Жорж Вигарелло

Метаморфозы жира

История ожирения от Средневековья до XX века

Новое литературное обозрение

Москва

2024

Georges Vigarello

Les Métamorphoses du gras

Histoire de l’obésité du Moyen Age au XXe siècle

Éditions du Seuil

Paris

2010

Серия «Культура повседневности»

Редактор серии Л. Оборин

Перевод с французского О. Панайотти

В оформлении обложки использован портрет Герарда Андриса Биккера, сына Андриса Биккера и ленддроста Мёйдена. Худ. Б. ван дер Хельст. 1642 г. Рейксмузеум, Амстердам / Rijksmuseum Amsterdam

© Éditions du Seuil, 2010 and 2013

© О. Панайотти, перевод с французского, 2024

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2024

© OOO «Новое литературное обозрение», 2024

* * *

Жану-Ноэлю Жаннене

Введение

В одном из писем, написанных в конце XVII века, Елизавета Шарлотта, принцесса Пфальцская, так описывает свою внешность: «Я чудовищно толстая, моя фигура напоминает куб, кожа красная, с желтыми пятнами…»[1] Это очень ценное свидетельство, потому что в дореволюционной Франции словесные автопортреты были редкостью. Описание собственной внешности предполагает отстранение, объективный взгляд на себя, всеобъемлющее суждение, что под силу лишь образованному человеку. В особенности же это свидетельство ценно тем, что оно подтверждает решительные перемены в отношении к полноте: она совершенно обесценилась. Принцесса подчеркивает свою неуклюжесть, тяжесть, неизлечимую подавленность, вызванную переходом «от легкости к тучности», из-за чего она «пополнила ряды уродин»[2]. Начинаются проблемы со здоровьем: появляются «сплин», «колики», «приливы», в карете начинает «укачивать»… Тучность — это неудобство, можно сказать, несчастье.

Тем не менее подобным образом к полноте относились не всегда, что подтверждает изучение истории. Например, в Средние века массивное телосложение ценилось высоко, так как говорило о власти, о хорошем происхождении. В мире, где царил голод, рассказывались легенды о волшебных странах, где можно «нажираться», где все сыты. Сила ассоциируется с пирушками. Полнота, по средневековым представлениям, способствует сохранению здоровья. Великолепие плоти оказывается социальной «привилегией». Безусловно, эти сложные образы в те же Средние века оспариваются церковью, врачи относятся к ним сдержанно или, наоборот, убеждены в их правильности, на них даже иногда ориентируются при дворе; однако это образы знаменательные, понятные, придающие тучному человеку мощь и убедительность.

Взгляды меняются в Европе Нового времени. Сен-Симон во Франции, Сэмюэл Пипс в Англии примерно в одно и то же время поносят «жирных и ленивых»[3], высмеивают «курносых толстух»[4], «больших и толстых»[5], «краснорожих и толстобрюхих»[6], а мадам де Севинье больше всего на свете боится стать «толстой старухой»[7]. «Толстый» теперь — синоним «жирного» — вялого и подавленного. Вкусы и образцы для подражания изменились: на столах больше нет груд еды, упитанность отныне признак не силы, а скорее запущенности и грубости.

История полноты связана с этим переворотом в сознании. Западные общества развиваются под знаком телесной утонченности, заботы об очертаниях фигуры, отчаянного отказа от тяжеловесности. Положение толстяков меняется, предпочтение мало-помалу начинают отдавать легкости. Толстяков шельмуют, дискредитируют: объемное тело — вещь не утонченная, идеал красоты отныне — стройность, даже худоба.

С течением времени причины дискредитации тучных людей меняются, что придает истории полноты еще больший смысл. Взгляд на «дефект» смещается, и становится очевидным, до какой степени внешний вид тела с его реальными или предполагаемыми недостатками связан с историей культуры и чувствительности. В Средние века критика со стороны духовенства, распространенная также в XIV и XV веках, на заре Нового времени, концентрировала внимание на смертных грехах. Клеймились страсти, обжорство бичевалось как нечто гнусное. Критиковалась жадность, а более поздняя критика обрушивалась скорее на промахи и низкую эффективность. Толстяк считался ни на что не способным существом, вялым и инертным. Его недостатки связаны с внешностью, с нехваткой силы или действия. Лучше всего это заметно на шаржах, созданных в XVII веке Аннибале Карраччи: мы видим пузатых, короткоруких и коротконогих людей, стоящих в неуклюжих принужденных позах[8]. Как представляется, жир порождает бессилие. С наступлением Нового времени недостатки полноты оборачиваются нехваткой динамики и мощности. Это также порождает массовые разоблачения, в которых дородность бесполезных богачей связывается с тем, что они грабят народ: примером тому служат пузатые и расслабленные вельможи и священники конца XVIII века, «хапуги», которых авторы революционных картинок отправляют под «пресс», показывая всю их никчемность.

В обществе усиливаются индивидуализм, автономия и самоутверждение личности, и критика приобретает психологическую окраску. К «неудачникам» относятся с большей теплотой. Отсюда упреки в «апатичности»[9] тяжелого телосложения жителей северных стран в конце XVIII века или обвинение в «эгоизме»[10], предъявляемое «толстякам» в иллюстрациях к произведениям романтической литературы: например, образ «жирного и грустного» «мальчика для битья», созданный художником Гранвилем в книге Старого Ника (псевдоним Эмиля Форга) «Мелкие неприятности человеческой жизни» (1843)[11]. Тучность отныне следствие индивидуальных установок, черт личности, даже образа мыслей. В конце XIX века Манюэль Левен создает длинную серию трактатов[12], в которых ожирение связывается с неврозом. В результате критики тучности на Западе меняется психология, рушатся старые моральные установки, сводя на нет личностные различия и типы поведения людей.

Иначе говоря, эта стигматизация связана прежде всего с нормами, сложившимися в западных обществах: к внешнему виду и самовыражению предъявляется все больше требований. Наряду с этим она может отражать и сохраняющиеся различия между мужским и женским полом, а также между социальными группами. Строже отношение к женскому телу, от которого традиционно ожидается мягкость и податливость. Зато к представителям господствующих классов, предки которых издавна славились полнотой, может проявляться больше терпимости. Например, в XVII веке при дворе короля Людовика XIV было множество принцев, отличающихся полнотой, а в XIX веке в буржуазной среде хватало толстяков, считавших престижной свою упитанность, если не сказать — тяжеловесность. Социальная и культурная поляризация, различное отношение к мужчинам и женщинам неизбежно влекут за собой либо недооценку, либо переоценку полноты.

Следует добавить, что история полноты — это и история отношения к формам тела и их использованию. На протяжении долгого времени, в отсутствие измерений и точных критериев, ориентиры остаются размытыми, нет промежуточных стадий и четкого разделения между «нормальным» и «очень толстым». Терминология складывается веками, ведется долгая игра с диминутивами: в XVI веке в ходу будут слова «жирненький» и «пухленький», в XVII веке — «толстячок» и «пузанчик»; позже появится шкала для измерения, несмотря на всю их неизбежную неточность, определятся фазы полноты и будут сделаны попытки их конкретизации. Для определения этого явления появлялось все больше слов, а значит, взгляд на проблему становился острее, хоть и оставался весьма приблизительным, а с точки зрения современных критериев — разочаровывающим. В результате «Медицинский словарь», вышедший в свет в 1827 году, уверяет, что у тучности «множество степеней»[13]. Изучение истории тела включает в себя работу по оценке внешности и ее истолкованию.

Именно благодаря этому уточнению критерии массы тела и их систематические расчеты, начавшиеся в конце XIX века, становятся обыденностью. Одновременно с этим наблюдатели и исследователи более четко осознают особенности телосложения. Понадобится время, чтобы в XX веке в домах появились весы: новое требование поддержания собственного тела в порядке делает очевидным необходимость следить за весом. Сегодня весы повсюду, их присутствие стало почти «естественным», само собой разумеющимся, и это позволяет забыть, насколько совершенной теперь стала оценка веса. Стоит ли упоминать, что именно этот более пристальный взгляд на проблему, его диверсифицированность и индивидуализация лежат в основе истории тучности.

В западных обществах создаются различные тактики поддержания массы тела, ведется борьба с полнотой, и неявный приоритет отдается практикам похудения. В современном мире эти практики развиваются и становятся разнообразнее; оказывается, «борьба» с весом — вещь отнюдь не новая. Эта борьба идет на фоне незаметного уточнения суждений о формах тела. На протяжении долгого времени основным принципом этой борьбы было принуждение плоти: использовались всевозможные корсеты, утягивающие пояса, шнуровки. Формы тела, таким образом, должны были подчиняться и уступать очень жестким воздействиям. Итак, перед нами не что иное, как архаичные представления о теле как пассивном комплексе, податливом предмете, который можно исправить самыми простыми механическими воздействиями.

Наконец, у этой борьбы с полнотой есть характерная особенность, малоизученная в историческом плане и в то же время весьма знаменательная: желаемое похудение не всегда достижимо и порой невозможно. Нельзя сказать, что результат всегда оказывается призрачным. Благодаря достижениям науки удачных случаев становится больше, однако много и безуспешных попыток: лишний вес оказывается неизменным, несмотря на комплексное лечение. Если же похудение кем-то навязывается, становится обязательным, то возникающие на его пути препятствия могут вызывать озабоченность и нарастающую тревогу. Стигматизируется уже не тучность, а бессилие, неспособность измениться. Критика становится более психологической, более интимной: осуждается не обжорство или неуклюжесть, а неспособность взять себя в руки, овладеть собой, шельмуется «бесстрастное» отношение к уродливому телу, несмотря на то что «все» говорит о том, что это тело должно измениться. История ожирения — это также история «бездействия», «вялости»; на Западе тело всегда оказывается связанным с личностью человека, но оно ускользает от попыток, с виду простых, переделать и изменить его. Тут может появиться совершенно особая фигура тучного человека, которого царящие в обществе стандарты худобы и трудности в соблюдении этих стандартов обрекают на какие-то уникальные страдания[14]. Интересно отметить, что эти страдания легче демонстрируются в обществе, где психологическая обстановка позволяет людям вести доверительные беседы.

История ожирения — это в первую очередь история разных форм преследования толстых людей, со всеми культурными аспектами и социальным неприятием подобного явления. Также это история особых трудностей, переживаемых тучным человеком: его горести усиливались из-за навязываемых стандартов и растущего внимания к психологическим страданиям. Наконец, это история необычности тела, которую общество отказывалось принимать и которую нельзя изменить усилием воли.

Часть первая. Средневековое обжорство

«Полнота» наглядна с древнейших времен. Она впечатляет. Она соблазняет. Она воплощает изобилие, говорит о богатстве, символизирует здоровье. Это очень важно в ненадежном и шатком мире, где царит голод. Об этом рассказывается в первых фаблио: их герои жрут в три горла на бесконечных пирушках, описываются удовольствия «набить животы» и «есть и пить вдоволь»[15]. Тело не мыслится без насыщения плоти. Забота о теле, противостояние болезням возможны только при обильном питании: раненый Лис Ренар, герой «Романа о Лисе», например, вновь обретает силу, жадно поглощая еду и напитки[16]. Полнота защищает, она убедительна в своей силе, основанной на жире и плоти.

Полная фигура, однако, может вызывать беспокойство и даже отвращение, в особенности если ее размеры постоянно увеличиваются. Полнотелость уже неоднородна, предполагаются как ее мягкость и податливость, так и твердость. Полные люди чувствительны к разговорам о мере и сдержанности; полнота может вызывать глухое недовольство со стороны духовенства, врачей, придворной элиты. В Средние века зарождается сомнение в ее положительных качествах, даже возникает конфликт образов. При этом нельзя сказать, что престиж полноты и изобилия исчезает одним махом. Моралисты, в свою очередь, обращают больше внимания на опасность «излишеств». В весьма назидательной форме они осуждали обжор, жадин, вспыльчивых людей и в первую очередь критиковали их поведение, а не эстетическую сторону или болезненность.

Глава 1. Быть толстым престижно

Престиж полноты поначалу был связан со средой. В мире царил голод, удручающая нехватка продовольствия. В начале XIV века неурожаи случались как минимум каждые пять лет, что было вызвано истощением земель, проблемами с хранением запасов. Плохая дорожная сеть, медленность доставки и зависимость от погодных условий в Средние века порождали мечту о целой горе пищи.

Появляется образ Кокани — «страны изобилия»[17], выдуманного мира, описанного как рай на земле, в котором полно специй, жирного мяса и белого хлеба, где от рек пива и вина кружилась голова, где земли производили заячье рагу и жаркое, а с гор стекал сказочный нектар. На фоне неурожаев, дороговизны, смертности — этот «мир еды» умиротворял[18]. Накопление очаровывает воображение. Здоровье — это набитый живот. Крепкая плоть — залог силы. Чтобы иметь возможность лучше оценить будущую критику «толстых», надо осознать эти постулаты[19]. Для начала остановимся на престиже больших объемов и полноты.

Стихийная сила

Если в старинных фаблио речь заходит о красавицах, то все они описываются словами «жирная, белая и нежная»[20] или «жирная, мягкая и прекрасная»[21]. Например, в «Романе о Розе» героиня — «в меру полная прекрасная дева»[22]. Этими же словами описывается восстановленное здоровье: испытавшие много горя и мучений героини рассказа «Съеденное сердце» после освобождения живут в свое удовольствие, набираются «крови и плоти», становятся «пухленькими и жирненькими»[23] и выглядят лучше, чем когда-либо. В XIV веке в «Парижском домострое» (Le Ménagier de Paris) девушка сравнивается с лошадью — обеим следует иметь «красивую спину и полный зад»[24]. Надо сказать, что читать похвальбы женскому «жиру» надо с осторожностью, а полноту следует воспринимать просто как отсутствие худобы. Например, слово «жир» может означать «приятную полноту», а не говорить о том, что женщина «толстая». Таким образом, появляется неоднозначность не только суждений и восприятия, но и терминов.

То же касается и слов, сказанных о мужчинах, правда с меньшим количеством нюансов и большей уверенностью. Вот как в XIII веке описываются представители духовенства, соблазняющие некую буржуазную даму из Орлеана:

А поповство разжирело,

Потому что много ело,

Слава шла о том вокруг[25].

Рассмотрим лирическую поэму XIII века «Тибо, король Наваррский». В ней читаем грустные стихи о человеке, «восстанавливающем свою полноту»[26], возвращая любовь, а у трувера Фастуля Аррасского находим буквально стоны о голоде, который вызывает «хрупкость» (тела) и не дает «пополнеть»[27]. Еще более примечательно, что в середине XIII века крестьяне юга Европы не находят более подходящего выражения для описания «красоты» святого Фомы Аквинского, чем «Сицилианский бык»[28]: они бросают работу, чтобы полюбоваться им, их «тянет к себе» не столько его «святость», сколько «величественная осанка»[29].

О пышнотелых гигантах, постоянно что-то пожирающих, об их непревзойденной мощи читаем и в средневековых мифах. Вот, например, обладатель чудовищной силы Гургунт, «сын Белена», повелитель Британии до прихода Цезаря[30], описанный Гиральдом Камбрийским. Его патронимы очень символичны: все три имени этимологически связаны с «Гаргантюа»: Гургунтиус, Гургант, Гремагот. Примечательно, что во всех этих именах содержится звуковая группа [грг], которая во всех индоевропейских языках «выражает идею глотания»[31]. Это усиливает картину мощи (источник гигантских форм тела — постоянное поглощение еды), а также неразрывно связывает мышечную силу с количеством жира.

Средневековые путешественники рассказывают об этом по-своему, изображая жителей далеких стран, невероятно сильных благодаря огромному телу и безудержному аппетиту. Обитатели Занзибара, например, о которых в XIII веке писал Марко Поло, были «большие и толстые»[32] (лучше было бы сказать «толстые и большие»); каждый из них поглощал огромным ртом столько еды, сколько не смогли бы съесть несколько обычных людей вместе взятых. Отсюда свойственная им «непомерная» сила, стойкость в бою, способность выполнять в одиночку «работу за четверых»[33].

Пропаганду полноты продолжают разные благородные персоны. Рыцари, описанные в романах XII–XIII веков, не таясь предаются обжорству: Мониаж Реноар «в один присест сжирает пять мясных пирогов и пять каплунов, запивая все это двумя сетье[34] вина»[35], Ожье Датчанин в мгновение ока съедает четверть огромной бычьей туши[36]. Количество съеденного делает его мощным. В средневековых романах постоянно упоминаются трапезы знати, подаваемые блюда представляют собой символы власти: например, на пиру у Персиваля последовательно подаются пятнадцать блюд, начиная с «жирного оленя с острым перцем»[37], в поэме «Ами и Амиль» едят «дичь, свинину, мясо кабана»[38], а в средневековой жесте «Жербер де Метц» упоминается чрезвычайное разнообразие мяса: «оленина, речная птица, фаршированный специями медведь…»[39]. Сила здесь связывается с количеством съеденного, важнее не гурманство, а прожорливость.

Картина безудержного поглощения пищи — это, конечно, мечта, но в то же время символ: «В обществе, управляемом военными, в котором мифологизируется физическая сила, сильный ест досыта. <…> Кто много ест, тот властвует над остальными»[40]. Отсюда предпочтения, отдающиеся не только количеству, но и определенному типу еды: например, мясо предпочтительнее растительной пищи, а кровь важнее волокон. Старый крестьянин Гельбрехт, герой стихотворной повести Вернера Садовника, написанной в XIII веке, питается в основном хлебом и то же самое предписывает сыну, считая, что мясо и рыба больше подходят для стола сеньора[41]. В то же время врач Альдебрандино Сиенский, живший в XIII веке, настаивает на белковой пище, потому что она «питает лучше», позволяет «накопить жирок» и «придает сил»[42]. Она создает плоть и жир. Отсюда разнообразие животных — куры, цыплята, каплуны, гуси, бараны, свиньи, ягнята, — мясо которых подается на стол во время краткого пребывания королевы Петронилы Арагонской в епископстве Валлес-Ориенталь в Барселоне в 1157–1158 годах[43]. Убежденность в этом происходит как от обилия, так и от природы продуктов. Количество и качество пищи животного происхождения должны были придавать телам силы и крепости, хотя действительность не всегда соответствовала такой картине: в выгребных ямах, принадлежавших сильным мира сего, не так и много останков животных, кости оленей, например, составляют «только» пять процентов[44].

Наконец, престиж полноты подтверждается престижем медведя. В легендах о короле Артуре медведь — это символ величия. Он мощен и силен, тяжел и в то же время ловок. Мишель Пастуро упоминает тексты XII века, превозносящие образ медведя: внешняя тяжеловесность этого зверя сочетается с ловкостью, стремительностью движений, способностью обходить препятствия[45]. Медведь всеяден, как и человек; он способен стоять прямо, на двух лапах; у него множество положительных качеств: он ловкий и мощный, быстрый и массивный. У него образцовая тяжесть, можно сказать — королевская. В легенде о «короле-медведе» рассказывается о ребенке из высокопоставленной семьи, который, прежде чем сделаться королем, волею тяжелых обстоятельств оказался вскормлен молоком медведицы, «покрылся шерстью и стал сильным, как зверь»[46].

Простое, но очень показательное действие, повторявшееся тысячу раз: когда графа де Фуа в 1391 году разбил апоплексический удар, придворные и прочие слуги, чтобы вернуть его к жизни, пытались вложить ему в рот «хлеб, воду, специи и всяческие укрепляющие снадобья»[47]. Им казалось, что изобилие еды восстановит его силы и способность двигаться. Другой иллюстрацией может послужить сама жизнь графа и его великолепная еда: «столы, ломящиеся от яств»[48], длительные трапезы, изобилие блюд и напитков, стремление к «наслаждениям»[49]. Восхищенный этими излишествами Фруассар напрямую связывает их с величием графа.

Оскорбления?

У той стороны крупного телосложения и неумеренного потребления пищи, что в значительной мере считается «позитивной», есть особые последствия: в Средние века толстый человек редко подвергается унижению. Насмешки и оскорбления посыпятся на него позже. Конечно, слова «бешенство глотки» и «проглот» имеют отрицательную окраску. Но даже в подобном случае речь идет не столько о внешности, сколько о неумеренных желаниях, о лихорадочном потреблении, а не о телосложении.

Символом обжорства становится глагол «лизать» (lécher), и обжор начинают называть «лизунами» и «лизуньями»: опять мы видим, что речь идет о поведении, а не о фигуре, то есть излишняя полнота не считалась позором. Впрочем, очень быстро начинает критиковаться аппетит как таковой, влечение, эротический интерес — иначе говоря, моральная сторона, а не линии тела. Оскорбление «лизун» бросается мужчине, сожительствующему с замужней женщиной, в прозаическом «Ланселоте», тексте из цикла о короле Артуре. В прологе то же оскорбление адресовано и Гавейну — таким образом разоблачается его чрезмерная склонность к любовным похождениям и получению разного рода удовольствий[50]. Здесь, в первую очередь, важен выход за рамки нормы поведения в плане отношения к вещам и людям, а не физическая характеристика.

Сюда же следует отнести и старофранцузские слова cras и crais, вероятно отдаленно связанные с полнотой и жиром. Однако здесь преобладает отвращение к мерзости, а не неприятие тяжеловесного: по уверениям Николь Гонтье, подробно изучившей средневековые оскорбления, в данном случае по-прежнему видны моральные аллюзии, а не критика внешнего вида[51]. Впрочем, слово cras очень быстро превращается в croy и передает оттенок безнравственности: выражение croy chosa обозначает ужасную распутницу, презренную женщину, не подчиняющуюся никаким правилам странную бродяжку.

Повторим, моральная сторона здесь преобладает: полнота не притягивает взгляд, как это будет происходить позже. Это связано с очень специфическим, почти интуитивным видением тела; на первом месте по-прежнему поведение, оно важнее формы тела или веса. Поэтому преобладают ругательства, относящиеся не к излишней полноте, а к моральной стороне: «ублюдок», «дурак», «еретик», «шлюха», «содомит», «распутник».

От толстого к очень толстому

Тем не менее «излишняя полнота» может пошатнуть престиж «просто полноты»: «огромное» граничит с «безобразным», с физической неуклюжестью. Эта грань условна и нигде не указывается с большей или меньшей точностью, разве что на нее едва намекается в латинских хрониках XII века, где различаются понятия pinguis («толстый») и praepinguis («очень толстый»). У излишней полноты существуют последствия: толстому человеку невозможно сесть на лошадь, ему трудно передвигаться, он не может совершать какие-то действия, в особенности «воевать»[52], — например, так было с Филиппом I, что в конце XI века описал Ордерик Виталий. Патология налицо. Эта безобразность существовала всегда, и на нее неизменно обращали внимание. Угнетенное состояние, вызываемое чремерной полнотой, создавало образ излишеств: подобное ожирение затрудняло подвижность вплоть до полного ее прекращения. На первый план выходят физический дискомфорт, проблемы при движениях, и если умеренная толщина ценится, то чрезмерная осуждается.

Старинные хроники рассказывают о чрезвычайно толстых властителях мира сего и о том, что с ними в связи с этим происходило: Вильгельм Завоеватель был так толст, что около 1087 года французскому королю сообщили, что английский король, похоже, беременный[53]; чрезвычайное ожирение Людовика Толстого в 1132 году вызвало болезнь, в результате которой «он неподвижно лежал на кровати»[54], а «ужасная полнота» французской королевы Берты в 1092 году послужила поводом для развода[55]. В хрониках описаны также несчастные случаи и смерти, вызванные ожирением: например, гибель Вильгельма Завоевателя в 1087 году или смерть Людовика Толстого в 1135-м. Об этом говорится лишь намеками, описания полны неточностей, и тем не менее логика хронистов, рассказывающих об этих «излишествах», не вызывает сомнений.

Весьма характерна с этой точки зрения смерть Вильгельма Завоевателя, пусть хронисты и не уверены в ее обстоятельствах: то ли он упал с лошади и ударился о переднюю луку седла в бою при Нанте в июле 1087 года, то ли причиной смерти стала летняя жара — мнения расходятся[56]. Однако в обоих случаях накопленный в теле жир мог расплавиться. На саване остались жирные следы, как от масла, сливок или студня. Таким образом, Вильгельм Завоеватель мог быть «затоплен» изнутри разложившимися веществами. Практически такой же была смерть Людовика Толстого в 1135 году. Сорокашестилетний король не мог больше сесть в седло: в расцвете лет он получил прозвище Толстый[57], подтверждавшее его явную физическую слабость. Друг Людовика, аббат Сугерий, наиболее внимательный автор хвалебного жизнеописания своего государя упоминает его нарастающее «ослабление», намекает на причины и последствия этого: дизентерия, лихорадка, слабость, вызванная чрезвычайной «полнотой и тяжестью»[58]. Отяжелевшее тело короля потеряло питательные вещества, кровь и жидкости вытекали из раздутых органов, провоцируя «диарею»[59].

Таким образом, в этой старинной системе координат существуют две полноты. Одна создает формы тела, придает силу; плоть обладателя такой полноты крепка, можно сказать, живуча; другая полнота экстремальна, но не поддается количественному выражению, ее чрезвычайный избыток удушает «жизненное тепло». Первая придает пышности формам, вторая же — признак слабости. Конечно, грань между ними весьма зыбка; это различие, однако, обостряет ощущение, что полнота эффективна: тяжесть и плотность тела наводят на мысли о здоровье и бодрости. И в то же время грань эта очень важна: она подтверждает, что в Высокое Средневековье быть толстым считалось престижным и что разнузданные пирушки и непомерное потребление пищи очень ценились.

Конечно, многое здесь неоднозначно. Наряду с видимой плотностью полного человека в общественных представлениях существует и другое: дряблость и рыхлость объемов, в которых с воздухом и водой смешиваются какие-то невероятные жидкости. Исследуя ожирение в далеком прошлом, ученые то и дело сталкиваются с этими неясными объемами. В течение долгого времени во взгляде на полноту не будет четкого определения границ и вызывающих ее веществ.

Глава 2. Жидкости, жир, ветер

Во-первых, двусмысленно само понятие «жирного». Гиппократ взял на себя труд различить полноту атлета и полноту «толстого человека»: первый сгибается под тяжестью плоти, второй — под тяжестью жира[60]. В то же время иногда провести грань трудно. Целий Аврелиан, один из немногих римских авторов, писавших о разных видах физической полноты, называл их общим термином «плоть» (superflua carnis incrementa[61]), смешивая воздействие ожирения и того, что им не является, уподоблял ожирение исхуданию, настаивая на том, что жир провоцирует слабость и замедленность движений, подобно исхуданию.

Зато средневековые авторы пишут о жире без всяких сомнений: это мягкое маслянистое вещество, очень водянистое, кое-где более плотное — в зависимости от локализации на теле; вещество неоднородное и малопонятное. Какую часть составляют в нем вода, масло, кровь, слизь? Каковы его консистенция и плотность? Определить его происхождение и состав по-прежнему было трудно. Непосредственные признаки жира — цвет, запах, стойкость, распространенность — всевозможными способами перемешиваются в различных веществах, которые считаются причинами полноты, вплоть до воздуха, вследствие органического жара, проходящего по телу, как дым идет от огня, и вызывающего отеки и распухания.

Вещества, из которых состоит жир

Авторы медицинских текстов не останавливаются на жире: он не представляет собой субстанцию, свойственную органам. И тем не менее в жире находят пользу: если он вдруг исчезает, это может быть признаком болезни человека. Он придает форму, модулирует объемы, противодействует высыханию, облегчает пищеварение, защищает от холода… Он помогает сохранить мягкость и влагу. Анри де Мондевиль в очень поэтичной форме говорит об этом в самом начале XIV века: жир, «омывая некоторые части тела, увлажняет их»[62]. Жир улучшает внешний вид, гарантирует его поддержание. Это усиливает его притягательность, зато излишек жира — залог слабости. Главный вопрос — чем можно объянить его наличие в теле, если он бесполезен? Без жира невозможно представить себе анатомию, вообразить тело, о котором заботятся. Конечно, подобная точка зрения очень далека от сегодняшней, тем более далека, что в Древнем мире полагали, будто тело формируют не мускулы, но некая толща плоти.

Тем не менее это вещество непонятно: оно необходимо и в то же время его требуется удалять из организма. Бартоломей Английский в XIII веке писал, что это «остаток», неприятность, «непереваренная кровь»[63], субстанция, уплотняющаяся, когда ее много или под воздействием холода. Она сродни веществу, «затвердевшему» на холоде, — например, свернувшемуся молоку или застывшему гелю. Жир также сродни слизи, и разница между ними не обозначена четко. Слизь — это производное недостаточно проваренной крови, «полупроваренной»[64], по словам Бартоломея Английского. Слизь является одним из четырех телесных гуморов (жидкостей), наравне с кровью, желчью и черной желчью, представляющими собой «основные естественные начала тела»[65]. Густая консистенция молочно-белой слизи придает ей округлость и маслянистость — она в некотором роде похожа на жир, впрочем, это обстоятельство никогда не утверждалось. В то же время есть указания на сходство слизи с жидкостью: флегматики мечтают о водных пейзажах, о ручейках и реках, о землях, скрытых туманом, о горизонтах, теряющихся за «снегами и дождями»[66]. Полнота погружает их во вселенную воды.

И еще: слизь — главная жидкость женского тела. Она придает ему белизну и плотность, тогда как кровь — главная жидкость мужского тела, придающая ему «суровость» и стойкость. Наконец, слизь кажется тем более близкой к жиру, что ее появление связано с жирными продуктами: не производят ли они «большую слизь» (fleume gros)? — задается вопросом Альдебрандино Сиенский в 1256 году. Похожую картину находим у Хильдегарды Бингенской, грозившей самым отъявленным обжорам накоплением «опасной и ядовитой слизи»[67]. Этот гумор, подобно жиру, может сделать тело «тяжелым и медлительным»[68], язык — «вялым», взгляд — «тяжелым и сонным»[69]; к этому стоит добавить «скопление мокроты» и «шумный живот»[70].

Отсюда неизбежное противоречие между двумя взглядами на проблему. С одной стороны, массивное тело вызывает уважение, придает статность и здоровый вид. Согласно другой точке зрения, полный человек раздут, вял, если не сказать — слаб. Вероятно, полнота может считаться благом, пока не мешает подвижности.

Возможно, в некоторых неясных случаях полнота может указывать как на плотность, так и на отечность и хрупкость. Наконец, при недостаточной дифференциации веществ полнота может обозначаться каким-то смутным «избытком жидкостей (гуморов)»[71] в самом общем смысле этого слова. Именно так в XIII веке пишет Майкл Скот в своей книге о физиогномике, связывая полноту исключительно с избытком жидкостей, из-за чего «растут животы и слабеют тела»[72].

Иначе говоря, жир может быть весьма различным — как очень компактным, так и пористым, как уплотненным, так и губчатым.

Избыток ветра и воды

Еще один вид полноты, весьма распространенный или, по крайней мере, часто упоминаемый, — водянка, деформация тела вследствие излишнего количества жидкостей. По всей вероятности, здесь имеет место патология водного обмена. Во многих свидетельствах упоминается то, что сегодня называется «асцит». Эта болезнь — «значительная опухоль» живота, «распухшие ноги», худые руки и туловище — была описана уже во II веке нашей эры Аретеем из Каппадокии[73]. Сегодня считается, что это совершенно особое скопление жидкости в области живота имеет инфекционное, онкологическое происхождение, что оно вызывается сердечно-сосудистыми заболеваниями, болезнями почек, почечной недостаточностью. В Средние века его связывали с проблемами печени: якобы печень распространяет воду из-за невозможности прокачивать кровь. Заблуждение связано с тем, что симптомы асцита имеют несомненное сходство с полнотой.

В других средневековых источниках к сказанному выше добавляется «распухание всего тела»[74], «анасарка» — отек подкожной клетчатки, рассматриваемый как «опухоль всего тела»[75]; «глобальная полнота», отдаленно напоминающая то, что медицина XXI века могла бы назвать «серозным захватом клеточной ткани»[76] или же «ожирением», «наступлением жира»; в древности эти симптомы связывались лишь с присутствием воды. Этому сопутствует «лейкофлегмазия», сильнейший отек тела, опухоль всех его поверхностей[77]. Конечно, невозможно найти большее сходство с современной симптоматологией. Старинные описания остаются неразгаданными. Зато есть уверенность в том, что эта многоликая водянка на протяжении длительного времени систематически объяснялась «расстройством»[78] печени, выделявшей вместо крови, которую, согласно старинным критериям, она должна производить и распространять, бесцветную жидкость. Эта жидкость, по представлениям средневековых врачей, захватывала все тело вплоть до появления генерализованной «опухоли»[79]. Упоминалось здесь и избыточное питье: жидкость попадает в живот, проникает в печень и ограничивает поступление «питательных веществ к другим органам»[80].

Посмотрим, как трактовались отеки в Средние века. В те времена их описывали и объясняли, основываясь на непосредственном восприятии, а также на воображении: это лишь архаичный образ неких сосудов или контейнеров, распухшее, как наполненный бурдюк или воздушный шар, тело, разбухшие органы. Такое представление может быть навеяно, например, чудом святой Дуселины, «священные» руки которой в XIII веке спасли молодую марсельскую монахиню от сильнейшей «опухоли» на ногах и животе, из-за которой «потрескалась» кожа[81]. Отсюда это совершенно интуитивное видение жидкостей, искажающих контуры тела.

Еще одно представление об отеках связано с ветром, испарением, воздухом. Речь идет о «метеоризме» и вызываемом им «вздутии»[82] — особой форме водянки, распознаваемой по «характерному» звуку, появляющемуся при постукивании пальцами по вспученному животу. В XIII веке Арнольд из Виллановы описал «бродящие в животе газы»[83], трудность их изгнания и вызываемые ими спазмы «всего тела»[84]. Впрочем, газы составляют часть вещества, из которого состоит тело, так же как они являются частью вещества, из которого состоит мир. Они вызываются теплом, их количество увеличивается, они с неизбежностью распространяются по всем органам, как «валит из зеленого леса дым, вызванный слабым огнем»[85].

В Средние века верили в распухание тела, считали, что роль в этом может играть воздух, были убеждены в его почти мистической способности надувать кожу. Например, в 1374 году шевалье де ла Тур Ландри описывает молодую женщину, которую подвела склонность к пышности, за что она была наказана раздуванием тела. История поучительная. Во-первых, говорится об излишествах, допущенных «кокеткой», выставлявшей напоказ драгоценности и украшения, румянившейся перед походом в церковь, не обращавшей внимания на призывы к смирению. Во-вторых, шокирующее наказание: теплый ветер проникает в тело провинившейся и уродует его. В-третьих, ее унизительное откровение: «Посмотрите на возмездие Бога. <…> Посмотрите, что со мной стало: я теперь толстая, как бурдюк»[86]. Или сцены, описанные в «Видениях»[87] Кристины Пизанской несколькими десятилетиями позже: разнузданные дворяне из королевства Карла VI были наказаны «ветром, пришедшим из-за гор» и надувшим их тела, чтобы лучше была видна вся их гнусность.

Конечно, в этих «видениях» Кристины нет ничего «реального». И вода, и воздух занимали средневековое воображение, заставляли физически ощущать излишества.

Внешность полных людей различна: одни состоят из твердой плоти, плоть других раздутая, вялая и наполнена жидкостями или газами.

Подагра

Наконец, существует полнота, часто скрытая, почти ничем не проявляющаяся, которая, по-видимому, тоже связана с избытком пищи и жидкостей. Это подагра. Ее выделения пронзают стопы, воспламеняют нервы, проникают в суставы[88], «раздвигают» части тела вплоть до полного их разъединения. На протяжении веков, пока биохимики не обнаружили мочевую кислоту, подагра считалась стигматом богатства. В переводе Библии XII века царь начинает мучиться подагрой «в старости», он «страдает»[89] от боли. В театре XIV века «скряга» — «мерзкий и богатый»[90]. Бартоломей Английский, описывая в XIII веке подагру, клеймит «тех, кто живет роскошно и слишком много отдыхает»[91].

Причиной, конечно, считались «вредные жидкости, спускавшиеся в пятку»[92], «избыточные гуморы, спускавшиеся в стопы»[93], а также слизь, происходящая от «слизистого мяса, которым кормят больного»[94]. Эти жидкости, вещества «блуждающие», продукты плохого пищеварения, циркулируют в теле вместе с тем, что их породило, вместе с производимой ими кислотой, фиксируются в нижней части тела, иногда поражают бедра, иногда паховую область. В будущем врачи назовут это ишиасом, а трувер Рютбёф в XIII веке называл «болью в паху», «зловредной подагрой», «болями в пояснице»[95].

Происхождение болезни неясно, даже если цвет кожи в месте воспаления иногда помогает дифференцировать ее причины: она вызвана проблемами с кровью, если кожа покраснела, проблемами со слизью — если кожа в месте воспаления молочно-белая, неполадками с желчью — если кожа пожелтела. То обстоятельство, что у женщин не бывает подагры, объясняется «их ежемесячным очищением»[96] и подтверждает разнообразие этой смеси, циркулирующей «тут и там»[97]. Таким образом, предполагался совершенно особый «излишек», который остается при всасывании пищи, накапливается и циркулирует в организме. Не вызывая видимой полноты, он наносит вред. Предлагаемое лечение при помощи слабительного или кровопускания — явный знак того, что речь шла именно о некоем «лишнем веществе» в организме.

Итак, подагра, не связанная явным образом с полнотой, тем не менее указывает на то, что может быть ее причиной, а именно на циркулирующие в организме жидкости разной плотности. Поэтому «примеси» столь разнородны, по-разному видимы, обладают различным весом, а боль, вызываемая ими, неодинакова. Все они считаются связанными с «жиром». Все они представляют собой вещества, которые надо изгонять из организма.

«Простота» удаления

Способ борьбы с вышеописанным злом банален: изгнание этих веществ из организма, избавление от них, тем более что грань между понятием «очень толстый» и «нормальный» весьма условна. Единственный выход — высушивание, удаление «излишков», выведение их наружу, «устранение вздутия», различные порошки, «горечи», «вяжущие» средства, призванные ограничить содержание влаги и сделать кожу крепче. Такими методами, например, в 1135 году лечили Людовика Толстого. Сугерий настаивает на сжатии, отдавая должное мужеству короля, вынужденного принимать «самые крепкие и неприятные микстуры», сильнейшие «горечи», призванные лучше высушивать его внутренности[98]. Таким образом, стягивание сочеталось с удалением вредных веществ.

Остается сказать о лечении отеков, иногда производящем более сильное впечатление, но в конечном счете похожем на вышеописанное: выпускание воды и воздуха. Фламандский хирург Жан Иперман придерживается «общих рекомендаций»: предписывает кровопускания, банки, слабительное, «горячие компрессы с петрушкой и шильной травой»[99] — традиционные средства для удаления вредных веществ из организма. Ги де Шолиак описывает лечение «нарывов»: выходящие из них «газообразные вещества распространяются по всему телу»[100]. Врач подчеркивает два направления лечения: диета, ограничивающая поступление в организм «паров мяса, возникающих вследствие его нагревания»[101], с другой стороны — применение «испаряющихся» веществ, которые «извлекают»[102] излишний воздух. Приемы лечения могут быть весьма болезненными: на конечностях, предварительно связанных «сверху и снизу», «бритвой»[103] делаются надрезы, чтобы дать выйти лишнему воздуху, после чего раны обрабатываются маслами и мазями, способствующими лучшему натяжению кожи[104]. Таким образом, «пары»[105] быстро высвобождаются, как если бы они находились в какой-то емкости под давлением.

Представления о воздухе и воде, образы бурдюков и емкостей, а также необходимость стягивания кожи предполагают лечебные действия, но точных указаний на состояние больных не приводится. Зато метод прост: дать излишкам выйти. Это показывает, что похудение никогда не казалось проблемой: «иссечение» должно было решить все. Оно гарантировало успех — за исключением, вероятно, случаев, когда болезнь была слишком запущена.

Глава 3. Горизонты вины

В средневековом мире существовало много видов излишней полноты. Один ее вид был вызван скоплением жидкости, отеками; вторая полнота считалась болезнью крайностей, больной был «слишком толстым». Третья полнота — признак здоровья и физической силы. Эта последняя полагалась самой важной: говорила о хорошем происхождении, связывалась с богатством, допускала обильную еду и «возлияния»[106], добавляла человеку мощи и надежности.

В то же время ничего или почти ничего не говорится о границе между «толстым» и «очень толстым». Почти ничего не сказано об их явной диспропорции. «Прочность и крепость фигуры»[107] Вильгельма Завоевателя (XI век) долго воспринималась как признак силы, но внезапно мнение изменилось на противоположное, и его избыточная полнота стала свидетельством слабости. То же самое можно сказать о французском короле Филиппе I, современнике Вильгельма, тело которого, некогда бывшее изящным (elegantis corporis sanitate[108]), полностью оплыло, и его формы перестали быть различимы.

В период Высокого Средневековья меняется взгляд именно на ту полноту, что была вызвана перееданием. Обычная полнотелость все чаще подвергается критике. На толстых людей начинается давление, появляются различные критерии полноты. Во многих культурах жирных людей проклинают: в первую очередь церковь начинает проповедовать умеренность и сдержанность, вслед за ней врачи заявляют об опасности жира и, наконец, при средневековых королевских дворах возникает культ изящества.

Клерикальная модель

Речи духовенства и их влияние в период Высокого Средневековья меняются. Суровость клерикалов, на протяжении долгого времени царившая в аббатствах и применяемая к тем, кто там жил, в конце XII и в XIII веке постепенно распространяется на города, которые тоже изменились. Расцвет городов[109], начавшийся в конце XII века, обновил общину. В городах изменились общественные отношения. Проповеди распространяются все шире, и «сдержанность» становится образцовым поведением для мирян. Назидания нищенствующих монахов звучат громче, упрощаются, делаются более понятными: за злоупотреблением едой идут другие грехи[110]. Отсюда образы, выведенные в длинной поэме о «ссоре конечностей и живота» Иоанна Солсберийского, епископа Шартрского (ум. 1180), где живот описан «распухшим и полным заразным воздухом», «мешком, набитым отбросами», «грязной бездонной бочкой», «позорным брюхом», «раздутым сосудом»[111]. Вывод прежний: живот неотделим от остального тела, он его питает, «поддерживает». Однако эти тексты чрезмерно суровы.

В XIII веке вопрос становится еще острее. Мишенью исповедников оказывается в первую очередь новое городское население. Они упрощают признание грехов, обыгрывают упрощения и конкретизацию вины[112]. По словам Мирей Венсан-Касси, это имело «большое воспитательное значение»: прожорливость должна была осознаться, излишества следовало «визуализировать», сделать предметными. Это придавало обжорству и его символам небывалую наглядность: обжора ассоциировался со свиньей, полнота — с распутством[113]. В начале XIII века появляется образ обжоры, оседлавшего медведя: это образ грешника — грубого, тупого, предавшегося злу. Медведь же, которого на картинке вскоре заменит свинья, теряет былой престиж: дикое животное, хищник, некогда символизировавший силу, становится отныне смволом излишеств. Он везет на себе обжору. Он является отражением этого обжоры.

О телесных формах все чаще упоминается в проповедях: говоря о полных людях, духовенство намекает на их обжорство. Это видно из произведений жанра exempla[114] — историй нового типа, созданных для лучшей конкретизации доктрины. Так, в рассказе Этьена де Бурбона монахи одного монастыря примерно в 1220 году не сумели выбрать себе аббата и доверили решение Филиппу Августу. Король согласился, пробежал взглядом по выстроившимся в ряд монахам, оценил их фигуры и сделал выбор. Кто же стал аббатом? «Аскетичная худоба»[115] королевского избранника победила «избыточную полноту» остальных. Выбор был обусловлен контурами фигуры.

В этих критических высказываниях нет и речи об эстетике. Уродство не является темой споров, в отличие от порока: оплывшее тело выдает тяжкий грех — алчность. Тем не менее священник может вступить в переговоры с привилегированными лицами, уступить им, счесть их полноту нормальной. Томас Кобэм в XIII веке предлагает для тех, для кого сдержанность в связи с их статусом может оказаться «трудна», «иное наказание»:

Представителям власти и богачам, привыкшим к роскошному столу, нельзя назначить наказание в виде очень строгой диеты; тем, кто в силу вредных привычек или, возможно, врожденной конституции не может жить без изысканных блюд, предписывается давать милостыню и молиться[116].

Сам Людовик Святой, несмотря на то что прислушивался к призывам духовенства к воздержанию, без колебаний уступал «необходимости» роскоши в еде, полагая невозможным отказываться от «соблазна съесть что-то изысканное»[117].

Средневековое духовенство противопоставляло воздержание культуре кутежей и пиров, повторяя это в наставлениях и проповедях. В них по-прежнему преобладает моральная опасность, о которой в начале XV века пишет Кристина Пизанская, сравнивавшая «заплывшую жиром плоть»[118] с норовистым конем, которого не может удержать хозяин. В Средние века полнота считалась следствием несдержанности и страстей. «Сладострастно вскормленное тело»[119] для Кристины Пизанской останется «заблудшим», ненасытным, оно будет поглощать все больше и больше. Речь опять идет не об эстетической стороне вопроса, а о непреодолимой вине.

Медицинская модель

Другая культура, утвердившаяся в Высокое Средневековье и противостоящая накоплению жира, — медицинская. Нельзя сказать, что врачи давали какое-то более точное и просчитанное определение излишней полноты. Анри де Мондевиль, личный хирург Филиппа Красивого, на рубеже XIII–XIV веков воздерживается от описания «толстых» — по его мнению, подобное состояние очевидно, убедиться в нем можно «при помощи зрения и осязания»[120]. Зато врач описывает средневековую цивилизацию. Он больше не дает советов какому-то великому человеку. Его предложения «обобщены», нацелены на широкую публику, они опираются на университетское образование, в XIII веке ставшее глубже, и ориентированы на распространение «оздоровительных диет»[121]. Оригинальность в очередной раз обусловлена риторикой: начиная с XIII века медицинские тексты не содержат прямого осуждения полноты. В них приводятся указания на начальные тревожные симптомы. Вот что пишет Альдебрандино Сиенский в одном иллюстрированном тексте: есть следует так, «чтобы не ощущать тяжести после еды, не чувствовать, что живот раздут и шумит; после еды человек не должен тяжело дышать»[122]. А вот что писал Бернар Гордонский: количество пищи «должно быть таким, чтобы дыхание не сбивалось, чтобы живот не вздувался, чтобы кишки не перекручивались, чтобы человек не чувствовал ни тяжести, ни слабости»[123]. Если полнота никак не определяется, то за недомоганием ведется прямое наблюдение. В основе решения вопроса об излишней полноте лежит «трезвость» (умеренность), а ощущение «тяжести» является ее мерилом.

И когда несколькими десятилетиями позже врач XIV века попытался дать более четкое определение понятия «ожирение», по-прежнему на первом месте остается чрезмерность. Согласно трактату Ги де Шолиака, написанному в 1363 году, тело считается «толстым», «когда оно превратилось в такую гору плоти и жира, что его обладатель уже не может ни ходить без проклятий, ни подтереться, ни обуться, потому что у него слишком большой живот, ни даже беспрепятственно дышать»[124]. Этот знаковый текст демонстрирует, что в XIV веке еще не существовало нюансов полноты, плоть и жир еще не разделялись. Ги де Шолиак, хирург Авиньонского папского двора, называет полноту «крайностью», определяет ее скорее через видимую «огромность», «невыносимость», скованность, а не говорит о формах и контурах тела. Автор приводит очевидные примеры — в частности, уже упоминавшуюся в XI веке полноту Филиппа I, который не мог взобраться на коня.

Ги де Шолиак систематизирует и распространяет свой подход к проблеме вплоть до жестов и движений — походки, прикосновений. Наконец, он упоминает риски: артерии и вены вследствие давления на них плоти становятся уже, недостаточное количество циркулирующей крови вызывает потерю тепла.

В связи с этим в центре внимания врача авиньонских пап оказывается излишняя полнота, и только она. Это как нельзя лучше подтверждает неоднозначность и проблематичность старинных толкований сего явления. Многие его аспекты игнорируются: для определения фаз и степени полноты, по всей вероятности, не хватает ментальных возможностей. «Средняя» полнота по-прежнему никак не описывается. Определение дается лишь той ее стадии, которая граничит с инвалидностью, о менее тяжелых речь не идет. Все это может сделать «допустимой» или даже «лестной» значительную массу тела, что в дальнейшем, с появлением различных нюансов, будет отвергаться.

Придворная модель

Наконец, следует сказать о культурном «прессе» по отношению к полноте, возникающем при средневековых королевских дворах. В период Высокого Средневековья начинает цениться изящество. Всадник, человек с копьем должен быть ловким и уметь хорошо целиться, поэтому ему необходимо быть легким. В мире военных складываются новые эталоны внешности[125]. Возлагаются большие надежды на сочетание силы и легкости, полноты и стройности: для успешной карьеры по-прежнему желательно демонстрировать зверский аппетит, а движения должны быть плавными и непринужденными. Например, вот как в XII веке описывали идеальную внешность Тристана: «Он был широк в плечах, узок в бедрах, и, видя его благородную и горделивую осанку, все отдавали должное Роо [его отцу]». Так же выглядел герой баллады XII века Рено, возлюбленный «прекрасной Эрембур»: «Широкие плечи, стройная талия»[126]. Отсюда неявное стремление ограничить объемы тела: излишняя полнота сковывает движения, мешает активным действиям, лишает сил.

Этим образам созвучна искусность рыцаря: в поединке на копьях требуются сила и даже тяжесть. Вес играет здесь главную роль, он позволяет лишить противника равновесия, опрокинуть его, выбить из седла. Сила и масса тела соединяются у Галахада в «Поисках Грааля», и он противостоит натиску трех всадников, «остается в седле, несмотря на то что их копья остановили его коня на полном скаку»[127]. Сила и масса тела сочетаются с удивительной подвижностью, возможной только при стройном теле. Отсюда постоянные упоминания широкого и узкого, массивного и легкого, совершенно особая манера говорить о тяжести, описывая легкость.

С престижем медведя может соперничать престиж льва, и вскоре лев со своей мощной гривой, грудью и стройными подвижными боками заменит медведя. В романе Кретьена де Труа «Ивэйн, или Рыцарь со львом» герой носит прозвище Лев, и его сильнейшие удары в щепки ломают копья[128].

При средневековых дворах бурно развивается общественная жизнь: появляются танцы, вводятся правила поведения за столом, уделяется внимание манере держать себя и походке. Одновременно подчеркиваются различия между мужским и женским телом, ценятся слабость и хрупкость дам, привлекающие взгляд к верхней половине тела: дева из романа об Ивэйне «красива и стройна»[129],[130]. Женское тело описывается как более уязвимое, более тонкое, и в то же время подчеркивается его мягкость, изящество нежной плоти, сочетание хрупкости и полноты: «Во Франции лишь к концу XIII столетия тонкая талия и умеренная полнота груди начинают считаться признаками красоты»[131]. Возлюбленная Иньоре в поэме XIII века обладает «длинной и округлой» шеей, «чуть широковатыми бедрами», «тонкой талией» и «крепкой маленькой грудью»[132]. Туго зашнурованный корсаж на талии Фортем из «Романа о Розе» (XIII век) поддерживает грудь[133], а под платьем Николетты, напротив, угадываются тугая грудь и талия столь тонкая, что «обнять его можно было двумя ладонями»[134],[135]. Иными словами, стройность становится обязательным критерием красоты.

Глава 4. XV век и спорная изысканность

В XV веке утвердилось критическое отношение к «обычным» толстякам. На фресках и миниатюрах конца Средневековья стали различимы объемы — и это знак того, что внимание к контурам фигур медленно росло. Это говорит о попытках выявить и стигматизировать излишнюю полноту; ее появление в книжных иллюстрациях, по всей вероятности, свидетельствует о новом взгляде на нее.

Дело в том, что на протяжении долгого времени в средневековом мире изображений полных людей практически не было. По-видимому, эта тема присутствовала в трактатах, но не в рисунках. На знаменитом гобелене из Байё, созданном в XI веке в память о захвате Англии, изображено огромное количество всадников, кораблей, батальных сцен, пиров, но фигуры людей не отличаются одна от другой. Вильгельм Завоеватель, о чрезвычайной полноте которого прекрасно известно, на гобелене изображен похожим на более стройных соратников. Кольчуги плотно облегают одинаковые фигуры воинов[136]. Что это — безразличие, невнимание к полноте?

Напротив, в рисунках, дошедших до нас из XV века, то есть из позднего Средневековья, начинает доминировать реализм: в изобразительном искусстве теперь используют перспективу, что добавляет телам округлость и плотность. Многие живописные сцены представляют весьма упитанных персонажей. Люди меньше походят друг на друга, появляется больше различий при изображении того, как герои картин держатся, каковы их фигуры. Кажется, что телесный объем, изображенный по-другому, и существует по-другому, иначе выглядят его недостатки, его избыток.

Однако сопротивление остается. Нельзя просто навязать сдержанность и утонченность. Сила интуитивно связывается с количеством съеденного, положение в обществе — с массой тела, и эти представления не сразу отступают перед натиском скучных наставлений и внушений. На заре Нового времени в этом вопросе не обходится без конфликтов. Обостренное восприятие форм тела не сопровождается единодушным отрицанием полноты.

Происхождение изображений

Иконография XV века внезапно делает зримыми эти контрасты. Живот может изображаться объемным, а общая форма — «отягощать» контуры. На миниатюре 1460 года «Царь Вавилонский, раздающий земли двум своим сыновьям» царя сопровождает персонаж, чья фигура обладает несоразмерной передней частью[137]. Тем не менее эта пухлая фигура, церемонно сопровождающая властителя, очень значима. Лицо короля Рене на картине Никола Фромана «Неопалимая купина» (1476) изображено с двойным подбородком[138]. Здесь нет ни иронии, ни отрицания полноты — массивность по-прежнему говорит о родовитости и власти. В то же время заметен контраст между фигурами: излишняя полнота изображена весьма реалистично.

Внимание к контурам фигуры сопровождается обстоятельной критикой полноты, что подтверждает, например, образ «счастливчика», изображенного на миниатюре «Обручение Девы Марии» в «Часослове Этьена Шевалье»[139] (середина XV века). Пухлое лицо, закрытые глаза, короткая шея, круглые плечи, выставленный вперед живот — это всего лишь комичный свидетель сцены, туповатый буржуа, которого обручение Девы Марии с Господом исключает из числа претендентов на ее руку. В этом вся суть картины: тому, кто стремился к браку, не удастся вступить в него, исключительность таинства обесценивает претендента. Массивная фигура усиливает обесценивающий эффект: она выражает тупость незадачливого «жениха», его неотесанность, нелепость притязаний. То же самое можно сказать о фигурах «священнослужителей» на миниатюре «Иисус перед Пилатом» из того же «Часослова»: раздутые лица, головы, вросшие в слабые плечи; все черты выражают отсутствие интеллекта и проницательности. Еще ярче критика обжорства в «Параде пороков» (XV век). Излишняя полнота занимает здесь центральное место. Ее символом служат медведь и едущий на нем верхом буржуа, изображенные на одной из миниатюр «Исторического зерцала» (1463)[140]. Вялость и одутловатость явно сближают медведя и обжору.

Иными словами, миниатюра в XV веке становится живописнее, а изображенные на ней предметы дифференцируются. Что касается критики полноты, то она остается морализаторской: высмеивается поведение, критикуется в первую очередь грех, а не эстетическая сторона (хотя и она учитывается). Быть толстым грешно.

Критика совмещается со случаями из жизни: например, Филипп де Коммин в конце XV века высмеивает Эдуарда Английского за «чрезмерное обжорство». В 1483 году король, «задушенный» своей массой, умирает:

Он больше, чем когда-либо, без оглядки на кого бы то ни было, предавался удовольствиям, наедался и толстел, и излишества его сгубили: в расцвете лет он умер от апоплексического удара[141].

Таким образом, излишняя полнота — это грех и опасность.

Проявление социальных различий?

У всего этого есть социальная подоплека. Например, на миниатюре XV века, иллюстрирующей пир из «Книги об охоте» Гастона Феба[142], изображены два типа персонажей: во-первых, оживленно жестикулирующая «прислуга», люди из народа — лакеи, конюхи, прочие слуги, одетые в сукно, во-вторых, сеньор и его окружение в меховых и бархатных одеждах, жесты их неторопливы и степенны. Повадки и «линии» первых, часто плечистых, круглолицых, пузатых, противопоставляются манерам и внешности вторых, сидящих за отдельным столом: у сеньора и его свиты стройные фигуры, затянутые пояса, удлиненные лица. Что это — тяжеловесность людей из народа и изысканное изящество знати? Это подтверждают их манеры: слуги и лакеи «прожорливы», сидят прямо на полу, отрывают куски мяса руками, едят с одной тарелки, пьют из бочонка, закидывая голову. Это, вероятно, говорит о богатстве хозяина, но и о народной простоте и невоспитанности. В их жестах сквозит жадность, как и во всем облике — тяжесть. А сеньор, сидящий за высоким столом, пользуется столовыми приборами, берет пищу сдержанно, отправляет в рот маленькие порции и как будто отодвигает от себя блюдо, чтобы не съесть лишнего. Справа от него другой персонаж делает запрещающий жест — возможно, это врач, дающий советы и проповедующий воздержание.

Иллюстрации XV века показывают специфическую народную культуру, изображая представителей определенных профессий, которым полагается быть толстыми, — поваров, пекарей, мясников. Все они на этих миниатюрах обладают в высшей степени объемными телами — например, на иллюстрациях к «Декамерону» Боккаччо. Среди прочих — повар, служащий у Гвильельмо Россильоне: у него мясистое лицо, переваливающийся через пояс живот; он очень тяжел[143]. Или хлебник Чисти, «умный и всеми любимый»[144], прогуливающий по улицам Флоренции свой огромный живот. Такая полнота всеми очень ценится.

В культуре нет ничего важнее этого противопоставления простонародного и изысканного. Все здесь говорит о стремлении сохранять дистанцию, о социальных кодах, о телесных ориентирах. Впрочем, аллюзии на эти различия иногда встречались в фаблио, где клеймились «толстые грубияны»[145] или «мерзкие обжоры»[146]. Устанавливается социальный критерий, согласно которому низы общества ассоциируются с полнотой, а изысканные верхи — с легкостью и изяществом. Итак, стигматизирующий взгляд имеет социальную направленность. Многие ориентиры изменились.

Образ жизни и конфликты

Впрочем, напряжение сохраняется — даже в привилегированных кругах. Полным быть по-прежнему престижно, несмотря на мнение духовенства, врачей или придворных. Противоречия не исчезают ни в конце XIV, ни в XV веке. Общественную и культурную борьбу можно увидеть в письмах флорентийского торговца Франческо ди Марко Датини и его врача Лоренцо Сассоли ди Прато, которыми они обменивались приблизительно в 1380 году. Крупный торговец, чье сукно продается далеко за морями, практикует народную традицию. Он полагает, что здоров тот, кто много ест, заботится о том, чтобы окружающие ели мясо, отправляет заболевшему слуге «три пары» цесарок, чтобы тот поскорее выздоравливал, и настоятельно рекомендует: «Обязательно съешь их, потому что ты не найдешь ничего лучшего и более здорового. Я буду тебе их присылать»[147]. Богатый Франческо верит в эффективность неумеренной еды: «прекрасный бульон», «жирный сыр», «свежие яйца», «мясо», «хорошая рыба», «спелый инжир в изобилии». По его мнению, залог здоровья — обильная и качественная пища. Старая традиция никуда не ушла.

Врач, в свою очередь, пытается направить его в правильное русло, привить ему сдержанность, установить ассоциацию между понятиями «стыд» и «обжорство» и даже пытается читать торговцу нотации: «Разве похвально говорить пожилому человеку, что тот стал жертвой собственного чревоугодия?»[148] Поэтому в письмах врача содержатся правила жизни, отсылки к «моралистам и теологам», упоминание «смертного греха» — как моральная оценка, так и медицинский взгляд на тело: надо бережно обращаться с циркулирующими в нем жидкостями. Мнение торговца не совпадает с мнением врача. Переписка между ними становится очень оживленной.

Такой же накал страстей имел место в 1457 году, когда Лодовико Сфорца вызвал врача, лечившего миланскую знать. Принц желал «прописать голодание» своему сыну Джанфранческо, который казался ему слишком толстым. Это подтверждает, что отец уже стал приверженцем принципов умеренности в еде. Врач соглашается, начинает лечение, получает согласие сына, но обстоятельства делают затею невозможной: лечение нельзя довести до конца по чисто социальным причинам. Врач излагает свою мысль достаточно просто:

Когда я дал ему понять, приведя множество аргументов, как вредно и ненужно разнообразие и избыточное количество еды, Его Превосходительство пообещал мне отказаться от излишеств за своим собственным столом, но сказал, что не хочет, чтобы я навязывал ему диету, когда он находится за столом с людьми благородного происхождения[149].

Врач четко сформулировал свою позицию. Ему почти удалось убедить пациента, но внезапно он столкнулся с препятствием: в XV веке для многих обильная еда по-прежнему ассоциируется с силой. «Стол благородных людей» служит социальным целям: изобилие позволяет добиться власти и занять высокое положение в обществе.

Есть и другие признаки того, что в XV веке все еще жива мечта о неуемном потреблении пищи: «потоки» напитков, горы огромных блюд на праздниках, устраиваемых знатью, — например, на свадьбе Филиппа Доброго и Изабеллы Португальской, состоявшейся в Брюгге в 1430 году, где вино «день и ночь» лилось фонтанами, где из пирогов и паштетов были сделаны монументальные архитектурные сооружения, в которых прятались и внезапно появлялись из укрытий люди и животные, где «горки, на которые ставились блюда» состояли из пяти этажей, «каждый из которых был два с половиной фута в высоту»[150]. Это показное изобилие говорило о жизни — полной чаше, прекрасной родословной и здоровье[151].

Есть и примеры согласия на лечение от ожирения. Примерно в 1430 году Конрад Хайнгартер разрабатывает лечебную диету для Жана де ла Гута, родственника герцога Бурбона. Его полнота имеет четкое определение (homo pinguis[152]) и становится поводом для медицинских манипуляций. Конрад Хайнгартер смягчает ситуацию и называет своего пациента «толстым» (pinguis), а не «очень толстым» (praepinguis). Цель предложенных мер весьма специфическая: освободить тело от излишних жидкостей. Нельзя ни слишком много пить, ни слишком много есть, во избежание застоя жидкостей не следует спать на спине, а летом в обуви, чтобы лишние газы не задерживались в теле, зимой надо мыть лицо и руки горячей водой, чтобы облегчить удаление лишнего через поры, начинать трапезу было предписано с нежной, а то и с жирной пищи, чтобы облегчить переваривание продуктов, которые поступят в организм позже, и избежать непроходимости… К этому следует добавить прием слабительного и кровопускания, чтобы лучше «разгружать» внутренности (medicine laxative frequenter).

По-прежнему преобладают теории о жидкостях. Само предписание снимать на ночь обувь летом говорит и об образе жизни (чего стоит сон в обуви), и об убежденности в пользе любого испарения, пусть частичного и локализованного. Предполагалось, что выходящие газы и пары очищают плоть, поэтому советовались самые разные приемы, основанные на распространенном мнении о необходимости удаления из организма лишней влаги.

Однако по-прежнему остается спорным вопрос о том, что считается «просто полнотой», а что — недопустимой полнотой. Где проходит грань? Эта неоднозначность заметнее всего, когда речь заходит об «импозантной» мужской фигуре — внушительные размеры могут быть весьма убедительными. Несть числа картинам XV века, где полное лицо, круглые щеки и намечающийся второй подбородок, в особенности на мужских портретах, говорят в первую очередь о благородстве, а не о склонности к обжорству: таковы, например, Николас Ролен на картине Яна ван Эйка, написанной в середине XV века[153], или сановники, сопровождающие Лоренцо Великолепного на фреске Беноццо Гоццоли «Шествие волхвов», находящейся в палаццо Медичи во Флоренции (1459)[154], или Перуджино на автопортрете из Колледжо дель Камбио в Перудже, с его напряженным взглядом, волевыми сжатыми губами, тяжелой массивной шеей[155].

«Тяжеловесная» эстетика

Надо сказать, что в стремлении «уменьшить» полноту нет никакой эстетической задачи. Единственные известные цели этого — мораль и здоровье. Так, в самом конце XV века в «Календаре пастухов» «здоровый человек» определяется так: «не слишком жирный, но и не слишком худой»[156]. В средневековых трактатах о красоте не рассматривается вопрос возможного утончения телесной оболочки. В «Книге манер» Этьена де Фужера, написанной около 1175 года[157], речь идет о четырех практиках: нанесении румян, уходе за глазами, депиляции, уходе за кожей — и никаких упоминаний о формах тела.

В «Амирии» Леона Баттисты Альберти (1470)[158] и в «Экспериментах» Катерины Сфорцы, опубликованных в 1490-м, говорится об уходе за лицом и за кожей[159]. Забота о формах тела с эстетическими целями не упоминается.

Тем не менее подобная практика, безусловно, существовала, но в весьма ограниченной и скрытой форме. Например, снадобья Изабеллы Баварской содержали золото — предполагалось, что оно «облагораживает», так что врачи заботились о «здоровье королевы»[160]. Совершенно очевидно, что у них были и эстетические задачи — как известно, королева страдала излишней полнотой, а употребляя эти напитки, она должна была похудеть. Но эта цель не называлась вслух: лечение проводилось в домашних условиях и не обсуждалось. Упорная работа по созданию «телесной элегантности» еще не была общепризнанной. Все взвары и золотые настойки Изабеллы, как представляется, применялись лишь для «здоровья».

Чтобы понять, когда в XV веке началась осознанная, более простая и непосредственная работа по «похудению», нам потребуются косвенные примеры, в частности ношение очень узкой одежды, поддерживающей телеса. Анна Французская в 1490 году рассказывала об одной молодой женщине «в таком узком платье, что ее чуть не рвало»[161]. К ним же относятся широкие пояса, перехватывающие талию, которые носили знатные дамы в конце XV века, двойные держащие форму пояса, описанные в «Турнирной книге» Рене Анжуйского примерно в 1460 году[162], похожие пояса просительниц из манускрипта эпической поэмы Боккаччо «Тезеида», хранящегося в Национальной австрийской библиотеке в Вене; миниатюры датируются примерно 1480 годом[163]. Это не что иное, как «футляр»: попытка скрыть полноту при помощи прямого физического стеснения. В первую очередь, это касалось женских фигур, а не мужских: здесь норма пока еще не сформулирована, но уже применяется.

Необходимо, впрочем, напомнить об относительной неопределенности различий между «нормальным» и «очень толстым». Конечно, в первую очередь это касается мужчин, одежды которых оставляют место их «трясущимся» жирам и создают впечатление нормальности «скрываемых» ими форм[164]. Это можно увидеть в сцене передачи манускрипта Жану де Малеструа[165] из «Истории Бретани» конца XV века. Круглолицые мужчины одеты, в отличие от затянутых тугими поясами женщин, в широкие платья, что может говорить об их знатном происхождении.

Часть вторая. Толстяки Нового времени

Отношение к излишней полноте меняется с наступлением эпохи Возрождения — теперь критикуются леность, праздность, недостаток интеллекта. Проявления «заботы» о полноте также становятся острее — это различные диеты и физическое принуждение, пояса и корсеты, надеваемые прямо на тело.

Наступает время новых культурных представлений. Физическая полнота превращается в общую тяжеловесность. Быть толстым значит «отставать», не иметь возможности адаптироваться к миру, в котором все выше ценится активность. При этом нельзя утверждать, что до сих пор на слабость не обращали внимания и пренебрегали ленью, но в Средние века в первую очередь критиковались чревоугодие, обжорство. Внимание концентрировалось на смертных грехах. Современность же в основном ассоциируется с гибкостью и эффективностью. Ласка из басни Лафонтена, как следует наевшись в амбаре, так «растолстела и распухла»[166], что не смогла пролезть в дыру, через которую пробралась туда. Баснописец клеймит отсутствие гибкости, неповоротливость. Можно сказать с уверенностью, что полнота — это признак слабости, что толстый человек становится отверженным.

В то же время в образе самих веществ, в частности жира, изменений мало. Врачи XVI–XVII веков пытаются разгадать его состав, продолжая пользоваться традиционными методами удаления его из организма при помощи слабительных средств и кровопусканий. Признание вреда, приносимого жиром, не расширяет знаний о нем, несмотря на то что уже появляется разграничение между внутренним жиром и водой.

Зато медленное развитие культуры в XVI и XVII веках обогащает восприятие телесных линий и черт лица. Появляются выражения и разные уменьшительные слова, обозначающие различные стадии полноты. Это вопрос фундаментальный, даже при том, что сохраняется тенденция выражать «толстое» через «очень толстое»; нюансы скрыты, неясны, их скорее предполагают, нежели изучают.

Глава 1. Берега лени

Ренессансные рассказчики прежде всего упоминают неловкость толстяков: таков, например, «толстый каноник» из «Гептамерона», из-за которого сорвался побег[167], или «большой и толстый голландец», из-за пьянства и полноты не способный ни к какой деятельности, из «Ста новых новелл»[168]. Еще отчетливее об этом свидетельствует заявление Вобана, который отказывается принимать на службу «обжор» и «толстяков», поскольку считает их «людьми, неспособными к службе, которым нельзя доверить важное дело»[169] (XVII век). Полюса внимания сместились, в первую очередь теперь подчеркивается неуклюжесть и бездарность толстяков.

Ничто пока не говорит о том, как именно росло это неприятие полноты и как оно распространялось. Зато стигматизация толстяков и приписываемые им недостатки, несмотря на отсутствие четких критериев полноты, в конечном счете произведут переворот во взглядах на проблему.

Активность и пассивность Нового времени

С наступлением XVI века меняется отношение к «тяжелому», «огромному». Расслабленность не в моде. «Бесполезность» беспокоит. Лень начинает восприниматься как «чума человеческого рассудка»[170]. В то время города наводняют нищие, бегущие из сельской местности, — этих новых бедняков гонит сюда неравенство между городом и деревней. Папа Сикст V в 1587 году упоминает бродяг, «на всех городских улицах и площадях ищущих пропитания»[171]. Он клеймит лень, «праздношатание» — и слабость. Разросшиеся в эпоху Возрождения города становятся убежищем для тех, кого неурожаи обрекают на голод.

Способствовала ли анафема, которой были преданы лень и непродуктивность, разоблачению толстяков? На первый взгляд, нет никакой связи между бессилием толстых и слабостью голодных. И тем не менее можно с уверенностью сказать, что пропаганда активной деятельности, занятости принесла свои плоды. Как с восхищением отмечает Клод Сейссель, приводя в качестве признака наступления новых времен рост торговли и ремесел, между эпохой Людовика XI и началом XVI века их количество возросло «в пятьдесят раз»[172]. Следует отметить крепнущую связь между ленью и полнотой, медлительностью и лишним весом, вплоть до того, что иногда ничегонеделание нищего начинает ассоциироваться с его физическим весом. Амбруаз Паре, например, примерно в 1570 году описывает женщин, выпрашивающих милостыню и обманывающих прохожих жалобами на свои болезни. Все они толстые и рыхлые, все искусно оправдывают свое безделие: эта «толстозадая, жирная баба, выпрашивая подаяние, говорила, что она из Нормандии и что у нее в животе змея»[173], а та сидевшая на паперти «ленивая толстуха… врала, будто у нее язва на груди»[174], хотя на самом деле она ничем не болела. Наконец, спустя несколько десятилетий гравюра «Лентяй» клеймит позором оборванца, в ответ на угрозы жандарма заявляющего, что не желает ни уставать, ни «рвать себе сердце»[175].

Конечно, кажется парадоксальным, что во время социального расслоения и презрения знати к ручному труду в первую очередь стигматизируется тема праздности, безделья, вялости, а не тема «работы»[176]. Ирония Жака Огюста де Ту основана на осуждении обжорства: он высмеивает придворных, вынужденных ездить в карете, потому что «излишняя дородность не позволяет им ездить верхом»[177]. От представителя знати исходит критика «сладострастных изнеженных душ, которые не знают, чем заняться»[178]. В начале XVII века Фаре в книге «Как понравиться при дворе» пишет о необходимости производить впечатление деятельного человека.

Придворная модель очень важна. В Новое время окружение суверена стало многочисленнее и разнообразнее, придворные отношения укрепились. Теперь необходимы «хорошие манеры»[179]. При дворах XVI и XVII веков этикет становится строже, поведение изысканнее, тела изящнее; большее значение придается внешности, образ воина отступает на второй план. Придворный перестал быть рыцарем. Манеры теперь важнее прежней тяжеловесности, и это начинает волновать старых баронов, например Тома Артю, высмеивающего окружение Генриха III: тела исхудали, плечи сузились, пояса «затянуты», вместо былого изобилия «хорошей еды» — «хорошая мина»[180]. То же самое подтверждают и смотры: целью их отныне служит не только военная подготовка, но умение держать себя, выправка, изысканная внешность. Все это обладало символической ценностью, и сегодня данный феномен многократно описан в научных работах, касающихся придворной жизни[181].

Нельзя сказать, что исчезли обеды-«спектакли», «изобильные» праздники знати и их грандиозные изображения, «рукописные и живописные, создававшиеся для сотрапезников»[182]. Например, во время завтрака в Версале 18 июля 1668 года перед изумленными взорами придворных предстали блюда в виде огромных архитектурных сооружений. Фелибьен рассказывает об этом празднике, описывая столы, накрытые с соблюдением всех требований:

[Он] представлял собой гору, в многочисленных пещерах которой лежали разные виды холодного мяса; другой изображал дворец из марципана и сладкого теста. На третьем стояли пирамиды из конфитюра; на четвертом — нескончаемые сосуды с самыми разнообразными ликерами; последний был сделан из карамели[183].

Модель стройности и худобы в Новое время становится эталонной. «Легкость» — лейтмотив в книге «Придворный» Бальдассаре Кастильоне, написанной в 1528 году: «легкий и ловкий»[184], «сильный, тонкий и легкий»[185], «сила и легкость как искусство»[186] — этих качеств, упоминаемых в трактатах, можно добиться терпеливым обучением. Тот же вывод делает Никола Фаре в книге «Как понравиться при дворе»: «Лучше быть худым, чем толстым, иметь руки и ноги хорошей формы, сильные, гибкие, ловкие»[187]. Определения легкости не существует, она предполагает отсутствие тяжести; крупные тела не одобряются. В качестве примера того, как не должно быть, Бальдассаре Кастильоне упоминает «Толстяка Медичи»[188], члена правящего во Флоренции семейства, хотя точных размеров тела принца не указывает. Или вот «огромный сапог» герцога Саксонского, в котором он охотился и воевал, доставленный в качестве «трофея» Карлу V после победы над протестантами в 1547 году. Этот сапог вызвал насмешки придворных, которые сочли герцога слишком «толстым и жирным»[189]. Без сомнения, подобное определение весьма расплывчато, но из него явствует, что «толстяки» отвергаются.

От оскорбления к общению

Новшества углубляются, и теперь презрение к полноте затрагивает речь: возникают новые выражения, меняется значение слов. Негативное отношение к «толстым» проявляется как никогда ранее, несмотря на то что пока еще не передаются оттенки и нет точных кодов. Начиная с XVI века все, кто «широк в талии», становятся объектами бесконечного преследования: все они «безголовые», «невежды», «противные»[190]. Не то чтобы они были «действительно» толстые — об этом говорится лишь намеками, метафорами: они медлительные и неотесанные, что подтверждается разнообразием внезапно появившихся физических критериев. «Оскорбление» касается внешности, тогда как в Средние века такого не было[191]: значение слова «толстяк» расширяется и может относиться к непонятливым, мало знающим, неумным, тупым. «Толстыми» оказываются «мужланы» из «Ста новых новелл», «дураки» и «простофили»: например, супруга рыцаря Эно, выбранная именно за то, что «толстовата»[192], чтобы мужу можно было руководить ею и «формировать»[193] по своему усмотрению. Или жители Шампани, «многие из которых весьма упитанны», но плохо соображают, как тот торговец из реймсской деревни, которому на протяжении долгого времени не удавалось переспать с женой по незнанию, если не по глупости[194].

В XVI веке от слова «тяжелый» (lourd) начинают образовываться новые слова, обозначающие неловкость и медлительность: lourderie (промах, оплошность), lourdise (неповоротливость ума), lourdeté (тяжесть). В середине XVI века в сборнике новелл «Новые забавы и веселые разговоры» Бонавентюр Деперье называет словом lourdaut разных неучей или неосторожных людей[195]. Этьен Паскье в 1560 году называет женщину grosse lourdière — «грузной толстухой»[196], желая подчеркнуть не только ее габариты, но и грубость[197]. Шекспировский Фальстаф в конце XVI века попадает под град острот короля, высмеивающего полноту своего «мальчика для битья»: он называет того «толстобрюхим», «толстопузым», «обжорой», «пирогом с паштетом», «жирным тюфяком», «увальнем», «испанским брюхом», «пузатым Жаном», «шаром», «хлебом с расплавленным салом», «огромным куском плоти», «жирным, как масло», «бочкой», «старым эскалопом», «боровом», «старым боровом»[198]. Доминирует образ глобальной тяжести: Фальстаф не только пузат, но жир захватывает все его тело.

Противные толстяки высмеиваются и в народных песнях. Например, в грустной балладе «Красотка Алисон» (1663) поется о неприятностях девицы, каждая часть тела которой так толста, что это приводит в отчаяние ее ухажера:

Ее руки толстые,

Как бочки для горчицы,

Живот — как кочан капусты,

А ляжки — как алебарды[199].

Складывается стиль этих произведений: тяжеловесность всегда сопровождается глупостью, клеймится бесполезность, язык обогащается новой лексикой, проникающей в обличительные религиозные речи и литературу. В 1539 году Сагон без колебаний называет Маро «ленивым, толстым и трусливым ослом», «жирным погонщиком ослов», «безмозглым олухом»[200]. Несколько десятилетий спустя католики из Монтабана утверждали, будто пастор Даниэль Шамье умер, потому что у него «лопнул живот», его «грязное брюхо»[201].

Это видно и на иллюстрациях. В религиозной полемике или католической иконографии Лютера изображают давящим Библии таким огромным животом, что его приходится везти на тачке[202], а протестантская иконография представляет висящую плоть папы, которого «раздул» Сатана[203]. Толстяк воплощает все «плохие черты» — вялость, распутство или неряшливость. Все это проявляется в его слабости. Также «худоба» противопоставляется «полноте», при этом параметры того и другого оцениваются интуитивно. Контрасты становятся резче. Чрезмерная полнота, без сомнения, находится в объективе внимания и осуждается, но ее критерии не оговариваются, им не дается определение, не обсуждаются их нюансы.

Сопротивление и очарование

Насмешливым символом сопротивления осуждению полноты становятся раблезианские гиганты. У Гаргантюа была «славная мордашка» — «число подбородков доходило едва ли не до восемнадцати»[204],[205], огромный живот — «пояс ему сшили из трехсот с половиной локтей шелковистой саржи»[206], «флегматичное» сложение — все это делает его образ более рельефным потому, что служит лукавым контрапунктом для современной ему утонченности. Он напоминает о былой привлекательности сказочных стран изобилия и праздности, о пирах на весь мир, о бесконечном поглощении пищи. Он воплощает прямую связь пирушек между собой: не вызвано ли само рождение гиганта, его приход в этот мир тем, что Гаргамелла, его мать, «третьего февраля, после обеда» «объелась требухой», набив себе живот до отказа? Жирные потроха «трехсот шестидесяти семи тысяч четырнадцати волов»[207] ускорили роды. Настоящий вызов, не так ли?

Еще один насмешливый символ — живот, ставший главным «мотором». В четвертой книге романа самые обычные и при этом огромнейшие пищевые потребности приводят Гастера, «первого в мире магистра наук и искусств», пузатого бога чревоугодников, к благороднейшим открытиям — именно он изобрел «все науки и искусства, все ремесла, все орудия, все хитроумные приспособления»[208]. Иначе говоря, желудок — главная движущая сила изобретательства.

Рабле доводит количество «жирных» намеков до полного насыщения ими текста. Вот одна из обычных трапез Гаргантюа: начинал он «с нескольких десятков окороков, копченых бычьих языков, икры, колбасы и других навинопозывающих закусок. Тем временем четверо слуг один за другим непрерывно кидали ему в рот полные лопаты горчицы; затем он… единым духом выпивал невесть сколько белого вина»[209]. Всю эту бесконечную пищу он поглощает шутя, пока не начинает «пучить живот».

Бероальд де Вервиль несколькими десятилетиями позже в своем самом известном произведении «Способ выйти в люди» превозносит мир, где все «жирное» даже в постные дни: невообразимые количества еды, «утрированные» персонажи, как, например, «Мсье Великий пост» — типический персонаж, олицетворяющий худобу, ставший таким толстым, что «жир вытекает у него из глаз, как блохи, прыгающие в холодную печь»[210]. Вервиль сводит удовольствие к фарсу, подтверждая, что бесконечное чревоугодие и в Новое время никуда не исчезло.

В начале XVII века почти ту же самую роль играет герой Сервантеса Санчо Панса. В его грубоватых шутках порой высказываются реалистичные земные суждения: «разумная» уверенность в том, что туго набитый желудок дает возможность наслаждаться жизнью. Внешность его говорит сама за себя: «толстый живот, короткое туловище и длинные ноги»[211],[212], и он постоянно ест: «Давайте-ка все жить и кушать в мире и согласии»[213]. Наконец, спор о еде, которая должна быть «полезной для сердца и мозга»[214], имеет терапевтическое значение. Управляя своим воображаемым островом, Санчо даже бросает в тюрьму врача, который как будто бы слишком «сдержанно» относится к мясным яствам и напиткам[215]. Это способ извратить медицинские предписания того времени.

Следует, однако, остановиться на этом образе, который как никогда ранее демонстрирует неоднозначность полноты[216]. Этот великий роман вывел проблему толстяков на свет божий. «Толстый» крестьянин, повышенный в чине до «оруженосца рыцаря», одновременно «тупой» и хитрый. Он плут и смотрит на вещи реально: «Я немножко себе на уме и не прочь иной раз сплутовать»[217]. Во множестве сцен банальный прагматизм Санчо, которому свойственны «простота от природы»[218] и любовь к моментальным удовольствиям, который предпочитает есть, а не мечтать, противопоставляется странному поведению его хозяина. Его шарообразность карикатурно противостоит худобе, противопоставляя полету воображения земные житейские истины:

Я не собираюсь ни с кем сводить счеты и ввязываться в разные истории <…> …моя дражайшая половина меня поджидает, я только поем, а потом вернусь и удовлетворю вашу милость и всякого, кто только ни пожелает…[219]

Проходят века, а смутный образ «бонвивана», несмотря на всю критику, обрушиваемую на толстяков, стойко ассоциируется с полнотой.

В начале Нового времени в литературных текстах и на иллюстрациях к ним толстяки представлены в смешном виде. Например, в эротических сочинениях присутствует стремление изобразить нескончаемый круговорот плоти, чтобы передать всю полноту тактильных и чувственных ощущений. Брантом упоминает женщин — «толстых, жирных, мясистых, рыхлых», невероятная полнота которых невероятно соблазняла[220], а пухлая плоть делала интимные ощущения более реальными, создавала образ силы. Толстые персонажи фигурировали в не всегда пристойных произведениях писателей XVI века: например, «возчик», герой седьмой из «Ста новых новелл», который во время беспокойного путешествия спит в кровати со своими хозяевами, «возбудился, как молодой жеребец», прижимаясь к «толстому заду»[221] женщины. Или, того паче, простолюдины в безрукавках с картин Брейгеля, пляшущие или собирающие урожай в поле, — с мощными костяками и обильной плотью[222]. Или крестьянка Дюрера, чьи весьма округлые формы в трактате о пропорциях начала XVI века[223] противопоставлялись утонченным канонам изысканных изображений.

Тем не менее эталоны коренным образом изменились. Толстяк теперь — лишь ностальгически веселый контрастный фон для изображения модных утонченных фигур. Тот же Брантом описывает «изящество тонких талий»[224] в качестве примера совершенной красоты. «Стройность» также становится главным достоинством, с точки зрения старого доктора, влюбленного в пятнадцатилетнюю служанку в новелле Чинцио Джиральди[225]. Оппозиция «толстый — стройный» явно присутствует в рассказах XVI века — например, в новелле Джанфранко Страпаролы, написанной в 1553 году. Простоватый юноша Касторио восхищается краснорожим Сандро, крестьянином из Кариньяно, который «так растолстел, что стал похож на кусок сала»[226]. Потеряв голову от зависти, Касторио спрашивает крестьянина: что ты сделал, «чтобы стать таким толстым»? В ответ прозвучало чудовищное предложение, но молодой дурачок с ходу принял его: удаление яичек опытным хирургом. Крайне болезненная операция прошла успешно. Касторио разжирел, «как того хотел»[227]. Смысл этого действа — высмеивание «бедняги»[228], который пострадал дважды: во-первых, испытав ужасающую боль, во-вторых, добившись смешного результата. Безмозглый юнец заслуживает сочувствия.

Более глубокий взгляд на ситуацию позволяет заметить появление новой социальной модели, в большей мере, чем прежде, сближающей излишнюю полноту и грубость. Избыточность теперь «обесценивается», становится вульгарной. Уже в XVI веке появятся намеки на идею умеренности и даже недостаточности, которая в эпоху классицизма достигнет апогея: согласно Аретино, прожорливость и склонность к «излишнему питию» свойственны «жнецам» или «погонщикам мулов»[229]; по мнению Пьера де л’Этуаля, тяжелая походка и грубые жесты характерны для крестьян и простолюдинов, например для некоторых королевских швейцарцев (наемных солдат), еще не «вышколенных», которые в 1602 году развлекают своими манерами придворных:

Глядя, как проходят странные люди

С красными лицами и толстыми задницами,

Я думал о вакхантах и вакханках,

Собравших недавно урожай винограда[230].

Таким образом, нарастающее презрение и недоверие по отношению к толстякам — четкая примета наступления новой эпохи, даже если границы и пороги допустимой полноты еще смутны.

Неприятие худобы

Как бы там ни было, невозможно понять предмет стигматизации «тучности» без анализа негативного взгляда на «худобу». Утверждается необходимость «равновесия». Например, вот что в 1572 году писал Жан Льебо: «Красивым человеком можно назвать скорее полного, нежели тощего»[231]. Худоба опасна тем, что скрывает объем и варьирование форм, тогда как «нормальное» количество жира делает эти вещи привлекательными. Отсюда весьма тревожное описание худобы: «крайняя степень изнурения» тела, что можно распознать по «плоти, которая, если ее потянуть кончиками пальцев, легко отделяется от кости»[232]. Отсюда же — социальное неодобрение худобы: Йоссе ван Клихтове, «королевский исповедник», в 1517 году весьма грубо критиковал «излишнюю худобу»[233], Брантом иронизировал по поводу женщин: они «до такой степени бесплотны, что больше не способны ни искушать, ни соблазнять»[234], а Аретино неодобрительно писал о «девке из монастыря», «сварливой и беспощадной», которую худоба сделала «одержимой»[235].

В литературных произведениях и научных трактатах присутствует смутный страх, вызываемый «маской смерти»[236]. Худоба тревожит, напоминает об истощении, голоде и чуме, ассоциируется с иссушенностью, шероховатостью, слабостью, что в старинном воображении противопоставлялось жизненной энергии. Худоба указывает на неизбежность старости и смерти: «Ничто так не иссушает, как возраст, пусть это и происходит медленно»[237]. Так похожая на пергамент кожа старика противопоставляется свежей коже ребенка.

Худоба также признак бессилия: например, она препятствует деторождению, как было в случае королевы Луизы Лотарингской в 1560-х годах. Итальянские послы сочли, что Луиза была «очень слабого сложения, даже тощая»[238]. Иногда худоба — признак безумия. Йоханнес из Хагена, немецкий физиономист, называл придворных Карла V бледными людьми «с длинными и вытянутыми, как у аиста, шеями» и считал их совершенно «бессмысленными дурачками»[239].

Наконец, в худобе воплощается неоднозначность меланхоликов, мрачное настроение и сухое телосложение которых могут вызывать слабость и мучительные рефлексии. Великий век меланхолии, в котором появляются гравюры Дюрера[240], век войн эпохи Ренессанса, развязанных во имя Господа, век «бед времени»[241], невыносимых несчастий, на фоне которых меркли средневековые страдания, — это время, когда рождается понятие гениальности и величия художника — мечтателя, погруженного в свои фантазии: просвещенные люди, «обуреваемые черной желчью, отделяют мысль от тела и соединяют телесное с бестелесным»[242]. Но при этом черная желчь иссушает тело, приводя к слабости и худобе. Она подвергает жизнь опасности. Отсюда бурный расцвет литературы на тему меланхолии в XVI веке. Упорно высказываются мысли об опасности излишней худобы, говорится, что ее эффект необходимо ограничивать: писателям настоятельно рекомендовалось «следить» за обстановкой, в которой они живут. Например, врач Генриха IV Андре дю Лоран, в конце XVI века во избежание «душевных волнений и черных паров, постоянно проходящих по нервам, венам и артериям, из мозга в глаза»[243] советовал окружать себя вещами ярких и веселых цветов — красными, желтыми, зелеными, а автор «Трактата о меланхолии» Тимоти Брайт «для регуляции телесной сухости и влажности» рекомендовал потреблять больше жидкой пищи[244].

Еще ярче описывает худобу моралист Лабрюйер, автор единственного сочинения под названием «Характеры». Он полагает, что иссушенное состояние сказывается на «моральных» качествах: не исключено, что эти «запавшие глаза», «всегда воспаленное лицо»[245],[246], возможная «глупость» идут бок о бок с трусостью и неуверенностью в себе. Этому образу противопоставляется Гитон, у которого «свежее лицо, толстые щеки, пристальный и самоуверенный взгляд, широкие плечи, большой живот»[247], обладатель «твердой и решительной походки», чья уверенность в себе основана на силе и плотности. Лабрюйер делает акцент на контрастах: сила против хрупкости, изобилие против нищеты, несчастье бедняков, их уязвимость против уверенности в себе и безмятежности богатых. Здесь как будто бы вспоминаются предшественники «жира», и в то же время эта тема оригинальна, потому что моралист вносит нюансы. Прежде всего, надо сказать, что он впервые ярко критикует возможное самомнение. Гитон — это новый характер, сдержанная округлость которого служит знаком «недопустимой» мощи, его тело изменяется вследствие излишеств, а статус становится оскорблением. Его веселый нрав — следствие «самоуверенности»[248]. Вероятно, это уже не простонародная грубость, но надменная сила, несдержанность сильных мира сего. Это влечет за собой появление критики новой направленности. Вместе с тем еще одно соображение придает теме оригинальности, а именно неоднозначность границ. Гитон плотен, но не толст, внушителен, но не чопорен. Он вполне «силен», но не тяжел. И тем не менее в нем есть некий неявный избыток, который невозможно оценить точно, нет ни меры, ни специального слова для его определения. Появляется новый тип неуклюжести, которому пока нет названия.

Наконец, еще одну форму полноты, с существованием которой соглашаются более охотно, можно обнаружить в неисчерпаемых описаниях людей, сделанных Сен-Симоном. В этих описаниях присутствует мысль о том, что «умеренная» полнота может быть благородной. Допустим, речь идет не о полноте принца Монако, которого также упоминает моралист, — принц был «толст как бочка, с огромным, выступающим вперед животом»[249],[250], но о полноте Монсеньора[251], человека королевской крови, который был «скорее крупным, нежели мелким, солидным, но не громоздким, высоким и благородным, но не грубым». Чувство собственного достоинства, по всей вероятности, позволяло ему поддерживать «легкость», что подтверждала его манера держаться в седле, в котором он «прекрасно смотрелся»[252]. Иногда от некой неуловимой плотности, свойственной скорее мужчинам, нежели женщинам, может зависеть осанка и манера держать себя. Граница между худобой и полнотой приблизительна и неоднозначна: полнота дает мужчине возможность выглядеть безусловно мужественно и величественно, а размеры при этом не имеют большого значения. Здесь обнаруживается устойчивая тенденция к мифологизации тел сильных мира сего: речь идет не о печальной вялости дряблых тел, но о непостижимом масштабе «силы». Различия между ними не комментируются, а скорее демонстрируются и чаще носят «практический» характер, нежели объясняются.

В любом случае, чтобы на заре Нового времени понять смутную необходимость наличия жира, который как бы придает телу форму, следует осознать, что худоба также несет в себе смутную, но вполне реальную угрозу.

Глава 2. Многоликая полнота

Как бы то ни было, в XVI–XVII веках главным направлением в медицинских исследованиях полноты становится определение ее нормы. Приводимые врачами примеры становятся конкретнее, а симптомы — разнообразнее. В многочисленных наблюдениях пока не учитываются возможные «стадии» и «этапы» полноты.

В этот период происходит не глубинная трансформация образа жира, строго ограниченная интуитивным восприятием, но делаются новые попытки выявить его происхождение, его состояния, его особенности. Появляется множество обоснований и рассуждений, подчас ошибочных, которые также свидетельствуют о возросшей озабоченности ростом количества толстых людей: различают полноту, вызванную избытком воды в теле, и ожирение вследствие полнокровия и повышенного давления. Знания на эту тему накапливаются, однако эффективно не используются, так что в традиционном взгляде на ожирение и в его лечении пока не наблюдается прорыва.

Драматизация угрозы

Избыточная масса тела затрудняет движения, и в XVI веке врачи бьют тревогу: чтобы достучаться до умов и убедить людей в необходимости «умеренности», в медицинских описаниях толстяки высмеиваются, однако представления о пороговых значениях в этой области по-прежнему весьма относительны. Например, флегматик, описанный Амбруазом Паре, — это существо, переполненное густыми катаральными жидкостями и в высшей степени толстое: у него «распухшее, словно налитое свинцом лицо», он «тугодум и дурак», его живот издает «квакающий шум», его «рвет», он «плюется», «испражняется через нос», у него «зверский аппетит», он страдает «отеками и опухолями»[253]. Катаральные жидкости проникают в его мозг, внутренние органы и кожу, распространяются по всему телу. Попутно это говорит о различиях между слизью и жиром. Быть тяжелым — большое несчастье. Более внимательный взгляд на проблему обнаруживает вялый «темперамент» толстяка, образ «избыточного» появляется из самых глубин водянистого существа, полного мутных субстанций; страсть обжоры к «еде без разбора» делает его ни на что не способным. Трудно определить, что здесь является врожденным, а что постепенно приобретено.

Упоминаний о крайностях становится больше благодаря Жозефу Дюшену, врачу Генриха IV, — писателю, любителю исторических анекдотов, в 1604 году на основе примеров из прошлого предвещавшему толстякам бесславный конец[254]: Помпоний, вынужденный возить свой огромный живот на тачке; Адельбер, епископ Вормсский, которого задавило собственное «неестественно огромное» тело, Дионисий Гераклейский, философ-гедонист, который, чтобы хоть как-то взбодрить ослабевшую плоть, день и ночь был обложен пиявками. Появилась новая аргументация: чтобы вызвать беспокойство сегодня, ссылались на «кошмарные примеры» из прошлого, служившие «неоспоримым» уроком. Врач «говорил гадости», запугивал. Его инвективы, в которых не содержалось и намека на компромисс, были полны угроз.

Из «педагогических» соображений упоминаются очень толстые люди, чтобы в воображении у «паствы» создавался образ опасности. Ненасытная страсть к постоянному поглощению пищи, бесконечной трапезе иногда даже описывается как изнуряющая пытка: например, в 1614 году Луи Гюйон рассказывает о безумном бароне де Монфоре, который был настолько охвачен страстью к еде, что запретил себе спать, чтобы не терять времени и не переставать толстеть, лихорадочно поглощая пищу[255]. Сохраняя тон проповеди и не вдаваясь в объяснения, врач использовал человеческий страх: он говорил уже не о грехе чревоугодия, а о физическом крахе обжоры, не о его вине, а о гибели.

Надо сказать, что при подобном внимании к крайностям — к тому, что лежит на поверхности и бросается в глаза, — опускается промежуточная фаза. Разбираться в порой неуловимых различиях в степени ожирения очень трудно. Итальянские посланники сообщают, что врачи Екатерины Медичи забили тревогу лишь тогда, когда лишний вес королевы стал «огромным»[256], а о «средней» полноте, начале тучности, ее стадиях и медленном прогрессировании они долгое время молчали.

Боязнь апоплексического удара

Тем не менее в Новое время возникло объективное представление о симптомах многих болезней, связанных с избыточным весом: полнокровием, апоплексией, водянкой. Несмотря на то что излишний объем пока еще не имеет четкого определения, связь между ним и вышеназванными симптомами укрепляется. Так, в 1578 году Лоран Жубер приводит теоретическое обоснование подобных наблюдений: он говорит о необходимости предоставлять врачу «судить о многих вещах, которые люди неосознанно говорят и делают»[257]. С точки зрения историков, в этом можно обнаружить зарождение современной науки, стремление отойти от общедоступных знаний и приблизиться к более специфическим методам познания[258], пусть пока еще формальным: к выявлению субъективного (ощущаемого) и объективного (наблюдаемого). Наблюдение дает возможность правильнее понять изучаемые факты.

Наиболее значимой оказывается тучность, «переполненность всякого рода жидкостями»[259]. Речь теперь идет не просто о боли в животе, о которой упоминали, например, Альдебрандино Сиенский или Бернар Гордонский в XIII веке[260], но о целом комплексе одновременно встречающихся признаков — таких, как «покраснение глаз», «пульсация артерий», «прострелы по всему телу», «замедленность движений», «тяжелый сон», «удушье», упоминавшихся еще в 1550-х годах Жаном Фернелем. Устоявшимся за века принципам и методам изучения он предпочитал конкретные наблюдения[261]. Представление об «излишестве» уточняется, диверсифицируется, даже если при изучении вопроса о полноте трудно выделить преобладающую роль крови, жира или других телесных жидкостей (гуморов). Выявляется также «жестокий и мучительный симптом»[262] — апоплексия.

Очевидно, что медицина XVI века еще не «распознала» эту смертельную болезнь, сопровождающуюся внезапной потерей сознания и чувств, хотя уже в XIII веке Бернар Гордонский упоминал о том, что в «анамнезе апоплексии»[263] обнаруживается полнокровие. О том, кто рискует получить апоплексический удар, было известно давно[264]. Тем не менее средневековые описания смерти от апоплексии и те, что рассказывают о подобных «несчастных случаях» в Новое время, различны. Как известно, Фруассар в 1391 году описал «драматическое событие»: вернувшись с охоты, Гастон де Фуа внезапно потерял сознание, и, чтобы вернуть графа к жизни, ему стали давать «подкрепляющие средства»[265]. Фруассар пишет об этом скорее легкомысленно, нежели серьезно. Здесь важно прежде всего действие: после случившегося, пока «больной» находился без сознания, окружающие пытались «подкрепить» его силы при помощи еды.

В классические времена Сен-Симон описывает смерть Месье[266], и здесь мы видим совершенно иную ситуацию. Тревожных признаков было много: принц очень толст, «организм его разрушен распутством», «чрезмерная полнота и короткая шея»[267],[268]; за несколько часов до рокового события состоялась крупная ссора с братом — королем, вследствие чего «лицо Месье было багрово-красным»; за обедом он «ел за десятерых» — и это не считая «фруктов, печений, варений и всяческих лакомств, каковыми были уставлены столы в его апартаментах и набиты его карманы и каковые он поглощал почти без остановки в течение дня»[269]. Ссылаясь на признаки близящегося удара, говорят о поведении, чертах и цвете лица. О сосудах дается механистическое и обыденное представление: говорится об их наполненности, напряжении, возможной закупорке: кровь по ним течет «как по трубам фонтана»[270]. Апоплексия тогда неразрывно связывалась с жиром, и исповедник Месье угрожал ею принцу за несколько месяцев до смерти[271]. Единственно возможная предосторожность в этом случае — кровопускание, удаление «избыточного», а не «укрепление».

По всей вероятности, открытие в 1628 году кровообращения сыграло свою роль в этих страхах. Массированный приток крови, разрыв каналов, которые теперь обнаруживаются легче, могли бы повлечь за собой приступ, совершенно отличный от тех, что были описаны раньше[272]. Прежде болезнь связывалась с недостатком силы, теперь — с видимым давлением. По сути, в XVI веке, до открытия кровообращения, сложилась новая манера наблюдения, выявившая признаки апоплексии: покраснение лица, уплотнение вен, покалывание или тяжесть в теле. Изменился взгляд врача. Например, Якодомус Ломмиус, врач принцев Оранских, приблизительно в 1550 году утверждал, что апоплексии наиболее подвержены люди «с короткой шеей», «проводящие время в праздности за едой и питьем»[273], а Никола Абраам де Фрамбуазьер в самом начале XVII века с уверенностью указывал на «флегматиков и пьяниц с короткой шеей»[274] как на потенциальных жертв этой напасти. «Короткая шея» упоминается постоянно, она является символом тяжеловесности, внутреннего принуждения, затрудненного дыхания и жизненных проблем. «Питие» также традиционно связывается с «переполнением». Жан Риолан упоминает «полноту» и «короткую шею» (collum breve) в связи с тем, что и то и другое затрудняет «проходы», «лишает мозг» крови, закупоривая сонные артерии и «мозговые вены»[275]: они являются препятствием для питания мозга, масса тела провоцирует потерю сознания.

Апоплексия очень часто упоминается в мемуарах. Пьер де л’Этуаль, чей дневник можно назвать хроникой внезапных смертей конца XVI — начала XVII века, говорит о любителях поесть, скрупулезно описывает сырой климат, «влажный и нездоровый» воздух, «грозу и дождь»: от всего этого телесные жидкости (гуморы) становятся тяжелее, и количество «апоплексических ударов» возрастает[276]. В письмах Ги Патена неоднократно упоминаются «прекрасные друзья, полные и краснолицые», которые умерли «от апоплексии или какого-то удушающего воспаления»[277]. Нельзя сказать, чтобы полнота теперь определялась яснее, зато сопровождающим ее симптомам стало уделяться больше внимания.

Абстрактный взгляд на жир

Сказанное выше отнюдь не означает, что знания о жире стали точнее. Ясности все еще нет, по-прежнему странным образом связываются представления об избытке жира, крови, слизи и соков. Анри де Монте в 1559 году настаивает на том, что «в основе всего — переедание и праздность»[278], а Михаэль Эттмюллер в XVII веке обвиняет «невоздержанность и безделье»[279]. Однако это «все» остается смешанным, и причина, лежащая в его основе, общая. Кровь и жир на словах различались, но на деле их путали; скопление того и другого тяготило и плоть, и сосуды. В конце XVII века Жан Дево, автор книги «Сам себе врач» (Médecin de soi-même), выступал сторонником идеи об избыточном «количестве крови»[280], что было вызвано «излишествами» и неумеренностью.

Дело в том, что в классической медицине жир по-прежнему остается загадочной материей: взгляды на это вещество были интуитивными и зачастую противоположными, и наука химия здесь ни при чем. Споров о нем становится все больше, и это доказывает новый интерес к излишней полноте. Например, вызывает полемику вопрос о локализации жира: в 1661 году Жан Риолан утверждал, что жир держится на мембране, находящейся под кожей, это настоящая «туника», собирающая его отдельные частицы, «как платье»[281]. Димербрук в 1672 году настаивал на том, что жир — это разлитое «масло», не имеющее четких границ[282], тогда как Фабрис де Альдан в 1682 году высказывал предположения о существовании свободно двигающихся по брюшной полости комков жира, увеличивающих объем живота, а также других «автономных» объектов, которые могут быть выведены из организма как отходы. Это подтверждалось случаем одной пациентки Альдана, которая внезапно похудела, после того как через ее задний проход вышли три комка жира, покрытые кожей. И никакого удивления не вызвали результаты вскрытия этих комков: под оболочкой обнаружилась желеобразная, почти серебристая масса — плотный молочный жир[283]. По поводу происхождения этого вещества также велась полемика: откуда появляется этот жир — непосредственно из крови? Представляет ли он собой, в соответствии с традиционным мнением, тяжелую фракцию, с переработкой которой не справилась печень? Или это производное хилуса, белого млечного сока, — вещества, появляющегося из желудка, продукта переработки питательных веществ до того, как он будет трансформирован печенью в кровь, как предполагал Михаэль Эттмюллер?[284] Санторио в XVII веке видит в нем результат относительного замерзания телесных соков (ex fridigitate[285]), что вызывает петрификацию — обызвествление вещества. Идет полемика и о сходстве жира с другими веществами: похож ли «питательный сок» жира на «соки» нервов, как полагал английский анатом Уолтер Чарлтон[286], или на «соки» молока, как думал французский физик Клод Перро?[287] Наконец, спорили и о стабильности этого вещества: после того как в 1628 году Гарвей открыл кровообращение, а Азелли в 1647-м — лимфообращение, жир начали считать подвижным. Мальпиги даже утверждал, что жир мигрирует, скользит по организму, распространяясь от брюшной полости в другие части тела по гипотетическим «адипозным каналам»[288]: якобы по маслянистым переплетениям по необходимости доставляются питательные вещества. То же самое предполагал и Клод Перро, говоря о сурках и медведях, которые во время зимней спячки питаются накопленным «салом»[289]. А во второй половине XVII века благодаря изобретению микроскопа стало возможно увидеть неожиданные скопления жира, мешки, карманы и железы, мельчайшие сгустки, насыщающие мышцы.

Существует множество в значительной степени формальных, даже эзотерических, если не смехотворных признаков: все они находятся на стадии гипотезы, ими занимается узкий круг врачей, их влияние на медицинскую практику, можно сказать, ничтожно. Эти признаки говорят лишь о повышенном интересе европейских врачей классического периода к жировому веществу, а также об их неспособности объяснить способы его образования и состав. Но любопытство врачей неоспоримо, требования к результатам, которые пока невозможно применить на практике, растут.

Специфика водянки

В XVI и XVII веках наиболее четко противопоставляются друг другу отечность и ожирение. Жидкость «подвижна», жировая ткань обладает «плотностью» — по-видимому, различия между ними изучены лучше всего.

В первую очередь, внимание уделяется действию распределенных по телу жидкостей. Они заметны: можно на глаз оценить изменение отеков в зависимости от силы тяжести, в различных положениях тела — согнутом или выпрямленном, различия в их колебаниях, их можно измерить пальпированием кожи, ухо способно различить звуки, возникающие при движении жидкостей. Среди прочих наблюдений приведем свидетельство Амбруаза Паре, сделанное в 1570 году: «Когда больной лежит на спине, опухоль становится менее заметной, потому что жидкость перетекает в разные места»[290]. Отсюда отечность в разных местах тела. В описаниях, сделанных в XVI веке, преобладает один симптом: чрезвычайно сильный асцит — брюшная водянка с характерными перкуторными звуками. Якодомус Ломмиус пишет о том, что в этом случае отеки начинаются снизу — в первую очередь распухают ноги, затем живот, а «остальные части тела высыхают»[291]. Это отличает водянку от ожирения.

Анатомы со вниманием относятся к подобным скоплениям: описаны, например, 180 фунтов «тухлой воды»[292], излившейся из матки женщины, вскрытие тела которой в середине XVI века провел Везалий, или «большое количество красноватой воды», несколькими десятилетиями позже обнаруженное в трупе «бедной девушки из Утрехта», живот которой был «невероятного объема», а остальное тело — «очень худым»[293]. Эти жидкости по «консистенции» отличались от жира.

Врачи классической эпохи давали и некоторые механические объяснения: например, писали об угнетении «лишними соками» печени — «кроветворного» органа. Эти «лишние соки» до такой степени сдавливали протоки, что по ним могли протекать только «сыворотки»[294]; внутренние пространства приходили в беспорядок, наступало общее разлитие. Эттмюллер описывал случаи, когда слишком холодные напитки, принятые ночью, вызывали паралич печени у пациентов и их животы чрезвычайно раздувались[295]. Вырисовывается особый облик страдающего водянкой, в котором смешиваются худоба, вызванная нехваткой «питания», и опухание вследствие излишков жидкости. Вот как Жан Лермит в 1598 году описывает Филиппа II, страдающего водянкой: «Его ноги, бедра и живот были распухшими, тогда как все остальные части тела были очень тощими — кости, обтянутые кожей»[296]. Вероятными казались и некоторые другие причины: проблемы с мочеиспусканием, геморрой, задержка менструации — все, что могло приводить в движение самые разнообразные жидкости.

С другой стороны, с большей осторожностью стали проводить искусственное вскрытие живота. В 1580 году Амбруаз Паре еще мог счесть «нормальной» историю одного парижского грузчика по прозвищу Иди-если-можешь, у которого был огромный живот. Однажды в драке приятель пырнул его ножом, и из живота вылилось «огромное количество тухлой воды»[297], после чего человек пришел в себя и вернулся к работе. Разрез тем не менее таит в себе неминуемую опасность. В 1613 году Никола Абраам де Фрамбуазьер настаивал на необходимости предупредить «друзей пациента о том, что этот метод лечения сопряжен с большим риском»[298]. А Лазар Ривьер в середине XVII века описал смерть «обессилевшего» человека, наступившую через несколько часов после того, как его живот был достаточно безболезненно «вскрыт». Вывод весьма категоричен: «Ни один из прооперированных не выжил»[299]. В трактате Томаса Сиденхема о водянке в 1683 году утверждается неизбежность неудачи: при этом методе лечения поражаются жизненно важные органы, наступает гангрена тканей[300].

Тем не менее сохраняются странные верования: например, в 1680-х годах Лазар Ривьер выражает убежденность, что если больной водянкой будет стричь ногти на ногах под корень, «до появления крови», это может способствовать «некоторому сокращению количества серозной жидкости»[301]. Образ бурдюка, наполненного жидкостью, никуда не делся. Продолжают существовать занятные мнения, например случай странной болезни, настигшей немецкую принцессу, описанный супругой маркграфа Байройтского: «Ее тело невероятно раздувалось по утрам, а к вечеру эта опухоль исчезала»[302]. Или же причудливые случаи, описанные в XVII веке Марко Северини: тела, деформированные огромными опухолями, превращающими спины в «животы» с невероятными изгибами[303]. Таинственные, тайные симптомы, изображенные без каких-либо комментариев и объяснений. Новизна здесь, повторим, в другом: в лучшем определении водянки, в лучшей характеристике ее проявлений.

Впрочем, новизна эта ограниченна. Дать четкое определение было трудно в связи с сомнениями в причинах этих опухолей, а также с «многообразием», приписываемым болезни, — проблемами, непосредственно связанными только с объемами отеков. В 1613 году Томмазо Кампанелла даже называл водянку одной из главных болезней, от которых он хотел оградить жителей своего Города солнца[304].

Подагра

На фоне бесконечных споров по поводу происхождения жировых или водных веществ начались многолетние дискуссии об истоках подагры, представления о которой также связывались с неким «излишком телесных соков»[305].

В 1550 году Жан Фернель дает объяснение, совершенно отличное от традиционных[306]: якобы на уровне мозга телесные соки сгущаются и спускаются вниз под действием силы тяжести, проникая в чересчур мягкие или «расслабленные» суставы. Мозг, таким образом, действует как «присоска»[307]: его низкая температура тянет телесные соки вверх, после чего они опускаются вниз, наполненные «тяжелой» и холодной слизью. Это запускает механизм болезни: жидкость, сдавленная под черепом, вытекает в «суставы», мешая их движению и раздражая их. Образ всеобъемлющ: тело представляет собой замкнутый круг, по которому пары телесных жикостей поднимаются к голове, конденсируются и опускаются, распространяясь и останавливаясь в нижних частях тела. Никола Абраам де Фрамбуазьер вслед за Фернелем выражает уверенность в том, что жидкости «опускаются», указывая на блуждающую боль подагрика: «Больной ощущает боль, понемногу спускающуюся от шеи или плеч к локтям и кистям рук, или же вдоль спины…»[308] Болезнь, таким образом, есть не что иное, как дистилляция наоборот: катаральное происхождение «вытекающей жидкости» доказывает слабость мозга, вызывающую появление «излишних выделений»[309]. Описание больного подагрой усложняется: он страдает от воспалений, он весь забит тяжелой плотной слизью.

Остается ряд разногласий по поводу происхождения мучительных болей в суставах, которые связаны с избытком телесных соков и пищи. Нет сомнений по поводу спускающихся со стороны головы излишков, в частности «фонтанирующей слизи»[310], но существует множество гипотез о наличии других расстройств — обмена веществ, недостаточного переваривания пищи[311]. Сюда следует добавить застойные явления: «задержку менструации или геморрой»[312], потоотделение или абсцессы. Делаются предположения о специфической роли вина, что Томас Сиденхем испытал на собственном опыте. Вот что он писал в 1683 году:

Хотя чревоугодие и слишком большое количество еды довольно часто вызывают подагру, еще чаще она является следствием избытка выпитого вина, вредные пары которого разлагают пищеварительные закваски, ускоряя процесс переваривания, перегружают кровь чрезмерным обилием соков, ослабляют и угнетают жизненный тонус[313].

Причины подагры становились все более разнообразными, даже среди «богатых», которые, как считалось, чаще страдали от этой болезни, и Поль Дюбе в 1640 году начал сомневался, включать ли ее в список «болезней бедных»[314]. В зависимости от ситуации врачи Людовика XIV в 1697 году обвиняли «вино Ривзальт» в том, что оно спровоцировало у короля столь сильный приступ подагры, что он не мог спать более «двух-трех часов»[315], в 1698-м — «пиры в Фонтенбло», после чего у короля «опух правый локоть»[316], в 1699 году — «восхитительно вкусное рагу», вызвавшее такую сильную и длительную боль, что «король не мог наступить на ногу»[317], или «холодный и сильный юго-западный ветер», дувший в декабре того же года, из-за которого «приступ подагры затянулся надолго»[318]. Эта тяжелая болезнь вызывала у короля «озноб», он испытывал «сильные боли», впадал в «забытье». Этот «недуг» не давал ему возможности ходить, вынуждал постоянно на что-то опираться и пользоваться различными приспособлениями, например «креслом-каталкой»[319], на котором король передвигался начиная с 1700 года.

Помимо споров о причинах подагры, из «Дневника здоровья Людовика XIV» видна невозможность определения подагрической жидкости. Она постоянно меняет место: то вызывает боли в пятке, то поднимается «к полной части ноги», то к «плечу», то превращается в насморк, то «оказывается в голове»[320]. Ее природа непонятна: «Создается впечатление, что никто еще не смог точно определить, откуда она берется и по каким каналам перетекает»[321]. Нет ничего более неуловимого, чем эта жидкость, но в то же время понятно, что она связана с «неправильным образом жизни и полнейшей праздностью»[322]. Она не поддается определению, но явно близка к механике жира.

В конце XVII века Сиденхем предложил следующие описания подагриков: одни могут обладать «большой головой», «рыхлым и полным влаги телом», другие имеют «сильное и крепкое сложение»[323]. Основной причиной болезни считалось избыточное питание, но последствия этого во многом остаются неясными.

Несмотря на смутные представления об избыточных телесных соках, борьба с ними велась всегда только в одном направлении: их стремились удалить, смягчить их действие, осушить. Такой сложной и совершенно особой проблемы, как истощение, еще не существовало.

Глава 3. Исследуем изображения, уточняем термины

Если выйти за пределы медицины, то можно обнаружить новое явление: в XVI–XVII веках точнее становятся изображения, обогощается лексика, касающаяся полноты и худобы.

Тщательнее, чем в прежние времена, художники на гравюрах и картинах стараются изобразить вес персонажей, в подробностях показать их короткие руки, ноги и толстую шею, заплывший подбородок или впалые щеки. С другой стороны, в отсутствие каких-либо критериев, выраженных в цифрах, возникают слова, передающие малейшие нюансы. Таким образом создаются ступени, описывающие полноту или худобу, не содержащие ничего оскорбительного; впрочем, эта градация смутна, расплывчата и часто ограниченна. Тем не менее в XVI–XVII веках появилось множество слов для обозначения размеров тела, тогда как в средневековом мире они были крайне редки. Некоторые смешения могут показаться странными: например, Луи Гюйон в 1604 году в своих «Разнообразных уроках» (Divers Leçons), описывая «корпулентную фигуру», соединяет толщину и высокий рост, а «изящество» определяет через понятия худобы и малого роста. С его точки зрения, толстый человек может быть только высокого роста[324].

Образы и реализм черт

В мире образов наблюдается рост интереса к сюжету. Иконография в эпоху Ренессанса претерпела изменения[325]. Художников и граверов вдохновляют контуры «реального» тела и «причуды природы»[326], которые теперь оживляют фигуры и картины. Предметы и люди изображаются мощными, иногда до странности. Пространство на картинах теперь иное. В изобразительном искусстве утвердился реализм (историки искусства много исследовали его и приводили множество примеров, не раз меняя направление взгляда и внимания[327]), что в конце XVI века добавило новизны в «науку об уродах»[328], хоть и не без мысли о некоем божественном вмешательстве. Это говорит о том, что неожиданное, удивительное или избыточное стало в значительной степени преобладать[329]. Отсюда интерес к чрезмерным, порой диссонирующим формам.

Однако наиболее характерной здесь оказывается чрезмерная полнота. Между тем, что является «нормой», и тем, что ее «превышает», различий по-прежнему мало. Хороший пример — монах Иеронима Босха[330], тщательно выписанный в виде шара: у него отсутствует шея, лицо и туловище круглые, он сидит, и из-за расползающегося объема тела его положение кажется неустойчивым. На портретах Лукаса Кранаха Старшего, написанных в 1520–1530-х годах[331], мы видим массивные лица, выглядывающие из туловищ без шеи, не влезающие в рамы картин груди, заплывшие жиром плечи, а избыток плоти у ведьм на гравюре Урса Графа[332] заставляет их клониться к земле. То, что «превышает норму», вызывает любопытство; возникает вопрос, что есть «норма». Слишком большая полнота изображается в исчерпывающих подробностях, все предыдущие ее фазы игнорируются. Более того, выглядит продуманной лишь одна из ее возможных формальных черт, а именно общая округлость: шарообразные фигуры толстяков на картинах лишены суставов и раздуты. Специфическое местное разрастание живота, например, будет изучено лишь позднее, пока же видение оставалось архаичным, фигуры изображавшихся людей были равномерно покрыты слоем жира, даже несмотря на то, что физиономисты XVI века малу-помалу выдвигают идею о двух возможных силуэтах — о «большом животе» гордеца-сластолюбца и о «рыхлом висящем животе»[333] склонного к излишествам пьяницы.

Оригинальность изображений XVI века заключается в том, что они не носили лишь описательного характера: полнота не просто изображалась — она исследовалась. Изучение пышных форм становится центральной темой, делаются попытки воссоздания их вида. Лукас Кранах Старший демонстрирует это в религиозных сценах, в которых все позы и манера держаться, казалось бы, должны были подчиняться академическим канонам, однако грубый реализм победил эти каноны. На его гравюре 1533 года[334], изображающей распятие, заплывший жиром разбойник слева от Христа признает свои грехи, и это признание выражено через полную разбитость его тела: дряблая плоть, обвисший живот, рыхлые ляжки, короткие и опухшие. Кранах стремится передать полнейший «упадок» тела: складки на животе, пояснице, бедрах, плоть, висящая между туловищем и руками, кажущимися короткими из-за накопления «излишков». Иконография противопоставляет толстое тело преступника изможденной фигуре Христа. Эту же тему исследует и Альбрехт Дюрер в своих лаконичных рисунках. Например, нарисованный пером «толстяк перед зеркалом»[335]: у него толстая короткая шея, избыток плоти, на руках и ногах — выраженные округлости. На рисунке, изображающем сцену купания женщин, одна из них неподвижна, у нее обвисшее тело — что называется, поперек себя шире; шея отсутствует[336]. Каждая часть тела избыточна, единственная возможность изобразить это — рисовать округлости.

Альбрехт Дюрер в своем исследовании о пропорциях человеческого тела стремился систематизировать изучение излишней полноты и выявлял особенности худобы и тучности: двойной подбородок, пухлые ноги, тянущий вниз живот, чего не могут компенсировать четко очерченные ягодицы. Нельзя сказать, что в книге анализируется статика или физические силы, влияющие на осанку: автор описывает лишь те формы и черты, которые он «видит». Физика тела в эпоху Возрождения не была физикой рычагов. Исследование Дюрера — это первая попытка с точки зрения художника в общих чертах изучить излишнюю полноту.

Выбор Рубенса

В XVII веке эта тема приобретает новый размах. В середине века Шарль Меллен без колебаний пишет портрет тосканского генерала Алессандро дель Борро[337], стоящего между двумя монументальными колоннами, подчеркивающими чрезвычайный объем его фигуры[338]: «огромный» живот, выходящий за пределы двух вертикальных линий, ставших почти геометрическим символом его полноты…

Рубенс был одним из тех художников, кто в своих исследованиях чрезмерной плоти пошел дальше других. Картина «Падение мятежных ангелов» из собрания Мюнхенской пинакотеки иллюстрирует эту мысль лучше всего, особенно подготовительные этюды 1617 года, на которых мы видим массу огромных тел с бесформенными головами и шеями, вспученными животами и раздутыми шишковатыми конечностями[339]. Роже де Пиль, биограф Рубенса, живший почти в одно время с ним, видит на картине лишь «падших», ставших жертвами собственной «презренной лени и ненасытного чревоугодия», терзаемых «адскими животными»[340], гроздьями падающих в огонь Сатаны. А картина 1615–1619 годов «Пьяный Силен»[341], на которой изображен жирный старик, спотыкающийся под действием выпитого, по его мнению, представляет собой аллегорию злоупотребления вином[342].

Надо сказать о системном подходе к изучению разрушения плоти. Рубенс скрупулезно исследует находящуюся в плачевном состоянии пористую, поросшую волосами кожу сатиров[343] и спутников Вакха[344], раздутость фигур, архаичную шарообразность запредельно огромных тел. Художник размышляет, исследует, играет с описаниями. Тучность словно находится в центре его художественных исследований, чем подтверждается любопытство, которое она вызывает. Образ Вакха — мифологический пример бьющей ключом жизненной силы[345]: неоднозначность темы, склонность к пьянству, «свобода и непринужденность»[346], орфический образ пьяного сатира — все это дает свободу Рубенсу, всегда сдержанному, всегда трезвому, всегда следующему девизу, красующемуся на стене его дома в Антверпене: Mens sana in corpore sano[347],[348].

Оригинальность Рубенса в том, как он исследует обвисшее, ожиревшее тело. Жир на его картинах непобедим, плоть буквально лопается, и художник старательно ее выписывает. Все это делает еще более смешным размах, с которым Рубенс рисует «обычные» формы — толстые бока, ягодицы, руки. Нет сомнений в том, что художник склонен изображать «все крупнее, чем есть на самом деле»[349]. Он все уплотняет, акцентирует, варьируя узловатые костяки, рельефно изображая округлости и складки. Как позже скажет Филипп Мюрей, Рубенс писал картины «при помощи вазодилатации (расширения сосудов)»[350]. Лучше всего это видно на примере наяд из галереи Медичи[351]. У современников художника это вызывало сомнения. Например, Андре Фелибьен в «Диалогах» говорит, что видит в рубенсовских округлостях лишь «малоизученную манеру изображать человеческое тело»[352].

Конечно, здесь можно усмотреть проявление личных пристрастий художника, но надо сказать, что ничего подобного мы не видим в его «реалистичных» портретах: Хелена Фоурмен, изображенная на картине «Сад любви» (1630)[353], стройна и изящна; талия девушки из музея в Роттердаме[354], изображенной приблизительно в то же время, затянута в корсет. Первая супруга художника, Изабелла Брант, портрет которой написан около 1609 года[355], изображена в той же манере. Мы видим склонность к роскоши плоти[356], не забывая при этом, разумеется, о стремлении к изяществу в эпоху классицизма. Зато рубенсовские штудии тучности, его Вакхи и Силены как ничто иное свидетельствуют о новом интересе ко всему округлому и шарообразному. Это специфический интерес к избыточной полноте в подробностях, к рыхлым, почти бесформенным телам. На подробности, степени и этапы ожирения внимания не обращали.

Персонажи граверов классицистической эпохи подтверждают эту мнимую «небрежность». Например, в бесконечных жанровых сценках на гравюрах Абрахама Босса (1650–1670) — «деревенская свадьба», «городская свадьба», «сапожная мастерская», «кондитерская лавка», «контора управляющего», «парадный зал во дворце» — отсутствует какое-либо внимание к возможным различиям в объемах тел, к их разнообразию[357]. За исключением выдающихся толстяков, изображения которых иногда попадаются[358], полнота остается в тени. Поэтому не так-то просто определить момент, когда на излишнюю полноту стали обращать внимание.

Сила и бессилие слов

Начиная с XVI века возникает новый интерес к самым массивным формам. Как врачи обращают внимание на самые яркие проявления полноты, так и культура Нового времени останавливается на «самом толстом».

В то же время делаются первые попытки внести изменения в язык. Рождаются слова, как бы намекающие на хрупкие границы между различными степенями полноты, от «легкой полноты» до «тучности», о чем раньше речи не было. На этом основаны появляющиеся в ренессансных текстах термины: в середине XVI века возникает слово rondelet — «пухленький»; им обозначается «естественная» округлость[359] — например, в 1530-х годах это слово использует Платтер, описывая «исполненную очарования» молодую жительницу Базеля, а Ронсар в 1584 году в эротическом ключе употребляет его по отношению к некой «юной деве»[360]. Тогда же появляются слова grasselet, grasset, которые можно перевести как «толстенький», «жирненький», они очень часто встречаются в любовных песнях XVI века, что говорит о склонности авторов к диминутивам; разговорное слово dodu — «пухлый», «полный» — часто сопровождает слово douillet — «изнеженный», «мягкий»; Рабле для обозначения тяжелого шарообразного живота изобрел слово ventripotent[361] — «пузатый». После 1550 года вошло в повседневное употребление слово embonpoint — «дородный», «упитанный», которое использовали для описания «ни слишком толстого, ни слишком худого человека»[362]. Антуан Фюретьер включил в свой «Всеобщий словарь, содержащий все слова французского языка, как старинные, так и новые» (XVII век) слова grassouillet — «пухленький», «упитанный», ventru — пузан, обогатив интуитивно складывающийся набор слов для описания округлостей. Таким образом, делается небывалая попытка дать определение полноте при помощи слов «мало» или «меньше», «очень» или «больше»: в отсутствие точных чисел это делается намеками, на ощупь.

В XVI и XVII веках изменения и тема «перехода» остаются в центре внимания, в частности, к неодинаковой полноте отдельных частей тела: например, Таллеман де Рео в «Занимательных историях» упоминает бюст мадам де Шампре — свидетельство ее начинающейся полноты: «В те времена она хорошо выглядела и не была слишком толстой, за исключением титек»[363]. Также при описании кого-то полезным может оказаться сравнение: «Принц де Субиз повыше ростом и потолще, чем мсье де Коэткен»[364], — сообщает мадам де Ментенон, рассказывая о свадьбе принца в письме к мадам дез Юрсен. Иначе говоря, в лексиконе появляются первые попытки хотя бы приблизительно зафиксировать стадии и степени полноты.

По-прежнему исследуются контуры тел представителей различных слоев населения. Лондонский врач Мартин Листер, побывавший в Париже во второй половине XVII века, сообщает, что парижане за несколько лет потолстели: «Некогда стройные и худые, они стали толстыми и жирными». Причина этого заключалась в употреблении «крепких напитков»[365]. Еще в середине века то же самое отмечает Ги Патен: «Парижане, как правило, делают мало физических упражнений, слишком много едят и пьют, поэтому сильно полнеют»[366]. Наконец, такие же наблюдения находим у Роже де Пиля в начале XVIII века. Он пишет о том, что современные тела далеки от античного «изящества», потому что люди предаются «питию» и любят «вкусно поесть»[367]. «Чрезмерное потребление еды» упоминается многими авторами. Конечно, эти оценки весьма приблизительны, но важно то, что впервые исследуются целые группы людей.

Вероятно, подобная констатация соответствовала действительности. В кулинарии классицистической эпохи стало использоваться больше сливочного масла и сахара[368], который стал доступнее в связи с поставками из Америки. Изобретение ликеров и крепких спиртных напитков и в особенности возросшее потребление сахара повлияли на человеческие тела, которые заметно округлились. Моисей Харас, заметив возникшее разнообразие компотов и сиропов, написал в своей «Королевской фармакопее» (1670): «Если бы мы захотели держать их все в готовом виде, магазины и лавочки не смогли бы их вместить»[369]. Жан Делюмо указывал, что за полтора столетия, в период между 1450 и 1600 годами, «силуэты расплылись»[370], Жан-Луи Фландрен также упоминал, что к концу эпохи Возрождения фигуры людей достигли небывалого ожирения. Он связывал это явление с революционными изменениями в потреблении сахара, в результате чего изменились критерии красоты[371]. Проверить это трудно, поскольку не существует никакой статистики. Тем не менее это весьма вероятно. Эту эпоху характеризует повышенное внимание к изменениям телесных контуров. Наблюдение ведется очень живо, начинают выделяться различные стадии полноты или худобы. Это важный этап в уточнении взгляда европейцев на формы тела.

Тем не менее слова для определения этих понятий остаются неточными, нюансы и оттенки отсутствуют. Лучший пример этого — новый для XVI века термин embonpoint — «дородный», «в теле». Как определить, что это такое, без явного или скрытого обращения к весу? Это слово передает образ «равновесия», чего-то среднего между понятиями «толстый» и «худой». Такова, например, молодая аббатиса из Сент-Омера, описанная в «Ста новых новеллах», — она в высшей степени «женственна и красива»[372] благодаря своей «дородности», или жена пахаря из графства Сен-Поль, считавшаяся такой красивой и «дородной»[373], что в нее влюбился деревенский кюре. Используемые прилагательные не дают никаких конкретных представлений — например, о засыпанной подарками и благодеяниями подруге прокурора, о которой рассказал Бонавентюр Деперье в книге «Новые забавы и веселые разговоры»[374], говорится лишь, что она «всегда была в прекрасной форме». Трудно также определить термины «хорошо сложенный» и «плохо сложенный», которые очень часто встречаются в «классицистических» описаниях: например, граф де Монтальбан, персонаж новеллы Реньо де Сегре, написанной в 1656 году, «хорошо сложен», его соперник Эриньяк «плохого сложения», а Ортон, конкурент обоих, «не так чтобы очень плох»[375]. Повторим, нюансы очень смутны: обновляя взгляд, они скорее намекают на что-то, нежели дают точное представление.

Неоднозначность взгляда на контуры фигуры заметна в письмах мадам де Севинье к дочери, написанных несколькими десятилетиями позже. В каждом письме она скорбит по поводу худобы дочери: «Ваша худоба меня убивает»[376], «Чего мое сердце не может выдержать, так это мысли о вашей худобе»[377], «Боже мой, как я ненавижу вашу худобу»[378], «Меня удручает, что вы похудели»[379]. Встревоженная маркиза разводит бурную деятельность, консультируется у королевского врача Фагона, беспокоит своих друзей Корбинелли и Жана-Батиста Гриньяна, ждет, что дочь раздобреет, но не может сформулировать, что имеется в виду. Она предупреждает: «Вам следует бояться истощения»[380]. Она хочет, чтобы дочь была «пухленькая»[381], но не «толстая», беременная или грузная. Она дает советы, как «поправиться». Между тем, когда мадам де Севинье заговаривает о себе, картина меняется: она категорически не желает «полнеть»: «Я очень боюсь разжиреть»[382], «Я больше не толстуха»[383], «Я очень боюсь растолстеть, вот о чем я беспокоюсь»[384], «Я похудела, и мне это очень нравится»[385]. По некоторым признакам — «этот слабый голос, это бесцветное лицо, эта прекрасная шея, которой не узнать»[386] — можно понять, что именно маркиза подразумевает под худобой своей дочери. Для себя же маркиза отстаивает право быть худой и ценит это. Когда она говорит о себе, лексика сразу меняется. Дородность, признак баланса между худобой и тучностью, проявляется непосредственно, а не в описательных конструкциях. В XVI и XVII веках слова, благодаря которым стало возможным ярче описывать полноту, исчерпали свои пределы точности.

Можно сделать вывод, что маркиза хотела, чтобы ее дочь была «пухленькой», что, по ее мнению, уравновешивает худобу и тучность, иначе говоря, парадоксальным образом соединяется в понятии стройности. В этом определении сочетаются красивые очертания и упругость, предполагаются округлости, а не «полнота». Стройная фигура может быть какой угодно, но не «толстой». Кроме того, это определение настаивает на сведении «мощности» к минимуму — никаких очерченных мускулов, только нежная «плоть»: например, «жирная» кожа благодаря специфической мягкости должна обеспечить необходимые формы и рельеф. В результате не избежать двусмысленности: стройность, по традиционным представлениям, не может существовать без «жира», или, говоря точнее, оптимальное состояние невозможно без некоторого избытка густых и жидких веществ. При определении «нормального» и «красивого» о мускулах речь не идет. Руки женщин, например, должны быть «белыми, мягкими и нежными» — в противоположность мужским рукам, которым следует быть «сильными, мощными, подвижными и мускулистыми»[387].

Тем не менее полнота или, скорее, чрезмерная полнота определяется в первую очередь с точки зрения формы. Это заметно как в словесных описаниях, так и на картинах: в изображении всех частей тела появляется один и тот же мотив шара. Фигуры становятся разнообразнее: возникает все больше изгибов, что вновь говорит об избыточности очертаний: «круглый» неизбежно означает «толстый». Таковы слова Сирано де Бержерака, высмеивающего Монфлери:

Ваши ноги по окружности фигуры так плавно переходят в голову, что вы представляете собой не что иное, как воздушный шар[388].

А вот что пишет Фюретьер о «шарообразной» фигуре толстого буржуа: природа «недодала ему роста, зато щедро наградила тучностью»[389]. Короткие руки и ноги, укороченная шея согласуются со сферической формой тела почти на уровне интуитивно воспринимаемого образа. Такой упрощенный рисунок на долгие годы станет символом избыточной плоти. Кстати, это высмеивает Мольер в комедии «Версальский экспромт»: фигура короля, в противоположность тому, каким ему надлежит быть, представляет собой огромный «шар с требухой»[390],[391].

Глава 4. Принуждение плоти

В XVI–XVII веках возникают новые оригинальные практики контроля веса, а в уходе за телом появляется система. Делаются робкие попытки оценки, сначала основанные на ощущениях: люди замечают, что вследствие ожирения одежда становится тесна, кольца узки, то тут, то там уже неудобно. Несмотря на нехватку слов для описания, «ощущение» жира, его внутреннее восприятие проявляются эмпирически. В письмах, в литературе, в описаниях ритуалов все чаще упоминаются диеты, где главное — сокращение количества пищи или употребление «сушащих» веществ, которые, предположительно, должны способствовать похудению, поскольку главной причиной полноты по-прежнему считается излишняя влага. Использовали даже такие вещества, как различные уксусы, лимоны, мел. Все они, вытянув жидкости, должны были подтянуть кожу. Прибегают и к помощи «компрессии» — к разнообразным обручам, поясам, корсетам, конструкции которых в XVI–XVII веках совершенствуются, вызывая уверенность в том, что физическое воздействие способно «вылепить» желаемую внешность, что человеческие фигуры обретут заданные объемы.

Первые шаги в оценках

Как бы то ни было, в XVI–XVII веках, помимо цифр и слов, появляются первые объективные оценки полноты. Математик и писатель Джероламо Кардано в середине XVI века в «Мемуарах» подробно описывает собственную внешность: отмечает свой «незначительный рост», «узковатую грудь», «длинную и тонкую шею», рассказывает о чертах лица[392], но ничего не сообщает о фигуре, животе, ногах, частях тела, не поддающихся описанию. Однако он рассматривает себя, находит какие-то признаки и говорит о них. В этом беспрецедентном свидетельстве мы впервые видим субъекта, оценивающего собственную внешность. Кардано сообщает, что следит за своими объемами: он не полнеет и не худеет. Это, конечно, косвенная оценка, основанная на ощущении перстней, на чувстве, что «их давление на пальцы осталось прежним»[393]. Кардано не взвешивается, не прибегает к цифрам. Он не изучает свое отражение: в XVI веке не было зеркал, в которых можно было бы увидеть себя в полный рост. Он не оценивает свою полноту ни по тому, приходится ли подгонять по фигуре одежду, ни по состоянию контуров тела. О своих «объемах» Кардано судит лишь по перстням, по их давлению на пальцы. С одной стороны, это говорит о внимании к внешности, с другой — о приблизительности ее оценки: автор следит за своим внешним видом, но по сравнению с сегодняшними критериями приводимые им сведения неточны. Это лишь базовое наблюдение, проводившееся без использования специальных средств и инструментов.

Естественно, проявляются и другие признаки — например, тесная одежда, о чем в 1528 году говорит Бальдассаре Кастильоне, обращаясь к «придворной даме». Первичным остается эмпирический «расчет на уровне ощущений»: необходимо оценить, «какова она — чуть более полная или чуть более худая, чем следовало бы», и «помочь с выбором одежды»[394], чтобы компенсировать излишек или недостаток. Оценка привязана к одежде. Выход можно найти при помощи подходящей ткани. В XVII веке этот прием использовали также весельчаки, описанные Таллеманом де Рео. Это была хитрость, заставлявшая «тупицу» поверить в то, что он внезапно растолстел, наевшись грибов и другой еды, вызывающей обильное газообразование. Человек беспокоится, чувствует себя «раздавшимся», ему жмет одежда, которая попросту была «ушита» шутником-слугой[395]. Этот пример мог бы показаться смешным, если бы не демонстрировал роль одежды при спонтанной оценке. Елизавета Валуа, в 1560 году в возрасте 15 лет ставшая королевой Испании, также была вынуждена обновить гардероб из-за того, что пополнела: «Ей нужны платья на четыре пальца шире, чем те, что она носила, пока была здесь»[396]. То же самое вспоминает мадам де Севинье, описывая свои попытки похудеть в пятидесятилетнем возрасте: «Я не пускаюсь во все тяжкие и так далека от мысли о смерти, что ушила юбку на полпальца с каждой стороны»[397]. Без сомнения, такие единицы измерения, как палец и полпальца, основаны на интуиции, однако весьма эффективны.

Принцесса Пфальцская в конце XVII века упоминала об ощущении вздутия: «Тело мое пухнет, у меня колики, и хорошо бы мне пустить кровь»[398]. Она указывает местоположение этого явления, связывает его с проблемами селезенки, пытается определить размер: «У меня слева опухоль размером с детскую голову»[399]. Это странные определения, они непривычны и свидетельствуют о «прислушивании» к себе, но носят частичный характер: речь идет о местных изменениях, но объемы и плотность тела в целом пока не оцениваются.

В высшей степени редко при описании телосложения встречаются цифры. Упоминание о них находим лишь однажды — в 1638 году Пьер де Мулен указал, что окружность талии должна быть вдвое больше окружности шеи, но это соображение выглядит искусственно и на практике почти не применялось:

Окружность талии — в том месте, где находится диафрагма, — должна бы составлять две окружности шеи. Я говорю о пропорционально сложенной фигуре, а не об обрюзгшем и заплывшем жиром теле[400].

В повседневной жизни очень редко указывается масса тела. Исключение составляют откровения Сэмюэла Пипса по поводу лондонских пьяниц, сделанные в середине XVII века: «Беседуя, мы дошли до разговоров о том, кто сколько весит, что позволило заключить несколько пари»[401]. Сначала делалось «теоретическое» предположение о весе, после чего проводилась его проверка на весах. Столь банальное действие практически нигде не описывалось. Дело в том, что в XVII веке изменения контуров фигуры воспринимались в первую очередь на глаз, на вес внимания обращалось значительно меньше.

Кстати, о том же самом в XVI веке оставил уникальное свидетельство Маттеус Шварц, богатый банкир из Аугсбурга, друг банкиров Фуггеров[402]. Шварц был до такой степени охвачен страстью к собственному жизнеописанию, что ежегодно заказывал свой портрет, чтобы «представлять собственные одежды» и сличать свою внешность с портретом «через пять или десять лет»[403]. Наряды и позы на этих портретах роскошны. Есть еще одна знаменательная особенность: в 1526 году, в возрасте «29 лет 4 месяцев и 8 дней» Маттеус, решивший, что он «растолстел и стал жирным», заказал свой портрет в обнаженном виде в фас и со спины; это двойное изображение должно было свидетельствовать о том, как он располнел. При этом не приводится никаких комментариев, никаких цифр — только это изображение отяжелевшего тела, «немое» свидетельство небывалого прежде, но все еще ограниченного внимания к своему облику.

Вообще говоря, взвешивание тела не является традицией. То же относится к взвешиванию животных при продаже. Цену в данном случае формируют такие показатели, как форма головы, цвет кожи и шерсти, возраст, родословная (было ли у нее потомство — например, если речь идет о корове). Отсюда весьма специфическое представление животных — объектов торга: «корова, уже рожавшая, масть черная, возраст два с половиной года» была продана в 1606 году в Орлеане за 30 турнуа (турских ливров); или другая корова, «рыжей масти с теленком», продана там же в 1640 году за 54 турнуа[404]. Вероятно, вес тоже имел значение, но цена определялась интуитивно и была предметом торга.

В XVII веке делаются первые попытки измерить человеческое тело, при этом рассматриваются лишь случаи необычной и чрезвычайной полноты. В 1635 году Даниэль Зеннерт приводит два характерных примера: тридцатишестилетняя жительница Страсбурга, весившая 480 фунтов (240 кг), которая не могла перемещаться, лишь едва шевелилась, и мужчина, вес которого превышал 400 фунтов (200 кг) и который «появлялся на публике», несмотря на то что ему было трудно двигаться. У второго пациента была одна особенность: врач утверждал, что из-за избыточной массы тела «из его пупка выделяется серозная жидкость»[405]. Это косвенным образом подтверждает неоднозначность в отношении к избытку веществ — жидкостей, жиров, серозных экссудатов. Время от времени в медицинской литературе XVII века появляются цифры, всегда «невероятные»: в 1648 году Томас Бартолин пишет о десятилетнем ребенке, весившем 200 фунтов (100 кг), Доменико Панароло в 1647-м упоминает о 30 фунтах (15 кг) жира, «скопившегося на коленях» одной женщины[406], а Михаэль Эттмюллер в 1691 году рассказывает о мужчине, который весил 600 фунтов (300 кг) и не мог двигаться[407]. Безусловно, это «предельные» значения, которые показывают, что излишки жира очень медленно, но все же начинают считаться заболеванием. Они демонстрируют, что медицина по-прежнему интересуется лишь особыми случаями, ужасными уродствами, к которым приводят «гигантизм» и «выходящая за пределы обычного» полнота.

Повторим, вес при этом не оценивается.

Внимание к верхней части тела

Тем не менее в практических руководствах по уходу за собой появляется и нечто новое. Книги о красоте, написанные в эпоху Ренессанса, впервые касаются темы фигуры, в отличие от подобных средневековых текстов, где речь шла только об уходе за лицом[408]. Например, там говорится о состоянии живота женщины после беременности: эта часть тела особенно интересовала анатомов, несмотря на то что преобладал взгляд на фигуру в целом. Андре Ле Фурнье в 1542 году в книге «Украшение человеческой природы»[409] и Жан Льебо в 1582-м в книге «Облагораживание и украшение человеческого тела»[410] задаются вопросом, как избежать обвисания живота после беременности. Луи Гюйон в самом начале XVII века рассматривает этот вопрос шире и изучает разнообразные «уродства» фигуры роженицы, обвисание и полноту живота, его «западание» и худобу, растяжки, «смещение бедер», «дряблую кожу». Все это он изучает для того, чтобы найти оптимальные средства для коррекции тела[411].

Наконец, надо сказать еще вот о чем: ногам, их полноте и деформациям уделялось очень мало внимания или не уделялось вообще, так как они всегда оказывались скрытыми, «спрятанными под одеждами»[412] и потому не были достойны того, чтобы их «исправляли». Это очень ярко показано в реплике, отпущенной в диалоге, который состоялся между матерью и дочерью в конце XVI века: «Какой смысл заботиться о красоте ног, если их нельзя показывать?»[413] Принцип гуморальной теории, согласно которой человеческое тело состоит из жидкостей — в особенности женское тело, в котором слизь порождает различные жидкие вещества, — способствует грузности нижней части тела, утяжелению бедер, их неизбежному ожирению. Но как именно следует беспокоиться о том, что скрыто? Посмотрим на изображение обнаженной женской фигуры 1586 года, иллюстрирующее физиогномику Джамбатисты делла Порта[414], на котором акцентируются полные бедра и узкие плечи, легкость бюста и шеи, обвисание ягодиц и бедер чуть ли не до колен. Еще больше впечатляют итальянский перевод этого текста и гравюра 1644 года: бедра молодой женщины ярко выраженной конической формы противопоставляются аккуратным цилиндрическим бедрам мужчины, изображенного в виде крылатого Меркурия[415]. Красота женщины в течение долгого времени оценивалась лишь по верхней части тела — голове, бюсту, талии, тогда как нижняя его часть терялась под складками широких юбок. Важна была стыдливость и сдержанность, отеки требовалось скрывать, а достоинства верхней части тела всячески подчеркивать[416].

В конечном счете интерес к внешнему виду живота и конечностей имеет социальную подоплеку. Это можно заметить в знаменитом труде Оливье де Серра «Сельскохозяйственный театр», изданном в 1600 году[417]. Там приводятся рецепты, призванные сделать деревенских женщин красивыми, однако все мази и притирания предназначались лишь для щек, губ и рук. Советов, как сохранить подтянутый живот и стройность ситуэта, не было, — видимо, автор считал, что подобные вещи не интересуют крестьян, тогда как в более подробных рекомендациях Жана Льебо их можно было найти. В анонимных «Рецептах красоты» обнаруживается то же самое: для простонародья приводились лишь снадобья по уходу за лицом[418], а советы, предназначенные для «благородных» дам, распространялись и на другие части тела.

Новейшие диеты и запреты

Независимо от того, что рекомендуют врачи, в обществе были признаны и применялись разные практики похудения. В литературе упоминаются «способы» похудеть. Монтень прямо заявляет о своем желании сохранить внешность, то есть не располнеть. Он признается, что «иногда отказывается от еды», чтобы вылечить желудок, избежать его переполнения, не допустить влияния Вакха, этого «божка, страдающего несварением и отрыжкой, переполненного винными парами»[419]. Следует ограничить количество потребляемой пищи, чтобы не напоминать разжиревшего бога вина.

Отсюда необходимость «наблюдения», а также оценки объемов и черт внешности (неизбежно приблизительной). Монтень также признается, что у него случались и приступы жадности: порой он ел так быстро, что прикусывал язык и пальцы. Что же касается примерной оценки контуров фигуры, то в оправдание своего поведения он говорит не о появляющихся признаках полноты, но об изобильных телесах пьяного бога.

Идея о необходимости сдержанности подтверждается и в других текстах эпохи Возрождения. Так, Аретино в 1537 году, выражая разочарование, сообщает о своем желании похудеть и хоть как-то сесть на «диету». Разочарован он не потому, что его тело будет «сопротивляться», — вопрос о возможном «срыве» диеты в эпоху Возрождения не обсуждался. Дело в том, что жизнь в городе автора — Риме — практически не давала ему возможность соблюдать ограничения в питании. Как следствие — досадное «ожирение» и «непрекращающаяся ярость»[420], вызванная неудачей. Для того чтобы по-настоящему похудеть, нужно большое горе, «потеря женщины, некогда моей, а ныне принадлежащей другому»[421], нравственное страдание, которое мужчины и женщины старой Европы связывали с «когтями чумы или голода»[422]. Возникает еще один повод для гнева — излишняя худоба.

Впрочем, похудение не всегда было целью подобных ограничений. Знатный венецианец Луиджи Корнаро, в середине XVI столетия размышлявший об умеренности, «прислушивался» к реакциям собственного тела на съеденную пищу. Цель была весьма проста: пересмотреть еду и отобрать ту, что поможет избежать «недомоганий», вызванных, по его мнению, «беспорядочной жизнью»[423]. Это, конечно, эмпирический подход к диете: Луиджи Корнаро начинает с того, что ищет подходящие для себя продукты, которые не вызывают ни расстройств, ни напряжений. Никакого отношения к внешности эта диета не имеет. То же самое несколькими десятилетиями позже описывал в своих «советах, как жить долго» Леонард Лессий. Более того, чтобы как можно проще достичь «духовных функций», этот иезуит, исходя из научных принципов, разработал в 1613 году «подходящую меру еды и питья»[424].

Гораздо интереснее бесконечный эксперимент, проведенный в начале XVII века знаменитым итальянским врачом Санторио. Он создал «качающийся стул», сидя на котором часами работал, ел и занимался прочей деятельностью. Этот гигантский инструмент был настолько сложно устроен, что крепился к потолку. Целью исследования была проверка того, насколько тело становится легче и тяжелее в течение дня, недели и сезона. Это отнюдь не было банальностью. Целью расчетов были не худоба и не полнота, а временная потеря веса вследствие «неощутимого дыхания кожи», невидимого пота, испарявшегося час за часом: именно Санторио первым сделал пот предметом научного исследования. Он считал поддержание массы тела на одном уровне признаком здоровья. По мнению Санторио, необходимо удалять все излишние телесные соки, которые, разлагаясь, могут навредить телу. Можно сказать, что это служит доказательством как сходства, так и различия между представлениями той эпохи и современными: исследование равновесия в данном случае не касается внешности и контуров фигуры. О жире как таковом, впрочем, речь не заходит. Значение имеет только гумор — жидкость неосязаемая и всепроникающая; важен также баланс, даже если он пока не применяется к контурам тела.

Как бы то ни было, диета, предложенная в XVI–XVII веках, обусловлена сокращением количества съедаемого: например, в XVI веке некий епископ, герой новеллы Бонавентюра Деперье, просит пригласившего его в гости кюре подать ему «легкое мясо»[425], а героиня другой его новеллы, девица из Тулузы, признается, что «отказалась от позднего ужина»[426]. Диета рассчитывается, зависит от количества потребляемых продуктов. Первым, кто оценил съедаемое в унциях, был ученик Леонардо Якопо Пантормо — дело происходило во Флоренции в начале XVI века[427]. Такими же подсчетами с увлечением занимался Луиджи Корнаро, вычисляя умеренное количество унций и их незаметное сокращение[428], а Эроар, врач будущего короля Людовика XIII, в начале XVII века день за днем скрупулезно отмечал вес того, что съедал дофин[429]. Таким образом, оценка массы съеденного начала проводиться значительно раньше оценки массы тела.

Также обращается внимание на качество питания: среди прочего подчеркивается необходимость употреблять в пищу «постное»[430] мясо, то, которое считалось «неэкскрементным», «поглощающим влагу» или «очищающим»[431], как тогда выражались. Возник образ сухости. По-прежнему полагают, что жир имеет то же происхождение, что и жидкости, а качества тела зависят от качества телесных соков. В XVI–XVII веках старинные представления углубляются, теперь акцент делается на деталях. Именно поэтому опасными для здоровья считаются животные из болот, туманных и зловонных областей; птицы, живущие в прудах со стоячей водой, — утки, турпаны, утки-мандаринки; старые животные, чьи телесные соки слишком густы; те животные, мясо которых «переварено»; те, кого кормили грубыми кормами, в особенности свиньи, постоянно блуждающие в поисках еды; те, кто слишком горяч и похотлив, например козлы, «от которых исходит очень сильный и неприятный запах»[432]. Отсюда же — чувство «опасности», возникающее при малейшем «намеке» на что-то липкое или жирное. Например, мясо ягнят, «особенно совсем маленьких, которые еще питаются молоком матери», считается слишком «вязким», слишком «влажным и поэтому с трудом перевариваемым»[433], а многие рыбы обладают «массивным, вязким, тяжелым» мясом[434], в особенности те, что живут в стоячих водах, где нет течения и волн[435]. Сюда же следует отнести сочные овощи, фрукты и цитрусовые, чья насыщенность влагой может вызывать беспокойство[436]. Наконец, опасной считается пища, вызывающая образование кишечных газов: «каштаны, репа, горох, бобы и подобные вещи»[437], разбухающие в человеческом теле. Ну а «всяких мелких птичек, живущих в горах»[438], с их душистым, «воздушным» и «не содержащим большого количества воды»[439] мясом, едят без вреда для своего здоровья. Граница, проходящая между сухим и влажным, пусть нечеткая, по-прежнему разделяет здоровое и нездоровое, удобоваримое и неудобоваримое, стройность и полноту.

Помимо диеты, большое внимание уделяется кровопусканиям и слабительным средствам, которые постоянно упоминаются в фармакопеях: например, мускатная роза для очищения серозных и прочих телесных жидкостей, ревень, семена дикого шафрана — «для устранения непроходимости и мягкого очищения вязких жидкостей»[440]. Во всем этом доминирует убежденность в том, что «полнота» не представляет большой терапевтической проблемы, нужно лишь разбавлять жидкости, освобождать их и выводить из организма. Согласно господствовавшему мнению, полнота, помимо неуклюжести, которую она влечет за собой, может быть также знаком злой воли или упрямства, поскольку вывод излишков из организма всего лишь дело техники, вполне «законное и полезное», ведь «тело освобождается от всего, что ему вредит количественно или качественно»[441].

«Обезвоживание»

Наконец, теперь диета связывается с согревающими физическими упражнениями. В мемуарах и научных трактатах физические упражнения упоминаются редко, но заслуживает внимания отмеченный итальянскими послами пример Екатерины Медичи, не соглашавшейся со своей полнотой:

Королева-мать очень любит комфорт; она ведет беспорядочную жизнь и много ест, но после этого прибегает к интенсивным физическим упражнениям. Она ходит пешком, ездит верхом на лошади, она всегда в движении. Что удивительнее всего, она даже принимает участие в охоте[442].

Аналогичным образом игроки в мяч в Телемском аббатстве, описанном Рабле, устроившись у огня, с силой трут себя полотенцами, чтобы удалить из тела излишнюю влагу[443], а принцесса Пфальцская в XVII веке «для улучшения пищеварения ходила по своей спальне в течение получаса»[444].

В конечном счете можно сказать, что физическая активность определяется «от противного»: она противопоставляется неподвижности, лени и тяжести. Здесь все зависит от движений, от бурных проявлений жизни, разнообразных и несистематических. Нет даже намека на какую-либо гимнастику: испарение жидкости происходит вследствие трения, вызываемого движением, благодаря чему согреваются отдельные части тела. Отсюда совершенно особое значение, придаваемое принципу «не любить свою праздность»[445], высказанному в 1609 году в пространном панегирике Генриху IV Антуана де Бандоля, или нараставшая в XVII веке убежденность в том, что любая трудовая деятельность способствует похудению: «Работающие люди редко бывают мясистыми и пузатыми. <…> На их примере видно, как эффективны интенсивные и постоянные упражнения для сохранения стройности тела»[446]. Об упражнениях осталось мало сведений, но представляется, что в первую очередь речь шла просто о движениях, а не о продуманной системе: это было «изнурение различных частей тела»[447], что способствовало устранению лишнего. Именно так реагировала на сознательно производимые движения будущая дофина, герцогиня Бургундская, с двенадцатилетнего возраста имевшая «склонность к полноте»[448], о чем около 1680 года упоминала мадам де Келюс.

Вероятно, важно не только то, чем питается человек, сколько и как он двигается, но и то, чем дышит, какая атмосфера проникает в его тело. Ничем иным Просперо Альпини не может объяснить полноту египтян, которых он встречал во время своих путешествий в конце XVI века[449]. Условия жизни каирцев, например, должны были бы способствовать их стройности, сухой климат должен был их высушить. Они же, напротив, все толстые, переполненные различными телесными жидкостями. Просперо Альпини называет причины этого: постоянная похоть, небрежность, водянистая пища, частое питье, частые купания, продолжительное нахождение в душных замкнутых помещениях. Венецианский врач утверждает, что в организм проникают слишком плотные жидкости и воздух. С господствовавшей в XVI–XVII веках точки зрения человеческое тело зависело от «местонахождения»: пористые оболочки делали его уязвимым. В частности, расслабляющий кожу жар женской бани наполняет тело излишней влагой. В этом случае похудению будет благоприятствовать лишь сухой климат. Так же считает и мадам де Севинье: она противопоставляет сухой воздух Гриньяна, способствующий похудению, воздуху Бурбийи, влажность которого вызывает полноту: «Что касается здешнего воздуха (Бурбийи), достаточно им дышать, чтобы растолстеть»[450].

Уксусы и соли

Следует подчеркнуть важность женской стройности в западной системе ценностей. Вот как «естественно» в 1609 году Фабио Глиссенти противопоставляет манеру худеть венецианок и неаполитанок:

Первые (венецианки) берут разные орехи — кешью, миндаль, фисташки, кедровые, косточки дыни, мясо куропатки и петуха. Кладут все это под пресс, добавляют сахара, и у них получается что-то вроде марципана; каждое утро они съедают некоторое количество этой смеси и запивают большим стаканом кипрского вина[451].

Вторые (неаполитанки) чаще использовали рис, ячмень, семена кунжута, бобы, другие южные растения, которые, предположительно, способствовали избавлению от телесных соков. Еще более простой и очень популярный рецепт из серии «как не толстеть» из некой «книги секретов» XVII века таков: «Расколите вишневые косточки, обваляйте их в сахаре на манер драже и принимайте по утрам и вечерам»[452].

В анекдотах Жана Льебо, записанных во второй половине XVI века, говорится о «трудностях», к которым иногда приводили подобные действия: следовало не только «воздерживаться от еды», но и подмешивать в нее «толченый мел»[453], использовать терпкие, грубые вещества, изгонять ненавистную влагу при помощи высушивания. Льебо рассказывает о «многих благородных дамах и девицах», которые ждут от подобных действий конкретного результата — «стройной фигуры»[454]. Наряду с этим уксус, лимон и другие кислые продукты считались способствующими похудению из-за своего «вяжущего» действия[455]. Это показывает поведение графа де Люда, описанное Бюсси-Рабютеном примерно в 1660 году: «рожденный с явной тенденцией к полноте»[456], граф сумел сохранить «тонкую талию» благодаря «диете и уксусу», но это «испортило» его желудок. Мадам де Гондран, дочь генерального контролера соляного налога, о которой пишет Таллеман де Рео в 1650 году, была уже «довольно толстой». Внезапно она решает похудеть. Пьет «чистое вино» и достигает результата: ее талия становится «как никогда прекрасной»[457]. Овдовев и вновь располнев, мадам де Гондран с небывалым рвением прибегает к тем же средствам, «к уксусу, лимонам и прочей гадости», худеет, «но здоровье ее необратимо подорвано»[458]. Конечно, Таллеман де Рео насмехается, язвительно высказывается по поводу столь чрезмерных усилий, однако и сам он убежден в эффективности кислого, полагая, что именно кислоты имели решающее значение для маршала Сен-Жермена, который также похудел «благодаря тому, что пил уксус»[459]. Ту же самую мысль подтверждают фармацевты, жившие во Франции классической эпохи, приписывая уксусу способность «уничтожать и ослаблять жир»[460].

Более того, на Западе в Новое время незаметно изменился статус женщины, что усилило внимание к состоянию фигуры. В первую очередь это касалось «придворной дамы», поскольку придворная жизнь обретала новые формы, и эстетическая роль дам усложнялась: «Ни один двор, сколь угодно великий и пышный, без женщин не может иметь в себе ни красоты, ни блеска, ни веселья»[461], — уверял Бальдассаре Кастильоне[462]. Брантом заявляет об этом прямо: «Главным украшением двора были дамы»[463]. Яркий пример тому — Екатерина Медичи (середина XVI века): королевский двор становится больше, делается явный выбор в пользу красоты, за поддержанием дворца в порядке ведется постоянное наблюдение. Как следствие — какая бы то ни было небрежность оказывалась под запретом. При дворе Екатерины Медичи существовало правило: «Женщинам и девицам приказано наряжаться… <…> Они должны казаться богинями. <…> В противном случае их ждет выговор»[464]. Это, без сомнения, повышало культуру поведения и вызывало необходимость оттачивать поведение и манеру одеваться.

Это символический подход: женская красота становится «декоративной», а несоблюдение придворных правил влечет за собой наказание. Наконец, появляется идея о том, что женская внешность должна быть направлена «внутрь», «располагать к себе», быть «гостеприимной», создающей красоту и уют в жилище. Напротив, мужчина призван противостоять «внешнему миру» и его облик должен соответствовать предназначению.

Подобные различия недвусмысленно почеркиваются в ренессансных трактатах о красоте: мужчина обязан быть сильным, женщина — красивой; ему — «работа в городе и в поле»[465], ей — «поддержание уюта в доме»[466]. Очевидно, что это подразумевает «тонкую» талию и «крепкий живот, без складок и морщин»[467]. О том же самом говорится и в сочинениях о костюмах: подчеркивается необходимость стягивания и плотного облегания тела тканью: так, девицы из Феррары гордились своими «стройными талиями», а женщины Антверпена похвалялись тем, что «хорошо пригнанные корсажи их платьев придают изящество и грацию всей верхней части тела»[468].

Пояса, пластины и корсеты

В XVI–XVII веках основным направлением в моде были сильно зауженные, давящие одежды: дамы не просто носят пояса из ткани, которые в XV веке выставляли напоказ на турнирах короля Рене[469], теперь, если они слишком полные, то им приходится сильно затягивать свои телеса. Андре Ле Фурнье пишет о полосах из льняной ткани[470], Жан Льебо — о шнуровках[471]. Иными словами, ответом на слишком толстый живот стало стягивание. Все это говорит как о попытках скрыть избыточную полноту, так и о вере в эффективность механического сдавливания. Начинается новая эра, дающая надежду на то, что прямое воздействие на формы тела способно их изменить. Подобные новшества в одежде иногда использовались и слишком толстыми мужчинами. Скорее всего, хорошо подогнанные механические приспособления на шарнирах соответствовали высокому статусу.

Пьер де л’Этуаль в 1592 году отнюдь не удивился, увидев «стянутого ремнями, как мул»[472] испанского посла — его тело было сплошь утянуто ремнями и поясами, чтобы живот не потерял форму после еды. В следующие десятилетия подобное использование ремней становится обычным делом. «Толстяк Рене» Монфлери, в 1650-х годах игравший в пьесах Корнеля и высмеивавшийся Сирано де Бержераком за то, что он такой толстый, носил особый бандаж из широкой металлической полосы, сдавливающей живот[473]. Ну а живот «Толстяка Гийома», игравшего в театре «Бургундский отель» в 1630-х годах, поддерживали два огромных пояса: один располагался под грудью, другой ниже пупка, делая его полноту подчеркнуто зрелищной[474].

Необходимо отметить, что к такому приему прибегают, в частности, чтобы сохранить форму верхней части тела. В конце XVI века Жан Льебо предлагает устройство для рожениц, помогающее им избежать «чрезмерной» полноты груди[475]. Из металла делается форма: стальная пластина, подвешенная к шее, поддерживает грудь, а два «маленьких кусочка пробки», расположенные под мышками, давят на нее с боков. О регулярном использовании этого приспособления и о его распространенности сведений нет, в то же время книга Льебо с приложением «Секреты лечения женских болезней»[476], в котором повторяются эти предложения, получила большое распространение и многократно переиздавалась. Идея вполне каноническая: по замыслу автора, «элементарное» устройство поддерживает «расслабленное» тело, формирует телосложение. Предполагалось, что жесткие стальные пластины будут предотвращать или исправлять ожирение.

Изобретение корсета на самом деле было всего лишь продолжением этих начинаний. Теперь от женщин ожидают стройности, и прежняя форма становится футляром. В конце XVI века «ужасно растолстевшая»[477] королева Маргарита Наваррская прибегала к металлу, чтобы удержать свои телеса: «Она приказывала накладывать жестяные пластины себе на бока»[478]. Подобная практика появилась в последние десятилетия XVI века и стала обычной для дам из высшего общества, стремившихся иметь «тонкую талию»[479]. Самыми распространенными были жесткие пластины из китового уса, которые «простегивались» вместе с тканью. Отсюда возникло название «стеганое тело», упоминавшееся венецианцем Липпомано, который в 1577 году путешествовал по Франции и отметил широкую распространенность этого предмета: «У них есть корсет или камзол, называемый „стеганым телом“; он придает осанке легкость и делает фигуру стройнее. На спине он застегивается на крючки, что делает еще красивее грудь»[480]. Это триумф технических приспособлений.

Этим все сказано: фигуры стали более стройными, тела стали казаться легче. Корсеты могли быть устроены по-разному, но цель у них одна — сжатие. Монтень подводит итог: крепкие крючки могут обеспечить изящество. И в то же время это крайняя степень принуждения плоти: «А каких только мук не выносят они, чтобы добиться стройного стана, затягиваясь и шнуруясь, терзая себе бока жесткими, въедающимися в тело лубками, отчего иной раз даже умирают!»[481],[482] Чезаре Верчеллио в 1590 году рассказывает об испанской версии подобных приспособлений: «По бокам корсаж столь узкий, что с трудом можно понять, как он вмещает тело»[483]. В XVII веке был создан отдельный цех портных, изготавливающих женские и детские корсеты. К концу века в Париже таких обществ будет восемь[484], корсеты делались по строгим правилам, что позволяло предупредить любое «выскальзывание» живота. Следовало размещать «самые прочные, самые крепкие пластины китового уса в поясничной части и на животе, по бокам — помягче»[485]. Именно живот полагалось «удерживать». Показательно обращение мадам де Ментенон к ученицам Сен-Сира: «Всегда носите корсет и избегайте любых излишеств, свойственных нашему времени»[486]. Таким образом, средство от полноты как будто было найдено, появились инструменты для моделирования тела.

Нельзя, однако, забывать о фатализме, прозвучавшем в словах Куланжа, друга мадам де Севинье, который по возвращении из путешествия вынужден был признать, что очень растолстел: «Сударыни, я боюсь, как бы вы не сочли меня слишком толстым, но что с этим поделаешь?»[487]

Часть третья. От неуклюжести к бессилию. Эпоха Просвещения и чувствительность

С наступлением эпохи Просвещения отношение к объемам тела становится более индивидуальным. Выявляются различия в характере полноты, разнятся также ее степени, еще пока не изученные, а только намеченные. Появляются и приемы для измерения полноты, пока робкие, но все же они есть.

Это позволяет обнаружить различия, до сих пор скрытые: например, в мужской фигуре допускалась некоторая округлость, женской фигуре в этом было отказано; в социальном плане умеренная полнота могла представлять собой какую-то ценность. Работа взгляда меняет восприятие: возникает тревога по поводу полноты, которой на самом деле не существует, беспокойство смещается, взгляд обостряется.

Еще одно изменение более непосредственно затрагивает представление об избыточном весе. Старый взгляд, согласно которому все заполняют водянистые вещества, усложняется. Выраженная полнота — это уже не только тяжесть, но и потеря реакции, нервное истощение. К прежним вопросам о теле, похожем на предметы повседневного обихода, с его «мешками» и «рытвинами», присоединяются вопросы о теле, наделенном специфической энергией — энергией органики и жизни, раздражимости и чувствительности. Критика полноты моментально переориентировалась, стала обращать внимание на импотенцию, бесплодие, сосредоточилась на недостатке живости вплоть до того, что впервые заклеймила «избыток» цивилизованности, излишнюю искусственность и бьющую через край суетливость, тщету. Выдвигались обвинения против того, что больше всего обесценивалось эпохой, а именно против потери чувствительности. Жир становится синонимом бессилия: его стигматизация — непременная черта того времени.

Изобретаются новые практики, отдающие предпочтение возбуждающим средствам, повышающим мышечный тонус, холодным ваннам, а в некоторых случаях даже использованию электричества. В этих приемах видна уверенность в том, что благодаря повышению активности можно добиться успеха.

Глава 1. Появление нюансов

С наступлением эпохи Просвещения по-новому оцениваются контуры тела. То в одной, то в другой медицинской книге появляются обозначения веса в цифрах, на самых распространенных иллюстрациях изображаются фигуры разных объемов. Слов для определения некоторых понятий еще пока может не быть, объяснения иногда запаздывают, но в жанровых сценах, представленных на гравюрах, мы видим различную «плотность» фигур, порой иерархизированную. История полноты — это также история медленного осознания разнообразия форм и их возможных изменений, притом что стремление к стройности необязательно усиливается. Культура Просвещения внимательна к личности, что проявляется в индивидуализации восприятия жира.

Усилия «неутомимые» и усилия «тщетные»

В газете Le Spectateur, освещающей нравы, в 1711 году находим интересный пример взвешивания. Подробности приводятся в пространном письме читателя. Он пишет, что хотел преодолеть «болезненное состояние» при помощи старого приема, использованного падуанским врачом Санторио[488], а именно поддерживать баланс веса съеденного и отходов. Для лучшей регистрации всех колебаний веса он соорудил массивный инструмент: огромные весы с сиденьем и встроенным столом; конструкция была похожа на аппарат, изготовленный падуанским врачом столетием ранее. Автор письма регулярно использовал свои весы, взвешивался в течение трех лет, фиксировал все, что попадало в его желудок, все, что выходило из него, день за днем сравнивал эти цифры, боролся с излишками телесных соков, которые, как он полагал, вредили его внутренностям. Он сообщал о разочаровании: его физическое состояние не изменилось, его ум «волнуется», силы «на исходе»[489]. Более того, постоянные измерения его удручают. Газета с ним соглашается и иронически комментирует его вычисления: «управление своим здоровьем при помощи унций и скрупул»[490],[491] оказалось неэффективным.

Остается свидетельство, пусть и ограниченное лишь количественными аспектами пищи. Остаются расчеты, остаются весы, остается мысль о необходимости постоянных записей. Этот прием тем более показателен, что множество врачей в 1720–1730-х годах, в особенности в Англии, пытаются вести такие записи на долгосрочной основе[492]. В текстах Брайана Робинсона[493] и Джона Лининга[494], например, находим целые серии таблиц с записями, сколько весит тело человека, сколько весит съеденная пища, сколько — отходы. Лондонец Джон Флойер сравнивает массу своего неощутимого потоотделения с цифрами, приводимыми Санторио, и делает вывод о различиях между Англией и Италией[495]: под лондонским небом, более холодным и туманным, интенсивность неощутимого потоотделения меньше, чем в Италии. Подобные же расчеты проводили Томас Секер в Лейдене[496] и Джордж Рай в Дублине[497]. Цифры явно побеждают, и такая практика в медицинском мире представлена в достаточной мере для того, чтобы Якоб Лейпольд в 1726 году[498] смог заявить об обновлении весов Санторио и предложить свое устройство, так искусно уменьшенное, что его возможно транспортировать. Это изобретение получило более широкое распространение.

Однако нет сомнений в том, что в основе этой практики не лежат представления ни об ожирении, ни о стройности. В первую очередь речь идет о здоровье пациента: имеются в виду не жир как таковой, но потоотделение, не объем, но пары телесных соков и воды. К тому же это мужской взгляд, взгляд врачей, которых интересует прежде всего функционирование организма, его поддержание в форме на ежедневной основе: баланс между тем, что попало в организм, и тем, что из него вышло. Важны не контуры фигуры, но неощутимое испарение, которое считается необходимым, чтобы избежать любого внутреннего «нарушения». Очевидно, что предметом изучения не является потеря веса, как это будет позже. Не стоит забывать и об обескураживающе сложных инструментах.

При этом надо подчеркнуть появление цифр, пусть пока очень далеких от какой бы то ни было оценки полноты. Это важнейшая предпосылка: зарождается принцип взвешивания телесных «вещей», повторения движений, сравнивания результатов. Предпосылка тем более важная, что речь идет о поддержании уровня массы тела.

Что важнее — окружность талии или вес?

Осознание шло медленно. Это видно из короткого ответа генерал-лейтенанта парижской полиции на обращение некоего господина Деборда в 1725 году. Проситель предлагал установить в общественных местах инструмент собственного изобретения, при помощи которого можно было взвешивать публику: висящее сиденье, снабженное римским коромыслом. Деборд видел в этом «невинное развлечение», игру. Резкий ответ главы полиции весьма характерен: «Мы не видим никакой необходимости или пользы в установке весов для взвешивания людей…» Здесь не только отсутствие интереса к взвешиванию, но и боязнь беспорядочного скопления людей и волнений, которые могут быть вызваны «заключением сделок и пари»[499]. Власти в 1725 году остаются равнодушными к тому, кто сколько весит: взвешивание кажется всего лишь веселым времяпрепровождением, пустым любопытством.

В эпоху Просвещения начинают измерять окружность талии, и появляются новые цифры, новая точность. В 1752 году Вольтер указывает размеры своего Микромегаса[500]: рост 120 тысяч королевских футов, обхват 50 тысяч королевских футов[501], а Джонатан Свифт в 1722 году для своего Гулливера и странных народов, населяющих Лилипутию и острова Лапута, никаких подобных цифр не приводит[502]. Редакторы Journal de médecine в середине XVIII века описывают разные экстремальные случаи и указывают «данные» некоторых удивительных толстяков[503]: в 1757 году упоминается кюре из Сент-Эсеба, обхват талии которого составлял 6 футов (182,88 см), в 1760-м — судебный пристав из Санса с окружностью талии 8 футов (243,84 см), а в Эссексе семь человек на спор втиснулись в куртку некоего Эдуарда Брайта, не оторвав от нее пуговиц: его потрясающие объемы стали курьезом. Повторим, все эти исключительные цифры — лишь развлечение, но они порождают новые ориентиры.

Во второй половине XVIII века подтверждением этой чувствительности, ставшей более ярко выраженной, может служить свидетельство Жана-Батиста Эли де Бомона. Оно весьма показательно, так как содержит самооценку автора. Начиная с 1752 года тот работал адвокатом в Париже, выступал защитником в знаменитых делах[504]. В 1760 и 1770 годах[505] его консультировали Антуан Пети и Самюэль Тиссо по поводу нарушений, которые сам пациент расценил как «чрезвычайную полноту». Во всех его письмах сквозит замешательство. В каждом из них виден особый способ объяснения этого: взгляд на оценку форм тела и их изменения одновременно «современный» и «устаревший», значение по-прежнему имеет окружность талии, а не вес, чрезвычайная полнота, а не стадии полноты. Фигура измеряется при помощи «шнурка», который отправляют врачу, чтобы он мог лучше разобраться в «болезни»; с течением времени цифры изменились: в 1767 году окружность талии равнялась «3 футам», а в 1776-м — «3 футам 11 дюймам 8 линиям»[506] (то есть 97,45 см и 129,02 см), но эти цифры не сопоставляются с ростом, что говорит об их неточности[507]. Появляется новая забота: теперь внимание обращается на единицы измерения контуров тела, то есть на дюймы и линии, количество которых увеличивается ежегодно, а то и ежемесячно. Стремление к большей точности приводит Эли де Бомона к измерениям перед каждым приемом пищи: «утром натощак, после двукратного посещения уборной»[508], чтобы результат никогда не был «ложным». Последнее новшество — измерения впервые используются для консультации.

Изобретение средних значений

Измерения при помощи шнурка превратили объем в «объект» измерений, а взвешивание становится обычным явлением не так быстро. Случай Джорджа Чейна, сконцентрировавшегося на весе, долгое время был исключительным. В начале XVIII века, через несколько лет после того как он прервал диету, о соблюдении которой говорил с сожалением, английский врач указывает результат взвешивания. Вес составляет 32 стоуна (180 кг)[509], что оценивается им как «чудовищность». Чейн встревожился, снова сел на диету, строго соблюдал ее, но пренебрегал записью сброшенного или набранного веса. Это косвенным образом подтверждает, что подобные отметки не принимались всерьез.

В 1760–1770-х годах возникают редкие примеры более точных вычислений. В то время появился новый инструмент: в середине века Джон Уайетт изобрел аппарат на основе римского коромысла с широкой горизонтальной площадкой, которая могла выдержать человека или животное[510]. Далее появляются более обстоятельные сведения: например, в 1760 году Малкольм Флеминг описал пациента, весившего 291 фунт (130–140 кг)[511], который благодаря лечению мочегонными средствами и мягкой водой за месяц сбросил 28 фунтов (около 14 кг). Эти меры, конечно, весьма окказиональны, и к тому же не принималась во внимание общепринятая постепенность потери веса. Важнее и показательнее идея Бюффона, высказанная им в 1777 году в дополнение к его «Естественной истории»: он предположил наличие цифровой зависимости между телосложением и весом. Бюффон не подтверждает распространившейся практики взвешивания, но использует связь, долгое время считавшуюся само собой разумеющейся, но не просчитанную: полнота человека высокого роста не то же самое, что полнота человека невысокого, вес великана и вес карлика — разные вещи. Он выдвигает совершенно оригинальную мысль: вес может оказаться «нормальным» или «избыточным» в том случае, если сравнивать между собой людей одного роста. Новизна идеи заключается в появлении различных стадий полноты при одном и том же росте: промежуточная фаза, фаза недостаточного веса, фаза избыточного веса. Новшество также состоит в стремлении дать этому название. Бюффон фиксирует четыре степени полноты и приводит лишь один пример: вес мужчины ростом 5 футов 6 дюймов (181 см) должен быть в пределах 160–180 фунтов (80–90 кг). Если он весит 200 фунтов (100 кг), он «толстый», если весит 230 фунтов (115 кг), он «очень толстый», а если его вес 250 фунтов (125 кг) и выше — то «слишком толстый»[512]. Впервые появляются «статистические» цифры, потому что представляют собой «средние» значения, даже несмотря на то, что Бюффон не приводит своих расчетов. Иначе говоря, это совершенно новый подход к изучению проблемы, пусть пока и мало применяемый.

Тогда же возникают схожие вопросы. Босье де Соваж, например, задумывается о пропорциях: сколько должен весить жир в зависимости от массы тела? Анатом из Монпелье приводит ответ в цифрах: «Изучая тела умеренно толстых субъектов, я обнаружил, что вес жира в них составляет половину веса всего тела»[513], а Тенон пробует определить «максимальный», «минимальный» и «средний» вес жителей Пасси, где у парижского врача есть «имение». Его план весьма конкретен: он собирается взвесить шестьдесят мужчин и столько же женщин в возрасте от 25 до 40 лет. Результат таков: максимальный вес для мужчин составил 83,307 кг, минимальный — 51,398 кг, средний — 74,038 кг; для женщин максимальный вес составил 74,038 кг, минимальный — 36,805 кг, средний — 54,916 кг[514]. Указаний на соотношение веса и роста нет. Зато исследованы средние и крайние цифры, различия между мужчинами и женщинами также уточнены. Культура эпохи Просвещения проявляет интерес к среднему состоянию тел.

Остановимся на этих цифрах — сначала на тех, что получены Теноном. Они вызывают почти антропологическое любопытство: вес характеризует «физическое состояние» населения, пренебрегая «излишней» худобой или «излишней» полнотой. Зато в этих расчетах виден спектр величин — самые большие и самые малые, к которым можно отнести ту или иную группу населения. Цифры, полученные Бюффоном, другие, они носят более программный характер, более «современны». Они характеризуют каждого отдельного человека, создают шкалу: устанавливается индивидуальная градация веса, минимальный и максимальный уровень массы тела по отношению к средней, свойственной данному росту. К тому же благодаря полученным результатам можно создать таблицу и распределить представителей населения по группам в зависимости от веса — от «наименьших» к «наибольшим». Бюффон мыслит о населении в целом и определяет долю толстых и худых внутри определенной группы людей. Конечно, эти таблицы в большей степени гипотетические, они касаются только одного роста (5 футов 6 дюймов)[515], их применение было крайне ограниченным, но они представляют собой новый взгляд на физическое состояние общества. В статье «Вероятность», которую Бюффон написал для «Эниклопедии», раскрывается смысл этих вычислений, создается новый образ государственного управления: собираются самые разные данные о темпераментах, возрастах, размерах, болезнях, чтобы «зафиксировать в долгосрочном периоде события, происходящие тем или иным образом»[516]. Знания о физическом состоянии общества начинают служить централизованному государству. Расчеты Бюффона остаются умозрительными, но тем не менее представляют собой первые робкие попытки создания некой градации толстяков.

Первые попытки изобразить формы тела

На фоне этой новой чувствительности к различным стадиям полноты возникают литературные эквиваленты. В середине века Мариво, например, ловко комбинирует внешность и слова персонажей, их движения и жесты создают зримый «образ» полноты, которой «на самом деле» нет, обыгрывается пограничное состояние и «излишки»:

Я увидел дородную женщину среднего роста, обладательницу бюста чудовищных размеров, подобного которому мне еще не приходилось видеть. <…> В ее движениях не чувствовалось той неповоротливости, какая бывает у тучных женщин; ни полнота, ни огромный бюст ничуть не затрудняли ее; вся эта масса двигалась с энергией, заменявшей легкость. Прибавьте здоровый и приятный цвет лица, присущий только людям могучего сложения, даже если они уже порядком утомлены жизнью[517],[518].

Движения и живость исправляют здесь спонтанный образ полноты, добавляя нюансов, выявляя различные ее степени. Такова была манера Мариво выявлять скрытые различия и любой ценой обозначать пороги. Он использует здесь также языковые средства, играет парадоксами, изучает границы с убежденностью, какой в текстах предыдущего века не встречалось. Аналогичные вещи находим в другом описании Мариво, где он исчерпывающим образом использует двойной смысл слов, чтобы как можно точнее описать «крайности» внешности:

Даме было примерно пятьдесят лет, может быть, шестьдесят, и она была полновата. <…> В ней еще осталась некоторая грация: это были зрелые прелести, но не увядшие, исчезающие, но еще не исчезнувшие. <…> Вся ее ошибка заключалась в том, что платье ее чересчур обтягивало[519].

Цель подобных описаний — бросить вызов языку, разнообразить его, не бояться оттенков, даже навязывать их: выйти за пределы обозначений, принятых в классическом языке, ограничивавшихся эпитетами «дородный», «пухленький», «жирненький», «кругленький»[520].

На гравюрах эпохи Просвещения еще отчетливее новое требование, предъявляемое к художнику, — изображать различные степени и типы полноты. Взгляд физиономиста улавливает «стадии» ожирения, на иллюстрациях сопоставляются фигуры толстых людей, мы видим отяжелевший подбородок или заплывшую шею, намечающиеся «мешки» под глазами, обвисшие щеки[521]. Голова клонится под нарастающей тяжестью плоти. В мельчайших подробностях изображаются разные фазы полноты, чего прежде в рисунках не было. Каспар Лафатер приблизительно в 1780 году обращает внимание на то, как важно, описывая индивидуальные черты человека, изображать его фигуру в целом — «позы, походку, осанку»[522], а не только лицо. Отсюда интерес к силуэту, к разнообразным отклонениям от нормы. Кажется, рисунок здесь говорит больше, чем слова. Впервые на картинах появляются нюансы, оттенки, о которых, как мы видели, писал Мариво и которые Бюффон пытался выразить в числах. Взгляд определенно стал острее.

В конце XVIII века художник Даниель Ходовецкий, иллюструя сочинение Лафатера о физиономике, создал серию портретов военных по одному шаблону. Фигура генерала с выступающим животом противопоставляется подтянутому офицеру и отощавшему солдату. Портреты представителей духовенства, выполненные для той же серии, демонстрируют, что чем выше занимаемый пост церковного иерарха, тем объемнее его фигура[523]. Замысел Даниеля Ходовецкого носит ярко выраженный физиономический характер: он стремится «изучить» стати человека, как раньше на протяжении долгого времени «изучалось» лицо, интерпретирует позы и осанку в качестве персональных или моральных признаков. Исследование тяжелой плоти, ранее ограничивавшееся изображениями Силенов и Вакхов[524], отныне сосредоточивается на ее разнообразии и стадиях.

Первый нюанс в том, что канонический образ толстяков больше не ограничивается округлостями. Избыточная полнота передается не только при помощи нагромождения сфер, как это в основном было до сих пор. Как раз тогда теоретики карикатуры Уильям Хогарт и Фрэнсис Гроуз[525] внесли вклад в закрепление разнообразия. Используемый карикатуристом принцип искажения, манера делать нечто особенным при помощи «деформации» проявляется в полную силу.

Переосмысляются особенности личности, выделяется ее специфическая черта, акцентируется до крайней степени, доводится до смешного. Важно также подчеркнуть индивидуальность изображаемого. Карикатура этому способствует. Для более систематического исследования и сатирического изображения разнообразия полноты в конце XVIII века «юмористическое искусство постепенно освобождается от принуждений»[526]. Разнообразие возводится в канон. Его специфика отражена в названии сборника работ Франца фон Гёца 1784 года «Упражнения в придумывании различных человеческих характеров и внешности»[527]. На иллюстрациях мы видим разнообразие физических проявлений полноты, а также различные моральные и социальные «типы»: «великолепие», «аппетитность», «обжорство», «презрительность», «богатство», «важность», «плоды разврата», «пьянство»… Контуры фигур всюду разные. В каждом случае подчеркивается «повадка» или «состояние»: обрюзгший «чревоугодник», крепкий живот «финансиста», тяжелая неповоротливость «важной персоны»… Большинство персонажей толстые, но толстые по-разному. XVIII век — это время торжества индивидуальности, в том числе во внешности. Эпоха Просвещения благоприятствовала раскрепощению, разнообразию, и первые свидетели тому — изображения внешности. Впервые в истории принимаются во внимание и подчеркиваются особенности и различия во внешности людей[528], проявляется интерес к тому, что характерно для того или иного типа[529].

Второй нюанс — системный характер обнаружения и изучения различных стадий полноты. Это видно по иллюстрациям Моро Младшего к сборнику «Памятник костюму», изданному в 1773 году[530]: каждый персонаж выписан так тщательно, что возникает буквально видимый глазом масштаб. От сцены к сцене меняются «овалы живота», у каждой модели свой изгиб, свои округлости. Например, на гравюре «Парадный костюм», одной из важнейших в сборнике, мы видим начинающего полнеть мужчину, о чем свидетельствует слегка выступающий вперед живот, обтянутый жилетом. Он, конечно, стройнее зрителя, размещенного на заднем плане: у того живот перевешивается через пояс. И конечно, стройнее подающего горячий напиток «буфетчика» из другой сцены: у того такой большой живот, что рука, держащая блюдце, буквально опирается на него. Вот три примера выступающих животов разных размеров, три примера, в которых гравер как будто исследует разные стадии полноты, тогда как языковыми средствами зафиксировать их не удается. Зато изображение наводит на мысль о расчетах Бюффона, даже если эта связь не выглядит достоверной. Возникает новая культура «степени», проявляющая себя в той или иной мере. На первое место выходит силуэт со всеми своими нюансами. Это явный признак категоризации наблюдений, даже при необязательных изменениях в практической методике похудения.

Мужская «тяжеловесность», социальная «значительность»

Эти художники делают акцент и на других нюансах, в большей мере культурных, если не социальных: например, на более четко обозначенных различиях в полноте мужчин и женщин. Становится заметнее разница между двумя «мирами» тучности, чего не было раньше. В особенности заметны своего рода этапы в «одобрении» полноты. Примерно в 1780 году на изображениях в периодическом издании Galérie des modes затянутая женская талия противопоставляется свободной мужской. На гравюре, иллюстрирующей «бранденбургский костюм», мы видим выставленный вперед мужской живот, «обтянутый шелком»[531], что превращает «чрезмерный» объем в «нормальный», вызывающий чувство гордости, тогда как в женском образе, в противовес этому животу, превозносится талия, подобная веретену. В сцене бала, изображенной Дюкло в 1770 году, у каждого мужчины живот своего размера, тогда как все женщины одинаково стройны[532]. Вероятно, художник совсем не стремился изобразить мужские фигуры тяжелыми, однако сделанные им акценты говорят о том, что живот — признак богатства и достоинства.

По всей вероятности, затянутые в корсет женские фигуры издавна противопоставлялись более «свободным» мужским, что подтверждается их изображениями. В течение долгого времени это почти не обсуждалось и не обозначалось, воспринималось скорее интуитивно; в XVIII веке этот контраст становится более явным и более проработанным, тем более заметным, что стало глубже само осознание контуров фигуры, вплоть до того, что появилось слово «силуэт»[533], а контуры фигур на портретах стали выступать из темной тени, чего раньше не было. Игла гравера скрупулезно вырисовывает все подробности мужских животов.

Подобные нюансы находят выражение и в социальном плане. Это могло обостриться в XVIII веке в связи с ростом значения людей в мантиях — судейских, а также финансовой и торговой буржуазии. В 1776 году было создано множество изображений, иллюстрирующих «различные одежды и профессии, существующие в королевстве»: «Дородность финансиста многое сообщает о его богатстве»[534]. «Тяжеловесность» является признаком сидячего образа жизни банкира, коммерсанта, юриста, говорит об эффективности кабинетной работы. Мужчины, изображенные в середине XVIII века Моро Младшим, не похожи на тех, кого веком ранее рисовал Абрахам Босс. Это вообще люди из другого мира: сдержанно полный негоциант — не то же самое, что туго затянутый в корсет придворный, а конторский служащий — не рыцарь. Внимание художника концентрируется теперь не на «изяществе»[535] и тем более не на «ловком владении оружием»[536], но на значительности, весомости персонажей, олицетворяющих регулярную работу в конторе или за прилавком. Эти качества не имеют ничего общего со средневековой «тучностью», говорящей о некой смутной силе, избыточной и подавляющей массе тела. Они скорее сообщают о безмятежности и удовлетворенности. Фигуры, исследованные Даниелем Ходовецким, могут служить лучшим примером этого, на его рисунках умеренная полнота тела демонстрирует рост благосостояния изображаемой персоны[537], эта полнота не чрезмерна и в то же время далека от обязательной стройности женской фигуры.

Другой пример — гравюра Миллера 1776 года, на которой изображено жилище лондонского негоцианта. Подчеркиваются различия в фигурах персонажей: «скромные» или почти незаметные животы прислуги, неясно обрисованные животы внимательных приказчиков и коммивояжеров и тяжелый живот хозяина, сидящего в окружении челяди; на фигуре хозяина держится вся сцена[538]. Мы видим четкую, выверенную градацию тел от «малого» к «большому», что очень отличается от того, как в прежние времена толстое простонародье противопоставлялось стройной элите[539]. Теперь эти различия скорее вульгаризировались и утверждались, нежели существовали в реальности. Новое видение нюансов, вероятно, сделало доступнее подобный метод оценивания, который раньше едва намечался[540]. Нюансы придали ему более заметные черты: полнота, по-видимому, была престижна и подчеркивалась тем более явно, что внимание зрителя привлекали мелочи.

В «Мемуарах старого двора» приводится анекдот, подтверждающий существование подобной практики оценки полноты. Во время визита в Аррас в 1745 году Людовик XV встречался с толпой жителей. Маленький зал был переполнен. Некий местный советник решил воспользоваться своим мощным телосложением, чтобы встать поближе к королю. Но гвардейцы-швейцарцы грубо оттолкнули его:

Нет уж, стойте здесь. Чтобы вам войти в зал,

Три человека должны из него выйти[541].

Конечно, это в очередной раз говорит о неоднозначном положении толстяков. Утверждение нюансов порождает новый взгляд на терпимое отношение к ним и отторжение. «Огромный» силуэт не принимается, а вот упитанность фигуры приветствуется.

Упомянем еще одну важную и весьма заметную иконографическую тонкость. Создавая в 1761 году[542] портрет «Прекрасной фламандки», известной также как «Прекрасная немка», художник Берни де Ножан, стремясь подчеркнуть позу и осанку модели, изображает ее традиционно затянутой в корсет[543], но слегка намекает на полноту, делая чуть тяжелым ее подбородок. Этот едва заметный штрих изящно и изысканно напоминает зрителям о роскошных телесах женщин Севера.

Глава 2. Стигматизация немощи

Не стоит повторять, что, несмотря на закрепившуюся престижность некоторой полноты, полнота излишняя, ведущая к болезни, отвергалась. Помимо большого внимания, уделяемого степени полноты, для эпохи Просвещения характерно все сильнее клеймить «излишки». Смысл этих «излишков» для человеческого организма извращается. Возбуждение, ответ на раздражители очень важны для культуры XVIII века, а чрезмерная полнота отодвигает эти вещи на второй план — и это может оказаться проблемой. В это время меняется видение тела, внимание теперь сосредоточивается не столько на гуморах, сколько на волокнах, в первую очередь на нервах; на их вибрациях, а не на парах. Проявляется интерес к происхождению живого[544], совершенно новая роль отводится напряжениям, причинам, снижающим упругость волокон[545]. На первое место выступают линии и сплетения, а жидкости и «мешки» уходят в тень.

По-прежнему переоценивается сжатие сосудов жиром, к чему внезапно добавляется идея о подобном давлении на нервы. Об этом в 1770 году писал Тиссо в трактате о нервных болезнях: «Избыточное количество жира, несмотря на всю его мягкость, может оказывать давление на нервы и вызывать хроническое онемение»[546], а расслабленные волокна, в свою очередь, могут давать жиру доступ к нервам. Главное, что ослабляет «очень толстые» тела, — это потеря «вибрации»[547], отсутствие «тонуса»[548], значительная нехватка реакции[549]. В конечном счете такие физические особенности приводят к импотенции. Отсюда внимание к тому, что в ту пору считалось самым ужасным: к утрате половой функции и реактивной способности.

Использование понятия «ожирение»

В эпоху Просвещения появляется совершенно новое видение органического субстрата, делая символом то, о чем уже напоминали увиденные в микроскопе невероятные скопления материальных нитей: волокно, сила его реакции, его живость, главная эмблема одушевленной плоти. Жир скорее распространяется по дряблым телам с «расслабленными» волокнами, а не просто по «распухшим» телам. Именно эту слабость следует как лечить, так и подвергать критике. Из-за слабости волокон тело оказывается «захваченным»: эта слабость свойственна «людям медлительным, толстым, флегматичным»[550].

Шарль де Пессоннель, например, в конце XVIII века упоминает «тяжеловесных» голландцев и ругает «ужасную сырость этой страны, расслабляющую ткани, а также сыры и прочую молочную пищу, создающую большое количество влаги в организме, употребление пива, поражающего нервы…»[551]. Луи Лепек де ла Клотюр в 1770-х годах описывает провинциальных толстяков, встреченных им во время путешествия по городам и весям Нормандии. Целью его странствий было изучение влияния ветра и туманов, болот и ила, исследования «воздуха и местности», что можно назвать отголосками учения Гиппократа, однако здесь это более обстоятельный подход, основанный на теории волокон и принципов реактивности[552]. Лепек сравнивает физическую форму населения с географическими особенностями местности, сопоставляет фигуры и условия обитания, соединяя в своих исследованиях землю, флору, фауну, обращая внимание как на силуэты, так и на влияние почвы и климата. Вот всего один пример: различия между жителями нормандских городов Руана и Кана. Первые живут «в мягком и влажном климате», едят слишком много «сливок, сливочного масла, сахара», поэтому их волокна «деликатны и слабы»; они «рано полнеют» и становятся «болезненными, толстыми и тяжелыми»[553]. Вторые, живущие в более сухом, «менее туманном» климате и ведущие «более умеренный» образ жизни, сохраняют свою «природную силу» и не имеют «лишнего веса»[554]. Основное же различие в следующем: «самая главная причина закупорок», нарушений функций внутренних органов, лишнего веса и отеков заключается «в сухих веществах»[555] тела, в извечном расслаблении волокон и нервов.

Идея слабости мало-помалу приводит к тому, что полноту «вообще» начинают относить к категории болезней. Это демонстрирует появившееся в XVIII веке новое слово — «ожирение», которое стали употреблять охотнее, чем привычное «тучность». Оно присутствует во втором издании «Словаря» Антуана Фюретьера, вышедшем в свет в 1701 году, тогда как в первом издании 1690 года еще отсутствует. Во втором издании оно толкуется так: «Медицинский термин. Состояние человека, перегруженного жиром или плотью»[556]. Нельзя сказать, чтобы это слово было полнейшей новинкой[557], но теперь оно начинает употребляться систематически в научном дискурсе. Это подтверждают комментарии в медицинских трактатах: полнота больше не рассматривается просто как количественный излишек, который может быть преодолен умеренностью и воздержанностью, это нарушение порядка, прогрессирующая внутренняя деградация, утрата внутреннего баланса, предполагающая развитие, ускорение, сбои. У ожирения есть свои особенности. Оно обозначается по-другому — как «медицинский» термин; так же его определяет и «Энциклопедия» в 1760-х годах: «излишняя упитанность», представляющая собой «болезнь, противоположную крайнему истощению»[558]. Впервые ожирение начинает восприниматься как особая болезнь, расстройство, которое невозможно исправить, просто добавив что-то или, наоборот, что-то удалив.

Отсюда новая убежденность в том, что ожирение — это патология. Если в классическую эпоху врачи лишь иногда упоминали о случаях аномальной полноты, то в эпоху Просвещения это делается систематически. Например, в 1755 году Journal de médecine описывает случай смерти «чрезвычайно толстой»[559] трехлетней девочки, окружность нижней части живота у которой превышала рост. Неизбежен вопрос: как жир мог захватить столь юное тело? В 1760 году журнал писал еще о некоторых выдающихся случаях, указывая вес или окружность талии и с удивлением отмечая «ловкость», с которой иногда двигались толстые люди. Это косвенным образом подтверждает, что медицина XVIII века, занимаясь вопросами ожирения, все еще интересуется лишь случаями гигантской полноты.

Важно сказать, что термин «расслабленные волокна» подразумевает общую патологию, соединяющую в себе разные симптомы. Описывая голландцев, живущих в «плоской, болотистой и сырой местности»[560], Уильям Каллен называет их то ожиревшими, то отечными. При этом нельзя сказать, что былое различие между водянкой и тучностью исчезло. Первая в представлении врачей того времени по-прежнему связывается с избытком воды, вторая — с избытком жира. Медики эпохи Просвещения отмечают различия между жиром, кровью и водой, однако их манера объединять симптомы при помощи термина «расслабление» показывает, что тучность и водянка традиционно рассматриваются как схожие состояния и что их по-прежнему не научились полностью разделять. Это подтверждает Луи Лепек де ла Клотюр, который одновременно описывает разнообразную «упитанность», а также «отечность, истощение и различные виды водянки»[561], возникшие вследствие избытка жидкости или всяких излишеств. Отсюда постоянные упоминания полноты всех типов: симптом врожденной слабости, в котором нет различий между «людьми с избытком жира» и «людьми с избытком влаги», предрасположенными «вследствие этого к всевозможным болезням»[562].

Наконец, надо отметить стремление создать классификацию болезней, сгруппировав их в патологические «семейства», которые затем можно разделить на роды, классы, отряды, подотряды, наподобие той, что в 1735 году составил Линней в своей «Системе природы»[563]. Медицина эпохи Просвещения стремилась рационализировать структуру. Теперь болезни описывались не в зависимости от положения больного органа на теле (головная боль, боли в шее, плечах, груди, животе, ногах…), но в соответствии с «типом» патологии (лихорадка, слабость, воспаление, спазмы, боли, истечения, душевные болезни…). Болезни стали выявлять по видимым симптомам и нарушениям. В нашем случае отечность, водянка, ожирение неизбежно попадают в группу «избыточного объема», опухания тела: «очень обильные жидкости, скопившиеся противоестественным образом»[564]. Эти жидкости похожи одна на другую, пусть у них и разное происхождение. В нозографии Босье де Соважа они отнесены к девятой категории болезней, куда входят «добавки» и «выделения» (секреция). Они настолько близки, что многие врачи в XVIII веке сохраняют уверенность в том, что страдающий водянкой «много ест и много пьет»[565]. В эпоху Просвещения сохранялась путаница в видах полноты, находя сходство в их причинах, несмотря на различия в вызывавших ее «веществах». Полнота, по господствовавшим тогда представлениям, — это комплекс отечностей, каким-то образом связанных друг с другом и с «расслаблением». Это устаревший взгляд на жир, со всей его смутной амальгамой значений, интуитивно воспринимаемым функционированием и затрудненным контролем.

Эта путаница обнаруживается в действиях Александра Монро, в 1745 году проводившего вскрытие тела женщины, «умершей от водянки». Шотландский врач обнаружил в брюшной полости трупа покрытое жиром «большое пузырчатое тело», в «черной оболочке». Это была настолько странная субстанция, что Монро, подумав, что совершил открытие, решил унести это тело к себе домой, чтобы лучше изучить его[566]: внутри этого «живота» была смесь жира и воды, а также некая непонятная плотная масса.

Отсутствие чувствительности — недооцененный симптом

Еще одно новшество — объяснение заторможенности людей, страдающих ожирением, с точки зрения отсутствия энергии, в то время как эмпиризм эпохи Просвещения считал остроту чувств главным признаком чувствительности живых существ. Приблизительно в 1730 году Джордж Чейн одним из первых упоминает этот особый недостаток, смешивая ощущение полноты с отсутствием чувствительности: с одной стороны, ощущение, будто «день ото дня становишься все толще», с другой — неспособность реагировать, «летаргия и апатия»[567] (lethargic and listless). Этот английский врач, одним из первых отказавшийся от гуморальной теории, также считает, что ослабление волокон провоцирует полную апатию: исчезновение какого бы то ни было возбуждения, уныние, потеря желаний и интересов, неспособность к получению удовольствия, слабость воли[568]. К этому следует добавить помрачение рассудка и тревожность, что автор называет попросту «меланхолией»[569]. В фокусе теперь оказывается не неуклюжесть, а бессилие, не неловкость, а вялость: таков результат специфически личного недостатка. По всей вероятности, подобное смещение внимания становится возможным благодаря появлению едва ли не «психологического» внимания к внутреннему миру.

Знаменательно здесь свидетельство Эли де Бомона. В том, как адвокат описывает сам себя в XVIII веке, заметно постепенное развитие самовосприятия. Сначала внешность: огромный живот, «дуга» которого «полностью скрывает нижнюю часть тела»[570]. Затем усталость: подъем по самой маленькой лестнице вызывает у него одышку. Далее идет описание восприятия мира: «Ничто меня не волнует, не возбуждает — ни встреча с красивой женщиной, ни визит в оперу, ни книги — одним словом, ничто из того, что ласкает и оживляет чувства»[571]. Его тело всего лишь «жареная тыква на снегу»[572], пустая оболочка без реакций и желаний. Наконец, что касается секса: «Не возникает ни эрекции, ни даже желания». Человек, страдающий ожирением, — это «тряпка»[573], существо, впавшее в «летаргию»[574], продолжает парижский адвокат.

Эти слова связаны с личной жизнью адвоката: в 1775 году, когда его жене было уже 43 года, Эли де Бомон захотел второго сына. Такова была культурная ситуация: особое внимание, уделяемое деятелями Просвещения чувственной стороне жизни и, прежде всего, «способности к деторождению»[575], сосредоточенность на энергии семьи и на физических силах населения. Во второй половине XVIII века возросла «демографическая» озабоченность, что было вызвано смутной тревогой из-за падения рождаемости и «зловещими тайнами, проникшими даже в наши деревни»[576]; практика coitus interruptus — прерванного полового акта — давала возможность лучше заботиться о каждом из детей, ограничивала нагрузку и позволяла снизить скученность в жилищах[577]. Возник новый образ — образ плодовитости, ставший символом, появилось понимание, что здоровье человека влияет на здоровье его потомства, что сила нации заключается в количестве рабочих рук. Сила, как и здоровье, должна передаваться по наследству: по сообщениям первых больших переписей населения, предпринятых в конце XVIII века, это залог «изобилия и богатства»[578]. Плодовитость объединяет в себе силу и чувства, качество потомства и мужскую потенцию. Адвокат, таким образом, оплакивает потерю общей чувствительности, а также «энергии нижней части своего тела»[579]. Иными словами, полнота оборачивается поражением, чего раньше никогда не было.

В середине XVIII века игривую версию этого находим в романе Дидро «Нескромные сокровища». Волшебный перстень, подаренный Мангогулу своенравным гением, делает «разговорчивыми» интимные части тела тех, на кого он направлен, но если собеседник слишком толст, то слова его половых органов бесстрастны. Такова, например, женщина-шар («сплющенный сфероид») — по словам автора, настолько заплывшая жиром, что ее «можно принять за китайского болванчика или за огромный уродливый эмбрион»[580],[581]. Она не в состоянии отвечать на вопросы перстня, о своей чувствительности упоминает лишь в терминах холодной геометрии: в ее словах нет никакой вибрации, ни малейшего возбуждения. Жир задушил в ней все способности что-то ощущать.

Таким образом, чрезмерная полнота сопровождает потерю чувствительности — то, что полностью отвергается культурой XVIII века.

Критика богачей

В XVIII веке появляются новые направления в социальной критике: «толстяк» теперь не просто увалень, он может восприниматься как «бесполезный», «ни на что не годный». Критика богачей как никогда прежде направлена на два их порока: чревоугодие и бессилие. Под ударом оказались привилегии. Все толстяки богаты, они «жируют за счет вдов и сирот», в то время как «народ умирает от нищеты и голода»[582]; «злоупотребления» толстяков демонстрируют их бесполезность.

Это знаменательный момент нашего Нового времени, когда прежняя критика толстяков из простонародья смогла чуть измениться. Полнота теперь не только вульгарность, она стала символом другого аспекта общественной жизни: накопления, барышей, воплощением выгоды, «излишков», создала образ жульничества. В обществе наступает раскол, к разделению по религиозному признаку добавляются социальные, даже экономические границы, вызванные ростом благосостояния «жуликов» и «обманщиков», которые стали новым объектом ненависти — на социальной и даже политической почве. Эта ненависть сильно отличалась от той, что раньше была направлена на богохульников.

К тому же обостряются противоречия между образами «неимущих» и «привилегированных»: бесконечное «рабство» и «деспотизм»[583] со стороны торговцев и управляющих, нотаблей и законников. В культуре эпохи Просвещения процветала критика, с тех пор много раз изученная. Ее темами были «прогресс науки, нравов и человеческого духа»[584], «вопрос старых общественных отношений»[585] или критика, что появляется в Англии в форме «конституционного антагонизма»[586]. Она находит выражение и в иконографии. Жир, символизирующий бессилие и бесчувственность, играет здесь главную роль.

В качестве одного из первых примеров можно привести «сытых» судейских чиновников, изображенных Уильямом Хогартом: они будто бы оцепенели, у них закрываются глаза, клонятся головы, под брыжами их мантий — толстые оплывшие тела[587]. У них были владетельные предки, а сами они превратились в уродов. В этих изображениях звучит язвительный мотив, пришедший от прежней сатиры на церковников. Персонажами сатирических куплетов XVIII века становятся придворные, чиновники, откупщики — их называют «жирными превосходительствами», «обжорами высшей пробы», «толстыми мошенниками»[588], а также ни на что негодными, а то и импотентами.

Эта тема развивается во французских революционных карикатурах. Например, образ «пресса», огромной машины с большими рычагами и зубчатыми колесами, становится символом борьбы с привилегиями: в пресс попадают жирные, одутловатые аббаты и кюре, чтобы из них выдавился их «священный жир»[589] и «награбленное» имущество. Характерна гравюра «Похороны откупщика»[590], где внимание зрителя концентрируется на огромном животе главного персонажа, с которого спадает саван; покойного провожают в последний путь его компаньоны, уродливые и точно так же заплывшие жиром.

Жир здесь всего лишь предлог, он задает темы критике, показывает содержание культуры того времени.

«Августейший супруг и ничтожный муж»[591]

В конце XVIII века наша тема становится еще важнее в плане символизма, поскольку касается образа короля. Его внешность становится объектом шельмования, подтверждающего относительную свободу высказывания и явную десакрализацию царственной фигуры.

Долгое время Людовик XVI был «худощавым»[592], если не стройным, а в первые годы царствования вдруг стал толстеть «на глазах»[593], сообщается в «Тайной переписке» между Марией-Терезией и графом де Мерси-Аржанто. В 1778 году медики сочли эту «упитанность чрезмерной и опасной»[594] и забили тревогу. Они стремились сокращать количество того, что съедал двадцатичетырехлетний король, заставляли его ходить пешком, возлагали большие надежды на воду из Виши. Результата все эти меры не принесли. Внешность короля не изменилась[595], а чопорная осанка Людовика еще более подчеркивала вес. Отсюда ирония, сквозившая в словах пажа Фредерика д’Эзека, служившего при дворе в 1780-х годах. Вот как он описывал ночное возвращение из Рамбуйе, после охоты и застолья, когда король не мог скрыть усталости от молчаливых свидетелей:

Он прибыл в полусне; ослепленный огнями факелов, на затекших ногах с трудом поднялся по лестнице. Видевшие его слуги, знавшие о склонности Людовика ко всякого рода излишествам, сочли государя совершенно пьяным[596].

Это в значительной мере отличается от реальной личности короля[597].

После его женитьбы в 1770 году прошло семь лет, в течение которых с нетерпением ожидалось рождение наследника престола, и это ожидание вызвало подозрение в том, что король импотент:

Все очень тихо задают себе вопрос:

А может ли король? Или не может?..[598]

Тема смещается на власть, ее решения, капризы, а также на вельмож, и подозрения возникают вновь и вновь:

Морепа[599] с триумфом возвращается —

Вот что значит быть монархом-импотентом!

Обнимая его, король говорит:

Коль скоро мы похожи,

Нам надо жить вместе[600].

После ареста короля в 1791 году критика усиливается. Критикуются его полнота и импотенция, бесконечно возникает образ «пупса»[601]. Короля теперь называют «жирным животным», «королем-рогоносцем», «трефовым королем»[602] и поедателем травы, а в русле строгой антимонархической логики ему приписывалось намерение быть богом-кузнецом Вулканом, повелителем железа и пожирателем людей:

Увы, какую грустную судьбу

Мне уготовило мое бессилие!

Для моей Венеры

Я, высокородный Вулкан, мертв.

Но в довершение горя

Меня видят пожирателем людей.

Ах, как ужасно питаться клевером,

Такова моя настоящая участь[603].

Эти образы сегодня многократно изучены. Образ «свиньи» предполагает, что король живет, только чтобы толстеть. Его бессилие и полнота так важны, что стали символом: он проиграл как в глазах роялистов, так и в глазах патриотов. Его безмерно раздутое тело совершенно бесполезно, он импотент, его «пассивность» заметна всем. Довершает картину дегенератка-королева, бесчувственная толстуха, ставшая символом слабости всего сословия: «Мой поросенок очень толст, он ест и пьет, но у него не встает»[604].

Глава 3. Поддержание тонуса

Лечение ожирения в эпоху Просвещения получило новые направления. В центре внимания оказался образ бессилия, полного упадка сил, предшествующего ожирению. Объяснение этого процесса ослаблением «волокон» побуждает к их укреплению. Рецепты похудания обогащаются целым арсеналом тонизирующих и возбуждающих снадобий, которые, по мысли изготовителей, должны «укреплять» плоть и тем самым способствовать удалению «излишков». Практики похудения чаще включают в себя физическую нагрузку и отдают должное открытию электричества, ведь есть надежда, что оно поможет держать в тонусе мышцы и кожу. В то же время диета нередко оказывается предметом многочисленных споров: например, обсуждался вопрос об употреблении в пищу мяса — легкого, нежного и «качественного». Для кого-то это была тонизирующая пища, для кого-то «опасная». Мнений, зачастую противоположных, множество. Пока достижения химии не сделали диету «объективной», споры о ее «качестве» не утихали.

Эффективность тонизирующих средств

Хотя умы фармацевтов по-прежнему занимает тема очищения организма, например, формулы «облегчающих» слабительных и «растворяющего» мыла, теперь на первом месте — тонус и жизненная энергия толстяков. Важно, чтобы то, что они едят, не «задерживалось» в организме. Съеденное должно исчезать, проходить по телу практически не «захватывая» его, рассредоточиваться в нем, не «отягощать». Поэтому появляются все эти «мыльные пилюли», «венецианское мыло»[605], «слабительные таблетки с алоэ»[606], которые щедро рекомендовались Эли де Бомону двумя его врачами. Эти рекомендации повторялись из раза в раз, поскольку мыло считалось также растворителем и «сорбентом»[607], а Антуан Боме, в свою очередь, использовал «уксусы», чтобы «отделить густые гуморы от вязких»[608] в тех случаях, когда ожирение трудно было отличить от отечности.

Поддержание в тонусе стало важнее всего, ведь пациенты боялись расслабления, потери тонуса кожных покровов и чувствительности. Врачи назначают тонизирующие вещества в первую очередь, считая их главным стимулятором «возвращения бодрости»[609]. В 1760 году еженедельник Avant-Coureur рекламирует полезные свойства «почек русской сосны» для борьбы «с атонией волокон»[610]. Жорж-Фредерик Баше в 1776 году изобрел смесь, которая считается лучшим тонизирующим средством. Он назвал эту смесь своим именем, стал ею торговать, рассказал о ней в книге об отеках: это смесь «черной чемерицы», мирры и «бенедикта аптечного»; он указал, где надо собирать эти растения, как изготавливать смесь, каковы дозы, способы приема и длительность лечения[611]. Это был решительный шаг: помимо того что Баше фактически сближал ожирение и отечность, использование им тонизирующих средств стало ответом на излишнюю полноту, вызванную жиром, который, как никогда ранее, напоминал о бессилии и бесчувственности ожиревшего тела.

Другие тонизирующие вещества — железо, винный камень, корица, водная микстура из меда, уксуса и морского лука — лежат в основе рекомендаций, данных Пинкстаном в середине XVIII века одному семидесятидвухлетнему дворянину, бывшему капитану корабля, которого «чрезвычайно разнесло»[612]. Наконец, неутомимые Антуан Пети и Самюэль Тиссо активно используют их в лечении ожирения Эли де Бомона, не обращая внимания на упреки разочарованного адвоката: мази из винного камня, пилюли асафетиды (вонючей камеди), бальзам Командора[613], вода из Баларюка[614], о которой в Энциклопедии говорилось, что та «в высшей степени полезна для желудка», «бальзамические» микстуры, считавшиеся «ускоряющими кровообращение» и «рассасывающими непроходимость»[615], мятные пастилки, в основном английские, — существовало мнение, что они создают «комфортные условия и успокаивают нервы»[616]; все это считалось «стимулирующими» средствами. К этому следует добавить афродизиаки, долгое время осуждавшиеся и подвергавшиеся критике, а также «тонизирующий порошок» и советы по положению тел во время выполнения «супружеского долга»: «Ему следует стоять, в то время как супруга будет лежать на краю кровати, ее бедра окажутся поднятыми и упертыми в руки мужа, а стопы будут на его плечах»[617]. Импотенция — это «глобальное» зло. Советы врачей, таким образом, распространялись и на сексуальные отношения.

Эффективность «возбуждающих» средств

Силу и энергичность обещало не только использование тонизирующих средств. Необходимо также выполнять новые гимнастические комплексы. Движения придают сил не столько посредством осушения организма, сколько укрепляя его. Движения действуют на волокна, придают им живости и укрепляют: гимнастика «оживляет волокна, поддерживает гибкость и энергичность мускулатуры»[618]. Если пренебрегать движениями, то нежные детские тела могут «заплыть жиром и опухнуть»[619]. Сокращения, толчки, рывки, удары укрепляют мышцы, даже если они спровоцированы извне. Именно это имеет в виду Монтескье, когда пишет о верховой езде: «Каждый шаг лошади вызывает пульсацию диафрагмы; за одно лье пути диафрагма человека пульсирует около четырех тысяч раз, чего не было бы, если бы он не ехал верхом»[620]. Это же подтверждают его изобретения, упоминаемые в Энциклопедии и в периодическом издании Annonces, affiches et avis divers[621], публиковавшем различные объявления: «механическое кресло», «механическая лошадь», «табурет для верховой езды», а также специальные качалки и рычаги, которые должны раскачивать слуги; это позволяло делать упражнения «не выходя из дома»[622].

«Продолжительная работа, путешествия, дела»[623] — вот что предлагали Антуан Пети и Самюэль Тиссо своему пациенту, имея в виду, что упражнения должны быть основаны на движениях и напряжении. Уильям Каллен говорит о таких занятиях как о «единственном средстве»[624], эффективном в борьбе с ожирением. Эли де Бомон покорно подчиняется требованию врачей, отчитывается о своих занятиях, способствующих и закаливанию, и очищению организма, об их продолжительности, о предосторожностях, которые ему приходится соблюдать. Он говорит, что гуляет по Парижу в течение часа довольно тепло одетым либо по утрам с половины седьмого, либо с часу до двух пополудни и возвращается весь взмыленный. Он растирается сначала сухим полотенцем, затем влажным, а потом еще жесткой щеткой, после чего надевает «чуть согретую» рубашку[625]. Все это говорит о том, что растираниям и потоотделению уделяется особое внимание.

Тем не менее, несмотря на всю эту бурную деятельность, Эли де Бомон ничуть не похудел, а, наоборот, потолстел. Отсюда его убежденность в том, что речь идет о самой настоящей болезни, и разочарование в сумбурных предписаниях врачей: «Один запрещает чай, другой советует его пить. Один приказывает сократить занятия умственной деятельностью, другой не видит в ней ничего предосудительного…»[626] Ожирение в данном случае можно счесть нарушением, не поддающимся лечению: это препятствие для врачей, утрата иллюзий для пациентов, жуткое огорчение. Тяжесть отнюдь не облегчает физические движения, поэтому упражнения иногда «невозможно выполнить»[627]. Намечается «новейший», абсолютно непонятный аспект ожирения: тело «не слушается», а «болезнь» указывает на возможное несчастье. И на это отсутствие каких-либо изменений к лучшему, несмотря на соблюдение всех ограничений, нет никакого медицинского ответа. Более того, врачей это как будто не очень волнует.

Совокупность приемов по уходу за страдающими ожирением обогащается водными процедурами, когда температура воды оказывает возбуждающее действие. Конечно, купание в холодной воде, повышающее упругость кожи и мышц, стягивающее их, ассоциируется со свежим воздухом, ветром, усталостью, с целым комплексом средств, тонизирующих волокна. Арсенал закаливающих методов расширяется, меняя традиционные практики, умножая ориентиры и цели. Очевидно, эта обширная тема выходит за рамки практик похудения и касается поддержания здоровья: в 1760-х годах некий господин Пуатвен обустроил на Сене кораблик с бассейном для стимулирующих купаний в холодной воде[628], а Пьер-Мари де Сент-Юрсен в конце века сделал подобные купания одной из главных тем своего трактата о красоте и здоровье[629].

Специфическая цель этих купаний — похудение: они оказывают особое давление на тело, очищают организм, а также «улучшают кровообращение, делая кровь более текучей»[630]. Так, пациентки доктора Помма, проводившие по многу часов в воде, стремились воздействовать на свои внутренние органы, чтобы избавиться от «закупорок» и «отеков»[631]. Известно, что мадам Дюбарри связывала упругость своего бюста с регулярными купаниями в холодной воде, и с гордостью продемонстрировала результат Дюфору де Шеверни, посетившему ее в 1780-х годах: к полнейшему удивлению гостя, графиня предложила ему пощупать ее кожу под платьем[632].

Мечты об электричестве

Еще одна надежда на похудение связывалась с электричеством: некоторые ученые и любители науки в середине XVIII века проводили эксперименты с ударами тока в жидкой среде. Швильге, например, предлагает купания в холодной ванне с электрическим током — он ожидал, что эта процедура вызовет сжатие тканей и усиление работы желез[633]. Аббат Нолле советует лечение электрическим током и приводит результаты своих экспериментов: «Кошка после электризации стала легче на 70 гранов, голубь — на 35–37 гранов, воробей — на 6–7 гранов»[634]. Эти цифры можно было бы счесть ничтожными, если бы они не показывали озабоченность проблемами похудения и его верификации. Расчеты, касающиеся человеческого тела, более показательны: «Вес молодого мужчины и молодой женщины в возрасте от 20 до 30 лет, проходивших лечение электрическим током в течение пяти часов подряд, сократился на несколько унций»[635]. Уменьшение веса — это признак оживления организма. Пьер Бертолон приводит множество объяснений по поводу напряженных волокон, а также веществ, переносимых жидкостью, подробнее останавливается на массе тела, нуждающейся в коррекции, в своих соображениях смешивая отеки и ожирение:

Что же касается общего опухания, тучности (полисарции), при котором человеческое тело обезображено слишком большим количеством жира и эмфизематозными отеками кожи, то подходящим средством лечения подобных нарушений представляется стимуляция положительными электрическими разрядами значительной силы и продолжительности[636].

Бертолон сообщает о «слишком толстых» людях, значительная «часть лишнего» у которых исчезает после «лечения большим количеством электрических разрядов»[637]. По словам Ноэля Ретца, сказанным в 1785 году, тела «поглощают электричество»[638] и благодаря этому становятся легче. Тем не менее подобная практика не была ни распространенной, ни бесспорной. Новизна состояла в том, что тело способно и «возбудиться», и стать тоньше благодаря совершенно особому напряжению, при котором состояние волокон важнее состояния жидкостей.

Диета и нервы

Следует упомянуть и о диетах, призванных оказывать действие на волокна, противопоставляя закрепляющие и расслабляющие продукты, «душистые травы» и грубые овощи, возбуждающие и смягчающие. Против ожирения систематически упоминается двойное действие: давление, позволяющее удалить излишки при помощи сжатия, и стимуляция для восстановления сил благодаря возбуждению. Именно этой идеей вдохновлены советы Уильяма Бьюкена, собранные в книге «Домашняя медицина», по питанию для тех, кто страдает отеками, для ремесленников, ведущих сидячий образ жизни, и для образованных людей. Этот справочник был настолько популярен, что в 1770–1803 годах выдержал восемнадцать изданий на английском языке и около десяти на французском[639]. Автор настаивал на необходимости употреблять сухие продукты, овощи, оказывающие «стимулирующее» действие[640]. Рекомендовалось есть мясо малыми порциями, но это должно быть мясо, «укрепляющее мускулатуру желудка»[641]; лучший пример такого мяса — дрозды и куропатки. Также следовало тщательно выбирать жидкости — «спиртные напитки», например «укрепляющие энергию твердых веществ»[642]. Возбуждению могли способствовать еще некоторые действия: например, в подробном обзоре продуктов питания английский врач в середине XVIII века для «укрепления нервов» предлагал вдыхать дым от сжигаемых перьев куропатки[643].

При ближайшем рассмотрении можно заметить, что суть этих диет на протяжении XVIII века оставалась неизменной. Химический состав во внимание не принимался, все основывалось на интуиции — главными ориентирами оставались понятия «легкое», «тяжелое», «сухое», «водянистое»; «грубое» и «вязкое» отвергалось, как если бы попавшие в желудок обычные продукты были теми самыми чистыми веществами. Отвергались одни и те же вещи: боялись употреблять в пищу мясо животных, «питающихся помоями, например уток и свиней»[644], животных, живущих в стоячей воде, «в прудах и иле»[645], «кислые и вызывающие образование кишечных газов» овощи[646], жирное мясо, жирную рыбу. Их опасность, предположительно, заключалась в том, что они могут создать в животе «нечто вроде липкого теста»[647] или бесполезные для организма газы, в результате чего возникнет непроходимость. Все это свидетельствует, насколько трудно было отказаться от гуморальной теории и ее упрощенной модели.

Новизна же заключалась в новой манере разговоров о диете, в уделении ей важного места, в упоминании ее «серьезности» в письмах, мемуарах и автобиографических записках. Так, принц де Линь, описывая свое пребывание в Байёле, постоянно говорит о «простой и здоровой пище»[648], о «стаканах горячего вина», о «жареном мясе с глинтвейном»; Джеймс Босуэлл часто упоминает в дневнике «чашку чая или кофе», «идущую ему на пользу»[649], а во многих письмах Горация Уолпола, страдающего от непроходящей подагры[650], заходит речь о «диете английского фермера»[651], основанной на нежирных и легких бульонах.

Джордж Чейн в первой половине XVIII века в очередной раз проявляет пристальное внимание к диете, связывая то, что человек ест, с формами его тела, день за днем изучая свою пищу и производимые ею эффекты. Он придает этому такое значение, что считает нужным оправдаться, мимоходом подтверждая появление нового чувства:

Я знаю, что позиция автора, выступающего в качестве объекта собственных исследований, может показаться шокирующе и даже неприлично эгоистичной, потому что автор обстоятельно излагает интимные подробности. Но мне показалось, что я должен описать мою диету в деталях во имя истины, рассказать о своих чувствах, какими бы разнообразными и противоречивыми они ни выглядели. Все это может послужить примером для людей с избыточным весом, болезненных и ослабленных, чей случай похож на мой[652].

В эпоху Просвещения диета становится предметом обсуждения у представителей образованного класса: о ней говорят с беспокойством, вдаются в мельчайшие подробности и выражают твердую уверенность, что это послужит здоровью собеседника.

В более широком смысле с конца XVII века появляется вкус к «более утонченной, более деликатной пище»[653]; обжорство и в меньшей степени гурманство осуждаются. «Изысканные ужины», принятые в благородных домах XVIII века, способствуют повышению внимания к качеству продуктов. Стивен Меннелл предположил даже существование «цивилизации аппетита»[654], в которой специи отступают на второй план и растет значение овощей, свежего нежирного мяса, фруктов, совершенствуются методы производства и хранения сельскохозяйственной продукции. В повседневной кухне элиты качество продуктов начинает противопоставляться количеству. В 1764 году Пьетро Верри увлеченно писал:

Стол настолько утонченный, насколько это возможно: все питательные вещества полезны и удобоваримы; нет пышного изобилия, но все необходимое присутствует в необходимом количестве: жирное или вязкое мясо, чеснок, лук, соленая пища, трюфели и прочее, что отравляет человека, полностью запрещены. Подаются в основном блюда из мяса птицы, цыплята, травы, апельсины и апельсиновый сок. У еды изысканный, но не слишком выраженный вкус… Таковы наши трапезы, которые мы завершаем чашкой превосходного кофе; мы удовлетворены, сыты, а не сдавлены тяжелой пищей, туманящей наш ум[655].

Растительная или мясная пища?

В XVIII веке начинается новая дискуссия: нужно ли вообще есть мясо? Влюбленный в Восток Антуан ле Камю, который в 1754 году перевел с арабского языка трактат «Абдекер, или Искусство быть красивым»[656], не сомневается: мясо спасло его любовницу от «излишней полноты»[657], и оправдать его употребление в пищу можно лишь тем, что оно способствует «худобе»[658] мясоедов. В свою очередь, Джордж Чейн, в начале XVIII века внимательно следивший за тем, что ест, также не сомневается: питание растительной пищей можно оправдать лишь тем, что мясо вызывает ощущение тяжести. Конечно, здесь мы видим разногласие: каждый уверен в своей правоте, и эта уверенность создает противоречия.

Споры ведутся на фоне многократно изученных культурных проблем[659]: продолжается критика роскоши и искусственности, городского образа жизни и чрезмерной утонченности, «раслабленности», одной из причин которой считается излишнее употребление в пищу мяса. В 1760-х годах эту критику оживляет Руссо, примешивая к ней тему «духоты городов», неудобной одежды, сидячего образа жизни. Угроза «коллективного» упадка звучит совсем по-иному, нежели прежние страхи морального падения или отхода от религии. Обеспокоенность связана с физической слабостью, органическими повреждениями, что считается последствиями изнеженности. Кажется, что это зло может повернуть прогресс вспять, разрушить коллективное здоровье: это путь к закату, следуя по которому «народы гибнут или вырождаются через несколько поколений»[660]. Гуманизм эпохи Просвещения осуждает убийство животных, человеческую «ненасытность», превращение всего мира в «огромные скотобойни»[661]. Фрэнсис Манди в конце XVIII века осуждает жестокую травлю зайцев и охоту на птиц[662]. Мясоедение, уже бывшее символом вреда, становится теперь и символом бесчувственности. То ли дело питание овощами. Они укрепляют и повышают реакцию, возвращают былую энергичность, восстанавливают «силы», не дают развиваться апатии и потере зрения.

Конечно, вегетарианство не принималось единогласно. Вольтер посвящает целую статью своего «Философского словаря» веселой критике запрета на употребление мяса[663]. Многие гигиенисты советовали есть «качественное и сочное мясо»[664]. Бюффон, не говоря об исключительных свойствах растительной пищи, в поисках вдохновения сопоставляет «диеты разных народов»[665]. Само существование столь разных подходов со всей очевидностью свидетельствует о том, что культура Просвещения считала влияние «прогресса» пагубным, а деятели этой эпохи уделяли пищевому поведению очень большое внимание.

Химическая революция

В конце XVIII века благодаря революционным открытиям в области химии сложился совершенно новый взгляд на диету. Нельзя сказать, что исследования Лавуазье, например, априори совпадали с работой физиологов, занимающихся вопросами пищеварения. Да и вопросы, первоначально возникшие у парижского химика, не касались того, как устроены животные. Эксперименты с воздухом, водой, металлами, исследование «простых» тел, проведенное Лавуазье и его коллегами, не имели целью изучение питательных веществ и их сочетаний. Так же как и герметически закрытые сосуды, колбы, реторты не были созданы специально для того, чтобы изучать продукты питания. Прорыв возник благодаря открытию кислорода и его роли в дыхании, что полностью обновило образ потребления питательных веществ и его влияния.

Демонстрация опытов, проведенных над людьми в герметически закрытых камерах, полностью меняет взгляд на органику. Анализ дыхания показывает, что человек потребляет кислород и выдыхает углекислый газ. Неизбежный вывод — дыхание представляет собой горение[666]. Следовательно, акт дыхания может быть интерпретирован по-новому. Его роль полностью изменилась: дыхание больше не рассматривается как акт, благоприятствующий сокращению сердечной мышцы или освежению и очищению крови, как ранее полагали врачи и ученые. Это поддержка жизненного тепла и, шире, жизни при помощи какого-то невидимого очага. Есть пламя, одним из условий существования которого является кислород. Также существует горючее «вещество», например воск для свечей или уголь для очага. Вероятно, еда — это «горючее»: этим объясняется одна из ее «трансформаций».

Появляется множество совершенно новых соображений, которых не было в текстах Лавуазье: попытка дифференцировать пищевые продукты в зависимости от их горючих свойств, от их присутствия или отсутствия в акте горения, а также попытка сформулировать новые принципы баланса, на основании которых лишний вес считается патологией, нехваткой горения. Сам Лавуазье превратил этот баланс в закон:

Вес человека, увеличившийся на вес съеденной пищи, должен спустя сутки прийти к своему первоначальному значению, в противном случае человек испытывает страдания и болеет[667].

Речь пока не идет о калориях и поддержании их уровня. Однако «расслабленное волокно» больше не является главной темой научных дискуссий, на первый план выходит внутренний баланс и сила горения, и это положило начало революционным изменениям в существующих представлениях о пищеварении. Но чтобы эта революция состоялась, потребовался весь XIX век.

Часть четвертая. Пузатая буржуазия

Женский силуэт по-прежнему должен был быть стройным, но коммерсанты, финансисты и другие влиятельные персоны эпохи Просвещения сумели сделать престижным для мужчин обладание выдающимся животом. Впрочем, подобная оценка достоинств мужской внешности неоднозначна, поскольку в XVIII веке принято было делить людей на «хапуг» и «страждущих» в зависимости от их телосложения. Точно таким же было отношение к представителям буржуазии во времена Реставрации и Июльской монархии. Излишняя полнота выглядит убедительно, даже несмотря на сатирическое высмеивание грушевидных животов некоторых представителей власти. Множатся обвинения, множатся описания. При этом понятно, что не всякая полнота может придавать человеку значительности.

Побеждает точный расчет: в оценку телосложения медленно проникают цифры. Человеческое тело как часть физического мира изучают вооруженным глазом: определяют длину рук и ног, рассчитывают плотность жира в зависимости от его расположения на теле, соотношение роста и веса. Более того, изменился образ функционирования организма: тело превратилось в «энергетический» аппарат, стало «тепловой машиной», устройством, в котором измеряется количество введенного «топлива» и количество произведенной работы, а на основании этого проводится оценка его эффективности, производительности. Отсюда рассуждения о возможных улучшениях в контексте расчетов: варьирование количества тепла, его более эффективное использование, отказ от старых моделей, основанных на жидкостях, волокнах и нервах. Расчеты продолжает химический анализ, впервые связывающий появление жира с недостаточностью органического сгорания: диеты пересматриваются, запрещаются «невинные» с виду продукты, содержащие сахар и крахмал, оцениваются возможности сжигания калорий и сбои в этом процессе. Изменения налицо: появилось новое видение тела и способ поддержания его в форме, слабость тела и его возможная неполноценность подвергаются стигматизации.

Глава 1. Утверждение расчетов

Важнее становится роль расчетов. На первом месте теперь не вес, а объемы, видимые глазом: поначалу именно на глаз оцениваются контуры фигуры, а вес относится к категории комплексных исследований. Индустриальный мир создает инструментальную культуру. В XIX веке происходит внезапный взрыв публикации статистических данных[668], тщательно записываются «количества» произведенного и проданного. Благодаря внедрению цифровых данных меняются способы мышления.

Вездесущие цифры

Научные работы, посвященные проблемам ожирения, в начале XIX века становятся обычным делом, однако подавляющее их большинство относится к экстремальным случаям. По-настоящему «изучаются» лишь самые толстые тела. Зато презентация этих случаев вызывает большое любопытство. Появляются самые разнообразные цифры, как если бы вдруг стали полезными всевозможные измерения. Например, в 1810 году Анж Маккари настаивает на необходимости «принимать меры», когда узнает о том, что какой-то человек слишком толст[669]. Он наводит справки, выезжает на место, проводит измерения и регистрирует показатели. Он надеется разобраться, раскрыть секрет, постичь «непомерную» анатомию, вычислить то, что раньше не было вычислено, и прежде всего непосредственно видимое глазом. В первую очередь речь идет об объемах рук, бедер, икр, шеи, талии, живота. Также исследователей интересует плотность жира, что впервые было изучено Гийомом Дюпюитреном в 1806 году на трупе женщины, «задушенной» тяжестью своего тела. Она была столь толстой, что хирург из больницы Отель-Дье решил сделать с нее слепок и выставлять его напоказ.

Вероятно, цифры, представленные Гийомом Дюпюитреном, исследовавшим жир везде, вплоть до ушей, век и пальцев, весьма формальны. Тем не менее они постепенно начинают выявлять некие топографические тенденции: например, четырехдюймовый слой жира в зоне лобка противопоставляется слою жира в 1 дюйм на животе, 4 дюйма жира на бедрах сравниваются с 1 дюймом жира на лопатках[670]: таким образом делается вывод, что нижняя часть тела тяжелее верхней.

Еще одно соотношение, пусть и не главное, часто встречается в трактатах XIX века об ожирении: речь идет о соотношении роста и веса. Анж Маккари в работе 1810 года описывает безобразно толстого ребенка: при росте 5 футов 1 дюйм (1,55 м) он весил 240 фунтов (120 кг), а окружность его талии составляла 5 футов (1,53 м). Картина поразительная: рост ребенка равен окружности талии[671]. Похожее находим у Брийя-Саварена: в 1826 году в трактате «Физиология вкуса» он описывает своего друга, при росте 1,67 м весившего 245 кг[672]. В этих примерах мы видим стремление сопоставить рост и толщину.

Просчитанная связь роста и веса

Все меняется во второй трети XIX века, когда эти данные подвергаются статистической обработке. Первоначально большее значение придается оценке веса. Создается шкала соотношения веса и роста. В 1832 году Адольф Кетле, решительно пересмотрев прежние указания Бюффона[673], впервые составил специальные графики и таблицы[674] для мужчин и женщин разного возраста. Каждому росту соответствовал «нормальный» статистически установленный вес: например, мужчины ростом 1,60 м в среднем весили 57,15 кг, а средний вес женщин того же роста составлял 56,73 кг; при росте 1,70 м мужчины в среднем весили 63,28 кг, женщины — 65,2 кг[675]. Кетле установил даже коэффициенты, позволяющие рассчитать отклонения от средних значений веса для каждого отдельного человека. В результате этих вычислений появилась норма веса и отклонений от нее. Это была не идеальная норма, а реальная: человека определяет то, чем он питается, а не его суждения или желания[676]. Надо сказать, что не следует сравнивать эти данные с современными эталонами и опираться на них в какой-то конкретной стратегии похудения. Тем не менее эти цифры, шкалы и соотношения беспрецедентны.

Адольф Кетле в своей работе руководствовался исследованиями совершенно нового рода — теми, что были начаты «в научных и правящих кругах в конце XVIII века»[677], основанными на законе больших чисел, на массовых расчетах, на статистических данных о преступности, рождаемости, смертности. Все эти данные соотносились со средними значениями и указывали на возможные изменения в ту или иную сторону с течением времени[678]. Благодаря ученым и руководству промышленности в 1810–1820 годах проект внезапно углубился[679]. Демократические цели изменили ожидания: требовалась более точная оценка процедур управления, их эффективности, более точная оценка физического и морального состояния населения. Отсюда эти конкретные признаки, имеющие почти социальное предназначение: исследовать «фундамент» общества, «плоть» государств. Управленцам кажется, что у них есть новый инструмент: оценка «физических количеств» и их распределения. Однако, если принять во внимание слова Кетле, чтобы оправдать эти расчеты, проект окажется «ограниченным»: лучше понять нагрузку, которую должны «выдерживать некоторые конструкции»[680]; изучить «вес конкретного человека», чтобы правильнее организовать его работу; понять, сколько весят люди того или иного пола в определенном возрасте, — это поможет судебной медицине при опознании трупов и исследовании тел. Все данные, полученные ученым, используются с прагматическими целями. Об эстетической стороне вопроса речь не идет.

Таким образом, расчеты обретают новое значение для измерений, для составления сводных таблиц со статистическими данными, повышается их роль как интеллектуального орудия труда.

Расчет веса конкретного человека

Нельзя сказать, чтобы в первые десятилетия XIX века весы или взвешивание были обычным делом. Взять хотя бы призыв на военную службу во Франции или в Англии: в записях контрольных комиссий оценка полноты или худобы еще не упоминается, а «слабая конституция»[681], отмеченная у 280 призывников из 2180 в департаменте Верхний Рейн в 1826 году[682] и у 431 из 6307 призывников в департаменте Нор в 1841-м[683], никак не соотносится с весом. Комиссии интересует только рост, «главный предмет внимания», говорится в «Физиологии призывника» в 1846 году[684].

Тем не менее нельзя не признать, что появился совершенно новый взгляд на антропометрию, а измерения тела незаметно стали частью нравов. Они встречаются в литературе: например, вот описание Гранде у Бальзака: «пять футов [1,53 м] ростом, коренастый, плотный, с икрами ног по двенадцати дюймов [30 см] в окружности»[685],[686]; или похудевший от горя турский священник, однажды утром, «натягивая свои синие в искорку чулки», потрясенный тем, что «икры его похудели почти на целый дюйм [2 см] в окружности»[687],[688]. Размеры упоминаются и в мемуарах: например, в 1826 году графиня де Буань, взглянув на Людовика XVIII, страдавшего подагрой, с удивлением обнаружила, что «черные бархатные гетры на его ногах» за несколько месяцев «стали вдвое шире»[689]. Наконец, в написанном в 1830-х годах «Энциклопедическом трактате о портновском искусстве» его автор Ф.-А. Бард настоятельно рекомендует использовать «корпиметр» Барда вместо бумажных лент, ранее применявшихся для выкройки одежды: «Только диаметры тела указывают, где выпуклости, образующие фигуру, которую надо одеть»[690]. Взгляд и действия портного изменились. Главным образом, возникла необходимость оценивать объемы: стали подробно изучаться реперные точки полноты и худобы, все они соотносились с заданными размерами, все располагались в определенной последовательности.

Отсылки к весу более редки, более специфичны и в то же время знаменательны. О весе в повседневной жизни речь заходит редко, за исключением выдающихся случаев, как, например, англичанин, встреченный Александром Дюма в 1820-х годах, который весил приблизительно 350 фунтов (от 150 до 175 кг)[691], зато о весе чаще, чем в прежние времена, говорили в связи с похудением. В 1826 году Брийя-Саварен в «Физиологии вкуса» выводит правило: «Первым делом надо взвеситься в начале и в конце лечения, чтобы иметь математическую основу для проверки результата»[692]. Пришедший к нему на консультацию барон Луи Греффюль, которому «грозило ожирение», подчиняется этому требованию и ежемесячно взвешивается. Лорд Байрон в самом начале века тоже предпринимает попытку похудеть: со 100 кг он хочет дойти до 70 кг и указывает скромную цифру «2 фунта»[693] (1 кг) после того, как расстался с компанией друзей, влияния которых опасался.

Наконец, бульварный театр в 1830-х годах обращается к проблеме веса, показывая, что эта тема постепенно стала волновать и простонародье. Лучший пример этого — «буффонада» Адольфа д’Эннери о «толстых и худых», сыгранная в театре Пале-Рояля в 1838 году[694]. Некто Шапотен, малоизвестный провинциальный дворянин, сокрушается по поводу того, что его дочь влюблена в дальнего родственника. Молодой человек кажется ему слишком худым, слишком слабым. Он заставляет того поправиться и очень внимательно следит за его весом. Итог неутешительный: вместо того, чтобы потолстеть, молодой человек худеет. Публика смеется. Однако важно другое: впервые вердикт выносят весы. Полнота ассоциируется с весом, который измеряется, и результат измерения обсуждается.

О присутствии весов в повседневной жизни, пусть и редком, говорит иллюстрация в журнале Charivari 1844 года. Некая заплывшая жиром дама сидит на «кресле-весах» в закутке на ярмарке; над ее головой висит табло, на котором появляется результат взвешивания. «Смотри-ка! Цыпочка, ты похудела с прошлого года! Теперь ты весишь только три»[695]. Здесь, без сомнения, высмеивается ее полнота и обыгрывается цифра 3 (300 фунтов, 150 кг), но также показана и возможность взвеситься: оказывается, для многих знание собственного веса не какой-то курьез, оно очень важно. Шаткие ярмарочные балаганы — единственное место, где простой народ может узнать свой вес.

Интерес к весу, пусть и умозрительный, имеет решающее значение. Этот интерес влияет на то, как оценивают увиденное.

Глава 2. Увлечение классификациями

В начале XIX века новый взгляд на фигуру обусловлен не только появлением расчетов. Его порождают также новые социальные требования, беспорядок, который, как представляется, революция внесла в восприятие внешности. По сообщениям путешественников и наблюдателей, в 1820–1830-х годах они попадали в какой-то малопонятный мир. Социальные «касты» исчезли. Прежние границы стерлись. С упразднением сословного общества люди стали больше походить друг на друга.

Это вызывает стремление к более требовательному «взгляду»: обращается больше внимания на походку, осанку, «физиономии, позы, жесты, гримасы»[696], делаются попытки категоризировать их. Появляются издания нового типа: «Англичане, нарисованные ими самими»[697], «Французы, нарисованные ими самими»[698], «Парижский музей»…[699]. Все они представляют общество в виде картин; непревзойденный пример здесь — «Человеческая комедия» Бальзака[700].

В этих исследованиях, где преобладает субъективное наблюдение, нет никакой научной социологии, никакого взгляда свысока; есть лишь стремление дать как можно более полное представление о том, как выглядят человеческие фигуры, о том, в чем их возможная оригинальность[701], а также обновить представления о «жире», которые могут поспособствовать более точному описанию себя.

Мужчины-«гастрофоры», женщины-толстухи

В начале XIX века в описаниях произошли серьезные изменения. Они проникли в литературу, в изучение нравов, отразились в гравюрах и иллюстрациях[702]. Растущий вес измеряют всё точнее и подробнее. «Деформации» появляются постепенно, дюйм за дюймом. Степени полноты указываются более явно, чем это делалось раньше. Этот процесс затрагивает демократические, промышленно развитые страны, например Великобританию. Треси Тампен, герой романа Чарльза Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба», написанного в 1836 году, толстеет постепенно, медленными этапами, которые должным образом фиксируются:

Время и аппетит увеличили объем этой некогда романтической фигуры; размеры черного шелкового жилета становились более и более внушительными; дюйм за дюймом золотая цепь от часов исчезала из поля зрения Тапмена; массивный подбородок мало-помалу переползал через край белоснежного галстука[703],[704].

Часто делаются намеки на возраст, к ним иногда добавляются мысли людей по поводу собственной внешности. Это полнота, пришедшая со зрелостью. Например, деятельный мужчина, «бреясь в одно прекрасное утро, вдруг замечает, что талия его округлилась, волосы поредели и стали седыми»[705], или мать семейства, которая «растолстела, окруженная многочисленными детьми и внуками»[706]. Все «неприятные» изменения[707] и ухудшения подмечены карикатуристами: пересечение сорокалетнего рубежа портит фигуру и превращает «ресторанное меню» в «излюбленное чтение»[708]. А вот полные разочарования слова матери семейства, перешагнувшей тридцатилетие:

В юности я проклинала свое существование, потому что была худа как гвоздь, а в 36 лет стала такой толстой, что не могу обнимать собственных детей![709]

Все происходит постепенно: разные возрасты превращаются в «этапы», время — в «морфологические особенности». Вероятно, это связано с тем, что в первые десятилетия XIX века отчасти увеличилась продолжительность жизни: постепенно, по мере старения, жир накапливался. Следует принимать во внимание «медленное снижение смертности»[710], даже если до конца века для взрослых это было не столь заметно. Нельзя сказать, что все это каким-то образом влияло на практики похудания. Пока они представляли собой лишь курьезы и не считались неизбежными.

Однако главные нюансы заключаются в другом: появляется классификация телосложения, типология толстяков; взгляд меняется. Больше нет различных стадий и степеней, как было в культуре эпохи Просвещения, зато есть категории полноты. Например, в 1826 году Брийя-Саварен отнес избыток жира в области живота к сугубо мужским симптомам:

Иногда жир скапливается исключительно на животе; я никогда не наблюдал такого у женщин: у них более мягкие мышечные волокна, и, когда начинается ожирение, оно распространяется по всему телу женщины. Скопление жира в области живота я назвал «гастрофорией», а тех, кто этим страдает, — «гастрофорами»[711].

Так происходит во второй трети XIX века в медицинских трактатах, литературе нравов[712] и на гравюрах, где лучший пример — работы Домье, на которых он изобразил политических деятелей 1830-х годов: господина Прюнеля и Бенжамена Дюдессера, Феликса Барто и господина Арле[713]. У них у всех хилые тонкие ножки и огромные животы. Портным приходилось обшивать эти толстые, раздутые фигуры, о чем свидетельствуют фраки, рассчитанные на обвисший живот[714]. То же самое видим и у пар, изображенных на картине Берталля «Воскресный день в Париже»[715] (1845): выставленные вперед животы мужчин противопоставлены равномерно оплывшим жиром фигурам женщин. «Стандарт» создан: в 1830–1840-х годах все мужчины на изображениях были на тоненьких ножках и с животом наперевес. Анри Монье, иллюстрируя «Утраченные иллюзии», делает этот образ символом: он буквально передает слова Бальзака[716] — брюки жадного биржевого спекулянта Бролара непомерно широки в поясе и сильно заужены внизу. Уже не все тело в виде огромного шара, как изображалось раньше, но всего лишь один живот. То, что в наше время называется «ожирением мужского типа»[717], тут объясняется лишь стремлением показать тип полноты в зависимости от пола, о чем прежде как-то не думалось. У Брийя-Саварена другие представления об этом, он создал иную классификацию.

Очевидно, эти животы ни в коем случае не свидетельствовали об упадке. Все не только указывает на то, что огромное количество пузатых буржуа были «толстыми в меру», но и говорит об их физической форме: решительная поза, цепкий взгляд, не имеющий ничего общего с тяжеловесностью банкира Нусингена из «Сцен парижской жизни» Бальзака, «квадратного с головы до ног»[718], «куба», который был «грузный, как мешок»[719],[720], которого собственная жена называла «толстым эльзасским чурбаном»[721],[722], а слуги — «жирным слоном»[723],[724]. Более «скромный» гастрофор, как Мэрф из «Парижских тайн» Эжена Сю, несмотря на дородность, может быть «подвижным и крепким»[725]. Он может быть воинственным задирой, поэтому «ценится», в отличие от заплывшего жиром барона Нусингена: он и толст по-другому, и двигается по-другому. У полноты есть свои «степени», как и свои впервые изобретенные категории.

Здесь появляется и обязательная отсылка к милому или забавному образу толстяка, персонажу исключительно мужского пола, чаще скромного происхождения: светскому «бонвивану», веселому толстяку, «простаку» — ближе к персонажу народной культуры. «Прославленный Годиссар», коммивояжер из «Человеческой комедии», воплощает этот образ шаг за шагом, соединяя хитрость и житейский ум, тяжеловесность и сноровку. Он хороший рассказчик, хороший сотрапезник, можно сказать, «весельчак»[726], играющий своей неуклюжестью и тяжеловесностью, подчеркнутой его «путешествиями в дилижансе»[727]. Он говорлив и находчив, он подтрунивает и шутит, он привлекателен, как многие люди «в теле», а не заплывшие жиром. Его чопорная непринужденность легко переходит в общительность:

Каламбуры, раскатистый хохот, лицо веселого монаха, румянец францисканца, внешность в духе Рабле, одежда, тело, ум, повадки — все сливалось воедино, придавая всей его особе что-то подкупающее, некую приятную игривость. <…> Годиссар превращался в самого тонкого, в самого хитроумного дипломата[728],[729].

Конечно, полнота неоднозначна и иногда может быть не столько отталкивающей, сколько соблазнительной. В мифологии полноты существует некая амбивалентность, можно сказать, не очень заметное противоречие[730]. Герой должен быть крепким и живым, корпулентным, но не ожиревшим.

Наконец, мужская фигура может быть «шаром», мужчина может иметь «шарообразный живот»[731]; жир может быть едва ли ни где угодно, возможно даже ожирение всего тела. Множество примеров отыскивается в творчестве Оноре Домье — все его неуклюжие жандармы, депутаты, нотабли[732]. Символом может служить депутат Буле в сатирическом еженедельнике «Ревю комик» в 1849 году[733]:

Этот прелестный шар — Буле <…>

В ящик для голосования попал каждый шар[734].

По новой классификации начала XIX века округлость признается характерной для женской фигуры. Ожирение всего тела может быть вызвано малоподвижным образом жизни, типично «женским» недостатком. Например, «базарная баба» из книги «Французы, нарисованные ими самими» вызывает «взрывы хохота» своими «ужасающими пропорциями и чудовищным размером талии»[735]. Такова и «старая дева», персонаж «Человеческой комедии»: в результате «безмятежной и добродетельной жизни» ее «подбородок, утроившись, укоротил шею и придал неповоротливость голове»[736],[737]. Добавим сюда «социальную» оптику: впервые дается географическая или коллективная «привязка» полноты. Взгляд стигматизирует группы, определяет принадлежность к тому или иному социальному слою, концентрируется на городских кварталах: «часто заметная полнота»[738] проституток в 1836 году стала темой исследования Александра Парана-Дюшатле. Парижский врач, которого сегодня мы могли бы назвать социологом, считает это результатом «слишком частого приема горячих ванн», питания «урывками», что связано с их образом жизни и, что важнее всего, с абсолютно «бездеятельным» существованием[739] — беспечностью, отсутствием движения. Иными словами, с «полуживотным»[740] существованием, которое ведут «толстые куртизанки, ожиревшие в своей праздности»[741], женщины в замкнутых пространствах, продавщицы из тесных лавочек, наконец, ведущие сидячий образ жизни гризетки, «к 35 годам превращающиеся в мелких буржуа» и, «как это ни печально, заплывающие жиром»[742].

Несомненно одно: мужчине, в отличие от женщины, прощается некоторая «округлость» — несмотря на то что туго затянутая поясом талия впервые становится идеалом для мужской фигуры.

Утвердившийся живот буржуа

Гастрофор обладает идентичностью буржуа. Его облик не похож на толстые и дряблые тела финансистов и коммерсантов Старого режима. Овальный живот как будто установил стабильность, со всей определенностью утвердив «респектабельность».

На эту мысль наводит осанка. Первый пример — хозяин дилижанса из «Французов, нарисованных ими самими». «Ярко выраженная полнота» придает ему «значительности, которая так ему идет»[743], апломб «буржуа из Солони», занимающего доминирующее положение среди крестьян и поселян, который держит руку на «важном пузе», а «в обществе ходит выставив живот вперед»[744]. У него толст лишь живот, а нижняя часть тела потоньше: Брийя-Саварен упоминает «тонкие сухие ноги»[745], описывая легкость, с которой тот двигается. Его полнота «допустима», она позволяет показать всю «серьезность» персонажа.

«Важный» живот буржуа сразу же противопоставляется, среди прочих, обвислому животу и слабой фигуре крестьянина из той же Солони, человека, питающегося скудной растительной пищей, что приводит к вздутию «потрохов», как у «жвачного животного»[746]. Конечно, это грубое сравнение, но оно впервые наводит на мысль о социальных различиях полноты: пузатый буржуа крепок, а пузатый крестьянин, в отличие от буржуа, злоупотребляющий грубыми и некачественными продуктами, слаб. Таковы нормандские крестьяне, чья «дородность быстро переходит в ожирение»[747]. Множатся категории «гастрофоров», «сильные» обладатели животов противопоставляются «хилым». Точно так же в 1830-х годах появляются и классификации других физических характеристик, новый предмет, вызывающий любопытство. Например, обнаруживаются различия в росте, горожане оказываются выше сельских жителей, а смертность, наоборот, выше в сельской местности, чем в городах[748]. Эти наблюдения в очередной раз подтверждают, что в начале XIX века большой плотный живот буржуа становится одним из символов власти.

Еще одна форма «довольства буржуазным благополучием» — холодность, даже дистанцированность персонажа, что создается общей его дородностью. Эти люди описаны в мельчайших подробностях. Таков, например, нотариус из «Французов, нарисованных ими самими», «под толстым слоем жира и удовлетворенности жизнью»[749] скрывающий свою бесчувственность, человек «толстый и низкорослый», уверенность в себе которого проявляется «в неизменной чопорности» осанки. Таков же один из героев «Тридцатилетней женщины» Бальзака, «толстый и жирный»[750], как будто «привинченный к стулу» нотариус, полнота которого создает ему совершеннейшую невозмутимость.

В конечном счете подобная полнота может считаться положительным качеством, только если речь идет о мужчинах. Она начинает прочно ассоциироваться с «корпулентностью, в которой трудно отличить мускулы от жира»[751], создает «манеру держать себя»[752], воплощающую социальный статус.

Высмеиваемый буржуазный живот

Последствия этого неоднозначны. Дело в том, что живот, символизирующий власть, может вызывать иронию. Насмешка оказывается тем более заметной, что критика в 1820–1940-х годах стала свободнее. Широко представленная на гравюрах в периодических изданиях, она извращает образ важного буржуа, делая круглый живот признаком слабости, а гордость превращает в самодовольство.

О телесных «диспропорциях» — хрупких конечностях, очень большом животе, отсутствии равновесия из-за слабости опор — писал Бальзак. Это подтверждает, например, образ мэтра Матиаса из его «Брачного контракта»: «Худые ляжки <…> казалось, вот-вот подломятся под тяжестью объемистого живота и всего туловища, чрезмерно грузного, как у всех, кто ведет комнатный образ жизни»[753],[754]. Или непропорциональность панталон: например, нотариус из «Сцен провинциальной жизни» Бальзака «носил панталоны столь необъятной ширины, что Стерн удостоил был их эпического описания»[755],[756]. Теперь эти формы не выглядят величественно, но кажутся неуклюжими и нескладными.

Если взглянуть глубже, можно увидеть, что критика соединяет культуру и время. «Разоблачение» живота, даже если он и не свидетельствует об ожирении, — это и обвинение света, общества, в котором сильные мира сего забыли о своих обещаниях, где эта удовлетворенность[757] граничит с поверхностностью, где поведение «довольной» знати[758] говорит о нежелании что-либо менять в этом несовершенном мире. Иными словами, «больное общество разрушает доминирующую мораль»[759]. Именно об этом первая гравюра 1833 года в журнале Филипона «Карикатура», на которой буржуа, опора «новой системы», изображен с таким же большим животом, какой в XVIII веке был у представителя знати, опоры «старой системы»[760]: иллюстратор подчеркивает это сходство. В «злоупотреблениях» не произошло никаких изменений[761].

Живот буржуа вызывает ненависть еще по одному поводу. Осуждается не только неравенство, злоупотребления или стремление к наживе. Критика направлена на что-то частное: на несдержанные обещания или на тщеславие, связанное с собственным происхождением. Это превращение телесной «полноты» в «самомнение» стало сюжетом написанного Бальзаком эпизода романтического сборника «Сцены частной и общественной жизни животных», иллюстрированного Гранвилем в 1842 году. Во всех историях обыгрываются метафоры из животного мира. «Английская кошка» хочет выйти замуж за Пуфа — кота, импозантная внешность которого обеспечила ему славу и даже привела в палату лордов. Однако героиню ждет разочарование, она чувствует себя обманутой:

Тут я взглянула на кошачьего пэра повнимательнее и поняла, что той фальшивой, деланой важностью, которую в Англии именуют respectability, он обязан возрасту и чревоугодию. Полнота его приводила в восхищение людей, но именно она мешала ему двигаться. В этом и состояла истинная причина его равнодушия к моим прелестям: он продолжал невозмутимо и хладнокровно покоиться на невыразимой части своего тела и смотрел на меня, шевеля усами, а время от времени прикрывал глаза <…>. На что вам сдался старый пройдоха Пуф, который дрыхнет, как пэр Англии в парламенте?[762],[763]

Таким образом, критика, обращенная к темам предыдущего столетия и направленная в основном на разжиревших богачей[764], дополняется более тонкой, более психологичной критикой в адрес женихов с излишним самомнением. Тщательнее, более глубоко рассматривается моральная сторона дела — стремление к величию, пускание пыли в глаза, фальшивая поза; тем самым подчеркивается ничтожность претендента, если не его «гнусность». Заметнее противопоставление верха и низа, упитанность становится приманкой, а большой живот — непристойностью. Живот, потерявший былую ценность, становится смешным.

Во второй трети XIX века критика пошла еще дальше — фигуру человека стали рисовать в виде груши. Груша, образ-символ, повторялась на многих изображениях. Претенциозная ширина панталон в поясе граничила с непристойностью. Лучший пример — карикатура на Луи-Филиппа: «король-буржуа» par excellence представлен в виде фрукта — лицо с чрезмерно развитыми челюстями над телом с «чрезмерно большим»[765] животом усиливает отсылку к пищеварению[766]. Расширяющееся книзу изображение короля перекликается с литературной версией такой фигуры — бальзаковским коммивояжером Годиссаром: его «выступающее брюшко имело форму груши»[767], он был довольно подвижен на своих коротких тонких ножках.

Речь действительно о графическом изобретении: главным в изображении оказывается не лицо, а то, что относится к пищеварению. Новшество тем более оригинально, что и физическое совершенство, и сами модели трансформировались одновременно. Этому способствовали открытия в области физиологии. В 1788 году Лавуазье открыл кислород, и большое внимание стало уделяться ширине груди; образ созревал медленно, в результате новая роль дыхания незаметно сместила морфологические полюса. Возникла динамичная фигура, придававшая буржуазному духу предпринимательства «лихости», которой не было у пузатых великих мира сего.

Романтическая стройность?

Силуэту в виде груши противостоит модель с широкой грудью, представленная на гравюрах в журналах мод: расправленная грудь, подчеркнутая талия, узкие панталоны. У всех мужчин на страницах La Mode parisienne или Journal des tailleurs в 1830–1840-х годах мощный торс, облаченный в широкий камзол, что подчеркивается также искусственными уплотнителями и непомерно большими лацканами[768]. В мужской моде появляется новая терминология: «узкая талия»[769], «изящно обрисованная талия». В журналах описываются мужские аксессуары: самым ходовым считается пояс с пряжкой[770], а «главной деталью»[771] признан жилет, подчеркивающий грудь, выпирающую из одежды: «Покажите мне жилет, который носит мужчина, и я скажу вам, кто он»[772]. Бальзаковский денди носит сюртук, который «изящно облегает талию»[773], как у Максима, или «обрисовывает талию»[774], как у Шарля Гранде. Таков же силуэт и у героя Эжена Сю в 1842 году: «тонкая и стройная талия», но при этом «стальные мускулы»[775].

Помимо противопоставления тучности «богачей» и худобы или «плохой» полноты «бедняков», в годы Июльской монархии молодость противопоставляется зрелости, неопределенное социальное положение — стабильности. Эмилия, героиня «Загородного бала» Бальзака, не приемлет в качестве претендента на ее руку никого, кто обладал бы лишним весом. Стройность и худоба для нее залог элегантности и постоянства. А ее «мнение» может стать «объектом насмешки»[776],[777]: разве быть «состоявшимся», «надежным» человеком не означает также быть толстым? И не является ли полнота постоянным спутником могущества и славы? Эта неоднозначность очень огорчает Теофиля Готье: «Гений должен быть жирным»[778]. Или Альфреда де Виньи: «Самая большая беда моей жизни — то, что у меня светлые волосы и тонкая талия»[779]. Дутреме, главный клерк Анри Монье в «Сценах из жизни конторских служащих», созданных в конце 1830-х годов, «стройный и поджарый», внимательный к своей внешности, заботящийся о руках и ногтях, «очень чистоплотный», противопоставляется своим начальникам, которые в основном «дородны» или даже «слишком дородны»[780]. Контраст этих силуэтов не только говорит о разнице в социальном положении, в нем воплощаются различия поколений.

Совсем иначе обстоит дело с женским силуэтом, для которого стройность и «хрупкость» по-прежнему черты непременные. Никакая полнота здесь традиционно не допускается. Зато заметнее, чем раньше, становится грудь, как в «платье из шотландского батиста», о котором написал Journal des jeunes personnes в 1835 году[781]: плечи и талия образуют треугольник, сильно расширяющийся кверху. Свобода дыхания обязывает.

Описаний становится все больше, встречаются даже парадоксальные случаи — не полнота и не худоба. Вот, например, бальзаковская Анастази де Ресто: «Все формы ее отличались полнотой и округлостью, не вызывая упрека в излишней толщине»[782]. Или настоящая ирландская сильфида, «красивая и изящная» Фанни О’Брайен, которая «с годами слегка располнела, однако время пощадило ее гибкую талию»[783],[784]. Бальзак постоянно возвращается к этим «округлостям», придающим коже «сытый блеск»[785], дающим женщине расцвести, но не показывающим ее «жира». Размеры «округлостей» строго ограничены: талия, например, должна оставаться «тонкой», как у Анастази де Ресто, «одной из самых изящных и красивых парижских дам»[786], «округлости» не должны быть чрезмерными, какими обладала Камилл, одна из героинь «Беатрисы», — ее «шея переходила в плечи ровно, как колонна, даже без ямки у затылка»[787], на коже не должно быть никаких «складок»[788], как у Розы в «Старой деве»; наконец, походка должна вызывать «трепет ткани»[789], воплощающий легкость, очевидность, тайну. «Округлости» — это смесь деликатности и утонченности.

Глава 3. От химии к энергетике

В начале XIX века благодаря цифрам и измерениям нюансы полноты уточнились. Возникли категории этого явления. Выявилась также социальная сторона полноты, обострив толерантность и неприятие. Отяжелевшие фигуры — конечно, речь идет о мужских фигурах — могут цениться, пусть иногда с иронией.

Продолжается работа по изучению патологического аспекта полноты, исследуются вещества, химические реакции, выстраивается понятие о жире, все более удаляясь от популярных или спонтанных представлений. С начала XIX века пересматриваются психологические механизмы. В результате появляется иной взгляд на причины ожирения и способы его предупреждения. Наступает прорыв, основанный на механизме органического горения. Восприятие тела как «топки» предполагает иное происхождение жира, который по-прежнему считается «несгоревшим» веществом. В конечном счете это может перевернуть представление об ожирении, как и о методах его лечения, вплоть до появления совершенно новых подходов к проблеме.

Отечность и ожирение: новые различия

Первое изменение, произошедшее в начале XIX века, состояло в том, что жир и жидкость перестали считаться схожими субстанциями — несмотря на то что и то и другое создает объем, происхождение у них совершенно разное. Химики анализировали жидкости, патологоанатомы изучали внутренние органы, в результате их исследования все изменили. Теория о расслаблении и возбуждении волокон окончательно потеряла значение.

В 1836 году некто Роллен, 68 лет, поступил в больницу Шарите с тупой болью в пояснице[790]. Врачи обнаружили у него опухоль в животе, распухание конечностей, отеки кожи, водянку. Единственное объяснение этого состояния, по крайней мере с точки зрения больного, заключалось в том, что он долгое время проводил в сырой комнате и вел неупорядоченный образ жизни, что усугубляло ситуацию. Это были отголоски представлений, сложившихся в предыдущие десятилетия.

Через несколько недель, после смерти Роллена, врачи решили проверить совершенно иную гипотезу. Они обратились к помощи химии. Брайт, в 1825 году научившийся проводить анализ мочи больных водянкой, продемонстрировал наличие в ней альбуминов и благодаря этому сделал вывод о присутствии в моче непереваренных питательных веществ. Именно это произошло с Ролленом. Больные водянкой, возможно, страдали нефритом — нарушением функционирования почек, которое объяснялось расстройством фильтрации или даже «закупоркой». Отныне речь идет не о чрезмерном выделении, но о недостаточной фильтрации. Это подтверждает вскрытие тела Роллена: были обнаружены объемные, бесформенные почки в стадии распада, пропускающие в тело большое количество диффузной жидкости. Вывод неизбежен: водянку можно объяснить дисфункцией одного конкретного органа.

В то же самое время Жан-Батист Буйо добавляет к этому еще одну причину: увеличить объемы могут возможные внутренние сдавливания. Он приводит множество примеров: тело Анны Вийяр, скончавшейся в возрасте 55 лет, было полно воды; вскрытие показало увеличенные яичники, которые «всей своей массой давили на вены таза»; во время вскрытия расширенной брюшной полости Гийома Гайе, умершего в возрасте 68 лет, обнаружилось, что его полая вена «закупорена кашицеобразными, рыхлыми фиброзными веществами и сгустками крови»[791]. Согласно Буйо, все это множество «преград» объясняет инфильтрацию жидкостей и объемы, разнообразие которых «полностью разрушает старую доктрину»[792].

Старые запутанные представления о внутренних веществах рухнули. В историях болезни упоминания о водянке встречаются все реже, но при этом она более опасна: речь идет о жизни пациента. Поэтому в медицинских справочниках она занимает ограниченное место. Оглядываясь назад, с неизбежностью делаем вывод: то, что раньше считалось водянкой, в 1850 году квалифицировалось бы как ожирение. Новый анализ веществ все изменил.

Жир и процесс сгорания

Настоящая же новизна в начале XIX века заключалась в другом — в революционном объяснении происхождения жира. Благодаря «современной» химии образ тела полностью изменился, отдалившись от гуморальных и нервных моделей. Тело теперь воспринимается как машина, «единственная сила»[793] которой заключается в горении, со всеми неизбежными последствиями для представления о диетах, о полноте и здоровье.

Лавуазье ввел в употребление новую номенклатуру — углерод, водород, кислород[794]… — и традиционные картины моментально устарели, особенно едва ли не поэтические представления об ожирении животных. На смену разговорам о «пастбищах», «нежных и сочных травах», «вкусных травах»[795] пришли лаконичные идеи о «химических элементах»[796]. В конечном счете меняются представления о составе жира.

Произошли и глубокие изменения в представлениях о питательных веществах.

В 1778 году Лавуазье сформулировал принцип органического горения в присутствии кислорода[797]. В XIX веке начинается более детальное изучение пищи: «Питательные вещества для тела являются тем же, чем топливо для печи»[798]. В 1840-х годах Либих сумел сделать наиболее «реалистичные» выводы из этих новшеств. Он доказал, что питательные вещества делятся на две категории: «пластические» вещества, которые участвуют в обновлении органов, и «дыхательные» вещества, которые участвуют в поддержании органического сгорания. К первой категории относится мясо, альбумин, казеин, растительный фибрин, ко второй — «жир, крахмал, камедь, сахар, пектин, бассорин[799], вино, крепкий алкоголь…»[800].

В этот момент проводятся эксперименты, имеющие решающее значение для определения происхождения жира. Центральную роль играют «дыхательные» питательные вещества: свиньи, которых откармливали в основном «пластическими» веществами, становились более мясистыми, а те, которых кормили преимущественно «дыхательными» веществами, — более жирными; молоко коров, которые больше двигаются и питаются на пастбище, то есть тех, в организме которых интенсивнее идет процесс «сгорания», содержит больше казеина, нежирного вещества, а молоко коров, которые меньше двигаются и которых кормят в стойле и, следовательно, процесс сгорания у них протекает медленнее, более жирное; в молоке женщин, ведущих в основном малоподвижный образ жизни и питающихся богатыми крахмалом «дыхательными» продуктами, «доля жира» возрастает[801]. Избыток «дыхательных» продуктов, иными словами, их запас, возникающий вследствие определенной диеты либо вследствие «недостаточной» работы легких, как представляется, создает жир. Это подтверждает химический состав тех и других веществ: в жире и в «дыхательных» веществах содержится одинаковое количество углерода и водорода, но разное количество кислорода. Благодаря этому «дыхательные» вещества очень «просто» превращаются в жир. Таким образом, углеродистые вещества — это вещества, производящие жир, который накапливается в случае отсутствия сжигания, но исчезает при интенсивной мобилизации дыхания. Либих скорее констатирует факт, нежели описывает эти внутренние механизмы, в большей мере отмечает эти переходы, нежели вдается в подробности процесса. Тем не менее это важнейшее утверждение: сахар, крахмал, камедь могут производить жир. Это «удивительное» утверждение: оно идет вразрез с традицией, со здравым смыслом. Оно развенчивает непосредственные ощущения, совмещает, казалось бы, несовместимое — сахар и жир. Оно опрокидывает представления прошлого, полностью меняя видение жира:

Когда углерод таким образом накапливается в теле и не используется для формирования какого-либо органа, его излишек откладывается в клетках в виде жира[802].

Несгоревший углерод откладывается в виде жира, что равносильно провалу, нехватке кальцинирования. Но, создавая жир, эта «неудача» демонстрирует всю важность механизма сгорания, делая его чуть ли не главной телесной функцией. Этот механизм регулирует силу и активность, поддерживает баланс в организме, замедляет или ускоряет жизнь. Он также радикально обновляет представления о живом организме, вплоть до того, что ассоциирует его с паровой машиной, с «горелкой Папена и Уатта», о чем в 1844 году писали Жан-Батист Дюма и Жан-Батист Буссенго[803]. Это дополняется важнейшим открытием механического эквивалента теплоты, перехода тепла в работу, сделанным Сади Карно в 1824 году[804]. Символом этого стали машины в новых мастерских, приводящие в действие колеса и кривошипно-шатунные механизмы: количество тепла, выделяемое при сгорании топлива в котле, соответствует мощности и эффективности машины. Потребление определенного количества тепла — залог точного выполнения работы. Она является показателем рентабельности мотора.

Непотребленное тепло, в свою очередь, откладывается в организме. Возникло простое и образное объяснение: жир появляется из-за избыточного количества несгоревшего вещества. Существуют две возможные причины: переедание и малоподвижность. При этом сложность явления остается в тени.

Жир и «неминуемая болезнь»

В начале XIX века по-новому объясняется возникновение жира, по-новому исследуется и его воздействие.

Теперь ученые-анатомы начали изучать не только состояние органов, но и их «материальные повреждения»[805], их возможный «распад». Инновациям способствовало появление понятия мембраны или ткани[806]: между собой они различаются, но в разных частях тела каждая остается идентичной. Эти «структуры»[807] отдельно друг от друга проходят сквозь органы, члены, мышцы. Отсюда схожие поражения отдаленных друг от друга частей организма: это демонстрируют специфические симптомы, свойственные, например, только слизистой оболочке, но нехарактерные для серозных или фиброзных оболочек[808]. Многочисленные поражения происходят в рамках некой системы. Поэтому в органических повреждениях возможен некий порядок: «патологический процесс», поражающий ткани, протекает по своей логике, так же как «нормальный процесс», действующий на них положительно. Это вызывает живейший интерес у патологоанатомов. Меняется вектор наблюдений: в противоположность традиционной практике, отныне не только описываются внешние симптомы, видимые невооруженным глазом неполадки, но и ставится вопрос о конкретном внутреннем изменении, как на локальном, так и на системном уровне. Жан Крювелье, президент Анатомического общества, не без излишнего красноречия писал о патологической анатомии:

Это великая и прекрасная наука, наука важнейшая, способная в широком плане объяснить патологические изменения всех живых организмов, от растений до человека, это наука, демонстрирующая сходства и различия повреждений, произошедших у столь разных живых существ, причем чем сложнее живой организм, тем этих повреждений больше[809].

Трупы больных ожирением стали исследоваться иначе. Иначе рассматривались поражения их тканей. Теперь оцениваются не только места жировых отложений, их форма или объем, но и описываются внутренние деформации, сравниваются размеры органов, оказываемое на них давление, их распухание или раздавливание. По-иному оцениваются и скрытые поражения. Список Мишеля Леви, касающийся органической топографии страдающего ожирением человека, — это список «скрытого» зла, многоликой опасности, возникающей то здесь, то там в глубине тканей и мышц:

Грудная клетка раздавлена и уменьшена в размерах из-за расширения брюшной полости; объем сдавленных легких меньше, чем у худых людей; сердце, скованное твердым слоем жира, имеет меньший объем; из увеличенной печени под давлением вытекает жидкий жир, смешанный с желчью; желчный пузырь расширен из-за содержащейся в нем слабоокрашенной жидкости; желудок увеличен, его мышечная оболочка очень развита; поджелудочная железа, окруженная жиром, объемна, брыжейка перегружена жиром, почки маленькие и заплывшие жиром, мочевой пузырь маленький и сдавленный[810].

Последствия ожирения вносятся в каталоги. «Деформации» рассматриваются как с точки зрения анатомии, так и в физиологическом аспекте. На основе этих исследований выстраиваются новые шкалы веса, который должен соответствовать той или иной стадии ожирения. Хатчинсон, например, в середине века доказал, что, если вес человека более чем на 10 % превышает средний вес, соответствующий его росту, дыхательная способность ослабевает[811]. Более того, данное наблюдение сопровождается расчетами: это уменьшение, верифицированное на спирометре — новом аппарате, регистрирующем объем дыхания, — пропорционально увеличению веса. Хатчинсон указывает, какой объем грудной клетки в кубических сантиметрах оказывается «потерян» из-за лишних килограммов веса. Объем легких уменьшается пропорционально количеству жира. Данные о поражении становятся точными и объективными: недостаточность дыхания впервые измерена, впервые выявлена ее зависимость от избыточного веса.

Подобное видение градаций распространяется и на представление об органической целостности. Новый термин — «неминуемая болезнь», появившийся в начале XIX века, разделяет совершенное здоровье и «ограниченное» здоровье[812]. Некоторые организмы, столкнувшись с болезнью, оказываются более хрупкими, чем другие. Они более уязвимы, их мембраны сильнее повреждены. Именно эту «неотвратимость» в 1830-х годах врачи установили в том числе и для ожирения. Именно неотвратимый распад они замечают в органах, ткань которых мало-помалу поражается.

Новые уточнения стадий болезни подчеркивают приближение опасности. Обеспокоенность становится яснее, угроза нарастает.

Глава 4. От энергетики к диетам

В начале XIX века в цифрах, знаниях, образах организмов произошел переворот. Ожиревшее тело ныне считается более восприимчивым к заболеваниям. Теперь организм — энергетическая машина, аппарат, отдачу которого можно вычислить, как и поступившие в него излишки. Жир, который впервые оказался связан с этой самой отдачей, внезапно изменил свое значение: теперь считается, что эта субстанция произошла из непотребленной энергии.

В результате изменяется содержание диеты страдающего ожирением: продукты, на протяжении долгого времени считавшиеся обыкновенными, — хлеб, сахар, крахмал, — исключаются из нее. Кто-то относится к этому безразлично, кто-то настороженно. Ни в какой другой теме в начале XIX века не проявлялось так явно противостояние архаики и современности.

Значение энергии

Как только было определено, какие продукты предназначены для горения, значение веществ перераспределяется. Теперь уже не столь важны «тонизирующие» вещества, превозносимые энциклопедистами в предыдущем веке в качестве средства для борьбы с ожирением[813]. Например, отношение к сахару, долгое время считавшемуся эффективным стимулятором, или крахмалу, полагавшемуся укрепляющим продуктом, вдруг становится неоднозначным. Бисквиты, изысканная нежность которых казалась залогом легкости, оказывается, таят в себе невидимую опасность. Даже хлеб «теряет невинность» — мука, из которой он приготовлен, оказывается тяжелым продуктом. Брийя-Саварен пишет об этом в 1820-х годах в «Физиологии вкуса», исподволь описывая вещества, их химические свойства и производимые ими действия:

О Боже мой! — воскликните вы все, мои читатели и читательницы. — О Боже мой! Но какой же варвар этот профессор! Он одним росчерком пера запрещает все, что мы любим, эти белые булочки от Лиме, эти бисквиты от Ашара, эти галеты от… и еще столько всяких вкусных вещей, которые готовят из муки и масла, из муки и сахара, из сахара и яиц! Он не щадит ни картошку, ни макароны! Можно ли было ожидать этого от любителя, который казался таким хорошим?[814]

Брийя-Саварен, чья жизнь парламентария и чиновника не зависит от этого тщательно обдуманного текста, основанного на знании как науки химии, так и вкусов буржуазии, продолжает в том же духе. Он решительно выносит приговор сахару, камеди, крахмалу, клеймит продукты, которые прежде только казались подозрительными, но не запрещались. Он вновь изучает разные сорта мяса, подчеркивает наличие в нежирной рыбе «значительного количества фосфора и водорода»[815], неожиданно относя их к «согревающим» или «насыщающим» продуктам. И подобные аргументы приводил не только он. Схожие вещи можно найти в трудах многих его современников. С другой стороны, у автора «Физиологии вкуса» совершенно иной подход, он стремится, несмотря на необходимость контроля диеты, получать удовольствие от еды, вплоть до «эротических ощущений»[816]. Его «консервативная или лечебная диета при ожирении», запрещая то, что автор считает вредным, включает в себя запеченное мясо, салаты или искусно приготовленные овощи, «пуншевое желе из фруктов — апельсинов и подобных им»[817], придирчиво отобранные конфитюры. В обществе, где господствует либеральная мысль, где «целью [становится] безопасное наслаждение»[818], где поощряется, углубляется «индивидуальный интерес», отношение к которому меняется и становится уважительным, — в таком обществе удовольствие обретает легитимность[819].

В более широком смысле проект претендует на использование новейших научных достижений для создания «гастрономии»: «подтвержденное доказательствами знание всего того, что имеет отношение к питанию человека»[820]. Эта гастрономия, как «интеллект» желудка, возможно, имеет главное значение. Переход к буржуазному строю, изменения в сфере науки, контроль за пищеварением, утонченность вкуса, научные и культурные амбиции утверждаются как никогда прежде. Диета Брийя-Саварена в начале XIX века следует за глобальным видением кухни, основанным как на научных данных, так и на удовольствии; прежние столы знати уходят в тень, уступая место новым буржуазным ресторанам:

Гастрономия обусловлена следующим:

— естественной историей — созданной ею классификацией питательных веществ;

— физикой — рассмотрением сочетаний питательных веществ и их качеств;

— химией — искусством приправлять блюда и делать их приятными на вкус;

— торговлей — поиском возможностей приобретать как можно дешевле то, что она (гастрономия) потребляет, и продавать в розницу как можно выгоднее то, что должно быть продано;

— наконец, политической экономией — ресурсами, поставляемыми из разных стран[821].

Таким образом, в этих амбициозных планах, цель которых в том, чтобы точно определять момент, когда «заканчивается удовольствие и начинается злоупотребление»[822], а также «поддерживать баланс сил и потребностей»[823], неизбежно присутствуют диета и воздержанность.

Создание «искусства жить хорошо»?[824]

Сделать общий вывод о диетах первых десятилетий XIX века невозможно. Это противоречит идее гастрономии, выступающей за «частное наслаждение»[825]. Буржуа любит поесть. Жан-Поль Арон создал образ «едока XIX века», жадного до еды и удовольствий[826], который незаметно перестал считаться нарушающим приличия обжорой.

Мысль об удовольствии и наслаждении едой подтверждается «обедами больших любителей поесть»[827], длившимися в 1840-х годах целыми днями. Участники этих обедов «ели и пили без передышки»[828], эти трапезы становились предметом исследований и пространных описаний. Писатель и драматург Леон Гозлан упоминает «великолепный пантагрюэлизм»[829] Бальзака, братья Гонкур, в свою очередь, пишут, что тот «ел как свинья, был на грани несварения, его живот раздувался от съеденного»[830]. А граф де Вьель-Кастель на спор съедал за два часа обед стоимостью 500 франков, что составляло средний годовой доход подсобного рабочего, оставаясь при этом «свежим и бодрым»[831].

Без сомнения, в «момент процветания промышленников»[832], наступивший благодаря их личным заслугам, изобилие ценится как никогда, и этот успех может вызывать некоторое опьянение. Упоминание парижских трапез является характерным для начала XIX века, так как наводит на мысли о накоплении богатства, о деловых качествах. Все это делает неумеренное поглощение пищи предметом гордости:

С каждым годом растет количество поглощенных продуктов этой прорвой, которая лишь расширяется, вместо того чтобы наполняться, и становится все глубже по мере того, как втягивает в себя все больше и больше. Динамика этого процесса ужасает и потрясает[833].

Впрочем, важно другое. Всеобъемлющие изменения в начале XIX века связаны не столько с количеством, сколько с качеством. Доминирующий образ отныне — не обжора, а гурман. Идея Брийя-Саварена важнее, чем может показаться. В самом начале века Гримо де ла Реньер заявляет тему: «Освещать путь гурманам и вести их по лабиринту самых дорогих для них удовольствий»[834]. О том же говорит и первая иллюстрация в его книге: по стенам расставлены емкости с продуктами, все рассортировано, упорядочено, стоит рядком, как книги в библиотеке ученого, а гурман, пребывающий в глубокой задумчивости, сидит, склонив голову, в центре комнаты не за кухонным столом, а за письменным[835]. Это не что иное, как новый вид «искусства»[836]: «искусство кухни», ставшее в 1833 году названием книги повара Марка-Антуана Карема[837].

«Бонвиван», воспетый физиологами начала века, не чурается количества, но, «не будучи проглотом, он в первую очередь гурман и лакомка»[838].

Архаика и модерность

Никакие диеты в начале XIX века не могли способствовать развитию новой химии. Старые представления, к которым относились более или менее уважительно, никуда не исчезли, в особенности убежденность в эффективности кислот. Уильям Уодд в 1838 году мог похвалиться исчезновением ожирения у испанского генерала Чиапина Вителлиса, которое он приписывал регулярному употреблению уксуса[839]. Антуан Боссю в 1846 году видит продолжение существования народных практик[840], а Мишель Леви в 1857 году выражает сожаление по поводу того, что «юные особы втайне прибегают к помощи лимонов и кислот, чтобы несколько уменьшить формы, ставшие пышными слишком рано»[841]. Здесь нет ничего удивительного: это говорит лишь о том, насколько в начале XIX века узок круг образованных людей, имеющих представление о химии и о «сгорании» питательных веществ. Даже статья «Диета» в «Современной энциклопедии» 1830 года ограничивается классическим изложением идеи о «воздержанности»[842], ни словом не упоминая азотистые и углеродистые питательные вещества.

Как бы то ни было, Лавуазье и его последователи совершили большой прорыв в науке. В сфере, касающейся ожирения, систематизировались упоминания о похудении. Вот, например, высказывание Брийя-Саварена: «Быть не слишком полной и не слишком худой — вот дело, которым женщины должны заниматься всю жизнь»[843]. Некоторые газетные хроникеры иронизируют по поводу того, что «светская женщина» постоянно следит за тем, что она ест: «Как! Вы будете утверждать, что она ест? Ну да, она ест…» И постоянно обсуждаются продукты и напитки, полезные для здоровья: «для желудка, для легких, острые, смягчающие…»[844]. Вероятно, это насмешка, но она подчеркивает значение женской стройности, к которой стремятся и которой ждут до такой степени, что, похоже, для многих это становится ежедневным делом. Жорж Санд, например, писала, что, путешествуя в 1830-х годах по Гаскони, она не могла есть «жирные соусы», убежденная, что это «какая-то отрава»[845].

Наконец, архаика и модерность сталкиваются в вопросе о корсете. Он никуда не делся. Тело по-прежнему податливо, несмотря на изменения, произошедшие в этом приспособлении благодаря постоянным исследованиям и выдвигаемым требованиям. Растет количество изобретений, цель которых — сделать корсет мягким и удобным: в 1828–1848 годах было выдано шестьдесят восемь таких патентов[846]. От нового корсета ждут, чтобы его было легко шнуровать, чтобы в нем можно было принимать разные позы и чтобы он был изготовлен из дорогих материалов: «пыльно-серого муара», «белого муара», «плотной тафты»[847].

Впрочем, и мужчина, страдающий ожирением, в начале XIX века может носить корсет. Описанный в 1845 году Эженом Бриффо богатый буржуа, посещающий школу плавания, сняв корсет, превращается в «безобразное» существо с обнаженным торсом, сидящее на бортике бассейна[848]. Жесткая «упаковка» тела в начале XIX века по-прежнему считается эффективной мерой, в том числе ее облегченные варианты: например, «пояс против ожирения», горячо рекомендуемый Брийя-Савареном[849].

Несчастье и «я»: новый статус ожирения

Гранвиль рисует толстяков безусловно оригинально[850], причем оригинальность не столько в самом изображении, сколько в том, как оно комментируется и какие чувства вызывает. В центре обсуждений — страдания, горе. Рассказ, написанный в 1843 году, ведется от первого лица, в нем повествуется о бедах повседневной жизни. Рассказчик говорит о том, что чувствует. Это свидетельство толстяка. Описанные им страдания не только физические, но и моральные, можно сказать, психологические. Это полностью отличается от написанного в 1760 году рассказа Эли де Бомона, также очень личного[851]. Парижский адвокат в XVIII веке говорил о своем изнурении, бессилии. «Толстый, жирный и грустный»[852] герой «Мелких неприятностей человеческой жизни» описывает в первую очередь социальную раздраженность. Несчастье скрыто глубоко внутри. Повсюду унижения: он подвергается незаслуженному остракизму, из-за чего человек, «наделенный фатальной корпуленцией», чувствует себя «настоящим парией»[853]. Слово «несчастье» встречается на каждом шагу: «Мне не избежать самых острых несчастий, вызванных моим состоянием» или «Я был очень несчастлив…»[854]. «Несчастье» воспринимается как фатальность, как «немилость», ведущая к печали, или даже «озлобленность»[855].

По всей вероятности, в этом «остракизме» нет ничего оригинального: насмешки над быстрой утомляемостью толстяка, грубость более «соблазнительных» соперников, «ощущение собственной неуклюжести»[856], обостряющееся при каждой встрече. Существует множество школьных шалостей — в частности, «почта», когда толстый ребенок, бесконечно подталкиваемый веселящимися товарищами, вынужден бегать до изнеможения. Унизительные эксперименты начинаются рано, длятся долго и запоминаются навсегда. Правдивы эти свидетельства или ложны, но не только ими интересен текст.

Надо ли повторять, что гораздо важнее упоминание всепроникающего ощущения, что толстый человек «лишен счастья»[857], и впервые рассматривается «личный» аспект этой лишенности. Новизна заключается в упоминании «внутренней потери», внутренней драмы. Это придает полноте новый статус: она теперь не просто болезнь, не просто отклонение, но страдание, беда, глубоко скрытый нарыв, непроходящая мука. Образ ожирения усложняется. Толстый человек необязательно преступник, охваченный какой-то низменной страстью, не неразумный обжора и не больной человек, который борется со своими недугами, как Джордж Чейни или Эли де Бомон[858], но страдалец, сталкивающийся с социальными трудностями. Попытки похудеть оказываются бесплодными, и это делает его горе еще сильнее: он быстро бросает диету, забывает уксус, корсет… Ничего не помогает, ожирение становится фатальным.

Чтобы осознать, до каких пределов может простираться лечение и какие неудачи могут возникнуть на его пути, был необходим научный подход к проблеме ожирения. Современный человек познавал самого себя, наблюдал за собой, его свидетельства становились все интимнее[859], он исследовал собственные ощущения, «моральные» страдания, в результате чего ожирение стало осознаваться как зло, непреодолимая мука, полнейший упадок, с которым невозможно совладать. Ожирение многогранно, и чем дальше идет в своем развитии наука, тем больше человек исследует свою личность — и становится ясно, что страдание, вызванное чрезмерной полнотой, заслуживает внимания, о чем раньше и не подозревали.

Часть пятая. Начинаются «мучительные страдания»

В XIX веке взгляд на ожирение меняется, его начинают объяснять иначе — с точки зрения органического сгорания; становятся иными и методы лечения. Этот подход утверждается лишь во второй половине века, когда во главе угла оказались калорийность диеты, физические упражнения, образ жизни, а также различная способность организмов к сжиганию калорий и, следовательно, большая или меньшая вероятность того, что эти организмы будут подвержены ожирению. Утверждается идея сжигания калорий, с точки зрения которой тучность — признак нехватки жизненных сил, лежащих в основе этого процесса.

В это время начинается борьба с ожирением, чему способствуют появление свободного времени, рост активности женщин, изменение отношения к интимной жизни и наготе. На лишний вес обращается внимание уже при первых признаках его появления, ему дается решительный отпор.

В то же время невозможно не замечать разочарования или даже душевной боли, вызываемой лечением, особенно в начале XX века, тем более что становится все больше рассказов и свидетельств о перенесенном лечении. В современном обществе набирает обороты психоанализ. Страдающий ожирением человек говорит, судит себя, подробно описывает свое «несчастье».

В связи с углублением знания физиологии и последовательным анализом практики похудения приходится сделать вывод о существовании препятствий на пути лечения. Тело не может измениться по команде, поэтому в лечении ожирения случаются неудачи, так как логика организма бывает неумолима, и привычный к стигматизации толстяк начинает сокровенное повествование о себе как о «жертве». Отвращение к ожирению и триумф стройности в современном мире вызывают у него муки.

Глава 1. Главенство эстетики

Одна из иллюстраций в книге «Париж верхом на лошади» (1884) выглядит анекдотической: мы видим всадницу, с трудом вскарабкавшуюся на лошадь. Положение неудобное: животному тяжело, тело дамы «колеблется». Художник смеется: «Вот одна из тысячи причин, почему дамам, весящим больше 50 кг, следует отказаться от верховой езды»[860]. Конечно, это звучит нелепо. Тем не менее указание веса становится очевидностью, обычным делом, проникает в умы, навязывается в качестве скрытого, но непременного ориентира. То же самое можно сказать о велосипедах, производимых на Оружейной фабрике в Сент-Этьене, при продаже которых в 1890-х годах обязательно устанавливалась зависимость между весом машины и массой тела пользователя: при «максимальном» весе велосипедиста 70 кг велосипед должен весить «не менее 14–15 кг»[861]. В мире техники оценка массы тела постепенно становится общим местом.

Меняется образ жизни, и это вызывает появление новых нюансов. В конце XIX века внимание к состоянию тела и контролю веса усиливается во всех сферах деятельности: это касается досуга и интимной жизни, моды и ухода за собой. Ожирение воспринимается как нечто отталкивающее и безобразное. Борьба с ним ведется все интенсивнее.

Мода на взвешивание

Уже в последние десятилетия XIX века взвешивание становится нормой. Альбер Мийо в 1887 году упоминает даму, приехавшую «на воды», которая постоянно взбиралась на весы с встроенной шкалой со стрелкой. Процесс взвешивания стал стандартным, оборудование упростилось: механизм находился в деревянном футляре, шкала со стрелкой и цифрами — на уровне глаз. Популярность взвешивания росла: упомянутая Альбером Мийо курортница «постоянно взвешивалась и сообщала всем, кто соглашался ее слушать, что за неделю она теряет 10–12 фунтов [5–6 кг]»[862]. Это занятие комментируется и обсуждается. Аналогичную сцену описывает Ги де Мопассан — его персонаж подсчитывает свой вес с точностью до грамма[863]. Похожую историю находим в журнале La Vie parisienne (1896). Некая кокетка ежедневно взвешивается: «Она начинает свой день со взвешивания на самых простых весах»[864]. Наконец, Золя на вопрос корреспондента иллюстрированного журнала Printemps цифрами описывает «выдающийся» эффект от диеты, начав которую при весе 95 кг он за 10 дней потерял 8 фунтов (4 кг), за 3 месяца — 45 фунтов (23,5 кг)[865]. Вывод однозначен: взвешиванию придается большое значение, вес измеряется в килограммах, учитывается продолжительность процесса похудения.

В качестве подтверждения того, что взвешивание прижилось и устоялось, можно упомянуть призывные комиссии, которые начиная с 1870-х годов все чаще используют весы и таблицы[866]. Показательна гравюра из еженедельника Illustré national (1901), тоже подтверждающая широкое распространение взвешивания, которое сталкивается с некоторым сопротивлением со стороны простого народа: изображение высмеивает деревенского мужлана, желающего взвеситься «в три приема»[867], «тремя частями», потому что весы показались ему слишком маленькими. А вот еще одна гравюра из того же издания: некий путешественник, впервые воспользовавшийся платными весами, которые в начале XX века начали устанавливать на вокзалах, внезапно пришел в ужас, увидев, сколько он весит, а потом обнаружил, что на весах лежит его багаж[868]. Те, кто не подозревал о существовании взвешивания, неизменно вызывали веселье окружающих.

Появляется большое разнообразие напольных весов. «Домашние весы»[869], например, в самом начале XX века рекламируются в журнале Archives générales de médecine, а словарь Эмиля Бриссо и Адольфа Пинара в те же годы предлагает установить весы в спальне человека, страдающего ожирением, чтобы было удобнее регистрировать его «кривую веса»[870].

Постепенно практика взвешивания набирает обороты. В 1883 году Жюль Верн написал роман «Упрямец Керабан». Бруно, слуга голландского торговца Ван Миттена, один из персонажей романа, очень переживает из-за невозможности взвеситься. Он хочет узнать, насколько похудел вследствие изматывающего путешествия по Грузии. В «северных» деревнях нет никаких весов — в Грузии, в отличие от западных стран, пока не принято взвешиваться. Единственный выход — весы, на которых взвешивают грузы в морском порту Поти[871]. Поиск весов становится важным эпизодом романа и описывается во всех подробностях.

Различия в шкалах и конфликтные ситуации

Еще один признак того, что взвешивание в конце XIX века становится обычным делом, — большое разнообразие таблиц соответствия роста и веса. Вес, который должен соответствовать данному росту, просчитан обстоятельно и является предшественником современного индекса массы тела (ИМТ)[872]. В 1860–1880 годах Уильям Бантинг и Луи-Александр де Сен-Жермен к шкале и статистическому аппарату, разработанным Кетле в 1835 году, добавили свою шкалу[873]. Сен-Жермен даже утверждает, что их шкалой удобнее пользоваться: вес в фунтах должен соответствовать росту в сантиметрах. Человек ростом 1,68 м считается «нормальным», если весит 168 фунтов, то есть около 80 кг[874]. Эта цифра сразу же была оспорена Адриеном Прустом и Альбером Матье в их работе «Гигиена страдающего ожирением». Эти ученые считали более правильной методику Кетле: с их точки зрения, вес, выраженный в килограммах, должен соответствовать росту в сантиметрах минус 100[875]. Вывод совершенно иной: согласно их расчетам, нормальный для человека ростом 1,68 м вес — 68 кг. Такой подход к проблеме носит не столько «эстетический», сколько медицинский характер.

Трудность заключается в значительной разнице этих цифр. В 1880-х годах «нормальный» вес варьируется в зависимости от выбранной шкалы. Один и тот же рост — например, 1,68 м — по шкале Кетле будет соответствовать весу 63,5 кг, а по шкале Сен-Жермена — 84 кг.

Эти различия проявляются и в повседневной жизни. Лиза, торговка свининой из романа Эмиля Золя «Чрево Парижа» (1878), — женщина с полным, но крепким телом, «сильная», но «нормальная», «занимавшая своей особой всю ширину дверного проема, однако была не чрезмерно полной»[876],[877], обладала «чудесной свежестью»[878] и «телом, отличавшимся прозрачной белизной и тонкой розовой кожей, как у людей, живущих постоянно среди обилия жиров и сырого мяса»[879], легкой, стремительной походкой, несмотря на «непомерно пышную грудь»[880]. Так вот, эта «красавица Лиза», как ее называл весь рынок, сильно отличалась от другой женщины, тоже «нормальной» и «красивой», тоже «притягивающей взгляды», присутствовавшей в те же годы на страницах журнала Monde élégant. Та была стройнее и подвижнее, и ее «стрекозиное»[881] изящество, как предполагалось, должно было наводить на мысли об утонченности тела. С одной стороны — представительница народа, с другой — дама из высшего света, и, надо полагать, порог полноты в этих случаях разный. На этих женщин смотрят с разных точек зрения, шкалы и таблицы здесь ни при чем.

Конечно, несмотря на различия, здесь есть нечто общее. В обоих случаях наличие излишней полноты определяется по одному и тому же признаку — потере «гибкости стана»[882], пусть этот стан и оценивается с разных точек зрения. Это фундаментальный принцип. Главенствующий критерий оценки — «стройность» талии, остальные части тела не имеют такого значения. Тонкая талия настолько важна, что на ней одной может сфокусироваться вся ностальгия по красоте: «А какая у нее была когда-то тонкая талия…»[883],[884] Стройность талии создает привлекательность рыночной красавицы, описанной Золя, которая казалась «сильной», но на самом деле таковой не была: у «прекрасной нормандки» «мощное тело богини»[885], округлые руки, «красивая» «подвижная» талия, «развевающиеся юбки»[886], «огромная»[887] грудь.

Во второй половине XIX века все озабочены похудением, в первую очередь это касается женской фигуры. Модные журналы оказывают на читательниц давление, в статьях звучат истерика, тревога и ужас: «Полнота! Это же кошмар каждой женщины»[888]. Не отстают и модистки — в их речах больше, чем раньше, стройность ассоциируется с молодостью, они все время клянутся, что благодаря их узким платьям и накидкам клиентки «будут выглядеть стройнее и моложе»[889]. Лиза из романа Золя «так затягивается в корсет, что дышать невмоготу»[890], и критика ее соперниц совершенно понятна: если она так «затягивается», говорят они, «значит, она в раздетом виде ужасна»[891]. Эти подозрения заходят все дальше. Намеки на скрытые недостатки повторяются, как если бы одежда больше не должна прятать особенности фигуры. В романах и на картинах полно аллюзий на корсеты — «открытые» и «закрытые». В письмах, мемуарах, рассказах постоянно упоминается нечто скрываемое. На гравюрах Анри Буте, названных попросту «Вокруг дам», изображено множество «обычных» женщин, нижнее белье которых наводит на мысли об их истинных размерах[892], что говорит о серьезных изменениях в культуре и современном мире.

Меняются и значения слов: например, термин «дородность» приобретает совершенно новый смысл. В Академическом словаре 1884 года слово embonpoint однозначно определяет «жирного человека», тогда как согласно Словарю французского языка Эмиля Литтре, составленному в 1866 году, дородность — это «хорошее состояние тела». Дородность перестала быть «соразмерностью» и превратилась в «недостаток»[893]. «Дородность» открывает дорогу «жиру».

Демонстрация тела

Стремление скрыть лишнее в конечном счете приводит к осознанию необходимости похудения. Постепенно увеличивается количество свободного времени, в конце века одним из признаков изменений в культуре становится пребывание на пляже и морские купания. Все более открытые туалеты создают впечатление, что тело выставляется напоказ. Все более «свободные» взгляды замечают всевозможные несовершенства. Контуры фигуры могут расплываться, вызывая удивление и отторжение: «Они разложили на солнышке свои лоснящиеся телеса и не осознают того, что окружающим это противно»[894].

В 1870–1880-х годах контраст между «легкостью» пляжного костюма и «строгостью» платья говорит уже о пренебрежении некоторых женщин тем, как они выглядят: «Мадемуазель Х была королевой бала в салонах, но [на пляже] она совсем не красива»[895]. Жюль Мишле называет «жестокой демонстрацией»[896] простоту купальных костюмов, делающих «уродинами»[897] тех, кто на самом деле таковыми не является. Юго Ребель вспоминает о «презрении», с которым порой сталкиваются те, кто, владея «искусством хорошо одеваться»[898], вызывает восхищение, а пляж предательски выдает их тайны.

Рыхлые тела становятся поводом для насмешек художников, рисующих летние картинки. Они иронизируют над купальщиками, принимая их за «сферы»[899], «воздушные шары»[900], «бревна»[901], «башни»[902], «буи»[903], «китов»[904], «торпеды»[905], и много как еще называют «толстых дам»[906]. Новые способы проведения досуга позволяют мимоходом составить представление о «безобразной внешности»[907]. Все это вызывает острое стремление похудеть.

Еще одно совершенно новое веяние второй половины XIX века — рассматривание своего обнаженного тела в зеркале. Теперь все — тела и предметы — отражается не в маленьком овальном зеркальце на туалетном столике, стоящем в старинном алькове, но в зеркале от пола до потолка, которое Барбе д’Оревильи в 1870-х годах считал непременным атрибутом, «огромным озером в углу спальни»[908].

Во второй половине XIX века это стало возможным благодаря многочисленным новшествам, техническим и экономическим[909]: появились новые средства для «серебрения» зеркал и снижения их стоимости, наладилось промышленное производство стекла, его стало проще перевозить. С 1870-х годов зеркала стало можно заказывать в универсальных магазинах. В результате появилось огромное разнообразие: зеркальные шкафы, высокие зеркала, двусторонние зеркала заполнили жилища крупной и мелкой буржуазии, а в конце века проникли даже в квартиры людей скромного достатка. Любопытство нарастает. Разглядывание собственного тела упоминается в литературе и изобразительном искусстве, фигура со всеми ее изгибами рассматривается целиком, с головы до ног, а не только верхняя ее часть. В 1882 году этот процесс становится главной сценой романа Золя «Нана», навеянной «фантазиями» о Люси Леви, светской парижанке 1870-х годов: «Обнажив живот и грудь, она приближалась к зеркальному шкафу и улыбалась своему прекрасному отражению, подсвеченному со спины отблесками пламени»[910].

Братья Гонкур, в свою очередь, описывают Манетт Саломон, стоящую перед большим зеркалом-псише и любующуюся своим «лучистым отражением»[911]. Журнал La Vie parisienne систематически описывает подобные сцены, навевая мысли о влечении, о нескромности, о стремлении к эмансипации[912].

Женские бедра

Начинает уделяться внимание тому, что раньше оставалось в тени. Беспокойный взгляд обращается к незаметным изменениям или даже к совершенно определенным частям тела:

Стоя перед большим зеркалом-псише своей туалетной комнаты, она с ужасом смотрит на то, что совсем недавно было всего лишь приятной полнотой: очень недовольна своими бедрами, располневшей грудью, нежным лицом, округлившимся, как у простушки…[913]

Аналогичная ситуация описывалась в La Vie parisienne в 1899 году: молодая женщина каждое утро, стоя перед зеркалом в своей туалетной комнате, следила за беспокоящим ее «ростом бедер»[914]. Сантиметром и весами, конечно, пользовались, но новую роль приобрел взгляд — инструмент более тонкий, который исследует всякие «складки» и нацелен не только на талию, но и на внезапно обнажившиеся бедра, которые, как представляется, «тяжелеют» в первую очередь.

Дело в том, что в 1870-х годах произошли революционные изменения в женских платьях: традиционно широкие юбки, прятавшие бедра и ноги, стали уже. Перестал доминировать «расширяющийся» вниз от талии силуэт женского тела. На смену «пышности» приходит «стройность силуэта», на смену ломаным линиям — плавные изгибы: линия бедер становится более мягкой, контуры фигуры, обтянутой тканью, — более «естественными». В 1870-х годах бедра впервые оказываются заметной частью тела. В 1878 году журнал L’Illustration подчеркивает это многочисленными текстами и рисунками:

На смену юбке-колоколу, в которой невозможно было пройти ни в одну дверь, внезапно пришло узкое платье, которое носят сегодня. <…> Все, что раньше скрывалось, теперь выставлено напоказ. <…> Под юбками без складок видны все рельефы[915].

Одежда в романе «Нана», действие которого Золя датирует концом Второй империи, знаменует собой этап в этих изменениях: «перед» платья «прямой», а «задняя часть» изогнута, приподнята «турнюром», расширяющим юбку. Это «смело обрисовывало бедра» во времена, когда юбки оставались еще «пышными»[916]. Новшество становится еще более явным, когда в 1880-х годах отказались от турнюра — жесткой конструкции, приподнимавшей заднюю часть платья. То, что всегда скрывалось, внезапно становится видимым, как никогда раньше: силуэт теперь более гибкий, более подвижный, что, без сомнения, связано с изменением статуса женщины в последние десятилетия века. Несмотря на то что корсет сохраняет свою форму, тело стало доступнее, мягче, а это соответствует более заметному присутствию женщины в публичном пространстве и растущему ожиданию ее инициативы и деятельности[917]. Утверждение положения женщины в обществе вызывает изменения в ее облике.

В результате бедра становятся заметны как никогда раньше, больше видны их возможные «несовершенства» и «избыточность». Меняются представления о полноте: теперь учитываются формы и степени «чрезмерно развитых бедер»[918]. Журнал Le Caprice подтверждает это: «опасность» зауженных платьев заключается в подчеркивании контуров бедер, «той части женского тела, которая сильнее всего подвержена ожирению»[919].

В конце века были описаны два типа женского ожирения: классическое «шарообразное» ожирение, как у героини новеллы Мопассана «Пышка», «круглой, как шар, заплывшей жиром… с тугой и лоснящейся кожей»[920],[921], и ожирение нижней части тела, описанное братьями Гонкур: «как бы стекающие к нижней части тела» формы[922]. Бдительное внимание «утонченных» женщин, следящих за первыми признаками изменений собственного облика, переносится на область бедер. Так, весьма «тщательно» «по четверти часа, стоя перед большим зеркалом»[923] рассматривала свои бедра мадам Ланлэр в «Дневнике горничной» Октава Мирбо. Этому типу ожирения может сопутствовать и общая полнота, свойственная, как принято было думать, простонародью, — такова, например, Марианна, кухарка из того же романа, «толстая, жирная, обрюзглая»[924], такова Жервеза из романа Золя «Западня», в конце жизни беспомощно рассматривающая на тротуаре свою тень, «огромную, безобразную и смешную — уж очень толста была сама Жервеза»[925].

От мужской талии — к открытию мускулатуры

Выпирающий вперед живот, напротив, остается преимущественно мужской прерогативой. Берталль «омрачает» одну из своих иллюстраций 1874 года комментарием о том, что живот — это «одна из самых злых шуток, сыгранных природой с мужчиной»[926]:

Когда человек молод, сопротивления мышц, находящихся между позвоночником и тазовыми костями, достаточно, чтобы бороться с увеличением брюшной полости. Но с возрастом это сопротивление оказывается сломленным. Регулярные обильные обеды, роскошные ужины и всевозможные напитки расслабляют эластичные ткани, которые постепенно вздуваются и превращаются в круглую выпуклость, с каждым днем становящуюся все больше. Человек начинает расти вперед. Тут прибегают к помощи поясов и искусного кроя брюк, чтобы помешать животу сползать вниз.

Когда мужчине 30–35 лет, его живот расположен высоко и, так сказать, поднимается к груди. За едой человек слегка задыхается. Чтобы перевести дыхание, он ослабляет пояс. Но это лишь временные меры борьбы. В конце концов толстяк пускает все на самотек и сдается. Когда пришло время живота, борьба с ним становится невозможной[927].

Разбирая фазы «борьбы», Берталль выступает новатором. Иначе описывает постепенное ожирение Треси Тапмена Чарльз Диккенс в 1836 году: друг мистера Пиквика смирился и обмякал без сопротивления и борьбы[928]. Берталль же изображает саму эту постепенность. Его новаторство заключается также в том, что он создает как бы галерею образов французских животов, впервые называя своих персонажей и рассказывая об их фигурах: «Живот Руэ представляет собой требование (в юридическом смысле), живот Гамбетты — это гипербола, живот Курбе — оскорбление», а «кругленький животик» Тьера призван стать «историческим»[929]. На этот раз Берталль изображает известных людей и их среду, а также сравнивает их между собой. Текст представляет собой «анализ современного положения дел»: мы видим, что некоторые — например, Александр Карр или Рокплан — «побеждают врага»[930], а другие — Жюль Сандо или Жюль Женен — «сдаются без боя».

В 1870–1880 годах об этом говорят только в контексте похудения. Без конца упоминаются врачи: в конце века фраза «Врач посоветовал мне…»[931] стала обычной в рассказах о диете. Иногда в этих разговорах звучит скрытый намек на сопротивление со стороны пациента: «Я не люблю охоту, но врач предписывает мне это занятие, чтобы я похудел»[932]. Постоянно упоминаются имена этих врачей — например, терапевтов Эмиля Золя или Леона Гамбетты[933]. В общем, начинается небывалое принуждение и давление: мужская полнота упоминается лишь в контексте возможности похудеть. Для Флобера «величественный живот» стал признаком «бесполезного», отжившим символом знатности: «когда живот облагораживал»[934]. То же подтверждают сатирические газеты и журналы конца века, пародируя угрозы и наказания. Одна светская львица, изображенная в 1869 году художником Шамом, развалившись в кресле, критикует любовника: «Друг мой, мы не будем видеться во время Великого поста. Вы слишком жирны»[935], другая — супруга депутата — иронизирует по поводу бюджетных сокращений: «Ты не смог заставить себя похудеть, а хочешь урезать бюджет!»[936], а еще одна ругает мужа в 1884 году: «Сейчас, в столь трудное для всех время, ты собираешься баллотироваться, имея такой живот?»[937] Близкие тоже вмешиваются: например, друзья Гамбетты[938], обеспокоенные его чрезвычайной полнотой, подталкивают политика к «действиям». Частично сдавшийся «глашатай Республики» соглашается носить бандаж и делать упражнения под руководством Эжена Паса, затем после долгого путешествия на юг Франции[939] забрасывает эти занятия, планирует прогулки в горы, но и эти планы срываются из-за его парижских дел. Вес Гамбетты к концу жизни достиг 112 кг при росте 1,70 м[940].

Все вышесказанное тем не менее не влияет на все еще распространенную уверенность в «природной» сущности полноты и в том, что с этим состоянием никакая борьба невозможна. Эта упрямая убежденность часто встречается в простонародной среде, где царит некий неумолимый фатализм. Здесь перед полнотой все бессильно отступают и даже веселятся, как Туан, хозяин кабачка из одноименной новеллы Ги де Мопассана, ставший знаменитостью, потому что он ест и пьет столько, что смотреть на него «любопытно»[941], а упреки жены «Глядеть на тебя противно: одно сало»[942],[943] его совершенно не волнуют. Друзья шутят, пьют вместе с ним, продолжают веселиться, даже когда под их равнодушными взглядами разыгрывается драма — Туана хватил удар и разбил паралич. Один из них предлагает заставить его «высиживать яйца»[944] во влажных простынях. Реакция друзей явно не соответствует случившемуся.

Последняя новация, возникшая в описаниях живота и «необходимости» худеть в 1870–1880-х годах, — создание брюшной «стенки»; чтобы подчеркнуть именно этот вид ожирения, появляется слово «брюшко»[945]. Берталль употребляет его уже в 1874 году, говоря о постепенном расслаблении «эластичных тканей», расположенных «между позвоночником и костями таза»[946]. Он не предлагает никакой специфической гимнастики для живота. Зато, по его мнению, человеческие внутренности устроены так, что хорошо вписываются в каркас из напряженных мышц. Физиологи 1880-х годов заявляют об этом однозначно: «Лучший пояс, спасающий от ожирения, — это крепкие и напряженные мышцы живота»[947]. В конце века эту мысль подхватывают авторы трактатов по гимнастике, клеймящие «слабость мышц живота»[948], и даже в морфологии выделяют «абдоминальный тип» фигуры — с «выступающим животом и слабой мускулатурой», и «дыхательный тип» — с «широкой грудью и плоским животом»[949].

Кажется, что может быть обычнее подобного «мускульного» видения: анатомы давно изучили мышцы и места их прикрепления[950]. На самом же деле нет ничего новее и оригинальнее специфической роли, отводимой мускулатуре живота. Здесь пригождаются «механические» представления о теле. Каждое движение должно видеться отдельно от других, в фокусе следует держать взаимосвязь мышц — подобные идеи может навеять лишь мир техники, в котором возможны почти полностью просчитанные движения, предварительно упрощенные, геометризованные, пришедшие из современной промышленности, а не из старых мастерских. Физиологи, спортсмены, инженеры начала XIX века были первыми, кто предсказал эти «частичные» движения[951]. Они изучили их возможное «серийное» повторение, их соединения, расчленения и сочленения. Они первыми объяснили некоторой мускульной недостаточностью деформации позвоночника, искривления, скручивания, негибкость или болезни роста[952]. Они превратили использование мускулатуры в игру. В то же время их мир долгое время оставался формальным, зацикленным в первую очередь на асимметрии и недостатках осанки, а мышечной оболочке и ее общим эффектам уделялось мало внимания. Мускулатура в целом не рассматривалась.

Внимание, уделяемое брюшной стенке в конце XIX века, делает исследования начала века актуальными, оно направлено на «моделируемое», способствует правильной осанке и подвижности тела. Не менее важно, чтобы излишняя полнота считалась проблемой фигуры в целом, а не только проблемой выпуклостей. Более значимым считается костяк, динамические векторы с их силами и напряжениями, а не внешняя оболочка.

От эстетической стороны к конфликту образов

Постоянное внимание к мельчайшим признакам все меняет. Эстетическая сторона однозначно доминирует. Уродство тревожит. Бесконечные карикатуры на тему нравов, публикуемые в сатирической печати конца XIX века, выражают тревогу. Например, на одной из картинок заплывший жиром мужчина спрашивает у своей потенциальной «пассии»:

— Не находите ли вы меня подходящим?

— Я нахожу вас прошедшим[953],[954].

А вот куртизанка, которую бесит дряблое тело любовника: «Не изменять такому мужчине значило бы оскорблять Боженьку»[955]. Или не менее раздраженная проститутка, ругающая толстого клиента: «Чтобы кувыркаться с тобой, этого надо очень хотеть!»[956] В основе этих картинок — насмешка, они обыгрывают обольщение. Толстый человек считается уродливым априори — не важно, обжора он, скряга или насильник. И это уродство, как показывают пляжные или интимные сцены, важнее всего.

Это косвенным образом говорит о том, с каким размахом в конце XIX века афишируются личные предпочтения, утверждая обоснованность желания, придавая индивидуальным склонностям и выбору значение, которому раньше не было места. Главным же образом это показывает, что психология и вкус решительно побеждают старую мораль.

Теперь в сатире обязательно присутствуют и другие, глубоко обновленные образы. В особенности же, говоря о стигматизации уродства, надо упомянуть следующие. Первый образ — продолжение старой традиции социальной борьбы, ползучий «радикализм»[957], выживший несмотря на поражение Парижской коммуны, крайняя «непримиримость»[958], акцент на социальных противоречиях и противопоставлениях. В конце века это присутствует в злобных иллюстрациях анархистского еженедельника Le Père Peinard: «раздувшиеся» богачи противопоставляются отощавшему народу, бичуется «власть толстяков»[959]: например, Ротшильд «разжирел на нашей бедности»[960] и, разодетый в пух и прах, «ездит на плечах народа»[961]. Это очень яркие образы, в центре которых пищевое неравенство, как правило признаваемое, но не принимаемое. Его подтверждают опросы, проведенные в последние десятилетия века Фредериком Ле Пле. Опросы показывают, что доля мяса в рационе рабочих была ничтожно мала, тогда как богатые люди, наоборот, ели много мяса[962]. В итоге мы видим, что «богатые» и «бедные» питались совершенно по-разному, «богатые» реально или предположительно имели лишний вес, а «бедные» совершенно явно претерпевали лишения. То же самое сообщает и Арман Готье в конце XIX века. Он сравнил рацион «парижского буржуа» с потреблением «в среднем»: первый потреблял 90 г жиров в день, тогда как «стандартное» потребление жиров составляло 48 г[963]. Более того, эти образы были настолько впечатляющими, что в таблицах соответствия роста и веса, которые использовались призывными комиссиями в 1880-х годах, риск полноты для представителей простого народа не принимался во внимание. Показателем «слабости» призывников для комиссий была лишь их худоба: вес меньше 70 кг при росте 1,80 м и меньше 60 кг — при росте 1,70 м[964]. Что же, толстого солдата из народа нельзя было вообразить?

В 1878 году Эмиль Золя делает эту тему центральной в романе «Чрево Парижа»: мы видим ожесточенное столкновение «двух Франций»[965], противостояние «тощих и толстых», социальную войну[966]. Клод Лантье, голодный художник, делает драматический вывод: «Толстые победили…»[967] Они отправили на каторгу агитаторов-мечтателей, в частности Флорана, типичного представителя «худых», который поклялся «уничтожить царство жратвы и пьяного разгула»[968].

Жир в «Чреве Парижа» в первую очередь признак, «образ», тем более что его наличие характеризует не только «богачей». Этот образ распространяется и на их почитателей, на тех, кто их поддерживает, даже на их избирателей: на эту разнородную массу людей, среди которых в романе преобладает простонародье: рыночные торговцы, ремесленники, лавочники. Толстяки — это те, кто «пользуется» системой, извлекает из нее выгоду, поддерживает ее процветание. Следовательно, внешность не более чем аргумент. Рынок «Ле Аль» — «толстопузый Париж»[969] — всего лишь метафора, демонстрирующая «эгоистичное» и сомнительное богатство.

Еще одно совершенно новое явление, появившееся в конце века, связано с конфликтом образов и столкновением противоположностей. «Толстяками» могут быть люди из народа — в представлении тех, кто их боится и даже оспаривает существование Республики, это грубые бурдюки с вином. В конце века все противоречия становятся более яркими, усиливаются, искажаются:

Республика ослабла, столкнувшись с Германией. <…> Современное общество — объект обвинения. <…> В отличие от республиканского оптимизма и национализма, верящего в прогресс науки, другая Франция полна тревоги и пессимизма. Это чувство неблагополучия выражается в чрезвычайно распространенной идее «декаданса»…[970]

В 1882 году сатирический монархистский еженедельник Le Triboulet изобразил «Наших сегодняшних королей»[971] в виде сборища несчастных Санчо Панс, крестьян в сабо, раздувшихся от пьянства и прочих излишеств: это гнусная и грубая «Республика побежденных»[972]. На ту же мысль наводит изображение писателя Эмиля Золя в виде «свиньи на откорме»[973] в журнале La Jeune Garde в 1879 году, главные черты которой — круглое брюхо и рыло. Наконец, о том же говорит гротескный образ еврея, в котором одержимость опасностью, пришедшей «извне», ассоциируется с разрушительными псевдонаучными теориями. Статья Дрюмона «Еврейская Франция» полна упоминаний о «гноящихся глазах», об «огромных челюстях»[974] и об ожиревших «сынах Израилевых»[975]. Антисемитская газета Le Grelot публикует на своих страницах издевательские шаржи, с ненавистью и в уничижительных тонах муссирует темы «еврейской свиньи» и «пузатых евреев»[976].

Поскольку высмеивание толстяков, эксплуатируемое различными партиями, продолжается, можно сделать вывод о важности эстетической стороны вопроса.

Глава 2. Ожирение с точки зрения «науки», ожирение с точки зрения «света»[977]

Во второй половине XIX века многое изменилось — у людей появилось свободное время, произошел переворот в моде и в частном пространстве. Все это сказалось на восприятии и оценке телесных форм.

В ожирении «с точки зрения света» рассматривались контуры, выделялись бедра, грудь, живот, мускулатура; фигуры мужчин и женщин изучались очень внимательно, причем мужчины критиковались сильнее. Изменилось общественное мнение о худых, хотя осталась убежденность: «В обеспеченном классе людей, страдающих ожирением, больше, чем среди рабочих»[978].

Помимо подобного «обывательского» взгляда на ожирение, медицинская наука утверждает иное знание: начинался «научный период»[979] изучения ожирения, проводились эксперименты и расчеты, ожирение исследовали «химики и физиологи»[980], оно стало площадкой для специфических исследований, какие проводятся для всех других патологий. Исследователи вели тщательный контроль, позволявший не только определять наличие ожирения, но и различать его типы. В частности, обнаружилась одна слабость, которую ученые были способны измерить. Речь идет о недостаточном сгорании питательных веществ из-за органического сбоя, возникающего в органах. Неполное сгорание вызывает скопление жировой массы вследствие недостаточного окисления. Отсюда совершенная новация: ученые начинают различать жир, возникший вследствие избыточного питания, и жир, скопившийся в результате неполного «сгорания». Появилась уверенность в том, что интенсификация процесса сгорания способна уничтожить жир.

Ожирение в цифрах

Что это — результат возросшего социального давления? Следствие лучше проведенной оценки организма? Во второй половине XIX века медицинская наука радикальным образом обновляет классификацию ожирения и объяснение его происхождения. Разрабатываются категории степеней ожирения. Оно делится на «небольшое», «среднее» и «большое». В начале XX века Жан Сикар предлагает самую точную формулу: если вес превышает на три десятых тот, что признан нормальным для данного роста, ожирение считается «небольшим» — например, 91 кг при норме 70 кг; если же он превышает норму на пять десятых — например, 105 кг при норме 70 кг, то это «среднее» ожирение; если же эти цифры еще больше, то наблюдается «сильное» ожирение[981]. Проверки и измерительная техника отклоняют пороговые значения: уровни ожирения складываются из этапов и степеней.

Важно сказать, что развитие статистики приводит к более глубоким различиям в самих категориях. Шарль Бушар, профессор патологии медицинского факультета Парижского университета, в 1882 году первым попытался оценить роль наследственности, изучив 94 случая: в 43 из них у родителей пациента наблюдалось сильное ожирение, в 42 — болезни, связанные с обменом веществ (подагра, диабет, артрит и др.), и только в 9 случаях у родителей не было никаких патологий[982]. Иными словами, это наводит на мысль о существовании, с одной стороны, наследственной предрасположенности к ожирению, с другой же — о переедании и неумеренном употреблении напитков[983]. Делается вывод о двух типах ожирения: один представляет собой следствие переедания, второй — результат некоего «атавистического» влияния. Это подтверждается и другими цифрами[984]: из 100 человек, страдающих ожирением, 50 питаются нормально, 40 — избыточно, 10 — недоедают. Оказалось возможным выделить совершенно новый, ранее не описанный тип полноты, которая не зависит ни от количества съедаемой пищи, ни от малоподвижного образа жизни и не имеет ничего общего с прежними представлениями о слабых волокнах или с избытком гуморов (телесных соков). Таким образом, одновременно существует два типа полноты, прежде смешиваемые и почти неразличимые: страдающие ожирением люди могут быть «полнокровными сангвиниками» или «анемичными флегматиками»[985]. Первые полнеют из-за своей избыточности, вторые — из-за собственной комплекции, конституции. При этом нельзя утверждать, чтобы первым в конечном счете удавалось избежать анемии. Может лишь временно возникнуть динамичная картина: «обычное» ожирение[986] «толстяков и обжор»[987].

Это решительно отметает все прежние представления о различиях темпераментов, впрочем часто не очень четких, между «залитым своими водами» флегматиком и любителем поесть, задавленным собственной плотью[988]. Это также помогает четче выделить два образа, которые на протяжении долгого времени были смутными: сильного толстяка и слабого толстяка, толстяка «растущего» и толстяка «опадающего». Все отчетливее становятся два полюса полноты: одна происходит от «избытка», другая — от «недостатка». Во второй видны признаки болезни, причиной которой не бывают ни переедание, ни малоподвижный образ жизни.

«Замедленное питание» и «переедание»

Шарль Бушар утверждает: «Здоровый человек может употреблять в пищу жир и даже злоупотреблять им, и это не приведет к тучности»[989]. Другой же пациент может растолстеть, даже если не злоупотребляет жирной едой. Новым предметом изучения становятся «анемичные» пациенты с ожирением, которые толстеют вследствие недостаточного сгорания питательных веществ, пациенты, чьи проблемы со здоровьем связаны с их конституцией. Для них характерны «бледность, усталость, рыхлость тела»[990]. Делается вывод: у страдающих ожирением из-за слабости дыхания «сокращается выделение углекислоты»[991], а из-за «недостаточного сгорания летучих жирных кислот» от них исходит «зловоние»[992]. То есть ожиревшее тело обладает меньшей способностью к «сжиганию».

При этом отметается калорический принцип, вплоть до ниспровержения идеи Либиха о разделении продуктов на дыхательные и пластические[993]. В процессе сгорания могут участвовать любые продукты. Это демонстрирует эксперимент Петтенкофера и Фойта, проведенный в 1873 году: в организме собаки, которую кормили исключительно обезжиренным мясом, может «фабриковаться» жир — таким образом «пластический» продукт превращается в «дыхательный»[994]. Альбумин обладает горючими свойствами: «Пластические продукты способны выделять тепло»[995], несмотря на то что они менее «горючи». Таким образом, три важнейшие группы питательных веществ, «углеводы, жиры и белки»[996], могут способствовать ожирению вследствие превращения углерода в жир[997]. Это выводит тему энергии на первое место. Процессы возникновения и разрушения жира систематизированы.

К этому следует добавить выводы о тепле и его эффектах. Понимание калорического принципа не ограничивается лишь работой тела. Он лежит в основе органического роста, обновления жизни в глубине тканей. Он действует и в «построении» плоти. Марселену Бертло в 1870-х годах удалось вывести синтетическую химию за пределы химии аналитической[998]. Отсюда вывод о постоянном присутствии горения в самых скрытых «синтетических реакциях»[999]: «Физиологическое горение кажется нам важнейшим регулятором функций»[1000]. Это делает калорический принцип важнейшим.

Таким образом, смысл диеты едва ли не всегда передается в единицах энергетической ценности, от их количества, необходимого для поддержания жизни, до количества, говорящего о переедании. Энергетическая ценность составляет суть диеты: 2450 килокалорий в день необходимы «среднему человеку в одежде, находящемуся в состоянии покоя в условиях умеренного климата»[1001], но в зависимости от «совершаемой работы»[1002] ему может требоваться от 2800 до 4000 килокалорий. В конечном счете энергетическая характеристика позволяет сделать предположение о нехватке «жизненно необходимого», недостатке тепла или его избытке: речь идет о необходимости различать организмы с сильной и слабой сжигающей способностью.

Становится понятнее, откуда берется ожирение, если человек не переедает, что на протяжении долгого времени никак не объяснялось. Это связано с «недостаточным сжиганием жира»[1003]. Шарль Бушар изучает вопрос, который он назвал «замедленным питанием»[1004]. Он его систематизирует, распространяет на другие патологии — например, на артрит или подагру, вызываемые наличием плохо или недостаточно «сгорающих» органических кислот:

В этих обстоятельствах органические кислоты могут не сгорать, уменьшается содержание щелочи, в моче увеличивается содержание мочевой кислоты, ее соли откладываются быстрее, появляется щавелевая кислота[1005].

Недостаточность сгорания становится всеобъемлющим злом, дисфункцией, варьирующейся в зависимости от участвующих в процессе веществ. Становится понятнее ранее постулируемое родство столь разных болезней, как подагра, диабет, ожирение: при разнообразных нарушениях они имеют общий источник. Каждый раз на кону оказывается иное вещество: «В случае подагры это альбуминоиды и мочевая кислота, углеводы и сахар — при диабете, для ожирения — жир и жирные кислоты»[1006].

Полагаемое фактором ожирения «замедленное питание» становится для врачей конца XIX века обычным делом. Все они фокусируют внимание на «недостаточном поступлении кислорода»[1007]. Остается лишь определить его причину. Это вызывает споры, вплоть до предложений сделать лечение более мягким. В центре внимания одних врачей оказывается состав крови, они объясняют присутствие несгоревших веществ нехваткой эритроцитов: «Процесс окисления замедляется, жир накапливается»[1008]. Другие говорят о сердечной недостаточности — «застое крови» или о дыхательной недостаточности — «углеродной асфиксии»[1009]. Третьи ограничиваются упоминанием некой слабости. Но все они склоняются к энергетической модели, объясняют ожирение «несоответствием поступления веществ нуждам организма»[1010]. Все начинают ждать, что усиление процесса сгорания приведет к сокращению количества жира.

Таким образом, подтверждается существование двух типов ожирения, которые до сих пор мало или плохо объяснялись первыми сторонниками «энергетики», в том числе Либихом[1011]: ожирение вследствие избытка и ожирение вследствие нехватки, причем второй тип связан со слабостью процесса сгорания в огранизме.

Навязчивая идея вырождения

У этой совершенно особенной расслабленности очень глубокие корни.

Культура конца XIX века стремилась сделать «всеобъемлющую» недостаточность, неприспособленность к жизни чертой поведения. «Модернизм» пытался обнажить, сделать явной некую скрытую нехватку, затаившуюся в глубине организма. Вопрос касался самих предпосылок процесса сгорания. Манюэль Левен упоминает множество пациентов, чьи «находящиеся в беспорядке нервные центры», крайняя «обессиленность», ослабляющее «раздражение» способны вызвать безудержное ожирение вследствие избыточного количества несгоревшего углерода[1012]. В «Медицинском хирургическом журнале» (Revue de médecine et de chirurgie) в 1892 году высказывается мнение о том, что «внезапная смерть пациента с ожирением» сродни тем смертям, что случаются в «невропатических семьях»[1013].

Таким образом, меняется взгляд на ожирение, связанное с анемией. Эту скрытую болезнь, вызывавшую недостаток жизненных сил, стигматизировала культура конца XIX века, вплоть до появления слова «вырождение»[1014], которое осторожно вводили в лексикон Адриен Пруст и Альбер Матье.

Во второй половине XIX века многие были очарованы эволюционистским взглядом на проблему, и это усиливало страх перед регрессом[1015]. Допускалось существование в теле «инверсий» и атавизмов. В научно-популярной медицинской книге Жюль Рангад утверждал, что полные люди бывают «жирными лимфатиками» или «тучными от полнокровия» и это зависит от наследственности[1016]. Виктор Галипп, искавший в то время «стигматы вырождения» в семье Габсбург, был убежден в том, что «наследственное» ожирение герцогов Пармских в XVII веке было признаком органической деградации: от Рануччо Фарнезе, родившегося в 1630 году, «чрезвычайная корпулентность» которого сделала его «неспособным управлять государством», до Антонио Фарнезе, скончавшегося в 1732 году, который из-за «излишней полноты» остался «без потомства»[1017]. Наконец, Чезаре Ломброзо, неустанно исследуя физическую антропологию «прирожденных преступников», не упускает случая выявить признаки «вырождения» у преступниц и проституток. Он приводит цифры: их средний вес превышает норму, более того, подавляющая часть этих женщин с возрастом обретает «чрезвычайную дородность», вплоть до того, что они становятся «настоящими чудовищами»[1018].

Тема вырождения, которая присутствовала в сознании общества в конце XIX века и порой становилась очень острой, не могла не пересечься с темой ожирения.

Взрыв популярности диет

Наконец, следует сказать о многообразии способов лечения ожирения, которые возникли в конце XIX века. Например, существовало мнение, что по-разному следует лечить «вялых» и «энергичных» больных ожирением, имеющих и не имеющих «предрасположенность» к этому несчастью. Применялись различные химические методы: например, чтобы уловить признаки других заболеваний — лимфатизма, подагры, анемии, — предлагалось перед лечением «проводить анализ мочи»[1019]. Уточнялись и параметры патологий, и рекомендуемые методы лечения.

Наибольшее внимание в последние десятилетия века уделялось диетам: снижению калорийности пищи, уменьшению количества потребляемого сахара и жиров, контролю за тем, что больной пьет. Это говорит о нарастающем стремлении разнообразить лечение. Выделяются отдельные направления, диеты дифференцируются. Льюис Ворсингтон в работе 1877 года предлагает четыре варианта диеты[1020], Поль Лежандр в статье «Ожирение» в «Медицинском трактате» (Traité de médicine) Жана-Мари Шарко 1891 года — восемь[1021]. Адриен Пруст и Альбер Матье в работе 1897 года «Гигиена больного ожирением» (Hygiène de l’obèse) выдвигают тринадцать вариантов диет[1022]. Количество рекомендуемых диет растет, но самой знаменитой остается диета Уильяма Бантинга, шестидесятилетнего английского предпринимателя, который в начале 1860-х годов в небольшой брошюре рассказал, как воздержание от употребления совершенно определенных продуктов позволило ему справиться с «удручающим» ожирением[1023]: четкое соблюдение предписаний химиков; отказ от сладкого и мучного; строгий контроль употребления белковой пищи — нежирное мясо, запеченная рыба. Следуя этой диете, за год Уильяму Бантингу, весившему 202 фунта (101 кг) при росте 5 футов 5 дюймов (165 см), удалось сбросить 23 кг.

Важно, наконец, отметить, что диеты различались по строгости: изобретение степеней ожирения повлекло за собой изобретение лечения различной интенсивности. Адриен Пруст и Альбер Матье устанавливают пороги калорийности диеты, самый строгий из которых — 1250 килокалорий, половина от «нормы»[1024]. В диетах существуют этапы и уровни. В результате внимание привлекается к новым моментам: «мучительным приступам голода»[1025], возникающим, например, во время курса лечения, преодолению препятствий, унынию. Возникают новые тактики, призванные смягчить диеты, пока пациенты к ним привыкают: «легкие повторяющиеся перекусы»[1026], «употребление в пищу салатов»[1027], регулярно выпиваемая чашка «укрепляющего» чая[1028] или легкого бульона.

Здесь, бесспорно, надо упомянуть удачи лечения, его обнадеживающие результаты, особенно те случаи, «в которых ожирение было вызвано не чем иным, как неумеренным неправильным питанием»[1029]. Поль Лежандр приводит случаи похудения на 25 кг[1030] за несколько месяцев и уверяет, что это влечет за собой возврат к активности и подвижности. Уильям Бантинг перечисляет преимущества нового состояния, помимо вновь обретенной физической «легкости»: «У меня восстановилось зрение, и я стал лучше слышать. Прочие мои недомогания „остались в прошлом“»[1031]. Друзья Эмиля Золя упоминают произошедшие с ним изменения, о чем изящно пишет Карен Бекер:

Его тело помолодело, и он обрел новые радости жизни: катается на велосипеде, занимается фотографией и завязал любовные отношения с горничной Жанной, которая родила ему двоих детей[1032].

Похоже, Золя «освободился» дважды — в отношении женщин и в отношении физической активности. В конце века само лечение стало как объектом исследования, так и темой обсуждения. И его успех достиг психологических глубин.

Более сложным оказывается лечение больных, чье ожирение признано «атавистическим». Прогнозы у этой формы болезни неясны: в некоторых трактатах говорится, что «подлинное ожирение, постепенно переходящее в тяжелую форму», которым страдают взрослые, «неизлечимо»[1033]. Это сказывается на ожиданиях больного. Болезнь занимает главное место в его жизни, общая слабость порой требует «изменения конституции»[1034]. Отсюда возникает настоятельное требование «стимулировать жизненный тонус всего организма»[1035], внимание к нервам, к клеткам, а также к печени, поскольку проводились опыты, доказывающие ее сжигающую способность[1036]; отсюда рекомендации принимать «восстановители, железо, хину, горечи»[1037], а также возбуждающие вещества, стимулировать выработку красных кровяных телец — эритроцитов. Методов лечения становится все больше. Тело человека, страдающего «атавистическим ожирением»[1038], должно постоянно подвергаться лечебным процедурам, чтобы в нем интенсифицировался процесс сжигания: пациенту делают массаж, проводят водные процедуры, назначают души, гимнастику, на него воздействуют холодом, он отправляется в горы и на море. Все практики лечения, изобретенные в XIX веке, мало-помалу придают все большее значение стимуляциям — перемене мест, отдыху на курорте, путешествиям, и круг лиц, которых это затрагивает, постепенно расширяется.

В 1880-х годах в лечебные идеи вносит разнообразие внимание внутреннему балансу организма, его химии. Изучались железы животных, их удаляли, то сокращая количество выделяемых ими соков, то дополнительно вводя их, и все это внезапно выявило ранее скрытые симптомы. В особенности изменилось отношение к щитовидной железе. Ее дисфункция, как у животных, так и у людей, влечет за собой совершенно особый избыток жира, что сопровождается слабостью, отечностью лица и инфильтрацией кожных покровов: это микседема, «тяжелая» болезнь, впервые описанная Уильямом Ордом в начале 1880-х годов[1039]. В то же время регулярное введение «тиреоидина», экстракта «нормальной» железы, удаляло подобные симптомы. Это вызвало появление рискованных методов лечения. В 1897 году Journal de beauté рекомендует читательницам вытяжку из щитовидной железы «барана или теленка», аккуратнейшим образом приготовленную в аптеке[1040], а несколькими годами позже появляется предостережение: «Избегайте тиреоидина»[1041],[1042]. Имели место несчастные случаи, неудачи в лечении, что тем не менее не уменьшает важности этих попыток и значения нового видения тела. Теперь это организм, регулируемый изнутри, и речь идет о необходимости найти баланс внутренней среды, это организм, в котором железы и нервная система переплетены и лежат в основе «стимулирующих принципов, необходимых для постоянного формирования идеального питания»[1043]. Это ставший очевидным новый тип «управления» физическим состоянием: особое внимание к секреции, железам, «щитовидке, яичникам, яичкам, гипофизу»[1044], к балансу химических веществ в организме, поступающих с пищей и вырабатываемых «внутренней средой». Профессора медицинского факультета Парижского университета уверенно заявляли: «Чем больше мы изучаем нарушения питания, тем больше убеждаемся в главенствующей роли внутренней секреции…»[1045]

Наконец, надо сказать о появившихся в конце века новых, специально рассчитанных физических упражнениях. Снова обратимся к цифрам: Йозеф Эртель предписывает двигательную активность в виде двухчасовой ходьбы натощак, по утрам, достаточно интенсивной для того, чтобы держать в тонусе сердце[1046]. В 1870-х годах подобное «местное лечение» было весьма распространено, особенно в Германии и Швейцарии. Для курортников создавались методические карты с различными маршрутами: «пологие» склоны чередовались с крутыми[1047], «короткие» дороги — с «длинными». Это, кстати говоря, вызывало новые трудности: физическая нагрузка «повышает аппетит»[1048], что делает диету более суровой для пациента, а усилия, которые приходится совершать для выполнения предписанной нагрузки, несут угрозу для сердца.

Подводя итог, скажем, что в основе всех этих «теорий» лежала идея сгорания при участии кислорода.

Бальнеология: между социальной проблематикой и химией

Во второй половине XIX века складывается практика посещения курортов[1049], что подтверждает глубокие изменения привычек и знаний растущего среднего класса. Химики анализируют воды. Курорты становятся более комфортабельными. Железные дороги облегчили доступ к ним. Свежий воздух, зелень, бурные горные реки, искусно подобранное лечение вызывают мечты об изменении физического облика и о восстановлении здоровья. Курорты как место развлечений и отдыха меняют статус и становятся объектом исследований и экспериментов. Накапливаются знания о них, к каждому типу заболевания подбираются определенные источники воды. Тем, кто страдает «лимфатическим» ожирением, рекомендуются «тонизирующие» воды, тем же, чье ожирение вызвано перееданием, — воды, обладающие послабляющим эффектом.

Происходит специализация курортов. Например, воды немецких курортов Мариенбад и Карлсбад, как принято считать, оказывают очистительное действие, «показаны при болезнях печени и ожирения в районе живота» — «патологии», по мнению французского путеводителя, «очень распространенной в Германии»[1050]. Воды французского курорта Шатель-Гийон «оказывают послабляющее действие»[1051], воды курорта Брид «насыщают кислородом кровь». В 1870-х годах Эмиль Фильбер, вице-президент Парижского общества медицинского водолечения, даже создает в Бриде (Савойя) «отделение по лечению ожирения», с каждым сезоном «привлекающее все больше пациентов»[1052]. Парижский врач пропагандирует курорт, постоянно сообщает о своих наблюдениях[1053], создает систему оздоровления: «очищение кишечника, потоотделение, диета, физические упражнения», ежедневно выстраивает график веса.

На этих специализированных курортах складывается определенный уход за пациентами, по многим свидетельствам регулярный и строгий: на несколько недель рассчитываются диеты, купания, растирания перчаткой из конского волоса, мыльные массажи, холодные компрессы на область живота, прогулки с увеличением нагрузки[1054]. Борьба с ожирением ведется ежеминутно в течение целого дня, главным образом за счет снижения калорийности пищи и интенсификации процесса сгорания. В конце XIX века выросло количество предложений на рынке курортных услуг, а варианты ухода, время и место лечения становятся все разнообразнее.

Все эти новшества подтверждаются иронией, с которой в 1885 году сатирический журнал Charivari рассказывает о весьма противоречивых поводах для поездок на воды в Стильбу (Корсика). Мужчина собирается «на воды в Стильбу», поскольку думает, что у него «начинается ожирение». Его теща едет туда же, «потому что ей грозит исхудание»[1055]. Это может показаться парадоксальным, но, если не обращать внимания на иронию, можно заметить, что оригинальность темы заключается в том, чтобы превратить поездки на курорт в обычное дело, как, впрочем, и внимание к преждевременной полноте. Один лишь курорт Виши, воды которого, как принято считать, помогают в борьбе с «пищевыми аномалиями»[1056], в 1840 году принял 2543 пациента, в 1860-м — 40 тысяч и 100 тысяч — в 1890-м[1057]. В Эвиане, также одном из самых популярных курортов, в конце века начинается градостроительный бум: обустраиваются набережные, прокладываются широкие проспекты, сеть подземных коммуникаций для поставки воды, полностью обновляется отельный сервис, а «путешествие с учебной медицинской целью», совершенное в 1901 году, подтверждает, выражаясь абстрактным языком, эффект, оказываемый источником на пищеварение в целом:

Осмотически активные вещества делают более полной, более активной органическую жизнь: улучшают дыхание, окисление, ассимиляцию и диссимиляцию клеток, распад отходов жизнедеятельности, удаление шлаков, растворение отработанных веществ…[1058]

В образе курортов доминирует тема различных пищеварительных расстройств и коррекции пищевого поведения. Персонаж «курортник», в 1887 году описанный Альбером Мийо в книге «Парижская физиология», — это любитель поесть, стремящийся достичь нового равновесия. «Обычно это парижанин, ведущий разгульный образ жизни, на три-четыре недели прячущийся где-нибудь в альпийской пещере или на пиренейской вершине»[1059]. Впрочем, в этом стремлении попасть на воды, на природу и свежий воздух тайно присутствует и наивная мысль о том, что целебная вода выведет из организма все лишнее. Преобладает лечение, которое улучшает пищеварение и повышает усвоение питательных веществ, благотворно действует также на кожу, суставы и нервы, способствует снижению веса, помогает при «безболезненных застойных явлениях и непроходимости органов брюшной полости»[1060].

Расцвет рекламы[1061]

Реклама второй половины XIX века подтверждает распространенность различных практик похудения и рынка подобных услуг. Этот процесс начинается в 1880-х годах. Рекламные объявления предельно кратки:

Персидские пилюли, чтобы похудеть и укрепить здоровье. И мужчинам и женщинам достаточно принимать в течение двух месяцев, чтобы полностью избавиться от лишнего веса[1062].

Как правило, врач присваивает продукту свое имя, гарантируя ему респектабельность, ничем не напоминающую старые секретные формулы[1063]: «Персидские пилюли доктора Блайна»[1064], «Индусский чай доктора Смита»…[1065]. Лекарственные формы варьируются: это могут быть пилюли, микстуры, ванны, пояса или корсеты. Старые представления никуда не исчезают, реклама напоминает о таких традиционных методах, как удаление лишней жидкости или употребление тонизирующих средств.

Для большей убедительности делаются намеки на запахи или духи: «пилюли Жигартина» производились на основе морских водорослей[1066], вода Брамса «ароматизирована бенгальскими цветами»[1067], «пояс Измаила» состоял «из ароматических растений»[1068]. К этому следует добавить указание на формы тела, что отражает «анатомический» взгляд конца века: предполагалось, что чай Ботижен «уберет лишнее с бедер, подтянет живот, сделает талию тонкой и стройной»[1069]; аптека Шардона, находящаяся на улице Сен-Лазар в Париже, сообщает клиентам, что некое «неизвестное» снадобье «уберет живот, бедра, сделает стройной талию, удалит двойной подбородок»[1070]. Средства «проверенные» и при этом самые простые — пилюли, микстуры, пояса. Результаты «надежные и быстрые»[1071], успех лечения «обеспечен»[1072]. Рекламщики играют картинками и словами: гравюры с изображениями толстой фигуры «до» и стройной — «после» чередуются с текстами, полными эпитетов типа «чудесная вода»[1073], «действительно надежное средство»[1074], гарантирующее «вечную молодость и упругость тела»[1075].

Разумеется, все эти робкие попытки рекламы говорят о появлении в конце XIX века рынка товаров для похудения, а также о традиционном сопротивлении всему новому. Реклама делает очевидным сокращенный, упрощенный до схемы вариант диеты: обращение за помощью к эликсирам. Она выявляет и еще одну сторону социального неравенства: цена чудодейственной продукции для похудения колеблется в пределах от 5 до 20 франков, тогда как рабочий в среднем зарабатывает 5–6 франков в день[1076]. Наконец, реклама демонстрирует живучесть укоренившихся представлений: налицо желание похудеть без особых усилий.

Глава 3. Революция стройности

В конце XIX века силуэты стали стройнее, появилось множество способов лечить ожирение. Этому способствовало развитие индустрии досуга, внимание к собственной персоне, революционные изменения в медицинских знаниях. Решительная, самая главная перемена произошла в 1920-х годах, и связана она была с изменением статуса женщины, что вызвало к жизни новый взгляд на стройность — грудь и прочие округлости потеряли свое значение, стали больше цениться плавность и нервность, акцент делался на ловкости и подвижности, при этом подчеркивались самоконтроль и самоутверждение. В 1925 году Жан Прево в работе «Радости спорта. Очерки о человеческом теле» высказывает вроде бы банальную мысль: «Мускулы составляют наибольшую часть нашего тела»[1077]. «Нормой»[1078] впервые объявляется «атлетическая фигура», ее «легкие» очертания. Это было определяющее утверждение: взгляд на тело в 1920-х годах становится совершенно новым. Большое значение уделяется динамическому элементу, чего раньше не было: «Благородна лишь мускулатура»[1079]. В статичном теле угадывается упругость, его изгибы говорят о движении. Очевидно, это касается и женского тела, в многочисленных описаниях которого подчеркивается его «мягкость и податливость», «змеиная гибкость», «упругость поясницы»[1080]. Наличие мускулатуры не было открыто внезапно, зато ее роль оказалась полностью переосмыслена и «облагорожена». Отношение к дородному телу изменяется: пороги ожирения становятся ниже, отмечаются его опасности. Можно сказать, что образ тела 1920-х годов сопоставим с современным.

Наконец, еще одно изменение: усилились сомнения в том, что отдельные виды ожирения поддаются лечению. Множество случаев вызывает настоящие «муки». Неслыханная «тяжесть» вызвала к жизни исследования, проводимые и в наши дни.

«Порок цивилизации»

В 1920-х годах общество осознало проблему полноты. Внезапно тучность стала частью повседневной жизни — это видно по иллюстрациям в прессе. Рабочие и крестьяне, изображенные на карикатурах таких журналов, как Canard enchaîné, Rire или L’Illustré national, весьма дородны, что традиционно считалось «привилегией» богачей. Фигуры «бедняков», по той же традиции изображавшихся оголодавшими, внезапно обрели физический объем, которого у них никогда раньше не было. На рисунках Альбера Дюбу 1930-х годов мы видим колышущиеся бюсты, огромные животы, висящие подбородки. «Марсельский порт»[1081], изображенный художником в те же годы, — отличный пример этого: осанка и галстуки изысканной публики противопоставляются расслабленности и расстегнутым воротникам рабочих, излишняя полнота здесь разделена по принципу общественного положения. Большой живот демократизируется: переедание распространяется на все слои общества.

Это можно понять при помощи некоторых цифр. В 1914 году Международная научная комиссия по продовольствию устанавливает минимальный уровень потребления мяса, молока и молочных продуктов — «75 г в сутки на человека в среднем»[1082]. В начале XX века в Германии, Англии и Франции этот порог был перейден, и в 1909–1913 годах в этих странах потребляли соответственно 126, 120 и 86 г белковых продуктов в сутки. Равновесие нарушилось, что отражает «радикальное изменение в питании»[1083]: потребление белков и углеводов животного происхождения стало преобладать над углеводами и белками растительного происхождения. Рацион стал «богаче» и «жирнее».

Весьма изменились и комментарии. В 1913 году Жорж д’Авенель высказывает мнение, что в связи с большей доступностью продуктов питания «удовольствие [от их употребления] снижается»[1084]. Франсис Экель в 1930 году предполагает наличие «порока цивилизации»[1085]: появляются дефекты развития, а технический прогресс, повсеместное распространение машин и переедание вызывают разнообразные нарушения здоровья. Это «зло» нарастает:

Крестьяне и рабочие начинают болеть тем, что в прежние времена вызывало физическую деградацию богачей и аристократов. Подагра, ожирение, диабет, атеросклероз, неврастения, грудная жаба (стенокардия), кровоизлияния в мозг, параличи прежде были болезнями хозяев; сегодня от них страдают рабочие, а также домашняя прислуга и крестьяне[1086].

Новизна ситуации заключалась в том, что теперь эти проблемы касались всего населения в целом. К этому надо добавить «фатальное ожирение автомобилистов»[1087] и их сидячий образ жизни. Все эти дисфункции привели к «угрожающим жизни отклонениям»[1088]. В начале XX века распространяется тревога, вызванная «болезнью цивилизации», излишества осуждаются, начинаются надуманные сравнения «цивилизованных людей», из-за злоупотреблений потерявших былую форму, и «примитивных», стройных, благодаря умеренности в еде. В 1920-х годах появляется «натуризм», идеи которого становятся популярными в педагогической среде, в спорте, в сфере досуга[1089]. Начинается общественное движение, направленное против полноты.

Стройность мужчин

Неизбежно возникают вопросы. Надежды на похудение не оправдываются — тяжелеют все, толстеют и автомобилисты[1090], и рабочие. Чем сильнее осуждается полнота, тем больше бросающихся в глаза толстяков.

Прежде всего, изменяется восприятие повседневности: подвижность становится важнее эффективности. Один из тезисов опубликованного в 1909 году «Манифеста футуризма» гласит: «Рев гоночного автомобиля похож на пулеметную очередь, и по красоте с ним не сравнится никакая Ника Самофракийская»[1091],[1092]. Это выглядит парадоксом, но здесь образ тела меняется не под влиянием «природы», но под воздействием оживляющего его мира техники, «мощных и гибких характеристик»[1093], разнообразнейших механизмов (power and flexible performances), отдачи и функциональности. Здесь и смена ориентиров, касающихся движений, стремление сделать важнейшими показателями скорость и адаптивность и беспрецедентное напряжение, способствующее виртуозности движений[1094], — привилегия, которой обладают лишь стройные. Отсюда и столь заметное неприятие слабости и малоподвижности. В этом отношении символичны слова рекрутера, персонажа книги Анри Беро «Страдания толстяка» (1922): «Похудейте и приходите ко мне снова. Нам нужны активные мужчины, а не толстощекие пупсы»[1095]. То же самое касается американской модели, где любое «снижение эффективности»[1096] будет поводом для увольнения.

Главный критерий мужской моды 1920-х годов — активность, в американской рекламе торжествуют узкие костюмы[1097], рассчитанные на стройные фигуры[1098]. В 1924 году Catalogue de la Manufacture de Saint-Étienne представляет «двубортный пиджак»[1099], фасон которого категорически не подходит для толстяка. К этому стоит добавить моду на «футболки и спортивные рубашки»[1100], главная идея которых — «покончить» с тканями, «закручивающимися штопором»[1101]. Отказ от них носит системный характер: отвергаются свободный крой либо все изогнутые линии. Это очень огорчает толстяка из романа Анри Беро: «Современная одежда — вот главный враг»[1102].

Женская стройность

Следующий культурный сдвиг происходит в начале XX века и затрагивает образ женского тела. Здесь очень показательно описание Венка, героини романа Колетт «Ранние всходы» (1923). «Тонкие, ладные ноги»[1103],[1104] девушки намекают на появление силуэта нового типа: единого контура, задающего «линию». За несколько лет все изменилось. Динамика победила статику, прямое взяло верх над закругленным, стали цениться длинные ноги, узкие бедра, небольшая грудь. Силуэт в виде буквы S с его изгибами, подчеркивающий грудь и поясницу, уступил место I-образному профилю, возводящему в систему стройность фигуры и хорошую осанку.

Изменения начались в 1910-х годах. Корсет, акцентирующий изгибы, ушел в прошлое, в моду решительно вошли удлиненные формы: фигура «узкая и без талии»[1105]. Худоба приобрела совершенно новый смысл, аллюзии на хрупкость или нежность исчезли. Узкая фигура преобразилась. Женское тело теперь виделось более удлиненным, тоньше и подвижнее, грудь перестала доминировать. Изменилось восприятие женщины в культуре: стали подчеркиваться ее независимость, ее потенциал, сложился ее новый образ в публичном пространстве: теперь она существует «вне дома»[1106], на «вольном воздухе», может работать. Главное изменение — «активность» и потенциал, составляющие суть стройности и подтянутости. Это символизирует триумф «девочки-подростка» на страницах модных журналов 1920-х годов: идет игра с мужскими атрибутами внешности, полностью меняющими видение прически, бедер, всей фигуры в целом. «Потрясающий успех»[1107] этого образа проявляется в подвижности и раскрепощенности.

Все это вызывает более глубокие изменения. Теперь форма создается не «плотью», а «мускулатурой». Полноту от стройности отличает само строение тела. Контур фигуры создает не мягкость, а упругость, изгибы тела делают его рельефным, придают утонченное, но ощутимое напряжение, отмечая границу допустимой полноты. Мускулистая подтянутость[1108] передает стройность: «Чтобы быть гибкой, ловкой и стройной, прежде всего нужны натренированные мышцы»[1109], как у Венка, героини Колетт, обладательницы «бедер с продолговатыми мускулами»[1110], или как у мадемуазель де Племер, одной из героинь «Олимпийцев» Монтерлана (1924), которая страдала из-за прекращения тренировок: «Жир возвращается, мышцы одеревенелыми становятся»[1111]. В те же годы журнал Vogue ясно обозначил появление нового профиля:

Гибкий спортивный силуэт, тонкие мускулистые руки и ноги, на которых нет ни капли жира, энергичное, открытое лицо: вот сегодняшний идеал женской красоты[1112].

Наконец, благодаря перевороту в средствах массовой информации эта модель получила широкое распространение: в 1920-х годах развивался кинематограф, ширилась аудитория журналов, вырос потенциал рекламы, достигшей промышленных масштабов[1113]. Коммуникация становится проще, унифицируются стандарты, формируется рынок, доступный растущему ускоренными темпами среднему классу[1114].

«Градация» анатомии

Стоит ли повторять, что обновление было решительным? И больше, чем от какого-то давления со стороны медиков, оно зависело от нравов[1115]. Это обновление было так значительно, что в 1920-х годах анатомы проявили к нему небывалый интерес: изгибы фигуры, вызванные скоплениями жира, превратились в объект исследований, перестав быть предметом насмешек; исследователи изучали их системно и размечали, как это делают геологи, регистрирующие осадочные породы и минералы. Тяжесть человеческого тела выражалась в диаграммах и графиках.

Благодаря столь методичным исследованиям были обновлены пороговые значения. Например, Луи Шовуа в 1923 году изучал случай человека с ожирением в подпупочной области: из-за чрезвычайной неразвитости его мускулатуры жир скапливался именно там[1116]. В этой «оседающей»[1117] фигуре мы видим начало ожирения: в связи с отсутствием мышечного тонуса живот тощего человека висит «мешком».

Новым становится и системное изучение фаз ожирения. Поль Рише в 1920 году создает классификацию «обвисаний» — в области ягодиц, по бокам, в зоне дельтовидной мышцы, над лобком[1118] — и выделяет такие характеристики, на которые традиционная анатомия «обращала мало внимания»[1119]. В том же году Жорж Эбер создает градацию: три степени ожирения подбородка, две степени «отечности лица», «три стадии обвисания женской груди»[1120]. Количество категорий возможных нарушений растет: «живот, раздутый повсюду», «закругленный внизу живот», «висящий или опадающий живот»[1121]. Появляются и новые категории телосложения: приземистое, среднее, высокорослое[1122]. Комбинаций так много, что они почти неуловимы. Детали не столь важны, но они как никогда ранее обнаруживают совершенно новое внимание к морфологии тела.

Сотворение «монструозного»

В описаниях стадий ожирения наконец-то произошли революционные изменения[1123]. В 1920-х годах расширенное толкование фаз ожирения систематизировалось. Одновременно изменился и образ «крайнего» ожирения, обретший конкретику: иногда толстяк необычайно уродлив и трагичен. На фотографиях плоть сползает чуть ли не до земли, обхваты талии невероятны, торчат вывороченные пупки[1124]. Физические особенности в таких крайних случаях столь странны и необычны, что на лицо фотографируемого из гуманистических соображений иногда надевают маску, чтобы скрыть его личность. Дело в том, что все степени ожирения переосмысляются. Полнота, прежде считавшаяся «предельной», пересматривается[1125]. «Курсор» представлений сместился: тревогу отныне вызывают «толстые» люди, а «очень толстые» стали восприниматься как некая трагическая крайность.

Впрочем, на протяжении нескольких десятилетий выдающаяся полнота уже считалась уродством, а не просто ожирением. Очень толстые фигуры были примерами «гротеска», курьезами, которые показывали в ярмарочных балаганах, в конце XIX века описанных Жюлем Валлесом: «Публика заходит, „чудо природы“ встает. <…> Вошли, вышли, вот и все»[1126]. Жюль Валлес говорит о «Грассо», мельком замеченном в парижском балагане: «чудовищная масса плоти, почти лишенная чувствительности, которую трудно назвать живой»[1127]. В конце XIX века некоторые примеры «чрезвычайной» полноты были скрупулезно внесены в перечень «аномалий»: в частности, мисс Конли, которую показывали в американском бродячем цирке (она весила около 300 кг и без посторонней помощи не могла переворачиваться в постели), или содержатель парижского кафе возле Нотр-Дама, который привлекал зевак тем, что сидел за специально сконструированной для его комплекции барной стойкой на трех стульях; или скончавшаяся в Плезансе в 1890 году молодая женщина, годом ранее принявшая предложение выступать на ярмарках: она тоже весила около 300 кг, и восемь человек не смогли «извлечь» ее из комнаты[1128].

Тема эксплуатировалась и открытками: например, в конце XIX века использовался образ Каннона, «самого тяжелого человека на свете»: на картинке он раздавливал собой весы, окруженный толпой «крошечных» зевак; или образ ярмарочного персонажа мадемуазель Терезины, которая обнажается, приняв эротическую позу, что приводит зрителей в еще большее смущение[1129]. Момент, когда «полный» человек становится «слишком жирным», становится трудноуловимым. «Слишком большое» количество жира воспринимается теперь как «уродство».

Такое отношение сложилось в то время, когда устоялись нормы, когда в массовом сознании благодаря взрывному росту коммуникаций начали стираться старые местные отклонения и привычное прежде локальное «оволосение» стало восприниматься как «странность». На ярмарках стали демонстрировать различные «феномены» и «ненормальности». Целью этого было попросту «распространение телесной нормы»[1130], ставшее интенсивнее в конце XIX века, когда сама эта норма ужесточилась. В ярмарочных балаганах игра строилась на противопоставлении самого толстого самому тощему, самого высокого самому маленькому[1131]. Видя такие крайности, зритель лучше понимал, как «должно» быть, и сравнивал норму с «отклонениями».

С 1920-х годов нарастает сочувствие к людям с телесными недугами, что приводит к совершенно иному «взгляду» на них. Созерцание подобных неподъемных тел вызывает лишь страдания. Ужесточение стандартов сделало «чудовищное ожирение»[1132] неприемлемым с точки зрения «нормы». Оно должно стать предметом научных исследований, а не удовлетворять любопытство зевак на ярмарках. Смотреть на них считается недостойным[1133]. Прекращен показ уродов на потребу публики. Иначе говоря, произошла переоценка ценностей: случаи ожирения стали выявляться на более ранних стадиях, даже обычная полнота теперь вызывает большое беспокойство, а чрезвычайная полнота уходит из зоны видимого и становится доступной только взору ученых. «Толстым» начинает считаться умеренно полный человек, что же до «чрезвычайной» полноты, то отныне она скрыта от посторонних взглядов.

Глава 4. Говорим о мучениях

В 1920-х годах ожирение стало восприниматься шире, это отразилось на восприятии его как патологии и на отношении к нему как к болезни. Сменилась тональность беспокойства врачей, поддержавших культуру стройности. Это видно из публикаций, в которых не только оценивается степень ожирения, но и уделяется большое внимание тактикам похудения. «Как похудеть?»[1134], «Худеть? Для чего? Как?»[1135], «Почему люди толстеют и как они худеют?»[1136], «Искусство худеть»[1137]. Стремление «похудеть» в 1920–1930-х годах становится главным, выдвигается даже беспрецедентное требование: «Худеть во что бы то ни стало»[1138].

Смещается вектор стигматизации: даже если толстяк не обжора и не увалень, он в первую очередь воспринимается как «уклонист», не желающий предпринимать никаких усилий, чтобы похудеть. Его вина в лени, в безответственности по отношению к самому себе: он не подвержен страстям, а безразличен, не одержим чем-то, а не умеет владеть собой, упорядоченность не для него, он не способен измениться.

Лечение ожирения становится обычным делом, развивается психология, и эти факторы создают новый образ неудачи. Растет количество историй неудач, поскольку человек в современной культуре постоянно занят самоанализом и самоутверждением. Стройность теперь ценится настолько высоко, что стигматизация полноты удваивается. Человек, страдающий ожирением, ныне не просто толстяк, — он тот, кто не в состоянии измениться: во времена, когда работа над собой и адаптивность становятся обязательными критериями успеха, он теряет прежнюю идентичность. Тучность — это сигнал о том, что человек не способен на перемены.

Первые стадии ожирения: революционные перемены

Своеобразие культуры 1920-х годов состоит в том числе в «поисках» излишней полноты в незаметных изменениях тела. Само слово «ожирение» теперь используется по-новому: в случаях, когда вмешиваться «слишком поздно»[1139], и для обозначения «далеко зашедшего» процесса. При этом жир может присутствовать в теле и не быть заметным[1140]: порой именно он, а не мускулатура таится в плоти и формирует внешний облик.

Отмечаются «промежуточные» стадии, что также совершенно ново. Например, «целлюлитные бугорки» на коже, которые, если их ощупывать, напоминают «апельсиновую корку»[1141], или покрытые «крапинками» бляшки, выдающие первые признаки того, что человек полнеет. В 1920-х годах открытие целлюлита было важнейшим подтверждением нового категорического требования: выявить особенности строения тела, которые прежде не замечали, и обратить внимание на нюансы, которыми давно пренебрегали. Начинаются споры о причинах этих деформаций: что это — воспаление кожи из-за простого распространения жира? Сморщивание кожи из-за сопротивления давлению жировых скоплений? Или это поверхностные отложения не до конца выведенных отходов? Вопросы множатся, а существование целлюлита и вызванных им отчетливых прожилок на коже постоянно подчеркивается. В бурно развивающемся воображении исследователей классические непорядки в организме, связанные с отложением жира, смешиваются с расстройствами, считающимися специфически женскими: «малоподвижным образом жизни, длительным пребыванием в неудобных позах, нервно-артритическим диатезом, травматичной супружеской жизнью и, у девственниц, нарушениями овариального цикла и гормональной секреции»[1142]. Возникает озабоченность последствиями целлюлита для внешности: речь идет о несовершенствах кожи, о появлении лишнего веса и прочих ранних симптомах ожирения.

Таким образом, невозможно игнорировать революционные изменения в традиционных взглядах, произошедшие в начале XX века. Чтобы вызвать обеспокоенность врача, больше не нужен карикатурный вид пациента[1143]. Отныне врача тревожат самые первые отличия от «нормы», появляющиеся на начальной стадии заболевания. Нельзя сказать, что идея стройности выдвигается впервые. Новшество не в переоценке ценности худобы, а в изменении взгляда: теперь тревогу врача вызывают признаки, на которые раньше он не обращал внимания, а при определении стройности теперь подчеркивается гибкость и тонус.

Рост количества патологий

Возникает подозрение, что во многих патологиях виноват лишний жир, и это ведет к новому взгляду на них. Речь идет о симптомах «небольшого ожирения», которыми раньше пренебрегали, но которые незаметным образом нарушают чувствительность: о «вздутии живота, ощущении горечи во рту, повышенной кислотности, изжоге, диарее»[1144].

Обеспокоенность нарастает, исследования набирают ход. Патологическое состояние «обобщается», к классическим расстройствам «дыхания, кровообращения и пищеварения»[1145] присоединяется множество новых разнообразных нарушений. Например, интоксикация, отсылающая к внутреннему заражению, связанному с представлениями о неусвоенных отходах. Или рак, который, согласно представлениям того времени[1146], возникал вследствие «паразитарных» накоплений[1147]. Вредным считалось само присутствие жира: «Хроническое отравление», «отравленный мозг», «избыток органических токсинов и ядов»[1148]. В начале века появилось еще одно новое веяние: угроза якобы исходит не столько от тяжести, массы, разрушающей организм, сколько от внутреннего загрязнения жиром, этой пагубной субстанцией.

Начинаются бесконечные химические исследования опасности неусвояемых жиров, а также оживляется прежнее культурное противостояние. Например, в 1917 году некоторые французские ученые, ненавидящие Германию, углубляясь в «этнохимию»[1149], демонизируют немецких «толстяков»: будто бы у людей, проживающих за Рейном, наблюдается «аномальная гиперактивность функций кишечника», оказывающая влияние на внутренние кислоты и их выделение, что вызывает «зловонный пот немецкой расы»[1150].

Наконец, как никогда ранее обостряется психологический аспект проблемы со всеми его крайностями. Различаются «возбужденное полнокровие» и «анемичная подавленность»[1151], «тревожные» лица противопоставляются «отупевшим»[1152], — все это психологизированные версии старых моральных отсылок. Отсюда карикатурный взгляд на Эдуара Эррио как на жертву «менталитета толстяков» после его ухода с поста председателя палаты депутатов в 1926 году. Конечно, это слишком резкое суждение, но оно демонстрирует превращение ожирения в глобальную проблему:

Частично вина за обрушение франка, за скрытую инфляцию, за автономию Эльзаса, за использование мелких накоплений, за религиозную нетерпимость, за позорное признание Советов лежит на этом эрудите, честном, но со слабым здоровьем и не способном к здравым суждениям…[1153]

Серьезнее выглядят статистические данные о смертности в результате ожирения. В начале XX века подобные исследования были проведены, в частности, страховыми компаниями сначала в Северной Америке, затем в Европе. Начиная с 1910-х годов американские страховые компании при страховании жизни учитывали восемь категорий: были разработаны тарифы, отражающие любое отклонение от нормальной массы тела в интервале от 12 кг ниже нормы до 23 кг выше нормы. Эта шкала не была принята во Франции, но чуть позже ею заинтересовались иллюстрированные журналы и стали знакомить с цифрами и степенями ожирения[1154]. В 1922 году страховая компания Metropolitan Life Insurance приводит уточненные данные: по расчетам, если у человека в возрасте 40–44 лет ростом 170 см вес превышает норму на 20 %, то вероятность его смерти возрастает на 30 %, если же излишний вес составляет 40 %, то вероятность смерти увеличивается на 80 %. В более широком смысле, можно ожидать, что дольше проживут люди с весом несколько ниже среднего, но при этом не «тощие»[1155].

Методы лечения множатся

Возникновение новых шкал для оценки степени ожирения, выявление новых, связанных с ожирением патологий, усложнившаяся количественная оценка рисков, — в 1920-х годах взгляд на проблему приближается к нынешнему. Жир вреден не только внешности, но и жизни. В обоих случаях угроза возникает на самых ранних стадиях, когда излишняя полнота едва заметна. В результате появляется множество предложений по лечению, они становятся обычным делом.

Прежде всего изменились весы: «вечная путеводная звезда, невозмутимый судья»[1156]. Этот прибор снова преобразился: стал низким, на нем появилась лупа, увеличивающая стрелку и шкалу с цифрами. В 1920-х годах в Америке начали рекламировать весы как приспособление «для тех, кто хочет похудеть в соответствии с достижениями науки»[1157]. Весы «элегантны» (artistic), удобны, кто угодно может встать на них, сделав всего один шаг (as on the floor itself)[1158]. Они проникают и во Францию: в конце 1920-х годов журнал Femina настаивает на том, что «маленькие весы должны находиться в любой благоустроенной ванной комнате»[1159]. Пользоваться ими следует ежедневно, взвешивание должно стать «неотъемлемой частью утреннего туалета»[1160]. В ходу также были весы, установленные в общественных местах; их стало так много, что в середине 1920-х годов в Соединенных Штатах люди взвешивались 500 миллионов раз в год[1161].

В терапевтической практике весы используются все шире, ежедневно выстраиваются графики веса. Главная цель этого — шаг за шагом отслеживать достигнутый результат, совершенствовать диету в соответствии с изгибом кривой, экспериментировать с рационом, способствующим похудению. Диета и изменения в теле становятся историей, длинным приключением со своими сюрпризами и неожиданностями:

Взвешивать пациентов в ходе лечения, в условиях физической активности и отдыха, количественно и качественно ограниченного питания; взвешивать их, чтобы проконтролировать эффекты всех известных методов лечения, следить день за днем, а порой и час за часом за изменениями их веса, появляющимися в ходе этих экспериментов, — отнюдь не непосильная задача для хорошего наблюдателя, если он терпелив, упорен и располагает большим количеством информации[1162].

Помимо диетологов, появляется целая когорта специалистов, каждый со своей техникой, что свидетельствует о том, что ожирение — это патология и уже существует рынок профессиональных услуг по его преодолению. Разрабатываются специальные массажи — «поверхностные» и «глубокие», «поглаживания» и «вибрации», «поколачивания»[1163] и «подводный массаж»[1164], практикуемый в Виши, наконец, «самомассаж»[1165], рекомендуемый при постоянной тревоге, а также гимнастика: от упражнений «для всего тела» к упражнениям «для живота», которые должны «навсегда устранить ожирение»[1166]. Постоянно обновляется физиотерапия: используются электричество (электротерапия), солнце (гелиотерапия), тепло (термотерапия), души и купания (гидротерапия), различные механизмы и пассивные движения (механотерапия)[1167]. Был разработан целый комплекс технических методов лечения и ухода за страдающими ожирением, вплоть до рискованных пересадок, которые в 1920-х годах проводил Сергей Воронов. Он прививал ткани яичек обезьяны или козла к человеческим яичкам, что должно было устранять пухлость и анемичность. Так, например, к бывшему английскому чиновнику, «толстяку с обвисшим телом», после пересадки «тканей яичек бабуина» в 1924 году вернулись стройность и хорошая осанка: «Жир растаял, мышцы окрепли, тело выпрямилось»[1168]. Конечно, у этого метода не было будущего, подобное лишь подтверждает начало широкомасштабных экспериментов в лечении.

Впрочем, подлинная оригинальность новых методов заключается в другом, а именно в видении излечения как постепенного и длительного процесса. В начале XX века появляются новые идеи о роли личностного развития, работы над собой, о тренировках: «Необходимо ежедневно, не испытывая сильной усталости, совершать большее усилие, чем накануне»[1169]. Эти методы лечения созвучны литературе, также совершенно новаторской, призывающей к «вере в себя»[1170], подробно рассказывающей о том, как «стать сильнее»[1171], как «построить свою жизнь»[1172]. Главная цель всего этого ясна: развитие человека в конкурентном обществе. Размываются социальные границы, теперь люди опираются на идею: чтобы преуспеть в жизни, надо больше работать над собой. В среде, где господствует сфера услуг, работник, относящийся ко всему сознательно, может добиться повышения по службе и занять высокое положение в обществе.

Надо сказать и об успехах гимнастики, которой люди занимаются у себя дома: в 1905 году во Франции была продана 21 тысяча экземпляров брошюры, посвященной этой теме (и 40 тысяч экземпляров четвертого издания в 1908 году), а в десятке европейских стран в том же году — 376 тысяч[1173].

Провал «очевидного» лечения

Однако существует парадокс: в то время, когда ожирение оказывается объектом углубленных исследований, когда цифры становятся известны всем, когда создаются разнообразные программы лечения — именно тогда в терапии обнаруживаются и становятся очевидными границы возможного. Изучение лечения проводится все тщательнее, но ситуация оказывается все менее и менее понятной. Несмотря на то что за ожирением ведется строгий контроль, оно «усложняется». Неудачи, на которые раньше не обращали внимания, становятся все заметнее, что влечет за собой новые страдания толстяков.

Это связано с новаторским методом исследования, созданным в начале XX века в одной бостонской лаборатории: изучением основного обмена веществ. Уилбур Олин Этуотер, Фрэнсис Гано Бенедикт и еще несколько ученых доводят до совершенства старые герметические сосуды Лавуазье[1174], создают огромные стальные конструкции для тщательной фиксации всех выделений подопытных субъектов[1175]. На основе их экспериментов был сделан однозначный вывод: за один час один квадратный метр поверхности тела человека, помещенного натощак в контейнер, где измерялись все реакции обмена веществ, «производит» определенное количество тепла, а именно 40 килокалорий. Результат всегда одинаков у «нормальных» людей[1176]. Таким образом оценивается энергия, необходимая для поддержания тела, унифицированный расход которой можно измерить[1177]. Это так называемый «основной обмен».

Теперь очевидно: многим из толстяков невозможно достичь этой нормальности, поскольку недостаточность сгорания, жертвами которой они становятся, приводит к ожирению[1178]. На протяжении многих десятилетий это демонстрирует теория «замедленного переваривания пищи» — потеря энергии, свойственная анемичным толстякам и передающаяся по наследству.

Тем не менее открытие метаболизма принесло немало сюрпризов. Полученные данные «обрушили»[1179] теорию недостаточного сгорания. Марсель Лаббе и Анри Стевенен в конце 1910-х годов обнаружили нормальный основной обмен у большей части обследованных больных с ожирением. Лишь у небольшого их количества наблюдается замедленный метаболизм, который объясняется гормональной недостаточностью, в частности дефицитом гормона щитовидной железы, что действительно замедляет процесс сгорания[1180]. Иначе говоря, в отдельных случаях ожирение по-прежнему понимается как следствие переедания, практически аналогичное «откорму гусей»[1181]. В других случаях ясности нет, ожирение считается следствием не поддающейся анализу слабости, которую нельзя объяснить недостаточностью сгорания. Отсюда неопровержимый вывод: возможное ожирение людей, ведущих «нормальный» образ жизни, — своего рода слепое пятно. Способность к сжиганию в их организмах полностью сохраняется в состоянии покоя и натощак, что можно измерить скоростью базового метаболизма. Однако по неизвестной причине при переваривании пищи степень сжигания снижается — причиной могут быть эмоции, ритм питания, безвкусность еды, отсутствие нормальной реакции организма… Гипотез множество. Фрэнсис Эккель, встревоженный несколькими несчастными случаями или нервными потрясениями, которые привели к безудержному набору веса, настаивает на возможной «рассогласованности деятельности желез и нервов»[1182]. Марсель Лаббе, ориентируясь не столько на силу сжигания, сколько на препятствия, с которыми оно может столкнуться, подозревает излучение и испарение через кожу:

Ожирение происходит от невозможности для некоторых индивидов выделить тепло, в избытке производимое питанием, вследствие плохого функционирования кожи[1183].

Иногда сжигание протекает нормально, но не справляется с поступившими в организм продуктами питания. Гипотезы не имеют значения — их много, но вывод из них однозначен: сбросить вес трудно или невозможно.

Это главное следствие. Обнаружено существование регулирующего принципа, согласно которому поток энергии модулируется, разгоняется или сдерживается. Принцип сгорания и регулирующий принцип связываются более чем когда-либо, что позволяет ускорять или ограничивать эту энергию в соответствии с питанием и потребностями, а внутренний механизм этого баланса остается скрытым. Академик Марсель Лаббе в 1929 году признал это и авторитетно заявил: «Механизм регулирования существует, суть его неясна»[1184]. Регулирование или его ослабление сохраняет элемент тайны, поскольку при сохранности механизма сгорания может не быть процесса сгорания.

Лечение сталкивается с многочисленными препятствиями, которые можно распознать, но нельзя объяснить: несмотря на разнообразие методов лечения, полнота часто остается «незыблемой». Во многих случаях ожирение неисцелимо: диеты, различные манипуляции, химические препараты не приносят результатов, и складывается совершенно определенный образ толстяка: это больной, чьи надежды потерпели крах. Нельзя сказать, что это свойственно всем — многим тучным людям или обжорам удается избежать подобного. Проблема неизбежно затрагивает больных, количество которых растет по мере расширения медицинских услуг. Они страдают вдвойне: им трудно принять свой жир и трудно добиться его исчезновения.

Появляется и новый образ врача, который, отбросив прежнюю убежденность в необходимости «простых» действий, ведет пациента по долгому тернистому пути, а вероятность достичь цели подчас призрачна.

Между испытанием и пыткой

Повсеместно публикуются истории похудения, страсти накаляются, количество этих историй растет, что само по себе знаменательно. Начинается все с постоянной озабоченности жиром, затем описывается лечение, иногда весьма рискованное. Похудание становится смыслом жизни.

Безусловно, никто не испытывает никаких сомнений: журналы 1920–1930-х годов приводят свидетельства читателей и читательниц, чье похудение, как правило, прошло успешно. Вот обычная занимательная подробность о весе и продолжительности лечения:

Принимая таблетки Гальтона в период с 15 сентября до 20 октября, я похудела на 3 кг. С тех пор я продолжаю успешно худеть, причем мне не надо бросать работу и в чем-либо себе отказывать[1185].

Это счастливая история удачного опыта, более или менее «по-своему» интерпретированная журналом.

Помимо историй людей, удовлетворенных результатами лечения, в 1920-х годах появляются три совершенно новых типа рассказов, подводящих к нашей современности.

В первом случае речь идет об ожесточенной борьбе со скрытыми признаками полноты. Например, «превращение» жительницы Берлина Марлен Дитрих в голливудскую диву в конце 1920-х годов. Обладая стройным телом, точеными ногами и острыми скулами, она постоянно боролась с мнимой полнотой и повторяла, как мантру: «Я слишком толстая… <…> мне надо принимать больше слабительного, пить кофе, курить и не есть ни кусочка». Утверждение «Я слишком толстая»[1186] со временем произносится все чаще, звучит все настойчивее, за словами следуют пищевые «ограничения», кофе, «сдобренный сульфатом магния» для усиления процесса сгорания. Напряжение сохраняется, и борьба начинается снова и снова: похудеть любой ценой, стать практически невидимой. В этом видны истоки современного явления: озабоченность тем, чего практически не видно. Похудение как постоянная битва, оно так важно для худеющего, что все время будет ему казаться «недостаточным».

Рассказы второго типа сложнее: это истории практикующих врачей, подробно описывающих свои сомнения и муки выбора, возникающие, когда они сталкиваются с настоящим ожирением. Речь идет о постоянно пересматриваемых расчетах, опытах и все более изощренных попытках совершить что-то новое, превращение процесса похудения в сменяющие друг друга эпизоды: разнообразные диеты, ванны, всевозможные массажи, сочетание физических упражнений и медикаментов. Врач находится внутри этой истории и может ее комментировать. Изменение графика веса вызывает у него самые разные реакции, он дает все новые рекомендации и подбирает новые методы лечения:

Надо всеми своими пациентами в ходе лечения я проводил разнообразные опыты <…>. Особое действие на вес оказывают нервные потрясения и сильные эмоции…[1187]

Врач рассказывает об этом как о приключении, в котором сталкиваются разнообразные и неожиданные факторы.

Наконец, третий тип рассказов — свидетельства мечтавших похудеть и потерпевших неудачу пациентов: в журналах описываются их горестные эксперименты над собой и, несмотря на все жертвы, никуда не уходящий жир: «Моя огромная грудь висит, во мне 170 см роста, и я никогда не отважусь появиться на людях в купальном костюме. Я в отчаянии»[1188]. Очень показательна в этом отношении книга Анри Беро «Страдания толстяка», в 1922 году получившая Гонкуровскую премию, в которой речь идет о настоящем, «непобедимом» ожирении.

На первый взгляд это зло не выглядит трагедией. «Толстяк» не страдает физически: он не «недееспособен» и не «утомлен». Он «огромен» в глазах окружающих, но, вероятно, в своих собственных — не так чтобы очень. Иначе говоря, умеренная полнота скорее оригинальна тем, что ее упоминает сам субъект.

Прежде всего дело в несбывшихся надеждах. Есть история о том, как один тучный мужчина долго добивался любви женщины, она же, отказывая ему, регулярно называла его «своим толстячком», «хорошим толстячком» и даже «несчастным толстячком», и это было для него мучительно[1189]. Когда же возникает чувство утраты идентичности, страдание внезапно обостряется: такие слова, как «простодушие», «наивность», «бесхитростность»[1190], сказанные о полном человеке, кажутся ему неприятным недоразумением, подобный «месседж» искажает его самооценку. Рассказчик стремится похудеть, отвергает диеты, делает массаж и гимнастику, принимает наркотики, ходит в турецкие бани — но все тщетно. Более того: весы внезапно и неотвратимо показывают 100 кг. Отсюда следует печальнейший парадокс: болезнь, на первый взгляд легкоустранимая, никак не поддается лечению.

Страдания обостряются и по более глубокой причине: тело не улучшилось, и человек вынужден расписаться в собственном бессилии и неспособности измениться, а в начале XX века приоритет очевиден: быть стройным и изящным необходимо. Пришедший наниматься на работу толстяк слышит от специалиста по персоналу вердикт: «Похудейте»[1191]. Это стигматизация не психической зависимости, а отсутствия работы над собой, пренебрежения своим телом: «Толстяк веселит мир, особенно тот, кому взбрело в голову похудеть»[1192]. Новая неудача влечет за собой новые насмешки, и возникает смутное ощущение неполноценности: невозможность взять себя в руки, отсутствие власти над собой. Потеря же лишнего веса считается показателем «адекватного» поведения.

Изменения в описаниях своей ситуации отныне заметны в долгосрочной перспективе. Жан-Батист Эли де Бомон, одним из первых в XVIII веке рассказавший о собственных страданиях, причиняемых «жиром», упоминал проблемы с телом, импотенцию, отсутствие чувствительности[1193]. Его беда заключалась в физических страданиях, слабости, невозможности гордиться потомством. Гранвиль в середине XIX века жаловался в первую очередь на страдания, связанные с межличностными отношениями: социальным унижением, одиночеством, ощущением «неуклюжести»[1194]. Его несчастье было вызвано отвращением, которое он вызывал у окружающих, постоянными обидами, которые он вынужден был сносить. В то же время в описании своей тучности, сделанном Анри Беро в начале XX века, сквозит отчаяние, вызванное проблемами более интимного свойства, невозможностью удовлетворить вполне законное желание, а также трудностями с признанием собственной идентичности. Речь идет уже не просто об отторжении, но о пренебрежении, внутреннем отрицании. Причина его горя в том, что он не может никого соблазнить, не способен наслаждаться жизнью, а также в том, что в том виде, в каком он есть, окружающие его не воспринимают. Это уже образ современного человека, в котором утверждается его неповторимость. Он чувствует себя еще более несчастным из-за того, что все видят: ему не похудеть; несмотря на то что все говорит о такой возможности, он оказывается жертвой своего неменяющегося тела. Между свидетельствами Эли де Бомона и Беро — полтора века, и совершенно очевидно, что с течением времени у человека возникает все больше вопросов о себе самом.

Ощущение «не своей тарелки» у толстяка принимает новый оборот, становится назойливее и уходит вглубь. Обреченный казаться не таким, каков он на самом деле, он сталкивается с новой бедой — невозможностью сократить разрыв между действительным и желаемым. Страдалец восстает против «бесполезных» диет, протест ослабляет чувство вины, но муки нарастают. Возникает ощущение «неслыханной» несправедливости, вызванное унизительной необходимостью жить в ожиревшем и абсолютно чужом ему теле.

Это ключевой момент, который не только выявляет возникновение новых страданий, но и указывает на то, что об ожирении мало-помалу стали говорить сами его жертвы, в дискурсе о нем стали преобладать их личные истории и интимный анализ ситуации. Помимо наблюдавшейся прежде стигматизации, оскорблений и унижения, культура ожирения становится культурой обсуждаемых неудач и боли. Чем большее место занимает эта тема в западном обществе, тем большее внимание обращается на жертву и унижение.

Как говорят об ожирении сегодня? Зло явное, зло скрытое

Сегодня на ожирение смотрят совершенно иначе: болезнь приобретает эпидемический характер, делается обычной, весьма распространенной и общепризнанной проблемой. Это ползучее наступление, с которым трудно совладать, приписывается перееданию и образу жизни: в центре внимания оказывается страдающий ожирением человек, чья болезнь способна «всколыхнуть» общество. Болезнь воспринимается как социальная проблема, дорогостоящая напасть или безволие конкретного пациента. К этому следует добавить неоднозначность лечения, которое интуитивно воспринимается несложным, несмотря на то что все говорит об обратном.

Изменился и взгляд больного на самого себя. В современном обществе индивид все чаще идентифицирует себя с собственным телом, что подчеркивает у толстяка непреодолимый глубинный диссонанс: ему приходится жить с «разбитой вдребезги» идентичностью, сознавая всю невозможность справиться с этим. Более того, он живет в теле, в котором чувствует себя преданным, в теле, одновременно чужом и его собственном. Возникает новая трудность: такому человеку приходится отказываться от того, что все же является его идентичностью. В конечном счете невероятно обостряется современная проблема телесного состояния: возникает отношение к своей идентичности как к абсолюту и, следовательно, чувство дискомфорта, возникающее при непонимании со стороны окружающих. В отношении к ожирению произошли изменения: критика со стороны окружающих превратилась в самообвинение, а стигматизация — в виктимизацию.

Констатация эпидемии[1195]

Неоспоримым инструментом оценки стали цифры. Мера ожирения, которая долго определялась субъективно и приблизительно, сегодня стандартизирована: теперь точно известно, какими должны быть вес и объемы, нормы стали «универсальными». Из цифр Кетле, к которым вновь и вновь возвращались, был выведен единственный и простой показатель — индекс массы тела, представляющий собой отношение веса (в килограммах) к квадрату роста (в квадратных метрах). Установлены диапазоны: показатели «лишнего веса» находятся в пределах 25–29,9, затем, начиная с показателя 30, следуют три степени «ожирения»: «умеренное», «значительное» (начиная с 35), «очень сильное» (более 40)[1196].

Эта шкала — итог прежней статистики. Она подробно описывает пороги, сокращает горизонтальные отрезки на графике веса, создает свой собственный лексикон, куда входит термин «избыточный вес», ставший сегодня тривиальностью и выражающийся исключительно при помощи цифр. Неудивительно, что на первой же странице своей книги «Толстая и тонкая», написанной в 1994 году, Кристиан Колланж и Клер Галлуа жонглируют понятиями «толстый» и «тонкий», созданными на основе их собственных измерений[1197].

Однако оригинальность расчета заключается в другом и связана с новой статистикой, которая оценивает наличие «болезни». Опросы подтверждают усугубление проблемы: в 2005 году в мире 1,2 миллиарда человек имеют избыточный вес, 400 миллионов страдают ожирением[1198], и ожидается, что к 2015 году их количество достигнет 700 миллионов[1199],[1200]. Распространенность данного явления нарастает: если в 1992 году во Франции это касалось 5,5 % населения, то в 2006-м — 12,4 %, а в 2009-м — 14,4 %[1201]. При этом в 1980–1990-х годах этот показатель был стабильным. Еще острее проблема ожирения стоит в США: за 20 лет, с 1980-х по 2000-е годы, количество страдающих им удвоилось, и в 2000-х годах две трети взрослых американцев имеют либо ожирение, либо избыточный вес[1202].

В результате в одном из последних опросов настойчиво звучит утверждение:

На протяжении приблизительно двадцати лет в мире свирепствует новая эпидемия, которая называется «ожирение», и Франции не удалось ее избежать. Вместе с теми, кто имеет избыточный вес, количество затронутых этой проблемой приближается к двадцати миллионам[1203].

Еще один ныне банальный факт: распространенность заболевания обратно пропорциональна уровню дохода семьи[1204]. Это ломает «буржуазную» схему: якобы ожирение свойственно богатым, меняется и возникший позднее образ социально обусловенного ожирения, наконец, это отсылает к бесконечным вопросам о новых «недостатках» и «нехватке» продуктов для бедных: вредны калории, получаемые «без труда», дешевая еда способствует ожирению. Столь беспрецедентный парадокс обусловлен экспоненциальным ростом лишнего веса, «настигающего» бедных: избыточный вес — проблема общая, но распределяется она очень по-разному[1205]. Это наводит и на важные размышления о том, как замедлить рост распространения ожирения, о необходимости контроля торговли и доступности информации о продуктах питания.

Уделяется большее внимание вопросу социального неравенства. Более тщательно изучается бесконечное количество влияющих на проблему факторов, таких как отсутствие у представителей простого народа информации о пищевой ценности продуктов, меньшее внимание, уделяемое приготовлению пищи в этих кругах, недоступность «изысканных» или «престижных» продуктов, что компенсируется заметным перееданием. Эти различия можно выразить в цифрах: в среднем представители простого народа ежедневно потребляют на 200 килокалорий в день больше, чем люди среднего и высшего классов[1206].

Как бы то ни было, ползучая эпидемия ожирения, это скрытое бедствие планетарного масштаба, наступает и становится «санитарной угрозой». Люди с ожирением или избыточным весом в три-четыре раза чаще страдают гипертонией, диабет у них встречается в четыре — девять раз чаще[1207], мы видим «почти линейную» зависимость между смертностью и индексом массы тела[1208]. К тому же это повышает расходы на здравоохранение: если на «нормального» человека тратится 1263 евро в год, то на человека с ожирением вдвое больше — 2500 евро[1209], что в целом составляет 5,7–7 % общих расходов на здравоохранение в США и 2–3,5 % в Европе[1210]; все это дает основания предполагать, что к 2020 году во Франции расходы, связанные лишь с патологией ожирения, составят 14 миллиардов евро[1211],[1212]. В результате появляется тема «новой французской болезни»[1213].

Принимаются ли меры?

Эти зловещие цифры свидетельствуют о проблеме для здоровья населения. Появляются два устойчивых выражения: «социальное бедствие»[1214] и «дело общества»[1215]. Начинается мобилизация сил: «призывы к принятию срочных мер»[1216], «политизированные» дебаты[1217].

Подчеркнем: эти опасения впервые демонстрируют главную цель — создание мер коллективной безопасности против ожирения. Они выявляют и иное восприятие избыточного веса[1218]: проводятся совершенно новые опросы по поводу изобилия и конкуренции, о рекламе и промышленном распространении, о том, что к еде перестали относиться как к ритуалу, о малоподвижном образе жизни… Появляется и новое отношение к стратегиям брендов. Например, наблюдается отказ от дальнейшего увеличения количества сахара и жиров в порциях еды и напитков, сокращается количество мест, где стоят торговые автоматы, созданные специально для привлечения и удержания большего количества потребителей[1219], что подтверждается цифрами. Например, в США с 1977 по 1996 год из-за снеков количество потребляемых мужчинами калорий увеличилось на 90 %, а для женщин этот показатель вырос на 112 %[1220].

Подростки во Франции в среднем выпивают по 200 мл сладких напитков в день, взрослые — по-прежнему вдвое меньше[1221]. Жир называют главной проблемой для здоровья, чего не было раньше: один сладкий напиток, ежедневно выпиваемый школьником, может увеличить риск ожирения на 60 %[1222], а ограничение жиров сопровождается «скромной, но значимой потерей веса»[1223].

В качестве ответной меры появляется законодательная стратегия. Впервые против ожирения выступает закон. 25 января 2005 года Апелляционный суд Нью-Йорка отменяет решение первой судебной инстанции, приняв жалобу двух подростков, обвиняющих «Макдоналдс» в их ожирении[1224]. 27 февраля 2007 года во Франции принят закон, принуждающий любую рекламу продуктов питания «сопровождать сообщением о необходимости избегать распространения ожирения»[1225]. 18 сентября 2008 года Ассоциация французских потребителей Que choisir требует от парламентариев проголосовать за «закон, запрещающий распространение рекламы продуктов, содержащих повышенное содержание сахара и жиров, во время детских телепередач»[1226], а в 2007–2008 годах в сенат Франции был представлен проект более общего «закона о предупреждении ожирения и борьбе с ним»[1227].

Существуют также превентивные инициативы — например, Национальная программа здорового питания (PNNS), начатая в 2001 году, и ее продолжение — PNNS-2 и PNNS-3, в которых содержатся рекомендации и советы. Конечно, они сразу подверглись критике и обвинениям в несовершенстве: «Важны не рекомендации, а их выполнение»[1228], «Мало внимания уделяется недостатку физической активности»[1229].

Тема ожирения с нормами и ограничениями отныне занимает важное место в здоровье населения. Борьба с ожирением ведется во имя всех: оно больше не является «частной» бедой.

Динамика худобы, динамика ожирения

Сегодня можно разделить две проблемы, которые долгое время переходили одна в другую, а именно настоятельное требование быть стройным и нарастающее отрицание полноты. Первое говорит о том, что стройность остается социальной нормой, второе — о том, что ожирение несет угрозу для здоровья. У этих проблем разные источники: если первая связана с культурным кодом, требующим стройного силуэта и осанки, то вторая — с экономикой, поскольку представляет собой коллективный риск. Причины вызываемого ими беспокойства различны, как и последствия возможных провалов. Конечно, не приходится сомневаться в том, что из-за требования быть стройным «излишняя полнота» бросается в глаза. Тенденция замечать «лишнее» говорит о том, что это «лишнее» встречается часто и что оно очевидно. Жесткость стандартов фигуры делает отклонения от нормы явными и подчеркивает все недостатки внешнего облика. При этом неоспорим тот факт, что избыточная полнота множества людей в нашем обществе заметна не на фоне стройных фигур, а бросается в глаза из-за образа жизни, способствующего ожирению. Требование быть стройным вызвано в первую очередь изменением поведения, а не внешностью. Центральный момент — священная война с лишним жиром и сахаром. Возросшая обеспокоенность рисками и затратами вызвана не стремлением к стройности как таковой, но страхом новой напасти специфически органического происхождения, опасности для здоровья, переходящей в социальную проблему. Иначе говоря, пугает не внешняя стройность, а неполадки в организме и нарушения его функций.

На протяжении веков тщательнее и тщательнее изучалась полнота, ее типы и степени, но не это сейчас ставится на карту. Теперь в центре внимания — беспрецедентное наступление ожирения, его распространение в разных слоях населения, ущерб, наносимый обществу. Благодаря этому взгляду появляется возможность понять новизну «эпидемии». Именно благодаря новому пониманию проблемы идет исследование факторов риска, в обществе повышается бдительность.

Последствия стремления к стройности

Новый взгляд на худобу и ожирение заставляет признать, что некоторые точки соприкосновения между ними могут усложнить и запутать проблему. Воображение также создает свои критерии. Часто превалирует субъективность. Сосредоточенность на стройности глубже, чем может показаться, и порой становится «навязчивой идеей» со всеми вытекающими психологическими и органическими последствиями. Это демонстрируют многие свидетельства, для авторов которых не существует нюансов, порой они считают ожирением самую незначительную пухлость. Это свойственно многим, кто проявляет внимание к внутренним ощущениям, прислушивается к своему телу, внимательно изучает индекс массы тела, кто самые незначительные изменения в фигуре считает признаком ожирения:

Для меня не существует никакого промежуточного веса. Человек либо худой, либо толстый. Если у меня появляется лишний килограмм, я чувствую себя пропащей, тяжелой и раздутой[1230].

Требование новой стройности, тонуса, даже напряженности, возникшее в 1920-х годах на Западе, становится общепринятым. Таков мужчина, о котором пишет Кристин Дюриф-Брюкер: если он набирает 1–2 кг, то считает это значительным излишком: «Критерий один — либо все в порядке, либо нет»[1231]. Или молодая женщина, которая полагает «невыносимой» малейшую прибавку веса: «Мне очень мало надо, чтобы почувствовать, что я пропадаю, и ощутить — я нелюбима. Потом — все, пиши пропало»[1232]. Граница становится четче: «Тело либо тонкое, либо нет»[1233]. Не существует никаких нюансов. Обычным делом практически для всех становится «нарушение», все пытаются избежать риска «излишков»: «Для женщины теперь нормально быть на диете»[1234]. Этот «излишек» — вес и плотность тела — стал повседневностью.

На этой стадии, однако, нет ничего, что заставляет «бить тревогу». Ощущение полноты может быть индивидуальным, внутренним. Возможен дискомфорт: человеку не нравится его фигура, и все же она «нормальна», он не воспринимает реально существующее положение вещей, при этом окружающие не видят ничего такого, за что его можно было бы упрекнуть. Это не что иное, как обостренное внимание к себе: углубление самопознания, лежащего в основе культуры наших индивидуалистических обществ. Даже если подобным чувством тревоги не следует пренебрегать, с объективной точки зрения речь в таких случаях не идет ни об ожирении, ни о явной полноте.

«Многофакторный» мир

Диеты меняются, что порой влечет за собой булимию или тревожные расстройства. Новые болезни и органические уязвимости также все меняют. Стремление к худобе парадоксальным образом может стать причиной нарушения пищевого поведения, кризисов, эксцессов и, как следствие, вызвать набор веса. «Взаимосвязь психологии и питания»[1235] важна при любом подходе к ожирению.

Тут, кстати, возникает совершенно новый феномен — лишний вес, появляющийся из желания похудеть, на что обратили внимание лишь в наши дни. Это случается с теми, кто разочаровался в диете, кто получил результат, противоположный обещанному, — появляется «незаконный» жир, от которого они пытались избавиться, привычно соблюдая диету. Отсюда и тревожные наблюдения: «Сижу на диете годами, но ничего не получается»[1236]; «Ситуация была стабильной только две недели. Очень быстро у меня началась булимия, с чем я никогда не сталкивался…»[1237]. К этому надо добавить, что постоянные диеты и зацикленность на похудении усиливают самокопание и обостряют осознание ситуации. Такие случаи многократно описаны современными диетологами:

В 11–12 лет, как раз перед тем, как у меня начались месячные, я располнела. Сейчас-то я знаю, что это нормально, но для моей матери это была драма. <…> Она посадила меня на диету, я умирала с голоду, хоть и перекусывала украдкой <…>. У меня началась булимия. Очень быстро мой вес перевалил за 60 кг, это было чудовищно[1238].

Замкнулся «порочный круг»[1239]: «Чем сильнее человек стремится не есть, тем больше он ест»[1240]. Появляются новые препятствия. Может наступить «голодный синдром»[1241] и его хаотические последствия: проблемы самоконтроля, несвоевременные перекусы, фазы ожирения. Ситуация может осложниться, если есть генетическая предрасположенность к ожирению: классический пример — ребенок, который, «как и его родители, обречен быть более полным, чем другие»[1242]; как только он начинает полнеть, это вызывает беспокойство. Принимаются превентивные меры, начинаются диеты и ограничения, за которыми следуют трудности и кризисы. Наконец наступает разочарование, вызванное неудачей. Дело в том, что организм может сопротивляться, следуя своей «логике», поддерживая свое собственное функционирование. Он может «не слушаться», и психологические последствия еще тяжелее: «Человек стал пленником своего веса, и его протест полон отчаяния»[1243]. Пропасть между желаемым и действительным становится непреодолимой.

Помимо психологии, стоит обратить внимание и на генетику. Открытие генов произвело переворот в представлениях об ожирении, подтвердило его границы и осложнило ситуацию: стало ясно, что наследственность может помешать лечению. Показательны уже первые исследования 1960-х годов: так, мышь, лишенная гена лептина, ела сверх нормы, она была не способна оценить порог «лишнего»[1244]. Подопытная мышь теряла чувство насыщения, была нечувствительна к количеству, поэтому жрала как на убой. В отличие от лептина «нейропептид Y» стимулирует потребление пищи; его отсутствие способствует ограничению питания[1245]. При этом целый ряд различных генов опять-таки воздействует на лептин, изменяя его пороговые значения[1246].

Множество генов регулирует энергию: не поступление питания, а физиологическое функционирование, окисление, а не накопление. Гены передают информацию об «излишках» в организме. Вот тут мы и видим разницу между теми, чьи организмы «способны справиться с лишними калориями»[1247], и всеми остальными. У одних на фоне излишнего поступления калорий процесс «сжигания» усиливается, у других нет; по правде говоря, это различие было замечено давно[1248] и оставалось неясным и малоизученным, но теперь его стали объяснять механизмом передачи информации генами.

Органическая модель акцентирует образ «внутренней регуляции» организма, укрепляя связь энергетического и регулирующего принципов. Нельзя сказать, что идея регуляции внутренних органов была изобретена недавно[1249]. Гипотезы о ней существуют с конца XIX века, а открытие эндокринных желез стимулировало развитие этой идеи. В результате положение о системе регуляции внутренних органов стало основным, в нем соединилось уже известное с малоизученным. Гены-«информаторы» бесконечно разнообразны: «сенсорные сигналы о насыщении»[1250], «сигналы-блокаторы желудочной секреции»[1251], «гормональные метаболические сигналы»[1252], «сигналы паренхиматозных органов»[1253], «сигнал рецептора лептина»…[1254] Представление о теле, в котором энергетический механизм подчиняется информационному, обновляется, как и представление о «сигналах», подаваемых организмом для оптимизации процесса сжигания[1255]. «Возросшее количество жира» — это действительно сбой в «системе регуляции»[1256].

Генов очень много, они переплетаются и сталкиваются, и осознание сложности причин полноты неизбежно возрастает. Наряду с этим множатся комбинации генов: «Ожирение в большинстве случаев связано с взаимодействием генов и окружающей среды»[1257]. Количество возможных определяющих факторов становится огромным: «Ожирение — это многофакторное явление»[1258]. Наконец, неизбежно расширяется область неизведанного. Прежде всего, речь идет непосредственно о лечении, о препятствиях и трудностях, возникающих в его ходе. Некоторые гены все еще малоизученны, несмотря на то что четко установлена связь между примерно семьюдесятью генами и ожирением[1259]. Факторов, которые следует принимать во внимание[1260], очень много, и они весьма разнообразны, велико количество механизмов, которые еще предстоит прояснить[1261], поэтому остаются «неопределенности»[1262] и помехи.

В результате порой доминирует общая риторика знания, основанного скорее на ожиданиях, чем на наблюдениях:

Одной из задач будущего станет определение комбинаций генов и мутаций, предрасполагающих к ожирению в том или ином типе среды обитания[1263].

Очевидно, нельзя утверждать, что знание «невозможно». Оно всего лишь труднодостижимо, смутно, неоднородно, иногда «недоступно»; тут важна тактичность врача:

Клиническая задача состоит в том, чтобы в каждом случае попытаться распознать преобладающие факторы и механизмы и определить те из них, которые можно исправить[1264].

Заключим: лечение не всегда оказывается успешным, и его результатом могут стать лишь новые страдания.

Собственное «я», испытание, идентичность

Внутреннее сопротивление лежит в основе механизма ожирения. С ним прямо связана специфика страданий толстяка в 1922 году: несчастный человек жалуется на свою внешность и не может ее изменить. Сегодня, вероятно, это сопротивление угнетает сильнее в связи с новыми ожиданиями: изменился взгляд тучных людей на себя, их преследует мысль о наплевательском отношении к себе, они проклинают себя за собственную запущенность, за безразличие к себе и другим. В прежние времена критике подвергались недостатки и слабости, вызывающие ожирение. Теперь же в большей мере критикуются недостаток внимания к себе и беспечность, препятствующие похудению. Толстяк как бы ни на что «не способен».

Разница очевидна. Прежние критики утверждали: он слишком много ест, он «злоупотребляет» едой. Нынешние полагают: он не умеет худеть, не контролирует себя, не исправляет свое поведение. Важнее всего стройная фигура, именно к ней все непременно стремятся. Дело также в том, что тело почему-то стало считаться более податливым, гибким, отвечающим миру современных технологий: приборы проникают в него, хирурги при помощи компьютеров создают его новые контуры[1265]. Усиливается неясное ощущение того, что тело может быть улучшено. Необходимость работы над собой становится очевидной, тренировки — обычным делом, изменения заметны и ценятся. В то же время с точки зрения окружающих тучный человек подобную работу не проводит, и его клеймят позором: «У него нет воли»[1266]. Это же подтверждают «герои» сатирических изданий: например, толстяк, изображенный Дюпюи и Берберяном, персонаж без взгляда, опустившийся, не замечающий «грязи» и беспорядка, любой деятельности предпочитающий компьютерные игры[1267]. Все сходится: изоляция и потеря себя.

В нашем обществе в последнее время произошло еще одно изменение, увеличившее эту пропасть, а именно обновление взгляда на тело. Речь идет не о его важности, конечно, ни даже об уходе за ним, но о новом статусе: тело теперь играет ведущую роль в идентичности. Это важнейшее изменение характерно для индивидуалистических обществ[1268], в которых «субъект», зависящий только от самого себя, идентифицирует себя с тем, что выражает его физическая суть, очертания тела и черты внешности. Мы наблюдаем обоснование себя через внешность и чувствительность.

Это изменение связано с постепенным исчезновением институтов, для которых традиционно существовали нормы и имели значение нравы. «Великосветского общества»[1269] с его старой школой, военной или религиозной педагогикой больше нет, некому говорить человеку, каким ему следует быть. Манеры, силуэты, осанка все меньше и меньше указывают на социальную принадлежность и происхождение, зато все больше говорят об индивидуальности и особенностях. Индивиду больше не надо представлять группу или среду. Его уникальность обусловлена только им самим, о нем говорит то, как он себя проявляет. Следовательно, его внешность — это он и есть[1270]. Более того, суть собственной идентичности он находит именно в своем теле, в своей уникальной истории, своих травмах, своих периодах жизни.

Отсюда эти поиски, превращающие организм в место «объяснения», вопросы о физическом прошлом каждого, размышления о внутреннем мире тела, который может поведать об ином, совершенно интимном, психологизированном внутреннем мире: «У тела есть память»[1271], «Болтливое тело»[1272], «У тела свои резоны», «Тело говорит»[1273]. Появляется совершенно новое исследование, в котором субъект утверждает, что обнаруживает себя в своих физических ощущениях и чувствах: «На наших глазах возникает то, что можно было бы назвать „разумом тела“, заменяющим сентенцию „я мыслю, следовательно, я существую“ на „я есть мое тело“»[1274].

Таким образом, тело становится важнейшим основанием идентичности. Пьер Палларди резюмирует тему в книге с просто-таки карикатурным названием, представляющим собой ложное утверждение, к которому нас подводит общество: «А вдруг все из-за живота? Усталость, увеличение веса, целлюлит, сексуальные расстройства, недостатки внешности, депрессия, бессонница, боли в спине?»[1275] Это способ «опознать» человека, его историю, его проблемы, его трудности в управлении телом.

Последствия оказываются решающими для самого толстяка: он склонен отказаться от выдающего его облика, хотя, если копнуть глубже, можно обнаружить, что этот облик именно тот, с которым толстяк себя идентифицирует. «Страдания» могут усложниться, их уровни можно четко определить, даже если они не свойственны любому ожирению.

Первое ощущение предательства тела возникает уже оттого, что человека назвали толстым: «Сам факт того, что у кого-то обнаружился лишний вес, усиливает депрессию и снижает самооценку»[1276]. Толстяк, как показал Беро, сталкивается с невозможностью «жить» в своем теле. Это ведет к самоуничижению, если не сказать — к отречению от себя. Он «вытесняет» самого себя. Если бы ему удалось похудеть, он бы смог адаптироваться, преодолеть социальные испытания, «самореализоваться». Реклама выражает это очень просто: «Пусть вес больше не тяготит вас и ваши отношения»[1277]. Толстый человек «лишается уважения».

Второе ощущение измены вызвано сопротивлением организма: несмотря на все усилия, предпринимаемые для похудения, никаких изменений не происходит. История знакома многим и предельно ясна: «Я дважды худела на 20 кг и очень быстро возвращалась к 120 кг, этот вес у меня сохраняется…»[1278] Столь печальную ситуацию усугубляет мысль о том, что «любой несет ответственность за свое состояние»[1279]. Стигматизируется «нехватка силы воли», «слабый самоконтроль»[1280]. Человек, страдающий ожирением, не в состоянии измениться, и его страдания усиливаются оттого, что эта его слабость всем заметна.

Наконец, третье ощущение предательства, более сложное, если не более глубокое, связано с тем, что, несмотря на желание перемен, толстяк отождествляет себя именно со своим ожиревшим телом. Противоречивые попытки личности «расстаться» с телом сопровождаются душевной болью, «несправедливость» вызывает протесты, страдалец может взбунтоваться. В свое время Франсуа Купри смог «воздать должное полноте в неустойчивом мире»[1281], дистанцируясь от «взгляда другого», а также ценя стремление не подчиняться «его критериям»[1282]. Для «борьбы с дискриминацией» были созданы специальные учреждения[1283]. С 1989 года ассоциация Allegro Fortissimo[1284] начала помогать «людям с лишним весом вновь обрести чувство собственного достоинства и уверенности в себе», проводила форумы и совместные акции, способствовавшие «повышению терпимости к непохожим людям»[1285].

Любой человек неумолимо сталкивается с социальным испытанием: он вынужден выстоять и соответствовать «навязанным» нормам. Новое отношение между телом и идентичностью в первую очередь вызывает важнейший вопрос, говорящий о «тайном» отождествлении толстяка со своей полнотой, причем подчеркивается, что ему трудно измениться именно по этой причине. Есть много парадоксальных свидетельств того, что человек искренне желает измениться и в то же время непонятным образом сопротивляется этому: «Положа руку на сердце, должен сказать, что это пухленькое тело доставляет мне некоторое удовольствие»[1286]. В разных опросах часто можно встретить противоречивые признания: «Я научился любить свое тело» — и тут же: «Ожирение приносит мне страдания»[1287]. Жоэль Буше — одна из тех, кто настаивает, что похудеть и «стать другой»[1288] ей «страшно», притом что она этого желает. В ее исповеди присутствуют те же аргументы, что и в книге «Страдания толстяка», написанной в 1922 году, а также беспрецедентное психологическое наблюдение: «Ожирение стало моей визитной карточкой»[1289]. Случается, что человек утверждает, будто он «добился успеха» или что даже его жизнь была насыщенной… И здесь возникает совершенно особая проблема: упорное желание изменить свое тело и в то же время стойкое желание ничего в нем не менять. Жоэль Буше упоминает это загадочное сопротивление, труднообъяснимый отказ избавиться от ожирения, ставшего образом жизни. Она говорит о трудной и медленной адаптации к новому состоянию, о неустойчивом равновесии, а иногда даже решительно заявляет: «Худеющий толстяк боится изменений в себе»[1290]. Здесь смешиваются принятие и отторжение: с одной стороны, «горе», вызванное осознанием никчемности своего тела, с другой — очевидное требование быть собой.

В ситуации ожирения главный парадокс современной идентичности доводится до крайности: тучным людям приходится отождествлять себя с собственным телом, которое является одновременно и своим, и чужим. Этому парадоксу сопутствует и новый способ существования — обсуждение если не своего несчастья, то, по крайней мере, страданий.

Заключение

На протяжении истории ожирение подвергалось стигматизации, в этом нет никакого сомнения. Со временем эта стигматизация менялась: в Средние века хуле подвергались обжоры, и это было совсем не то же самое, что критика неуклюжих увальней в Новое время и тем более людей, страдающих ожирением в наши дни, ведь их считают «неспособными» похудеть. Общество отвергает толстяков, и в основе этого лежат культурные ценности: например, там, где главенствовала религия, клеймили позором «грешников», а там, где шли социальные столкновения, — пузатых спекулянтов, доводящих других до голода; сегодняшнее индивидуалистическое общество критикует безвольных «толстяков».

Надо сказать, что полные мужчины и женщины стигматизируются по-разному: если по отношению к полноте мужчин возможно некоторое снисхождение, то женщина обязана быть стройной, — это вытекает хотя бы из долгого присутствия корсета в женской моде. Невозможно представить себе, что в древности повсюду ценилась женская полнота. Прежде всего, надо обратить внимание на изменение критериев стройности: в прежние времена — пухлое тело, сильно затянутое в талии, в наши дни — фигура точеная и мускулистая. Раньше — нежная стройность, можно сказать, мягкость, теперь — стройность напряженная, сильная и крепкая. В основе эволюции представлений о «правильном» женском силуэте — изменения в статусе женщины. При всем при этом нельзя оспорить того, что требование стройности к женской фигуре неизменно.

Также нельзя забывать о роли моделей телесного функционирования, лежащего в основе самих представлений о жире. В соответствии с традиционными представлениями, излишки плоти вызываются телесными соками — гуморами, а представления, сложившиеся в XIX веке, основаны на энергетическом принципе, согласно которому эти излишки вызваны несгоревшими калориями. По-разному объясняется существование жира и его состояния. Ожирение по-разному лечится, существуют различия в уходе за больными: избыток жидкости лечится употреблением в пищу «сушащих» продуктов и выведением лишней влаги из организма слабительными средствами и кровопусканием. В свою очередь, от жира, возникшего из-за избытка углеводов, избавляются в основном при помощи низкокалорийной пищи и образа жизни, усиливающего процесс сгорания, гимнастики, активности на свежем воздухе, разнообразных стимуляций. История ожирения — это и история различных вариантов жизни, ее структуры и функционирования.

В основе истории ожирения лежат не только внутренние образы, но и трансформация внешних: с течением времени появились определенные признаки и черты, выделились различные степени полноты, размеры и вес начали обозначать в цифрах. В первую очередь, определился внешний аспект — игра образов, выражений, слов. Затем дело дошло до индивидуальных характеристик — точных и уникальных. Наконец, сложился целый мир измерений со своими средствами и техническими требованиями, касающимися пространства и тел. В повседневную жизнь постепенно вошло взвешивание, получившее широкое распространение в самом конце XIX века и ставшее частью наблюдения за собой.

Именно это наблюдение за собой имеет отношение к истории ожирения. Речь идет о внимании к собственному образу и, вероятно, об оценке себя самого: в XVI веке Кардано определял неизменное состояние своей внешности и отсутствие у себя лишнего веса по неменяющемуся давлению колец на пальцы. Веком позже мадам де Севинье оценивала, удалось ли ей похудеть, по одежде, а модные журналы конца XIX века для этой цели рекомендовали весы и зеркала, в которых можно увидеть себя в полный рост. Еще важнее, что история ожирения — это в том числе и личная оценка пережитой стигматизации.

Таким образом, история ожирения — история интимная, но не только. Есть еще и общественное давление. В XVIII веке Жан-Батист Эли де Бомон оплакивал свою тучность, немощь, импотенцию, не упоминая о социальном остракизме, которому мог подвергаться. С его точки зрения, это, наверное, не имело особого значения, было вторичным по сравнению с физическими препятствиями, с которыми он мог сталкиваться. Эта проблема производит впечатление более важной в свидетельствах XIX века, с развитием психологии и самоанализа. Еще важнее она становится в следующем веке и начинает занимать центральное положение. Появляется даже чувство утраты идентичности, то есть ощущение жизни в отвергаемом теле. Тело, отвергаемое самим толстяком, — это то тело, с которым он себя отождествляет, к которому он привязан, и тем сильнее его боль. В современных условиях идентичность человека еще крепче связана с телом, и тем сильнее чувство, что это тело может тебя предать.

Выходные данные

Жорж Вигарелло

Метаморфозы жира

История ожирения от Средневековья до XX века

Редактор О. Логош

Дизайнер обложки С. Тихонов

Корректоры М. Смирнова, С. Крючкова

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

Телеграм

VK

Яндекс. Дзен

Youtube

Новое литературное обозрение

Примечания

1

C. É. d’Orléans, princesse Palatine. Correspondance complète. Paris, 1855. T. II. P. 33.

2

Ibid.

3

Pepys S. Journal. 1660–1669. Paris: Robert Laffont, 1994. T. II. P. 836.

4

Ibid. T. IX. P. 179.

5

Saint-Simon L. de Rouvroy. Mémoires. Paris, 1828. T. III. P. 397.

6

Pepys S. Op. cit. T. I. P. 344.

7

Marquise de Sévigné. Correspondance. Paris: Gallimard, 1972. T. II. Письмо от 8 июля 1676 г. P. 339.

8

Carrache A. Portrati carici, dessins, XVIIe siècle. Paris: École des Beaux-Arts, [s. d.]

9

Andral G. et al. Dictionnaire de médecine et de chirurgie pratiques. Paris, 1834. Art. «Obésité».

10

Daurant-Forgues É., Granville J. J. Les Petites Misères de la vie humaine. Paris, 1843. P. 294.

11

Ibid.

12

Leven M. La Névrose. Étude clinique et thérapeutique. Paris, 1887.

13

Adelon N. P. et al. Dictionnaire de médecine. Paris, 1827. Art. «Polysarcie».

14

См.: Béraud H. Le Martyre de l’obèse. Paris, 1922.

15

Эти термины и выражения см. в: Barbazan É. Fabliaux et Contes des poètes françois des XIe, XIIe, XIIIe, XIVe et XVe siècles. [s. l.], 1808.

16

Le Roman de Renart. Paris: Gallimard, 2006.

17

C’est li fabliaus de Coquaigne // Barbazan É. Op. cit. T. IV. P. 175.

18

Fossier R. Le temps de la faim // Les Malheurs du temps / Dir. par J. Delumeau, Y. Lequin. Paris: Larousse, 1987. P. 135.

19

См.: Rothberg R. I., Rabb T. K. Hunger and History. The Impact of Changing Food Production an Consumption Pattern on Society. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. P. 13.

20

Barbazan É. Op. cit. T. III. P. 37.

21

Ibid. T. IV. P. 147.

22

Lorris G. de. Roman de la Rose // Poètes et Romanciers du Moyen Âge. Paris: Gallimard, 1952. P. 561.

23

Des grands géants // Le Cœur mangé. Récits érotiques et courtois. XIIe et XIIIe siècles / Éd. D. Régner-Bohler. Paris: Stock, 1983. P. 289.

24

Le Ménagier de Paris. Paris: Éditions du Crédit Lyonnais, 1961. P. 62.

25

La Bourgeoise d’Orléans // Fabliaux et Contes / Éd. R. Guiette. Paris: Stock, 1960. P. 105.

26

Thibaud, roi de Navarre. Poésie lyrique // Poètes et Romanciers du Moyen Âge. P. 899.

27

Barbazan É. Op. cit. T. I. P. 376.

28

См.: Le Goff J. La Civilisation médiéval. Paris: Arthaud, 1964. P. 414–415. Жак Ле Гофф цитирует здесь средневековую легенду.

29

Ibid.

30

См.: Lombard-Jourdan A. Aux origines de carnaval. Paris: Odile Jacob, 2005. P. 120.

31

Ibid.

32

Polo M. Le Divisement du monde. Le Livre des merveilles // É. Charton. Voyages anciens et moderns. Paris, 1861. T. II. P. 413.

33

Ibid.

34

Сетье — старинная единица объема, равная 0,466 л. (Здесь и далее, если не указано иное, примечания принадлежат переводчику.)

35

Цит. по: Gautier L. La Chevalerie. Paris, 1890. P. 632.

36

Ibid.

37

Ibid. P. 633.

38

Ibid. P. 634. No. 5.

39

Ibid. No. 6.

40

Riera-Melis A. Société féodale et alimentation (XIIe—XIIIe siècle) // Histoire de l’alimentation / Dir. par J.-L. Flandrin, M. Montanari. Paris: Fayard, 1996. P. 407.

41

См.: Montanari M. La Faim et l’Abondance. Histoire de l’alimentation en Europe. Paris: Seuil, 1995. P. 83.

42

Цит. по: Montanari M. Les paysans, les guerriers et les prêtres, image de la société et styles alimentaires // Histoire de l’alimentation. P. 297.

43

Riera-Melis A. Société féodale et alimentation (XIIe—XIIIe siècle) // Histoire de l’alimentation. P. 407.

44

См.: Fossier R. Ces gens du Moyen Âge. Paris: Fayard, 2007. P. 75.

45

Pastoureau M. L’Ours. Paris: Seuil, 2007. P. 90.

46

См.: Lajoux J. D. L’Homme et l’Ours. Paris: Glénat, 1997. P. 35.

47

Froissart J. Chroniques (XIVe siècle) // Historiens et Chroniqueurs du Moyen Âge. Paris: Gallimard, 1952. P. 833.

48

Ibid. P. 531.

49

Ibid.

50

См.: Gonthier N. «Sanglant Coupaul!», «Orde Ribaude!». Les injures au Moyen Âge. Paris; Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2007. P. 104.

51

Ibid. P. 66.

52

См.: Brachet A. Pathologie mentale des rois de France. Louis XI et ses ascendants. Paris, 1903. P. 214.

53

См.: Zumthor P. Guillaume le Conquérant. Paris: Club du livre sélectionné, 1964. P. 377.

54

Suger. Vie de Louis le Gros (XIIe siècle). Paris: Honoré Champion, 1929. P. 271.

55

Цит. по: Brachet А. Pathologie mentale des rois de France. Op. cit. P. 217.

56

См.: Henry G. Guillaume le Conquérant. Paris: France Empire, 1996. P. 273.

57

Michelet J. Histoire de France, 1879. T. II. P. 306.

58

Suger. Vie de Louis le Gros. Op. cit. P. 237.

59

Ibid. P. 273.

60

Hippocrate. Aphorismes / Trad. par I. Vigier. Paris, 1666 (1-е изд. — 1620). См.: l’aphorisme V sur les athlètes. P. 29 sq.

61

C. Aurelianus. De morbis actutis et chronicis. Amsterdam, 1709. P. 596.

62

Mondeville H. de. La Chirurgie. Paris, 1893. P. 22.

63

Barthélemy l’Anglais. Le Grand Propriétaire de toutes choses. Paris: XVe siècle. Liv. V. S. p.

64

Ibid. Liv. V.

65

Ibid. О телесных жидкостях (гуморах) в средневековой медицине см. также: Agrikha N. Passions and Tempers. A History or The Humours. N. Y.: Ecco, 2007, в особенности раздел «Essences, the Classical Trail». P. 43. Благодарю Д. Сикара за присланную мне ссылку.

66

Barthélemy l’Anglais. Op. cit. Liv. V.

67

Bingen H. de. Les Causes et les Remèdes. Grenoble: Jérôme Million, 1997. P. 53.

68

Aldebrandin de Sienne. Le Régime du corps. Paris, 1911. P. 47.

69

Scot M. De secretis natura. Amsterdam, 1655. P. 302.

70

Aldebrandin de Sienne. Le Régime du corps. Op. cit. P. 47.

71

Scot M. Signa repletionis malorum humorum // De secretis natura. Op. cit. P. 300.

72

Ibid.

73

Arétée de Cappadoce. Causes et Signes des maladies aiguës. Paris, 2000.

74

Yperman J. Traité de médecine pratique. Anvers, 1867. P. 22.

75

Gordon B. de. Ci commence la pratique de Bernard Gordon qui s’appelle fleur de lys en médecine. Paris, 1990. P. 400.

76

См.: https://fr.wikipedia.org/wiki/Œdème (дата обращения: 22.09.2024).

77

Yperman J. Traité de médecine pratique. В цитируемой работе выделяются четыре вида отеков.

78

Ibid. P. 22.

79

Gordon B. de. Op. cit. P. 402.

80

Yperman J. Op. cit. P. 22.

81

Vie de sainte Douceline // Voix de femmes au Moyen Âge. Savoir, mystique, amour, sorcellerie, XII–XVe siècle / Éd. par D. Régner-Bohler. Paris: Robert Laffont, 2006. P. 348.

82

Gordon B. de. Op. cit. P. 401.

83

Salicet G. de. Chirurgie. Toulouse, 1898. P. 197.

84

Villeneuve A. de. De conservanda bona valetudine… Paris, 1575. P. 14.

85

Mondeville H. de. Op. cit. P. 709.

86

Tour-Landry G. de la. Le Livre du chevalier de la Tour Landry pour l’enseignement de ses filles. Paris, 1854.

87

Pisan C. de. La Vision de Christine // Voix de femmes au Moyen Âge. P. 438.

88

См.: Chauliac G. de. La Grande Chirurgie. Paris, 1890. P. 387.

89

Цит. по: Littré É. Dictionnaire de la langue française. Paris, 1866. Art. «Goutte».

90

См.: Monmerqué J.-N., Michel F. Le Théâtre français au Moyen Âge. Paris, 1839. P. 251.

91

Barthélemy l’Anglais. Le Grand Propriétaire de toutes choses. Op. cit. Liv. VII. Chap. LVII.

92

Ibid.

93

Ibid.

94

Ibid.

95

Цит. по: Witkowski G.-J.-A. Les Médecins au théâtre. De l’Antiquité au XVIIe siècle. Paris, 1905. P. 65.

96

Chauliac G. de. La Grande Chirurgie. Op. cit. P. 389.

97

См.: Witkowski G.-J.-A. Les Médecins au théâtre. Op. cit. P. 65.

98

Suger. Op. cit. P. 275.

99

Yperman J. Op. cit. P. 22–23.

100

Chauliac G. de. Op. cit. P. 119.

101

Ibid. P. 120.

102

Ibid. P. 121.

103

Ibid.

104

По теме кровопускания, испарения и разрезов см.: Schmitt J.-Cl. Le Corps, les Rites, les Rêves, le Temps. Essais d’anthropologie médiévale. Paris: Gallimard, 2001. P. 329.

105

См. также: Salicet G. de. Op. cit. P. 198.

106

Barbazan É. Op. cit. T. IV. P. 48.

107

Вильгельм Завоеватель в возрасте 24 лет описан так: «Рост выше среднего, широк в плечах и крепок». См.: Henry G. Op. cit. P. 113.

108

Suger. Op. cit. P. 83.

109

Bulst N. L’essor (Xe—XIXe siècle) // Histoire des populations de l’Europe / Dir. par J.-P. Bardet et J. Dupâquier. T. I. Des origines aux prémices de la révolution démographique. Paris: Fayard, 1997. P. 176.

110

См.: Martin H. Le Métier de prédicateur en France septentrionale à la fin du Moyen Âge (1350–1520). Paris: Cerf, 1988. См.: les Ars praedicandi. P. 28.

111

Jean de Salisbury. La Guerre et le Débat entre la langue, les membres et le ventre. C’est assavoir la langue, les yeulx, les oreilles, le nez, les mains, les piedz, qu’ils ne veulent plus rien bailler ne aministrer au ventre (XIIe siècle). Paris: s. d. (ок. XVI века), s. p.

112

См.: Faire croire. Modalités de la diffusion et de la réception des messages religieux du XIIe au XVe siècle. Rome: École française de Rome, 1981.

113

См.: Vincent-Cassy M. Les animaux et les péchés capitaux: de la symbolique à l’emblématique // Le Monde animal et ses représentations au Moyen Âge (XIe—XVe siècle). Actes du XVe congrès de la Société des historiens médiévistes de l’enseignement supérieur public (Toulouse, 1984). Toulouse, université de Toulouse-le Mirail, 1985. P. 125.

114

Exempla — жанр средневековой латинской литературы, короткая назидательная история.

115

Lecoy de la Marche A. La Chaire française au Moyen Âge, spécialement au XIIIe siècle, d’après les manuscrits contemporains. Paris, 1868. P. 76.

116

См.: Casagrande C., Vecchio S. Histoire des péchés capitaux au Moyen Âge. Paris: Aubier, 2003. P. 223–224.

117

Le Goff J. Op. cit. P. 624.

118

Pisan C. de. Le Livre des trois vertus // Voix de femmes au Moyen Âge. P. 567.

119

Ibid.

120

Mondeville H. de. Op. cit. P. 622.

121

См.: Jacquart D., Nicoud M. Les régimes de santé au XIIIe siècle // Comprendre le XIIIe siècle. Études offertes à M. T. Lorcin / Dir. par P. Guichard et D. Alexandre Bidon. Lyon: PUL, 1995.

122

Aldebrandin de Sienne. Le Régime du corps. Genève: Slatkine reprints, 1978. P. 15.

123

Gordon B. de. Op. cit. P. 337.

124

Chauliac G. de. Op. cit. P. 422.

125

См.: Contamine Ph. La Guerre au Moyen Âge. Paris: PUF, 1980. P. 241. См. также: Barnie J. War in Medieval English Society. Social Value and the Hundred Years War, 1337–1399. N. Y.: Cornell University Press, 1974.

126

Belle Erembourc (XIIe siècle) // Poètes et Romanciers du Moyen Âge. Op. cit. P. 828.

127

La Quête du Graal. Paris: Seuil, 1965. P. 94.

128

Chrétien de Troyes. Yvain ou le Chevalier au lion // Poètes et Romanciers du Moyen Âge. P. 243.

129

Пер. В. Микушевича.

130

Ibid. P. 174.

131

Franklin A. La Vie privée au temps des premiers Capétiens. Paris, 1911. T. I. P. 267.

132

Le Lai d’Ignauré // Le Cœur mangé. P. 237.

133

Franklin A. Op. cit. T. I. P. 237.

134

Пер. А. Дейча.

135

Aucassin et Nicolette // Poètes et Romanciers du Moyen Âge. P. 464.

136

См.: Bridgeford A. Histoire secrète de la tapisserie de Bayeux. Paris: Éditions du Rocher, 2005.

137

Maître de Wavrin. Le Roi de Babylone distribuant ses terres à ses deux fils. Paris: BNF, ms. fr 12566, f. 3v.; см. также: Charron P. Le Maître du champion des dames. Paris: CTHS/INHA, 2004, особенно раздел «Le Maître de Wavrin». P. 143sq.

138

Froment N. Le Buisson ardent. Cathédrale d’Aix-en-Provence, 1476.

139

Fouquet J. Le Livre d’Heures d’Étienne Chevalier. Paris: Draeger, 1971, miniature XXV.

140

Beauvais V. de. Miroir historial. Paris, 1463. BNF, ms. fr 50, f. 25.

141

Commynes P. de. Mémoires (1464–1498) // Historiens et Chroniqueurs du Moyen Âge. P. 1289.

142

Gaston Phœbus. Le Livre de la chasse (texte XIIIe siècle, illustrations XVe siècle). Paris: BNF, ms. fr. 616.

143

См.: Pognon E. Boccace, Le Décaméron. Manuscrit enluminé du XVe siècle. Paris: Seghers, 1978. P. 54.

144

Ibid. P. 70.

145

Barbazan É. Op. cit. T. IV. P. 168.

146

Ibid. T. II. P. 128.

147

Origo I. Le Marchand de Prato. La vie d’un banquier toscan au XIVe siècle. Paris: Albin Michel, 1989. P. 281.

148

Ibid. P. 288.

149

См.: Jacquard D., Nicoud M. Op. cit. P. 217.

150

Le Fèvre de Saint-Rémy J. Chroniques (XVe siècle). Paris, 1876–1881. T. II. P. 158–172.

151

См.: Birlouez É. Festins et banquets médiévaux // À la table des seigneurs, des moines et des paysans du Moyen Âge. Rennes: Ouest France, 2009. P. 71sq.

152

Heingarter H. BNF, ms. 7446, XVe siècle.

153

Ян ван Эйк. Мадонна канцлера Ролена (ок. 1435). Лувр, Париж.

154

Беноско Коццоли. Шествие волхвов (1459). Капелла Волхвов, палаццо Медичи-Рикарди, Флоренция.

155

Пьетро Перуджино. Автопортрет (конец XV века). Колледжо дель Камбио, Перуджа.

156

Calendrier des bergers. Paris: PUF, 2008. S.p.

157

Fougères É. de. Le Livre des manières. Genève: Droz, 1979.

158

Судя по всему, ошибка Вигарелло: «Амирия» приписывается не Леону Баттисте Альберти, а его брату Карло Альберти. — Примеч. ред.

159

См.: Phan M.-P. Pratiques cosmétiques et idéal féminin dans l’Italie des XVe et XVIe siècles. Nice: Actes du Colloque International, Grasse, 1985; Centre d’Études médiévales de Nice, 1987.

160

См.: Cabanès A. Remèdes d’autrefois. Paris, 1901. P. 181.

161

Anne de France. Les Enseignements d’Anne de France à sa fille Suzanne de Bourbon. Marseille: Laffitte, 1978. P. 40–41.

162

Traité de la forme et devis d’un Tournois (XVe siècle). BNF, ms. fr. 292.

163

Théséide. Vienne: Staatsbibliothek, ms. 2617; см. также: Piponnier F. Costume et Vie sociale. La cour d’Anjou. XIVe—XVe siècle. Paris; La Haye: Mouton, 1970.

164

См. в особенности: Le Mare historiarum de Giovanni Colonna, écrit et peint pour Guillaume Jouvenel en 1448–1449 (BNF, ms. lat. 4915).

165

Histoire de Bretagne (fin XVe siècle). BNF, ms. fr. 8266, pl. XXIVb.

166

La Fontaine J. de. La Belette entrée dans un grenier. Fables. Paris: Garnier, s. d. P. 109.

167

M. de Navarre. L’Heptaméron // Conteurs français du XVIe siècle. Paris: Gallimard, 1956. P. 943.

168

Les Cent Nouvelles Nouvelles // Ibid. P. 43.

169

S. Le Prestre, chevalier marquis de Vauban. Moyens d’améliorer nos troupes // Les Oisivetés de Monsieur de Vauban. Seyssel: Champ Vallon, 2007. P. 1020.

170

Garzoni T. Le Théâtre des divers cerveaux du monde. Paris, 1586. P. 130.

171

Цит. по: Erlanger P. Les Idées et les Mœurs au temps des rois. Paris: Flammarion, 1969. P. 63.

172

Seyssel C. de. La Grant Monarchie de France. Paris, 1557. P. 42.

173

Paré A. Les Œuvres divisées en 28 livres. Paris, 1585. P. 1055.

174

Ibid. P. 1051.

175

Guérard. Le paresseux // Les Moralités. BNF. XVIIe siècle.

176

Среди прочего см.: Delumeau J. Mobilité sociale: riches et pauvres à l’époque de la Renaissance // Ordres et Classes, colloque d’histoire sociale. Saint-Cloud, 24–25 mai 1967. Paris: Mouton, 1973.

177

Thou J. A. de. Mémoires // Nouvelle Collection de Mémoires pour servir à l’histoire de France depuis le XIIIe siècle jusqu’à nos jours / Dir. par J.-F. Michaud, J.-J.-F. Poujoulat. Paris, 1836–1839. 1re série. T. XI. P. 331.

178

Faret N. L’Art de plaire à la cour. Paris, 1665. P. 19.

179

Garin E. L’Éducation de l’homme moderne. 1400–1600. Paris: Fayard, 1995. P. 139.

180

Artus T. Les Hermaphrodites. Paris, 1709. P. 22.

181

Среди прочего см.: Revel J. Les usages de la civilité // Histoire de la vie privée. T. III. De la Renaissance aux Lumières / Dir. par Ph. Ariès, G. Duby. Paris: Seuil, 1986.

182

Queller F. La Table des Français. Une histoire culturelle (XVe — début XIXe siècle). Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2007. P. 95.

183

Ibid. P. 95.

184

Castiglione B. Le Livre du courtisan. Paris: Flammarion, 1991. P. 49.

185

Ibid. P. 47.

186

Ibid. P. 53.

187

Faret N. Op. cit. P. 16.

188

Castiglione B. Op. cit. P. 88.

189

Bourdeille P. de, dit Brantôme. Les Grands Capitaines étrangers. Œuvres completes. Paris, 1854. T. I. P. 23.

190

Les Cent Nouvelles Nouvelles. P. 86.

191

См. выше. С. 43.

192

Les Cent Nouvelles Nouvelles. P. 178.

193

Ibid. P. 179.

194

Ibid. P. 85.

195

Des Périers B. Les Nouvelles Récréations et Joyeux Devis // Conteurs français du XVIe siècle. P. 549.

196

Pasquier É. Des recherches de la France. Paris, 1633. P. 787.

197

Во французском языке здесь игра слов: grosse — толстая, grossière — грубая.

198

Shakespeare W. Henri IV // Œuvres complètes. T. III. Paris: Gallimard, 2008.

199

Alizon a l’œil charmant // J. B. Werckelin. L’Ancienne Chanson populaire en France. XVIe et XVIIe siècle. Paris, 1887. P. 15.

200

Sagon F. de. Plusieurs Traictez par aucuns nouveaulx poètes du différent de Marot. Paris, 1539. S.p.

201

Épitaphe anagrammatique de Daniel Chamier, gros et gras Ministre de Montauban. Montauban, 1621.

202

Luther et sa femme Bora (XVIe siècle): estampe anonyme // J. Grand-Carteret. L’Histoire, la Vie, les Mœurs et la Curiosité. Paris, 1927. T. II. P. 32. О Лютере см. также: Christin O. La foi comme chope de bière: Luther, les moines, les jeûnes // Trop gros? L’obésité et ses representations / Dir. par J. Csergo. Paris: Autrement, 2009. P. 45.

203

La Genèse et la Naissance de l’Antéchrist (1525–1530): estampe anonyme // J. Grand-Carteret. L’Histoire, la Vie, les Mœurs et la Curiosité. P. 28.

204

«Гаргантюа и Пантагрюэль» здесь и далее цитируется в переводе Н. Любимова.

205

Rabelais F. Gargantua. Œuvres completes. Paris: Gallimard, 1955. P. 47.

206

Ibid. P. 50.

207

Ibid. P. 57.

208

Idem. Quart Livre. Œuvres complètes. Op. cit. P. 718.

209

Idem. Gargantua. Op. cit. P. 86.

210

Béroalde de Verville F. Le Moyen de parvenir. Paris, 1841. P. 166.

211

«Дон Кихот» здесь и далее цитируется в переводе Н. Любимова.

212

Cervantes M. de. Don Quichotte de la Manche. Genève: Rencontre, 1962. T. I. P. 97.

213

Ibid. T. II. P. 418.

214

Ibid. T. I. P. 15.

215

Ibid. T. II. P. 401.

216

См.: Fischler C. L’Homnivore. Paris: Odile Jacob, 1993. Тема анализируется здесь самым тщательным образом, упоминается «симпатия, часто вызываемая полнотой», а также «отторжение, граничащее с фобией», причиной которого она может быть, в особенности сегодня (p. 337).

217

Cervantes M. de. Don Quichotte. Op. cit. T. I. P. 269.

218

Ibid. T. II. P. 75.

219

Ibid.

220

Brantôme. Les Dames galantes. Paris: Gallimard, 1981. P. 250.

221

Les Cent Nouvelles Nouvelles. P. 47.

222

Питер Брейгель Старший. Жатва (1565). Метрополитен-музей, Нью-Йорк.

223

Dürer A. Les Quatre Livres de la proportion des parties et pourtraict des corps humains. Paris, 1613.

224

Brantôme. Op. cit. P. 243.

225

Cinzio G. Nigella et le docteur // Conteurs italiens de la Renaissance. Paris: Gallimard, 1993. P. 1036.

226

Straparola G. Les Facétieuses Nuits // Conteurs italiens de la Renaissance. Op. cit. P. 407.

227

Ibid. P. 410.

228

Ibid.

229

Aretin P. l’ Lettres. Paris: Scola, 1988. Lettre du 15 juin 1538. P. 95.

230

L’Étoile P. de. Mémoires, journaux (XVIe—XVIIe siècle). Paris, 1875–1896. T. II. P. 340.

231

Liébault J. Trois Livres de l’embellissement et ornement du corps humain, pris du latin de M. Jean Liébaut… et faict français. Paris, 1582. P. 556.

232

Ibid. P. 564.

233

См.: Érasme. Correspondance / Éd. A. Nauwelaerts. Bruxelles: Presses académiques européennes, 1974. T. III. P. 9 (письмо Эразма Томасу Мору от 10 июля 1517).

234

Brantôme. Recueil des dames. Paris: Gallimard, 1991. P. 409.

235

Arétin P. l’. Les Six Journées // Conteurs italiens de la Renaissance. P. 801.

236

M. de Navarre. Op. cit. P. 749.

237

Bacon F. Histoire de la vie et de la mort. Paris, 1647. P. 30.

238

Relations des ambassadeurs italiens sur les affaires de France au XVIe siècle, recueillies par M. N. Tommaseo. Paris, 1838. T. II. P. 631.

239

Indagine J. de. La Chiromancie et Phisionomie par le regard des membres de l’homme. 1585. P. 78.

240

Альбрехт Дюрер. Меланхолия (1514). Малый дворец, Париж; см. также: Mélancolies. De l’Antiquité au XXe siècle / Dir. par Y. Hersant. Paris: Robert Laffont, 2005, в особенности Inquiétudes renaissantes. P. 64sq.

241

См.: Delumeau J., Lequin Y. Les Malheurs du temps. Histoire des fléaux et des calamités en France. Paris: Hachette, в особенности Un monde qui se dérègle. P. 253.

242

Minois G. Histoire du mal de vivre. De la mélancolie à la depression. Paris: Fayard, 2003. P. 117.

243

Ibid. P. 127.

244

Bright T. Traité de la mélancolie. Grenoble: Jérôme Millon, 1996. P. 252.

245

«Характеры» здесь и далее цитируются в переводе Ю. Корнеева и Э. Линецкой.

246

La Bruyère J. de. Les Caractères ou les Mœurs de ce siècle. Paris: Garnier, s. d. P. 179.

247

Ibid.

248

Ibid.

249

Пер. М. Добродеевой.

250

Saint-Simon L. de Rouvroy, duc de. Op. cit. T. III. P. 72.

251

Монсеньор — титул дофина Людовика, старшего сына Людовика XIV.

252

Ibid. T. X. P. 177.

253

Paré A. Op. cit. P. XVI.

254

Du Chesne J. Le Pourtraict de la santé, où est au vif représentée la reigle universelle et particulière de bien sainement et longuement vivre… Paris, 1620. См. примеры того, как «некоторые бывают такими обжорами и пьяницами, что больше походят на чудовищ, чем на людей». P. 253.

255

См.: Guyon L. Le Cours de médecine en français contenant miroir de beauté et santé corporelle. Lyon, 1664. T. I. P. 252.

256

Relations des ambassadeurs italiens… T. I. P. 429.

257

Joubert L. Épistre apologitique // Des erreurs populaires touchant la médecine et le régime de santé. Seconde partie. Paris, 1587. S. p.

258

См.: Harris E. E. The problem of knowledge // Nature, Mind and Modern Science. Londres: George Allen and Unwin, 1968. P. 43.

259

Fusch L. Méthode ou Briève Introduction pour parvenir à la cognoissance de la vraye et solide médecine. Lyon, 1552. P. 174.

260

См. выше. С. 41.

261

См.: Fernel J. Les Sept Livres de la thérapeutique universelle. Paris, 1655; Idem. La Pathologie ou discours des maladies. Paris, 1655; см. также: Roger J. Jean Fernel et les problèmes de la médecine de la Renaissance. Paris: Palais de la Découverte, 1960.

262

Fernel J. Les Sept Livres… P. 71.

263

Gordon B. de. Op. cit. P. 175.

264

См. выше. С. 47.

265

Froissart J. Op. cit. P. 832.

266

Месье — титул во Франции при Старом режиме, дававшийся брату короля, следующего за ним по старшинству. Здесь имеется в виду Филипп I Орлеанский (1640–1701).

267

Здесь и далее воспоминания Сен-Симона о смерти Месье цитируются в переводе М. Добродеевой.

268

Saint-Simon L. de Rouvroy, duc de. Op. cit. T. III. P. 153.

269

Ibid. P. 157.

270

Flamant G. L’Art de se conserver en santé ou le Médecin de soi-même. Paris, 1692. P. 48–49.

271

См.: Saint-Simon L. de Rouvroy, duc de. Op. cit. T. III. P. 153.

272

См. выше. С. 47.

273

Lommius J. Tableau des maladies ou Description exacte de toutes les maladies qui attaquent le corps humain. Paris, 1760. P. 108.

274

Framboisière N. A. de la. Œuvres. Lyon, 1669. P. 261.

275

Riolan J. Artis bene medendi methodus generalis. Paris, 1638. P. 75–76.

276

L’Étoile P. de. Régistre-Journal d’un curieux (XVIe—XVIIe siècle) // Nouvelle Collection des Mémoires pour servir à l’histoire de France… / Dir. par J.-F. Michaud, J.-J.-F. Poujoulat. 2e série. T. I. 1re partie. P. 529.

277

Patin G. Lettres. Paris, 1846. T. II. P. 208.

278

Monteux H. de. Conservation de santé et Prolongation de vie. Livre fort utile et nécessaire. Paris, 1572. P. 108.

279

Ettmüller M. La corpulence // Pratique spéciale de médecine sur les maladies propres des hommes, des femmes et des petits enfants. Lyon, 1693. P. 331.

280

Devaux J. Op. cit. P. 56.

281

Riolan J. Manuel anatomique et pathologique, ou Abrégé de toute l’anatomie et des usages que l’on en peut tirer pour… la guérison des maladies. Paris, 1661. P. 114.

282

См.: Diemerbroeck I. de. L’Anatomie du corps humain. Paris, 1723.

283

Haldan F. de. Opera observationum et curationum medicochirurgicarum, quae existant omnia. Francfort, 1682. P. 321.

284

Ettmüller M. Op. cit. P. 648.

285

Sanctori S. Methodi vitandorum errorum omnium qui in arte medica contingent. Venise, 1630. P. 593.

286

Charleton W. Exercitationes de oeconomia animali novis in medicina hypothesibus superstructa… Editio novissima. London, 1685.

287

Perrault Cl. Essais de physique ou Recueil de plusieurs traités touchant les choses naturelles. Paris, 1680–1688. T. III. P. 295.

288

См.: Malpighi M. Discours anatomique sur la structure des viscères, sçavoir du foye, du cerveau, des reins, de la ratte, du polype du cœur et des poulmons. Paris, 1683.

289

См.: Perrault Cl. Op. cit. T. III. P. 294.

290

Paré A. Op. cit. P. 307.

291

Lommius J. Op. cit. P. 250.

292

См.: Hydropisie extraordinaire // Journal de médecine. 1679. P. 247–248.

293

См.: Ibid. P. 241.

294

См.: Devaux J. Op. cit. P. 83.

295

Ettmüller M. Op. cit. 1691. T. I. P. 669.

296

Lhermite J. Le Passetemps. Genève: Slatkine, 1971. P. 141.

297

Paré A. Op. cit. P. 310.

298

Framboisière N. A. de la. Op. cit. P. 407.

299

Rivière L. Observations de medicine. Lyon, 1724. P. 490.

300

Sydenham T. De podagra et hydrope. London, 1683.

301

Rivière L. Op. cit. P. 623.

302

col1_0 de. Mémoires (1706–1742). Paris: Mercure de France, 1967. P. 64.

303

Severini M. A. De abscessuum recondita natura. Lyon, 1724. P. 207.

304

Campanella T. La Cité du soleil ou Idée d’une République philosophique // Voyages aux pays de nulle part. Paris: Robert Laffont, 1990. У жителей Города солнца не бывает «ни подагры, ни ревматизма, ни катаров, ни колик, ни отеков, ни вспучивания живота». P. 261.

305

Furetière A. Dictionnaire universel contenant généralement tous les mots français. Paris, 1701. Art. «Goutte».

306

См.: Fernel J. Chirurgie. Toulouse, 1667. P. 39.

307

См.: Laurens A. du. Op. cit. P. 352.

308

Framboisière N. A. de la. Op. cit. P. 677.

309

Ibid. P. 352.

310

Ibid. P. 354.

311

Sydenham T. Traité de la goutte // Œuvres de médecine pratique. Paris, 1816. T. II. P. 139.

312

Framboisière N. A. de la. Op. cit. P. 679.

313

Sydenham T. Op. cit. P. 141.

314

Dubé P. Maladies des pauvres. Paris, 1680. P. 209.

315

Journal de santé de Louis XIV, écrit par Vallot, Daquin et Fagon / Éd. S. Perez. Grenoble: Jérôme Millon, 2004. P. 297.

316

Ibid. P. 301.

317

Ibid. P. 304.

318

Ibid. P. 305.

319

Ibid. P. 304.

320

Ibid. P. 320.

321

Framboisière N. A. de la. Op. cit. P. 675.

322

Pigray P. Épitome des préceptes de médecine et de chirurgie. Rouen, 1653. P. 457.

323

Sydenham T. Op. cit. P. 133.

324

Guyon L. Les Diverses Leçons. Lyon, 1604. P. 133.

325

См.: Laynerie Dagen N. L’Invention du corps. Paris: Flammarion, 1997. Это главная книга, помогающая понять, как живопись эпохи Возрождения способствовала появлению «нового» тела.

326

Hale J. La Civilisation de l’Europe à la Renaissance. Paris: Perrin, 1998. P. 549.

327

См.: Francastel P. La Figure et le Lieu. L’ordre visuel du Quattrocento. Paris: Gallimard, 1967. P. 178sq.

328

См.: Céard J. La Nature et les Prodiges. Genève: Droz, 1996. P. 437.

329

«Бог позволяет, чтобы уродливые дети рождались в качестве наказания за совершенные преступления или в знак будущего наказания» (Ibid. P. 440). См. также: Courtine J.-J. Le corps inhumain // Histoire du corps / Dir. par J.-J. Courtine, A. Corbin, G. Vigarello. T. I. Paris: Seuil, 2005.

330

Иероним Босх. Воз сена (1500–1502). Музей Прадо, Мадрид.

331

Лукас Кранах Старший. Герцог Иоганн Твердый (1525); Иоганн Фридрих Великодушный (1531).

332

Урс Граф. Ведьмы (1514). Галерея Альбертина, Вена.

333

Porta G. della. La Physionomie humaine. Rouen, 1655. P. 329–330.

334

Лукас Кранах Старший. Распятие (1510); см.: Jahn J. 1472–1553. Lucas Cranach D. Ä. Das gesante graphische Werk. München: Rogner et Bernhard, 1972. P. 317.

335

Альбрехт Дюрер. Толстяк перед зеркалом (б. д.) Национальный музей, Гданьск; см. также в: Das gesamte graphischte Werk Handzeichnungen. Munich: Rogner Bernhard, 1971. T. I. P. 721.

336

Альбрехт Дюрер. Женская баня (1496). Кунстхалле, Бремен.

337

Mellin C. Alessandro del Borro, 1630. Gemäldegalerie, Berlin. Благодарю Женевьеву и Сержа Костер за то, что познакомили меня с этой в высшей степени показательной картиной.

338

См. комментарии М. К. Бердсли (M. C. Berdsley) // Aesthetics. Problems in the Philosophy of Criticism. N. Y.: Harcourt Brace, 1958. P. 300. Автор комментария настаивает на необходимости именно такой организации живописного пространства.

339

Петер Пауль Рубенс. Падение мятежных ангелов (1618–1620); подготовительные этюды, 1617. Старая пинакотека, Мюнхен.

340

Piles R. de. Dissertation sur les ouvrages des plus fameux peintres. Paris, 1681. P. 82.

341

Петер Пауль Рубенс. Пьяный Силен (1615–1619). Старая пинакотека, Мюнхен.

342

Piles R. de. Op. cit. P. 101.

343

Ibid.

344

Петер Пауль Рубенс. Вакх (1638–1640). Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург.

345

См.: Laynerie Dagen N. Rubens. Paris: Hazan, 2003. P. 120.

346

См.: Alpers S. La Création de Rubens. Paris: Gallimard, 1996. P. 84.

347

В здоровом теле — здоровый дух (лат.).

348

См.: Baudoin F. Rubens House. A Summary Guide. Anvers, 1967.

349

Neret G. Peter Paul Rubens. Homère de la peinture. Paris: Le Monde, 2008. P. 14.

350

Murray P. La Gloire de Rubens. Paris: Grasset, 1991. P. 35.

351

См.: Foucart J., Thuillier J. Rubens. La galérie de Médicis. Paris: Robert Laffont, 1969.

352

Félibien A. Entretiens sur les vies et sur les ouvrages des plus excellents peintres anciens et modernes. Paris, 1725. T. III. P. 429.

353

Петер Пауль Рубенс. Сад любви (ок. 1631). Музей Прадо, Мадрид.

354

Петер Пауль Рубенс. Этюд с изображением женщины (1630). Музей Бойманса — ван Бёнингена, Роттердам.

355

Петер Пауль Рубенс. Жимолостная беседка (1609). Старая пинакотека, Мюнхен.

356

См.: Laynerie Dagen N. Op. cit.; см. p. 120 («символ жизненной энергии»).

357

См.: Abraham Bosse. Savant graveur, catalogue d’exposition. Paris: BNF, 2004.

358

См.: L’effigie du gros Guillaume dans la gravure L’Hôtel de Bourgogne (1633–1634) // Ibid. P. 135.

359

Felix et Thomas Platter à Montpellier (1552–1559 et 1595–1599). Montpellier, 1892. P. 87.

360

Ronsard P. Gayetés. Œuvres complètes. Paris: Gallimard, 1993. T. I. P. 539.

361

Rabelais F. Op. cit. P. 721.

362

Liébault J. Trois Livres de l’embellissement. P. 556.

363

Tallemant des Réaux G. Historiettes. Paris: Gallimard, 1960. T. II. P. 274.

364

Lettres inédites de Mme de Maintenon et de Mme des Ursins. Paris, 1826. T. III. Письмо от 12 августа 1714. P. 98.

365

Lister M. Voyage de Lister à Paris en 1698. Paris, 1873. P. 151.

366

Patin G. Lettres. Op. cit. P. 253.

367

Piles R. de. Cours de peinture par principes. Paris, 1708. P. 146.

368

См.: Rambourg P. Trop gros? // Manger gras, lard, saindoux, beurre et huile dans les traités de cuisine, du Moyen Âge au XXe siècle.

369

Charas M. Pharmacopée royale. Paris, 1670. P. 115.

370

Delumeau J. Mobilité sociale: riches et pauvres à l’époque de la Renaissance. Op. cit. P. 132.

371

Flandrin J.-L., Phan M.-Cl. Les métamorphoses de la beauté féminine // L’Histoire. Juin 1984.

372

Cent Nouvelles Nouvelles. P. 90.

373

Ibid. P. 174.

374

Des Périers B. Les Nouvelles Récréations et Joyeux Devis // Conteurs français du XVIe siècle. P. 389.

375

Regnault de Segrais J. Honorine // Nouvelles du XVIIe siècle. Paris: Gallimard, 1997. P. 279–281.

376

Sévigné M. de Rabutin-Chantal, marquise de. Correspondance. Op. cit. T. I. Письмо от 6 января 1672. P. 411.

377

Ibid. T. II. Письмо от 11 июня 1677. P. 462.

378

Ibid. T. II. Письмо от 6 августа 1677. P. 517.

379

Ibid. T. III. Письмо от 18 октября 1688. P. 370.

380

Ibid. T. II. Письмо от 3 августа 1677. P. 512.

381

Ibid. T. II. Письмо от 3 июля 1677. P. 482.

382

Ibid. T. II. Письмо от 22 июля 1676. P. 345.

383

Ibid. T. II. Письмо от 8 июля 1676. P. 339.

384

Ibid. T. II. Письмо от 12 июня 1676. P. 317.

385

Ibid. T. II. Письмо от 22 марта 1676. P. 256.

386

Ibid. T. II. Письмо от 11 июня 1677. P. 462.

387

Liébault J. Trois Livres de l’embellissement. P. 415.

388

Cyrano de Bergerac S. de. Contre un gros home // Œuvres comiques, galantes et littéraires. Paris, 1858. P. 143.

389

Furetière A. Le Roman bourgeois, ouvrage comique // Romanciers du XVIIe siècle. Paris: Gallimard, 1958. P. 1022.

390

Вероятно, здесь ошибка Вигарелло. В «Версальском экспромте» Мольер, рассказывающий о секретах театрального дела, как раз полагает, что королю надлежит быть толстым: «Король должен быть толстый, жирный, вчетверо толще обыкновенного смертного, королю, черт побери, полагается толстое брюхо, король должен быть объемистым, чтобы было чем заполнить трон!» (пер. А. Арго). — Примеч. ред.

391

Poquelin J.-B., dit Molière. L’Impromptu de Versailles // Théâtre complet. Paris: Garnier, 1955. P. 522.

392

Cardan J. Ma vie. Paris: Belin, 1991. P. 41–42.

393

Ibid. P. 45.

394

Castiglione B. Op. cit. P. 240.

395

Tallemant des Réaux G. Op. cit. T. I. P. 447.

396

Paris L. Négociations. Lettres et Pièces diverses relatives au règne de François II. Paris, 1841. P. 718. См. также: Édouard S. Le Corps d’une reine. Histoire singulière d’Élisabeth de Valois. 1546–1568. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2009. P. 179.

397

Sévigné, marquise de. Op. cit. T. II. Письмо от 17 ноября 1675. P. 164.

398

C. É. d’Orléans, princesse Palatine. Op. cit. T. II. P. 341.

399

Ibid. T. II. P. 217.

400

Moulin P. du. Physique ou science naturelle // La Philosophie divisée en trois parties, sçavoir, éléments de la logique, la physique ou science naturelle, l’éthique ou science de morale. Rouen, 1661. P. 170.

401

Pepys S. Op. cit. T. I. P. 322.

402

Дом Фуггеров — один из крупнейших торговых и банкирских домов Германии XV–XVII веков.

403

Un banquier mis à nu. Autobiographie de Matthaus Schwarz banquier d’Augsbourg / éd. P. Braunstein. Paris: Gallimard, 1992. P. 114.

404

См.: Mantellier P. Mémoire sur la valeur des principales denrées et marchandises qui se vendent ou se consomment en la ville d’Orléans, au cours des XIVe, XVe, XVIe, XVIIe et XVIIIe siècles. Mémoire de la Société d’archéologie de l’Orléanais. T. V. 1862 (?). P. 206–207.

405

Sennert D. Medicina practica, Tomus primus. Lyon, 1629. P. 21.

406

Panarolo D. Polycarpoponia, seu Variorum fructuum labores… opus philosophis, iatris, aliisque philoponis admodum utile. Roma, 1647.

407

Ettmüller M. Pratique spéciale de médecine. Op. cit. P. 634.

408

См. выше. С. 53.

409

Le Fournier A. La Décoration d’humaine nature et ornement des dames. Paris, 1542.

410

Liébault J. Trois Livres de l’embellissement. P. 445.

411

Guyon L. Cours de médecine. Op. cit. T. I. P. 243.

412

Liébault J. Trois Livres de l’embellissement. P. 444.

413

Romieu M. de. Instructions pour les jeunes filles par la mère et fille d’alliance. Paris: Nizet, 1992. P. 71.

414

Porta G. della. De humania physionomia. Napoli, 1686. P. 19.

415

Idem. Della fisionomia dell’huomo. Venezia, 1644. P. 38–39.

416

Эта тема развита в предыдущей работе и лишь слегка затронута здесь. См.: Vigarello G. Histoire de la beauté. Paris: Seuil, 2004 (рус. пер.: Вигарелло Ж. Искусство привлекательности / Пер. с фр. А. Лешневской. М.: Новое литературное обозрение, 2023).

417

Serres O. de. Le Théâtre d’agriculture et mesnage des champs. Paris, 1600. См. среди прочего: Garder la face du hasle или Blanchir les mains (Chap. VIII).

418

См. среди прочего: Gesner C. Trésor de Evonime Philatre des remèdes secrets. Lyon, 1555.

419

Montaigne M. de. Essais. Paris: Gallimard, 1958. P. 417.

420

Arétin P. l’. Op. cit. Lettre du 24 juin 1537. P. 153.

421

Ibid. P. 153.

422

Ibid.

423

Cornaro L. De la sobriété. Conseils pour vivre longtemps. Grenoble: Jérôme Millon, 1991. P. 43.

424

Lessius L. Conseils pour vivre longtemps. Grenoble: Jérôme Million, 1991. P. 119.

425

Des Périers B. Op. cit. P. 450.

426

Ibid. P. 483.

427

См.: Wittkower R., Wittkower M. Les Enfants de Saturne. Psychologie et comportement des artistes, de l’Antiquité à la Révolution française. Paris: Macula, 1985. P. 93.

428

Cornaro L. Op. cit. P. 52.

429

Héroard J. Journal. Paris: Fayard, 1989. P. 632sq.

430

Guyon L. Op. cit. T. II. P. 253.

431

Framboisière N. A. de la. Op. cit. P. 69.

432

La Mare N. de. Traité de la police où l’on trouvera l’histoire de son établissement, les fonctions et les prérogatives de ses magistrats, toutes les loix et tous les règlements qui la concernent… Paris, 1722. T. II. P. 721.

433

Ibid. T. II. P. 704.

434

Ibid. T. III. P. 17.

435

См.: Monteux H. de. Op. cit. P. 41.

436

Эта точка зрения разделяется европейскими врачами, см.: Earle P. The Making of the English Middle Class. Businness, Society and Family Life in London. 1660–1730. Berkeley, CA: University of California Press, 1989. P. 272.

437

Guyon L. Op. cit. T. I. P. 208.

438

Pigray P. Op. cit. P. 147.

439

Ibid.

440

Lemery N. Pharmacopée universelle contenant toutes les compositions de pharmacie qui sont en usage dans la médecine. Amsterdam, 1748. P. 115, 127, 140, 141.

441

Framboisière N. A. de la. Op. cit. P. 93.

442

Relations des ambassadeurs italiens. T. I. P. 429.

443

Rabelais F. Op. cit. P. 186.

444

C. É. d’Orléans, princesse Palatine. Op. cit. P. 154.

445

Bandole A. de. Les Parallèles de César et de Henri IV. Paris, 1609. P. 32.

446

Ettmüller M. Op. cit. P. 672.

447

Framboisière N. A. de la. Op. cit. P. 90.

448

Caylus M.-M. de. Souvenirs de Mme de Caylus. Paris: Mercure de France, 1986. P. 120.

449

Alpino P. Histoire naturelle de l’Égypte. 1581–1584. Le Caire: Institut français d’archéologie orientale, 1979. T. I. P. 60.

450

Sévigné, marquise de. Op. cit. T. I. Письмо от 21 октября 1673. P. 603.

451

Rodocanachi E. La Femme italienne à l’époque de la Renaissance. Sa vie privée et mondaine, son influence sociale. Paris: Hachette, 1907. P. 110.

452

Émery. Nouveau Recueil de curiosités rares et nouvelles des plus admirables effets de la nature et de l’art. Paris, 1685. P. 83.

453

Liébault J. Trois Livres de l’embellissement. P. 37.

454

Ibid.

455

См. о лимоне: Laszlo P. Citrus. A History. Chicago: The Chicago University Press, 2007.

456

Bussy-Rabutin R. de. Histoire amoureuse des Gaules. Paris: Garnier, 1967. P. 153.

457

Tallemant des Réaux G. Op. cit. T. II. P. 427.

458

Ibid. P. 435.

459

Ibid. P. 633.

460

Charas M. Op. cit. P. 98.

461

Пер. П. Епифанова.

462

Castiglione B. Op. cit. P. 233.

463

Цит. по: Delumeau J. La Civilisation de la Renaissance. Paris: Arthaud, 1967. P. 437.

464

Brantôme. Op. cit. 1991. P. 58.

465

Liébault J. Trois Livres de l’embellissement. P. 15.

466

См. также: Croix A. De la différence à l’intolérance // Histoire culturelle de la France. T. II. De la Renaissance à l’aube des Lumières / Dir. par J.-P. Rioux, J.-F. Sirinelli. Paris: Seuil, 1997. P. 139.

467

Minut G. de. De la beauté. Discours divers. Avec la Paulegraphie ou Description des beautez d’une Dame Tholosaine, nommée la belle Paule. Toulouse. P. 259.

468

Vercellio C. Costumes anciens et modernes. Paris, 1840. T. I. P. 213; T. II. P. 246.

469

См. выше. С. 56.

470

Le Fournier A. La Décoration d’humaine nature. Op. cit. P. 31.

471

Liébault J. Thrésor des remèdes secrets pour les maladies des femmes. Paris, 1685. P. 729.

472

L’Étoile P. de. Registre-journal de Henri IV et de Louis XIII (XVIIe siècle), à la date de 1592 // Nouvelle Collection des Mémoires pour servir à l’histoire de France / Dir. par J.-F. Michaud, J.-J.-F. Poujoulat. Op. cit. 2e série. T. I. IIe partie. P. 92.

473

См.: Molière. Op. cit. P. 1397. О Монфлери см. также выше. С. 97.

474

См.: Théâtre du XVIIe siècle / Éd. par A. Blanc. Paris: Gallimard, 1986. T. III. P. 1268.

475

Liébault J. Quatre Livres des maladies et infirmitez des femmes. Paris: Rouen, 1649. P. 726.

476

Liébault J. Thrésor. P. 726.

477

Tallémant des Réaux G. Op. cit. T. I. P. 60.

478

Ibid.

479

Felix et Thomas Platter à Montpellier. Op. cit. P. 408; см. также книгу, дающую наиболее полную информацию по теме: Libron F., Clouzot H. Le Corset dans l’art et les mœurs du XIIIe au XXe siècle. Paris, 1933. Авторы справедливо отмечают, что до XVI века в ходу были почти исключительно пояса.

480

Relations des ambassadeurs vénitiens. T. II. P. 559.

481

Пер. А. Бобовича.

482

Montaigne M. de. Op. cit. P. 81.

483

Vercellio C. Op. cit. T. II. P. 266.

484

См.: Le Livre commode contenant les addresses. Paris, 1692. T. II. P. 61.

485

Jaubert. Dictionnaire raisonné et universel des arts et métiers. Paris, 1773. T. IV. P. 176.

486

Цит. по: Libron F., Clouzot H. Op. cit. P. 32.

487

См.: Sévigné, marquise de. Op. cit. T. III. P. H. Coulanges. Письмо от 14 марта 1696. P. 1148.

488

См. выше. С. 107–108.

489

Le Spectateur ou le Socrate modern. Paris, 1754. T. I. XIXe discours. P. 143.

490

Скрупула — единица аптекарского веса, равная 1,25 г.

491

Ibid. P. 145.

492

См. об этом: Dacome L. Living with the chair: provate exreta, collective health and medical authority in the eighteenth century // Science History Publications, 2001. Благодарю Рафаэля Мандресси за указание на этот текст.

493

Robinson B. A Dissertation on the Food and Discharges of Human Bodies. Dublin, 1747.

494

Lining J. Extract of the letters from Dr. John Lining. Philosophical Transactions of the Royal Society of London, 1744–1745. P. 318.

495

Floyer J. A Treatise of the Asthma. London, 1698. P. 238.

496

Secker T. Disputatio medica inauguralis de medicina static. Leyden, 1721.

497

Rye G. Medicina statica Hibernica. Or Statical Experiments to Examine and Discover the Insensible Transpiration of the Human Body. Dublin, 1734.

498

Leupold J. Theatrum machanicorum. Leipzig, 1726.

499

Burguburu P. Balances publiques // Revue de métrologie pratique et légale. Juil. 1941. P. 224.

500

Микромегас — герой одноименной философской повести Вольтера.

501

Voltaire. Micromégas. Romans et contes. Paris, 1931. P. 165.

502

Swift J. Les Voyages de Gulliver. Paris, 1845.

503

См.: Journal de médecine. 1757, 1760, 1762.

504

См., в частности, его выступления по делу Кала: Élie de Beaumont J.-B. Choix de plaidoyers et memoires. Paris, 1824.

505

Obèse et impuissant. Le dossier médical d’Élie de Beaumont, 1765–1776 / Éd. D. Teysseire. Grenoble: Jérôme Million, 1995.

506

Линия — мера длины, равная 2,25 мм.

507

Сама по себе эта цифра, без учета роста, сегодня является признаком патологии, но в XVIII веке к соотношению роста и очертаний тела относились с некоторым безразличием.

508

Obèse et impuissant. Op. cit. P. 58.

509

См.: Guerrini A. Obesity and Depression in the Enlightenment. The Life and Times of George Cheyne. Oklahoma City: University of Oklahoma Press, 2000. P. 8.

510

См.: Kisch B. Scales and Weights. A Historical Outline. New Haven, CT: Yale University Press, 1965. P. 76.

511

Flemyng M. A Discourse on the Nature, Causes and Cure of Corpulency, illustrated by a Remarkable Case, Read before the Royal Society, November 1757, and now first Published. London, 1760.

512

Buffon G. L. De l’homme. Œuvres completes. Paris, 1836. T. IV. P. 102.

513

Boissier de Sauvages F. Nosologie méthodique dans laquelle les maladies sont rangées par classes. Paris, 1770–1771. T. III. P. 277.

514

Луи Рене Виллерме владел неизданной рукописью Тенона. Адольф Кетле, которому парижский ученый передал ее, опубликовал ее: Physique sociale ou Essai sur le développement des facultés de l’homme. Bruxelles, 1860. T. II. P. 90.

515

См. выше. С. 167–168.

516

Buffon G. L. Probabilité. D. Diderot, J. Le Rond d’Alembert, Encyclopédie. Op. cit. T. XXVII. P. 463; см. также: Leclerc G. L’Observation de l’homme. Une histoire des enquêtes socials. Paris: Seuil, 1979.

517

Пер. А. Поляк, Н. Поляк.

518

Marivaux P. de. Le Paysan parvenu. Romans. Paris: Gallimard, 1949. P. 715.

519

Marivaux P. de. Le Voyageur dans le nouveau monde. Romans. Op. cit. P. 942–943.

520

См. выше. С. 139.

521

Lavater G. De la jeunesse et de la vieillesse // Essais sur la physiognomonie destiné à faire connaître l’homme et à le faire aimer. Paris, 1781–1803. T. III. Planches p. 155.

522

Ibid. T. II. P. 180.

523

Chodowiecki D. «Soldats» et «Suite d’ecclésiastiques berlinois» // G. Lavater. Essais sur la physiognomonie. T. III. P. 192–195.

524

См. выше. С. 92.

525

См.: Grose F. Principes de caricature, suivis d’un Essai sur la peinture comique. Leipzig, s. d.

526

Gombrich E. H. L’Art et l’Illusion. Psychologie de la représentation picturale. Paris: Gallimard, 1971. P. 434.

527

Goez J. F. von. Exercices d’imagination de différents caractères et formes humaines. Paris, 1784.

528

См. об этом: Sébastien J. Le Corps des Lumières. Émancipation de l’individu ou nouvelles servitudes? Paris: Belin, 2006.

529

Именно в это время сложились «индивидуальные» критерии красоты. См.: Vigarello G. La beauté de l’individu // Histoire de la beauté. P. 111.

530

См., в частности: Monument du costume. Les vingt-quatre estampes dessinées par Moreau le Jeune en 1776–1783 pour servir à l’histoire des modes et du costume dans le XVIIIe siècle. Paris: L. Conquet, 1883.

531

Galerie des modes. Paris, 1878–1888. Pl. 112.

532

Duclos A. J. Le Bal pare. Paris, BNF, département des Estampes.

533

По поводу происхождения слова «силуэт» см.: Dictionnaire historique de la langue française / Dir. par A. Rey. Paris: Le Robert, 1992. Art. «Silhouette». В Энциклопедии Д’Аламбера и Дидро слово еще отсутствует.

534

Les Costumes français représentant les différents états du royaume avec les habillements propres à chaque état. Paris, 1776. Pl. 5.

535

Castiglione B. Le Livre du courtisan. Op. cit. P. 52.

536

La Touche P. Les Vrais Principes de l’épée seule. Paris, 1670. P. 6.

537

Chodowiecki D. Attitudes // G. Lavater. Essais sur la physiognomonie. Op. cit. T. III. P. 192 sq.

538

См.: Racinet A. Angleterre, scènes d’intérieur // Le Costume historique. Paris, 1888. T. V.

539

См. выше. С. 18.

540

См. выше. С. 192.

541

Galérie de l’ancienne cour ou Mémoires et anecdotes pour servir à l’histoire des règnes de Louis XIV et de Louis XV. Paris, 1789. T. VIII. P. 238.

542

Berny de Nogent. Atlas de portraits et figures de traits et entrelas à la plume. Ouvrage unique en ce genre dédié aux amateurs. Francfort, 1761.

543

Ibid.; см. в той же серии портрет жены Рубенса.

544

См.: Rey R. Naissance et Développement du vitalisme en France, de la deuxième moitié du XVIIIe siècle à la fin du Premier Empire. Oxford: Voltaire Foundation, 2000. P. 126.

545

См., в частности: Diderot D. Le Rêve de d’Alembert. Paris: Gallimard, 2008. P. 110.

546

Tissot S. A. Traité des nerfs et de leurs maladies. Paris, 1770–1779. P. 59.

547

Le Camus A. Médecine de l’esprit. Paris, 1769. T. I. P. 434.

548

Ibid. T. I. P. 23.

549

См.: Macbride D. Le relâchement et l’insensibilité se combinent // Introduction méthodique à la pratique et à la théorie de la médecine. Paris, 1787. T. I. P. 53.

550

Nobleville A. de. Cours de médecine pratique. Paris, 1781. T. I. P. 75.

551

Peyssonnel C. de. Les Numéros. Paris, 1783. T. I. P. 83–84.

552

См., в частности: Teysseire D. Les Hygiénistes. Enjeux, modèles et pratiques // Un médecin dans la phase de constitution de l’hygiénisme, Louis Lépecq de la Clôture (1736–1804) / Dir. par P. Bourdelais. Paris: Belin, 2001.

553

Clôture L. Le Pecq de la. Collections d’observations sur les malades et constitutions épidémiques. Rouen, 1778. T. I. P. 272.

554

Ibid. P. 387.

555

Raulin J. Traité des affections vaporeuses du sexe. Paris, 1758. P. 325. Ролен упоминает среди прочего «нервные подергивания», «конвульсии», «спазмы», которые могут быть причиной непроходимостей, закупорок и возможной полноты: это способ транспонировать слабость нервов и волнения, свойственные несколько избыточной цивилизованности, в плохо контролируемое напряжение, парадоксальным образом способное вызвать «ожирение».

556

Furetière A. Op. cit. Art. «Obésité».

557

Ж. Льебо использовал его в XVI веке (см. выше. С. 105). Другие авторы, например Т. Веннер (Via recta ad vitam longam. London, 1638), — в XVII веке. См. об этом: Gilman S. L. Fat. A Cultural History of Obesity. Cambridge: Polity Press, 2008. P. 19.

558

Diderot D., Alembert J. Le Rond d’. Op. cit. Paris, 1751–1765. Art. «Obésité».

559

Observation sur une enfant d’une grosseur extraordinaire // Journal de médecine, chirurgie et pharmacie, 1755. T. I. P. 92.

560

Cullen W. Op. cit. T. II. P. 126.

561

Clôture L. Le Pecq de la. Observations sur les maladies épidémiques. Année 1770. Paris, 1776. P. 347.

562

Préville L. de. Méthode aisée pour conserver sa santé jusqu’à l’extrême vieillesse. Paris, 1752. P. 188.

563

Linné C. von. Systema naturae. Leyde, 1735; см. также: Dagognet F. Nosologie // Dictionnaire de la pensée médicale / Dir. D. Lecourt. Paris: PUF, 2004.

564

Boissier de Sauvages de la Croix F. Op. cit. T. III. P. 274.

565

Morgagni J.-B. Recherches anatomiques sur les lieux et les causes des maladies. Paris, 1837–1838. T. II. P. 365.

566

Monroe A. Hydropisie extraordinaire causée par un épiploon devenu stéatomateux // Essais et Observations de médecine de la société d’Édimbourg. Paris, 1747. T. IV. P. 553.

567

Cheyne G. The English Malady, or a Treatise of Nervous Diseases of all Kinds. London, 1733. P. 326.

568

См. в связи с этим: Guerrini A. Obesity and Depression in the Enlightment. Op. cit., в особенности «A soul in crisis». P. 3sq.

569

Cheyne G. The English Malady. Op. cit. P. 328.

570

Obèse et impuissant. P. 56.

571

Ibid.

572

Ibid. P. 61.

573

Ibid.

574

Ibid.

575

Ibid. P. 60.

576

Moheau J.-B. Recherches et Considérations sur la population de la France. Paris, 1912. P. 258.

577

См.: Burguière A. Le prêtre, le prince et la famille // Histoire de la famille / Dir. par A. Burguière, C. Klapisch-Zuber, M. Segalen, F. Zonabend. Paris: Le Livre de Poche, 1994. T. III. P. 184.

578

Expilly J.-J. Dictionnaire historique, géographique et politique de la Gaule et de la France. Paris, 1767. T. I. «Avertissement». S. p.

579

Obèse et impuissant. P. 62.

580

Пер. Е. Б. (цит. по изд. 1937 года).

581

Diderot D. Les Bijoux indiscrets. Paris: Gallimard, 1951. P. 147.

582

Raunié É. Chansonnier historique du XVIIIe siècle. Paris, 1879. T. VI. P. 237.

583

См.: Goubert P., Roche D. La subordination impatiente // Les Français et l’Ancien Régime. T. II. Culture et société. Paris: Armand Colin, 1984. P. 336.

584

Chartier R. Les Origines culturelles de la Révolution française. Paris: Seuil, 1991. P. 62.

585

Nicolas J. La Rébellion française. 1661–1789. Paris: Gallimard, 2008. P. 383.

586

Wright T. Caricature History of the Georges. London, 1867. P. VI.

587

Hogarth W. Le Banc des magistrats (1758): eau-forte. BNF, département des Estampes.

588

Raunié É. Chansonnier historique. Op. cit. T. VI. P. 249, 211, 239.

589

Le Pressoir (1790): eau-forte. BNF, département des Estampes.

590

Massard. Convoi d’un fermier général (1791). Paris, BNF, département des Estampes.

591

См.: Thomas C. La Reine scélérate. Marie-Antoinette dans les pamphlets. Paris: Seuil, 1989. P. 116.

592

См.: Viguerie J. de la. Louis XVI. Le roi bienfaisant. Monaco: Éditions du Rocher, 2003. P. 93.

593

См. секретную переписку между Марией-Терезией и графом де Мерси-Аржанто. Цит. по: Petitfils J.-C. Louis XVI. Paris: France Loisirs, 2005. P. 239: «Людовик XVI начал толстеть, не достигая полноты своего брата, графа Прованского, который был коренастым в возрасте двадцати лет».

594

Ibid. P. 238.

595

См. слова Людовика XV о собственной «неуклюжести»: Viguerie J. de la. Op. cit. P. 24.

596

Hézecques F. d’. Souvenir d’un page // A. de Maurepas, F. Brayard. Les Français vus par eux-mêmes. Le XVIIIe siècle. Paris: Robert Laffont, 1998. P. 899.

597

О личности Людовика XVI см.: Lever É. Louis XVI. Paris: Fayard, 1985; Bourzat J.-D. Les Après-Midis de Louis XVI. Paris: La Compagnie littéraire, 2008.

598

Nouvelles de la cour // É. Raunié. Chansonnier historique. T. IX. P. 79.

599

Морепа Жан-Фредерик де Филиппо, граф де (1701–1781) — французский политический деятель, занимавший высокие посты при Людовике XV, в 1749 году впавший в немилость и вернувшийся в политику в 1774-м, сразу после восшествия на престол Людовика XVI.

600

Ibid. P. 32.

601

Ibid. P. 139.

602

По-французски trèfle означает трефовую карточную масть и одновременно трилистник — символ королевской власти.

603

См.: Duprat A. Histoire de France par la caricature. Paris: Larousse, 1999. P. 196.

604

Цит. по: Baecque A. de. Le Corps de l’histoire. Métaphores et politique (1770–1800). Paris: Calmann-Lévy, 1993. P. 94.

605

Obèse et impuissant. P. 53–54.

606

Ibid. P. 115.

607

См.: Cullen W. Éléments de médecine pratique. T. II. P. 531–532.

608

Baumé A. Éléments de pharmacie théorique et pratique. Paris, 1770. P. 505.

609

Obèse et impuissant. P. 42.

610

L’Avant-Coureur. 18 févr. 1760.

611

Bacher G. F. Recherches sur les maladies chroniques, particulièrement sur les hydropisies. Paris, 1776. P. 480sq.

612

См.: Monroe (fils) A. Essai sur l’hydropisie et ses différentes espèces. Paris, 1789. P. 54–55.

613

Изобретение этого ранозаживляющего бальзама приписывается командору Мальтийского ордена Гаспару де Перну.

614

Баларюк-де-Бен — город на юге Франции, бальнеологический курорт. Его целебные воды известны с античных времен.

615

Diderot D., Alembert J. Le Rond d’. Op. cit. Art. «Balsamiques».

616

Ibid. Art. Menthe (см. указатель Beaumont).

617

Obèse et impuissant. P. 29.

618

Jacquin A. P. De la santé. Ouvrage utile à tout le monde. Paris, 1771. P. 270.

619

Jourdain A.-L. Préceptes de santé ou Introduction au Dictionnaire de santé. Paris, 1772. P. 123.

620

Montesquieu C. de. Mes pensées. Œuvres complètes. Paris: Gallimard, 1956. P. 1195.

621

См.: Tabouret d’équitation // Affiches, Annonces et Avis divers. 1761. P. 185.

622

Diderot D., Alembert J. Le Rond d’. Op. cit. Art. «Équitation».

623

Obèse et impuissant. P. 28.

624

Cullen W. Op. cit. T. II. P. 531.

625

Obèse et impuissant. P. 58.

626

Ibid. P. 63.

627

Cullen W. Op. cit. T. II. P. 531.

628

См. мою книгу: Vigarello G. Le Propre et le Sale. Paris: Seuil, 1985. P. 138.

629

Marie de Saint-Ursins P. J. L’Ami des femmes, ou Lettres d’un médecin concernant l’influence de l’habit des femmes sur leurs mœurs et leur santé. Paris, 1804. P. 234.

630

Préville L. de. Op. cit. P. 371.

631

Pomme P. Traité des affections vaporeuses des deux sexes. Paris, 1765. P. 21.

632

Dufort de Cheverny J. N. Mémoires. Paris: Les Amis de l’histoire, 1970. T. II. P. 22.

633

Schwilgué C. J. A. Traité de matière médicale. Paris, 1805. T. II. P. 27.

634

Bertholon P. De l’électricité du corps humain. Paris, 1786. T. II. P. 157.

635

Ibid.

636

Ibid. T. II. P. 81–82.

637

Ibid.

638

Retz N. Fragments sur l’électricité humaine. Amsterdam, 1785. P. 22.

639

Buchan W. Domestic Medicine. London, 1770. 5 vol. Первое французское издание датируется 1775 годом. Перевод выполнил Жан-Дени Дюпланиль, сопроводивший текст важными комментариями.

640

Ibid. T. III. P. 132.

641

Préville L. de. Op. cit. P. 98.

642

Ibid. P. 39.

643

Ibid. P. 96.

644

Buchan W. Op. cit. T. I. P. 161.

645

Jacquin A. P. Op. cit. P. 149.

646

Buchan W. Op. cit. T. I. P. 153.

647

Préville L. de. Op. cit. P. 33.

648

Ligne C. de. Mémoires, Lettres et Pensées. Paris: François Bourin, 1989. P. 690.

649

Boswell J. Journal intime d’un mélancolique. 1762–1769. Paris: Hachette, 1986. P. 42, 49, 98, 135.

650

Marmontel J.-F. Mémoires. Paris, 1891. T. II. P. 264.

651

Walpole H. Lettres. Paris, 1872. Lettre du 10 octobre 1772. P. 58.

652

Cheyne G. Op. cit. P. 362.

653

Queller F. Op. cit. P. 96.

654

См.: Ibid. P. 88–89.

655

Verri P. Opere varie. Цит. по: Camporesi P. Le Goût du chocolat. L’art de vivre au XVIIIe siècle. Paris: Tallandier, 2008. P. 83.

656

Le Camus A. Abdeker ou l’art de conserver la beauté. Grenoble: Jérôme Millon, 2008.

657

Verri P. Opere varie. Цит. по: Camporesi P. Le Goût du chocolat. Op. cit.

658

Le Camus A. Médecine de l’esprit. T. I. P. 73.

659

См., в частности: Chamberlin J. E., Gilman S. L. Degeneration. The Dark Side of Progress. N. Y.: Columbia University Press, 1985.

660

Rousseau J. J. Émile ou De l’éducation. Paris: Garnier, s. d. P. 37.

661

Demeunier J. N. L’Esprit et l’Usage des coutumes des différents peuples. London, 1776. T. I. P. 7; см. также: Spencer C. The Heretic’s Feanst. A History of Vegetarism. London, Fourth Estate, 1993, в особенности гл. «To Eat Meat or Not?». P. 211.

662

Цит. по: Thomas K. Dans le jardin de la nature. La mutation des sensibilités en Angleterre à l’époque moderne. Paris: Gallimard, 1985. P. 215.

663

Voltaire. Dictionnaire philosophique // Œuvres completes. Paris, 1827. Art. «Viande». T. II. P. 1906.

664

Jacquin A. P. Op. cit. P. 146.

665

Buffon G. L. Op. cit. T. IV. P. 104.

666

См.: Lavoisier A. L., Seguin A. Premier mémoire sur la respiration des animaux // Mémoires de l’Académie des Sciences. 1789. P. 570.

667

См.: Hoefer F. La Chimie enseignée par la biographie. Paris, 1865. P. 117.

668

См. среди прочего: Les Recherches statistiques sur la ville de Paris et les départements de la Seine. Paris, 1821.

669

Maccary A. Traité sur la polysarcie. Paris, 1811. P. 41–42.

670

Dupuytren G. Observation sur un cas de polysarcie // Journal de médecine et de chirurgie. T. XII, 1805. P. 262.

671

Maccary A. Op. cit. P. 39–41.

672

Brillat-Savarin J. A. Physiologie du goût ou Méditations de gastronomie transcendante. Paris, 1826. T. I.

673

См. выше. С. 128.

674

Quételet A. Recherche sur le poids de l’homme // Bulletin de l’Académie royale de Bruxelles, 1832. P. 20.

675

Quételet A. Le poids de l’homme aux différents ages // Annales d’hygiène publique et de médecine légale, 1833. P. 24.

676

См.: Halbwachs M. La Théorie de l’homme moyen. Essai sur Quételet et la statistique morale. Paris: F. Alcan, 1913.

677

См.: Brian É. L’œil de la science incessamment ouvert, trois variantes de l’objectivisme statistique // Communications. No. 54. Les débuts des sciences de l’homme. 1992. P. 90.

678

См. выше. С. 166.

679

См.: Bourguet M.-N. Déchiffrer la France. La statistique départementale à l’époque napoléonienne. Paris: Éditions des Archives contemporaines, 1989; см. также: Abrams P. The Origin of British Sociology. 1834–1914. Chicago: The University of Chicago Press, 1968.

680

Quételet A. Le poids de l’homme aux différents âges. P. 10.

681

См.: Aron J.-P., Dumont P., Le Roy Ladurie E. Anthropologie du conscrit français. Paris: Mouton, 1972. P. 61.

682

Ibid.

683

Cazenave V. Recrutement de l’armée. Contingent de la classe de 1840. Département du Nord. Année 1841. Rapport adressé а M. le préfet du Nord sur les opérations du Conseil de révision pendant l’année 1841, rapport dans lequel sont examinées les causes de détérioration des hommes dans les villes de fabriques; suivi de quelques considérations sur les maladies qui entraînent la réforme. Lille, 1842. P. 21.

684

Physiologie du conscript. Lille, 1846. P. 13.

685

Бальзак О. де. Евгения Гранде. Здесь и далее это произведение цитируется в переводе Ю. Верховского.

686

Balzac H. de. Eugénie Grandet // La Comédie humaine. Paris: Gallimard, 1947. T. III. P. 488.

687

Бальзак О. де. Турский священник. Пер. И. Грушецкой.

688

Balzac H. de. Le Curé de Tours // La Comédie humaine. T. III. P. 783.

689

Boigne É.-A. d’Osmond, comtesse de. Mémoires. Paris: Mercure de France, 1971. T. II. P. 89.

690

Barde F. A. Traité encyclopédique de l’art du tailleur. Paris, 1834. P. 110.

691

Dumas A. Mes Mémoires. Paris: Robert Laffont. 1989. P. 494.

692

Brillat-Savarin J. A. Physiologie du gout. Paris, 1848. Méditation XXII. P. 221.

693

Byron G. G. Correspondance à un ami. Paris: Calmann-Lévy, 1911. Lettre du 30 juin 1807. P. 9; см. также: Matzneff G. La Diététique de Byron. Paris: La Table ronde, 1984. P. 22.

694

Ennery C. d’. Gras et Maigres. Bouffonnerie en acte. Paris, 1838.

695

Daumier H. Tiens! poupoule… // Le Charivari. 20 juillet 1844.

696

Physionomies, poses, gestes, grimaces. Musée Philipon, 1842. P. 14

697

Les Anglais peints par eux-mêmes. Paris, 1840.

698

Les Français peints par eux-mêmes.

699

Le Muséum parisien. Histoire physiologique, pittoresque, philosophique, grotesque de toutes les bêtes curieuses de Paris et de la banlieue. Paris, 1841.

700

Бальзак в очередной раз использует зоологическую метафору, встречавшуюся в работах Бюффона в XVIII веке: «Ведь Общество создает из человека, соответственно среде, где он действует, столько же разнообразных видов, сколько их существует в животном мире» («Человеческая комедия». Предисловие. Пер. К. Локса). Как бы то ни было, это позволяет полностью пересмотреть классификации и категории. Тема «типа» присутствует постоянно: «Если доведется вам в Париже встретить воплощение типического в живом существе, то это будет уже не человек, а явление!» («Блеск и нищета куртизанок». Пер. Н. Яковлева).

701

См., в частности: Le Men S. Les images sociales du corps // Histoire du corps / Dir. par A. Corbin, J.-J. Courtine, G. Vigarello. Op. cit. T. II. De la Révolution à la Grande Guerre (рус. пер.: История тела. Т. II: От Великой французской революции до Первой мировой войны / Пер. с фр. О. Аверьянова. М.: Новое литературное обозрение, 2023).

702

См.: Kaenel P. Daumier «au point de vue de l’artiste et au point de vue moral» // Daumier. L’écriture du lithographe. Paris, BNF, 2008. В данном случае можно сказать, что речь идет о «графической комедии» (по аналогии с «Человеческой комедией» Бальзака). P. 46.

703

Пер. А. Кривцовой, Е. Ланна.

704

Dickens Ch. Les Papiers posthumes du Pickwick Club. Marseille: Club du livre, 1847. T. I. P. 20.

705

Bibliothèque pour rire. Les physiologies parisiennes. Paris, 1850. Le bourgeois. P. 7.

706

Ibid. La femme la plus malheureuse du monde. P. 16.

707

Musée ou Magasin comique de Philipon. Paris, 1842–1843. P. 15.

708

Ibid.

709

Ibid. P. 62.

710

См.: Bardet J.-P. Le lent recul de la mort // Histoire des populations de l’Europe / Dir. par J.-P. Bardet, J. Dupâquier. Op. cit. P. 309. См. также: Gilman S. G. Fat. A Cultural History. Op. cit. P. 166.

711

Brillat-Savarin J. A. Physiologie du goût. Op. cit. Méditation XXI. P. 210.

712

Это хорошо представлено в литературе, в 1830–1840-х годах называвшейся «физиологической» («Физиология буржуа», «Физиология бонвивана», «Физиология содержанки» и т. д.); см.: Les Physiologies. Catalogue des collections de la Bibliothèque nationale / Dir. par A. Lhéritier. Paris: Bibliothèque nationale, 1958.

713

См. литографии О. Домье в журнале La Caricature, 1830–1840.

714

Barde F. A. Op. cit. Pl. 32.

715

Bertall A. Le dimanche à Paris // G. Sand, P.-J. Stahl et al. Le Diable à Paris. Paris et les Parisiens. Paris, 1845. T. I. P. 300.

716

См.: Balzac H. de. Illusions perdues // Œuvres completes. Paris: Alexandre Houssiaux, 1925. T. VII. P. 474 (гравюры А. Монье).

717

См.: J. Dargent, Le Corps obèse. Obésité, science et culture. Seyssel: Champ Vallon, 2005. P. 45.

718

Balzac H. de. La Maison Nucingen // La Comédie humaine. T. V. P. 595.

719

Бальзак О. де. Сцены парижской жизни. Пер. Р. Гурович.

720

Ibid. P. 602.

721

Бальзак О. де. Отец Горио. Здесь и далее это произведение цитируется в переводе Е. Корша.

722

Balzac H. de. Le Père Goriot // La Comédie humaine. T. II. P. 994.

723

Бальзак О. де. Блеск и нищета куртизанок. Пер. Н. Яковлевой.

724

Balzac H. de. Splendeurs et Misères des courtisanes. P. 776.

725

Здесь и далее «Парижские тайны» цитируются в переводе О. Моисеенко, М. Трескунова, Я. Лесюка.

726

Sue E. Les Mystères de Paris. Paris, 1842. T. I. P. 79.

727

Ibid. P. 21.

728

Бальзак О. де. Прославленный Годиссар. Здесь и далее это произведение цитируется в переводе Н. Коган.

729

Ibid. P. 14–15.

730

См. выше. С. 64.

731

Daumier H. Le député ventrigoulard achevant sa fonction législative ou digestive // La Caricature. 22 mai 1834.

732

См. среди прочего: Daumier H. Qui en veut? // Le Charivari. 4 jan. 1835.

733

Фамилия Буле (Boulay) созвучна слову boule — «шар» и глаголу abouler — «попадать», «оказываться», что создает дополнительный комический эффект.

734

Cette adorable boule est celle de Boulay // Revue comique. 1848. P. 188.

735

Mainzer J. La marchande de poisons // Les Français peints par eux-mêmes. T. V. P. 305.

736

Бальзак О. де. Старая дева. Здесь и далее это произведение цитируется в переводе С. Викторовой.

737

Balzac H. de. La Vieille Fille // La Comédie humaine. T. IV. P. 255.

738

Parent-Duchâtelet A.-J.-B. De la prostitution dans la ville de Paris. 1837. T. I. P. 195.

739

Ibid.

740

Ibid.

741

Les Français peints par eux-mêmes. T. II. P. 122.

742

Huart L. La grisette // Les Physiologies parisiennes. P. 16.

743

Les Français peints par eux-mêmes. T. II. P. 102.

744

Pyat F. Le Solognot // Les Français peints par eux-mêmes. T. VII. P. 233.

745

Ibid.

746

Ibid. P. 234.

747

Hugo A. France pittoresque ou Description pittoresque, topographique et statistique des départements et colonies de la France. Paris, 1835. T. I. P. 226.

748

См.: Villermé L. R. Examen des causes qui déterminent une différence de la mortalité dans les divers quartiers de Paris et dans les grandes villes // Annales d’hygiène publique et de médecine légale. T. III. 1830. P. 294; Id. Taille de l’homme en France. Ibid. T. I. 1929. P. 351.

749

Balzac H. de. Le Notaire // Les Français peints par eux-mêmes. T. II. P. 105–107.

750

Id. La Femme de trente ans // La Comédie humaine. T. II. P. 781.

751

Csergo J. Trop gros? // Quand l’obésité des gourmands devient une maladie de civilisation, le discours médical, 1850–1930. P. 16.

752

Monnier H. Le bourgeois // Les Physiologies parisiennes. P. 43.

753

Бальзак О. де. Брачный контракт. Пер. В. Дмитриева.

754

Balzac H. de. Le Contrat de marriage // La Comédie humaine. Op. cit. T. III. P. 114.

755

Бальзак О. де. Музей древностей. Пер. В. Станевич.

756

Id. Le Cabinet des antiques // La Comédie humaine. Op. cit. T. IV. P. 366.

757

См. выше. С. 178.

758

См. выше. С. 178.

759

Charle Chr. Histoire sociale de la France au XIXe siècle. Paris: Seuil, 1991. P. 57.

760

Le système ancient // La Caricature. 1833. No. 1.

761

См. среди прочего: Demier F. La France du XIXe siècle. 1814–1914. Paris: Seuil, 2000. P. 212: «Средняя и мелкая буржуазия оказывается исключенной из политической системы из-за цензового режима».

762

Пер. В. Мильчиной. Последнюю фразу произносит не Кошка, а молодой Кот из французского посольства.

763

Scènes de la vie publique et privée des animaux. Études de moeurs contemporaines / Dir. par P.-J. Stahl. Paris, 1842. T. I. P. 98, 99, 102.

764

См. выше. С. 144–146.

765

См., в частности: превращение короля Луи-Филиппа в грушу. Le Charivari. 17 janvier 1834.

766

Peytel S. Physiologie de la poire. Paris, 1832. P. 66.

767

Balzac H. de. L’Illustre Gaudissart. Op. cit. P. 21.

768

См.: La Silhouette, 1830. P. 25. Изображены мужские фигуры, затянутые в поясе и «с грудью колесом»; см. также: Harvey J. The Men in Black. London: Reaktion Books, 1997. P. 195.

769

Gautier T. Gavarni. Œuvres completes. Paris, 1846. T. I. S. p.

770

Dubourg A. Dictionnaire des ménages. Répertoire de toutes connaissances usuelles. Encyclopédie des villes et des campagnes. Paris, 1836. T. I. Art. «Ceinture».

771

Maigron L. Le Romantisme et la Mode. Paris: Champion, 1911. P. 69.

772

Dumas A., Gautier T., Houssaye A. Paris et les Parisiens au XIXe siècle. Paris, 1856. P. 439.

773

Balzac H. de. Le Père Goriot. P. 894.

774

Balzac H. de. Eugénie Grandet. P. 509.

775

Sue E. Op. cit. T. I. P. 80.

776

Бальзак О. де. Загородный бал. Пер. М. Вахтеровой.

777

Balzac H. de. Le Bal de Sceaux // La Comédie humaine. T. I. P. 124.

778

Цит. по: Léonard J. Archives du corps. La santé au XIXe siècle. Rennes: Ouest France, 1986. P. 206.

779

Vigny A. de. Le Journal d’un poète (année 1831). Œuvres complètes. Paris: Gallimard, 1948. T. II. P. 937.

780

Monnier H. Scènes de la vie bureaucratique // Scènes populaires. 1879. T. I. P. 383 sq.

781

Journal des jeunes personnes. 1835. P. 332.

782

Balzac H. de. Le Père Goriot. P. 875.

783

Бальзак О. де. Беатриса. Здесь и далее это произведение цитируется в переводе Н. Жарковой.

784

Balzac H. de. Béatrix // La Comédie humaine. T. II. P. 339.

785

Ibid. P. 415.

786

Balzac H. de. Le Père Goriot. P. 874.

787

Balzac H. de. Béatrix. P. 377.

788

Balzac H. de. La Vieille Fille. P. 255.

789

Balzac H. de. La femme comme il faut // Les Français peints par eux-mêmes. T. I. P. 25.

790

Hydropisie // Gazette médicale de Paris. 1836. P. 452.

791

Bouillaud J.-B. Hydropisies partielles et oblitération des veines // Archives générales de médecine. 1823. T. II. P. 190.

792

Ibid. P. 200.

793

Ibid. P. 37. См. также: Drouard A. Perspectives historiques sur la notion de nutrition // Un aliment sain dans un corps sain / Dir. par F. Audouin-Rouzeau, F. Sabban. Paris: PUF, 2007. См., в частности, «La nutrition est devenue science en même temps que la chimie». P. 97.

794

См. среди прочего главу о жире в кн.: Chaptal J.-A. Éléments de Chymie. Paris, 1796. T. III. P. 346.

795

Cours complet d’agriculture ou Nouveau Dictionnaire d’agriculture théorique et pratique / Dir. par L. Vivien. Paris, 1834. Art. «Engraissement».

796

L’engraissement des bestiaux // La Nouvelle Maison rustique du XIXe siècle. Encyclopédie d’agriculture pratique / Dir. par Bailly, Bixio et Malpeyre. Paris, 1835. T. II. P. 397.

797

См.: Littré É. Dictionnaire de la langue française. Paris, 1866. Art. «Comburant»: «Лавуазье назвал кислород в первую очередь окислителем».

798

Liebig J. Chimie organique appliquée à la physiologie animale et à la pathologie. Paris, 1842. P. 24.

799

Пектин и бассорин — растительные полисахариды, способные образовывать гели при контакте с водой. Пектин широко используется в пищевой промышленности, бассорин — преимущественно в фармацевтике и косметологии. — Примеч. ред.

800

Lévy M. Traité d’hygiène publique et privée. Paris, 1857. T. I. P. 700.

801

Liebig J. Op. cit. P. 90.

802

Ibid. P. 101.

803

См.: Dumas J.-B., Boussingault J.-B. Essai de statique chimique des êtres organizes. Paris, 1844. P. 11.

804

Carnot S. Réflexions sur la puissance motrice du feu et sur les machines propres à développer cette puissance. Paris, 1824.

805

Cruveilhier J. Traité d’anatomie pathologique générale. Paris, 1849. T. I. P. 1.

806

См.: Braunstein J.-F. Broussais et le Matérialisme. Médecine et philosophie au XXe siècle. Paris: Klincksieck, 1986.

807

См.: Bichat X. Traité des membranes. Paris, an VIII. P. 1. Слово «структура» употребляется начиная со ст. 1.

808

Ibid. P. 76.

809

Cruveilhier J. Traité d’anatomie pathologique générale. Op. cit. P. 1–2.

810

Lévy M. Traité d’hygiène publique et privée. Op. cit. T. I. P. 299.

811

См.: Ibid. T. I. P. 254.

812

Auguste-François Chomel в работе Éléments de pathologie générale (Paris, 1817) говорит о «предрасположенности», Michel Lévy, автор Traité d’hygiène publique et privée — о «неминуемом заболевании» (Op. cit. P. 258 sq.).

813

См. выше. С. 149–151.

814

Brillat-Savarin J. A. Op. cit. Méd. XXII. P. 225. Лиме, заведение которого находилось на ул. Ришелье, в 1820-х годах выпекал высококачественный хлеб, ценимый за белизну и легкость. Лионского кондитера Ашара уважали за его печенье, в особенности за «ванильные вафли».

815

Ibid. Méd. V. P. 64. О Жан-Антельме Брийя-Саварене см., в частности: Ory P. Le Discours gastronomique français. Des origines à nos jours. Paris: Gallimard/Julliard, 1998. P. 96 («L’âge des physiologies»).

816

Brillat-Savarin J. A. Op. cit. Méd. VI. P. 70.

817

Ibid. Méd. XXII. P. 226.

818

Constant B. La France romantique et bourgeoise, 1815–1848 // Histoire de la France / Dir. par G. Duby. Paris: Larousse, 1971. T. II. P. 360.

819

Tocqueville A. de. De la démocratie en Amérique. Paris, 1840. Liv. II.

820

Brillat-Savarin J. A. Op. cit. Méditation III. P. 27–28.

821

Ibid.

822

Ibid. P. 30.

823

Ibid. Méd. IV. P. 33.

824

См.: Ory P. Le Discours gastronomique français. Op. cit. P. 55; упоминается «Catéchisme de l’art de bien vivre» d’ A.-B.-L. Grimod de la Reynière.

825

См. выше. С. 199–200.

826

Aron J.-P. Le Mangeur du XIXe siècle. Paris: Robert Laffont, 1973. Тема «телесного счастья» неявно упоминается «самодостаточным обществом». P. 162 et 170.

827

См.: Ibid. P. 161.

828

Dinaux A. Les Sociétés badines, bachiques, chantantes et littéraires. Leur histoire et leurs travaux. Paris, 1867. T. I. P. 387.

829

Gozlan L. Balzac intime. Paris, 1866. P. 15.

830

Goncourt E. et J. de. Journal. Mémoires de la vie littéraire. Paris: Robert Laffont, 1989. T. I. 1851–1865. P. 46.

831

Ibid.

832

Reybaud L. Jérôme Paturot à la recherche d’une position sociale. Paris, 1845. P. 27.

833

Briffault E. Paris а table. Paris, 1846. P. 4.

834

См.: Ory P. Op. cit. P. 69.

835

Grimod de la Reynière A.-B.-L. Les méditations d’un gourmand // Almanach des gourmands. Paris, 1803.

836

См.: Parkhurst Ferguson P. Accounting for Taste. The Triumph of French Cuisine. Chicago: The University of Chicago Press, 1992, в частности: Between the Old Regime and the New. P. 50sq.

837

Carême M.-A. L’Art de la cuisine française au XIXe siècle. Traité élémentaire et pratique. Paris, 1833. 2 vol.

838

Physiologie du bon vivant. Paris, 1845. P. 16.

839

Wadd W. L’Embonpoint considéré comme maladie, avec un examen critique des opinions anciennes et modernes relatives à ce sujet, ses causes, sa guérison. Paris, 1838. P. 25.

840

Bossu A. Anthropologie ou Étude des organes, fonctions et maladies de l’homme et de la femme. Paris, 1857. T. II. P. 139.

841

Lévy М. Op. cit. 1857. T. I. P. 302.

842

Encyclopédie moderne ou Dictionnaire abrégé des sciences, des lettres et des arts / Dir. par M. Courtin. Paris, 1830. Art. «Régime».

843

Brillat-Savarin J. A. Op. cit. Méd. XXI. P. 209.

844

Une femme à la mode // Journal des coiffeurs. 15 octobre 1838. P. 283–284.

845

Sand G. Œuvres autobiographiques. Paris: Gallimard, 1970. T. II. P. 75.

846

См. по истории корсета: Libron F., Clouzot H. Le Corset dans l’art et les mœurs. Op. cit.

847

Moniteur de la mode. 10 août 1845.

848

Briffault E. Op. cit. P. 138.

849

Brillat-Savarin J. A. Op. cit. Méd. XXII. P. 230.

850

Daurant-Forgues É., Granville J.-J. Op. cit. P. 298.

851

См. выше. С. 125.

852

Daurant-Forgues É., Granville J.-J. Op. cit. P. 298. См. название главы о страдающих ожирением: «Gros, gras et triste» («Толстый, жирный и грустный»).

853

Ibid. P. 300, 303.

854

Ibid. P. 292, 294.

855

Ibid. P. 296.

856

Ibid. P. 299.

857

Ibid.

858

См. выше. С. 125–126.

859

См. об этом: Pachet P. Les Baromètres de l’âme. La naissance du journal intime. Paris: Hatier, 1990. Особенно: «Aptitude au dédoublement et à l’auto-observation». P. 80.

860

Crafty. Paris à cheval. Paris, 1884. P. 237.

861

Manufacture d’armes et de cycles de Saint-Étienne. Catalogue. Chasse, pêche, velocipede. Saint-Étienne, 1893. Du poids et du prix des machines. S. p.

862

Millaud A. Physiologies parisiennes. Paris, 1887. P. 237.

863

Maupassant G. de. Mes vingt cinq ans. Contes et nouvelles. Paris: Robert Laffont, 1988. T. II. P. 543–546.

864

La Vie parisienne. 1896. P. 266.

865

Le Printemps. Moniteur des modes illustrées. 1 avr. 1890.

866

См., в частности: Duponchel É. Traité de médecine légale militaire. Conseils de revision. Paris, 1890. P. 293.

867

Je me pèse. L’Illustré national, 23 déc. 1901.

868

Un truc de ces sacrés Parisiens. L’Illustré national, 19 jan. 1902.

869

Publicité «L’Exupère». Archives générales de médecine, 1903.

870

Sicard J.-A. Obésité // Pratique médico-chirurgicale / Dir. par É. Brissaud, A. Pinard, P. Reclus. Paris, 1907.

871

Verne J. Karaban le têtu. Paris, 1883. P. 30. Благодарю Сильви Рок за присланную ссылку.

872

Индекс массы тела: сегодня степень ожирения определяется отношением веса, измеряемого в килограммах, к квадрату роста, измеряемого в метрах.

873

См. выше. С. 168.

874

Saint-Germain L. A. de. L’Obésité et son traitement. Extrait des leçons cliniques d’orthopédie, par le Dr de Saint-Germain,… recueillies et publiées par le Dr. Pierre-J. Mercier. Paris, 1891.

875

Proust A., Mathieu A. L’Hygiène de l’obèse. Paris, 1897. P. 4.

876

«Чрево Парижа» здесь и далее цитируется в переводе Н. Гнединой.

877

Zola É. Le Ventre de Paris // Les Rougon-Macquart. Histoire naturelle et sociale d’une famille sous le Second Empire. Paris: Gallimard, 1966. T. I. P. 637.

878

Ibid. P. 667.

879

Ibid. P. 653.

880

Ibid. P. 861.

881

Le Messager des modes. 1 avr. 1880.

882

Zola É. Le Ventre de Paris. Op. cit. P. 739.

883

Флобер Г. Воспитание чувств. Пер. А. Федорова.

884

Flaubert G. L’Éducation sentimentale. Paris: Gallimard, 1952. T. II. P. 454.

885

Zola É. Le Ventre de Paris. Op. cit. P. 739.

886

Ibid. P. 739.

887

Ibid.

888

L’obésité // Journal de la beauté. 28 nov. 1897.

889

Le Caprice. 1 jan. 1900.

890

Zola É. Le Ventre de Paris. Op. cit. P. 674–675.

891

Ibid. P. 736.

892

См.: Boutet H. Autour d’elles, le lever, le coucher. Paris, 1899. P. 100.

893

См. рекламу «pilules persanes» (персидских таблеток): Le Printemps. Moniteur des modes illustrées. 1 nov. 1890. «Дородность» здесь называется «небольшим недостатком».

894

Le Charivari. 20 juil. 1876.

895

La Vie parisienne. 1880. P. 466.

896

Michelet J. La Mer. Paris, 1875. P. 392. См. также об этом новом «скандале»: Urbain J. D. Sur la plage. Mœurs et coutumes balnéaires. Paris: Payot, 1994. P. 128.

897

Michelet J. Op. cit. P. 392.

898

Rebel H. Les Nuits chaudes du cap français. Paris: UGE, «10/18», 1985. P. 420.

899

Le Charivari. 13 juil. 1885.

900

Ibid. 14 juil. 1866.

901

Ibid. 29 juil. 1880.

902

Ibid. 1 juil. 1889.

903

Ibid. 17 juil. 1884.

904

Cham. Je vous avais prise pour une baleine! Douze Années comiques. 1868–1879. Paris, 1880. P. 97.

905

Le Charivari. 28 juil. 1889.

906

Journal de la beauté. 23 sep. 1899.

907

La Vie parisienne. 1898. P. 560.

908

См.: Melchior-Bonnet S. Histoire du miroir. Paris: Imago, 1994. P. 103.

909

См.: Dictionnaire universel théorique et pratique du commerce et de la navigation. Paris. T. II. 1861. Art. «Verrerie».

910

Zola É. Carnets d’enquêtes. Une ethnographie inédite de la France / Éd. par H. Mitterand. Paris: Plon, 1986. P. 321.

911

Goncourt E. et J. de. Manette Salomon. Paris: Gallimard, 1996. P. 304.

912

La Vie parisienne. 23 mai 1896. См. гравюру «Mes parents m’ont réussie».

913

Ibid. 25 avr. 1896.

914

Ibid. 14 jan. 1899.

915

Ibid. 1878. P. 62.

916

Zola É. Nana. Paris: Gallimard, 1977. P. 348.

917

См.: Lequin Y. Les chemins croisés de la mobilité sociale // Histoire des Français. XIXe—XXe siècle / Dir. par Y. Lequin. T. II. La Société. Paris: Armand Colin, 1983. P. 311 sq.

918

Proust A., Mathieu A. Op. cit. P. 18.

919

Le Caprice. 1900. P. 52.

920

Пер. Е. Гунста.

921

Maupassant G. de. Boule-de-Suif. Contes et Nouvelles. Op. cit. T. I. P. 19.

922

Goncourt E. et G. de. Journal. Op. cit. T. I. P. 161.

923

Mirbeau O. Le Journal d’une femme de chambre. Paris: Gallimard, 1984. P. 72.

924

Ibid. P. 56.

925

Zola É. L’Assommoir // Les Rougon-Macquart. T. II. P. 771–772.

926

Bertall A. La Comédie de notre temps. La civilité, les habitudes, les mœurs. Paris, 1874. T. I. P. 105.

927

Ibid. P. 105–106.

928

См. выше. С. 181; Dickens Ch. Op. cit. T. I. P. 20.

929

Bertall A. Op. cit. T. I. P. 109.

930

Ibid.

931

См.: Becker K. L’embonpoint du bourgeois gourmand dans la littérature française du XIXe siècle // Trop gros? P. 63: «Только к концу века врачи осознали физиологические опасности, которым могут быть подвержены люди с ожирением». P. 63.

932

Le Charivari. 24 août 1888.

933

См.: Becker K. Op. cit., а также свидетельства Эжена Паза о Леоне Гамбетте в письме, опубликованном в Le Jockey 24 января 1888. Благодарю Максима Паза за предоставленный мне документ.

934

Flaubert G. Op. cit. T. II. P. 125.

935

Cham. Vous êtes gras // Douze Années comiques. P. 49.

936

Cham. Je te demande un peu… // Douze Années comiques. P. 173.

937

Cham. Y penses-tu…? // Le Charivari. 27 avr. 1884.

938

Леон Мишель Гамбетта (1838–1882) — политик, премьер-министр и министр иностранных дел Франции в 1881–1882 годах. — Примеч. ред.

939

См.: le témoignage d’Eugène Paz. Le Jockey. 24 janvier 1888.

940

См.: Antomattei P. Gambetta, héraut de la République. Paris: Michalon, 1999. P. 398.

941

Maupassant G. de. Toine. Contes et Nouvelles. Op. cit. T. II. P. 540.

942

Пер. Н. Дарузес.

943

Ibid.

944

Ibid. P. 543.

945

По поводу этого слова см.: Dictionnaire historique de la langue française.

946

Bertall A. Op. cit. T. I. P. 109.

947

Lagrange F. Physiologie des exercices du corps. Paris, 1888. P. 252.

948

Demeny G. Les Bases scientifiques de l’éducation physique. Paris, 1902. P. 244.

949

Ibid. P. 165.

950

Об истории анатомии и меняющихся представлениях о теле см.: Mandressi R. Le Regard de l’anatomiste. Paris: Seuil, 2004.

951

См.: Richerand B.-A. Nouveaux Éléments de physiologie. Paris, 1802. Это был первый физиолог, который упоминал частичные (неполные) движения.

952

См. об этом в одной из моих предыдущих работ: Vigarello G. Le Corps redressé. Histoire d’un pouvoir pédagogique. Paris: Delarge, 1978. P. 142sq.

953

По-французски здесь игра однокоренных слов: passable — подходящий, сносный, допустимый; passé — прошедший.

954

Ne me trouvez-vous pas passable? // Le Charivari. 19 août 1888.

955

Forain J.-L. La Comédie parisienne. Deux cent cinquante dessins. Paris, 1892. P. 12.

956

Ibid. P. 24.

957

См.: Demier F.Op. cit. P. 364. «Les radicaux, gardiens de l’identité républicaine».

958

Ibid.

959

См.: Birnbaum P. Le Peuple et les Gros. Histoire d’un mythe. Paris: Grasset, 1979. P. 13.

960

A. Rotschild, le roi des grinches // Almanach du père Peinard. 1897. P. 60.

961

Capital et travail // Ibid. 1894. P. 32.

962

См.: Le Play F. Les Ouvriers des deux mondes. Études publiées par la Société d’économie sociale à partir de 1856 par Frédéric Le Play. Paris: À l’enseigne de l’arbre verdoyant, 1883. P. 149, 256, 292.

963

См.: Gautier A. Cours de chimie. Paris, 1892. T. III. P. 795.

964

См.: Duponchel. Op. cit. P. 224.

965

Weber E. Fin de siècle. La France à la fin du XIXe siècle. Paris: Fayard, 1986. P. 172.

966

Zola É. Le Ventre de Paris. Op. cit. P. 894.

967

Ibid.

968

Ibid. P. 812.

969

Ibid. P. 733.

970

Demier F. Op. cit. P. 374.

971

Nos rois d’aujourd’hui // Le Triboulet. 1882. No. 2.

972

См.: Histoire des droites en France / Dir. par J.-F. Sirinelli. Paris: Gallimard, 1992, особенно: El Gammal J. 1815–1900, L’apprentissage de la pluralité. T. I. P. 509.

973

А l’engrais, Étude naturaliste // La Jeune Garde. 10 mai 1879.

974

Drumont. La France juive. Essai d’histoire contemporaine. Paris, 1888. P. 800.

975

Ibid. P. 526.

976

См.: Tillier B. Cochon de Zola, ou les Infortunes caricaturales d’un écrivain engagé. Paris: Séguier, 1998. P. 135–137.

977

См.: Le Gendre P. Obésité // Traité de medicine / Dir. par C. Bouchard, É. Brissaud, J.-M. Charcot. Paris, 1891–1894. T. I: «Tout autre est le point de vue médical…» P. 349.

978

Gautier A. L’Alimentation et les Régimes chez l’homme sain et chez les maladies. Paris, 1904. P. 501.

979

Bouchard C. Maladies par ralentissement de la nutrition. Paris, 1885. P. 128. Бушар совместно с Бриссо и Шарко руководил изданием большого Медицинского трактата (Traité de médecine), вышедшего в свет в конце XIX века.

980

Le Gendre P. Op. cit. P. 375.

981

Sicard J.-A. Op. cit.

982

Bouchard C. Op. cit. P. 121.

983

См.: Demange É. Obésité // Dictionnaire encyclopédique des sciences médicales / Dir. par A. Dechambre. Paris, 1864–1880. «Étiologie et pathogénie». P. 16.

984

Bouchard C. Op. cit. P. 118.

985

Proust A., Mathieu A. Op. cit. P. 19.

986

Le Gendre P. Op. cit. P. 368.

987

Demange É. Op. cit. P. 13.

988

См. выше. С. 142.

989

Bouchard C. Op. cit. P. 110.

990

Proust A., Mathieu A. Op. cit. P. 20.

991

Bouchard C. Op. cit. P. 114.

992

Ibid. P. 64.

993

См. выше. С. 200.

994

См.: Pettenkofer et Voit. Über die Zersetzungsvorgänge im Tierkörper bei um Fütterung mit Fleisch und Kohlhydraten und Kohlhydraten allein // Zeitung für Biology. 1873. IX.

995

Le Bon G. La Vie. Physiologie humaine appliquée à l’hygiène et à la médecine. Paris, 1874. P. 77.

996

Proust A., Mathieu A. L’Hygiène de l’obèse. Op. cit. P. 80.

997

Принцип этой операции см. выше. С. 192.

998

Berthelot. Traité élémentaire de chimie organique. Paris, 1872. P. 2: «Только синтез придает химии комплексный характер».

999

Montéty J.-L. de. De la ration alimentaire en général, application au soldat: Thèse. 1887. P. 39.

1000

Milne Edwards H. Leçons sur la physiologie et l’anatomie comparée de l’homme et des animaux. Paris, 1877–1881. T. VIII (1878). P. 27.

1001

Ibid.

1002

Fonssagrives J.-B. Alimentation // Dictionnaire encyclopédique des sciences médicales.

1003

Bouchard C. Op. cit. P. 110.

1004

Ibid. P. 57. Выражение заимствовано из: Beneke F. Physiologische Vorträge, für Freunde der Naturwissenschaften niedergeschrieben. Oldenburg, 1856.

1005

Bouchard C. Op. cit. P. 58.

1006

Sicard J.-A. Art. Obésité.

1007

Proust A. Mathieu A. Op. cit. P. 82.

1008

Demange É. Obésité. Op. cit. P. 21.

1009

Ibid.

1010

Labbé M. Régimes alimentaires. Paris, 1910. P. 298.

1011

См. выше. С. 189.

1012

Leven M. La Névrose. Étude clinique et thérapeutique, dyspepsie, anémie, rhumatisme et goutte, obésité, amaigrissement. Paris, 1887. P. 236sq.

1013

Mort subite dans l’obésité et dans les familles névropathiques // Revue de médecine et de chirurgie. 1892. P. 746.

1014

Proust A., Mathieu A. Op. cit. P. 48.

1015

См.: Bernheimer C. Decadent Subjects. The Idea of Decadence in Art, Literature, Philosophy and Culture of the Fin de siècle in Europe. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2002.

1016

Rengade J. Le Médecin de soi-même. Grands maux et grands remèdes. Paris, s. d. (env. 1900), 4 vol. T. I. P. 100, 122.

1017

Galippe V. L’Hérédité des stigmates de dégénérescence et les familles souveraines. Paris, 1905. P. 325–328.

1018

Lombroso C., Ferrero G. La Femme criminelle et la Prostituée. Grenoble: Jérôme Million, 1991. P. 254.

1019

Cerfberr G., Ramin M. V. Dictionnaire de la femme. Paris, 1897. Art. «Obésité».

1020

Worthington L. S. De l’obésité. Paris, 1877. P. 140sq.

1021

Le Gendre P. Obésité. Op. cit. P. 375sq.

1022

Proust A., Mathieu A. Op. cit. P. 101sq.

1023

Banting W. De l’obésité. Paris, 1864. P. 5.

1024

Proust A., Mathieu A. Op. cit. P. 243sq.

1025

Sicard J.-A. Op. cit. P. 619.

1026

Цит. по: Proust A., Mathieu A. Op. cit. P. 146. Диеты в равной степени распространяются и на сопутствующие заболевания. См.: диета для «сердечника с ожирением»: Fiessinger C. Le Régime du cardiaque. Paris: Delagrave, 1907. P. 110.

1027

Sicard J.-A. Art. Op. cit. P. 619.

1028

Gautier A. Op. cit. P. 503.

1029

Le Gendre P. Op. cit. P. 31.

1030

Ibid.

1031

Banting W. Op. cit. P. 15.

1032

Becker K. Op. cit. P. 66.

1033

Sicard J.-A. Op. cit. P. 617.

1034

Demange É. Op. cit. P. 28.

1035

Proust A., Mathieu A. Op. cit. P. 278.

1036

Le Bon G. Op. cit. P. 426.

1037

Demange É. Op. cit. P. 28.

1038

Proust A., Mathieu A. Op. cit. P. 278.

1039

См.: Gould G. M., Pyle W. L. Anomalies and Curiosities of Medicine. A Collection of Extraordinary Cases Derived from an Exhaustive Research of Medical Literature. Abstracted, Annotated, and Indexed. N. Y.: Bell Publishing Company, 1896. P. 807.

1040

L’obésité // Journal de la beauté. 20 juin 1897.

1041

То есть препарата, полученного из щитовидной железы животных. — Примеч. ред.

1042

L’obésité // Journal de la beauté. 11 mars 1902.

1043

Rengade J. Op. cit. T. I. P. 258.

1044

Roger G.-H. Digestion et Nutrition. Paris: Masson, 1910. P. 375.

1045

Ibid. P. 377.

1046

Oertel J. Traitement de l’obésité et des troubles de la circulation (Affaiblissement du cœur, compensation insuffisante dans les lésions valvulaires, cœur gras, troubles de la circulation pulmonaire, etc.). Paris, 1886.

1047

См.: Lagrange F. La Médication par l’exercice. Paris, 1894. P. 261.

1048

Gautier A. Op. cit. P. 506.

1049

Об этом см., в частности: Villes d’eaux. Histoire du thermalisme, Actes du 117e congrès national des sociétés savantes, sections Histoire moderne et contemporaine, Archéologie et histoire de l’art, Histoire des sciences. Clermont-Ferrand, octobre 1992. Paris: CTHS, 1994.

1050

Joanne A., Le Pileur A. Les Bains d’Europe. Paris: Hachette, 1880. P. 34.

1051

Bardet G., Macquerie J.-L. Villes d’eaux de la France. E. Dentu, 1885. P. 422.

1052

Ibid.

1053

См. среди прочего: Philbert É. Observation d’un cas de polysarcie traité aux eaux de Brides (Savoie). Paris, 1877.

1054

См.: Schindler-Barnay C. S. Traitement curatif et préservatif de l’obésité et de ses suites aux eaux de Marienbad. Paris, 1869.

1055

Les eaux de Stilba // Le Charivari. 10 juil. 1885.

1056

Bardet G., Macquerie J.-L. Op. cit. P. 361.

1057

См.: Zeldin Th. // Le Charivari. 10 juil. 1885; Bardet G., Macque. Histoire des passions françaises. Paris: Encres, 1978. T. II. Orgueil et Intelligence. P. 107.

1058

См.: Arnulf J., Bercioux R. Évian-les-Bains et sa region: Guide illustré du Baigneur, du Touriste et du Cycliste. Évian-les-Bains, s. d. P. 51.

1059

Millaud A. Op. cit. P. 309.

1060

Dr Brière. Les Bains d’Yverdon. Eau thermale, sulfurée, sodique. Lausanne, 1869. P. 10.

1061

Среди прочего об этом см.: Appeldorfer G. Maigrir, c’est fou! Paris: Odile Jacob, 2000. Цитируется множество рекламных объявлений конца XIX века.

1062

Pilules persanes // Le Printemps. Moniteur des modes illustrées. 1890. 1 nov.

1063

См. выше. С. 112–113.

1064

Pilules persanes // Écho du Moniteur des modes. 1887.

1065

Thé indou // Le Messager des modes. 1905. 1 nov.

1066

Pilules Gigartina // Le Messager des modes. 1904. 15 jan.

1067

Eau de Brahmes // Le Triboulet. Jan. 1882.

1068

Ceinture Ismaël // Le Printemps. Moniteur des modes illustrées. 1890. 16 avr.

1069

Thé Beautygène // Le Printemps. Moniteur des modes illustrées. 1900. 1 jan.

1070

Chardon // L’Illustré national. 1902. 26 jan.

1071

Chardon // Écho du Moniteur des modes. 1888.

1072

Poudre du docteur Homeland // Le Printemps. Moniteur des modes illustrées. 11 sep. 1887.

1073

Eau de Brahmes // Le Triboulet. 1882. 1 jan.

1074

Chardon // L’Illustré national. 26 jan. 1902.

1075

Poudre du docteur Homeland // Le Printemps. Moniteur des modes illustrées. 1900. 1 jan.

1076

См.: Le Play F. Les Ouvriers des deux mondes // Ouvrier cordonnier de Malakoff. P. 285.

1077

Prévost J. Plaisirs des sports. Essais sur le corps humain. Paris: Gallimard, 1925. P. 57.

1078

См.: Durville G. L’homme normal c’est l’athlète // Naturisme. La grande revue de la culture humaine. 1936. 15 juil.

1079

Fischler C. Op. cit. P. 316. Следует подчеркнуть содержательность этого текста Клода Фишлера, который одним из первых стал анализировать современное ожирение.

1080

Bayard É. L’Art de reconnaître la beauté du corps humain. L’homme, la femme, l’enfant. Paris: Ernest Gründ, 1926. P. 204, 254, 271.

1081

Dubout A. Le port de Marseille // Le Rire. 1933. 1 avr.

1082

См.: Sorcinelli P. L’aliment et la santé // Histoire de l’alimentation. P. 820.

1083

Ibid.

1084

Avenel G. d’. Le Nivellement des jouissances. Paris, 1913.

1085

Heckel F. Maigrir. Pourquoi? Comment? Conception et méthode nouvelles. Paris, 1930. P. 17.

1086

Ibid. P. 55.

1087

Ruffier J. L’embonpoint des automobilistes // Physis. Revue médicale de kinésithérapie et d’éducation physique. Janvier 1928. P. 1725: «роковое ожирение автомобилистов»; «они толстые, слишком толстые».

1088

Pascault L. L’arthritisme, maladie de civilisation // Revue des idées. 1906. 15 jan. P. 1.

1089

См.: Baubérot A. Histoire du naturisme. Le mythe du retour à la nature. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2004.

1090

Ruffier J. L’embonpoint des automobilistes. Op. cit. P. 1725.

1091

Пер. С. Портновой и В. Уварова.

1092

Marinetti F. T. Manifeste futuriste. Le Figaro. 1909. 20 fév.

1093

Реклама The White Company: Heimann E. J. All-American Ads. 1900–1919. Köln: Taschen, 2001. P. 179.

1094

См.: Braunschvig M. La Vie américaine et ses Leçons. Paris: Armand Colin, 1931. P. 147.

1095

Béraud H. Le Martyre de l’obèse. Monaco: Imprimerie nationale de Monaco, 1950. P. 28.

1096

Braunschvig M. Op. cit. P. 49.

1097

См.: McDowell C. Histoire de la mode masculine. Paris: La Martinière, 1997. Le nouveau culte de l’homme actif. P. 113.

1098

См. среди прочего: Kuppenheimer good clothes // Heimann E. J. Op. cit. P. 466.

1099

Manufacture d’armes et de cycles de Saint-Étienne. Tarif-album. Saint-Étienne, 1924. P. 370.

1100

Реклама Michou: Revue naturiste. 15 avril 1935.

1101

Ibid.

1102

Béraud H. Op. cit. P. 36.

1103

«Ранние всходы» здесь и далее цитируются в переводе Р. Родиной.

1104

Colette. Le Blé en herbe. Romans, récits, souvenirs. Paris: Robert Laffont, 2004. T. II. P. 305, 313, 314, 331.

1105

Vogue. 1922. 1er déc.

1106

См.: Perrot M. Sortir // Histoire des femmes en Occident / Dir. par G. Duby, M. Perrot. Paris: Plon, 1990–1991. T. IV. Le XIXe siècle. 1991.

1107

Bart C. Les Garçonnes. Modes et fantasmes des années folles. Paris: Flammarion, 1998. P. 7.

1108

См.: Colette. Op. cit. P. 331.

1109

Hébert G. L’Éducation physique féminine. Muscle et beauté plastique. Paris: Vuibert, 1919. P. 71.

1110

Colette. Op. cit. P. 338, 308, 331.

1111

Montherlant H. de. Les Olympiques. Romans et œuvres de fiction non théâtrales. Paris: Gallimard, 1959. P. 281–282.

1112

Marelli M. Les Soins scientifiques de beauté. Paris: J. Oliven, 1936. P. 9.

1113

См.: Stearns P. N. Fat History. Bodies and Beauty in the Modern West. N. Y.: New York University Press, 1997. P. 105.

1114

См.: Morin E. Les Stars. Paris: Seuil, 1972. P. 98.

1115

См.: Stearns P. N. Op. cit. P. 45. Автор указывает на похожую ситуацию в США, подчеркивая, до какой степени пациенты здесь, задолго до врачей, ждут результатов от лечения: «В самом деле, в значительной степени беспокойство по поводу лишнего веса исходит от пациентов, а не наоборот».

1116

Chauvois L. Les Dessanglés du ventre. Maladies par relâchement des parois et organes abdominaux. Paris, 1923.

1117

Ibid. P. 23.

1118

Richer P. Nouvelle Anatomie artistique. Morphologie de la femme. Paris: Plon, 1920. P. 71sq.

1119

Ibid. P. 71.

1120

Hébert G. L’Éducation physique féminine. Op. cit. P. 23, 24, 135.

1121

Ibid. P. 140.

1122

Thooris A. La Vie par le stade. Paris, 1924. P. 146 sq.

1123

См. среди прочего: Mouriquand G. Précis de diététique et des maladies de la nutrition. Paris, 1926. P. 528 sq.

1124

См. среди прочего: Heckel F. Grandes et Petites Obésités. Cure radicale. Paris, 1920. «Obésité monstrueuse». Pl. V. P. 226.

1125

См. выше. С. 166.

1126

Vallès J. La Rue. Paris, 1866. P. 121. См. также: Courtine J.-J. Le corps anormal: histoire et anthropologie culturelle de la difformité // Histoire du corps. T. III. P. 202.

1127

Vallès J. Op. cit. P. 122.

1128

См.: Gould G. M., Pyle W. L. Op. cit. P. 359.

1129

См.: Cannon, L’homme le plus lourd du monde, âgé de trente ans: Carte postale; Souvenir de Mlle Térésina: Carte postale. Благодаря Жан-Жака Куртина, сообщившего мне об этих документах.

1130

Courtine J.-J. Op. cit. P. 220.

1131

См. коллекцию сайта Getty Images (начало XX века).

1132

См.: Heckel F. Op. cit. P. 314.

1133

Ibid. P. 234.

1134

Dubois R. Comment maigrir? Moyens efficaces, conseils pratique… Paris, 1912.

1135

Heckel F. Op. cit.

1136

Mathieu P. Pourquoi on engraisse. Comment on maigrit. Paris, 1931.

1137

Antoine A. L’Art de maigrir. Paris, 1931.

1138

Heckel F. Op. cit. P. 142.

1139

Ibid.

1140

Ibid. P. 143: «Он необязательно сразу заметен».

1141

См.: Ghigi R. La beauté en question. Autour d’une histoire de la cellulite: Mémoire de DEA, EHESS, 2002. P. 31.

1142

Wetterwald F. Qu’est-ce que la cellulite? Paris, 1932. P. 15.

1143

См. выше. С. 73–74.

1144

Heckel F. Op. cit. P. 139.

1145

См.: Feuillade H. et M. Op. cit. P. 20.

1146

См.: Darmon P. Les Cellules folles. L’homme face au cancer de l’Antiquité à nos jours. Paris: Plon, 1993.

1147

Ibid. P. 127: «паразитарное происхождение злокачественных опухолей».

1148

Heckel F. Op. cit. P. 114, 130.

1149

Berillon E. La psychologie de la race allemande d’après ses caractères objectifs et spécifiques // Association française pour l’avancement des sciences. Conférences. 1917. 2 fév. P. 105.

1150

Ibid. P. 122.

1151

Feuillade H. et M. Op. cit. P. 19.

1152

Heckel F. Op. cit. P. 178–179.

1153

Ibid. P. 180.

1154

См.: Stearns P. N. Op. cit. В особенности см. гл. «Fat as a Turnof-the-Century Target: Why?». P. 48.

1155

См.: Annual Statistical Reports. Metropolitan Life Insurance. Nov. 1922.

1156

Heckel F. Op. cit. P. 187.

1157

Реклама весов Continental Scale Works, «The new Health-O-Meter de Luxe»: Heiman E. J. Op. cit. P. 276.

1158

Ibid.

1159

Fémina. Juil. 1935.

1160

Heiman E. J. Op. cit. P. 276.

1161

См.: Schwartz H. Never Satisfied. A Cultural History of Diets. Fantasies and Fats. N. Y.: The Free Press, 1986.

1162

Heckel F. Op. cit. P. 187.

1163

Feuillade H. et M. Op. cit. P. 113.

1164

Caillon L. Guide du malade à Vichy. Paris: Maloine, 1932.

1165

Durville G. et A. L’automassage et le massage du ventre // Naturisme. La grande revue de la culture humaine. 1936. 15 juil.

1166

Desbonnet E. Comment on devient athlète. Paris, 1910. P. 134.

1167

См.: Mathieu P. Op. cit. P. 3sq. См. также: Monet J. La Naissance de la kinésithérapie. Paris: Glyphe, 2009. Описывается весь комплекс имеющихся в распоряжении врачей.

1168

Voronoff S. Quarante-Trois Greffes de singe à l’homme. Paris: Doin, 1924. P. 94.

1169

Tissié P. La Fatigue et l’Entraînement physique. Paris, 1897. P. 3.

1170

Первый из этих текстов, недавно переведенный на французский язык, принадлежит американскому автору: Emerson R. W. La Confiance en soi et autres essais. Paris: Payot/Rivages, 2000.

1171

Lerne J. de. Comment devenir plus fort. Paris, 1902.

1172

Roudès S. Pour faire son chemin dans la vie. Paris, 1902.

1173

См.: Defrance J. L’Excellence corporelle. La formation des activités physiques et sportives modernes, 1770–1914. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 1987. P. 135; речь идет о книге Müller J.-P. Mon système. 15 minutes de travail par jour pour la santé. Paris, 1905. См. также цифры, приведенные в: Müller J.-P. Le Livre du plein air. Paris, 1909. P. 1.

1174

См. выше. С. 189. См. также: Chittenden R. Physiological Economy in Nutrition. N. Y., 1905.

1175

См.: Atwater W. O., Rosa E. B. A new respiration calorimeter and experiments on the conservation of energy in the human body // The Physical Review. Sep. 1899.

1176

См.: Atwater W. O., Benedict F. G. Experiments on the Metabolism of Matter and Energy in the Human Body (1900–1902). Washington, DC, 1903.

1177

Ruppli C. E. Le Métabolisme basal. Essai d’étude générale, techniques et resultants. Bordeaux, 1929. P. 68.

1178

См. выше. С. 232.

1179

Labbé M., Stévenin H. Le Métabolisme basal. Paris, 1929. P. 219. «Теория Бушара разбита вдребезги». Более точные исследования позже окажутся менее убедительными в отношении основного обмена у людей, страдающих ожирением. См. также: Besse G. Morphologie et Physiologie animales. Paris: Larousse, 1953. P. 452.

1180

Ibid. P. 218; см. также: Laroche G. Le Métabolisme basal en clinique. Paris, 1931. P. 7.

1181

Feuillade H. et M. Op. cit. P. 37.

1182

Heckel F. Op. cit. P. 51.

1183

Labbé M., Stévenin M. Op. cit. P. 220.

1184

Ibid. P. 219.

1185

Pour maigrir // Le Printemps. Moniteur des modes illustrées. 1921. No. 3.

1186

Riva M. Marlene Dietrich par sa fille. Paris: Flammarion, 1993. P. 133.

1187

Heckel F. Op. cit. P. 194, 221.

1188

Votre beauté. Avr. 1937.

1189

Béraud H. Op. cit. P. 19, 88, 114, 124, 149. Произведения Беро следует читать отстраненно. История, рассказанная в 1922 году, является новаторской в культурном отношении. В более поздних текстах автора присутствуют политический экстремизм и оскорбительные высказывания — в частности, в произведениях, написанных во время его сотрудничества с немцами, из-за которого автор был осужден за коллаборационизм.

1190

Ibid. P. 43.

1191

См. выше. С. 245.

1192

Béraud H. Op. cit. P. 29.

1193

См. выше. С. 143.

1194

Ibid. P. 299.

1195

См.: Popkin B. M., Doak C. M. The obesity epidemic is a worldwide phenomenon // Nutritional Reviews. 1998. No. 56. Более «антропологическую» концепцию см. также в: Gilman S. L. Op. cit. P. 12.

1196

См.: Prentice A. M., Jeb М. Beyond body mass index // Obesity Reviews. 2001. No. 2.

1197

Collange C., Gallois C. La Grosse et la Maigre. Paris: Albin Michel, 1994.

1198

Peto R., Whitlock М. Body-mass index and cause-specific mortality in 900 000 adults: collaborative analyses of 57 prospective studies // The Lancet. 2009. March 18.

1199

См.: Le Monde. 2009. 19 nov.

1200

Книга Вигарелло вышла в 2010 году. В настоящее время число страдающих ожирением в мире оценивается примерно в 1 миллиард (оценки 2024 года).

1201

См. опросы ObEpi, проводящиеся во Франции каждые три года начиная с 1997 года: www.lanutrition.fr/ObEpi (в настоящее время страница недоступна).

1202

См. речь Билла Клинтона о «весе нации», произнесенной 27 июля 2009 года на конференции Центра по контролю и предотвращению заболеваний (Centers for Disease Control and Prevention).

1203

См.: Enquête ObEpi, 2006.

1204

Rolland-Cachera M.-F., Bellisle F. No correlation adiposity and food intake: why are working class children fatter? // American Journal Clinic of Nutrition. 1986. No. 44.

1205

См.: Sobal J., Stunkard J. Socioeconomic status and obesity: a review of the literature // Psychological Bulletin. 1989. No. 105.

1206

См.: Lambert J.-L. L’Évolution des modules alimentaires en France. Paris: Lavoisier, 1987.

1207

Delaveau P., Jaffiol C. Expliquez-moi l’obésité. Comprendre, prévenir, traiter. Paris: Pharmathèmes, 2005. P. 24.

1208

Ibid. P. 27. См. также: Obésité et mortalité // La Lettre de la NSFA. Sep. 2006. No. 21.

1209

Emery C. Évaluation du coût associé à l’obésité en France // La Presse médicale. Vol. 36. Juin 2007.

1210

Czernichow S., Basdevant A. Conséquenes médico-économiques de l’obésité // Médecine de l’obésité / Dir. par A. Basdevant et B. Guy-Grand. Paris: Flammarion, 2004. P. 28.

1211

См.: Proposition de loi relative à la prévention et à la lutte contre l’obésité présentée par MM. R. Courtaud, C. Saunier, M. Rainaud. Sénat, 6 mai 2008.

1212

Согласно данным сайта WorldObesity, в 2019 году расходы, связанные с ожирением, составили 50,5 млрд евро (https://data.worldobesity.org/country/france-71/#data_economic-impact; дата обращения: 19.09.2024).

1213

Le Guen J.-M. Obésité, nouveau mal français. Pour une réponse politique à un fléau social. Paris: Armand Colin, 2005.

1214

Ibid. Proposition de loi relative à la prévention et à la lutte contre l’obésité. Op. cit.

1215

Mazzoli R. La lutte contre l’obésité // Marketing Magazine. 1er décembre 2004.

1216

См.: La déclaration d’urgence sanitaire publiée par le collectif Obésité: www.obesipub.org.

1217

Le Guen J.-M. Op. cit.

1218

См.: Fischler C. Op. cit.; см. также: Basdevant A. Origines des obésités // Médecine de l’obésité.

1219

См.: Simon C. Alimentation, gain de poids et obésité // Médecine de l’obésité. P. 54.

1220

Cérisola A. S., Mistral J. L’obésité aux États-Unis. Enjeux économiques et défis politiques. Washington, ambassade de France, document de travail de l’agence financière. Mars 2004.

1221

Enquête INCA, AFFSSA/CREDOC/DGAL, 1990.

1222

Simon C. Op. cit.

1223

Ibid. P. 55.

1224

См.: Le Guen J.-M. Op. cit. P. 41.

1225

Nouvelobs.com. 2007. 27 fév.

1226

См.: Le Monde. 2007. 18 sep.

1227

См.: la Proposition de loi relative à la prévention et à la lutte contre l’obésité. Op. cit.

1228

Интервью с А. Бадеван: Le Monde. 2009. 19 nov.

1229

Интервью с А. де Данн // Ibid.

1230

См.: Durif-Bruckert C. La Nourriture et nous. Corps imaginaire et normes sociales. Paris: Armand Colin, 2007. P. 166.

1231

Ibid.

1232

Ibid.

1233

Ibid.

1234

Poulain J.-P. Op. cit. P. 115.

1235

Le Barzic M. Op. cit. P. 62.

1236

См.: Durif-Bruckert C. Op. cit. P. 170.

1237

См.: Waysfeld B. Le Poids et le Moi. Paris: Armand Colin, 2003. P. 72.

1238

Ibid. P. 59.

1239

Poulain J.-P. Sociologie de l’obésité. Paris: PUF, 2009.

1240

Le Barzic M. Déterminants psychologiques de l’obésité // Médecine de l’obésité. P. 62.

1241

Keys A. et al. The Biology of Human Survation. Saint Paul: University of Minnesota, 1950. Это первая работа о «голодном синдроме».

1242

Le Barzic M. Op. cit. P. 65.

1243

Ibid.; см. также: Corcos M. Le Corps insoumis. Psychopathologie des troubles et conduites alimentaires. Paris: Dunod, 2005.

1244

См.: Winand J. Aspects qualitatifs et quantitatifs du métabolisme lipidique de la souris normale et de la souris congénitalement obèse. Paris: Maloine, 1970.

1245

Nasser J. Taste, food intake and obesity // Obesity Reviews. 2001. No. 2.

1246

Clément K. Déterminants géniques de l’obésité humaine // Médecine de l’obésité.

1247

Basdevant A. Op. cit. P. 42.

1248

См. выше. С. 232.

1249

См. выше. С. 237–238.

1250

Basdevant A. Op. cit. P. 38.

1251

Simon C. Op. cit. P. 53.

1252

Basdevant A. Op. cit. P. 38.

1253

Ibid.

1254

Clément K. Op. cit. P. 85.

1255

См., в частности: Woods S. C., Seeley R. J. Adiposity signals and the control of energy homeostasis. Nutrition. 2000. No. 16.

1256

Basdevant A. Op. cit. P. 41.

1257

Ibid. P. 35.

1258

Le Barzic M. Op. cit. P. 60.

1259

Barsh G. S., Farroqi I. S., O’Rahilly S. Genetics of body weight regulation // Nature Genetics. 2000. No. 404.

1260

Schutz Y. Dépense énergétique et obésité // Médecine de l’obésité. P. 73.

1261

Basdevant A. Examen clinique // Médecine de l’obésité. P. 95.

1262

Clément K. Op. cit. P. 89.

1263

Ibid.

1264

Basdevant A. Op. cit. P. 45.

1265

См. один из провидческих текстов по этому вопросу: Rrovik D. Quand l’homme devient machine. Une nouvelle étape de l’évolution. Paris: Albin Michel, 1973.

1266

Poulain J.-P. Op. cit. P. 112.

1267

Dupuy et Berberian. Global, Boboland // Libération. 2009. 1 sep.

1268

См.: Fischler C. Op. cit. P. 354.

1269

Dubet F., Martucelli D. Dans quelle société vivons-nous? Paris: Seuil, 1998. P. 75.

1270

См.: Ehrenberg A. Le Culte de la performance. Paris: Calmann-Lévy, 1991. P. 281.

1271

Janov A. Le corps se souvient. Guérir en revivant sa souffrance. Monaco: Éditions du Rocher, 1997.

1272

Marinopoulos S. Le Corps bavard. Paris: Fayard, 2007.

1273

Doazan J., Grosse J.-C., Mathis J., Pellet C., Rebora J.-L., Senent F., Serena J., Siccardi J. Le corps qui parle. Huit pièces courtes. Paris: Les Cahiers de l’Égaré, 2001.

1274

Gauchet M. Je suis mon corps // Télérama. «Qu’avons-nous fait de la liberté?» Hors-série, 2007. P. 44.

1275

Pallardy P. Et si ça venait du ventre? Fatigue, prise de poids, cellulite, troubles sexuels, problèmes esthétiques, dépression, insomnie, mal de dos. Paris: Pocket, 2002.

1276

Le Barzic M. Op. cit. P. 64.

1277

Mincir Zen. 2009. No. 2.

1278

См.: Waysfeld B. Op. cit. P. 73.

1279

См.: Fischler C. Op. cit. P. 343.

1280

См.: Poulain J.-P. Op. cit. P. 112.

1281

Coupry F. Éloge du gros dans un monde sans consistance. Paris: Robert Laffont, 1989.

1282

Ibid. P. 191.

1283

Например, Высшая организация по борьбе с дискриминацией и за равенство (La Haute Autorité de lutte contre les discriminations et pour l’égalité, HALDE), созданная на основании закона от 30 декабря 2004.

1284

См.: https://www.allegrofortissimo.com (дата обращения: 23.09.2024).

1285

См. интервью с председательницей Allegro Fortissimo Вивиан Какьер от 7 октября 2008 на сайте www.ma-grande-taille.com.

1286

См.: Waysfeld B. Le Poids et le Moi. Op. cit. P. 146.

1287

Блог Сесиль на сайте www.allegrofortissimo.com, 11 мая 2009.

1288

Boucher J. La Grosse. Paris: Hachette pratique, 2009. P. 91.

1289

Ibid. P. 149.

1290

Ibid.

Content

Жорж Вигарелло
Метаморфозы жира
История ожирения от Средневековья до XX века

Введение

Часть первая. Средневековое обжорство

Глава 1. Быть толстым престижно

Глава 2. Жидкости, жир, ветер

Глава 3. Горизонты вины

Глава 4. XV век и спорная изысканность

Часть вторая. Толстяки Нового времени

Глава 1. Берега лени

Глава 2. Многоликая полнота

Глава 3. Исследуем изображения, уточняем термины

Глава 4. Принуждение плоти

Часть третья. От неуклюжести к бессилию. Эпоха Просвещения и чувствительность

Глава 1. Появление нюансов

Глава 2. Стигматизация немощи

Глава 3. Поддержание тонуса

Часть четвертая. Пузатая буржуазия

Глава 1. Утверждение расчетов

Глава 2. Увлечение классификациями

Глава 3. От химии к энергетике

Глава 4. От энергетики к диетам

Часть пятая. Начинаются «мучительные страдания»

Глава 1. Главенство эстетики

Глава 2. Ожирение с точки зрения «науки», ожирение с точки зрения «света»

Глава 3. Революция стройности

Глава 4. Говорим о мучениях

Как говорят об ожирении сегодня? Зло явное, зло скрытое

Констатация эпидемии

Принимаются ли меры?

Динамика худобы, динамика ожирения

Последствия стремления к стройности

«Многофакторный» мир

Собственное «я», испытание, идентичность

Заключение

Выходные данные

Примечания