускает никого без особого позволения. Царское местопребывание стало местом ужаса: дворец сгорел, на большой лестнице валялась солома, капуста, картофель. Ужас и уныние наводит смотреть на опустошение. Графу нездоровится – его слишком поразила эта раздирающая картина, он думает, что Москва никогда не оправится, я утверждаю противное, но что потребуется много времени.

Я приготовил квартиру для Барклая. Всякий занимает любой дом. Я рад, что нашел бутылку рома, мешаю его с водой, которая может быть нездорова. Хозяева тех домов, которые уцелели, не только ничего не потеряли, но и очень много приобрели, в особенности где квартировали маршалы и генералы. Хозяева могут считать своим всё, что найдут в своих домах, и чтобы никто не заявлял прав своих на свои вещи, а то тяжбам не будет конца.

Покорность, храбрость московских крестьян, любовь их к отечеству и к государю спасли Россию. Москва сто́ит Наполеону 25 тысяч человек; все козни, коварства злодея были тщетны. Россияне остались непреклонны. Его поморили в Москве с голоду, а как стал посылать в окружности фуражировать, то из ста человек возвращалось едва пять или десять. Есть анекдоты, коих грешно будет не передать потомству. Русские, сударь, герои. Гордиться должен тот государь, который имеет славу ими владычествовать. Вытеснен злодей из Москвы не армией, но бородами московскими и калужскими. Бежит Наполеон, в двое суток сделал он с гвардией 150 верст, но и так недалеко уйдет – мужики бегут за утомленною его армиею. Ужасны и хладнокровны мщения наших крестьян, они тиранят жертвы свои, ловят их сами по дороге или покупают их за последние деньги у казаков на мучение. Я, право, сердце имею доброе, но не пожалею ни об одном. Нарышкин, мой приятель, служащий у графа Петра Александровича Толстого, приехал из армии. Он говорит, что французов мрет по тысяче и полторы в день. У всех мертвых лошадей вырезаны языки и пахи – этим только питаются. Бонапарте хотел уверить всех, что Москва зажигалась по приказанию Ростопчина, он же желал порядка, тогда как сам, варвар, подкапывал Кремль и взорвал его, отъезжая.

Изменников было человек сорок, не более, почти все – бродяги, мартинисты или известные якобинцы, некоторые купцы из раскольников и тому подобные. Большая часть вытребована императором в Петербург. Они составляли муниципалитет Наполеона и имели для отличия перевязи – белые и красные ленты. Граф с сими лестными знаками отличия заставил их сгребать под караулом снег на улицах впредь до повеления. Бедный граф очень огорчен несчастьем Москвы. Грешно будет императору не сыпать деньгами, чтобы восстановить свой верный первопрестольный град. Неужели будет сказано, что пришел кровопийца Наполеон и уничтожил в месяц столицу, столько веков процветавшую? Как скоро присутственные места восстановятся, а они только разграблены, то народ валить станет со всех сторон. Почта восстановлена со вчерашнего дня. Пишите мне по-прежнему, любезнейший Иван Петрович. Адресуйте на имя графское, с коим я живу по должности секретарской.

Пребываю ваш верный слуга,

Александр Булгаков».

* * *

Кутузов недовольно сопел. Ты глянь-ка, каждый знает, что́ ему делать! Все лезут его поучать! Ермолов, пожелавший быть с Милорадовичем в авангарде, шлет одного ординарца за другим, требуя выступления армии к Вязьме, дабы упредить неприятеля и истребить его совершенно. Коновницын тоже торопит фельдмаршала, ссылаясь на сведения, полученные от Сеславина: Платов в Колоцком разбил авангард Нея, французы за день делают переходы по тридцать верст, бросая всё, что мешает их движению; ежели армия пойдет форсированным маршем, покинув все тяжести, сняв даже с солдат ранцы, она будет в Вязьме раньше французов и сможет дать там решительное сражение. А теперь и сэр Вильсон ту же песню запел! Войну можно закончить под Вязьмой до наступления зимы! В солдатики они играют! В шахматы! Победы им нужны! Подвиги и кресты, в крови солдатской омоченные! Отступают французы – вот и славно, зима близко – еще того лучше: холода-то их и прикончат, да голод, да выжженная пустыня! Мало закончить войну – надобно, чтобы осталось, кому праздновать победу!

– Я отнюдь не уверен, что полное уничтожение императора Наполеона и его армии будет таким уж благодеянием для всего света, – буркнул светлейший, не глядя на англичанина. – Наследие его не достанется ни России, ни какой-либо другой континентальной державе. Но той, которая уже владеет морями.

Эх, зря он это сказал! Сорвалось с языка! Кто его знает, что́ этот англичанин напишет в рапорте императору! Доносы строчить он горазд, не хуже Беннигсена. И принц Евгений Вюртембергский, родственник царский, тоже рвется в бой. Напишут потом, что главнокомандующий играет на руку Наполеону… Ладно, огласить приказ по армии, чтобы выступала в поход. А Толь пусть напишет Ермолову, чтобы умерил свою прыть: им лишь бы прокукарекать, а там хоть не рассветай…

* * *

Денщики сидели у костров, держа над огнем мокрое офицерское белье, прополощенное в холодной воде без мыла; из швов выползали белесые вши и лопались от жара. Тем же самым были заняты солдаты на биваках. Баня осталась далеким воспоминанием, спали не раздеваясь, ложились вплотную друг к другу под хлипкими навесами, не защищавшими от ветра и сырости, на грязь уже не обращали внимания – она была повсюду. Свежего хлеба не видали давно, из полуфурков людям выдавали только крупу и сухари, водку тоже подвозили редко, курили капустные листы. Вот просушат денщики офицерское белье – может, им на трубочку табачку отсыпят: офицеры-то табак у маркитантов покупают, хоть и дорого. Хорошо хоть, говядину удается промышлять да немолоченные ржаные и овсяные снопы для лошадей, а то б самим вместо них впрягаться пришлось.

Поднимались до рассвета, в промозглой мгле, стуча зубами от холода, шли целый день под дождем со снегом, в тяжелых шинелях, с разбухшими от влаги ранцами за плечами, с зудящей от укусов кожей. На третий день послышалась канонада – видать, Вязьма уже близко. По колоннам побежали слухи: Милорадович напал на французов и, видно, гонит их впереди себя, поскольку выстрелы удаляются. И всё же днем, как обычно, устроили привал, не понуждая армию идти вперед ускоренным маршем. К вечеру вдали, поверх обычной серой хмари, показались дымные тучи – должно быть, в Вязьме пожар. По полкам объявили приказ: готовиться к ночному походу.

* * *

Неприятель защищался отчаянно. Казачьи отряды, посланные утром Платовым, были отражены артиллерией; авангард под командованием Милорадовича никак не мог продвинуться вперед. Ермолов бросил на врага драгунский полк, рассеявший французскую пехоту, но под шквальным огнем с возвышенности, занятой неприятелем, атака захлебнулась. Прибежал генерал-майор Паскевич со своею пехотною дивизией, порядок был восстановлен; донцы Платова соединились с авангардом, подвезя артиллерию, по всей линии началась страшная канонада; неприятель отступил – но лишь затем, чтобы занять еще лучшую позицию. На ней он мог вполне продержаться до ночи. Ермолов скрипнул зубами, подумав о том, что Кутузов с армией стоит сейчас всего в одном переходе отсюда, но не трогается с места.

Стычки продолжались с переменным успехом. К удивлению русских, неприятель оставлял позицию при их приближении. Милорадович тотчас ринулся вперед, соединив все свои войска на равнине перед Вязьмой; снова в действие вступила артиллерия, обстреливая окраины города. Подъехал генерал Уваров с кирасирской дивизией и стал в сторонке, не желая губить без пользы лучшие гвардейские полки. Коновницын явился разузнать, как идут дела, и уехал обратно. Ермолов увидел Беннигсена, наблюдавшего за боем в подзорную трубу, – он приехал один, «любопытным зрителем происшествий». Начинало темнеть; Беннигсен поежился от холода и отправился на главную квартиру отогреваться чаем.

Милорадович объявил общую атаку по всей линии. Два пехотных полка вошли в город, тесня штыками итальянских гренадеров; Паскевич со своей дивизией пробирался вперед по трупам, преследуя бегущих; Платов перешел через реку и занял большую часть Вязьмы. Французская пехота и артиллерия еще стояли в грозном виде на холме на другой оконечности города. Пришпорив своего Черкеса, Сеславин поскакал туда, остановился на расстоянии ружейного выстрела, снял фуражку и стал махать ею русским колоннам, стоявшим с ружьем у ноги… Несколько пуль пролетели мимо, не задев всадника; пехота без команды взяла ружья наперевес, колонны двинулись вперед. «Вот наш храбрый Георгий на белом коне!» – крикнул кто-то, указав на Сеславина; грянуло «ура». Опрокинутые фуры и зарядные ящики перегородили улицы; на этих баррикадах началась человеческая свалка: стреляли, кололи, умирали, сдавались в плен… Черные дымные столбы поднимались к серому небу; последние лучи солнца освещали Свято-Троицкий собор, возле которого вертелись людские водовороты; крики и ржание сливались с треском горящих балок. С оглушительным грохотом взорвалась артиллерийская лаборатория; пламя мгновенно охватило несколько домов; в большом особняке, отданном под госпиталь, раздавались дикие вопли, окровавленные люди в горящих бинтах выбрасывались из окон.

Маршал Ней успел отойти на семнадцать верст, но вернулся к Вязьме, услышав канонаду. На кладбище устроили батарею; пожар на главной площади облегчал задачу наводчиков орудий, ядра попадали точно в цель. Покинув площадь, русская пехота и казаки устремились к окраинам, куда не долетали снаряды. Ночью обстрел прекратился; наутро на переправе через ручей, в четырех верстах от Вязьмы, нашли четыре брошенные пушки. Они вмерзли в застывшую грязь, припорошенную снегом: в эту ночь ударил настоящий мороз.

* * *

Передние копыта заскользили по льду, задние ноги разъехались, лошадь завалилась набок на всём скаку, седока выбросило из седла и швырнуло о мерзлую землю. К нему бросились, подняли; он кашлял кровью и не мог наступить на левую ногу: колено было вывихнуто, щиколотка распухла. Князя Понятовского бережно перенесли в карету; он отворачивался, чтобы никто не видел его слез. Это были слезы стыда: еще в Москве поляки предупреждали французов, чтобы те перековали лошадей и запаслись подковами с шипами, но легкомысленные галлы только отмахивались. И вот он, поляк, расшибся, упав с французской лошади! Командование корпусом принял генерал Зайончек; в его распоряжение поступили шестьсот пехотинцев и тридцать всадников.

* * *

«Славково, 4 ноября 1812 г.

ПРИКАЗ

Воля Императора состоит в следующем: если неприятельская пехота последует за армией, идти ей навстречу, атаковать, опрокинуть и частично взять в плен; с этой целью Император избрал промежуточную позицию между Славково и Дорогобужем. Император будет на этой позиции завтра на рассвете со своей Гвардией; Его Величество укажет места войскам, которые должны сосредоточиться и спрятаться, прикрываемые арьергардом под командованием герцога Эльхингенского, чтобы быть в состоянии напасть на врага со всей армией, когда неприятель будет думать, будто имеет перед собой один лишь арьергард.

Господа маршалы примут меры к возвращению под знамена отсутствующих солдат, чтобы при каждой дивизии была артиллерия, а обозы ехали к Дорогобужу и Смоленску. Линейные и лейб-жандармы разместятся в Дорогобуже, чтобы отлавливать всех отставших от своих частей, за исключением больных. Герцог д'Абрантес будет готов выступить со своим корпусом (пехотой, кавалерией и артиллерией) по первому приказанию.

Все кавалеристы, оставшиеся без лошадей и поступившие в полки под началом генерала Шарьера, будут соединены и переформированы в Дорогобуже, чтобы эти полки были готовы иметь честь идти вместе с гренадерами, составив особую бригаду. Резервный артиллерийский парк и инженерные части, в том числе гвардейские под командованием генерала Сорбье, должны быть готовы выйти на позицию, указанную выше.

Там будут находиться командиры инженерных войск и артиллерии вместе с генералом Эбле, саперы, моряки и понтонеры. Генералы проследят за тем, чтобы оружие находилось в хорошем состоянии, а у солдат имелись патроны.

Его Величество Неаполитанский король завтра рано утром отправится на позицию, чтобы изучить ее и получить приказы Императора.

Герцог Эльхингенский будет маневрировать с арьергардом согласно вышеизложенной диспозиции, чтобы завлечь неприятельскую пехоту на позицию послезавтра, дабы мы могли застигнуть ее врасплох неожиданной общей атакой.

Государственный секретарь граф Дарю будет исполнять обязанности генерал-интенданта армии в отсутствие заболевшего генерала графа Дюма; он сделает необходимые распоряжения и примет меры к обеспечению санитарной службы, чтобы на позиции всё было готово.

В соответствии с настоящим приказом, каждый, без всякого иного приказания, отдаст все необходимые распоряжения в своей области.

Император ожидает рапорта о произошедшем вчера, чтобы составить свое мнение: как вышло, что неприятельский корпус, попытавшийся перерезать коммуникации между французскими дивизиями, не был захвачен?»

* * *

Солдат лежал, свернувшись калачиком, подтянув острые колени ко впалому животу, сомкнув локти и прижав ко рту посиневшие пальцы; из носа у него торчали сосульки, в углах глаз замерзли слезы. Вчера вечером он переходил от костра к костру, не в силах согреться, и вот – умер от холода… Его слегка припорошило снегом; так его и оставили, уходя.

После следующей ночевки подняться не смогли уже несколько десятков солдат. Другие замерзали на ходу: какое-то время человек еще отупело шагал, машинально переставляя ноги, потом вдруг спотыкался и падал ничком, прижав стиснутые кулаки к животу; лицо его синело, тело застывало. Через него перешагивали и ковыляли дальше. У иных шла носом кровь, они шатались, как пьяные, потом начинали дьявольски хохотать и падали, смех переходил в предсмертный хрип. Иногда человек был еще жив, тщетно пытался подняться, царапая снег скрюченными пальцами, – никто не останавливался, чтобы помочь ему, боясь упасть рядом. Чувство товарищества вымораживалось темными ночами, когда больше никто не делился ни едой, ни водкой, ни теплом костра или своего тела; заснувших в горевших шалашах не будили – грелись у огня.

* * *

Пальцы закоченели и не держали перо, Анри Бейль выводил такие каракули, что сам стыдился. Но не это было самое страшное: тяжелее всего не иметь возможности избавиться от чуждых себе людей, вырваться из их окружения. Спать приходилось на полу маленькой прихожей, бок о бок с двумя молодцами, а в спальне за дверью храпели целых восемь человек, а то и десять. Вынужденная физическая близость не порождала духовной: фальшь, фальшь чувствовалась во всём. Здесь было принято бодриться, рассказывая о перенесенных мытарствах и хворях, как о чём-то забавном, но эта веселость была напускная – глупо жаловаться искренне, заранее зная, что всем на тебя плевать. Очень может быть, что армейцы, прошедшие сквозь огонь сражений и покрытые ранами, действительно не воспринимали всерьез какую-нибудь гнойную лихорадку, заставившую их две недели проваляться в Богом забытом селении, питаясь чем придется, но интендантские чиновники надеялись извлечь пользу из своих страданий, рассчитывая на повышение.

В Смоленск поступили новости о победе под Малоярославцем, после которой русские были отброшены к Калуге, освободив дорогу на Петербург через Витебск, Динабург и Ригу. Скоро сюда прибудут наши войска; генерал Жомини, сменивший Барбанегра на посту военного губернатора, и военный комиссар Пюибюск занимаются устройством хлебных магазинов. У Бейля, при всей длине его нового титула («Генеральный директор по резервному снабжению»), не так уж много занятий. Скоро, впрочем, ему предстоит поездка в Оршу. Любая перемена – к лучшему, хотя он с гораздо большим удовольствием поехал бы с главной квартирой в Петербург. Вдруг Мелани еще там?

15

В Толочине у кареты сломалась ось, пришлось остановиться для починки. Винцингероде и Нарышкин вышли размять ноги. Мороз был нешуточный, жаркий огонь в кузнечном горне манил к себе. Один жандарм остался возле кузницы наблюдать за ремонтом, двое остальных повели пленников в корчму.

В тепле Винцингероде разморило; он прикрыл глаза и прислонился спиной к стене. До Смоленска их везли малыми этапами, но после они уже летели на почтовых, делая большие переходы. Если выедут сегодня засветло, завтра к вечеру будут уже в Минске. Всё дальше и дальше от Москвы… Он, верно, задремал, потому что Нарышкин тронул его за рукав, повторив свой вопрос. Он говорил по-русски, Фердинанд Федорович опять ничего не понял и уставился на ротмистра своими голубыми глазами со светлыми ресницами. Жандарм прикрикнул на Нарышкина, запрещая им сговариваться, Лев Александрович обругал его по-русски. Винцингероде наконец-то заметил внимательный взгляд еврея-корчмаря, перетиравшего стаканы, и громко сказал: «Корошо, корошо, остафь».

Жандармы сели верхом, карета тронулась. Часа через два Нарышкин приник к окошку, жадно разглядывая что-то вдали. Дверцы были заперты снаружи, он чуть не свернул себе шею, прижавшись щекой к стеклу. Винцингероде спросил, что он увидел такого примечательного; ротмистр ответил, что вдали были конные фигуры, похоже, казаки. Оба молчали, думая об одном и том же. На станции их не выпустили из кареты, пока меняли лошадей, хотя Нарышкин стучал в дверь, говоря, что ему нужно по нужде. Лошади мчались галопом, карету подбрасывало на рытвинах, Нарышкин прикусил себе язык, но это были пустяки: теперь уже и Винцингероде слышал приближающееся гиканье и разбойничий свист. Топот множества копыт, одинокий выстрел, эхом отскочивший от мерзлой земли; «Pardon! Pardon!»[34] – голоса жандармов. Карета остановилась, дверцу кто-то дернул снаружи, потом ее выломали прикладом. Внутрь всунулась бородатая рожа в казачьей шапке, надвинутой на глаза.

– Давай выходи! Алле!

– Спасибо, братцы! – Ротмистр спрыгнул на землю; обе ступни словно резануло кинжалом.

– Слышь, Петро, это наши! – сообщил казак.

Уряднику Дудкину нынче повезло: с утра он перехватил двух французских курьеров – из Парижа и из Смоленска, а теперь вот отбил генерала. С такой добычей не стыдно будет вернуться к полковнику Пантелееву; глядишь, и в хорунжии произведут.

– Петро, а с этими что делать? – Казак указывал на жандармов.

– На кой ляд они нужны? – отмахнулся урядник. – Кончай их да поехали.

* * *

Сначала его обуял страшный гнев. Мерзавцы! Нужно было расстрелять их сразу, а не держать по тюрьмам, переводя на них провиант! Он знал, что его мягкосердечие выйдет ему боком, – вот, пожалуйста! Собака Мале! И этот Моро сидит в своей Америке – змея с невырванным жалом! Но когда приступ злости прошел, а секретарь унес письма, продиктованные сердитым голосом, из Наполеона словно выпустили воздух. У него вдруг закружилась голова, как на краю бездонной пропасти. Допустим, люди поверили в его смерть, но почему никто не кричал: «Император умер – да здравствует Римский король!»? Они кричали: «Да здравствует нация!» Он развелся с Жозефиной, он женился на австрийской принцессе, настроив против себя императора Александра, чтобы дать им наследника, обеспечить стабильность, преемственность, вечность Империи! А они… О подлецы! Нация предателей!

* * *

Лес тянулся бесконечно. По нему шли целый день, а ночью проводники сбежали. У полковника Абержу не было карты; где находится Смоленск, куда назначено прибыть маршевой дивизии, никто не знал, – где-то на северо-западе. Решили идти по солнцу, забирая влево. Неожиданно лес закончился, и за ним раскинулась бескрайняя равнина, покрытая снегом.

Мужики выбегали из своих домов, дивясь на французов. По ротам передали приказ, чтобы солдаты держали себя молодцами и шагали браво, с видом победителей. Это подействовало: на них смотрели с боязливой почтительностью. Вот только польские офицеры, говорившие по-русски, так и не смогли дознаться, далеко ли до Смоленска. Старый немец, исправлявший в селе должность учителя, сказал, что до города примерно шесть лье и идти надо вправо.

В большой деревне, где они заночевали, староста дал им трех проводников. Крестьяне сказали, что видели рыскавших в округе казаков, и якобы главная квартира князя Кутузова находится где-то неподалеку. Утром, подкрепившись, двинулись в путь по проселку, распевая «Марсельезу». Проводники уверяли, что к вечеру они будут в Смоленске.

Через два часа по колонне пронесся приказ остановиться и затаиться: вдалеке, поперек дороги, двигался большой русский отряд из конницы, пехоты и артиллерии. Двое поляков, нарядившись в тулупы и малахаи, отправились на разведку, и принесенные ими сведения были неутешительными: противник превосходит французов числом, атаковать его одной лишь пехотой было бы крайне неосторожно. Проводники поклялись, что выведут их к большому селу, где пролегает дорога на Смоленск и нет русских войск. Свернули влево и шли еще часа четыре.

В село пришли глубокой ночью, разместились там на постой, выставив охранение. Утро принесло с собой радостное открытие: они действительно в большом селении, где целых два господских дома, да к тому же магазины с водкой, табаком и сушеной рыбой, здесь можно будет отдохнуть два-три дня и восстановить свои силы. Село называется Хмара, отсюда с десяток лье до Смоленска.

Два ружейных выстрела ночью подняли всех на ноги в один момент; солдаты расхватали ружья и простояли так до утра, готовые отразить нападение. Утром на опушке леса нашли оставленный там с вечера пикет из двадцати пяти нижних чинов и офицера: все они были истыканы пиками и изрублены саблями. Пришлый мужик видел в лесу казаков: они ждут, пока французы выйдут из села на равнину, чтобы там атаковать их конницей. Вечером охранение усилили вдвое, и всё же в полночь вдруг раздалась пальба и грозное «ура».

Во дворе господского дома шла рубка: французские егери отбивались от казаков. Не ожидав сопротивления, казаки толпой бросились обратно к воротам, где началась страшная давка. Выгнав их со двора, французы заняли оборону у забора, стреляя в щели, как в амбразуры. Бой продолжался четыре часа; когда рассвело, русские отступили, но недалеко. Их передовые посты виднелись на холме: вероятно, они стерегли французов, ожидая подкрепления.

Мужикам приказали всю ночь жечь огни во дворах, чтобы русские думали, что французы всё еще в селе. Взяв проводников, выступили в кромешной темноте через поле, надежно закрепив ранцы, ружья, манерки, чтоб не звякали и не дребезжали. Вдалеке мерцали огоньки бивачных костров. «Кто идет?» – раздался окрик совсем рядом. Не получив ответа, казак разрядил оба пистолета в темноту и ускакал.

Лесные тропы виляли, сужались, переплетались; снег скрипел под ногами, замерзшее дыхание повисало на ветвях белым кружевом. Сколько они уже идут? Час? Два? Три? Проводники остановились в растерянности: они заплутали! Небо начинало светлеть; лес расступился, за ним показалось поле, по которому тянулся широкий след, а за полем… Хмара? Они вышли туда, откуда ушли?

Проводников хотели расстрелять, но решили не выдавать себя выстрелами. Смоленск должен быть где-то на севере – надо держать курс по солнцу, забирая влево. Лес поредел, за равниной темнела деревушка – от нее шли по дороге русские войска.

В барабаны не били, из ружей не стреляли – сохраняя походный порядок, французы и русские шли навстречу друг другу, как будто так и надо. Когда они сблизились настолько, что можно было различить выражение лиц, из русского отряда вырвался пленный француз и со всех ног побежал к своим. На нём была васильковая шинель Старой гвардии с красными эполетами и косыми нашивками на рукаве, шапку он потерял, заиндевевшие черные волосы на голове казались седыми – а может, и вправду поседел. К нему протянулись руки, втащили в середину; он говорил, что там, в большой риге – пятьсот французских пленных, русские хотят их сжечь. Недолго думая, лейтенант скомандовал своей роте идти за ним и побежал к риге, обложенной горящей соломой. Русских солдат, поправлявших огонь, отпихнули в стороны, засовы сбили, выпустили на волю кашлявших, задыхавшихся людей и повели к своей колонне. Деревня осталась позади, когда раздалось несколько ружейных выстрелов по саням маркитантки, замыкавшим шествие.

К десяти часам утра на краю широкой равнины показался большой лагерь у околицы села. Наши? Абержу долго смотрел в подзорную трубу на суету верховых, сновавших туда-сюда, на офицеров в двууголках с плюмажем… Его осенило: это и есть главная квартира русского главнокомандующего! Оттуда донеслась барабанная дробь: били тревогу. Не дожидаясь атаки, колонна ускорила шаг, чтобы скрыться в лесу.

Снег был рыхлый и мягкий, ноги проваливались в него по колено. Передние, прокладывавшие дорогу, быстро выбивались из сил, начиная хрипло дышать; их сменяли задние. Страх подгонял вперед, узкой тропы было мало; колонна рассыпалась, пробираясь между деревьями, все сани были брошены. Сзади послышалась пальба, конский топот; пришлось отделить отряд прикрывать отступление, выставив цепь стрелков. Лес, однако, скоро кончился; треск ружей теперь раздавался и сбоку, и спереди – русские их опередили, им грозит окружение! Колонна устремилась вперед, не отвечая на выстрелы и не оборачиваясь на свой арьергард; тот отступал поэшелонно, теряя людей десятками, и нагнал колонну возле усадьбы, из окон которой стреляли русские. После упорного боя, длившегося не меньше двух часов, голова колонны скатилась в овраг с черной не замерзшей речкой; у небольшого деревянного моста дожидались вооруженные крестьяне. Мужиков распугали быстро, но мост был слишком узким, речку переходили вброд. От ледяной воды перехватывало дыхание, намокшие панталоны обхватывали ноги липкими холодными пальцами, посылая дрожь по хребту. Как-то не сразу заметили, что русские их больше не преследуют. Это было непонятно и страшно. Впереди стоял поросший березами холм; французы полезли на него.

Русские неподвижно стояли вдалеке, выстроившись в боевой порядок и окружив холм со всех сторон; мост через речку горел. Солнце клонилось к закату; все смотрели на него с одной мыслью: восхода они уже не увидят. Русские выслали вперед застрельщиков; французы молчали – берегли патроны. Когда русские двинулись рядами на холм, французы, подпустив их поближе, дали залп, и тотчас из их рядов выскочила рота егерей со штыками наперевес: ворвавшись в середину неприятеля, они срывали с убитых патронные сумки, возвращаясь к своим с ценной добычей.

Солнце. Оно висело над горизонтом, давая насмотреться на себя напоследок. С другой стороны холма березы уже нырнули в тень, ручей под тонким льдом казался синей веной на белой руке; в том месте, где вены коснулся ланцет, остались темные брызги на снегу – мертвые тела ногами в воде.

Полковник Абержу командовал с веткой в руке, забыв вынуть из ножен саблю. Люди смеялись, глядя на него, хотя смешного было мало. Одного поляка, слишком далеко проникшего в ряды неприятеля во время новой штыковой атаки, взяли в плен, но отпустили, чтобы он доставил своему командиру предложение сдаться. Французы окружены, к русским подходят свежие силы. Своим упорным сопротивлением они лишь ожесточают солдат; если они не капитулируют, их всех перебьют. «Je ne me rendrai pas»[35], – твердил Абержу на все доводы офицеров, глядя безумными глазами на склон холма, усыпанный трупами и ветками берез. Лекари сбивались с ног, бросаясь от одного раненого к другому; младший лейтенант Гюлен, племянник парижского коменданта, был убит.

Русские вновь взбирались на холм, на правом их фланге шли барабанщики, изо всех сил стуча палочками по натянутой коже. «Ура!» Неприятели перемешались, так что уже нельзя было понять, где кто; измученные длинным тяжелым днем, французы оскальзывались на снегу, падали навзничь, умоляя о пощаде, их кололи штыками и добивали прикладами. Лейтенант отбил саблей нацеленное на него ружье, отразил штыковой удар и бросился бежать. «Rodolphe, Rodolphe, rendez-vous ou vous serez mort!»[36] – услышал он голос товарища за своей спиной. Остановившись, он выронил саблю, поднял руки и медленно повернулся.

Из двенадцати сотен солдат в живых осталось триста семьдесят; рядом с Абержу стояли семнадцать офицеров и лекарь. Их окружили русские офицеры, прекрасно владевшие французским. Какая честь для них! Они – пленники русской гвардии! Вдалеке еще слышались редкие выстрелы и глухие удары прикладами: это добивали раненых. Лейтенант по имени Родольф потребовал прекратить резню; ему хладнокровно отвечали, что это егеря стреляют зайцев.

От мороза сводило скулы; замерзшие ступни одеревенели; солнце скрылось за лесом; ветки берез казались нарисованными тушью на гаснущем небе. Пленных считали и пересчитывали, заставляя называть имя и звание. Послали в соседнее имение за столом, бумагой и чернилами, чтобы составить полный список. Наконец, заледеневших французов погнали по дороге. Полковник Абержу ковылял впереди, смаргивая слезы; на его лошади ехал русский офицер, громко расхваливая ее стати.

Ночевали в том самом имении, из которого привозили стол и бумагу. Пленных поместили в громадном зале, где, должно быть, раньше устраивали балы; им дали хлеба с квасом. Русские тоже сидели среди них – веселые, оживленные. Оказалось, что в этом имении французы заготовили провизию для своей армии: муку, сухари, вино, полсотни голов скота – вот так находка! Русский офицер просил доктора-француза осмотреть раненых; тот ответил, что с радостью это сделает, если ему вернут его сумку с инструментами. Сумку нигде не могли отыскать: все инструменты были серебряными.

Неожиданно веселый говор смолкнул: в зале появился призрак. Вид совершенно обнаженного человека, покрытого кровью с головы до ног, заставил вздрогнуть даже бывалых ветеранов. «Regardez comment vos soldats traitent des officiers français! – выкрикивал он хриплым, каркающим голосом. – Des brutes! Ils m'ont désabillé et laissé tout nu, dans la neige!»[37] Человек закашлялся. У него было рассечено одно ухо, разбита голова, левая рука и бедро покрыты ранами, а из сквозного отверстия в груди пузырилась розовая пена; ему накинули на плечи широкий плащ. Французы смотрели с ужасом, не узнавая. «Mes amis, je suis Boniface…»[38] – на этих словах он рухнул ничком.

Явился русский генерал – красивый, стройный, учтивый, с хорошими манерами. Он выразил свое огорчение тем, что французы так долго не соглашались капитулировать, – к чему было проливать столько крови? «Вы сделали бы гораздо лучше, если бы поступили, как генерал Ожеро, который сдался вчера после нескольких минут сопротивления, видя невозможность выстоять против нас долгое время», – сообщил он. Генерал Ожеро? Брат маршала? И что теперь с ними будет? Генерал Бороздин объяснил, что их отвезут в Сибирь, где еще холоднее, чем здесь, мороз лишит их сил, парализует волю, к тому же «народ рабов» (он так и сказал!) настроен против них.

После его ухода подали ужин – несколько больших кусков мяса, которые русские офицеры разделили со своими пленниками. Наутро хозяин имения угостил всех щами и медом. Для пленных офицеров приготовили розвальни, чтобы доставить их в главную квартиру под конвоем казаков. Лейтенант Бонифас тоже хотел ехать, не желая оставаться в руках русских один; доктор пытался ему втолковать, что у него нет ни бинтов, ни корпии, ни инструментов, на улице мороз, а лейтенант легко одет и без сапог, – никакие увещевания на него не действовали. Его вынесли на руках, положили в сани – и тут заметили, что он без сознания, а из открывшихся ран сочится кровь. Бесчувственное тело унесли обратно в дом, поручив заботам русских – и простившись с ним, как с погибшим… Пленным солдатам предстояло идти пешком в сильный мороз; офицеры мысленно простились и с ними.

В розвальнях сидели по двое, прижавшись друг к другу, но это не спасало от холода, от которого стыли даже внутренности. По дороге встретилась деревня; сопровождавший пленных поручик объявил привал. Ноги болели страшно. Сняв сапоги, доставлявшие только мучения, французы обложили распухшие ступни соломой и обвязали тряпками: так было легче. В четвертом часу пополудни наконец прибыли на главную квартиру, находившуюся в Журово, но как раз в этот момент в село входила большая колонна русской кавалерии, и замерзшим до костей пленным пришлось ждать ее прохождения.

– Капут, французы! – кричали конники в башлыках и теплых рукавицах людям с белыми пятнами на щеках и посиневшими руками. – Наполеон свинья! Собаки! Париж, Париж! Капут вам!

Один офицер подскакал к саням, спрыгнул на землю, схватил за грудки лежавшего на соломе лейтенанта:

– Поляк? Отвечай! У, мерзавец! В Сибирь вас!

Он замахнулся и ударил пленного кулаком в скулу, голова мотнулась в сторону. Конвойный поручик бросился к драчуну, обхватил поперек туловища, оттащил в сторону. Но другой офицер уже лупил француза, закрывавшего голову руками:

– Где твой император, собака? Отвечай, свинья!

Поручик метался от одного к другому, казаки посмеивались, шествие колонны продолжалось:

– Адьё, французы! – В них в шутку целились из пистолета. – Ни один не уйдет! В Сибирь! В Сибирь!

Все дома в селе были заняты. Оставив пленных на улице у большого костра, разожженного казаками, поручик пошел доложить дежурному генералу и узнал, что тот обедает у главнокомандующего; пришлось подождать, пока они закончат. Сытый Коновницын был весел, подробно расспрашивал о сражении, потребовав представить рапорт на следующий день, а пленных сдать дежурному офицеру главной квартиры. Деть их по-прежнему было некуда, они так и остались на морозе у костра, в фиолетовых сумерках. Кутузов, впрочем, потребовал их к себе, узнав, что это старшие офицеры.

На вопросы о численности Великой армии и местоположении Наполеона французы ответить не могли, даже если б захотели. Кутузов повторил им то, что они уже слышали: он сожалеет об их несчастной судьбе, суровая стужа не оставит их в живых. Однако есть средство спастись – вступить в русскую службу.

– Нет, нет, никогда, никогда, – тотчас ответили офицеры, не размышляя и не сговариваясь. – Велите нас расстрелять, но служить русским – никогда.

Кутузов закрыл свой здоровый глаз, состроив недовольную гримасу, однако снова придал своему лицу учтивое выражение и добавил:

– Можете быть уверены, господа: вас не заставят поднимать оружие против вашей родины.

Французы молчали.

– Вы были бы направлены во внутренние гарнизоны или на границу с Турцией; с вами обходились бы, как с русскими офицерами, и уважали наравне с ними. Подумайте. Вы не устоите перед невзгодами, наш климат убьет вас.

По-прежнему ни звука.

– Что ж, господа, я аплодирую вашему мужеству и не ожидал иного решения от храбрых французов, которые вчера восемь часов сражались против значительно превосходящих сил и не сдавались до последней крайности.

Пленные поклонились и вернулись к костру.

* * *

«В Петербург, в дом княгини Екатерины Ильиничны Голенищевой-Кутузовой на Дворцовой набережной.

28 октября, город Ельня.

Я, мой друг, хотя и здоров, но от устали припадки, например, от поясницы разогнуться не могу. От той же причины и голова временем болит.

По сею пору французы еще всё бегут неслыханным образом, уже более трехсот верст, и какие ужасы с ими происходят. Это участь моя, чтобы видеть неприятеля без пропитания, питающегося дохлыми лошадьми, без соли и хлеба. Турецкие пленные извлекали часто мои слезы, об французах хотя и не плачу, но не люблю видеть этой картины. Вчерась нашли в лесу двух, которые жарят и едят третьего своего товарища. А что с ими делают мужики! Кланяйся всем. Об Беннигсене говорить не хочется, он глупый и злой человек. Уверили его такие же простаки, которые при нём, что он может испортить меня у государя и будет командовать всем. Он, я думаю, скоро поедет от армии. Детям благословение. Верный друг М. Г.-Кутузов».

* * *

Корпус Дохтурова шел от Вязьмы к Ельне. Ночевать приходилось в снегу, под навесами от ветра, по очереди обогреваясь у костров. Если рядом случались селения, от изб в несколько минут оставались одни только печи, а от клунь и сараев – столбы: из жердей и снятой с крыш соломы устраивали навесы, бревна сжигали в кострах; шанс уцелеть был только у тех домов, что занимали генералы и штаб. Но если тут прежде проходили французы, деревня и так уже превратилась в одно название, и фуража с провиантом было не сыскать.

Французы шли по большой дороге, которая была шире, лучше и с исправными мостами; русским приходилось тащиться проселком, по колеям и выбоинам, заваливая канавы фашинами, впрягая солдат в постромки вместе с артиллерийскими лошадьми, чтобы вытащить орудия и зарядные ящики.

В Ельне, где сгорело всего сорок домов, офицеры, прежде спавшие вместе с солдатами под открытым небом, впервые получили квартиры, и то еще не обошлось без путаницы, когда одну и ту же квартиру назначали разным людям, а еще бывало, что те, кто понаглее, занимали чужое помещение своевольно, и тогда чуть не доходило до дуэли. Но об этом уже через день вспоминали с умилением, потому что вновь вставали до света, согревались водкой с сухарями, закусив холодной говядиной, и шли проселком, пока не назначат привал. Иногда за два часа дневного отдыха успевали только развести костры и сварить тюрю, покрошив в котел с водой сала и сухарей; ели ее уже на походе, пока двое солдат несли котел на палке.

Морозы сменились оттепелью, снег перемешался с грязью. Неподалеку от догоравшего Ляхова повстречали колонну пленных французов, которых казаки гнали по обочине дороги, тыкая в спину тупыми концами пик, так что многие валились с ног. Это были солдаты из отряда генерала Ожеро; люди Дохтурова смотрели на них с жалостью.

Кавалерия первой узнала подробности, которые затем просочились и в пехоту. Дивизия Ожеро после семи часов упорного боя, потеряв многих убитыми и исчерпав все боеприпасы, сдалась в плен партизанам: Денис Давыдов, Сеславин и Фигнер объединили свои отряды, призвав на помощь генерала Орлова-Денисова. Капитана Фигнера Орлов и отправил вечером парламентером – вести переговоры о капитуляции, и Фигнеру вновь удалось обмануть французов: он им напел, будто русских пятнадцать тысяч с восемью орудиями, и это будто бы всего лишь авангард, тогда как партизан было не больше двух тысяч. Генерал Ожеро вытребовал почетные условия сдачи: он сам и все его офицеры сохранят свои шпаги, а все чины – свою собственность, раненых отвезут в можайский госпиталь. Когда две тысячи пленных солдат гнали на ночлег в ближайшую деревеньку, они беспрестанно ругали своего генерала, Россию и русских, треклятый мороз, а Фигнер покрикивал на них: «Filez, filez!» – шевелись, мол, пошел! Фигнер теперь скачет в Петербург с донесением императору о победе; небось без награды не останется; говорят, он хочет воспользоваться этой оказией, чтобы подать просьбу об освобождении от суда его тестя, псковского вице-губернатора Бибикова. Отряд Фигнера перешел под команду Сеславина, который должен открыть коммуникацию с графом Витгенштейном. Граф Орлов-Денисов надеялся приписать весь успех себе, но не вышло; он сказался больным (хотя совершенно здоров) и отпросился у Кутузова в отпуск на излечение, на его место назначен генерал Бороздин.

Смоленск оставался справа; прошел слух, что корпус идет к Красному, чтобы отрезать дорогу французам и не выпустить их из России. Между тем колонны снова остановились: впереди исправляли мост. Да разве ж мы поспеем вперед французов, если будем застревать у каждого ручья? Шли бы главной дорогой – давно бы нагнали неприятеля!

У моста стояла корчма, рядом с ней – захваченный французский обоз: не меньше сотни карет, колясок, бричек и других экипажей; возле некоторых из них толпились солдаты и офицеры, заглядывая в открытые дверцы. В одной богатой карете сидели молодые дамы в бархатных и атласных салопах на собольем и лисьем меху. Салопы, впрочем, были помяты, запачканы и местами порваны; из-под теплых платков и шляп выбивались пряди нечесаных волос, да и сами дамы выглядели неумытыми и жалкими. Пошарив по карманам, молодой подпоручик достал оттуда солдатский сухарь и показал им, желая таким образом узнать, голодны ли они. К его удивлению, одна из француженок выхватила сухарь у него из рук и принялась жадно грызть. Остальные с вожделением смотрели на его карманы. Подпоручик сбегал к своему коню, набрал полный платок сухарей из мешка, притороченного к седлу, вернулся к каретам и всё роздал дамам, которые молитвенно складывали ладони, благодаря его за щедрость.

16

Военный комиссар Пюибюск получил приказ, доставленный с эстафетой: выслать хлеб, рис, сухари, водку и прочее к армии, которая нуждается во всём. Виконт немедленно отправил два обоза, оставшись совсем без подвод: совесть побуждала его сделать всё, что в его силах, чтобы спасти людей от голодной смерти.

В Смоленск стекались мародеры, солдаты, отставшие от своих частей, – спасались от партизан и казаков. Их тоже надо было чем-то кормить, и тут в город пришла ужасная новость о том, что магазины в Клементине захвачены! Дивизия Ожеро, которая должна была их охранять, сдалась в плен! Каждую ночь мародеры пытались вломиться на склады; караульные солдаты часто переходили на их сторону, вместо того чтобы гнать их; свои ружья они давно уже бросили.

Холод и голод вытравляли из людей всё человеческое. На биваках вытаскивали мешки из-под головы у спящих, на марше воровали чемоданы[39] у конных; бывало, что солдаты убивали лошадь под их собственным офицером, чтобы съесть ее! Армию ожидали в Смоленске уже завтра; по-хорошему, всё это отребье, потерявшее право называться солдатами, надо бы выслать из города, но они не желали уходить! Размышления Пюибюска о том, как ему быть, прервались из-за вспышки яркого света: соседний дом горел. Виконт выскочил на улицу, чтобы спасти от огня свой собственный дом.

* * *

Подъем в гору давался отцу Никифору нелегко: дыхание с хрипом вырывалось из груди, спина взмокла, сердце стучало, отдаваясь болью в ушах. У Свято-Успенского собора он остановился отдышаться. Заняли собор под хлебный магазин, как распорядился военный губернатор Жомини, или всё-таки нет? Вчера утром они с отцом Поликарпом и отцом Яковом битых два часа простояли на холодном ветру у Днепровских ворот с ризами и крестом, дожидаясь Наполеона вместе с городским начальством, чтобы просить его не трогать храм, продрогли до костей и разошлись, так и не дождавшись. От приступа кашля на лбу у отца Никифора выступила испарина. Должно быть, простыл он вчера… Липового отвару надо будет… В собор не пускают – не к добру… Говорят, что французы тайно хватают народ и посылают делать подкопы под некоторые башни – и это худо…

Перекрестившись на шатер надвратной церкви, Мурзакевич прошел в Днепровские ворота мимо часовых.

Возле Троицкого моста стоял сам Жомини, окруженный чиновниками муниципалитета, тут же был военный комиссар Пюибюск. «Hic venit Napoleon»[40], – сказал губернатор отцу Никифору, чтобы тот посторонился. По мосту ехала карета, запряженная четверней, к которой спереди и сзади были привязаны ржаные снопы; впереди нее, во главе кучки генералов в сюртуках, шел человек в сером фризовом рединготе и синей бархатной шапке с собольей оторочкой. Остановившись против отца Никифора, он вперил в лицо священника острый взгляд прозрачно-серых глаз. «Pope?» – спросил хрипловатым голосом. «Так», – ответствовал Мурзакевич. Сам не зная зачем, он вынул из-за пазухи черствую просвиру, которую нес больному мещанину Ивану Короткову, и со страхом протянул ее Наполеону; тот велел одному из генералов взять ее. Карета потащилась вниз по Благовещенской, позади нее шли гвардейские полки.

Солдаты кутались в шубы, салопы или конские попоны, их головы были обернуты шерстяными платками, женскими юбками, а ноги – тряпками и овчинами. Черные, закоптелые лица, впалые щеки, красные глаза с безумным взглядом, отросшие бороды – приняв их за мародеров, караульные сначала хотели закрыть перед ними ворота, и лишь вмешательство высших офицеров позволило впустить в город гвардию. Армия осталась за городским валом, рядом с конюшнями.

Наполеон шел пешком до самой своей квартиры, к которой пришлось подниматься в гору, по обледеневшему склону. Лошадям было не под силу втащить наверх повозки, многие падали и больше не поднимались. Люди тоже падали и оставались лежать – никто не останавливался, чтобы помочь им.

Приказ императора привел Пюибюска в отчаяние: первым делом выдать гвардии пайки на две недели, а уж затем разделить остальной провиант между армейскими корпусами. Дом военного комиссара охраняли семь караульных, но к нему всё равно беспрестанно ломились голодные. Штаб-офицеры влезли в окна, умоляя не дать им погибнуть с голоду. У виконта дрогнуло сердце; он выдал им распоряжение на отпуск хлеба, и они ушли тем же путем, благодаря его за человеколюбие (за которое его, может быть, расстреляют). Но что за несправедливость, в самом деле! Если в точности исполнить приказ, 1-й и 4-й корпуса получат провиант только через двое суток, но людям же нужно что-то есть! И сражались они не менее храбро, чем прочие! А за кусок хлеба ныне убивают своих.

Ночью солдаты, оставленные за воротами, вывели из конюшен двести десять лошадей, убили и съели. В это время Пюибюск был у Наполеона, который вызвал его к себе в полночь и потребовал принести мешок зерна: он хочет нынче же испытать ручные мельницы, присланные из Парижа. Мельницы оказались хороши, но они делают муку, а где взять зерно?

* * *

Серж Волконский негодовал. Из-за каких мелочей порой срываются великие дела! Его обошли повышением, отказав в производстве в генерал-майоры наряду с Бенкендорфом, потому что он стал полковником всего полтора месяца назад. По этой причине князь поступил под командование Иловайского 4-го, хотя первым пришел к Духовщине со своим отрядом. К Смоленску продвигался Евгений де Богарне, преследуемый Платовым; Волконский упрашивал Иловайского встать поперек дороги, чтобы преградить ему путь и не пустить в город, но Иловайский встал сбоку и благополучно прошляпил французов! Когда прибыл Платов со своими полчищами, Серж напросился в его команду. Казачий атаман принял его как старого знакомого, усадил на облучок своих саней, и они с гиканьем понеслись к Смоленску. Но и Платов велел своим людям стать на биваки, не доезжая города, чтобы тревожить французов с тыла, вместо того чтобы перерезать дорогу на Дубровну, опередив их отступление! Расположившись на ночлег, Матвей Иванович приказал подать себе горчичной водки, выпил порядочную чарочку и задремал. Проснулся, велел подать другую, потом третью, и уж тогда свалился как сноп и проспал до утра. На рассвете Волконский уехал к своему отряду.

* * *

«Смоленск, 11 ноября 1812 г.

Князю Невшательскому и Ваграмскому, начальнику штаба Великой армии.

Кузен, рекомендуйте губернаторам Минска и Вильны не употреблять против неприятеля маршевых полков – что кавалерийских, что пехотных: это будет уничтожением ресурсов без всякой выгоды, эти полки не в состоянии сражаться, их лучше задержать в Вильне или в Минске на несколько дней для гарнизонной службы и увеличения количества войск, но посылать их против неприятеля – чистое безумие, я теряю таким образом много людей и меня лишают средств рекрутировать кадры. Немедленно напишите в Красный и в Оршу, чтобы там задержали войска, направлявшиеся в Смоленск; все войска, выступившие из Красного сюда, должны вернуться в Красный; те, что находятся между Красным и Оршей, – вернуться в Оршу.

Сообщите князю Понятовскому, что он должен отправиться со своим армейским корпусом в Могилёв; я предоставляю ему выбор дороги, которую он сочтет самой прямой или лучшей, за исключением большой дороги на Красный, по которой пойдет армия и которую не следует загромождать. По прибытии в Могилев он должен попытаться реорганизовать свой корпус, присоединив к нему маршевые полки, удержанные губернатором Минска; после этой первой операции он займется сплочением всех своих кадров в одну дивизию отведет их в Варшаву, чтобы забрать находящихся там людей и пополнить свои силы. Он может выступить завтра.

Наполеон».

* * *

Поскольку лошадей почти не осталось, армия возьмет с собой только провиант. Бо́льшую часть боеприпасов приказано сжечь, пять тысяч больных и раненых покинуть здесь. Доктора и прочие госпитальные служители уже уехали, не дожидаясь приказа, – своя рубашка ближе к телу. Пюибюск с большим трудом выпросил для раненых несколько кулей муки. У него забрали пару саней – как объяснили, для самого Наполеона; теперь ему, больному и едва державшемуся на ногах, предстояло ехать верхом! В довершение несчастья солдат, которому виконт доверил своего андалузского коня (великолепное, красивое и неприхотливое животное, способное питаться еловой и березовой корой), чем-то заболел, ослаб и не смог отстоять свое сокровище: коня отняли мародеры и, наверное, съели. Что ж, надо радоваться тому, что есть хотя бы низкорослые лошаденки, отбитые у казаков.

Пюибюска обещали наградить за службу; у виконта едва не вырвалось едрёное пожелание по поводу этой несказанной щедрости! Свои обязанности военного комиссара он сложил с себя еще девятого числа, выдав армии провиант; зачем же было еще целых пять суток подвергать его опасностям всякого рода? Уехать первым, в санях – вот какой награды он желал бы для себя. Вместо этого он должен покинуть Смоленск одним из последних, бросив свою карету, сундук и многие нужные вещи! Скольких денег и униженных просьб ему стоило, чтобы его лошадь перековали! А вчера он чуть не погиб, когда немецкие и итальянские офицеры, караулившие винные склады, сами выломали двери, перепились и затеяли драку. Если бы не Жубер из 4-го корпуса, рубивший своей саблей направо и налево, военный комиссар был бы уже мертв. Разоружить и выгнать со склада пьяных бузотеров стоило немалого труда; они заснули там же, на улице, и за ночь замерзли насмерть.

Люди точно с ума посходили. Некоторые солдаты сожрали в один присест недельный паек, опасаясь, что иначе его украдут, и умерли от заворота кишок. Другие опились водкой, которая пригодилась бы им на марше. Все ведут себя так, будто смерть стоит у них за плечами и нынешний день – последний. Впрочем, так оно и есть…

Сердце Пюибюска разрывалось при виде солдатских жен, последовавших за армией, несмотря на запреты, – многие из них были уже вдовами. Полуживые от холода, они лежали на соломе, пытаясь согреть своим дыханием голодных детей… Старший сын виконта приехал к нему в Смоленск и вместо радости поверг его в отчаяние: Пюибюск уже смирился с тем, что не вернется на родину, но умер бы спокойно, если бы знал, что его сын находится в безопасности. А здесь… Не приведи Господь увидеть гибель своего дитя!

Военному комиссару вдруг представились члены Сената, с чьего благословения блестящая французская молодежь отправилась за тридевять земель удобрять собою поля России! Вот они, здоровые, сытые, спокойные, дремлют под пение сирен из Оперы, переваривая обильный обед, и думают о том, какое благодеяние они оказали французской нации сенатусконсультами о рекрутском наборе и финансах! Совесть не потревожит их крепкий сон… Сволочи!

* * *

«Смоленск, 14 ноября 1812 г.

Г. Маре, герцогу Бассано, министру внешних сношений, в Вильну.

Господин герцог Бассано, я взрываю крепостные стены Смоленска и отправляюсь в Оршу. У нас здесь 9–10 градусов мороза. Я получил ваши письма от 10-го числа.

Я нахожу, что вы без пользы потеряли целый месяц, прежде чем начать закупать лошадей. Эта потеря невосполнима. Закупите лошадей для артиллерии и обозов. Наша потребность в лошадях огромна, и нужны они срочно. Нап.»

* * *

Императорская колонна выступила из Смоленска первой – всё еще твердым шагом, но объятая мрачным унынием. В шестом часу утра было еще совсем темно; люди, лошади, орудия скатывались по обледенелым склонам оврагов, падая друг на друга, и тогда морозный воздух оглашался бранью, резкими звуками хлыста, окриками, скрипом и скрежетом. У Виленских ворот возникла страшная давка, самому Наполеону чуть не намяли бока. Отовсюду сыпались ругань и проклятия – будто бы не адресованные никому конкретно, хотя… Французы достаточно овладели искусством иронии. Наполеон напустил на себя озабоченный вид и как будто ушел в свои мысли, чтобы сохранить лицо. К воротам приволоклись раненые и умоляли всякого, кто ехал верхом или в санях, взять их с собой во имя человечности; на них даже не оглядывались.

«Зачем было так долго оставаться в сожженном, разоренном Смоленске, вместо того чтобы захватить провиант и сразу уйти отсюда? – зло думал про себя Коленкур. – Он хочет придать бегству вид гордого отступления на заранее подготовленные позиции! Кого он обманывает? Приказал взорвать крепостные башни, чтобы они не задерживали армию, когда она сюда вернется – как будто никто не понимает, что… Армия! Что он называет армией? Толпу голодных, иззябших людей, рыскающих по округе в поисках пропитания и забывших само понятие дисциплины? Дравшихся и даже убивавших друг друга за кусок хлеба? Неман перешли тридцать семь тысяч конников, теперь от них осталось тысяча восемьсот человек. Артиллерия тоже страдает от нехватки лошадей; он дал артиллеристам день на их перековку! Кузниц нет или они испорчены, людям не хватает сил удержать в руках молот – как он себе представлял перековку лошадей, этих росинантов, которые вряд ли вообще дойдут до Вильны? В результате часть артиллерии с обозом пришлось бросить или уничтожить. Великая армия! От нее осталось тридцать тысяч строевых солдат. Он не послушал меня, Раппа, Фуше – да вообще никого, кто отговаривал его от этой безумной затеи. И всё же они пошли за ним, как всегда, – почему? Зачем?.. Франция воюет уже двадцать лет; за это время родились, выросли и возмужали дети, не знавшие ничего иного. Двадцать лет назад победным кличем было "Да здравствует нация!" Он сумел заменить собой Францию».

Коленкур помнил, как менялось отношение к его стране. Времена кружев, красных каблуков, высоких напудренных париков давно ушли в прошлое; нация острословов, храбрецов, женолюбов, ценителей всего изящного, законодателей мод, поэтов, ученых и вольнодумцев превратилась сначала в народ цареубийц, а затем в военную машину, повинующуюся злой воле тирана. Ненависть к нему распространилась и на его соотечественников, а что будут говорить о французах после этой кампании? Они шли сюда освободителями, рыцарями в сияющих доспехах, и во что они превратились? В Гжатске поляки, испанцы и португальцы перед отступлением перебили больше тысячи пленных русских, чтобы не тащить их с собой, – у всех были одинаково размозжены головы. Варварство! И по нему теперь будут судить о французах! Обо всех французах – и о тех, кто были здесь, и о тех, кто оставались дома, и о тех, кто убивал, и о тех, кто восставал против убийства, и о равнодушных, и о тех, кто занимался своим делом, думая о грядущем!..

За весь первый день удалось пройти только пять лье, достигнув Катыни, где Наполеон заночевал в единственной уцелевшей избушке. Жюно со своим Вестфальским корпусом, от которого осталось всего семьсот человек, пошел дальше, в Красный; вышедшие раньше нестроевые и раненые солдаты уже миновали Ляды; три корпуса всё еще оставались в Смоленске. Утром гвардия продолжила путь.

* * *

За столом хватило места только для Кутузова и Беннигсена, которому фельдмаршал предложил завтракать с собою. Взяв поданную ему светлейшим тарелку с котлеткой и рюмку вина, Ермолов отошел к окошку. Его доклад о том, что Наполеон уже сутки как покинул Смоленск вместе с гвардией, выступив на Красный, чрезвычайно поднял настроение главнокомандующему, который кушал с большим аппетитом. Даже восклицания Беннигсена, настаивавшего на скорейшем движении армии к Красному, как будто не досаждали ему. Беннигсен удивлялся Наполеону, напрасно потерявшему пять суток в Смоленске. Если бы он успел перейти на правый берег Днепра в Дубровне, наши корпуса не то что не преследовали бы его, а даже не заметили бы!

* * *

Около полуночи четырех узников вывели из Молоховской кордегардии и погнали в темноту. Едва они отошли от стены на сотню саженей, как башня взорвалась с превеликим грохотом. Конвойные припустили бегом, забыв про арестантов, которые попа́дали на землю, закрыв голову руками. Вскрикнул Тит Иванович Кусонский – ему угодило камнем по затылку. Взрывы слышались и в других местах, правее и левее: взлетели на воздух Пятницкие ворота, Лазаревские, Микулинская башня, Богословская, Безымянная, Стефанская… Где-то кричали надрывно; гудело пламя, уносясь в чернильную ночь. Яков Петрович Тимофевич шептал помертвевшими губами молитву: «Пресвятая Дева, непорочная Богоматерь! Услышь меня, грешного и недостойного раба Божия, услышь и не оставь меня в горе и опасности. Приди и покрой меня своим святым покровом, укажи путь ко спасению. Упроси Сына Твоего и Бога нашего не оставить меня и покрыть меня от зла. Аминь». Два дня назад их привели сюда на расстрел, но перед конвоем пала бомба, разметав в стороны солдат, и четырем смоленским дворянам удалось избежать участи Семена Ивановича Шубина, казненного злодеями за Свирскою церковью. Храбрец был, упокой, Господи, его душу: всего-то четырнадцать душ имел во владении, а как французы его начисто разорили, собрал крестьян в ближайших деревнях, выпросил у драгунского майора команду себе в помощь и с ними напал на фуражиров, вот только не порешил их всех, а взял в полон, уговаривал перейти на свою сторону. Двое убежали и навели на него большой отряд, когда он уж драгун от себя отпустил… Жомини ему самому предложил перейти на службу к французам, да только Семен Иванович отказался. Жена его вдовой осталась, с двумя дочерьми – Агафьей и Татьяной, мать с сестрами, и денег ни гроша…

Ну, вроде затихло. Поднявшись, Яков Тимофевич и брат его Алексей подхватили под руки охавшего Кусонского и поволокли на свет пожаров; Николай Иванович Адамович тащился за ними следом. Кашляя от гари и пыли, пробрались кое-как через развалины башни, постучались в первый целый дом. Им долго не отпирали; пришлось кричать, моля о спасении. Дом оказался капитанши Лебедевой; Кусонского уложили на лавку, хозяйка сама обмыла его рану и перевязала голову чистым полотенцем. До утра еще несколько человек попросили приютить их, неприкаянных: поляки, уходя, рассыпали по домам порох и вставили свечки. Магистрат горел, а там архивы и все смоленские привилегии, дарованные городу королями и императорами, – городской голова Верзин вовремя не вывез, не спрятал, не уберег. Архиерейский дом подожгли случайно раненые, которые там обретались… Таким же образом сгорели дома Апраксина и генерала Пассека, со всеми бывшими там французами. Авраамиевский монастырь разорили, семинарскую библиотеку выбросили во двор… Отца Никифора Мурзакевича, попа Одигитриевской церкви, избили мучители до полусмерти – не давал им грабить имущество прихожан, в церкви сложенное. Всё равно забрали, хотя и не подчистую, а навел на грабеж полковник Костенецкий.

Как рассвело, по улицам помчались казацкие кони и затопали отряды егерей – наши в городе! Тимофевичи и Адамович пошли по своим домам, оставив капитаншу хлопотать о Кусонском, который к утру преставился.

17

Получив приглашение от мастера Шмита (то есть шарлатана Франца Леппиха) посмотреть на наполнение газом воздушного шара, которое начнется в субботу в девять часов утра и закончится к вечеру, «если погода будет не ветреная и не снежная», граф Аракчеев только пожал плечами. Неужели этот немец считает, что ему нечем заняться и он может потратить день на ерунду? Не нужно быть великим ученым, чтобы предсказать в ноябре пасмурную погоду и температуру ниже нуля, за кого этот Леппих его принимает? Разумеется, он никуда не поехал – и шар тоже не взлетел.

Через неделю Алексей Андреевич получил новое послание на немецком языке: ненастная бурная погода и чрезвычайный холод послужили во вред наполнению баллона, который совершенно затвердел и к тому же много претерпел от перевозки из Москвы в Нижний, а оттуда в Петербург. В шаре обнаружены три отверстия; через потерю времени пропадает много газа; мастер Шмит всё еще ждет приезда его сиятельства, чтобы продемонстрировать ему свое изобретение. Как только шар наполнится целиком и будет получено разрешение его императорского величества, Шмит прилетит в Санкт-Петербург и постарается опуститься на землю в саду у Таврического дворца.

Нет, это чёрт знает что такое! Если государь и после таких нелепых оправданий распорядится отпускать Леппиху средства и выполнять все его просьбы, то это будет… это будет… просто уму непостижимо!

* * *

В большом кабинете было прохладно, несмотря на два камина по углам; бюсты Афины над высокими зеркалами казались заиндевевшими, кресла и диван, покрытые белыми чехлами, – припорошенными снегом. Часы на каминных полках регулярно вызванивали нежные мелодии, а разговор императора с Михалом Клеофасом Огинским всё продолжался. От шевеления теплого воздуха над длинными язычками свечей греческие колесницы с крылатыми вестниками победы будто двигались вдоль потолка; черные фигуры побежденных мрачно брели в противоположном направлении.

– Я нахожу ваши замечания весьма справедливыми, – мягко говорил Александр. – Я думаю, как и вы, что отныне мы достигнем успехов, которые заставят неприятеля покинуть наши границы.

Он склонился над картой, расстеленной на зеленом сукне большого стола.

– Наполеон наделал ошибок, и мы этим воспользуемся. Провидение и суровость климата, доблесть моих войск, патриотизм и энергические усилия народа приведут к нашему торжеству.

Огинский в витиеватых выражениях повторил эту мысль, чтобы постепенно подвести ее к «да, но». Об успехах русского оружия и неудачах неприятеля нельзя судить лишь по статьям в «Сыне Отечества» и разговорам в петербургских гостиных; если Наполеон ушел из Москвы, это еще не значит, что нам больше нечего бояться. В его распоряжении по-прежнему находятся огромные ресурсы его Империи, он не утратил своих лучших полководцев, его бесстрашные солдаты хорошо обучены и закалены множеством славных кампаний. Нельзя же всегда рассчитывать исключительно на Провидение. Патриотизм россиян не вызывает никакого сомнения, однако Наполеон обращает в свою пользу патриотические чувства поляков. Составленная же Огинским прокламация имеет целью отвратить поляков от императора французов, лишить его их поддержки…

– Вы лучше иных знаете о моих добрых намерениях в отношении поляков. – Взгляд голубых глаз императора казался совершенно искренним. – Они сильно пострадали в этой войне. Я хотел бы заставить их позабыть о несчастьях, которые преследовали их так долго и всегда огорчали меня. Я не забыл о проекте возрождения Польши.

Огинский снова взял в руки свою Прокламацию, намереваясь зачитать оттуда несколько самых ярких отрывков, но Александр удержал его от этого.

– Не рано ли публиковать ее сейчас? – спросил он, как бы с сомнением. – Если письмо к князю Кутузову, которое всё равно что прокламация, будет опубликовано по моему приказу, через печать, и выйдет в газетах с польским переводом, никто не усомнится в ее подлинности, и моя воля будет изъявлена. Не кажется ли вам, что время сделать этот шаг еще не настало и слишком большая поспешность заставит нас проскочить мимо цели? Если я объявлю себя королем польским в то время, когда Наполеон с войсками стоит под Калугой… – Государь указал рукой на булавки с синими головками, воткнутые в карту. – Это может показаться фанфаронством, которое мне не к лицу, поляки заподозрят, что я принужден к этому обстоятельствами, потому что боюсь их и хочу пощадить их из политических видов и корысти, это несообразно моим мыслям. С другой стороны, если окажется, что поляки верны мне и предпочли бы видеть своим королем меня, а не кого-либо иного, они могут скомпрометировать себя выражением своих чувств и стать несчастными жертвами преследований Наполеона во время его отступления через Польшу. Я вовсе не переменил своих намерений и не отказался от планов восстановления Польши, но я спрашиваю вас, не находите ли вы мои возражения справедливыми.

Он выпрямился, заложив руку за борт сюртука. Разумеется, Огинский находил его возражения справедливыми – разве могло быть иначе? Да, но…

– После всего, что произошло, сближения и примирения между мною и Наполеоном быть не может. – Александр вынул руку и сделал ею решительный, рубящий жест. – Война еще не скоро закончится. Либо он, либо я должен быть повержен. Когда я увижу, что он приперт к стене и не сможет сделать зла полякам, я восстановлю Польшу.

Сколько раз Огинский уже слышал эти слова! Верить ли? Не глупость ли это?

– Я это сделаю, потому что сие согласуется с моими убеждениями, чувствами и интересами империи, – твердо произнес император. – Я знаю, что столкнусь со множеством трудностей и препятствий для осуществления моего замысла, но если не сдохну, – он слегка улыбнулся, – осуществлю его.

* * *

«В Москву, на Лубянскую улицу, в дом е.с. графа Ростопчина, г-ну Булгакову.

С прошедшею почтою известил я уже Вас, любезнейший Александр Яковлевич, о постыдном бегстве Бонапартовом со всею его сволочью, которой не успели подбить ног в Московской губернии. В прилагаемой у сего "Северной почте" найдете Вы официальные донесения о преследовании улизывающего по-французски неприятеля. Какие успехи имели войска наши за Ереминым, мне еще и по слухам неизвестно. Получены токмо из очищенной Вязьмы партикулярные письма, в коих между прочим уведомляют, что Главный Злодей с помощником своим Мюратом проехал чрез тот город 17 октября в карете. Его от станции до станции провожали нарочитые конные отряды, расставленные на сей конец заблаговременно по всей дороге. Черт ведает, где он теперь! Многие хотят знать или, лучше сказать, по своему расчету угадать, будто бы он уже в Вильне. Тем огорчительнее для русского таковая возможность, что ожидания его мало-помалу исчезают без открытия причины спасению изверга, которому непременно надлежало быть повешенным, хоть издохшим, на Сухаревой башне. Сколько-то еще истребят погани в преследовании? Что-то сделают с нею гр. Витгенштейн и Чичагов? От их соединения или удачного нападения на обессиленного, расстроенного супостата зависит прекращение или продолжение войны, еще неслыханной. Toutefois le sieur Bonaparte fera triste figure devant ceux qui n'osaient le regarder qu'avec admiration[41]. У адмираторов[42] не станет и людей, хоть бы желали поддержать идола своего. Немцам должно, кажется, теперь поднакопить духу. Чего зевают! Чем скорее, тем для них спасительнее свергнуть несносное иго. Мы с гишпанцами самый благоприятный подали к тому случай.

Мы теперь, благодаря Всевышнего, остаемся здесь спокойными. До удаления же врага из Московской губернии сидели на горячих угольях. Какие-то вести получим от вас, разоренных людей? Да пособит Вам Господь Бог найти средства к безбедному житью! Без слез нельзя о несчастных соотечественниках и подумать.

Вообще работает теперь много перьев в изображении лютостей Бонапарта. Вырываются в том числе прекрасные произведения, и открываются доселе неизвестные таланты. Мне очень жаль, что мой карман не дозволяет высылать некоторых журналов или пьес милому человеку, а то бы всё давно к нему было препровождено.

Вот акростих на Злодея. Он пародирован с французского, но не так-то удачно:

Не ты ль, Калигула, изрыгнут паки адом?

Аттилы лютые, не вы ль опять восстали?

Простерты ужасы с свирепостью, со гладом;

Объят весь свет войной, последни дни настали;

Лишен отрады всяк, лишь вздохи испущает.

Един толикие злодейства совершает!

О, смертные! и вы его не сокрушите?

На эшафот его! Злодея там казните![43]

Пишите ко мне, сделайте милость, буду ожидать умных Ваших писем с нетерпением! Пребываю Ваш верный слуга,

Иван Оденталь».

18

Бородатые люди с пиками, на низкорослых мохноногих лошадках, выстроились в шеренгу до самой большой дороги, словно сама судьба провела по белому снегу последнюю черту. За этой чертой была милая родина; наполеоновские солдаты шли вперед, не останавливаясь, машинально, не думая ни о чём другом. Вдруг слева раздался пушечный грохот, ядра посыпались на дорогу, отскакивая от мерзлой земли; в тот же момент несколько русских эскадронов устремились на вестфальцев.

Израненный генерал молча смотрел на приближавшуюся смерть, не в силах ей сопротивляться, но в этот момент рядом послышался чей-то резкий, уверенный голос, отдававший команды по-немецки. Всё зашевелилось, команды начали выполнять, солдаты строились в каре. Тот же самый голос теперь звучал возле брошенного орудия; генерал увидел, что он принадлежал незнакомому офицеру с перевязанной головой. Офицер уже заряжал чем-то пушку, двое солдат ему помогали. «Огонь!» Раздался выстрел, из дула вырвалось белое облачко, пушка откатилась назад; каре, ощетинившись штыками, шло в ногу, не обращая внимания на летящие ядра; казаки повернули коней.

* * *

Скоро ночь, а Эжен всё не идет! Сердце императора изнывало от тревоги. Может быть, его оттеснили обратно к Смоленску? Но там еще оставались Даву и Ней, вместе они смогут пробиться!

Бертье, Бессьер, Мортье, Лефевр… Наполеон обводит взглядом лица маршалов, которые прячут глаза. Что будем делать? Отступать дальше? Ждать здесь? Пойдем назад, чтобы спасти наших товарищей (моего приемного сына, который мне как родной)? Да, иного он и не ожидал: мы не бросим своих в беде! Кутузов уже близко; судя по его передвижениям, он намеревается окружить армию у Красного и захватить, – его ждет сюрприз: гвардия возвращается в Красный! Император вызвал к себе генерала Раппа:

– Отправляйтесь немедленно! – Но тотчас передумал и остановил его в дверях: – Нет! Пусть идет Роге с Молодой гвардией! А ты оставайся: ты будешь мне нужен в Данциге, я не хочу, чтобы тебя убили здесь.

Данциг! До него сто восемьдесят лье, а холод, обычно сжимающий предметы, растягивает расстояние, увеличивая время на его преодоление. Что толку говорить сейчас о Данциге, когда неизвестно, дойдут ли они до Вильны? Вон огни неприятельских биваков: русские занимают два села, разделенные оврагом.

* * *

Роге построил свою дивизию в три колонны и сам встал в центре. Французы шли без шума – без барабанов, криков и выстрелов. Только приблизившись к деревне, они дали залп, разбудивший мирно спавших солдат.

Русские заметались, бросились врассыпную, а из мглистого тумана вырастали один за другим сомкнутые ряды французских гвардейцев с нацеленными вперед штыками. Загорелся сарай, еще усилив суматоху. Когда Адам Ожаровский, командовавший русским отрядом, сумел собрать свои разбежавшиеся войска и привести их в порядок, людей оказалось вполовину меньше.

Старая гвардия надвигалась сомкнутыми сине-белыми рядами, красные эполеты и султаны на медвежьих шапках пламенели на фоне белой пустыни. Толпу казаков отогнали ружейным залпом, вновь взвели курки, не прибавляя шагу. Наскоки партизан на эти стройные каре напоминали попытки утлых лодчонок взять на абордаж мощный военный фрегат. Трещали барабаны, флейты высвистывали: «Где лучше нам всего, как не в семье родимой?» Два с половиной года назад гвардейский оркестр играл эту мелодию в квадратном салоне Лувра, на свадьбе Наполеона и Марии-Луизы… Гвардейцам передали приказ императора: пойте «Походную песню».

Милорадович не решился атаковать Гвардию, ограничившись артобстрелом. Вчера ему достались одиннадцать орудий и две тысячи пленных, среди которых был один генерал, – ну и славно. Пусть себе… Далеко не уйдут.

* * *

Масса людей впереди была не дивизией, а просто толпой, устроившей бестолковую толчею. Некоторые садились на землю, обхватив себя руками, другие переступали с ноги на ногу, хлопая себя ладонями по плечам, чтобы согреться; у многих не было пригодного для боя оружия, и со всех сторон к толпе ковыляли отставшие. Спускался вечер; ночь на снегу, без костров, без горячей пищи – верная смерть, она уже неслышно парила над этим скопищем, раскинув свои бесшумные крылья и постепенно сужая круги.

Со стороны леса раздался сигнал трубы: парламентер. Подскакав вместе с трубачом, русский офицер остановился в нерешительности, не зная, к кому обратиться.

– Наполеон и его гвардия разбиты! – объявил он громко по-французски. – Вы окружены, нас двадцать тысяч, генерал Милорадович предлагает вам сдаться!

Из толпы вышел генерал Гийон, потерявший всех своих солдат.

– Возвращайтесь туда, откуда вы прибыли, и скажите тому, кто вас послал, что у нас есть восемьдесят тысяч! Мы не сдадимся!

Больше всех удивились французы, услышав эту заносчивую фразу; офицер пожал плечами и ускакал.

Через несколько минут холмы слева от дороги окутались клубами порохового дыма, на толпу посыпались гранаты и картечь.

– Офицеры, ко мне! – крикнул генерал Гильемино.

Из толпы вышли несколько генералов, полковников и прочих офицеров; сбившихся в кучу людей поделили на взводы и стали строить в боевой порядок; каждым взводом командовал генерал. Только гвардейские моряки потребовали в начальники одного из своих офицеров: до сих пор их полковником был сам император.

До Красного оставалось около двух лье, но дойти туда под огнем и угрозой атаки с флангов было невозможно, необходимо занять позицию и обороняться. Позади, со стороны Смоленска, тоже доносились отзвуки стрельбы: вице-король с остатками Итальянской армии противостоял натиску генерала Раевского. Гильемино решил пробиваться к нему.

Пехотный полк Евгения Вюртембергского нежданно был атакован с тыла, но конница Меллера-Закомельского опрокинула французов. Однако, врубившись в пехотную колонну, Московский драгунский полк так и не смог пробиться к ее хвосту: лошади были настолько изнурены, что не могли идти вперед. Впрочем, и у французов уже не оставалось сил ни защищаться, ни убегать, они бросали оружие и сдавались в плен. Наступившая темнота оборвала бой, и все испытали облегчение.

…Строжайше соблюдая тишину, Богарне вел своих людей полем, обходя русские биваки. В небе некстати расступились тучи, лунный свет разлился над заснеженной землей, предательски указав на измученных людей, боявшихся кашлянуть или слишком громко дышать.

– Стой! Кто идет?

Передние замерли в ужасе, не зная, что им делать.

– Мы из Уваровского полка! – раздался голос поляка Клицкого. – Свои!

Колонна прошла дальше, то и дело останавливаясь и оборачиваясь назад, когда казачьи пикеты подъезжали слишком близко, однако те ни разу не попытались стрелять. После двух часов ужасного напряжения вышли наконец на большую дорогу и к утру были в Красном.

* * *

Вся армия Кутузова стояла между Новосёлками и Шевнево. У палатки главнокомандующего служили молебен; солдаты с обнаженными головами крестились и становились на колени, целуя иконы и раки с мощами, возле которых горели свечи; полковые попы читали проповеди. Французские офицеры смотрели издали на эти проявления религиозного фанатизма. Какая дикость!

Беннигсен разработал новый план: напасть на французов двумя колоннами – с фронта, через Уварово, и с тыла, зайдя от Доброго; Ожаровский будет перехватывать прорвавшихся у Синяков. Нужно помешать Наполеону уйти в Оршу и Борисов, соединиться с Виктором, Удино и Шварценбергом! Толь и Коновницын поддержали этот план; атаку назначили на утро, но около часа ночи Кутузов ее отменил: в Красном – вся Императорская гвардия, его войскам она не по зубам, он не станет попусту проливать кровь своих солдат. Беннигсен ворвался к нему, брызжа слюной; светлейший показал ему письмо от государя с повелением Беннигсену отправляться в Калугу и ждать там дальнейших указаний.

* * *

Выступив в полночь, корпус Даву кое-как перебрался к середине дня через глубокий овраг. До Красного оставалось два лье, и дорога казалась свободной. Правда, на левом фланге маячил неприятель, но поскольку его было видно постоянно с самого выхода из Смоленска, на левый фланг просто отправили стрелков и прибавили шагу.

Полсотни русских пушек стреляли картечью почти в упор; под Пюибюском сразу убило коня, его сын был ранен в ногу, но вернулся и помог отцу подняться. Люди вокруг них падали один за другим на окровавленный снег, всё смешалось. Пюибюски выпрягли лошадь из повозки, чтобы виконт мог сесть верхом, отец и сын устремились к рощице справа. Картечь сыпалась со всех сторон; Луи вдруг резко повернул свою лошадь и загородил собой отца; тот уговаривал его не жертвовать собой; наконец они пустили лошадей во всю прыть. Едва они скрылись в спасительном леске, как казаки пошли в атаку; Пюибюски видели, как погибали их спутники и слуги, весь их багаж стал добычей казаков.

Они были с ног до головы облеплены снегом с грязью, которую взбивала картечь, одежда порвалась в нескольких местах. Рану Луи перевязали какой-то тряпкой прямо поверх панталон – она казалась неопасной. В лесу бродили еще несколько солдат, сбиваясь в кучку. Пока светло, надо было наметить направление движения, идти и идти без остановки, избегая селений, насколько это возможно, чтобы выбраться на дорогу и присоединиться к Великой армии.

Казаки словно вырастали из-под земли, но так же быстро пропадали, отогнанные ружейными выстрелами. По пути французы подбирали других беглецов, принадлежавших к самым разным нациям. Виконт де Пюибюск негласно считался командиром, но ему стоило большого труда сколотить из этих одиночек какое-то подобие отряда. К концу второго дня похода, после неожиданно упорной стычки с казаками, они вышли к Днепру, покрытому тонкой коркой льда. Казаки смотрели издали, как французы перебираются на тот берег; последние провалились в темную воду, их тотчас затянуло под лед быстрым течением. Выстрелив несколько раз по уцелевшим (которые не отвечали, экономя патроны), казаки повернули коней.

Французы пробирались еловым бором. Вечером, когда уже стемнело, они вышли на поляну, где стояла деревенька. Избушки были заняты отбившимися от своих частей солдатами; отряд вырос до ста восьмидесяти человек. Пюибюск предложил им отдохнуть несколько часов и около полуночи пойти дальше: до армии, должно быть, не больше нескольких лье, но доводы рассудка, мольбы, угрозы не возымели никакого действия – всё равно умирать, так лучше здесь, в тепле. Люди, не евшие уже двое суток, изнемогали от усталости. Виконт упорно обходил избы, вербуя себе товарищей, готовых покинуть укрытие и вновь обречь себя на муки ночного перехода. Занимался день, когда несколько безлошадных кавалеристов, живших в одном сарае, дали свое согласие. Пюибюски вышли посмотреть, всё ли тихо, и увидели колонну русской пехоты с несколькими орудиями, сопровождаемую тучей казаков.

Не успел виконт поднять тревогу, как послышалось громовое «ура»; у выходов из деревни, окруженной казаками, устанавливали пушки, пехота поджигала избы, откуда стреляли; пытавшихся сдаться в плен перебили, другие сгорели заживо. Через час от французов осталось всего четыре человека, забившихся в хлев, где стояли две уцелевшие лошади. Сесть верхом, попытаться промчаться мимо батареи в расчете на неожиданность? А потом? Русские пленных не берут…

– Почему меня не убило тогда! – воскликнул Луи. – Я не увидел бы, как ты погибнешь в какой-то дыре! Наша семья никогда не узнает, что с нами стало…

Его голос прервался. Виконт смотрел на него увлажнившимися глазами: его мальчик! Первенец. Продолжатель рода, вместилище надежд…

Отец и сын крепко пожали друг другу руки (не произнося вслух слово: «на прощанье»). Затем четверо французов вставили в ружья новые кремни, достали из ножен сабли и положили так, чтоб были под рукой. Если им суждено сегодня погибнуть, то они дорого продадут свою жизнь. Зарядив картечью мушкетон, виконт спрятался за сундуком посреди хлева. Едва он успел это сделать, как дверь открылась, впустив русского офицера с четырьмя солдатами. Один встал у дверей, трое остальных держались рядом с офицером, выставив вперед штыки. Как только они поравнялись с сундуком, не заметив Пюибюска, тот выскочил, нацелил на них свое смертоносное оружие, способное сразить всех четверых, и цыкнул, приказав молчать. Ошеломленные русские положили оружие; один из французов взял на прицел караульного у двери, второй направил пистолеты на солдат, Луи – на офицера. Держа палец на спусковом крючке, Пюибюск шепотом потребовал от офицера клятвы в том, что их возьмут в плен по всем правилам войны; сын повторил его слова по-русски и заставил офицера побожиться.

У хлева уже толпились казаки, требуя французов на расправу; на лице русского офицера отразилась целая буря чувств; страх и сомнение сменились решимостью. Он вышел первым и попытался отогнать казаков криком – это не помогло; по счастью, другие офицеры пришли ему на помощь, орудуя нагайками, но лишь когда Луи швырнул наземь кошель с наполеондорами, казаки забыли о пленных и бросились подбирать деньги. Французы уцепились за гриву коня своего спасителя, беспрестанно напоминая ему его клятву. Через несколько минут их привели к генералу Мартынову – пятидесятилетнему наказному атаману с седыми волосами, стриженными в кружок. Пюибюски крепко обнялись («Живы!»), но тотчас приняли позу, подобающую французам. Офицер пояснил генералу, что это отец и сын; тот сказал, что рад их чудесному спасению во время утренней резни.

Два часа спустя приехал граф Платов – непосредственный начальник Мартынова; выслушал его рассказ, велел посадить пленных в свои сани. Его отряды вели бой с корпусом маршала Нея, он возвращался туда.

* * *

В пять часов утра из Красного вышли две колонны: одна – на Смоленск, вторая – на Уварово. Вторую вёл Роге, первую – сам Наполеон. «Довольно я уже побыл императором, пора снова стать генералом», – сказал он, надвинув поглубже свою «маленькую шляпу». В Красном остался Клапаред с Вислинским легионом из четырех полков – охранять обоз и раненых; Богарне со своими доходягами двинулся дальше на запад, к Лядам.

Впереди расстилалась снежная равнина; из таявшей ночной темноты проступали русские батареи и батальоны, заслонившие горизонт с трех сторон. Русских было впятеро больше, чем французов, но на них надвигались каре, на которых словно было написано: «Аустерлиц», «Йена», «Фридланд», «Ваграм» – живые крепости, символы несокрушимости. Милорадович решил действовать одной лишь артиллерией.

…Молодая гвардия держалась уже три часа, погибая, но не отступая ни на шаг. Все французские пушки были разбиты, ружейные пули до русских не долетали, и всё же гвардейцы даже не помышляли о бегстве: Даву уже приближался к Красному, прорвавшись сквозь тучи казаков, бросив обоз и пушки и позволив своим людям рассыпаться по полю, чтобы у них было больше шансов на спасение. Колонну, шедшую по тракту, атаковали драгуны, гусары и уланы, хотя и не так стремительно из-за глубокого снега в придорожных канавах; потери были велики, но колонна всё же отбилась ружейным огнем.

Около одиннадцати к Наполеону прибыл ординарец с донесением от Клапареда: дорога на Ляды перекрыта, путь к отступлению отрезан. С другой стороны подбежал адъютант, оскальзываясь на обледеневшем снегу: русские установили пушки на пригорке у нас над головой! Сейчас начнут стрелять и оттуда! Император взглянул вверх, оценивая опасность.

– Ну, пусть один из стрелковых батальонов их захватит! – И, более не думая об этом, послал ординарца за Мортье.

Ней всё еще в Смоленске или рядом с ним! Но ждать его здесь – значит погубить Гвардию. Идти ему навстречу – всё едино: русские отступят, разбить их не получится, а за последние сутки множество людей замерзли или умерли от голода. И в том, и в другом случае жертва велика… А, вот и Мортье.

– Нельзя больше терять ни минуты, Кутузов может дойти до Орши раньше меня, я отправляюсь туда со Старой гвардией, чтобы занять этот путь. Продержитесь в Красном до ночи вместе с Даву, а после идите следом.

Ней, Ней! Как болит сердце…

К двум часам дня у Роге, выдержавшего две кавалерийские атаки, оставалось всего половина солдат и одиннадцать офицеров. Голландский гвардейский полк уменьшился на треть и отступил со своей позиции. В это время Даву сколотил несколько взводов из еще боеспособных солдат и повел их на помощь своим. Под командой Мортье оказалось около трех тысяч человек, он приказал им забрать раненых и отступать шагом.

– Солдаты, вы слышали приказ маршала? – прокричал генерал Делаборд. – Идем обыкновенным шагом! Шагом!

Картечь сыпалась с неба убийственным градом, но каре отступали, как на учениях.

* * *

Корпус Дохтурова шел к Доброму, рассчитывая встать поперек большой дороги и устроить французам баню. Справа слышалась беспрерывная орудийная пальба, до самого Красного всё затянуло дымом. Было уже далеко за полдень, все досадовали, что слишком тихо идут, хотя снег из-за оттепели налипал на колеса орудий, а лошади увязали в нём по колено. Наконец полки остановились на небольшой возвышенности, спускавшейся к большой дороге, и выставили вперед орудия.

На дороге, за березовой рощей, что-то шевелилось во мгле; генерал Тормасов со свитой тщетно пытался разглядеть, что же это такое; пехотные и артиллерийские офицеры тоже таращились на дорогу… Солдатам приказали кричать «ура!», чтобы понять, свои там или чужие. Как только крикнули, со стороны дороги блеснул огонь, визжащее ядро ударилось в землю, обдав снежной грязью всадников, лошади пятились и вставали на дыбы, одна упала, другой перебило ногу, с генерала слетела шапка… Артиллеристы открыли огонь по дороге, целясь на вспышки неприятельских выстрелов.

В ящике, принятом из парка под Малоярославцем, несколько зарядов оказались испорченными: вылетев из ствола, ядро падало тут же, рядом, и катилось по земле. Поручика, командовавшего батареей, прошиб жаркий пот: а ну как явится генерал Капцевич и увидит такое? Да он тут всех в порошок сотрет! Еще один негодный заряд – что ж за наказание! Ну вот, наконец! Ядро улетело, скрывшись из глаз.

Смеркалось, неприятельские орудия смолкли. Толпы французов спасались в лесах; по дороге тащился обоз: военные фуры, частные экипажи, брички, подводы. Завидев русских, французы бросили их без сожаления и повлеклись дальше, еле передвигая ноги. Командиры передали строгий приказ: к обозу не подходить! И всё же неслухи не удержались от соблазна там порыться. Из одной брички, завалившейся набок, со звоном высыпалась фарфоровая посуда – должно быть, какой-нибудь французский генерал хотел порадовать жену. Позже рассказывали, что в одной из карет нашли маршальский жезл Даву.

К ночи совсем потеплело, стал накрапывать дождик. Несколько команд отрядили за фуражом для лошадей, который пришлось отыскивать по деревням, блуждая в темноте. Зато возвращаться было легко: бивачные костры горели, подобно фонарям на столичных улицах. Каша с говядиной! Какая роскошь после целого дня на сухарях! Сено, впрочем, оказалось негодным: черным, гнилым; лошади отказались его есть и остались голодными.

Промозглым утром батальон Московского полка с отрядом кавалерии и четырьмя конными орудиями отправился к Днепру собирать шатавшихся там французов. От влажных лугов и болот поднимался густой туман, сверху сеялся дождь; лошади надрывались, вытаскивая орудия из липкой грязи. Зачем их только взяли с собой? Французы, встречавшиеся небольшими группками, были большей частью безоружны и жалки в своих удобных и прочных, но тонких мундирах. Их загоняли в огороды при маленькой деревушке, и к вечеру их набралось около двух тысяч. Кавалерия осталась их охранять, пехота ушла вперед, артиллерия с трудом пробиралась по грязи почти целую ночь.

* * *

Наполеон шел пешком, опираясь на палку и останавливаясь каждые четверть часа, словно его удерживала незримая веревка, натянутая между ним и Неем. Нетерпеливые уходили вперед, обгоняя своего императора.

Поздним вечером достигли Дубровны, где всё было деревянное, даже церкви. Солдатам, привыкшим за последнее время видеть одни развалины, было странно входить в совершенно целый город, не покинутый населением, где можно поесть и обогреться. Догнавший армию гонец принес черную весть: арьергард Фридриха, оставленный в Красном, полностью изрублен; город и окрестности заняты войсками Кутузова.

Ночью часовые, охранявшие сон Наполеона, слышали, как он стонал и вскрикивал. На следующий день он собрал генералов: нужно как можно скорее достигнуть Минска с его провиантскими складами, это единственный способ спасти остатки армии. Не успел он вымолвить эти слова, как явился польский офицер с известием о том, что Минск – в руках русских: три дня назад саксонский корпус Ренье был атакован генералом Остен-Сакеном из армии Тормасова, князь Шварценберг со своими австрийцами двинулся на помощь саксонцам, и в открывшуюся брешь проник адмирал Чичагов, заставивший минский гарнизон отступить к Борисову.

Наполеон молчал, генералы тоже. Наконец раздался сиплый голос императора:

– Ну что ж, нам не остается ничего другого, как проложить себе путь штыками.

* * *

Ребенок плакал, захлебываясь слезами, и пытался снова залезть в сани, но мать отталкивала его:

– Ты не видел Франции! Ты не будешь жалеть о ней! Но я – я хочу снова увидеть Францию!

Ней послал ординарца усовестить женщину; офицер поднял пятилетнего мальчика, дрожавшего в своих лохмотьях, и насильно всунул в руки матери, но та снова выбросила его на снег. Тогда ребенка отдали другой женщине, а безумную оставили одну. Обоз выехал на дорогу в Красный.

Если бы не взрывы мин и не грохот пушек Платова, Нею вряд ли удалось бы заставить промерзших, голодных солдат самых разных наций вновь выступить в поход. Но теперь они шли вперед и должны были охранять раненых, женщин и детей, последовавших за ними от отчаяния.

В каждом овраге, встречавшемся на пути, валялись брошенные пушки, сломанные сундуки с выброшенной из них одеждой, кивера, опрокинутые повозки с издохшими, наполовину обглоданными лошадьми в оглоблях. К концу первого дня, близ Катыни, послышалась пальба, над головами просвистело несколько ядер. Небольшой отряд отправился на разведку, но за поворотом дороги обнаружил только две батареи, покинутые вместе с боеприпасами, и удалявшихся рысью казаков. Пушки были французскими; офицеры удивлялись столь поспешному бегству: артиллеристы даже не заклепали орудия!

На следующий день они вышли на равнину, где снег покраснел от крови. На изуродованных трупах были мундиры итальянской гвардии: здесь прошел Богарне. Остекленевшие глаза смотрели в хмурое небо, из разверстых ртов вырывался немой крик. Воронье уже кружилось стаями, разрывая резким карканьем ледяное безмолвие.

За глубоким оврагом дорога вползала на возвышенность с плоским верхом. Здесь три месяца назад корпус Нея салютовал императору из пушек, отбитых у Неверовского. Теперь у подножия холма снова лежали трупы солдат – только французских. По бляхам на киверах стало ясно, что здесь полегла Молодая гвардия.

Толпы, ушедшие вперед, в беспорядке бежали обратно, указывая себе за спину, – там было черно от неприятельских войск. С холма спускался верховой офицер с белым платком на сабле – парламентер.

– Господин маршал, генерал Милорадович предлагает вам сдаться на почетных условиях! Он глубоко уважает герцога Эльхингенского, прославленного полководца, и ни за что не сделал бы ему подобного предложения, если бы у вас оставался хоть один шанс сохранить свои жизни. Но нас восемьдесят тысяч. Если вы мне не верите, извольте сами объехать наши ряды и сосчи…

В этот момент раздался пушечный залп, с визгом промчался рой картечи, несколько солдат упали. Адъютант Нея выхватил саблю и бросился на русского офицера, но маршал удержал его.

– Переговоры под огнем не ведутся! Вы – мой пленник.

Офицер сам не ожидал ничего подобного, это было видно по его растерянному лицу, которое пошло красными пятнами от стыда. Он дал честное слово, что не попытается бежать; ему всё же завязали глаза.

Заснеженные холмы вмиг превратились в огнедышащие вулканы. Ядра и гранаты часто перелетали через головы солдат, взрываясь уже в обозе, где они убивали женщин и раненых. Ней выслал вперед дивизию Рикара – полторы тысячи человек; она спустилась в овраг, стала подниматься на другую сторону – и снова скатилась на дно, смятая первой линией русской пехоты. Без всяких воззваний, речей и приказов Ней просто пошел на помощь Рикару, и три тысячи человек пошли за ним. Первая русская линия была пробита; не останавливаясь, французы устремились ко второй, однако свинцовый ливень сбил их с ног. В одно мгновение пали ранеными все старшие офицеры, ряды солдат срезало невидимой косой, рассыпавшаяся колонна отступила, увлекая Нея за собой. За оврагом маршал вновь остановил и построил своих воинов, приказав оставшимся шести пушкам отвечать на огонь.

Вернулись четыре сотни иллирийцев, посланные им атаковать левый фланг русских. Так вышло, что они встретились с русским отрядом, возвращавшимся в расположение главных сил и гнавшим толпу пленных. Какое-то время два отряда шли бок о бок, не вступая в бой; французы кричали, прося освободить их; иллирийцы обещали им спасение, ведь с ними великий Ней!

Это имя было подобно вспышке молнии, с треском разрывавшей черное грозовое небо. Ни русская пехота, ни кавалерия не решались идти туда, где был Ней, но пушки продолжали палить – закаленную сталь хотели сокрушить свинцом.

Вечерний сумрак слился с пороховым дымом, над землей стелился туман. Ней был спокоен и сосредоточен; на него смотрели с надеждой, веря, что он найдет способ спасти их, однако приказ, наконец-то слетевший с его губ, всех поверг в изумление: «Идем обратно в Смоленск».

Какое-то время все стояли, точно окаменев, но повторный приказ, отданный уверенным, отрывистым голосом, вывел людей из оцепенения. Остатки корпуса повернули назад; Ней шел в арьергарде.

Через час они вновь достигли поля, где приняла последний бой итальянская гвардия. По дну оврага протекал довольно широкий ручей; Ней приказал сделать прорубь во льду и бросил в воду щепку, чтобы определить направление течения.

– Это приток Днепра! – объявил он, торжествуя. – Вот наш проводник! Идем туда, мы переправимся через Днепр, наше спасение – на том берегу.

Изнемогшие люди не могли больше идти. Заночевали в ближайшей деревне, покинутой жителями. Часовые заметили казачьи разъезды; Ней приказал разложить и жечь костры, как будто он намеревался встать здесь на биваки. Через некоторое время послышались пушечные выстрелы. Маршал прислушался:

– Неужели Даву вспомнил обо мне?

Но нет, это был всего один залп: в русском лагере заранее праздновали победу.

Высланные на разведку конные поляки привели хромого мужика, взяв его в проводники. До Днепра версты три с небольшим, подтвердил мужик, только он еще не замерз, по льду на ту сторону не перейти.

– Он замерзнет, – уверенно сказал Ней.

Оттепель? Всё равно; Днепр – наша последняя надежда, а стало быть – вперед!

К Днепру вышли часам к восьми, когда уже рассвело; солнце вызолотило полыньи, подернутые тонкой корочкой льда; снег на середине реки голубел, указывая скрытые им промоины; только в излучине, где берега слегка сближались, льдины нагромоздились друг на друга, образовав неверный, коварный мост. Один храбрец перешел на ту сторону и вернулся обратно – да, людям пройти можно, и лошадям, вероятно, тоже, но все повозки и орудия придется бросить. И надо поспешить: лед начинает таять.

Ней оглянулся: рассыпавшаяся колонна тянулась через лес и поле пестрым пунктиром, рядом с ним сгрудилась едва ли треть людей, уцелевших вчера. Маршала торопили с переправой, но он отдал новый приказ, повергший всех в ступор: три часа на соединение частей и поджидание отставших! Завернулся в свой плащ, лег на землю и уснул.

На середине реки опора вдруг начала уходить из-под ног. Первый отряд выбрался на другой берег по колено в воде, клацая зубами от холода. Ней приказал переправляться поодиночке; люди продвигались осторожно, прыгая по льдинам, надолго застывая перед щелями, чтобы рассчитать свои силы, и тогда им кричали, чтобы поторопились. Не замочить ног не получалось, а потом еще надо было вскарабкаться наверх по обледеневшему склону. Многие оскальзывались, падали, скатывались назад, в кровь обдирая руки, снова оказывались в воде, и приходилось начинать всё сначала. Женщины плакали: как можно всё бросить? А что же они будут есть, чем кормить детей, во что укутывать? Они вновь и вновь перебирали свои пожитки, не в силах расстаться со многими вещами, хотя и знали, что их придется тащить на себе, по неверному льду, над которым разносились эхом крики и плеск. Раненые протягивали руки к своим товарищам, умоляя не покидать их, но как переправляться на трех ногах? Поручив себя Всевышнему, несколько человек, не способных ходить, отправились на ту сторону в повозке; она провалилась под лед… Когда смолкли отчаянные вопли, перешедшие в бульканье, внимание Нея привлек новый звук – то ли хрип, то ли стон средь хлюпанья воды. Офицер, раненный в пах, цеплялся за лед окровавленными пальцами, пытаясь вытянуть себя из полыньи; вот он уже выбрался по пояс, вот встал на четвереньки, пополз… Ней побежал ему навстречу, вошел в студеную воду выше колен, к самой кромке льда, подхватил под мышки посиневшего человека, со свистом ловившего воздух перекошенным ртом, и отволок на берег…

В сумерках вышли на дорогу, на которой видны были свежие следы прошедших здесь лошадей и множества тяжелых повозок. Это могли быть только русские! Но другого выхода не оставалось; французы пошли следом за ними.

Деревню, где они расположились на отдых, вскоре окружили казаки. Их были тысячи, и у них были пушки, но они только стояли и смотрели, не стреляя и не нападая. Французским офицерам было непонятно такое поведение: почему они не атакуют? Маршал объяснил им, что у них, должно быть, нет приказа, а русские ничего не делают на свой страх и риск. Однако ночью, как только французы выступили в путь, надеясь вновь обмануть своих преследователей, все орудия грянули разом, а казаки с гиканьем поскакали на врага.

Больные, обескураженные, безоружные метались с вытаращенными глазами, совершенно потеряв голову; Ней превратил эту обузу в прикрытие и, пока павшие духом сдавались в плен казакам, вел своих солдат берегом Днепра от леса к оврагу, от оврага к лесу. Полсотни конных поляков он отправил за помощью в Оршу.

* * *

«Красный, 7 ноября.

Друг мой Катенька, здравствуй!

Вот еще победа! В день твоего рождения дрались с утра до вечера. Бонапарте был сам, и кончилось, что разбит неприятель в пух; сорок пушек с лишним достались нам. Прекрасные знамена гвардейские и пребогатые. Вчерась прибыл из Смоленска еще большой корпус Нея, который третьего дня пожалован князем “Можайским”, тысячах больше в двадцати. Этот принят очень хорошо. Пушек у их мало, а он наткнулся на наших сорок орудиев; натурально отбит. Но собрался он с поспевшими из Смоленска и подошел еще; тут его приняли штыками и множество истребили, других рассеяли по лесам, словом сказать, что ввечеру две колонны, 8400, положили ружья. Сегодня поутру еще в лесу взяли 2500 и 10 пушек; не помню, сколько взяли 5-го числа пленных. От Смоленска до Красного преследовали казаки и взяли 112 пушек. Пленных взято во всех местах пропасть, – между прочим, Остерман – 2400. Всего, может быть, тысяч до двадцати. Генералов в три дни, кажется, 8 человек. В Смоленске наш гарнизон. Теперь думаю, как бы отправить туда Смоленскую Богоматерь с хорошим приданым. Жаль расставаться, и третьего дня, во время сражения, стояла за батареей. Тебе купил прекрасные часы в день рождения твоего. Детям благословение.

Верный друг Михайло Г.-К.»

19

Двадцать три дня! Двадцать три дня в пути, чтобы добраться от Парижа до Вильны! К концу путешествия карета превратилась в ледяной гроб, колыхавшийся на ухабах, а ведь Джоэл Барлоу уже не мальчик – пятьдесят восемь лет! Еще не хватало заработать пневмонию. Хорошо, что он уговорил Рут остаться в Париже и не подвергать себя неудобствам этой поездки… тем более что она заранее обречена на неудачу.

Американский посланник достаточно умен, чтобы читать между строк и видеть изнанку бюллетеней, публикуемых в «Универсальном вестнике». Победы императора – пирровы, однако Наполеон слишком вжился в роль посланца Провидения. Он уже сбежал из Москвы – «отошел на заранее подготовленные позиции и готовился нанести русским последний, решающий удар перед походом на Петербург». Так говорил министр Маре, прилагая при этом неимоверные усилия, чтобы смотреть в глаза своему собеседнику.

Опять обман! В конце прошлого лета, когда Барлоу с женой прибыли из Америки в Париж, Наполеон принял нового посланника (имевшего и французское гражданство) весьма радушно, а Маре не отказывался обсуждать с ним ни одну из поднимаемых проблем. «Хорошо, Франция согласна на беспошлинную торговлю с США. Да, конечно, французы отпустят захваченные ими американские торговые суда и их экипажи». Прекрасно, изложите это на бумаге и подпишите! «Как? Разве вам мало нашего честного слова?»

Барлоу зашел с другой стороны: отмените официально Берлинский декрет, который ввел континентальную блокаду Англии, объявив призами все корабли, заходившие в английские порты. На этот декрет, изданный после разгрома Пруссии в 1807 году, британский Парламент ответил распоряжением правительства, обязавшего все нейтральные суда заходить в Лондон или на Мальту для досмотра грузов и уплаты пошлин; Наполеон тотчас издал Миланский декрет, разрешавший французскому флоту захватывать все корабли, подчинившиеся этому требованию. Почему американцы должны страдать из-за междоусобиц в Европе? Наполеон считал, что США хитрят, настаивая на отмене этих декретов: это уловка, чтобы развязать войну с Англией; Барлоу, напротив, был убежден, что свобода торговли снимет напряжение в отношениях между бывшими колониями и метрополией: если Франция отменит эмбарго, то и Англия будет вынуждена поступить так же.

Война была тогда у всех на устах – и в Европе, и в Америке. Как только Англия ответила на жесткие меры Франции, многие американские сенаторы заговорили о захвате Канады, чтобы вести диалог с британцами с позиции силы. Президент Джеймс Мэдисон был уверен, что аннексировать Канаду не составит труда: население встретит американцев, своих братьев, как освободителей, зато без поставок из Канады британская Вест-Индия со своими плантациями сахарного тростника погибнет с голоду, – отличный аргумент на мирных переговорах. Южанам аннексия Канады была нужна для сохранения баланса между рабовладельческими и свободными штатами; жители приграничных территорий, не нуждавшиеся в новых землях, указывали на то, что британцы вооружают индейцев, снимавших скальпы с белых женщин и детей, а захват Канады помешает им это делать; наконец, бывший президент Томас Джефферсон утверждал, что изгнание британцев из Канады снимет угрозу для Республики; это будет вторая война за Независимость! При этом федералисты и северо-восточные штаты выступали резко против аннексии и войны, но в Конгрессе они оказались в меньшинстве.

Джоэл Барлоу сам был убежденным республиканцем и никогда не отрекался от своих идей – потому-то он и не любил ренегата Наполеона, могильщика французской республики. И всё же, по его мнению, безопасность мореплавания надо было обсуждать в первую очередь с Россией. США и Россия – две обширные державы, не имеющие заморских колоний, а следовательно, необходимости защищать их с оружием в руках; у обеих – огромное будущее, и если они сумеют объединить свои усилия, то одним своим весом заставят все прочие нации соблюдать правила мирной торговли, превратив моря в обычные пути сообщения, покончив с насилием и произволом. Но Россия готовилась тогда к войне на суше… Барлоу продолжал свою миссию в Париже с упорством, предприимчивостью и настойчивостью, которые шестнадцать лет назад помогли ему вызволить американцев из рабства в Алжире, – улещивал, уламывал, намекал… Само лицо его с упрямыми складками меж черных густых бровей, резко очерченным подбородком и плотным носом напоминало таран. В начале мая, однако, его терпение кончилось, Барлоу стукнул кулаком по столу министра Маре, требуя предъявить ему документ, отменяющий чертовы декреты. Он сам не ожидал, что герцог Бассано тотчас извлечет из ящика стола декрет, изданный в Сен-Клу 28 апреля 1811 года. Больше года назад? Вы шутите? Что же вы мне всё это время голову морочили? Или… он так и пролежал в ящике, неопубликованный? Маре пообещал отдать декрет в печать.

До Барлоу не сразу дошло, что дату на декрете проставили задним числом. Французы мастера сводить концы с концами, а бумага всё стерпит. Что ж, он не ожидал иного от людей, которые казнили своего короля, чтобы посадить себе на шею императора. Зато у него теперь был официальный документ, который можно отправить в Лондон. Англичане поморщились, но отменили свои драконовские меры; госсекретарь Джеймс Монро получил известие об этом 29 июня. Увы, слишком поздно: восемнадцатого числа Мэдисон подписал закон, без единодушия принятый Конгрессом, – США объявили войну властолюбивому Альбиону, чтобы противостоять его безграничной тирании и безумным амбициям. А Наполеон перешел Неман двадцать четвертого.

Люди войны не хотели. Милиционные силы отказывались отправляться в Канаду, банкиры не желали выплачивать правительственные долги, «Салемская газета» напомнила о праве штатов не подчиняться федеральному правительству. Когда Конгресс призвал под знамена пятьдесят тысяч добровольцев, подписать годовой контракт явилось не больше десяти тысяч человек, а закон о рекрутском наборе провалился. Патриоты предпочитали громить редакции газет, критиковавших правительство, и нападать на федералистов, называя их предателями и пособниками британцев.

Тем временем Барлоу всё еще пытался следовать инструкциям Монро, то есть заключить Договор о дружбе и торговле с Францией. Маре уехал в Вильну, наказав, судя по всему, своему заместителю тянуть резину. Не на того напали! Барлоу сам составил проект документа и прижал герцога фон Дальберга к стенке: либо подписывайте, либо он оборвет переговоры и уедет домой. Дальберг пообещал снестись с Вильной.

Почта! Военный министр Юстис доверил почте письмо к генералу Уильяму Халлу, находившемуся в районе озера Эри, чтобы сообщить ему, что США объявили Англии войну. Британский комендант форта Амхерстберг получил то же известие с нарочным двумя днями раньше, а потому перехватил шхуну с инвалидами, провиантом и документами, которую ничего еще не ведавший Халл отправил в Детройт. Неожиданного нападения на Амхерстберг не получилось. Когда Халл издал прокламацию к жителям Канады, обещая им свободу, безопасность и благополучие, если они не предпочтут им войну, рабство и разрушение, он совсем не ожидал, что его собственные войска, состоявшие по большей части из милиции, не знавшей слова «дисциплина», откажутся ему повиноваться из страха перед индейцами. А шауни устраивали засады, нападали на обозы, перехватывали почту и перерезали дороги. Индейский вождь Текумсе, решивший оказать поддержку британцам, привел к Детройту пятьсот тридцать воинов, которые несколько раз прошли друг за другом по опушке леса, чтобы у американцев сложилось впечатление, будто индейцев несколько тысяч. Не имея боеприпасов для длительной обороны, Халл, у которого было две с половиной тысячи солдат, принял решение сдаться британцам, чтобы те не отдали их на растерзание краснокожим. Канадцы, уже начинавшие поддаваться на пропаганду, приободрились, индейцы повсюду брались за томагавки, но когда они собрались напасть на несколько других американских фортов, британцы вдруг предложили перемирие.

Наполеон в пылавшей Москве тоже мечтал о перемирии. Любые друзья теперь были хороши. «Когда Вы приедете, мы сможем заключить желаемое соглашение, отвечающее взаимным дружественным взглядам двух наших правительств», – написал Маре из Вильны. В Париже догорала осень, объявшая рыже-красным пламенем деревья в саду Тюильри. Подросшие воробышки, народившиеся этой весной, сбивались в плотные стайки, грея друг друга своим теплом. Ехать за тысячу четыреста миль, навстречу войне, с горячим желанием сделать что-то полезное для своей нации, но без всякой надежды на успех… Оставив жену в Париже, Барлоу взял с собой только племянника Тома и проводника от министерства внешних сношений.

Конечно, весь этот путь был проделан зря. Что́ бы ни пел ему Маре, американец не мог не замечать признаков надвигавшейся катастрофы: переполненные госпитали, дезертиров жуткого вида, только что набранных рекрутов, которых спешно учили обращаться с оружием… Но не ехать же обратно. Судя по всему, император скоро будет здесь. Тогда и подпишем договор. Хотя теперь он вряд ли будет что-то значить…

– Кра! Кра! Ток. Кра! – ворвался в комнату резкий, надрывный крик.

Подойдя к окну, Барлоу увидел ворона, сидевшего на ветке облетевшего клёна. Вид у птицы был недовольный, ей как будто хотелось кого-то обругать. Завидев человека в окне, ворон потоптался на суку, глянул на двуногого своим блестящим глазом и снова каркнул, распушив длинные перья под клювом.

– Что, дурень, хочешь здесь зазимовать? – спросил его Барлоу. – Я-то здесь поневоле, а тебя зачем сюда принесло? Ты вольная птица, лети, куда хочешь.

– Кра! – в последний раз крикнул ворон и тяжело взлетел.

Джоэл проследил взглядом, как черный силуэт, взмахивая длинными узкими крыльями, уносится в серое небо, отчетливо выделяясь на его фоне, словно вырезанный из бумаги. В голове вдруг сами собой стали складываться строчки, набегая одна на другую; Барлоу поспешил к столу, придвинул к себе лист бумаги, откинул крышку чернильницы, обмакнул перо и вывел заголовок:

Совет ворону

Что, дурень, хочешь здесь зазимовать?

Зачем? Брось трепыхаться и кричать,

Морозом скован серый небосвод.

С чего вдруг небо юга не влечет

Тебя к себе? Ужели там, где тьма

за днем чредой приходит и зима

не так сурова, глад тебе грозит?

Ах, человечина тебя сюда манит!

Наполеон великий, старый друг,

Тебя завлек на этот смертный луг;

Тебе кровавой пищи поднесли

В стране снегов, на краешке земли…

Давно уже он не испытывал такого прилива вдохновения. Перо летало по бумаге, покрывая быстрыми строчками один лист за другим.

* * *

Гриша жил одним лишь ожиданием. Просыпаясь, он молился о том, чтобы сегодня отец приехал сам или прислал кого-нибудь из людей забрать его домой. Почта уже заработала, Гриша отправил письмецо в Калугу, расплатившись ассигнациями, оставшимися от французов. (Он страшно боялся, что его арестуют, потому что ассигнации были фальшивые, хотя и сделаны очень хорошо, с водяными знаками, но деньги взяли.) Каждое утро Гриша обходил главные улицы, заглядывая в уже открывшиеся мелочные лавки: не справлялись ли о нём? Если вдруг будут искать такого-то, то он проживает там-то.

В дом на Яузе, где он жил с французами, вернулись прежние хозяева; Гриша объяснил им, кто он такой, его оставили из милости, хотя люди и косились на него недобро, считая каждый съеденный им кусок. Какое унижение! Скорее бы за ним приехали!

В Москве всё еще чувствовался запах гари; улицы были перегорожены кучами из обломков, по вечерам порой слышался треск обвалившейся стены. На месте сгоревших усадеб возводили временные шалаши, их охраняли сторожевые псы. Только на Тверской, Лубянке и некоторых других улицах уже появились пешеходы и даже экипажи, а в темное время зажигали фонари возле лавок. Дважды в неделю в дом вернувшегося генерал-губернатора Ростопчина или в другие дворцы, пощаженные пожаром, съезжалось высшее общество, но балов не устраивали и спектаклей не давали: все были в трауре.

Согнанные полицией мужики собирали трупы людей и лошадей, жгли их на берегу Москвы-реки на кострах, распространявших ужасно смрадный дым, а пепел сбрасывали в воду. После того как Гриша случайно набрел на эти костры, ему стала противна самая мысль о том, чтобы есть мясо, он питался только хлебом и картофелем. Хозяева дома, где он жил, говорили, что обер-полицмейстер нарочно распорядился так в наказание крестьянам, чтобы отвратить их от грабежей: в деревнях дома ломятся от богатой мебели, а благородным людям столов и стульев взять негде! Французы награбили меньше, чем свои! А еще мужики отказываются сдавать оружие – якобы оно им нужно для защиты от ворога, если тот вдруг вернется. Встревоженный этим государь распорядился даже выкупать оружие у мужиков, пресекая при этом подпольную торговлю. Во-первых, оружие нужно сейчас армии, а во-вторых, крестьяне его иметь не должны – все прекрасно понимают, против кого они его обратят в первую очередь. Дворовые, впрочем, в грабительстве не отставали от крестьян, а верховодили ими старообрядцы, разорявшие православные церкви. Ходят слухи, что разбойники составили целые общества и переправляли краденое имущество в другие губернии, а там ищи-свищи! Да сто́ит лишь сходить в гости к кому из соседей, а лучше – на другой конец Москвы, так непременно отыщешь у них что-нибудь из своего! Граф Ростопчин, впрочем, призывает этого не делать и собирается составлять списки потерпевших, чтобы выплачивать им ежедневную компенсацию. Правда, он сам будет решать, кому она положена, а кому нет, а граф тоже человек, его можно обдурить – есть ведь такие люди, которые везде без мыла влезут и получат то, на что прав никаких не имеют!

Подобные разговоры Гришу волновали мало, зато он похвалил себя за то, что при французах отказался служить в магистрате и носить белую ленту на рукаве: Ростопчин приказал полиции составить полный список жителей, остававшихся в Москве при Наполеоне, и провести расследование, не запятнал ли кто себя чем-нибудь. Гриша боялся, что природная искренность подведет его: как приступят к нему с допросом, а он сознается, что нёс мешок, навязанный ему французами, играл в шахматы с капитаном, брал у захватчиков еду и деньги… Ах, скорее бы за ним приехали!

* * *

Смоленскую икону Богоматери, которая прежде находилась при армии, встретили крестным ходом и поставили в теплом соборе. «Войска с благоговением зрели посреди себя образ сей и почитали его благоприятным залогом Всевышнего милосердия, – говорилось в письме генерала Коновницына, присланном вместе с иконой и богатым вкладом. – Ныне же, когда Всемогущий Господь благословил российское оружие, и с покорением врага город Смоленск очищен, я, по воле главнокомандующего всеми армиями князя Михаила Илларионовича Кутузова, препровождаю святую икону Смоленской Богоматери обратно, да водворится она на прежнем месте и прославляется в ней Русский Бог, чудесно карающий кичливого врага, нарушающего спокойствие народов». Архиепископ Ириней еще находился во Владимире; крестный ход вели отец Иоасаф, другие иереи и отец Никифор, еще не вполне оправившийся от недавних побоев и страшной вести о том, что его рукопись об истории Смоленска, плод многолетних трудов, сгорела на пожаре.

День пятое ноября было решено сделать праздником и отмечать ежегодно изгнание врагов из Отечества помощью и заступлением Пресвятой Богородицы. Пока же в город возвращались тяжкие будни. На улицах жгли костры из навоза, чтобы очищать воздух от заразы; повсюду валялись тела мертвых французов, которых арестанты стаскивали в ямы, пересыпая известью, сжигали или сбрасывали в Днепр. Некоторые, впрочем, были еще живы, но их сбрасывали всё равно. Находили трупы и в колодцах, из-за чего по всему Смоленску начался кровавый понос. В обгорелых развалинах завывал ветер; все дома стояли без кровель, без окон и дверей; каменных осталось всего десять, деревянных – около семисот из двух с половиной тысяч, из населения – человек шестьсот, тогда как до войны было пятнадцать тысяч. Жителей переписали и принялись за допрос: кто и что делал при неприятеле. Вызвали на Блонье и отца Никифора: верно ли, что он встречал Наполеона хлебом-солью?

* * *

«Орша, 20 ноября 1812 г.

Расшифруй, если хватит мужества, прилагаемое не-разбери-поймешь – это письмо к мадам и к тому же истинная правда. Я окружен дураками, которые выводят меня из себя. Как следует поразмыслив, я решил, что в последний раз отдаляюсь от своей цели – la mia cara Italia[44]. Чернил нет; я сам сделал семьдесят пять капель и все потратил на большое письмо. Так что прощай; не показывай то письмо никому. Зануды внушают мне отвращение более, чем когда-либо; избавляйся от них, как только можешь. Я нахожусь примерно в двадцати-тридцати лье от Москвы. Мы всё еще бьем русских».

Анри Бейль подышал на свои замерзшие пальцы, но, конечно же, не смог отогреть их. Он попытался себе представить, как Полина разбирает его каракули. Ах, если бы он смог встретить женщину с душой Полины, лицом Полины, умом Полины, но которая при этом не была бы его младшей сестрой! Он непременно женился бы на ней. Да, женился бы – преодолев свою робость и отвращение к браку.

До сих пор ближе всех к его идеалу стояла Мелани Гильбер; в своё время он подробно писал Полине о своей любви к этому ангелу меланхолии. И даже побуждал сестру заниматься декламацией и читать больше пьес – ему хотелось, чтобы Полина походила на Мелани. Потому что обратное ему всё равно бы не удалось.

Почему он вечно влюбляется в красавиц? Да, он поклонник красоты, но почему его пленяет привлекательная внешность, даже если это пустая оболочка без всякого внутреннего содержания? Почему он не выискивает внутреннюю красоту, спрятанную под покровом обыденности? Наверное, от осознания им собственного несовершенства. Природа посмеялась над Анри: круглое лицо, глаза и лоб, точно у щенка, нос картошкой, неуклюжая фигура, даже отдаленно не напоминающая античные статуи… Ему нужна «половинка», которая дополняла бы его. Ах, эта его чертова робость! Вместо того чтобы раскрыться, как цветок, он замыкается в своей скорлупе. Вот и мадам, дочь графа Беньо, вряд ли его поймет и оценит. К тому же он так и не стал пока великим поэтом, певцом прекрасного – или истины. Истина всегда прекрасна. Даже если неприглядна. Но женщины… Ах, почему мы так дурно воспитываем женщин? Растим из них кокеток или домохозяек, вместо того чтобы развивать их ум и душу. Полина… Анри считал себя ее Пигмалионом, его письма к ней были чем-то средним между исповедью и проповедью, он изливал в них свои чувства и давал советы, прося сестру сохранять его послания, этот дневник его души.

Чувства, переживания, мысли – вот что важно. Кому какое дело до того, например, в каком порядке стояли войска перед тем или иным сражением и какой именно маневр принес победу? За три месяца в России Наполеон не потерпел ни одного поражения, однако за тот же период Великая армия сократилась втрое. Всё потому, что люди – не механизмы, не составные части некоего автомата, движущегося по воле того, кто им управляет. Они чувствуют, они думают – каждый о своем. Пусть военные теоретики потом рисуют стрелки на картах, сравнивают вооружение и тактику войск – ни черта они не смогут объяснить! Потому что война – это не столкновение одного железа с другим, это противостояние воли и малодушия, страха и ярости, чести и цинизма, присутствующих с обеих сторон. Что есть победа, а что – поражение? Храбрецы, ставящие честь превыше жизни, удостоятся посмертных почестей как герои, но жить останутся сбежавшие с поля боя трусы. Именно они купят любовь красавиц на награбленные сокровища, именно они оставят потомство, внушив ему свои правила поведения. Войну начинают алчные честолюбцы, а плодами побед пользуются мерзавцы.

Когда Анри вернется, он непременно расскажет обо всём этом Полине. Только она сумеет понять его. Но сначала нужно вернуться. Сколько времени? Должно быть, около полуночи. Надо лечь поспать. На рассвете он уезжает в Вильну.

* * *

У обоих мостов через Днепр – городского и наплавного, на шестидесяти лодках с опаленными снастями, – стояли жандармские офицеры со своими командами, задачей которых было хватать отбившихся от своих полков солдат и возвращать их обратно. Император приказал всем встать под свои знамена, иначе солдат ждет расстрел, а офицеров – разжалование. Однако при виде целых орд исхудавших, обмороженных людей, одетых как попало, жандармы пришли в замешательство: кто из них кто? Неужели это армия? Когда у моста собиралась порядочная толпа, кто-нибудь вдруг кричал: «Казаки!» Тотчас начиналась толкотня и суматоха, в которой самые наглые и проворные отнимали у других последние крохи и срывали с их плеч одежду.

Маршал Даву даже не пытался вмешаться и навести порядок. Человеческим силам есть предел, а он – уже за гранью. Когда герцог Экмюльский явился в Дубровну – с заиндевевшим лицом, голодный, не имея даже смены белья, – и привел с собой четыре тысячи строевых солдат (десятую часть корпуса, с которым он вступил в Россию), он совсем не ожидал, что император обрушит на него свой гнев. Почему Даву не вернулся за Неем и не спас его?! Вслед за Наполеоном все штабные офицеры во главе с Бертье осыпали его яростными упреками.

Прождав Нея четыре дня, Наполеон с гвардией ушел в Толочин, и тут в Оршу прискакали полуживые от холода поляки, посланные маршалом. К тому времени уже спустилась ночь – жестокая, морозная. Как убедить людей покинуть теплые жилища и выйти во тьму, кишащую опасностями? Евгений де Богарне раздал своим солдатам съестное и водку, которыми с ним поделился Мортье, и пообещал несколько часов отдыха в тепле, если они затем пойдут спасать своих товарищей.

Ощупью продвигаясь незнакомыми тропами, они прошли около двух лье, часто останавливаясь и прислушиваясь. Лес казался бескрайним, бесконечно тянувшимся во все стороны; никто уже не мог понять, идут ли они вперед или ходят по кругу. Неужели они заблудились? Это было еще страшнее, чем встретиться с врагом; вице-король приказал дать два выстрела из пушки; на них откликнулись ружейными выстрелами – Ней там! Два отряда пошли навстречу друг другу; солдаты обнимались, как братья; с замерзшими делились едой и водкой.

С глаз русского пленника-парламентера наконец-то сняли повязку, которая была на нём шесть дней. Кто-то из офицеров пошутил, что он прошел самое суровое посвящение в масоны, какое только можно выдумать, и все рассмеялись. Другой подивился тому, что русские ядра и пули способны узнать своих: часто находясь под огнем, посланец Милорадовича остался цел и невредим. Тот уже овладел собой и, не давая вырваться наружу ни гневу, ни пережитому страху, сказал, что понимает теперь, почему французские знамена развевались над главными столицами Европы.

Все вместе отправились в Оршу. Богарне сиял от счастья; Даву подошел, чтобы извиниться перед Неем, но тот резко оборвал его:

– Господин маршал, я вас ни в чём не упрекаю. Пусть вас осудит Бог!

Наполеона известили о том, что Ней спасен; как после рассказывали, он заплясал от радости. Однако поток упреков в адрес Даву не иссяк. Всё ясно: императору нужен козел отпущения. Теперь все будут знать, по чьей вине кампания в России была проиграна.

…Наполеон мрачно смотрел на горящие экипажи. Он приказал всем генералам и чиновникам, имевшим обоз, уничтожить половину, а освободившихся лошадей передать артиллеристам, и начал с себя. Вещей ему не жаль, это дело наживное; досадно, что погибли документы, собранные им, чтобы написать историю своей жизни, – он собирался диктовать свои мемуары, чтобы развеять скуку на зимних квартирах… Пока же он диктовал приказы. Генералу Домбровскому – любой ценой удерживать Борисов и переправу через реку Березина. Удино – контраковать русские войска у Борисова и осуществить движение на Минск. Виктору – поддержать Удино и встать на пути у Витгенштейна. Армия идет в Борисов.

Задолго до рассвета он очнулся от дремоты, разбуженный нараставшим шумом. Крики, выстрелы, беготня…

– Сходи узнай: должно быть, это подлые казаки не дают нам спать! – сказал император Раппу.

Но дело, похоже, было серьезное – настоящая атака. В темноте ничего нельзя было понять; люди куда-то бежали, в кого-то стреляли… Наполеон спросил, переправили ли орудия по мосту; ему сказали, что нет; он сам поспешил туда. Когда он вернулся, гвардия уже построилась побатальонно.

– Гренадеры! – восклицал Наполеон, обходя батальоны по очереди. – Мы отступаем непобежденными! Так не погубим же сами себя! Подадим пример армии! Многие из вас покидают своих орлов и даже свое оружие; судите друг друга сами, сейчас не время для военных трибуналов. Вверяю дисциплину вашей чести!

– Vive l'empereur!

Через час гвардия выступила, за ней потянулись остальные. Рапп так до конца и не выяснил, что же случилось. То ли стрельбу нарочно подняли солдаты, ночевавшие на биваках, чтобы выманить гвардейцев из домов и занять их место, то ли чей-то возглас приняли за крик «Aux armes!» – к оружию! В общем, тревога была ложной.

Это всё Даву! Распустил своих оборванцев! Наполеон послал маршалу гневный выговор.

* * *

Молодой граф Карл де Сен-При свободно и довольно правильно говорил по-русски. Генерал Комаровский сообщил ему, что его брат Эммануил, тяжело контуженный при Бородине, идет на поправку и, дай Боже, скоро будет совсем здоров, а затем оба перешли к делу. В некоторых поветах Подольской губернии, гражданским губернатором которой был Сен-При, объявилась чума, занесенная из Крыма; там установлен карантин, как в Одессе, где с нею борется герцог де Ришелье, и собирать нынче рекрутов или лошадей никак не возможно. Потому, собственно, граф и приехал сам в Беспечну, на границу Волынской губернии, чтобы не подвергать генерала опасности заразиться. Кстати, чума объявилась и за Бугом, как бы не перекинулась на Киевскую губернию… Разложив на столе карту, Сен-При указывал Комаровскому поветы, где рекруты уже собраны натурой (вот ведомости) и куда можно послать чиновников для приема лошадей, чтобы напрасно не гонять животных, не годных к фронтовой службе. Согласно высочайшему повелению и указу Правительствующего Сената, вместо одного рекрута полагалось представить трех кирасирских, четырех драгунских или пять гусарских лошадей; Комаровский настоял на том, чтобы в армию их сопровождали рекруты, которым предстояло нести там службу, или солдаты и офицеры кавалерийских полков, квартировавших на Волыни и Подолье. Время поджимало, но лошади уже начали поступать на сборные пункты. Приободрившись, Евграф Федотович поскакал обратно в Житомир.

В губернаторском доме, где он занимал квартиру, царила суматоха: из Петербурга приехала ее сиятельство Елизавета Егоровна! Задохнувшись от радости, Комаровский взлетел по лестнице на второй этаж. Лизанька лежала в постели, она одновременно обрадовалась и смутилась при виде мужа: всё лицо ее было обморожено, и когда Евграф Федотович взял ее руку, чтобы поцеловать, она невольно вскрикнула: пальцы распухли, их кончики почернели. «Добрая моя, добрая», – бормотал Комаровский, стоя на коленях у кровати и сам готовый расплакаться при виде слез в уголках ее глаз. Вошедший доктор выставил его за дверь.

Пять дней назад в Житомир прискакал офицер с письмом от графини Комаровской, которая извещала мужа о своем благополучном разрешении от бремени сыном, которого окрестили Павлом. Она обещала приехать, как только сможет, оставив теперь уже шестерых детей на попечение нянек и кормилиц; Евграф Федотович отправил за ней адъютанта, чтобы сопровождать и оберегать ее в пути, но оказалось, что она выехала вслед за своим письмом, адъютант встретил ее уже под Киевом! Министр внутренних дел Козодавлев дал графине в провожатые почтальона, который умудрялся напиваться пьян почти на каждой станции. Санкт-Петербург она покинула в самую распутицу, на перекладных; в разоренной Москве невозможно было купить даже калача, и во весь остальной путь приходилось претерпевать постоянный голод, ведь отважная Лизанька ехала по дорогам, где беспрестанно проходили войска – то французские, то наши, – по следам мародеров, сметавших всё подчистую, как саранча. Разоренные жители уходили искать куска хлеба в другие губернии… Только в Киеве генеральше удалось поесть по-человечески. Днепр только что стал, она пересекла его по тонкому льду пешком, тогда-то и поморозилась…

Вышедший доктор сурово взглянул на Комаровского сквозь круглые очки в железной оправе. Состояние графини в целом не вызывает опасений, хотя руки и ноги будут заживать еще долго, нескоро она сможет играть на фортепьяно и танцевать. Он дал ей мазь для лица; ей нужен покой и хорошее питание; потерпите до утра, голубчик, не тревожьте ее сейчас.

Проводив врача, Комаровский оглянулся по сторонам, точно шаловливый школьник, и проскользнул за двери Лизанькиной комнаты. Она вскрикнула, горничная загородила ее собой; Евграф Федотович тотчас отвернулся к стене:

– Я не смотрю, не смотрю! Я говорил с доктором, душенька, он совершенно меня обнадежил. Как я рад, что ты приехала, ангел мой! Отдыхай же теперь, увидимся завтра!

Он вышел, украдкой утирая слезы. Ангел, ангел! Утешительница в печали и одиночестве! Он старше ее на восемнадцать лет, у них обоих никого не осталось во всём свете, кроме друг друга и детей. Старшему, Егорушке, всего девять, Дуняшу они потеряли, лишь бы остальных люди уберегли…

20

В Дубровну отряд Ермолова не пришел, а прибежал, и что же? Посланный вперед генерал-майор Бороздин даже не подумал исправить мост! Кутузов взял его на службу только потому, что Бороздин был прежде флигель-адъютантом, да еще Коновницын, которому Бороздин всячески льстил, замолвил за него словечко. Оба, конечно, понимали, что этому сладкоголосому соловью трудненько найти место, чтобы, при всей своей бесполезности, он не наделал много вреда. Ну да Бог с ним. Как выяснилось, мост, от которого остались только сваи, был прежде устроен под руководством французского офицера, и тот (о счастье!) до сих пор находится в Дубровне. Француза заставили чинить собственное сооружение, выдав ему цепи и канаты от артиллерии и веревки от всех полковых обозов. Ермолов полтора суток почти не отлучался от моста, надзирая за работами.

Атаман Платов был уже на том берегу и требовал пехоты. Алексей Петрович приплыл к нему на лодке; Матвей Иванович показал ему двух пленных – французских чиновников, отца и сына, которые покинули Смоленск одними из последних и должны знать точно, какова численность и состояние французской армии.

Виконт де Пюибюск был приятно удивлен тем, насколько хорошо генерал Ермолов говорил по-французски. Еще он порадовался своей предусмотрительности: сохраненные им бумаги теперь послужат ему охранной грамотой, его препроводят к русскому главнокомандующему как важную птицу. Военный комиссар дал понять, что сведения из захваченных казаками штабных документов, которые мельком показал ему генерал, уже устарели. Ему было важно выжить самому и спасти сына, рана которого начинала заживать. Ермолов пообещал ему надежным путем отправить весточку родным во Францию, чтобы известить их о пленении и подготовить к тому, что свидеться им удастся нескоро, и дал рекомендательное письмо к Кутузову. Армия из Красного шла проселками в Копысь – на этом пути еще можно было добыть себе фураж и провиант. Пленных пересадили с саней в телегу, немилосердно подскакивавшую на ухабах, и повезли в Копысь под охраной казаков.

…Настеленные по краям моста толстые доски не были прибиты, сам мост шатался, угрожая развалиться. Пехота перешла без остановки, пушки перетащили на людской тяге, подталкивая колеса руками, а вот как быть с лошадьми? Казаки переправились вплавь, артиллерийским же лошадям спутали ноги, положили на бок и протащили через мост за хвосты. Удовлетворившись опытом, тем же манером переправили лошадей двух кирасирских полков. За ночь Днепр сковало льдом, мост снова разрушился. Все обозы и провиантские фуры вместе с частью патронных ящиков пришлось оставить.

Отрядам Ожаровского и Бороздина фельдмаршал приказал идти к Могилеву, где, по его предположениям, находилась дивизия Домбровского. Партизанский отряд Давыдова переплыл через Днепр еще раньше, Сеславин остался в распоряжении Платова, а Ермолову нарочный доставил приказание остановиться в Толочине и ждать там Милорадовича. Но на первом же ночлеге после Орши к Алексею Петровичу явился еврей, посланный графом Витгенштейном к Кутузову с рапортом. Как начальник Главного штаба Ермолов получил от главнокомандующего право вскрывать адресованные ему донесения; в рапорте говорилось, что маршал Виктор со своим корпусом стоит у местечка Череи, закрывая собой войска Удино и не позволяя как следует произвести разведку.

Хм… Отгородившись таким образом от Витгенштейна, Удино может за один большой переход соединиться с Наполеоном, который спешит к Березине. Зачем же попусту торчать в Толочине?

Предупрежденный местными евреями, Ожаровский ворвался в Могилёв прежде, чем оставленный там отряд поляков успел поджечь провиантские магазины. Свою дивизию Домбровский вывел уже давно, а на днях ушли и последние три тысячи солдат разных частей, остались лишь раненые в госпиталях. Поручив охрану складов калужским ратникам, Ожаровский носился по округе и сгонял в город пленных, которые умирали там от холода, Бороздин же со своим отрядом караулил дороги, на которых неприятеля уже не было! Платов недоумевал: сейчас важнее всего скорейшим образом соединиться с армией адмирала Чичагова, и он давно бы это сделал, если бы у него была пехота – какой смысл пробираться без нее по дремучим лесам Минской губернии? Ермолов пообещал, что пойдет за ним следом как можно ближе. В рапорт Витгенштейна он вложил свою записку о том, что получил приказ оставаться в Толочине, уже миновав это местечко; Платов согласился это подтвердить.

Брошенные пушки торчали из воды или просто валялись на дороге; местечки и деревеньки были сожжены дотла, среди головешек виднелись обугленные тела; по обочинам и на самой дороге лежали мертвецы и умирающие. Странно устроен человек – ко всему привыкает. Еще недавно подобное зрелище пронзало сердце острой болью, но, повторяясь изо дня в день, оно истощило сочувствие, притупило чувство сожаления. Ермолов знал теперь, почему Кутузов сидит с армией в Копысе и не спешит преследовать Наполеона: ждет, пока все французы перемрут сами собой. По воле Божией.

* * *

Французы расположились большим лагерем у Череи, среди замерзших болот и озер. Спрятавшись в лесу, Волконский приказал своему отряду не разводить костров, чтобы не выдать себя.

Погода стояла сивережная, похоже, вновь повернуло на мороз. Из пищи остались одни сухари, вьючных лошадей в отряде больше не было – некем прикрыться, нечем согреться. К утру князь прозяб до костей и чувствовал, что заболевает. Со стороны лагеря послышалась стрельба – кто-то вел там бой. Должно быть, какой-то из отрядов Витгенштейна. По коням!

…Соединившись с авангардом генерала Берга, отряд варил кашу и кормил лошадей; Волконский поскакал доложить графу о своем прибытии. В избе было тепло, однако Сержа колотила дрожь – черт, он всё-таки крепко простыл этой ночью! Голова болела нестерпимо, а громкий голос барона Дибича как будто вбивал в нее гвозди. Дибич упрашивал Витгенштейна отправиться в погоню за Виктором и Удино, чтобы разгромить их и не дать переправиться через Березину.

– Пусть с ними возится Чичагов, а когда уже по сю сторону останется хвост их, так и я за них возьмусь, – отмахивался от него граф.

* * *

В Копысе служили благодарственный молебен за победу, однако офицеры из корпуса Дохтурова в церковь не пошли. Собравшись на отведенных им квартирах, они обсуждали положение.

Сорока уже принесла на хвосте весть о том, что несколько французских корпусов разбиты, забрано больше сотни орудий, обозы, множество пленных, но никакой радости от этого никто не испытывал. Наполеон ускользнул! Что толку отыгрываться на несчастных, стоящих одной ногой в могиле, если виновник их гибели на пути к спасению? Зачем Тормасов приказал кричать «ура», вместо того чтобы сразу ударить на французов? Возможно, с ними-то и шел Наполеон. Положение французов безнадежное: справа на них напирает Витгенштейн, слева заходит Чичагов; на Березине придет конец и французам, и войне. Лишь бы без нас дело не кончили! Даже солдаты, вон, говорят: что ж мы, целое лето трудились, а теперь, выходит, останемся в стороне.

Солдаты устроили стихийный базар, продавая захваченные в неприятельских обозах и снятые с убитых вещи: мундиры с эполетами и эполеты отдельно от мундиров, офицерские шарфы, платки и шали; некоторые уже красовались в обновках. Пытались продавать и лошадей, но они, хотя и породистые, сильно исхудали и попортились. На «господские» личные вещи, шкатулки, дорожные приборы и прочее покупателей не было, хотя за них просили сущую безделицу; офицеры приобрели несколько географических карт российских губерний. Они были красивые, раскрашенные вручную; все дороги и малейшие селения обозначены по-французски четким, убористым почерком; уроженцы тех мест подтверждали, что карты совершенно точные.

После обеда началась переправа через Днепр.

Пехоту перевозили на паромах. Пока рота за ротой шла к берегу, стоявший у дороги Кутузов окликал их:

– Ну что, ребята? Холодно? Ели вы сегодня? Нужно догонять и бить французов, отстоять матушку Россию!

– Рады стараться, ваше сиятельство! – кричали солдаты в ответ.

Офицеры усмехались про себя: хитер наш старик, знает, как подобраться к солдатам! Непонятно только, зачем он вечно носит казачью нагайку на ремешке через плечо – верхом на лошади его не видали.

Для кавалерии нарочно устроили плавучий бревенчатый мост, а понтонный, для артиллерии, был еще не готов; подходившие роты столпились возле него, перемешавшись между собой. Когда мост доделали, подошли квартирьеры объявить, что в ближайшем за рекой селении уже заняты квартиры. Началась суматоха и давка: каждый хотел переправиться первым. К мосту вел довольно крутой спуск; от скатывавшихся с него орудий и зарядных ящиков мост ходил ходуном; командир понтонной роты надрывался от крика, требуя соблюдать порядок, а то все его труды пойдут прахом, но его никто не слушал, а тут еще подъехали драгуны, вздумав переправиться вперед артиллерии. Их командир, здоровяк на могучей лошади, в шинели с бобровым воротником, встал поперек косогора, загородив дорогу, махал нагайкой на ездового, спускавшегося к мосту с зарядным ящиком, и бил артиллерийских лошадей по головам, приказав кавалеристам пробираться позади себя. Несколько артиллерийских офицеров начали с ним браниться, другие ударили тех же ящичных лошадей по крупам, лошади рванулись вперед, сбили одного драгуна на мост и погнали впереди себя. Драгунская лошадь вертелась так и сяк впереди ящика, стоявшие на берегу покатывались со смеху. Драгуны наконец поворотили назад и ушли к мосту для кавалерии; артиллерия переправлялась еще несколько часов.

* * *

Князь Кутузов говорил по-французски с акцентом, напоминавшим немецкий. В начале допроса виконт де Пюибюск держался настороже и отвечал односложно (он плохо соображал, не успев как следует отдохнуть за короткую ночь: его вызвали к фельдмаршалу еще до рассвета), однако благожелательность и простота светлейшего расположили его к себе, беседа сделалась доверительной. К удивлению военного комиссара, положение и численность французской армии были известны Кутузову в мельчайших подробностях, и говорить он желал не об этом. Наполеон оказал ему огромную услугу, выводя из Смоленска корпус за корпусом с разницей в сутки: стоя на одном месте, русские расстреливали их по очереди из пушек, истребляя кавалерией рассеянные колонны; уцелевшие под Красным с трудом вырвались из Орши, а уж на Березине всю армию и ее главнокомандующего ждет конец.

– Жаль, – покачал головой фельдмаршал. – Ваши мужественные солдаты заслуживали лучшей участи и другого полководца.

Помолчав немного, он спросил: если Наполеону всё же удастся ускользнуть на Березине – настолько ли Франция верна ему, чтобы вновь отдавать императору свою кровь и свои богатства? Разрешит ли Сенат, узнав о гибели Великой армии, произвести новый рекрутский набор, выказав больше преданности Наполеону, чем своей нации? Пюибюск ответил, что французы сильно устали от войны, торговля в упадке, землю некому возделывать, налоги растут, а рекрутов набирают силой. Что касается сенаторов, то среди них есть уважаемые люди, понимающие всю важность своей задачи, однако, зная, что они окажутся в меньшинстве, запуганные буйным нравом человека, которого они сами возвели на пьедестал, вряд ли они осмелятся бросить ему вызов и рискнуть своей жизнью, исполнив свой долг и действуя в интересах нации.

– В таком разе, – продолжал светлейший, – если Наполеон вывернется при Березине, будет еще много бед и пролитой крови; но если во Франции так любят славу, вот прекрасный случай для ваших сенаторов погибнуть с честью и прославить свое имя на всю Европу – восстать против Наполеона и спасти нацию, у которой нет большего врага, чем он! Кто же раскроет ей глаза? Он уже ничего не соображает, вся эта кампания – тому доказательство; если бы он не остался в Москве, а пошел дальше, мы могли отступить еще на пятьсот лье, но его силы истощились уже в Москве.

Накипевшее на душе у виконта наконец-то свободно излилось наружу. Наполеон поставлял Сенату и Совету неверные сведения; во Франции порицали его вторжение в Испанию и упорство, с каким он продолжал эту несправедливую войну, опустошавшую казну и губившую заслуженных воинов; один из величайших государственных деятелей, Фуше, не одобрявший планов императора, был из-за этого отстранен от дел; Наполеон не допускал мнений, противоположных его военным проектам, лишь в гражданской области он еще прислушивался к возражениям. Зачем далеко ходить: уже в эту кампанию, когда офицеры, посланные на разведку, докладывали ему, что в том или ином месте находятся двенадцать тысяч неприятельских солдат, а не две тысячи, как он предполагал, или что неприятель уже у наших аванпостов, а не в пятнадцати лье оттуда, он гневно ругал их. Любого генерала, посмевшего возразить против неисполнимого приказа, обзывали трусом на глазах у всей армии.

– Французы, казалось бы, цивилизованные люди, а избрали себе цаплю из басни, которую «не томит о будущем забота», – завершил Пюибюск свою тираду.

Кутузов весело рассмеялся. Затем пристально посмотрел на виконта своим здоровым глазом, словно оценивая, и, вероятно, удовлетворившись результатом, заговорил о том, что в России уже давно изучали характер Наполеона, его мании; ему расставили ловушку, но влез он в нее сам. Русские были уверены, что, перейдя через Неман, он захочет завоевывать новые земли, а потому отступали перед ним, чтобы рассеять его армию, победить усталостью и голодом, а затем окончательно добить суровым климатом. Его попытки заключить мир в Москве, словно у русских не оставалось больше сил для ведения войны, были просто смешны. Пюибюск заметил князю, что летом французская армия чуть не остановилась в Смоленске, прикрывая Польшу, и во всех подробностях изложил ему план, который главный штаб собирался принять 25 августа – накануне Бородина. Фельдмаршал согласился, что это было бы самым опасным для России, однако он был убежден, что подобный план не мог родиться в голове Наполеона, слишком привыкшего к блиц-кампаниям. Не стоило опасаться, что он потратит два года на то, чтобы победить одну-единственную державу; всё, что требует времени, бережливости и тщательной проработки, претит ему. Кутузов знал обо всех его приказах, отданных армии за месяц в Москве. В них не было ни складу, ни ладу, ни предусмотрительности, ни четкого плана действий; каждый день новое решение отменяло предыдущее. Обмануть его оказалось легче легкого. Кутузов нарочно написал императору Александру длинное письмо с жалобами на казаков и их атамана, которого он якобы разжаловал и сослал на Дон, прося его величество одобрить принятые им суровые меры; расчет был на то, что это письмо окажется перехвачено Наполеоном, так и случилось. Между тем, пока французы находились в Москве, Матвей Платов собрал на Дону двадцать пять тысяч казаков и вернулся с ними через месяц после своего «разжалования», за что был возведен в графское достоинство. И не одно это письмо ввело Наполеона в заблуждение насчет истинного положения дел в России.

Пюибюска словно ошпарило. Не зря многие польские вельможи, которых он встречал в главной квартире, когда она находилась в Смоленске, казались ему шпионами! Не одно простонародье занимается этим постыдным ремеслом. Поляки, уверявшие в своей преданности Наполеону, давали маршалам советы, которые на самом деле играли на руку русским. Графы и князья без зазрения совести принимали значительные суммы, утром разыгрывая из себя польских патриотов, а вечером притворяясь в преданности России в штабе Багратиона, и не забывая и там, и там доносить на своих личных врагов.

Кутузов говорил теперь о том, что русские могли бы без труда уничтожить всю французскую армию между Вязьмой и Смоленском, только он не захотел пожертвовать ни единым из своих солдат. Он прекрасно знает, что его считают немощным, трусоватым, выжившим из ума стариком, не способным на решительные действия, – пусть! Бог всё видит. Русская армия становится на дневку каждые три дня; если бы в полках начались перебои с продовольствием и водкой, Кутузов посадил бы сам себя под домашний арест и не посмел бы показаться на глаза своим солдатам – «Вот как мы, северные варвары, бережем своих людей!» Перед мысленным взором Пюибюска предстали вереницы французских пленных, которых подгоняли казаки, не выказывая к ним ни жалости, ни сочувствия… Фельдмаршал сам признался, что не знает, где добывать пропитание для пленных в разоренном краю.

Виконту с сыном просто повезло. По приезде в Копысь они где-то с час дожидались у постоялого двора появления главнокомандующего, но как только Кутузов прочел письмо от Ермолова, он отпустил конвой, определил Пюибюсков на квартиру и дал им в услужение своих людей. Призрак смерти, витавший над ними, временно отдалился, однако оба терзались от невозможности облегчить страдания соотечественников. Все пять дней, что Кутузов провел в этом городе, Пюибюски не выходили из дома, если не считать трех раз, когда виконта вызывали на разговор к фельдмаршалу.

Князь уверял, что отдал приказ избегать кровопролития и брать в плен всех, кто пожелает сдаться. И всё же Пюибюск был уверен, что на Березине произойдет кровавая резня. Не дай Бог, какие-то из маршалов попадут в руки неприятеля. Его тревожила мысль о судьбе родных и друзей, а вот участь Наполеона оставляла его равнодушным. Ложные понятия о чести требовали, чтобы император спасся, но тогда виновник стольких несчастий обречет на смерть всю остальную нацию. Не зря Кутузов интересовался тем, как поступят французы, если Наполеон вернется в отечество. Пюибюск ответил, что, если императору удастся внушить страх перед иноземным вторжением, он с легкостью поставит под свои знамена большую часть нации. Если не позволить ему запугать людей, если вовремя отослать на родину французов, ставших свидетелями многочисленных ошибок, допущенных в эту кампанию, и беспримерной жестокости, с какой император распоряжался жизнью своих и союзных солдат, нацию не удастся обмануть: раскрытая правда породит возмущение, мобилизация станет невозможна, воинственный дух угаснет, произойдут перемены, способные обеспечить покой в Европе. Фельдмаршал на несколько минут погрузился в свои мысли, а потом прочувствованно сказал, что это требует обдумывания.

Пленных гнали на Волгу, но Пюибюски остались в Копысе: Кутузов пообещал выхлопотать им разрешение вернуться во Францию через Галицию и выдал охранное письмо для предъявления гражданским и военным властям – драгоценный талисман. От предложенных им денег виконт отказался, однако в день, когда армия покинула город, адъютант Кутузова вручил Пюибюску запечатанный пакет от фельдмаршала и тотчас ускакал галопом; в пакете оказалась пачка ассигнаций.

21

Везти раненых на санях оказалось большой ошибкой: из-за оттепели дорогу развезло, пешие тонули в жидкой грязи с талым снегом, сани застревали в ней. Шли из последних сил, охваченные унынием. Минск взят, что ждет в Борисове – неизвестно. Карл XII привел свои войска умирать на Украину, а Наполеон – в Литву.

Время от времени с гиканьем налетали казаки, убивая отставших. Как-то раз они отрезали от колонны двух гвардейских моряков. Один бросил ружье и поднял руки, намереваясь сдаться в плен; другой крикнул ему, предупреждая: «Гвардия не сдается!» Застрелив своего товарища, он быстро перезарядил ружье и нацелил его на казаков. Те остановились, опешив. Перебегая между березами, которыми была усажена дорога, и не переставая грозить казакам, гвардеец догнал своих.

В Борисове был Удино! Утром Домбровский с кавалерийской бригадой Дзевановского и французской конницей атаковал у Лошницы авангард Милорадовича, подоспевший Удино обратил русских в бегство и ворвался в Борисов. Застигнутый врасплох, Чичагов отступил на правый берег Березины, бросив в городе обозы с лошадьми, больных и раненых, канцелярию, запасы фуража, свои собственные экипажи со всем имуществом и даже серебряный сервиз на обеденном столе; правда, арьергард перед уходом успел сжечь мост.

Понтонеры генерала Эбле наводили мосты ненастной ночью. Тогда же в Борисов приехал Жомини – сотрясаясь от сухого кашля, с блестящими от жара глазами. Согласившись с предложенным им маршрутом, который позволил бы выиграть десяток лье, император послал швейцарца вперед себя, чтобы тот указал армии броды.

Два года назад полковник Чернышев, направленный императором Александром к Наполеону для срочной связи (а скорее всего, чтобы шпионить), уговаривал Жомини перейти в русскую службу. «Наполеон не признаёт ваших заслуг, во Франции вы будете прозябать, тогда как царь знает вам цену и готов вас возвысить и осыпать золотом», – нашептывал в уши швейцарцу сладкоголосый русский. Жомини и сам так считал, а потому подал Бертье просьбу об увольнении от службы и запросил паспорт для выезда в Россию. Доехать он успел только до Берна, где французский поверенный в делах вручил ему приказ вернуться в Париж и в двадцать четыре часа явиться к военному министру Кларку. Теперь Жомини уже не помнил, какие такие волшебные слова нашел герцог Фельтрский, чтобы заставить его переменить свое решение… Ах да: вручил ему патент бригадного генерала, подписанный императором.

Наполеон ценил в нём военного теоретика и даже в шутку говорил, что Жомини понимает его стратегию и тактику лучше, чем он сам. Задачей швейцарца было написать историю наполеоновских походов с 1796 года; в январе 1812-го император получил ему исторический отдел Главного штаба Великой армии. Но оказалось, что Бертье уже сам взялся за этот труд, а потому всячески препятствовал работе Жомини с архивами. Император тем временем готовился к походу в Россию. Антуан-Анри отговаривал его от этой идеи: «У вас только одна армия против другой армии и целого народа», – твердил он, но это был разговор с глухим. Началась война, Жомини вынужденно находился при главной квартире; в августе Наполеон назначил его губернатором Вильны. С министром Маре Антуан-Анри поладил, они даже жили в одном доме, а вот с генералом Гогендорпом, литовским генерал-губернатором, отношения не сложились: Гогендорп считал Жомини заносчивым гордецом, ослепленным самолюбием, Жомини Гогендорпа – высокомерным самодуром, капралом в генеральском мундире. Швейцарца назначили губернатором Смоленска. И вот теперь он – главный эксперт по России, потому что все остальные растеряли даже карты. Ноги ватные, глазные яблоки болят, словно на них кто-то надавливает пальцами изнутри, горло ободрано, кашель замучил, в правом боку колет… Еще не хватало сдохнуть здесь в тридцать два года!

* * *

– Сир! От пехоты 8-го корпуса не осталось ни одного солдата. У меня нет ни единого орудия, а в моей кавалерии от силы сотня лошадей. Ваше императорское величество призвали кавалерийских офицеров в свою личную охрану. Не сочтете ли вы меня достойным командовать ими? Кто предан вам больше? И какой другой генерал имел честь охранять ваше величество так же долго, как я? Сегодня, сир, я хочу напомнить вам о милостях, которые вы расточали мне двадцать лет. Служить при вашем величестве в эти трудные времена, посвятить вам остаток дней моих и с наслаждением отдать за вас жизнь – вот мое последнее желание. Вот, сир, какой последней милости я прошу у вас – вас, кому я обязан всем!

Воспаленные глаза Жюно увлажнились от умиления, лицо Наполеона осталось бесстрастным. Андош. Верный… друг? Нет, пёс – бесстрашный, простодушный и глупый. Такой вцепится в глотку твоим недругам, но в дом его лучше не пускать: он разобьет ценную вазу, чересчур усердно виляя хвостом, испачкает хозяину белый костюм грязными лапами и обслюнявит лицо.

После Термидора, когда бригадного генерала Наполеона Бонапарта арестовали за связи с якобинцами, его адъютант Андош Жюно хотел устроить ему побег, хотя тем самым только погубил бы его; Наполеон никуда не побежал и оправдался. В Египте Жюно не стал молчать о том, что, пока они гибнут в песках, Жозефина в Париже развлекается с любовником, и заставил Наполеона страдать – от измен Жозефины и в особенности от того, что их обсуждают за его спиной. Правда, тот же Андош свел его с Полиной Фурес, которая стала его Клеопатрой; Наполеон наставил ее мужу рога, поделившись своими собственными. При Назарете Жюно захватил пять неприятельских знамен, при Абукире весь его мундир был продырявлен пулями. Потом была эта дурацкая дуэль: Жюно не стерпел, что генерал Ланюсс ругает Бонапарта, и Ланюсс распорол Андошу живот. Почему этот дурак не стрелялся с ним! Он же попадал в туза с двадцати пяти шагов! Бонапарт ни разу не навестил своего бывшего адъютанта, пока тот валялся в постели с прорехой длиной восемь дюймов, из которой вываливались кишки. Тайно уехав из Египта, Наполеон оставил там не любившего его Клебера и обожавшего его Жюно. Едва поправившись, Андош вышел в море, попал в плен к англичанам; сам Нельсон прислал генералу Жюно корзинку с фруктами и вином; в день битвы при Маренго его обменяли в Марселе на корсара и несколько капитанов «купцов». Но с ним всегда так: если и сделает что-нибудь нужное, то натворит при этом бед. Наполеон сослал его за буйство в Аррас – Жюно подготовил там великолепный корпус, с которым одерживал победы Удино. Бонапарт назначил Андоша губернатором Парижа; Жюно спутался с банкиром Рекамье, который после разорился, и его женой, верной подругой госпожи де Сталь. Все его боевые товарищи уже стали маршалами, один Жюно оставался генералом – правда, Наполеон дал ему герцогский титул. В Португалии он примкнул к Нею и Ренье, недовольным тем, что командовать ими поставили Массена; англичане взяли верх, Жюно получил пулю в лицо, его привезли к жене полумертвым, но Лора каким-то образом смогла его выходить. После этого Андош стал другим. Он и раньше был не вполне здравомыслящим человеком, а в России… Если бы в августе, у Валутиной горы, он не стоял столбом, Наполеон разбил бы русских и закончил бы кампанию победой. И вот теперь Жюно хочет, чтобы Наполеон доверил ему самое ценное – собственное спасение. Император должен вырваться из этой ледяной ловушки, чтобы достигнуть Франции, а потом вернуться сюда – с новой армией. Да, эта кампания проиграна, но он не побежден. Обстоятельства сложатся иначе, звезды сойдутся благоприятно – такое уже бывало. Священный эскадрон он поручит Мюрату.

Эскадрон из одних офицеров! Капитаны и полковники превратились в рядовых, бригадные генералы – в унтеров, дивизионные генералы – в лейтенантов. Но записались все, у кого еще оставалась верховая лошадь: им предстоит осуществить небывалое, спасти императора и покрыть себя славой. Капитаном первой роты стал граф де Сен-Жермен, второй – Себастиани, третьей – де Ла Уссэ, четвертой – Латур-Мобур, полковником – Груши. В восемь утра почетная гвардия его величества построилась в поле, слева от большой дороги из Бобра в Борисов. Произвели перекличку; прибыл император с Главным штабом и проследовал далее; Священный эскадрон поскакал за ним.

* * *

«Лошница, 25 ноября 1812 г., утро.

Иоахиму Наполеону, королю Обеих Сицилий, командующему кавалерией Великой армии, в Борисов.

Герцог Беллуно прибудет в полдень в Кострицу и сможет этим вечером перейти через реку. Приготовьте козлы для наведения моста. Прибыли генерал Эбле и множество саперов. Нынче вечером мы переправим корпус Удино, корпус герцога Беллуно, Императорскую гвардию и поочередно остальные корпуса, но и с этими только тремя корпусами, состоящими из девяти дивизий, возможно разбить всё, что находится под Борисовом, и с Божьей помощью полностью очистить правый берег, осуществив операцию, которая повлияет на окончание кампании. Передайте это герцогу Реджио[45] и сообщите мне его мнение и ваше обо всём этом.

Наполеон».

* * *

Удино отправил саперов к селению Ухолоды в полутора лье к югу от Борисова, чтобы они развили там бурную деятельность, производя как можно больше шума. В Борисове он собрал местных купцов и подробно расспросил о кратчайшей дороге на Минск. Разумеется, недавно прибывший оттуда Брониковский знал дорогу очень хорошо, но главным было то, чтобы о расспросах и сооружении ложной переправы узнал Чичагов. Расчет удался: утром Чичагов перебросил основные силы к Ухолодам, оставив небольшой отряд из трех полков и роты конной артиллерии прикрывать линию, растянувшуюся на шестнадцать верст от Стахова, лежавшего против Старо-Борисова, до Зембина. Начальник штаба генерал Сабанеев уговаривал его подождать хотя бы сутки, пока всё не разъяснится, однако Чичагов знал от самого Кутузова, что переправа неприятеля, скорее всего, состоится южнее Борисова, вся русская армия идет к местечку Березино в сорока верстах от Ухолод, чтобы воспрепятствовать неприятелю взять налево к Игумену[46] в Минской губернии и прорваться на Волынь. В то же утро французская конница форсировала реку от Студёнки к Брылям, севернее Борисова; за спиной у каждого кавалериста сидел стрелок-пехотинец; русские отошли к Стахову. Закрепившись на правом берегу Березины, французы занялись переправой; разобранных по бревнышку крестьянских изб должно было хватить на два моста – для пехоты и для кавалерии с обозами.

Снег сыпался с неба, точно перья из распоротой перины, только он не гладил, а сёк лицо, подхлестываемый ветром. Выбивая зубами дробь, саперы и понтонеры стояли по пояс в воде, устанавливая козлы, а мимо них проплывали льдины. Ширина реки составляла здесь с полсотни саженей, глубина – три аршина. Закутавшись в свою шинель на меху и нахлобучив поглубже шапку, Наполеон сидел на выпиленном куске льда и диктовал приказы Бертье, который писал на коленке. Мюрат нарядился польским уланом, картинно забросив себе на плечо красный плащ (уланы в этот момент перестреливались с казаками на опушке леса); Удино, Ней и Мортье тоже были здесь; Жомини постоянно кашлял.

Первый мост, на двадцати трех козлах, настелили вскоре после полудня; Удино приготовился перейти по нему.

– Берегитесь, не попадите в плен! – крикнул ему император.

– Среди таких храбрецов я ничего не боюсь! – ответил Удино, махнув рукой в сторону бригады генерала Альбера, и первым проскакал на правый берег.

Пушечный выстрел испугал его лошадь, которая скакнула в сторону и увязла в болоте; маршал спешился; в двадцати шагах от него упал Альбер, сбитый ядром, однако почти тотчас поднялся.

– Меня должно было разорвать пополам, – сказал генерал, восстановив дыхание, – но их порох ни к черту не годится!

Бригада построилась в боевой порядок, дивизия Леграна поднялась на холм; русскую дивизию поляка Чаплица отбросили к Борисову.

Гвардия начала переправу. Мороз усиливался, глубокий снег затвердел как камень, зато и болота замерзли – по ним теперь можно было идти, аки посуху. Оставив в Борисове дивизию Партуно с приказом выступить оттуда ночью, маршал Виктор занял высоты у Веселово, севернее Студёнки, чтобы не подпускать Витгенштейна к мостам.

Около трех часов к Старо-Борисову подошел отряд полковника Властова и остановился, ничего не предпринимая, однако близость неприятеля вызвала давку. Мост сломался, «ворчуны» с шумом, плеском и руганью падали в ледяную воду. Понтонеры исправили его и закончили второй, но от их роты осталось всего шесть человек, остальные замерзли насмерть.

Два с лишним века назад здесь, мимо Веселово, шли полки Карла XII, намеревавшегося занять Москву и диктовать оттуда свои условия мира царю Петру, а русские войска перед ними отступали…

Ночью в Борисов ворвался Сеславин, произведя переполох; дивизия Партуно в темноте перепутала проселки и, окруженная армией Витгенштейна, сдалась в плен.

…В Лошницу, где только что расположился на ночлег генерал Ермолов, прискакал адъютант Чичагова с предложением соединиться в Борисове, до которого оставалось верст двадцать – один переход. Ермолов просил доложить адмиралу, что его отряду потребуется не больше четырех часов на то, чтобы сварить себе кашу, поправить обувь и отдохнуть, люди желают боя и готовы идти дальше.

…К утру 28 ноября все боеспособные части, за исключением двух дивизий Виктора, охранявших переправу, были уже на правом берегу, но в восемь утра мост, предназначенный для повозок, был разрушен пушками Властова. Обоз и кавалерия двинулись к другому мосту, охваченная страхом толпа неповоротливым зверем устремилась на узкую, шаткую дорожку без перил. Несколько ядер и гранат, угодивших в толпу, еще усилили смятение; вопли смешивались с пушечными выстрелами; люди, лошади, пушки – все хотели пройти; сильный сбрасывал в воду слабого. Офицеры выхватывали сабли, безжалостно прорубались к середине моста, чтобы не быть оттиснутыми к краю и не свалиться в ледяную воду, а потом, по-бычьи наклонив голову, продирались вперед. Брань, проклятия, ржание сливались с воплями боли и отчаяния. Люди оскальзывались на крови, падали, цепляясь друг за друга; пытавшиеся подняться хватались за тех, кто топтал их ногами, те вырывались отчаянно; упавших давили колесами; трупы людей и лошадей забили все подходы к мосту, так что нужно было идти по телам, но желавшие спастись прибывали всё новыми яростными волнами, захлестывавшими своих жертв. Пытавшиеся перейти реку вброд замерзали или застревали среди льдин; несчастная мать из последних сил держала над водой грудного ребенка, отчаянно призывая спасти его, но никто не наклонился, чтобы его подобрать.

…Отказавшись от привала на марше, ермоловские солдаты вошли в Борисов и в самую метель приступили к устройству переправы: наводили временные мосты на козлах, устилали их соломой и поливали водой, которая тотчас превращалась в лед. Пехота перешла по ним без труда, а перевозить артиллерию было небезопасно. Чтобы не тратить времени, казаки отыскали броды, по которым переправились кирасиры.

Ермолов, опередивший свой отряд, явился к графу Витгенштейну, чтобы сообщить ему, что вместе с Платовым присоединится к армии Чичагова. На главной квартире он застал генерала Бегичева, с которым они вместе штурмовали Прагу в 1794 году.

– Ну, что вы здесь делаете хорошего? – бодро спросил Алексей Петрович.

Но Бегичев не разделял его приподнятого настроения.

– Ведем себя, как ребятишки, которых надобно сечь розгами, – ворчливо ответил он. – Ждем авангарда, который уже выступил, но первая линия идет сама по себе, а вторая сама по себе, и скоро ли придут, не знаем! Главный деятель у нас тут барон Дибич, генерал-майор квартирмейстерской части.

Ермолову было некогда дожидаться и расспрашивать Дибича, он поехал к своему отряду.

В десять часов утра Витгенштейн атаковал маршала Виктора. Две французские дивизии упорно сдерживали натиск вдвое превосходящего противника, генерал Фурнье вел кавалерийскую бригаду в одну атаку за другой, но сила солому ломит. Одна из дивизий перешла через мост, вторая прикрывала ее отступление. В это время небольшая равнина близ моста, запруженная артиллерией, обозами, ранеными, представляла собой картину ада, где царили смятение, отчаяние и страх…

– Скорее, господин маршал! Неприятель атакует!

В тот же миг первая граната разорвалась в середине бивака, после чего ядра посыпались градом. Удино выскочил на дорогу, где стоял линейный пехотный полк, и увел его к лесу; там тотчас завязалась перестрелка.

Ружейные и орудийные выстрелы разносились гулким эхом среди высоких сосен, напоминавших колонны египетских храмов; снег валил крупными хлопьями, застилая глаза, в полусотне шагов ничего нельзя было разглядеть, пальба слилась в беспрестанный гул.

Удино поскакал на левый фланг, поторопил швейцарцев Мерля, вернулся назад, выехал на дорогу, увидел русскую пехоту, привез две пушки, чтобы стрелять по ней, – русские пошли в атаку и захватили их; маршал бросил на них кирасиров Думерка… и в этот момент вылетел из седла: пуля ударила ему в правый бок.

Нога застряла в стремени; испуганная лошадь помчалась, не разбирая дороги, седок волочился вниз головой; адъютант бросился наперерез и схватил лошадь под уздцы. Видевшие всё это кирасиры повернули назад, но тут перед ними вырос Ней.

– Кирасиры! – прогремел он. – Умирать надо здесь! Не забывайте, что вы лишитесь только жизни, честь Франции с вами не погибнет!

Шесть пехотных каре были смяты, русская конница опрокинута, но за это пришлось заплатить дорогую цену.

Императора предупредили; он выслал за Удино свою карету с гвардейским эскортом. Трястись в карете было адской мукой. Сменяя друг друга, маршала несли на носилках его сын Виктор, офицеры и слуги. Когда Удино доставили в лагерь Наполеона, он был в сознании, но не мог говорить. Император поручил его заботам Ларрея.

Лежа на походной кровати императора, Удино стискивал зубами скрученное в жгут полотенце; он запретил держать себя или привязывать к койке. Не впервой; его шкура прочнее, чем у покойного маршала Ланна, эта рана – тридцать четвертая. Пуля застряла внутри, хирург пытался вытащить ее специальными щипцами, всё глубже засовывая их в бок, но так и не смог… Однако эта боль была ничем по сравнению с той, какую маршал испытал вечером, когда ему сообщили, что генералу Зайончеку оторвало ядром правую ногу, генералу Леграну пуля ударила в плечо, а бригада швейцарцев почти полностью перебита.

…Дивизия Жерара, до последнего сдерживавшая русских, с боем отступала к переправе. Прокладывая себе путь оружием, карабкаясь по трупам, она достигла правого берега и сожгла за собой мост. Пятнадцать тысяч человек – больных, раненых, безоружных, ослабевших, отставших от своих частей, гражданских, следовавших за армией, почти две сотни пушек и обозы достались русским.

* * *

«Занивки, правый берег Березины, под Зембином, 29 ноября 1812 г.

Г. Маре, герцогу Бассано, министру внешних сношений, в Вильну.

Господин герцог Бассано, я получил ваше письмо от 25 ноября, в котором вы ни слова не говорите о Франции и не сообщаете никаких новостей об Испании. Вот уже две недели, как я не получал никаких вестей, ни одной эстафеты, и пребываю в полнейшем неведении обо всём.

Я иду на Вилейку. Надобно, чтобы Вреде и прочие соединились там для охраны мостов и сооружения нового; пошлите туда инструменты и всё необходимое.

Вчера у нас было очень горячее дело против адмирала Чичагова и Витгенштейна. Первого, атаковавшего нас на правом берегу, мы разбили на дороге в Борисов. Второго, который хотел ворваться на мосты через Березину, мы удержали. Мы взяли 6000 пленных, но мы сильно огорчены потерей бригады генерала Партуно в 3000 человек, которая сбилась с дороги, заблудилась и, по всей видимости, была захвачена. Мы уже два дня не имеем о ней вестей. Герцог Реджио и многие генералы были ранены.

Армия многочисленна, но расстроена страшным образом. Нужны две недели, чтобы вернуть их под знамена, но где взять две недели? Армию расстроили холод и лишения. Мы придем в Вильну – сможем ли мы там продержаться? Да, если там возможно пробыть восемь дней, но если в эту первую неделю мы будем атакованы, сомнительно, что мы сможем остаться там. Провиант, провиант, провиант! Иначе эта недисциплинированная толпа натворит в городе жутких вещей. Вероятно, армия сможет собраться только за Неманом. При таком положении дел возможно, что мое присутствие в Париже будет необходимо Франции, Империи, самой армии. Сообщите мне ваше мнение.

Должно быть, несколько эстафет перехватили; если вы не получали вестей от меня с 11-го числа, пишите в Париж.

Я желаю, чтобы в Вильне не осталось ни одного иностранца. Армия выглядит не лучшим образом; лучше отослать иностранцев подальше, например, сказать им, что вы едете или я еду в Варшаву, и направить их тоже туда, назначив им день отъезда.

Наполеон».

* * *

В Плещеницах полковник Жакмино предложил герцогу Реджио устроиться в господском доме, стоявшем на холме, но маршал не пожелал отдаляться от дороги. Его положили в простой избе на солому, лекарь готовился делать перевязку, и тут в двери вбежал Виктор Удино:

– Сюда идут несколько сотен казаков, нам грозит плен!

Забыв о своей ране, маршал сел.

– Подай мне пистолеты и орденскую ленту, я не хочу, чтобы они меня приняли за разбойника! – сказал он камердинеру (на нём был овчинный полушубок).

Казаки уже ломились в дом; восемь лейб-егерей, которыми командовал Виктор, и два десятка офицеров сражались с ними врукопашную; Удино ждал, взяв по пистолету в каждую руку, – так просто его не возьмут.

Потеряв несколько человек убитыми и ранеными, казаки отступили; маршала посадили на лошадь, чтобы перебраться в дом, окруженный забором, по ту сторону площади. Уложив его там, офицеры перегородили улицу, выходившую на площадь. На них уже неслись галопом несколько эскадронов; французы заняли оборону за забором.

Адъютанты Удино, офицеры, солдаты, дворецкий и камердинер стреляли сквозь щели в заборе, перебегая по двору и прячась за лошадьми и повозками. Дом превратился в крепость; казаки вертелись на площади, не решаясь спешиться и идти на штурм; генерал Ланской отозвал своих людей. Через некоторое время на холме установили пушки.

Одним из первых выстрелов убило обеих лошадей, которых только что впрягли в карету маршала. Кое-как поднявшись, Удино взял в руку пистолет и подошел к окошку, чтобы посмотреть, что происходит; новое ядро пробило крышу, обломок доски ударил маршала по голове, сбив его с ног. Канонада продолжалась, маленький отряд Удино сильно поредел, но сын всё еще был жив и сражался совсем рядом. Неужели они погибнут вот так, здесь, сейчас? Близилась ночь, еще быстрее нарастала тревога. Что это? Вдали, на дороге показалась черная шевелящаяся линия – это наши или не наши?

Казаки теперь смотрели только на дорогу. Улучив момент, адъютант маршала Ахилл Деламар выбрался из полуразбитой избы и поскакал галопом к надвигавшемуся отряду, из осторожности намотав на саблю белый платок. Французы! И их ведет генерал Жюно! Узнав, в чём дело, Жюно построил свой отряд в колонну, чтобы ударить на казаков с фланга, и сам пошел впереди, а Деламар вернулся к осажденным с радостной вестью.

* * *

Разгоревшаяся рано утром перестрелка нарастала – Сабанеев вёл своих стрелков через лес рассыпным строем, опробованным в Финляндии. Гренадерские батальоны еще не вернулись от Игумена, кавалерия в лесу была бесполезна, артиллерию можно было употреблять только на почтовой дороге, проходившей через просеку, между тем число неприятеля умножалось, французская пехота бросалась в атаку, на каждой поляне небольшие отряды кирасиров вступали в жестокий бой – по Зембинскому дефиле пробирался Наполеон.

В Зембин Священный эскадрон прибыл в десять утра; в полдень пошли дальше. Селения были редки и безлюдны, офицеры сами снимали с крыш солому, чтобы кормить своих лошадей, и пробивали проруби во льду, чтобы напоить их.

«Плещеницы, 30 ноября 1812 г.

Г. Маре, герцогу Бассано, министру внешних сношений, в Вильну.

Господин герцог Бассано, я буду 2-го числа в Молодечно. Я написал Вреде, чтобы шел к Вилейке. Пошлите нам навстречу продовольствие, хлеб, сухари. Поставьте хороший гарнизон, чтобы служил полицией и арестовывал одиночек; у меня больше 40 000 таких, кого усталость, нехватка пропитания и холод превратили в бродяг, а то и в разбойников. Если в Вильне нам не предоставят 100 000 пайков хлеба, мне жаль этот город. Только изобилие продовольствия способно навести порядок. Губернатор может выехать мне навстречу и рассказать о положении дел.

Я разбил Витгенштейна при переходе через Березину. Никаких новостей о Кутузове, сообщите это Шварценбергу. Скажите ему, что я хочу встать на зимние квартиры и что моей армии необходимо отдохнуть от трудов.

Пошлите Дарю (он теперь интендант) сведения об обмундировании, находящемся в Ковно, Вильне и Данциге. В Вильне должен быть провиант, во всех кварталах, хлеб, мясо и водка. Где лучше всего разместиться вокруг Вильны? Имеются ли лошади? Где и сколько? Нам они очень нужны. Пусть Бурсье не рассчитывает на упряжь: мы ведем с собой только людей и несем несколько сабель. Операция неприятеля в Минске, вынудившая нас продлить отступление до двадцати двух дней, и постыдное бездействие герцога Беллуно, не атаковавшего врага, причинили нам огромное зло. Не будь сих злосчастных происшествий, я остался бы в Смоленске, Витебске, Орше, Могилёве. Князь Шварценберг жестоко меня подставил!

Вы ничего не говорите о Париже, я уже двадцать дней без новостей оттуда. Куда делись восемнадцать эстафет? Как здоровье Императрицы?

Наполеон».

22

Русская армия шла к Борисову не торопясь и только днём. Квартирьеров высылали вперед; офицеры ночевали в избах: ротный командир – на лавке в переднем углу, остальные – рядом на полу, подстелив под себя солому, солдаты – на печке и под печкой, на лавках и под лавками, на полу до самых дверей, так что ночью никуда не выйти; по утрам всех будил колокольный звон в ушах: спертым воздухом становилось невозможно дышать, но это было куда лучше, чем оставаться во дворе, как караульные, хоть и у костра. На костре варили кашу. Лошадей, поставленных в сараи или под навесы, кормили сеном и немолоченными снопами, взятыми у местных жителей, себя тоже не забывали: брали капусту, картофель, горох, коров, баранов, свиней, иногда и хлеб, хотя сухари подвозили регулярно, а то еще как-то раздобыли целую кадушку меду и варили сбитень – чай остался в одних воспоминаниях. На возражения жителей не обращали внимания, а если кто слишком уж не хотел отдавать съестное, его же и совестили: «Ишь ты, французов целое лето кормил, а для нас так и жаль».

После сражения под Малоярославцем в полки прислали молодых лошадей и рекрутов, которые на сборных пунктах были хороши, а в походе оказались мало на что пригодны. Впряженные в тяжелые орудия, лошади не могли осилить подъемов и падали, молодые солдаты тоже валились с ног, как только объявляли привал, и в несколько недель заболевали или превращались в каких-то чучел, не способных даже нести службу, так что их приходилось оставлять по дороге, тогда как старые солдаты отрывали время от сна, чтобы вымыть и высушить у костра белье и портянки. В квартирьеры тоже назначали «стариков» с наметанным глазом и беспардонным обращением. В мирное время они часто были ворами и плутами, зато теперь сделались любимцами своих товарищей, потому что от взгляда их не укрывалось ничего, и как бы жители ни прятали съестное, солдаты всегда бывали сыты. Одному из таких молодцов выбило глаз под Бородино, но он и с одним глазом видел на три аршина в землю, особенно донимая этим свойством евреев. Брать у обывателей что-либо из вещей было строго воспрещено, но зимнее обмундирование еще не подвезли, а некоторые солдаты уже ходили в полушубках или тулупчиках, купить которые было негде и не на что. Ротные офицеры в истрепанных мундирах и поношенных шинелях, с накинутыми поверх них плащами из грубого крестьянского сукна, не доискивались причин этого чуда.

Старые оси артиллерийских повозок, которые не меняли с самого Тарутина, а порой и с начала кампании, были надежны куда менее старых лошадей и вояк: они часто ломались, и тогда фейерверкерам, оставшимся с мастеровыми их чинить, приходилось догонять свою роту бегом. Зато подков, подвезенных из Тулы, было вдосталь, и при ротах шли кузнецы с инструментами, чтобы, если нужно, перековать лошадей прямо на походе.

Слух о том, что Наполеон разбил под Борисовом Чичагова, переправился через Березину и благополучно ушел, разнесся по армии еще до того, как она сама вышла к реке. Слух считали ложным, а потому повторяли и обсуждали его на все лады. Этого никак не возможно: как бы французы, разбитые под Красным и приведенные в совершенное расстройство, выстояли против наших войск? Но по мере приближения к Борисову узнали наверное, что Наполеон в самом деле ушел. Офицеры были в недоумении, генералы негодовали, солдаты же решили, что Наполеон подкупил Чичагова, чтобы тот его пропустил, и даже рассказывали, за сколько именно бочонков золота.

Переправившись в свою очередь через Березину, в полусотне верст южнее Наполеона, пехота пошла дальше без остановки, а артиллерия то и дело увязала в болотах: люди могли по ним ходить, а вот орудия и ящики проваливались. Морозы, впрочем, день ото дня усиливались, так что ночевать у костров стало совсем тяжко. Сумские гусары мерзли в своих коротких ментиках; по утрам полковнику стоило большого труда выгнать их из теплой избы на улицу. А то вдруг поднималась метель, засыпавшая глаза, и скрыться от нее удавалось лишь в самом густом лесу, по которому не могла пройти ни артиллерия, ни кавалерия, в поле же снега наметало выше колена. Днем, остановившись на привал, грызли сухари и подъедали остатки от ужина, зато вечером непременно варили кашу с говядиной, даже в метель; солдаты разбирали на дрова заборы и сараи. Обмороженных, однако, было мало, по большей части новобранцы, не уберегшие носы и пальцы на руках и ногах.

В Борисове улицы были устланы трупами, в каждом уцелевшем доме ютились десятки раненых всевозможных наций; множество амбаров и сараев сгорели: в них сгоняли полуодетых пленных, и они, пытаясь согреться, погибали в огне. От шести окрестных деревень остались только печи среди головешек, поселянам было некуда возвращаться…

Наконец достигли и места наполеоновской переправы. Вся река покрылась прозрачным льдом, сквозь который виднелись мертвые тела, усеявшие ее во всю ширь. Два моста частично обрушились, пушки, повозки вмерзли в лед, и тут же грудами лежали трупы людей и лошадей, по которым можно было пройти пешком через реку и дальше в поле; крестьян уже сгоняли собирать и сжигать их. В опрокинувшихся каретах попадались окоченелые тела женщин с младенцами. Крестьяне забирали себе найденные деньги и разные железные вещи, нужные в хозяйстве, а драгоценные украшения, золотые часы, серебряные сосуды и несессеры возили потом по помещичьим усадьбам, продавая за копейки. Говорили, что находили даже мраморные статуи и большие картины.

От морозов снег сделался сухим и сыпким, идти было тяжело, зато не замерзнешь. Часто бывало, что сугроб оказывался заметенным снегом трупом; если ездовой при орудии не замечал этого вовремя и не успевал свернуть, по мертвому телу проезжала и проходила целая рота, превращая его в кровавую лепешку. Много мерзлых валялось по селениям, а в особенности по корчмам, стоявшим в поле или в лесу, – все трупы были с обгорелыми руками и ногами, и запах стоял нестерпимый. Меж солдат ходили слухи о том, что в котлах на таких биваках находили человечину – вот до чего Бонапарт людей довел! Встречались и еще живые, которые брели отупело, как скот, или сидели под деревом с открытым ртом, уставившись в никуда.

– Что вытаращил глаза? Чего не видал? – глумились над ними вчерашние рекруты. – Ишь, зубы оскалил! Еще смеется! Трубочки не хочешь покурить?

Старые солдаты прекращали такие шутки: «Чего ругаешься, дуралей? Не угадал еще, что с тобой будет?» Они уже не питали к французам злобы, зато местные жители не пускали их в избы и не давали еды. Затвердевшие на морозе, похожие на статуи тела были раздеты ими догола.

Отставшие от своих бродяги не брезговали ничем, одеваясь в жидовские сюртуки и малахаи, в поповские рясы, женские салопы, покрываясь коврами и рогожами; смотреть на них было смешно и жалко. Особенно горько было видеть совсем молодых людей с красивыми, несмотря на морозные ожоги и щетину, породистыми лицами, которые слабыми голосами обращались к проходившим мимо солдатам и офицерам: «Oh monsieur, monsieur… Oh mon Dieu…»[47] В самом деле, военное счастье переменчиво, завтра такое может случиться и с тобой. Но всем не поможешь, да и как помочь? Какой-нибудь солдат, не выдержав, отдаст такому последний сухарь, спросит: «Ну что, брат, каково тебе в России? Какого лешего тебя сюда занесло?» – и пойдет себе дальше.

В деревнях, где армия останавливалась на квартирах, французских скитальцев селили в особой избе, давали им хлеб и водку. Все они были больны, но лечить их было нечем и некому. В таких избах стоял очень тяжелый запах, хотя умерших французы тотчас выбрасывали вон. Штабс-капитан 12-й артиллерийской роты как-то раз от нечего делать зашел к французам вместе с двумя младшими офицерами: товарищей для философских диспутов у него не осталось, а вдруг в этой куче навоза отыщется жемчужное зерно – кто-нибудь из дворян, из образованных людей? Его надежды не оправдались, зато из расспросов выяснилось, что некоторые из несчастных знали портновское и сапожное ремесло; офицеры сообщили об этом своим солдатам. Французов тотчас взяли к себе, и они принялись усердно работать, счастливые тем, что их кормят и не выгоняют на мороз. Однако они принесли с собой какую-то заразу, среди солдат начались горячки, два человека умерли; офицеры, составившие компанию штабс-капитану, тоже заболели довольно тяжело, но, к счастью, выжили.

* * *

Реляции о решительной победе под Красным напечатали во всех петербургских газетах; в Казанском соборе отслужили благодарственный молебен в присутствии государя и всей высочайшей фамилии, с пушечною пальбою. В гостиных бурно обсуждали новости с театра военных действий, которые каждый день обрастали подробностями: Италийский вице-король захвачен, весь его корпус истреблен; во взятом обозе найден весь наполеонов гардероб и прислан сюда вместе с бывшим при нём камердинером; в брошенных фурах была драгоценная церковная утварь и множество червонцев. Все три наши армии уже соединились между собой, и враг не сегодня завтра будет разбит окончательно.

Много говорили о революции, недавно произведенной во Франции, – всякий раз с новыми дополнениями. Некий генерал совершенно спокойно захватил с одной ротой все важные места в Париже, а организовал переворот Талейран по просьбе нации. Наполеон объявлен похитителем престола Бурбонов, французы уже избрали себе нового короля – герцога Ангулемского, женатого на дочери убиенного Людовика XVI; императрица Луиза уехала в Вену к отцу, однако не взяла с собой Римского короля, а требовала отдать ей дочь Анну, которую подменили в день родов…

Граф Аракчеев только поднимал брови, когда ему передавали эти слухи, интересуясь его мнением. Ему было не до Бурбонов. Государь распорядился отпустить сорок две тысячи семьсот тринадцать рублей и сорок семь копеек на удовлетворение нужд воздушного хозяйства в Ораниенбауме и вывезти из Нижнего остававшихся там мастеровых и нужные вещи.

* * *

29-Й БЮЛЛЕТЕНЬ ВЕЛИКОЙ АРМИИ

Молодечно, 3 декабря 1812 г.

До 6 ноября погода стояла прекрасная и движение армии осуществлялось с большим успехом. 7-го начались морозы; с этого момента мы каждую ночь теряли несколько сот лошадей, умиравших на биваках. Прибыв в Смоленск, мы уже лишились многих кавалерийских и артиллерийских лошадей. Русская Волынская армия угрожала нашему правому флангу. Наш правый фланг ушел с Минской операционной линии и сделал опорным пунктом своих операций Варшавскую линию. Каким бы тяжелым ни было для императора решение выступить в поход в такую суровую пору, новое положение дел того требовало. Он надеялся прибыть в Минск или хотя бы на Березину раньше неприятеля; 13-го числа он выступил из Смоленска, 16-го ночевал в Красном. Дороги обледенели, лошади гибли по ночам уже не сотнями, а тысячами, особенно французские и немецкие. В несколько дней погибли 30 тысяч лошадей, заставив кавалерию спешиться; пришлось бросить и уничтожить большую часть орудий, боеприпасов и провианта.

Без кавалерии мы уже не могли высылать разъезды, без артиллерии – отважиться на сражение; нужно было идти, чтобы нас не принудили к баталии. Это затруднение вкупе с чрезмерным и внезапным холодом сделало наше положение досадным. Люди, недостаточно закаленные от природы, чтобы превозмогать превратности судьбы, утратили веселость и бодрость, думая лишь о несчастьях и катастрофах; созданные быть выше всего этого сохранили свои обычные манеры и увидели новую славу в преодолении трудностей иного рода.

Неприятель, встречавший на дорогах следы ужасного бедствия, поразившего французскую армию, решил им воспользоваться. Он посылал за каждой колонной казаков, которые, подобно арабам в пустыне, захватывали отставшие обозы. Сия презренная кавалерия, производящая лишь много шуму и не способная смять роту стрелков, превратилась в грозную силу по воле обстоятельств. Однако неприятелю пришлось раскаяться за все предпринятые им серьезные попытки; он был опрокинут вице-королем и потерял много людей.

Герцог Эльхингенский, составлявший арьергард с тремя тысячами солдат, взорвал стены Смоленска. Он был окружен и оказался в критическом положении, но выбрался из него со свойственным ему бесстрашием. Ночью он совершил правофланговый маневр, перешел через Борисфен[48] и расстроил все расчеты врага. 19-го числа армия перешла через Борисфен в Орше, и утомленная русская армия, потерявшая много людей, прекратила свои попытки.

Волынская армия, занявшая 16-го числа Минск, шла на Борисов. Генерал Домбровский защищал предмостные укрепления в Борисове с 3 тысячами человек. 23-го он был вынужден оставить эту позицию. Тогда неприятель перешел Березину в направлении Бобра. 2-й корпус герцога Реджио, бывший в Черее, получил приказ выступить в Борисов и обеспечить переход армии через Березину. 24-го он столкнулся с дивизией Ламберта в четырех лье от Борисова, атаковал ее, разбил, взял две тысячи пленных, шесть орудий, пятьсот фур Волынской армии и отбросил неприятеля на правый берег Березины. Неприятель спасся лишь тем, что сжег мост длиной больше трехсот саженей.

Тем временем неприятель занял все переходы через Березину. Ширина этой реки составляет сорок саженей, она была покрыта льдом, а ее берега – болотами на глубину в триста саженей, что превращало ее в труднопреодолимое препятствие. Неприятельский генерал поставил четыре дивизии в разных местах, где, по его мнению, собиралась пройти французская армия. На рассвете 26 ноября Император, обманув неприятеля разными передвижениями накануне, отправился в деревню Студёнка, где в его присутствии и несмотря на неприятельскую дивизию были наведены два моста через реку. Герцог Реджио переправился, атаковал неприятеля и сражался с ним два часа; неприятель отступил к Борисову. Генерал Легран был тяжело, но не опасно ранен.

Поскольку Борисов был оставлен, Двинская и Волынская армии установили коммуникацию между собой и спланировали атаку. На рассвете 28-го числа герцог Реджио предупредил Императора о нападении; полчаса спустя то же сделал герцог Беллуно на левом берегу; армия взялась за оружие. Генерал Думерк, командовавший 5-й кирасирской дивизией, приказал атаку кавалерии в тот момент, когда Вислинский легион вступил в лес, чтобы прорвать центр неприятеля, который был смят и опрокинут. Со своей стороны, герцог Беллуно яростно напал на врага, разбил его, захватил 500–600 пленных и не подпускал неприятеля к мосту на пушечный выстрел.

Волынская армия сильно пострадала. Герцог Реджио был ранен; его рана неопасна: пуля застряла в боку.

Поле битвы осталось за нами. Мы могли выбирать между двумя дорогами: на Минск и на Вильну. Минская дорога проходит через леса и болота, там невозможно найти пропитание для армии. Напротив, Виленская дорога проходит по плодородному краю. Армия без кавалерии и почти без боеприпасов, ужасно утомленная пятидесятидневным маршем, влеклась следом за больными и раненными в стольких боях. 30 ноября главная квартира была в Плещеницах, 3 декабря – в Молодечно, где армия встретила первые конвои из Вильны. Все раненые и тяжести были отправлены в Вильну.

Император шел всегда посреди своей Гвардии, постоянно готовой броситься туда, куда потребуют обстоятельства, но одного ее присутствия оказывалось достаточно. Наша кавалерия так обезлошадела, что пришлось собрать всех офицеров, сохранивших одну лошадь, чтобы сформировать четыре роты по сто пятьдесят человек в каждой. Этот Священный эскадрон под командованием генерала Груши и подчиняющийся Неаполитанскому королю не терял Императора из виду во всех его перемещениях.

Здоровье Его Величества превосходно.

* * *

Барлоу не понадобилось много времени на сборы: в Вильне он провел всего шестнадцать дней. Двор и дипломатический корпус собирались уезжать; американец вовремя успел нанять карету, запряженную шестерней, и кучера, сел в нее вместе с Томом и Жан-Батистом, привезшим его сюда, и отправился на юг. Скоро в Литву нахлынет русская армия, которая гонит перед собой французов. Чтобы не угодить в людской водоворот, лучше из Варшавы поехать в Краков и вернуться в Париж кружным путем через Вену.

В окошко кареты Джоэл увидел женщину, быстрыми шажками семенившую по улице, так что слуга едва поспевал за ней. Герцогиня Реджио! Молодая супруга маршала Удино, этого нового Баярда. Вот история, достойная романа! Она аристократка, он – сын пивовара, ей двадцать лет, ему сорок четыре, ее прочили за его старшего сына Виктора, но она предпочла сыну отца, и это брак по любви! Маршал овдовел два года назад; его первая жена родила ему семерых детей. Эжени де Куси стала герцогиней Реджио в январе этого года; через шесть месяцев после свадьбы неукротимый муж покинул ее, чтобы последовать за императором в Россию; трое его младших детей остались в Лотарингии на попечении юной мачехи. Узнав, что маршал был ранен при Полоцке (еще в августе), герцогиня помчалась его разыскивать, взяв в спутники своего дядюшку. Бедная девочка… Барлоу вздохнул и закрыл глаза.

* * *

Некоторые из генералов еще сохранили лошадей, но большинство шагало пешком – Священный эскадрон просуществовал только три дня. Старшие офицеры разных корпусов кутались в прожженные шинели и полысевшие шубы, порой деля их пополам с товарищем. Многие опирались на еловую палку; отросшие бороды обледенели, усы и брови покрылись инеем. Наполеон ехал в карете.

Морозный воздух казался густым, слова застревали в горле, так что едва можно было говорить друг с другом. Ночь в Бенице прошла без сна. Император подписывал декреты, приказы о повышении в чинах, о выплате вознаграждений… В девять утра он уехал в Сморгонь, оставив позади свою Гвардию, которая за ним не поспевала. Вести армию в Вильну выпало Мюрату.

Если армия отдохнет там хотя бы дней десять, дисциплина и боевой дух будут восстановлены. Виленский гарнизон усилен дивизией Луазона – это двенадцать тысяч хорошо обученных и обмундированных солдат. Поставить несколько артиллерийских батарей, построить полтора десятка редутов – и там можно продержаться хоть целую зиму, заготовленных запасов хватит до весны. Вреде ведет туда своих баварцев, Шварценберг всего в трех переходах от нашего левого фланга. Из Германии уже выслали подкрепление, через несколько дней армия вырастет до ста семидесяти тысяч человек, польский корпус переформируется на родине и вернется, к весне подойдут войска из Франции и Италии – и мы начнем новую кампанию.

…Смеркалось; еврей пробирался по едва приметной тропинке, увязая в снегу; идти за ним приходилось в один конь. Когда миновали мельницы, уже совсем стемнело. В городе было тихо, даже собаки не лаяли. Еврей уверял, что Наполеон в Ошмянах, но не знал, в каком именно доме. Император не остановится где попало, дом должен быть большой и справный. Вон тот, например, где во дворе толпятся люди…

Сеславин гикнул; казаки галопом проскакали по улице и ворвались во двор; французы заметались, крича: «Aux armes!»[49] Дом оказался комендантским, в соседнем был устроен провиантский магазин.

Изрубленные караульные валялись на снегу, потрескивало дерево, облизываемое языками пламени, но на сигнал тревоги со всех сторон толпами сбегались французские солдаты, строились и открывали батальный огонь. Наверное, Наполеон уже проехал… Сеславин скомандовал отступление, отряд темной молнией выскочил из города.

Час спустя в Ошмяны въехала императорская карета. Конных егерей, сопровождавших Наполеона, сменили польские шеволежеры из 1-го гвардейского полка.

* * *

Итак, подведем итоги.

«История живописи в Италии» погибла, Анри удалось сберечь только двенадцатый том. Из всех вещей у него осталось лишь то, что на нём, зато он жив, здоров и похудел. Когда он вернется в Париж, то закажет себе новый мундир, который будет сидеть на нём очень авантажно. К армии отправлены уже два обоза, дивизия Луазона два дня назад вышла ей навстречу. Генеральному директору по резервному снабжению больше нечего делать в Вильне, он может выехать в Кёнигсберг.

Последние пятьдесят дней выдались тяжелыми, Бейль настрадался физически и не получил никакого морального удовлетворения, но теперь это всё в прошлом. Перевернуть страницу и лететь к новым подвигам на службе его величества.

* * *

Боже, как он бледен! И руки как лёд… Он потерял так много крови… Эжени боится отпустить его руку – ах, если бы она могла отдать ему часть своего тепла, поделиться своей горячей кровью! Другие раненые стонут и жалуются, а Шарль всегда спокоен, даже пытается улыбнуться ей, хотя, должно быть, испытывает страшные муки. Всё его тело покрыто шрамами от сабельных ударов: руки, ноги, даже лицо, а теперь еще эта жуткая рана… Когда Эжени узнала, что пуля так и осталась внутри, она ужаснулась, а Шарль сказал: «Не беспокойся, она обрастет мясом. Вот только хорошо бы вытащить клочки одежды, которые она захватила с собой». Эта мерзкая пуля пробила мундир, фланелевую фуфайку и сорочку! Рана может воспалиться, нагноиться, начнется гангрена… Нет, нет, нет, гнать такие мысли, думать только о хорошем! Шарль жив и в сознании! Он убежден, что Вильну можно и нужно оборонять и постоянно спорит об этом с разными начальниками, которые приходят к его постели. Зачем они мучают его? Неужели непонятно, что ему сейчас нужен покой? Если хоть один из них появится снова, Эжени выставит его за дверь. О Боже, ну кто там еще?

Это был герцог Бассано. Его озабоченный вид указывал на то, что он пришел не из праздного любопытства; Эжени впустила его и села в уголке. Министр долго шептал что-то на ухо Шарлю, потом посмотрел ему прямо в глаза и пожал ему руку, словно скрепляя договор. У Эжени сильнее забилось сердце: это неспроста! Двое других раненых перестали стонать, напряженно прислушиваясь. Бассано пошел к двери, Эжени выскользнула за ним следом.

– Госпожа герцогиня, я только что убедил маршала уехать сегодня же вечером, – сказал он ей тихо. – Остатки нашей несчастной армии скоро ворвутся в город, русские идут за ними по пятам и… – Он еще больше понизил голос: – Император выехал во Францию. Маршал крайне удручен, однако я доказал ему невозможность для нас оборонять Вильну, как он того хотел, и он решил не подвергать себя опасности пленения. Время поджимает, поторопитесь со сборами… Прощайте!

Так, так, так. Надо идти собираться. Найти кареты, лошадей… Карета должна быть большой, чтобы Шарль мог ехать лежа. И покормить его перед дорогой – его и конвой. С ними ведь поедет конвой? И раздобыть теплых одеял…

Через четыре часа всё было готово. Вечерело; слуги вынесли Шарля на матрасе и уложили в переднюю карету, камердинер и адъютант поместились с ним; Эжени с дядюшкой и Виктором сели во вторую, два десятка кирасиров забрались в седла. Мороз усилился, у Эжени сводило скулы – наверное, градусов тридцать! Взвивавшийся пылью снег забивал рот и ноздри, если неосторожно вдохнуть.

Отъехав от Вильны на два лье, столкнулись с первым препятствием: у местечка Понары обледеневшая дорога круто шла вверх. У лошадей разъезжались ноги, они не могли найти точку опоры, колеса пробуксовывали, кареты то и дело скатывались вниз; слуги и несколько кирасиров подталкивали их плечами сзади, помогая лошадям. Эжени впервые увидела мертвецов, валявшихся в канаве и прямо на дороге, среди остовов экипажей, ящиков и отвалившихся колес. Ей было страшно за себя, но еще больше – за Шарля: как он, должно быть, страдает сейчас! Двое кирасиров упали с коней и остались лежать; Эжени вскрикнула, Виктор выскочил из кареты, наклонился над одним, оттянул веко, потом вернулся обратно и захлопнул дверцу. Он ничего не сказал, но Эжени поняла: эти люди мертвы! Мороз убил их у нее на глазах! Какой ужас! Кучер свернул с дороги на снег, чтобы преодолеть этот проклятый подъем; пассажиров подбросило, когда колеса переехали через какой-то бугорок – или… неужели это был мертвец? Эжени куталась в теплую шаль, повязанную поверх шляпки и салопа, но ее всё равно била крупная дрожь.

Стало уже совсем темно, когда кареты въехали в селение. Все дома были заняты ранеными, во дворах ярко горели большие костры. Кирасиры обходили дома – нигде ни одного свободного места. «Здесь маршал Удино! – взывали они. – Он умирает, потеснитесь немного!» Имя нового Баярда не возымело никакого действия, никто не шелохнулся. Потеряв терпение, адъютант Летелье вместе с тремя кирасирами без разговоров занес маршала на матрасе в избу и положил у печи, отпихнув ногой того, кто лежал там прежде. Эжени проводили к мужу; она испуганно обернулась, когда остальные собрались уходить, – как? Неужели они оставят ее одну посреди стольких незнакомых мужчин? «Жаль, что у нас нет для маршала никакой еды», – сказал Летелье негромко, но так, чтобы его услышали. Эжени поняла: он хочет обеспечить ее безопасность. Но… как же они сами? Неужели останутся на ночь на улице? За Летелье уже закрылась дверь.

Эту ночь она не спала, вздрагивая от каждого шороха. Перед рассветом пришел Виктор и еще несколько человек. Шарль был в забытьи. «С ними нет врача, кто же переменит повязку?» – запоздало подумала Эжени. Но эти мысли быстро улетучились, когда она вышла из избы и увидела неподвижные фигуры у погасших костров – ледяные статуи… Захваченная с собой еда тоже обратилась в лёд; негостеприимные Рыконты покинули без сожаления. Ах, если бы успеть сегодня добраться до Ковно! Шарль! Шарль, вы слышите меня?

* * *

Двенадцатую артиллерийскую роту определили на квартиры в небольшой деревушке домов в двадцать пять на полпути от Ольшан до Ошмян, в версте от дороги. Денщики вычистили большую курную избу, где расположился штабс-капитан со всеми офицерами: поручиком, двумя подпоручиками и прапорщиком; людей и лошадей разместили по другим дворам. У панского фольварка в версте от деревни, где были огромные гумна, полные снопов, поставили караулы, крестьяне и солдаты ходили туда молотить для себя рожь, овес и горох. Зерно мололи на водяной мельнице, рядом с которой была и небольшая винокурня, где еврей-арендатор гнал для солдат водку из ржи. А вот говядины было не достать – ни в Ольшанах, ни в Ошмянах не осталось никаких запасов продовольствия, раздобыть у евреев сахару, чаю или табаку стоило великого труда. Зато дров было в изобилии, и баню топили каждый день с утра до вечера.

Два пустых домика у дороги заняли под караульные и мастерские, где тотчас принялись исправлять конскую сбрую, амуницию и в особенности сапоги, чтобы могли выдержать любой поход еще хотя бы недели две. Изнуренных лошадей кормили сеном и овсом в надежде вернуть им силы – лошадей и так было в обрез, по паре на зарядный ящик, остальных пришлось бросить доро́гой. Стали подходить и отставшие солдаты. Фейерверкера, оставленного с двумя мастеровыми чинить сломавшуюся ось и нагнавшего роту только два дня спустя, штабс-капитан приказал разложить на козлах и как следует вздуть для примера.

Почти в одно время с фейерверкером появился и поручик-англичанин, занял место в общей квартире за печкой и выходил оттуда только к обеду и ужину. Денщик его, расторопный малый, оказался еще и кларнетистом, что весьма обрадовало штабс-капитана, который сам играл на этом инструменте и везде возил его за собой. Теперь они играли по вечерам по очереди и азартно спорили между собой о всяких музыкальных тонкостях. Однажды на такой концерт заглянул подполковник, явившийся смотреть роту. После он сделал представление начальству, и англичанина перевели в какой-то гарнизон.

…Узнав, что в Ошмяны неожиданно явился Кутузов и собирается там ночевать, Ермолов немедленно отправился к нему. Фельдмаршал принялся подробно его расспрашивать о сражении при Березине, в особенности о том, каковы были движения Чичагова. По направлению вопросов было ясно, что светлейший весьма не расположен к адмиралу, однако Ермолов не стал ему поддакивать и толковать иначе то, что он видел своими глазами. Конечно же, он не сказал Кутузову прямо, что тот сам был повинен в главной ошибке Чичагова – отходу к Игумену, но подчеркнул, что адмирал далеко не так виноват, как многим бы хотелось представить, и граф Витгенштейн тоже не ангел. Как мог Чичагов устроить под Борисовым укрепления со стороны Бобра, если во всей его армии имелся лишь один инженерный офицер, а земля промерзла на значительную глубину? Генерал Ламберт, командовавший авангардом, был ранен и не мог участвовать в сражении, граф Ланжерон не распорядился даже изучить местность, где предстояло дать сражение, и когда Чичагов, чтобы исправить эту ошибку, отправил на разведку Палена, тот имел несчастливую стычку с Удино… Кутузов, старый и опытный царедворец, напустил на себя довольный вид, как будто был рад узнать истину, дабы не совершать несправедливых поступков, и сказал даже, что доселе готов был излить на Чичагова свой гнев, а теперь будет смотреть на него иными глазами. Ермолов притворился, будто поверил ему. Начальнику Главного штаба было приказано представить записку о действиях при Березине, но так, чтоб об этом никто не знал.

23

Треть дивизии Луазона, высланной из Вильны навстречу армии, замерзла в Ошмянах; неаполитанцы умерли все до единого.

В Вильну шли из последних сил, точно в Землю обетованную. Те, кто не упал на жесткое холодное ложе в двух шагах от рая, чтобы больше не проснуться, принялись громить лавки и магазины; маршал Мюрат, сам еле живой от холода, голода и усталости, не мог навести порядок в своих войсках из оживших мертвецов.

Рай оказался миражом. На следующий день, когда пришедшие первыми корчились от рези в желудке, замерзали пьяными на улицах или продолжали штурмовать магазины, целая колонна еще толпилась у заставы, и тут послышался пушечный гром, ненадолго предваривший визг картечи. Толпа мгновенно рассеялась, к заставе выехал эскадрон литовских татар в темно-зеленых шароварах с алыми лампасами, алых жилетах с золотым галуном и киверах с желтым тюрбаном. Они еще не успели построиться и опустить свои пики, как казаки налетели на них и загнали в улицы, но тут на помощь кавалерии пришла пехота – егеря, жандармы и польские национальные гвардейцы; оттеснив казаков от города, они стреляли им вслед из пушек. Сеславин немедленно погнал казаков в атаку на батарею; шесть пушек были отбиты, один орел захвачен, но войти в Вильну так и не удалось. От Ошмян подошел генерал Ланской; усилившийся артиллерийский огонь заставил защитников города отступить к самым его стенам. Третью атаку Сеславин возглавил сам, держа саблю в левой руке; пуля пробила ее навылет, раздробив кость…

Разрезав одеяло на куски и обмотав ими обмороженные ноги, французский пехотный офицер вышел из дома на улицу и неожиданно оказался в толпе русских стрелков, от которых сильно несло водкой. Они заметили его не сразу, зато потом накинулись скопом, сорвали эполеты, отняли саблю, несколько раз ткнули штыком… Растолкав их из последних сил, офицер бросился бежать на плохо слушавшихся ногах с отмороженными пальцами; ему стреляли вслед, но пули пролетали мимо: пьяные стрелки не могли как следует прицелиться. Зато взвод гвардейских вольтижеров уже построился и изготовился к стрельбе. «Не стреляйте!» – хотел крикнуть бегущий, но изо рта вырывался только хрип, замерзая белым облачком и оседая на усах и бороде. Неужели сейчас… Солдаты подняли ружья дулом кверху; их командир ждал. В ушах беглеца стучало, в горле саднило, в глазах начинало темнеть; офицер упал, выставив руки вперед; в тот же миг грянул ружейный залп, упавшего подхватили и поставили на ноги. Лейтенант вольтижеров взобрался в седло и посадил спасенного офицера себе за спину; когда русские входили в Вильну через Смоленские ворота, французы покидали город с другой стороны.

Цеплявшиеся за жизнь продолжили странствование по снежной пустыне; четырнадцать тысяч потерявших надежду остались в «Земле обетованной» дожидаться скорой смерти. Осмелевшие евреи сокращали это ожидание, нападая на беспомощных людей. Последние обозы и пушки были брошены на ледяной горе у Понаров; там остались трофеи, захваченные в Москве, и крест с колокольни Ивана Великого. Возле фуры с казной копошились отставшие, набивая карманы наполеондорами; вскоре к ним присоединились казаки.

Армия адмирала Чичагова, вошедшая в Вильну по трупам вслед за казаками Платова, насчитывала пятнадцать тысяч человек; не замедливший с прибытием фельдмаршал Кутузов приказал ей выступить к границам Пруссии. Ермолов расставлял караулы у провиантских магазинов, складов амуниции и богатых частных лавок, поражаясь изобилию: добра здесь было на многие миллионы! Это очень кстати: будет во что одеть победителей и чем накормить.

Вернувшись к светлейшему доложить об исполнении приказа, Алексей Петрович застал у него мрачного Чичагова и бодрого Витгенштейна. Граф оживленно рассказывал о выигранных им битвах, проложивших армии путь в Литву, в тени которых сражения главной армии казались мелкими стычками. Витгенштейн так и остался храбрым шефом гусарского полка, каким был в 1805 году! Кутузов слушал, ничем не выказывая своего раздражения или негодования, но позволяя себе вставлять кое-какие рассуждения и непременно обращаясь при этом к Чичагову за подтверждением или одобрением, так что прямодушный Павел Васильевич понемногу оттаял и принял обычное свое дружелюбное выражение. Ермолов исподволь наблюдал за всеми тремя, пытаясь постигнуть игру главнокомандующего.

* * *

Счастливые тем, что их город, взятый почти без боя, мало пострадал от войны, виленцы чествовали бывшего литовского военного губернатора. Со сцены городского театра вновь звучали напыщенные речи и оды, но теперь в них прославлялся не великий Наполеон, освободитель Польши, а фельдмаршал Кутузов – спаситель Отечества. Под подсвеченным портретом светлейшего перечислялись одержанные им победы: Бородино, Малоярославец, Вязьма, Красный… Какой-то шутник из молодых офицеров предположил, что по прибытии русской армии поляки всего лишь заменили портрет, а раньше там красовался Бонапарт: в найденных здесь газетах можно было прочитать про блестящую победу французов при Малоярославце, где русские якобы потеряли двести орудий, двадцать тысяч человек убитыми и тридцать тысяч пленными.

Из Петербурга доставили награды за Бородино, назначенные по представлениям Кутузова. Ермолов получил «анну» 1-й степени, хотя Алексей Петрович своими глазами видел собственноручный рапорт Барклая-де-Толли, поданный фельдмаршалу в сентябре, с просьбой представить его к «георгию» 2-го класса. Кутузов заметил разочарование, промелькнувшее на лице начальника Главного штаба: анненскую ленту получали за смотры и парады, тогда как георгиевскую звезду…

– Вот к слову, получил я выговор за то, что капитанам гвардейских полков за Бородинское сражение дал бриллиантовые кресты в награду, – заговорил светлейший, начав, как всегда, издалека. – Пишут мне, что бриллианты – принадлежность кабинета и что я нарушаю предоставленное мне право. Опять без вины виноват оказался! Но ежели по совести разобрать, то каждый – не только старый солдат, но и последний ратник – столько заслужил, что хоть осыпь его алмазами, всё мало будет. Ну, да что там! Истинная награда не в крестах, а в совести нашей.

Убедившись, что к ним подошли другие офицеры и все слушают его со вниманием, фельдмаршал продолжал:

– Был со мной один случай… После взятия Измаила получил я звезду Святого Георгия, она тогда в большой чести была. Так вот, матушка императрица велела мне явиться в Царское Село. Приезжаю, вхожу в одну залу, в другую, все на меня смотрят, а я иду вот таким манером. – Он вздернул кверху нос. – Иду себе и думаю, что у меня «георгий» на груди – на козе не подъедешь! Есть тут еще люди, которые помнят молодого Кутузова?

Таковых не нашлось.

– Ну, после. Только дошел я до кабинета, открылись двери – я позабыл и про «георгия», и кто я такой есть: ничего не видел, кроме царственного взора небесно-голубых очей. И теперь еще не опомнюсь! Вот была награда…

Стариковские глаза увлажнились, Кутузов шмыгнул носом. Все кругом молчали. Принц Александр Вюртембергский, не понимавший по-русски, вопросительно обводил взглядом присутствовавших, пытаясь понять, о чём идет речь; фельдмаршал повторил ему свой рассказ по-французски.

* * *

«Вильна, 1 декабря.

Третьего дня мы здесь, ура! Ура! Слава Богу и русскому войску!! Вот так-то, моя душа, мы поступаем, не прогневайтесь, и нас царство Русское не бранит. Пушек, пленных, провианту, амуниции и всего – пропасть. Неприятель бежит и почти весь пропал, и пропадет, и погибнет от руки русской. Все дороги устланы телами убитыми и замерзшими. Мы его всё гоним и гнать до Вислы будем. Мы устали, замучились, и здесь армия возьмет покой, а прочие идут вослед.

Я занял свою квартиру, прежнюю Огинского, и сплю на твоем месте – на диване. Как мне было приятно спать в комнате, где мы с тобою столь приятно доживали, вижу каждое место, где кто из детей спал. Ты себе не представишь, как мне было мило. А Беннигсен давно уже уехал в Калугу, старики поссорились так, что умирить их способу не было, хотя я о сём очень старался.

Как мне хочется хоть на часок у тебя побывать. А коли не удастся, а у нас заспокоится, то я тебя сюда перевезу со всем потрохом.

Здесь из дворян, жителей, баб и девок никого нет, все попрятались, боятся кошки, чье мясо съели.

Пушку, отбитую у неприятеля, Петруше посылаю на память, надобно сделать лафет и ее беречь. Другую пушку, маленькую, мне сейчас принесли – посылаю Ване милому.

Ну, прощай, моя душа. Благословляю тебя и детей. Тебе верный и преданный друг,

П. Коновницын».

* * *

Прежде скучные и малолюдные, вечера у французского посла в Варшаве вдруг стали блестящими: всё общество являлось туда, чтобы узнать долгожданные новости. Курьеров с бюллетенями и писем от родных не видали уже давно, но это приписывали суровости зимы и плохим дорогам. О чём тревожиться, если император в Москве? Русские были разбиты и уже не оправятся, по весне Великая армия двинется на Петербург, с царем будет покончено, Польша возродится – не правда ли? Чудом просочившаяся весть о пожаре Москвы, разнесенная по Варшаве кучкой паникеров, впервые поколебала всеобщее спокойствие. В самом деле, почему так долго нет курьеров? Они прибывают, только их отправляют сразу в Берлин. От нас что-то скрывают? Архиепископ де Прадт по-прежнему давал обеды и балы, но знатные польки приезжали в Брюлевский дворец в черных платьях, чтобы не танцевать: они желали не веселиться, а знать, живы ли их мужья, братья, отцы и сыновья. Друг с другом заговаривали с дрожью, алкая правды и страшась ее.

Залу облетел шепот: посольство получило приказ собирать вещи и готовиться к отъезду. Дамы и редкие кавалеры сбивались в кучки, похожие на встревоженные птичьи стайки; разговоры на ухо вдруг зазвучали громче – только тогда все заметили, что музыка смолкла: музыканты тоже прислушивались. Тревога сгущалась и словно потрескивала, как электричество. Посол вышел на середину.

Все новости, которые держали в секрете целых две недели, разом высыпались из ящика Пандоры, точно у него пробило дно. Великая армия отступает к границам Польши, неся большие потери в лошадях и страдая от морозов и нехватки провианта; поляки покрыли себя славой во время трехдневной переправы через Березину; раненых и больных очень много, тысячи попали в плен и будут сосланы в Сибирь… По бело-золотой бальной зале носилось отчаяние, махая черными крылами.

…Мороз стоял трескучий, однако на Краковском предместье было многолюдно. Выйдя из саней у моста в Прагу, Наполеон пошел пешком в гостиницу «Англетер», взяв с собой только Коленкура и полковника Вонсовича. Мамлюку Рустаму он приказал оставаться при кибитке и явиться в гостиницу, когда стемнеет и всё будет готово к отъезду.

Никто не узнал его, не обернулся, не вскрикнул. Это было ново и непривычно. Конечно, он нарочно надел зеленую бекешу на меху, с золотыми шнурами, и соболью шапку, чтобы не выделяться, и всё же… Просто ни один человек в Варшаве не ожидал увидеть здесь императора – какое чудо перенесет его по сю сторону Вислы, если он сейчас на Двине?

Подали ужин. Сев за стол, Наполеон послал за де Прадтом, графом Станиславом Потоцким – председателем Госсовета, министрами Тадеушем Мостовским и Тадеушем Матушевичем. Поляки должны были сперва явиться к послу, не зная, кому они понадобились по-настоящему, поэтому, представ пред императором, они онемели от изумления.

Наполеон успел привести себя в порядок; он не выглядел ни подавленным, ни обескураженным. Произнесенные спокойным тоном слова о несчастьях, неудачах и ошибках, какими бы ужасными последствиями те ни обернулись, не создавали ощущения катастрофы. Показав, что ничего не скрывает и никого не обманывает, император вкратце обрисовал текущую политическую ситуацию и перечислил благоприятные возможности, которыми необходимо воспользоваться. У Франции есть огромные ресурсы, он вернется с новой армией, не время падать духом и опускать руки, он помнит о своих обещаниях полякам и сдержит их! Наполеон был полон воодушевления и заражал своей уверенностью, он словно загипнотизировал поляков – так это виделось Коленкуру со стороны. Выйдя из гостиницы во мрак и холод декабрьской ночи, члены правительства полетели домой, как на крыльях; пред их мысленным взором вставали яркие картины грядущего, затмевая кровавое настоящее.

Почтовых лошадей заказали на имя Коленкура, в семь вечера императорские сани выехали из Варшавы. Рустам сидел на облучке; Вонсович ехал в другой кибитке вместе с камердинером и двумя лакеями, карета Дюрока и генерала Мутона где-то застряла, эскорт из тридцати конных егерей во главе с генералом Лефевром-Денуэттом тоже отстал – ничего, догонят. Ленчица, Глогау, Баутцен – если ничего не случится, утром 14-го будем в Дрездене.

– Надо будет заехать в Лович, – сказал Наполеон как бы между прочим.

Коленкур стиснул зубы, закрыв глаза, потом глубоко вдохнул через нос и выдохнул, чтобы успокоиться.

– Сир, это очень большой крюк, и потом, сие неуместно: подумайте, что скажет императрица.

– Она не узнает.

– Пусть так, но у нас крайне мало времени, и вообще – как можно думать о любви, когда наша армия разбита, планы русских нам неизвестны и мы не знаем, что ждет нас в Париже?

Он всё-таки не сдержался и повысил голос. Император молчал, отвернувшись в сторону. Копыта мерно бежавших лошадей отбивали секунды, сливавшиеся в минуты.

– Вы правы, – буркнул Наполеон.

Мысль о том, чтобы увидеться с Марией Валевской и ее сыном Александром – их сыном, – поселилась в нём еще в Мединках, когда он узнал, что мог угодить в лапы русских в Ошмянах. По мере приближения к Варшаве эта мысль занимала его всё больше и больше. Нет, визит в Лович не стал бы изменой императрице, Наполеон больше не вожделел Марию, но дело в том, что… он в самом деле думал сейчас о любви. Там, в России, навеки остались тысячи людей, которые его искренне любили, верили ему и были готовы отдать за него свою жизнь. Много ли таких во Франции и в Польше? Что о нём будут говорить потомки, каким его запомнят ровесники Александра? Лесть пока еще не сменилась проклятиями, но это может произойти в один момент. Ему нужно, необходимо увидеть сейчас – именно сейчас! – искренний взгляд, исполненный любви, чтобы… чтобы не возненавидеть себя самому. И всё же он последует совету Коленкура. Если даже Арман не понял его, то никто не поймет.

* * *

Все лучшие здания в Вильне были заняты под французские госпитали, но в них зуб на зуб не попадал от холода: не было дров, а раненые лежали на соломе, прямо на ледяном полу. В базилианском монастыре в коридорах грудами валялись трупы; разбитые окна и щели в стенах затыкали туловищами, головами, руками и ногами умерших, чтобы уберечь от холода живых. Смрад там стоял необычайный: ран никто не чистил, повязок не переменял, больные ходили под себя, ибо ни лечить их, ни ухаживать за ними было некому, хотя в городе имелись огромные склады белья, одежды, посуды для госпиталей, целые бочки хины и камфары и лучшие хирургические инструменты. Склады фельдмаршал велел держать в неприкосновенности до прибытия генерал-интенданта Канкрина; впрочем, приехавший вскорости в Вильну цесаревич Константин получил соизволение выбрать из запасов амуниции всё необходимое для нижних чинов гвардейского корпуса. (Вид лейб-егерей в валенках, в которых невозможно четко маршировать и тянуть носок, оскорбил его до глубины души.) Обывателей нарядили выносить из госпиталей трупы и вывозить их за город. Копать ямы в мерзлой земле было невозможно, поэтому мертвецов просто складывали друг на друга, так что из них образовалась длинная, толстая и довольно высокая стена. В одном из частных домов был обнаружен генерал Зайончек с отнятой правой ногой, его объявили пленным.

По улицам всё еще бродили французы с одуревшими лицами и мутными глазами, что-то бормоча и умирая на ходу. Из-за скопления больных самый воздух в Вильне был заражен. По всем улицам курились дымом кучи навоза; люди ели чеснок или носили его с собой, чтобы не заболеть. Метался в тифозном бреду поручик Московского ополчения Василий Жуковский, проделавший путь до Вильны вместе с главной квартирой (полковник Скобелев выдавал служебные бумаги, составленные по его просьбе Жуковским, за свои, за что был обласкан Коновницыным и Кутузовым, дивившимся ясности изложения и красоте слога, получил анненскую звезду и прозвище «златоуста»). Сергей Волконский, страдавший от уже третьего приступа горячки, так исхудал, что его было впору вешать на перекрестке вместо распятия, как говорили его товарищи из свиты цесаревича, приходившие его проведать. Он постоянно испытывал жажду и никак не мог напиться. Прощаться с жизнью в двадцать пять лет не хотелось; Серж вспомнил, как лечились в подобных случаях в Молдавской армии, и велел хозяину квартиры принести ему рассолу. Изнурительный понос прекратился; страшный гвалт, который поднимали его приятели за игрой в карты и распитием вина, не раздражал, а даже радовал – после похоронной музыки, звучавшей по несколько раз в день, слышать его было отрадно.

Несмотря на изобилие, цены кусались, нижним чинам и младшим офицерам оставалось свистеть в кулак, только сукно можно было купить относительно дешево. Некие подозрительные субъекты продавали золотые и серебряные офицерские вещи, заготовленные для французов – а с чьего попущения? Кутузов в городские дела не вмешивался: ожидали скорого прибытия государя, нужно было подготовить встречу.

* * *

В Замке царила суматоха, камергеры и пажи носились по лестницам и галереям, натыкаясь друг на друга, – король пропал! Тревожный слух мгновенно облетел весь Дрезден. Как, как такое могло случиться? А стража, а караул? Они спали… Смирившись с мыслью о том, что в Замке его величества нет, решили послать гонца к главному министру – графу Серра, и в этот момент во дворе остановились носилки с королем, который как раз возвращался от него.

Давно уже в дрезденских гостиных не царило такого оживления: каждый новый гость приносил свежие подробности ночного происшествия. В глухую полночь к безмятежно спавшему королю явился человек, закутанный в темный плащ, которому удалось проскользнуть в замок тенью, миновав караулы. Обменявшись с таинственным посланцем несколькими словами, его величество поспешно оделся и отправился к главному министру в носилках, потому что заложить карету в такой час потребовало бы много времени, ведь придворные конюшни находятся в предместье. Главный министр, тоже поднятый с постели среди ночи, был в полнейшем смятении; разумеется, ему бы никогда и в голову не пришло потревожить короля и осмелиться просить его о посещении; в его доме находился важный гость…

– Но кто же, кто это был? – вскрикивала какая-нибудь нетерпеливая дама, когда театральная пауза слишком затягивалась.

Рассказчик поднимал брови: неужели непонятно? Это был Наполеон. А его посланцем – полковник Вонсович.

Кибитка уже подъезжала к Лейпцигу.

* * *

«Генералу Петру Коновницыну в собственные руки.

5 декабря

Вчера милой неоцененной друг писала к тебе много Маминька послала тебе с фельдегарем кованую Александровскую звезду и ленту я писала в деревню чтоб отца твоего ордена прислали ежели не годятся то постараюсь в сумму продать и тебе куплю Аннинскую цена всево 70 р. за нонишней месяц денег еще не оддали всегда в половину месяца оддают принуждена была занять полтараста чтобы заплатить проценты из доходов в казну а на будущей год написали что не надеюсь ничего получить и подлинно мужики не в состоянии совсем подводами и поборами изнурены разве с Никитовки да и то что-то не обещают Фенш говорит что там по 15 р. серебра можно иметь и разных вещей часов а ты верно ничего там не достал а екипажи даром чтоб тебе было каретку двумесную купить нитаков сударик. Говорят что вы в Вильне 150 пушек взяли но еще бюлтеня не принесли и письма говорят нету жду нетерпеливо как кончится сдаров ли ты кажется к концу армия злодея приходит неужели ты с известием не будишь как бы я щаслива была увидя тебя моего друга показать тебе двух сыновей коих ты не знаешь[50] как бы ты утешился старшими Лиза твоя хорошеит и держится преизрядно все находят qu'elle a une jolie tournure[51] – она право не хуже городских и даром что до сех пор наши дети Бог знает хто их учил не отстали ни от ково Петруша удивляет своими военными познаниями Александр Иваныч им все утро занят учит его по француски еографии читает с ним историю переводят а брат ево премилой прескромной превоспитанной мальчик у Капниста жил тот шашками Петрушу учит разным построениям. Ваня пререзвой шалун по француски болтать начинает Гриша прекрасной собою грасов[52] пропасть неглуп будет и все его любят и очинь на моего отца походит а говорит точно как сестра Марья Алеша уже смеятца начинает кажется на твоего отца похож кормилица у него предобраго нраву баба. Теперь скажу еще рекомендуют мне брать учителя Швейцарца вчера у меня был человек лет 45 уже десять лет в Росии господин Русель имел он пансион в Москве но дом его сожгли он с женою и девочкой насилу спасся и только пол года завел пансион и все потерял он жену и дочь сдесь оставляет а сам ищит место по француски по немецки по аглицки и довольно знает по руски для вспоможествования в переводах и языке по правилам учить по француски и по немецки говорит хорошо а по аглицки не довольно в разговорах упражнялся и учить можит истории географии математику и протчие науки берется быть учителем и гувернером но менее полторы тысячи не идет не знаю как решится дорого а упустить ежели хорош жаль авось Бог поможет чтоб Государю мне дать что-нибудь в помощь покуда на войне не знаю как будет. Господи когда будим мы покойно жить вместе заниматся детками а их Бог послал есть кем занятся благодаря Бога. О землях ничего все хорошие розданы да теперь и возмещать некому. Говорят Государь ездит в армию выхлопочи мне с детьми на проживок право нониче никакова не знаю как и проценты заплачу. Во всем дороговизнь страшная. Я была после родин очинь слаба спазьмы и понос головная боль но теперь мне лутче почти совсем сдорова остается лишь слабость. Уже третей день по утрам к маминьки хожу но вниз не смею уже Алеши шестая неделя пошла. Уведомь что как себя ведут племянники были ли в деле сдаровы ль чтоб могли к матери написать а я тебя цалую будь сдаров храним Богом и не забывай Аннушки.

Княгиня Марья Адамовна которая дочь и сына лишилась один остался думает у Кутузова на ординарцах к матери не пишит просит чтоб от него ей письмо доставил. Достань зятю францускую харошую саблю ему хочется об службе думает но сестра не пускает».

24

– Сенаторы!

Наполеон обвел взглядом стоявших перед ним людей в красных с золотом кафтанах поверх белых туник, перехваченных синим поясом с золотой бахромой, и черных шляпах с трехцветными страусовыми перьями.

– Слава и могущество Франции дороги моему сердцу, но в первую очередь я думаю о том, чтобы сохранить внутреннее спокойствие и навсегда оградить мои народы от политических междоусобиц и ужасов анархии. Поразив этих врагов народного счастья, я и основал, по воле и любви французов, сей трон, с которым отныне связана судьба Отечества.

В ярком свете дня гобелены с гербами Франции и Италии радовали глаз богатством красок. У Наполеона слегка кружилась голова. Еще три дня назад он мчался в карете на почтовых (надо отдать должное Коленкуру: почта работает как часы). Пятьсот верст от Майнца до Парижа проделали за одни сутки, остановившись всего два раза, чтобы перекусить; в два часа ночи император прибыл в Тюильри. Забылся сном, проснулся – и не сразу понял, где находится. Войлочная тишина, мягкие запахи, холеные лица… Неужели он видел солдат, бросавших оружие, толпы оборванцев, толкавшихся у костров, замерзшие трупы на дороге, обглоданные остовы лошадей, отряды казаков, скакавших прямо на него? Нет, то был кошмар, морок, наваждение! Вот оно – настоящее!

– Из-за трусливых и робких солдат нации теряют свою независимость, но из-за малодушия государственных советников разрушается власть законов, права престола, сам общественный порядок. Самая прекрасная смерть – это гибель солдата на поле битвы, но смерть государственного советника, погибшего, защищая государя, трон и законы, возможно, еще славнее.

По рядам сенаторов пробежала легкая рябь. Трусы, мерзкие трусы! Если бы Мале довел до конца свое предприятие, они бы сейчас прославляли его, вместо того чтобы поздравлять императора со счастливым возвращением!

– Когда я приступил к возрождению Франции, я молил Провидение даровать мне определенное количество лет. Разрушить можно в один момент, но на восстановление нужно время. Государство больше всего нуждается в мужественных магистратах. Кличем наших отцов было: «Король умер, да здравствует король!» В этой короткой фразе заключены главные выгоды монархии. Я думаю, что хорошо изучил дух, выказанный моими народами в разные века; я поразмыслил над сделанным в разные эпохи нашей истории, я и дальше буду об этом думать.

Луиза искренне ему обрадовалась, и сын ничуть его не испугался. Конечно, прежде чем увидеться с Римским королем, Наполеон как следует вымылся, облился одеколоном и облачился во всё чистое. Он начнет всё заново. Его сын получит в наследство еще более могучую Империю.

– Война, которую я веду с Россией, – политическая. Я вёл ее без всякой злобы, я желал бы избавить ее от горя, которое она причинила сама себе. Я мог бы вооружить бо́льшую часть ее населения против ее самой, провозгласив рабов свободными, – во множестве селений меня просили об этом; но, узнав грубость нравов сего многочисленного сословия русского народа, я отказался от этой меры, которая обрекла бы на смерть и самые страшные муки множество семейств. Моя армия понесла потери, но лишь из-за преждевременно наставшей суровой зимы. Я принимаю ваши поздравления.

Через пять дней Рождество; по этому случаю в Тронном зале состоится большая аудиенция: пусть иноземные посланники доложат своим дворам, как обстоят дела на самом деле.

* * *

У дворцового подъезда выстроился почетный караул лейб-гвардии Семеновского полка; Кутузов стоял на крыльце в парадном мундире со всеми звездами, крестами и осыпанным бриллиантами портретом императора на середине груди, с голубой андреевской лентой через правое плечо и рапортом государю в руке. Солнце клонилось к закату, двор затопили лиловые сумерки, мороз стал еще ощутимее. Гвардейцы, которым разрешили стоять вольно, прыгали с ноги на ногу и растирали себе обшлагами мундиров носы и щеки.

– Едет! Едет! – Ординарец бежал через двор к крыльцу.

– Смиррр-на!

Во двор перед дворцом въехали несколько саней; в первых, открытых, сидел император с обер-гофмаршалом графом Толстым.

– На кра-ул!

Фельдмаршал поспешно спустился с крыльца и шел навстречу государю. Выбравшись из саней, Александр обнял Кутузова, прижав его к своему сердцу, принял у него рапорт и отдал графу Аракчееву.

– Здорово, молодцы!

– Здра жла, ваше величе-ство!

Замерзшая свита – князь Дмитрий Волконский с бароном Винцингероде, статс-секретарь Нессельроде и действительный статский советник Марченко – разминала ноги после долгого переезда, государственному секретарю Шишкову срочно требовалось уединиться в теплом месте. Государь взял фельдмаршала под руку и так вошел с ним во дворец.

– Поздравляю вас, князь Смоленский, – сказал Александр, когда двери кабинета закрылись и они с Кутузовым остались одни.

Этот титул был присвоен светлейшему пять дней назад. Терпеливо выслушав многословную благодарность старика, царь спросил его, когда же армия выступит из Вильны, чтобы преследовать неприятеля. Время дорого.

– Государь! – Голос и руки Кутузова слегка дрожали. – Не сочтите за дерзость, но я уже имел честь доложить вашему величеству, что армия сильно расстроена и нуждается в отдыхе. Из Тарутина выходили – было девяносто семь тысяч налицо, здесь – едва ли двадцать семь с половиною. Орудий осталось только двести, а четыреста с лишним пришлось бросить дорогою из-за потери лошадей и убыли в прислуге. Сорок восемь тысяч больных и раненых рассеяны по госпиталям, и не все смогут в строй вернуться. Как же тут действовать наступательно? Макдональд еще силен, и Шварценберг, прежде от боя уклонявшийся, все свои войска сохранил; наша же армия, если продолжать действие даже на полтораста верст, может дойти до того, что придется заново составлять ее.

Наступило тягостное молчание; Кутузов видел, что император недоволен. Сделав несколько шагов по комнате, Александр встал в пол-оборота у потемневшего окна с еще не спущенными шторами.

– «Нет полководца, который бы не опасался за исход сражения; всё дело в том, чтобы скрывать этот страх как можно дольше: так можно запугать противника, и тогда дальнейший успех уже не подлежит сомнению». Знаете, чьи это слова?

Фельдмаршал догадывался, но придал своему лицу вопросительное выражение.

– Это сказал мне император Наполеон, когда мы с ним беседовали в Тильзите. Он расточал тогда предо мною блестки своего воображения и поучал меня, чтобы дать почувствовать свое превосходство. Я выслушивал его с глубоким вниманием, твердо решившись воспользоваться его уроками при случае. Так вот, Михайла Илларионович, нынешнее время напоминает мне всё, что я слышал тогда. Быстрота, натиск, уверенность в победе! Ничто не позволяет войскам нашим, преследующим устрашенного неприятеля, останавливаться в Вильне ни на самое короткое время, иначе враг осмелеет. Si l'on veut une paix stable et solide, c'est à Paris qu'il faut la signer, j'en ai l'intime conviction[53].

Разговор продолжался еще некоторое время, перейдя на частности и тонкости. Завершив его, государь вышел из кабинета, сопровождаемый фельдмаршалом. Напротив дверей стоял граф Толстой, держа обеими руками серебряное блюдо, на котором лежала черно-оранжевая лента с белым финифтевым крестом в золотой оправе; в центре креста всадник вонзал копье в поверженного дракона. Кутузов с готовностью прослезился: еще никто, даже великий Суворов, не становился полным георгиевским кавалером! Александр взял ленту и сам возложил ее на князя; присутствовавшие офицеры и чиновники зааплодировали.

Потом государь удалился обратно, а все по очереди подходили поздравлять светлейшего. Когда дошло до Ермолова, Кутузов уже настолько размяк от лести, что казался слегка под хмельком.

– Голубчик ты мой! – воскликнул он в ответ на неуклюжие фразы генерала, – если бы кто сказал мне два или три года назад, что меня изберет судьба низложить Наполеона – гиганта, страшившего всю Европу, – я, право, плюнул бы ему в рожу!

…Император что-то писал при свете свечи, стоявшей на голове у золоченого крылатого амура. Увидев вошедшего Вильсона, Александр кивнул, прося немного обождать. Закончил письмо, убрал его в бювар, после чего внимательно выслушал отчет английского советника, полный критических замечаний в адрес главнокомандующего.

– Я знаю, что фельдмаршал не сделал ничего из того, что должен был, предпринимая что-либо против неприятеля лишь тогда, когда бывал к тому приневолен, – с досадою сказал государь по-французски. – Побеждал он всегда только числом и с нами пускался на тысячу турецких плутней. Но дворянство московское – за него, он олицетворяет собой славу русского оружия… Признаюсь, что, наградив этого человека высшим орденом Святого Георгия, я нарушил все правила сего достойного учреждения, но такова была необходимость. Впрочем, я более не отлучусь от моей армии и не стану подвергать ее опасностям подобного командования. В конце концов, он уже старик. Прошу вас, не отказывайте ему в почтительности, освященной обычаем, и не отвергайте открыто авансы, которые он станет вам делать. Я желаю, чтобы с нынешнего дня со всей неприязнью между вами было покончено. Мы вступаем в новую эру, возблагодарим же Провидение и простим друг другу.

На другое утро Александр явился на развод, встреченный троекратным «ура!» гвардейцев, прокатившимся по всей площади. Генерал-майор Храповицкий, командовавший измайловцами, вышел приветствовать императора на костылях – нога, пробитая пулей под Бородино, до сих пор не зажила. Государь прежде поздоровался с солдатами, поблагодарив их за службу и храбрость, а выслушав новое «ура!», громко воскликнул:

– Ваш полк покрыл себя бессмертною славою!

– Ура! – тотчас крикнул Храповицкий.

Александр поцеловался с ним, прошел по всему полку, произвел всех подпрапорщиков в прапорщики, капитанам пожаловал анненские кресты 2-го класса с алмазами, а полковникам – владимирские 3-го класса. После развода офицеры возбужденно обсуждали новость о том, что Измайловскому и Литовскому полкам вскоре дадут за отличие георгиевские знамена, испрошенные для них у государя генералом Коновницыным.

Двенадцатого декабря праздновали день рождения императора. Весь город был иллюминован, фельдмаршал давал обед в честь именинника. Когда пили за здоровье государя, раздался громоподобный пушечный залп; Кутузов объявил, что наши артиллеристы палят из отбитых у неприятеля орудий французским порохом. Встав и обратившись к собравшимся за столом генералам, Александр с чувством произнес: «Вы спасли не одну Россию, вы спасли Европу!» Генералы переглядывались со значением.

Вечером все гвардейские офицеры были приглашены к Кутузову на бал. Государь согласился явиться туда вместе с братом из уважения к старику, хотя прежде отказал в той же просьбе виленскому дворянству, сказав, что при нынешних обстоятельствах ни музыка, ни танцы не могут быть приятны. При входе в бальную залу фельдмаршал велел расстелить вместо ковров знамена, отбитые у неприятеля. Новую ленту с крестом он из тщеславия надел поверх мундира[54].

Улучив момент, когда рядом с Кутузовым никого не было, к нему семенящей походкой подошел Шишков. Адмирала крайне волновала мысль о том, что государь не намерен завершить войну там, где она началась, положив конец кровопролитию. Доро́гою Александр Семенович сказал как-то раз, что изрядно поколоченный Бонапарте к нам уж больше не сунется, а следовательно, его нужно оставить в покое – пусть с ним Европа разбирается, но царь отвечал ему на это, что теперь наш черед навести ответный визит в Париж. Может, Михайле Илларионовичу удастся его вразумить? Но Кутузов, выслушав взволнованного старика, отвечал ему со вздохом:

– Где там, друг мой! Я уже говорил ему: «Ваше Величество! Вы дали обет не класть оружия до той поры, пока хотя бы один неприятель остается в пределах Отечества нашего. Неприятель изгнан, пора положить оружие». Всякие доказательства ему приводил, но что ты будешь делать? Когда он никаких резонов против моих выставить не может, то подойдет ко мне, обнимет, поцелует – тут я всегда распла́чусь да с ним же и соглашусь.

Государь с цесаревичем уехали с бала, не оставшись на ужин. Курьер уже скакал в Петербург с высочайшим повелением генералу от инфантерии Барклаю-де-Толли явиться к армии, как только ему позволит здоровье, и принять командование у адмирала Чичагова.

* * *

«В главной квартире Вильно. 12 декабря 1812 года.

Божиею Милостью Мы, Император и Самодержец Всероссийский и проч., объявляем всенародно.

В настоящую с французами войну главная часть жителей в прежде бывших Польских, ныне же Российских областях и округах пребыли Нам верны; почему и разделяют со всеми Нашими верноподданными Нашу признательность и благоволение. Но другие различными образами навлекли на себя праведный Наш гнев: одни по вступлении неприятеля в пределы Нашей Империи, устрашась насилия и принуждения или мечтая спасти имущества свои от разорения и грабительства, вступали в налагаемые от него звания и должности; другие, которых число меньше, но преступление несравнимо больше, пристали, еще прежде нашествия на их земли, к стране чуждого для них пришельца и, подъемля вместе с ним оружие против Нас, восхотели лучше быть постыдными его рабами, нежели Нашими верноподданными. Сих последних долженствовал бы наказать меч правосудия; но видя излившийся на них гнев Божий, поразивший их вместе с теми, владычеству которых они вероломно покорились, и уступая вопиющему в Нас гласу милосердия и жалости, объявляем всемилостивейшее Наше общее и частное прощение, предав всё прошедшее вечному забвению и глубокому молчанию и запрещая впредь чинить какое-либо по делам сим притязание или взыскание, в полной уверенности, что сии отпадшие от нас почувствуют кротость сих с ними поступков и через два месяца от сего числа возвратятся в свои области. Когда же и после сего останется кто из них в службе наших неприятелей, не желая воспользоваться сею Нашею милостью, и продолжая и после прощения пребывать в том же преступлении, таковых, яко совершенных отступников, Россия не примет уже в свои недра, и все имущества их будут конфискованы. Пленные, взятые с оружием в руках, хотя не изъемлются из сего всеобщего прощения, но без нарушения справедливости не можем Мы последовать движениям Нашего сердца, доколе плен их не разрешится окончанием настоящей войны. Впрочем, и сии в свое время вступят в право сего Нашего всем и каждому прощения. Тако да участвует всяк во всеобщей радости о совершенном истреблении и разрушении сил всенародных врагов и да приносят с неугнетенным сердцем чистейшее Всевышнему благодарение! Между тем надеемся, что сие Наше чадолюбивое и по единому подвигу милосердия соделанное прощение приведет в чистосердечное раскаяние виновных и всем вообще областей сих жителям докажет, что они, яко народ издревле единоязычный и единоплеменный с россиянами, нигде и никогда не могут быть столь счастливы и безопасны, как в совершенном во едино тело слиянии с могущественною и великодушною Россиею.

Александр».

* * *

Неман переходили по льду, но в этот морозный день ярко светило солнце. В Гумбиннене[55] были еда и теплое жилье; гвардейцы вновь сплотились под своими знаменами; Нею удалось сохранить две с половиной тысячи пехотинцев, пять пушек и тысячу лошадей. Бертье раздавал маршруты движения восьми корпусам, направляемым в Торн, Мариенбург, Мариенвердер, Плоцк и Варшаву. Французская безлошадная кавалерия должна была занять позиции на Висле, в крайнем случае – отойти к Одеру, союзные войска – вернуться в Польшу, Вестфалию, Саксонию, Баварию и запастись лошадьми там. Связь с корпусом Макдональда была утрачена, однако к нему всё же послали наудачу курьера с приказом отходить к Неману для соединения с остальными. Мюрат считал, что до весны военных действий больше не будет: русские слишком измотаны, чтобы преследовать Великую армию.

В Инстербурге солдатам выдали со складов новенькое обмундирование, и маршал Мюрат устроил своей армии смотр на единственной городской площади. Приземистые домики вылупились окнами на марширующие полки. Отогревшись в немецких трактирах, солдаты шагали бодро, а после выяснилось, что из-за перепада температур многие отморозили себе носы и щеки, пришлось оттирать их снегом.

В Велау разбитую армию встретили сочувственно (правда, многие жители, принимавшие на постой горячечных больных, после тяжело заболели), но в большом и людном Кёнигсберге на французов смотрели с насмешкой, молодые прусские офицеры и вовсе держались с ними нагло. На берег Прегеля бежали больше трехсот генералов, покинувших своих солдат на произвол судьбы и подавших дурной пример своим офицерам! Местные госпитали нехотя согласились принять раненых и обмороженных, хотя занесенная больными мозговая катаральная горячка[56] начинала распространяться по окрестным городкам, подобно моровому поветрию. Мюрат остался в Кёнигсберге – поджидать Макдональда.

Благодаря шипованным подковам, лошади не оскальзывались на льду, сани с легкоранеными и багажом птицей летели по замерзшему Вислинскому заливу. Пару дней раненые отдохнули в Позене, а уже за Одером нежданно-негаданно наткнулись в небольшом городке на роту охраны прусского короля, который покинул Берлин, тяготясь присутствием там французских военных. Местные власти замаскировали неловкость суровостью: французам велели уйти из городка с восходом солнца, не попадаясь на глаза королевским гвардейцам. Скрипучие фуры на немазаных осях покатили к заставе, когда еще не рассвело, однако на площади уже стояли немецкие солдаты – сплошь молодые великаны, как во времена Фридриха Великого. Они молчали, но французы чувствовали на себе их взгляды, точно толкавшие их в спину прикладами. Миновав Берлин, стали делать по два, даже три перехода в день, торопясь достигнуть милой Франции и стараясь лишний раз не попадаться на глаза немцам: могут и поколотить, и отобрать последнее.

А Фридрих-Вильгельм III уехал в Силезию, чтобы как следует обдумать свое положение.

На днях ему доставили Таурогенскую конвенцию, которую генерал Людвиг Йорк самовольно подписал с генералом Дибичем. Остановившись в двух часах пути от Тильзита, Йорк, командовавший вторым эшелоном корпуса Макдональда, не выполнил приказ маршала об отступлении и объявил о своем нейтралитете. Даже если король прикажет ему соединиться с Макдональдом, Йорк обязался не действовать против русских в течении двух месяцев! Наполеон скоро об этом узнает и придет в ярость; Фридрих-Вильгельм уже послал в Париж генерала Гатцфельда со своими извинениями, объявив Йорка изменником и предателем, но какой-нибудь новый Тугендбунд, который не замедлит возникнуть, непременно поднимет генерала на щит как нового Фердинанда фон Шилля. Прусский гарнизон Мемеля тоже сдался русским, а оттуда до Кёнигсберга – всего сто тридцать верст, напрямик по льду – еще ближе! Как быть? На чью карту поставить?

Адъютанту Йорка король велел передать генералу, что готов отстать от союза с Наполеоном, как только возникнут благоприятные для этого политические обстоятельства, публично же пообещал отдать Йорка под трибунал и поставил во главе прусского корпуса графа Клейста. Главное – не совершить сейчас роковой ошибки, всё взвесить, всё учесть и просчитать наперед. Император Александр прислал шифрованное письмо с уверениями в том, что не забыл их прежней дружбы… Надо снестись с Веной и выяснить, что думают там. Кажется, князь Шварценберг тоже вступил в какие-то переговоры с русскими…

* * *

Мимо дворца «Под бляхой» проходили остатки 5-го корпуса Великой армии – сотня измученных, исхудавших, обмороженных людей, закутанных во всякую рвань и с чунями на ногах. Поднимая глаза к окнам дворца, некоторые кричали: «Niech żyje Polska![57]» Глядевший на них князь Юзеф Понятовский стискивал зубы, чтобы не заплакать.

Его привезли в Варшаву две недели назад и подняли в жилые покои на носилках. Нога так и не зажила, он мог лишь доковылять от кровати до кресла, от кресла до кровати. В соседней комнате лежал с нервной горячкой граф Артур Потоцкий, адъютант князя, проделавший долгий путь в открытых санях.

Другой адъютант явился доложить, что во дворе ожидают солдаты: они просят разрешения вернуть своему командиру орлов.

Слуги вынесли Понятовского на крыльцо прямо в кресле; за его спиной встали племянница с мужем и свекром и еще несколько знатных гостей, явившихся его навестить. Солдат было чуть больше десятка, они подходили по одному, складывая к ногам князя исцарапанных, обожженных, но всё еще гордых орлов. Анна Потоцкая смотрела на них с замирающим сердцем: два года назад она своими руками приколотила к древку с таким навершием одно из знамен, сшитое руками варшавских дам… Одного орла не хватало. Солдаты шушукались, подталкивая одного из своих товарищей вперед, тот не хотел идти.

– Здесь, здесь кукушка, ваша мосць, – сказал солдат побойчее, обращаясь к князю Юзефу, – только ему стыдно ее вам показывать, потому что ей башку ядром оторвало. Молодой еще, вечно лез вперед… Ну, ну, иди, ты не виноват!

К крыльцу подошел красный от смущения парень лет двадцати, с рукой на перевязи, достал из кармана рваной шинели изуродованную «кукушку» и положил ее рядом с другими, бормоча извинения.

– Chwała księciu! Chwała ojczyźnie! Niech żyje Polska![58]

Понятовский украдкой вытер мокрые глаза. Решив, что он огорчился, солдаты принялись утешать его, как умели:

– Это вы, верно, из-за пушек так расстроились, ваша мосць? Не тревожьтесь, они просто отстали: ребятам тащить тяжело, они не могли идти так же быстро, как мы! Лошади пали, так мы их съели и сами впряглись. Дня через четыре будут здесь, не сомневайтесь! Мы еще отомстим! Вы только поправляйтесь скорее, а мы не выдадим, мы в самое пекло за вами пойдем!

Рваные, истрепанные шапки взлетели в воздух. Князь Юзеф отдал несколько быстрых приказаний слугам; вскоре на крыльце появился лакей с подносом, уставленным бокалами с шампанским. Na zdrowie! Солдаты с опаской брали двумя руками хрупкие, изящные фужеры и пытались пить залпом. Пальцы у многих были обморожены, ногти обломаны. Камердинер принес шкатулку; Понятовский роздал последние деньги своим храбрецам.

Когда они ушли, графиня Анна Потоцкая, хотевшая о чём-то спросить своего дядюшку, чуть не вскрикнула, увидев его искаженное от душевной муки лицо. Слуги занесли кресло в дом.

Потоцкие зашли проститься. Князь Юзеф уже овладел собой, отчаяние сменилось грустью и смирением. На вопрос Анны, как долго еще он пробудет в Варшаве, Понятовский ответил, что скоро уедет, чтобы заняться реорганизацией армии. Впрочем, дамы вряд ли станут о нём жалеть: к карнавалу сюда прибудут австрийские офицеры – не такие любезные, как французы, но куда лучшие танцоры. Граф Станислав замер, поняв намёк: войска князя Шварценберга скоро тоже перейдут границу! А Наполеон так на них рассчитывал! И всё же надежда еще есть, не правда ли? Князь Понятовский не отрекся от императора французов, значит, он верит в возможность реванша?

25

В Польше тоже стоял собачий холод, и в Кельце Барлоу почувствовал тревожные признаки серьезной простуды. Грудь словно резали ножами изнутри, когда он заходился в мучительном кашле. И всё же надо было ехать дальше: до Кракова оставалось семьдесят пять миль, там наверняка можно будет найти хорошего врача. Том укутал дядю одеялами и подложил ему под ноги медную грелку.

Миновав первую станцию, Барлоу вдруг застучал своей тростью в переднюю стенку кареты, чтобы кучер остановил лошадей.

– Там человек, он еще жив, – сказал он удивленным Тому и Жан-Батисту. – Приведите его сюда.

Польский солдат лежал на снегу лицом вниз, но к нему тянулись свежие борозды следов. И как это дядюшка заметил его в окошко? Заиндевевшие ресницы слиплись, однако веки дернулись, когда парня перевернули на спину. Том очистил ему лицо от снега и ткнул в губы горлышко фляги с водкой.

Солдата звали Адам Пивоварский, он немного говорил по-французски. Он родом из Жарновца, это на полпути от Кельце до Кракова, только в стороне от большого тракта; он возвращается домой.

От Енджеюва свернули на Щекоцины, оттуда часа два ползли черепашьим ходом по дурному проселку, занесенному сугробами. Адам уже сидел на козлах рядом с кучером, указывая ему дорогу, а Барлоу стало совсем худо: лоб его был таким горячим, что обжигал холодные ладони Тома, сердце колотилось как бешеное, а в откашлянной мокроте появились кровяные прожилки.

В Жарновцах его отнесли в дом старосты, который послал в Краков за доктором. Женщины суетились, принося то миску горячего супа, то какой-то отвар – Барлоу слабым жестом отказывался от еды: его мутило. Его всё же напоили липовым чаем; он откинулся на подушку, часто и с хрипом дыша; лоб покрылся испариной, сорочка на груди взмокла. Когда приехал доктор, больной был без сознания; врач диагностировал пневмонию и сказал, что надежды нет.

Впервые в жизни Том Барлоу не пошел в церковь на Рождество, оставшись у постели дядюшки. Джоэл Барлоу умер в полдень 26 декабря. Отогрев мерзлую землю кострами, вооружившись ломами и заступами, Пивоварские выдолбили ему могилу на кладбище при церкви Рождества Богородицы.

* * *

Лицо Георга было спокойно, безмятежно и даже красиво. Закрыв глаза и сложив руки на груди, он лежал в гробу в зале дворянского собрания. «Отмучился», – шепотом говорили проходившие мимо люди, крестясь и утирая слезы.

От свечей шел жар, точно от пылавшего в горячке тела; Екатерина постоянно удивлялась тому, что руки Георга холодны. Мёртв? Она не могла этого понять. Он устал, он отдыхает. Он дни и ночи проводил в лазаретах! Ему нужно поспать.

К ней подходили, кланялись почтительно и скорбно, выражали свои соболезнования. Подали для ознакомления прошение к государю о том, чтобы установить в этой зале портрет принца Георга Ольденбургского в знак признательности к его высоким добродетелям и вечной благодарности приверженной ему Тверской губернии. О чём они говорят?..

Только трое суток спустя, внезапно проснувшись среди ночи от пронзительного чувства одиночества, она вдруг всё поняла. Жоржа больше нет! Он больше не позовет ее к себе в кабинет, она не сможет ласкать его и шутить с ним, их сыновья остались без отца! Господи, за что?

Три месяца назад она лишилась князя Багратиона. Сердце щемило, но то была глухая боль, словно от растревоженной давней раны, уже успевшей затянуться: они так давно не виделись с князем Петром, болезнь изменила его до неузнаваемости, последнее «прости» Катиш сказала словно чужому человеку. Но Жорж! Милый, любимый Жорж, с которым она познала счастье! Он сделался частью ее самой, так как же ей жить без него?

Не в силах заснуть, она села к столу, зажгла свечу и принялась писать брату. Александр всегда был поверенным самых сокровенных ее мыслей, он понимает ее лучше всех, писать к нему – всё равно что говорить с ним. И он тоже любит Георга. Любил… О Боже!

«Я потеряла с ним всё, ничто и никогда не облегчит мне тяжести этой утраты. – Сердце окаменело и давило на грудь, мешая дышать. – Жаль, что у нас не принят белый траур – пожизненное проявление скорби французских королев. Я не королева, но скорбь моя превышает человеческие пределы…»

Жорж просил Александра дать ему командование в армии; брат сказал, что Георг нужен ему в своих губерниях – Тверской, Ярославской и Новгородской… Екатерина была ему за это благодарна, хотя, родись она мужчиной, сама непременно стремилась бы на фронт. Кто же мог знать, что борьба с госпитальным ведомством окажется не менее опасной, чем сражения с неприятелем, а болезни, занесенные ранеными, убийственнее картечи?

Жорж!.. Перо выпало из рук, тело корчилось в судорогах, из груди вырывались звуки, похожие на вой. Схватив себя руками за волосы, Екатерина сжалась в тесный комочек и каталась по полу, пытаясь исторгнуть из себя горячие, спасительные, облегчающие слезы. Утром горничные нашли ее на ковре, лежащей без чувств.

* * *

Прибытие государя в Вильну стало благотворным чудом для раненых французов, про которых наконец-то вспомнили. Александр сам обошел госпитали, хотя его умоляли этого не делать, опасаясь заразы; он лично проследил, чтобы больным была оказана всевозможная помощь. Раненых офицеров или образованных солдат разобрали по усадьбам местные помещики с намерением сделать их гувернерами своих детей; знавшие какое-либо ремесло занимались им, получая за это плату, прочие учились работать иголкой или молотом. К удивлению многих, первые заработанные деньги французы тратили на приобретение сменного белья, обходясь самой грубой пищей.

Пленных поляков государь приказал отправить на Кавказ, чтобы укомплектовать ими полки, стоявшие в Грузии и на Сибирской линии: пусть отработают лечение за казенный счет. А русские рекруты отправятся добивать Наполеона.

Путь в Грузию начинался в Минске и лежал через Игумен, Бобруйск, Рогачёв, Белицу, Чернигов, Нежин, Лубны, Миргород, Полтаву, Константиноград, Новомосковск, Павлоград, Ставрополь, Александров и Георгиевск, где был назначен сборный пункт. Но в Минске свирепствовала эпидемия гнилой горячки, от которой умирали четыре человека из пяти, исходя кровавым поносом и впадая в бесчувствие. Госпитали во всём уезде были переполнены, болезнь перекинулась на крестьян, которые вновь прятались в лесах, чтобы их не заставляли погребать мертвых, валявшихся прямо на улицах и на дорогах. И всё же польские офицеры, имевшие деньги или связи, добивались того, чтобы прапорщики, сопровождавшие партии арестантов, помечали их в списках больными и оставляли в Минске «на излечение». Если выбирать между смертью по дороге на Кавказ или от пули горца и смертью по дороге в Польшу или от пики казака, последняя казалась им предпочтительней.

* * *

«Якобинское движение, которое существовало в Париже, должно навести на серьезные размышления. Если во Франции случится революция, то очень вероятно, что она распространится на значительную часть Германии, где почва для этого вполне подготовлена. Не является ли это еще одним весьма сильным доводом в пользу устройства дел на Севере так, чтобы не бояться никаких превратностей, никакой грозы? Если Вы, Всемилостивейший Государь, вступите в Польшу победителем, то займетесь ли прежними проектами относительно сей страны?»

Теплое чувство шевельнулось на самом донышке души: Александру вспомнились давние разговоры с Адамом Ежи Чарторыйским, долгие прогулки в Таврическом саду и Царском Селе… Князь Адам бескорыстен, именно эта черта отличает его от Огинского. Говоря о создании Великого княжества Литовского, князь Михал прежде всего видит себя – играющим в этом княжестве важную роль. А князь Адам видит только Польшу и готов сделать для нее всё, что в его силах. Сейчас он предлагает русскому императору стать польским королем, объединив под своим скипетром Польшу и Литву, но при условии завещать польскую корону не Константину, а самому младшему своему брату – великому князю Михаилу Павловичу. Эту идею якобы поддерживают Матушевич с Мостовским, желающие вступить в переговоры с царем.

Александр почти не знает Михаила, они редко видятся. Ему скоро пятнадцать. Михаил очень близок с Николаем, и это понятно: между ними всего два года разницы, и обоих суровой рукой воспитывает генерал Ламсдорф, назначенный им в наставники еще отцом и весьма уважаемый матушкой. Говорят, что характером Мишель напоминает Константина: такой же неровный, склонный к резким переходам от добродушия к суровости и шуткам не лучшего тона. Так почему же поляки желают его? Надеются «обратить в свою веру», пока его личность не сформировалась окончательно, а после смерти Александра отделить польскую корону от великорусской. Ну разумеется.

Карл Нессельроде считает, что поляки никогда не отрекутся от мечты о своей независимости, создать Польское королевство – значит со временем утратить несколько западных провинций, а в настоящем – настроить против себя Австрию, союз с которой крайне необходим. Однако важнее всего то, какую дорогу к своей мечте они изберут. Князь Адам говорит, что поляк, не готовый всем пожертвовать, чтобы возвратить себе Отчизну, либо обманщик, либо презренный трус, действующий из гнусных расчетов. Полякам колют глаза Бонапартом, который сделал их своим орудием для притеснения других народов, но если разобраться, то это поляки, уже испытавшие всевозможные притеснения, унижения и жестокие обиды со стороны трех соседних держав, отнявших у них землю, вольности и покушавшихся на самое имя поляков, избрали своим орудием Бонапарта, чтобы с его помощью отомстить им и всё вернуть. Австрия и Пруссия сделались союзницами Франции от страха и бессилия, они легко отпадут от Бонапарта, едва тот немного ослабеет, но поляки остались верны ему даже в несчастье! Потому что ими движет не страх, а вера и надежда. Александр должен стать их новым Бонапартом, не повторив его ошибок. Он вернет полякам надежду, отнятую у них Наполеоном. Но Австрии и Пруссии пока лучше об этом не знать.

* * *

В Кёнигсберге они провели только пару дней, чтобы немного отдышаться, и выехали в Данциг. Там уже хозяйничал генерал Рапп, принявший Удино с распростертыми объятиями; эти семь дней выдались самыми спокойными. Эжени не переставала удивляться друзьям своего мужа: Жан Рапп моложе Шарля на два года и потому до сих пор получил «всего» двадцать четыре раны, последнюю из них – при Березине, однако вместо отдыха и лечения император отправил его укреплять первую линию обороны, чтобы Данциг мог выдержать шестимесячную осаду. В городе не было ни казарм, ни армейских конюшен, ни магазинов; генерал Кампредон (которому уже пятьдесят два года) занялся строительством укреплений, а генерал Рапп следил за починкой оружия, изготовлением боеприпасов и устройством квартир: скоро сюда должна прийти дивизия Гранжана из первого эшелона корпуса Макдональда – несколько тысяч уставших, обмороженных людей, по большей части инвалидов.

Эжени попросила генерала, чтобы ее мужу не сообщали никаких дурных вестей, поэтому Рапп не рассказал ему об измене пруссаков и о том, что кампания, похоже, не закончена. Все свои хлопоты он выдавал за подготовку к новой кампании, которая начнется весной, а не к возможной осаде города неприятелем, который готовится перейти Неман. На днях Мюрат покинет Кёнигсберг…

Удино пребывал в счастливом неведении до самого Берлина, куда они приехали первого января, поселившись в гостинице «Россия» на Унтер-ден-Линден. Эжени досадовала на себя: как это она не доглядела! Шарль уже начал вставать и даже спускаться вниз, там-то ему и попалась на глаза забытая кем-то французская газета с напечатанным в ней 29-м бюллетенем Великой армии… Пришлось снова посылать за доктором; Шарль так разволновался, что ему отворили кровь из руки. Неоднократное упоминание его подвигов оставило его совершенно равнодушным, но слова о том, что армия лишилась кавалерии и артиллерии, изнурена и обескуражена, вывели его из себя. Опозорить Великую армию на всю Европу! Кому нужна эта правда? Она еще выйдет французам боком!..

В самом деле, его сын Виктор пережил пренеприятное приключение, когда добирался в Берлин на почтовых. На выезде из одного поселка карету окружила разъяренная толпа немцев; Виктора и графа де Терма, который ехал вместе с ним, вытащили наружу и хотели поколотить. «Что вы делаете, это сын маршала Удино!» – в отчаянии выкрикнул адъютант. Гроза внезапно стихла; те же самые люди, которые только что были готовы их растерзать, теперь предлагали свою помощь. Но не всех же французов охраняет славное имя. Страшно подумать о судьбе несчастных, которые вздумают путешествовать в одиночку…

Через два дня после их прибытия Фридрих-Вильгельм III прислал из Потсдама своего обер-гофмейстера, чтобы приветствовать герцога Реджио в своих владениях и спросить, не нужно ли ему чего-нибудь. Эжени мечтала только об одном: поскорее вернуться в Бар, где Шарль выстроил себе красивый особняк с парком и садами, там они точно будут в безопасности. Им осталось проделать еще двести тридцать лье!

* * *

«Париж, 5 января 1813 г.

Фредерику VI, королю Дании и Норвегии, в Копенгаген.

Господин брат мой, я получил через своего посланника множество русских бюллетеней и должен сказать Вашему Величеству, что это полная ложь. Неприятель всегда бывал разбит и не захватил у моей армии ни единого орла, ни одного орудия. 7 ноября мороз усилился чрезвычайно; все дороги стали непроходимы; с 7-го по 16-е у нас пали 30 000 лошадей. Часть наших обозов и артиллерийских повозок сломалась и была брошена; наши солдаты, не привыкшие предохраняться от холода, не вынесли мороза в 18–27 градусов. Они покидали свои ряды в поиске убежища на ночь, и поскольку у нас не осталось кавалерии для их защиты, несколько тысяч постепенно попали в руки неприятельских войск. Генерал Сансон, который был вовсе не начальником штаба, а главным топографом главной квартиры, был захвачен группой казаков в тот момент, когда он снимал чертеж позиции. Других офицеров постигла та же участь, когда они остались одни. Мои потери ощутимы, однако неприятель не может приписать их себе. Моя армия сильно пострадала и всё еще страдает; это бедствие прекратится вместе с морозами.

Я повсюду набираю лошадей помимо тех, которые, по милости Вашего Величества, прибудут из Гольштейна и Ютланда. В моей Империи я соберу их 60 000. Весной я выступлю с еще более значительным войском, чем Великая армия в начале похода. Я сообщаю Вашему Величеству все эти подробности, чтобы оградить Вас от вредных слухов, столь искусно распространяемых.

Я гарантировал Вашему Величеству Норвегию и целостность Ваших государств; ничто на свете не заставит Вас лишиться даже малейшей их части. Англия занята в Испании, на Сицилии, в Америке; Россию ждут на ее границах заботы серьезные, как никогда, – ни та, ни другая не смогут ничего предпринять против Вашего Величества. Как и в прошлом, я неизменно буду держать корпус в 30 000 человек для безопасности государств Вашего Величества, как и у Вас будет корпус для защиты берегов Балтики. Я уверен в добрых чувствах Австрии и не могу нахвалиться прусским королем. Не тревожьтесь, Ваше Величество: мы восторжествуем в этой борьбе, и все усилия врагов Дании будут тщетны. Я знаю об интригах, которые Англия, Россия и Швеция плетут против Вашего Величества, но мне известен также Ваш характер и верность Вашего народа; я убежден, что Вы будете упорно придерживаться системы, коей следовали до сего дня, в соответствии с Вашими интересами и истинной политикой Ваших народов.

Наполеон».

* * *

Казался он великим,

Когда он шел в поход

Без забот,

Но из него безликим

Вернулся малышом

Нагишом.

Пьяный голос звучал довольно громко, а тут еще другие голоса подхватили припев:

Гей, гей, друзья, споем

О нём

О Наполеон!

Герой наш таков

Для простаков.

Талейран постучал в стенку кареты, чтобы кучер остановился. Занятно.

Он армию оставил

Без хлеба, без коней,

Дьявол с ней.

Санями сам он правил,

Когда бежал домой

Сам не свой.

Они больше не боятся? Даже здесь, в Париже?

Не правда ль, странно это:

Он не издал декрет,

Вовсе нет,

Чтоб продолжалось лето

И не настал мороз —

красный нос.

Вся таверна подхватила припев. Вскинув подбородок, Талейран снова постучал в стенку: трогай! Вслед ему неслось:

Прекрасная эпоха!

Мы славно будем жить,

Не тужить.

Всю армию угрохал,

Но сам вернулся к нам,

Простакам.

* * *

– Мелани? Мелани, неужели это вы? Невероятно! Вы не узнаете меня? Анри Бейль, к вашим услугам! Боже мой, как я рад вас видеть!

Старомодный капор со слишком длинными полями, вытянутыми вперед трубой, мешал как следует разглядеть ее лицо, но всё же Анри не ошибся: это была Мелани Гильбер. Морщинки у рта, талия располнела – увы… Что она делает одна на улице Сент-Оноре? Бейль предложил проводить ее до дома, получил согласие и взял из ее рук корзинку.

На все его вопросы она отвечала односложно. Далеко ли она живет? Нет. Удобно ли устроилась? Да. Получила ли она его письмо из Москвы, через помощника нотариуса? Нет. Здорова ли она? Да, благодарю вас. А… дитя? Дочь, Софи. Она тоже здорова. Тогда Анри стал рассказывать о себе, воодушевляясь от воспоминаний: библейский пожар Москвы, встреча с мадам Бюрсе, точно сцена из «Короля Лира», пестрые биваки, нищета в оправе из роскоши, библиографические сокровища покинутых усадеб, опасная дорога, нападение казаков, заснеженные пейзажи, овраги с опушкой из рощиц, похожие на женское лоно, холод, окоченевшие пальцы, постоянный голод, заставляющий преодолевать отвращение… Все его чувства отмерли одно за другим, и теперь ему ничто не мило, из всех желаний сохранилась лишь потребность набивать желудок. Он не находит в себе сил и мужества, чтобы заново написать «Историю живописи в Италии». Его могут сделать префектом. С одной стороны, остаться совсем без места было бы унизительно, но с другой стороны, если его не пошлют в один из четырнадцати итальянских департаментов…

– Я пришла, – сказала Мелани, остановившись у калитки в глухом каменном заборе.

Анри отметил про себя это «я»: похоже, ему не предложат войти и выпить чаю. Она протянула руку, чтобы забрать у него корзинку. Он вдруг остро осознал, что видит ее в последний раз, и задержал ручку корзинки в своей руке. Они не могут расстаться вот так, нужно сказать на прощанье важные слова, приколотить ими к раме памяти большой кусок жизни, который у него собираются отнять.

– Помните эту фразу госпожи Дюдеффан из письма к Вольтеру? – спросил Анри. – «Несноснее всего – родиться на свет, и всё же лекарство от этого несчастья еще хуже, чем сама болезнь».

Мелани наконец-то посмотрела ему в лицо. Ее небесно-голубые глаза остались прежними, от их звездного сияния захватывало дух.

– После несчастья родиться самая большая беда – принадлежать к человеческому роду.

Толкнув калитку, она нагнула голову и вошла внутрь, а он остался стоять на улице, пораженный ее словами.

Словарь малоупотребительных слов

Антиминс – четырехугольный шелковый или льняной плат со вшитой в него частицей святых мощей и с изображением положения Христа во гроб, лежащий в алтаре на престоле; необходим для совершения литургии.

Аршин – мера длины: 1 аршин = 1/3 сажени = 16 вершков = 28 дюймов = 0,71 м.

Ведет (от франц. vedette) – ближайший к неприятелю конный караул.

Верста – мера расстояния, равная пятистам саженям или 1066,8 м.

Вольтижёры – легкая пехота, застрельщики, бесстрашные стрелки небольшого роста в передовой цепи.

Глазет (от франц. glacé) – блестящая яркая ткань с шелковой основой и вытканным на ней золотым или серебряным узором.

Гласис (от франц. glacis) – пологая земляная насыпь перед наружным рвом крепости.

Гульбище – галерея, окружающая верхнюю надстройку церкви или дома.

Индития – верхнее облачение деревянного престола и жертвенника в форме креста.

Казимир (от франц. сasimir) – тонкая плотная шерстяная ткань, полусукно.

Катасарка (сорочица) – нижняя одежда святого престола в церкви, белого цвета.

Квинтал – центнер, мера веса сыпучих тел, равная 100 кг или 6 пудам и 4,5 фунта.

Люнет – полевое укрепление в виде стрелки из трех фасов, открытое с тыла.

Повалуша – отдельно стоящая холодная кладовая.

Пуд – мера веса, равная 16 кг.

Просвира (просфора) – богослужебный литургический хлеб из квасного теста, на основе пшеничной муки.

Рамена – плечи.

Редут – отдельно стоящее замкнутое земляное укрепление с валом и рвом, предназначенное для круговой обороны от противника.

Сажень – мера длины, равная трем аршинам, семи английским футам или 2,13 м.

Сенатусконсульт – декрет Сената, обязательный для исполнения.

Сивер – резкий холодный северный ветер.

Спекулатор – палач.

Стяг, стяга – мясная очищенная туша без головы и ног.

Тет-де-пон (от франц. tête de pont) – предмостное укрепление.

Творило – лаз в подвал или погреб.

Фашина – охапка хвороста, перевязанная веревками, используемая для укрепления насыпей или для заполнения рвов.

Фейерверкер – унтер-офицер в артиллерийских частях; в это звание производили лучших канониров.

Флешь (от франц. flèche) – полевое укрепление из двух фасов, соединенных под острым углом, который нацелен в сторону противника.

Флигель-адъютант – адъютант императора.

Фурлейт – безоружный обозный солдат, сопровождающий фуры.

Фухтель – плоская сторона клинка.

Фут – мера длины, равная 0,3 м, 12 дюймам или 1/7 сажени.

Шеволежеры (от франц. chevau-légers) – полки легкой кавалерии, с 1809 года вооруженные пиками (помимо сабель, пистолетов и карабинов).

Эскарп (от франц. escarpe) – крутой внутренний откос рва полевого укрепления, земляное заграждение.

Ям – почтовая станция с постоялым двором и конюшней; селение, жители которого были ямщиками.

Примечания

1

Разница между датами по григорианскому календарю, который использовали в Европе и Америке, и датами по юлианскому календарю, принятому тогда в России, составляла в XIX веке 12 дней, т. е. 20 сентября соответствует 8 сентября. Французские документы датированы по григорианскому календарю, русские – по юлианскому.

2

Нет! Оперировать (нем.).

3

Саксонский король одновременно являлся великим герцогом Варшавским.

4

Тебя Бога хвалим (лат.).

5

Кто это задал стрекача, как заяц? (франц.)

6

Повторяю вопрос: кто этот офицер, которому удалось сбежать? Были при нём важные бумаги? – Я думаю, вы говорите о генерале Зайончеке, госп… сударь (франц.).

7

Князь Невшательский и Ваграмский – маршал Бертье, герцог Истрийский – маршал Бессьер, Неаполитанский король – маршал Мюрат.

8

Маршал Мортье.

9

Сдавайтесь! Вы окружены! (франц.)

10

Я сдаюсь, я сдаюсь! (франц.)

11

Пожалуйста, сударыня! Пожалуйста! (франц.)

12

Мне нужен мир, непременно, любой ценой, но сохраните честь (франц.).

13

Евгений де Богарне, маршал Даву, маршал Ней, маршал Мортье.

14

Проигрывать надо уметь! – Верный способ выиграть много – никогда не желать выиграть всё и уметь проигрывать кстати (франц.).

15

Да здравствует император! (франц.)

16

Вы истребляете жестоко эту землю, чтоб, уничтожив царство, победить? Так вы над мертвыми желаете царить? (франц.)

17

Подите сюда. – Оставьте его в покое (франц.)

18

Лье – мера расстояния, равная 4 км.

19

Лейтенант Дювиль. К вашим услугам! (франц.)

20

Заприте его, от него слишком много шуму (франц.).

21

Копуша (букв: хромая утка)! – Тупица! (нем.)

22

Какого черта? (нем.)

23

Я убит! (франц.)

24

Ничего страшного, господин генерал (франц.).

25

Вы мой пленник! (франц.)

26

Что вы делаете, товарищ! Это парламентер! (франц.)

27

Какой, к черту, парламентер! Он вас обманывает. Этот офицер заблудился и разыгрывает парламентера (франц.).

28

Дайте знать вашему начальнику, что командир русского отряда, стоящего под Москвой, желает вести переговоры с командующим французскими войсками в Кремле! (франц.)

29

То есть расстрелять.

30

Вперед! (польск.)

31

Герцог д'Абрантес – генерал Жюно, князь Экмюльский – маршал Даву, герцог Эльхингенский – маршал Ней.

32

Прощай, моя нежная любовь (корсиканский вар. итальянского).

33

Хватит лжи! Перестаньте! Заряжайте и стреляйте, чтобы я больше не видел разорения моего отечества и несчастий моих соотечественников! (франц.)

34

Простите! Простите! (франц.)

35

Я не сдамся (франц.).

36

Родольф, Родольф, сдавайтесь, не то вы погибнете! (франц.)

37

Смотрите, как ваши солдаты обращаются с французскими офицерами! Скоты! Они раздели меня догола и бросили в снегу! (франц.)

38

Друзья, я Бонифас… (франц.)

39

Кавалерийский чемодан – суконная продолговатая торба, в которую укладывали одежду, свернув ее в рулон, и самые нужные вещи.

40

Вот идет Наполеон (лат.).

41

Однако господин Бонапарт будет иметь бледный вид перед теми, кто не смели взглянуть на него иначе, как с восхищением (франц.).

42

Адмиратор (от франц. admirateur) – поклонник.

43

Русский текст Ю. А. Нелединского-Мелецкого.

44

Моей дорогой Италии (итал.).

45

Иоахим Наполеон – маршал Мюрат, герцог Беллуно – маршал Виктор, герцог Реджио – маршал Удино.

46

Ныне город Червень Минской области.

47

Сударь, сударь… О Господи… (франц.)

48

Днепр.

49

К оружию! (франц.)

50

Анна Ивановна Коновницына дважды рожала, когда ее муж находился на фронте.

51

У нее красивая внешность (франц.).

52

Грасы – от франц. grâce: «прелесть, изящество, обаяние».

53

Если мы хотим долгого и прочного мира, подписывать его нужно в Париже, я в этом глубоко убежден (франц.).

54

Георгиевскую орденскую ленту полагалось носить под мундиром, за исключением праздника Ордена Святого Георгия (29 ноября) и придворных высочайших выходов, при наличии цепи ордена Святого Андрея Первозванного.

55

Города Восточной Пруссии были впоследствии переименованы. Гумбиннен – Гусев, Торн – Торунь, Мариенбург – Мальборк, Мариенвердер – Квидзын, Инстербург – Черняховск, Велау – Знаменск, Кёнигсберг – Калининград, Тильзит – Советск, Мемель – Клайпеда; Вислинский залив – Калининградский залив.

56

Менингит.

57

Да здравствует Польша! (польск.)

58

Слава князю! Слава отчизне! Да здравствует Польша! (польск.)

Content

Екатерина Глаголева
Пришедшие с мечом

Об авторе

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Словарь малоупотребительных слов

Примечания