Олег Ермаков

Круг ветра

Географическая поэма

Москва

2024

Издание осуществлено при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Художественное оформление

Валерий Калныньш

© Олег Ермаков, 2024

© «Время», 2024

* * *

С благодарностью Сюань-цзану, чья книга стала опорой этой[1].

Танский монах при жестоком ветре весело танцевал.

Дун Юэ. Новые приключения Царя Обезьян

Книга первая

Западный Край

Учителю географии Е. Д. Погуляевой

И слушать в мире ветер!

А. Блок

Глава 1

Хэсина, столица Цаоцзюйто

Уже пело.

На закате, в вечерних сумерках, погонщики подводили верблюдов и лошадей к реке. Здесь дорога пересекала реку, моста не было, видимо, из-за неглубокой воды. Лошадей, запряженных в повозки, не стали выпрягать, все равно надо было входить в воду. Река в это лето сильно обмелела. А может, и всегда так мелела. Или это вообще был приток главной реки. Скрипели колеса, лошади входили в речку, прозрачная вода пенилась вокруг их ног, животные склоняли головы, захватывали воду губами. Бритоголовый, спешившись, положил зонт на землю, подоткнул края шафранового одеяния и, не снимая сандалий, вошел в воду, шепча. Склонившись, он зачерпывал воду и поливал голову. Остальные тоже умывались, но воду из реки не пили. Двое наполняли кожаные бурдюки. Слышно было фырканье лошадей и верблюжий храп. С противоположной стороны реки дети молча смотрели на пришельцев. Вскоре к ним присоединился белобородый старик. Приложив большую ладонь ко лбу, он рассматривал караван. В городе, обнесенном стенами, лаяли собаки, кричали петухи, затянул свое сиплое утробное «иа» осел, но смолк, может, получил пинка. К старику присоединился молодой мужчина в полосатом халате, зеленом маленьком тюрбане. Они о чем-то переговаривались.

Они тоже еще не слышали, но уже видели полчище.

Старик поднял руку и ткнул корявым пальцем на сопки, подернувшиеся мутной завесой. Потом он подозвал одного чумазого босого мальчишку с запыленной смоляной гривкой и что-то сказал ему, тот вприпрыжку побежал было к реке, но мужчина его грубо окликнул. Погонщики поднимали головы, смотрели на них. Мальчишка переводил глаза со старика на мужчину. Тот снова что-то велел ему, и мальчишка повиновался, вернулся к своим друзьям. Старик повернулся к молодому чернобородому мужчине и начал что-то говорить. Тот слушал его, усмехаясь. И смотрел, как над сопками вспухает мутное варево дэвов[2]. А прибывшие в этот город странники ни о чем и не ведали, поили животных, умывались.

И наконец с сопок сорвался ветер, погнал вихры сухих трав, листву. Никто не успел опомниться, как забились края матерчатых покрытий на повозках и в воздух взмыл выцветший зонт. Лица всех обратились вверх. Все следили за тем, как странная птица стремительно уносится над глинобитными домами, башнями, стенами, четырехугольными храмами с колоннами и без крыш и белыми дворцовыми постройками на холме посреди города. Наверное, этот зонт сейчас, в эру Чжэгуань, видел весь город Хэсина[3] — столицу царства Цаоцзюйто. Так мог думать его бритоголовый хозяин в шафрановом одеянии. А на календаре самих жителей был, конечно, совсем другой год — 14-й год эры Йездегерда[4]. Погонщики обернулись и увидели, как над сопками уже встают космы пыльной бури, зловеще окрашенные закатным светом на высоте. А внизу уже быстро темнело, как будто ночь спешила все захватить, поглотить. Погонщики закричали и повели свой караван через речку.

Но из городских ворот уже вышли стражники. Один из них, при мече на поясе, в кольчуге, шишаке и плаще, выступил вперед и закричал зычно:

— Остановитесь! Стойте! Слушайте!.. — И, набрав воздуха, возвестил: — Аргбед[5] запрещает входить в город!

Свистящий ветер срывал слова и уносил их за улетевшим зонтом.

Погонщики замешкались.

Один из караванщиков в красном тюрбане, нахлобученном на оттопыренные уши, что-то крикнул в ответ стражникам совсем на другом языке.

Вислоусый стражник мотнул головой и повторил приказ на своем языке. Бритоголовый вопросил одного сопровождающего в черном тюрбане, в темной накидке, под которой тускло светилась кольчуга, что им кричат. Тот перевел речь стражника. Все растерянно смотрели на стражников. Тогда бритоголовый обратился к стражнику. Мужчина в черном тюрбане перевел:

— Мы паломники и пришли с миром! В повозках у нас священные книги и четыре рода вещей, которые мне дозволены: одежда монаха, еда и питье, постель, утварь и лекарства. И в сердце три сокровища: Фо[6], Дхарма[7] и сангха[8].

Ветер выхватывал слова из уст бритоголового, и вдогонку им летели слова переводчика.

Выслушав, вислоусый стражник отвечал:

— Такова воля аргбеда! Аргбед запрещает входить в город до особого распоряжения!

Бритоголовый кивнул за оголенное правое плечо и сказал, что им надо укрыться за городской стеной хотя бы на короткое время, пока не пройдет буря.

— Нет! — был ответ.

Верблюды хлопали своим темными огромными глазами, похожими на каких-то диковинных бабочек, лошади пугливо прижимали уши и коротко ржали. Погонщики заматывали лица, пробовали на прочность веревки повозок. Бритоголовый замолчал. Он обернулся к надвигающейся буре и, сложив руки у груди, ждал. Стражники ушли в ворота. Ухмыляясь, пошел за ними и мужчина в зеленом тюрбане. Детвора еще не уходила, но старик прикрикнул на них, и те нехотя последовали за мужчиной. А сам старик, наоборот, направился, прихрамывая и опираясь на суковатую гладкую палку, к пришельцам. Указывая снова за реку, влево, на холм с какими-то строениями, он хрипло и громко заговорил. Мужчина в черном тюрбане быстро перевел его слова бритоголовому. Тот удивленно оглянулся на старика, потом посмотрел на холм, и улыбка тронула его полное лицо с толстыми губами.

— Амито-Фо![9] — воскликнул он радостно.

Мужчина в красном тюрбане и с растрепанной пегой бороденкой и такими же усами, прикрывающими странно выпирающую верхнюю челюсть, тут же отдал приказ, и погонщики начали поворачивать караван; они заставили верблюдов перейти на неторопливую иноходь и сами побежали рядом; за верблюдами последовали и навьюченные лошади и лошади с повозками. Позади всех спешил бритоголовый в шафрановом одеянии.

Старик поднимался к городским воротам. Здесь он нагнулся, поднял связку умятой верблюжьей колючки, собранной для очага, закинул ее за спину и пошел, опираясь на палку. В воротах остановился и оглянулся.

С сопок валила колышущаяся стена или целое воинство дэвов, да всюду темнели шары пустынных и степных переплетенных трав, будто головы злобных существ, а сломанные ветки тополей мелькали тонкими руками-костями. И какой Рустам справится с этим воинством? Да еще над их головами раскинула свои черные бескрайние крыла птица Симург, что наречена летающей горой. В когтях и слона утащит. А где ее покоритель Исфандиар?.. Где его железный сундук, ощетинившийся острыми мечами? На сундук-то и бросился Симург, словно барс на олененка, да и весь изодрался и залил черной кровью склоны гор и луг, рассыпал перья по земле толстым ковром… И не птенцы ль того Симурга летят мстить, и воздух наполнен перьями их родителя. Такую сказку уже задумал старик для своего внука с черной пыльной гривкой, пока глядел на вал пыли и спешащих к Тепе Сардар странников.

«Не успеют».

И он вошел в ворота.

А странники бежали, задыхаясь в порывах секущего песчинками ветра, погоняли животных. Одеяние бритоголового трепетало странным пламенем. И уже шары спутанных корявых трав падали на верблюдов и лошадей, ударяли в погонщиков. Караван достиг подножия Тепе Сардар. Теперь надо было подняться в монастырь. И буря поглотила странников клубящейся пастью.

Глава 2

Когда иссеченные песком, исхлестанные ветками, избитые камешками путники добрались до стен монастыря, деревянные ворота оказались открытыми. Значит, их ждали. Но никого не было видно. Хотя и видеть что-либо в коричневой свистящей мгле было почти невозможно. И все-таки вход в монастырь был найден. Задыхающиеся люди ставили животных у стен, укрыв им головы мешками из грубой ткани. Люди шли вдоль стен, ощупывая их, чтобы добраться до какого-либо помещения, пока не наткнулись на двери, тут же распахнули их и стали быстро входить внутрь.

— Все? — прокашлявшись, хрипло спросил мужчина в черном тюрбане.

Люди называли свои имена:

— Банупрасад.

— Джаянт!..

— Махендра!..

А в это время монах, накрыв голову накидкой и крепко прижимая ее вокруг головы, еще блуждал по двору в гудящей мгле и упал, натолкнувшись на камень. Ветер чуть не вырвал из рук накидку, но монах успел ухватить ее. Другой рукой он ощупывал камень. Вначале ему показалось, что под рукой какая-то колонна, лежащая на земле. У колонны были украшения в виде крупных виноградин, что ли. Или это были, скорее, лепестки цветка? Не лотоса. А какого-то другого цветка. А может, это были волны или грива какого-то животного. Или веер. Монах ощупывал колонну. Но их было две. Дальше шли какие-то складки. Колонны закончились, точнее, превратились в обработанный большой кусок камня. Но и на нем были волны или складки, может, какие-то желоба для стока вод. Поверх этих складок оказались хоботки или толстые стебли, венчающие еще одну колонну, параллельную земле. Она была немного выгнута вверх. Со странным чувством монах продолжал вести рукой по этой глыбе, удерживая другой накидку, снова намотанную вокруг головы и лица. Щиколотки резал песчаный ветер, в кожу впивались колючки.

И там, где верхняя колонна заканчивалась, переходя в крутой лоб, монаха озарило: слон!

Это был слон.

Он тут же увидел слона, подаренного правителем и так нелепо погибшего. Эти камни и детали мгновенно обрели целостность, словно волшебная сила — не оживила, но наполнила их смыслом. Осмысленный камень? Мертв ли он?

Раздумывать об этом можно будет и потом, во время дхьяны[10].

А пока надо было все-таки где-то укрыться от пыльных вихрей, охватывающих тело со всех сторон, наполняющих одежду горячими и колючими змеями.

Но монах не мог теперь оторваться от камня, обретшего смысл. Только дисциплина познания и заставляла монаха следовать за ощупывающей рукой, а не бежать в укрытие.

Как уже не раз случалось, монах сразу вошел в состояние делания. Это умение он смог приобрести в Наланде, где провел годы, обучаясь у Шилабхандры.

Он снова думал о слоне, подаренном махараджей Харшей. Слон не сумел одолеть реку. Или не захотел ее одолевать… Разбойники загорелись захватить именно слона с паланкином, в котором по желанию царя должен был возвращаться на родину мудрый монах, одержавший много побед в диспутах с брахманами, — словно раджа истины. Что было совсем не так, и монах прекрасно понимал это. Сказано, чем может владеть монах: кашая[11], еда и питье, постель, утварь и лекарства. В повозках были книги, изображения и изваяния, монастырские чаши, ароматные палочки для курений. И все это можно считать тоже и пищей, и лекарством. И все это уже принадлежало сангхе, монастырю в Чанъани[12], куда держал путь караван. Принять в дар белого слона монах согласился лишь с одной целью: передарить его императору Поднебесной.

И еще монах подумал о слоне из знаменитой джатаки[13], который жил одиноко в лесу, питаясь листьями и побегами лотосов, росшими в лесном озере, и вышел в окружавшую лес пустыню, услыхав зовы о помощи: там страдали люди, изгнанные злым царем; и слон пожертвовал собой, велев завялить свое мясо, а из внутренностей сделать бурдюки для воды, и так пересечь пустыню в указанном им направлении.

Но что делает здесь этот слон?

А может, это такой же слон, как и тот, к которому я прибрел еще по пути в Таньчжу?[14] Да, это было в Капише[15], где есть гора Пулисара[16]. В горе столь силен дух слона, что она принимает его облик, и место называется Каменный Слон. Там царь Ашока[17] воздвиг ступу Каменный Слон.

Рука двигалась дальше и снова нащупала некие волны, и монах вспомнил волны на Ганге, перевернувшие лодки. Все уцелели, достигли берега, но драгоценные письмена намокли, и пришлось все срочно сушить, а что-то даже и переписывать. Благо там неподалеку был монастырь, чей настоятель уже прослышал о путешествующем мудреце из далекой Тан. Его монахи дружно взялись за дело, рассевшись на каменных плитах во дворе.

И вот уже рука ухватилась за толстый каменный лист — или это было ухо слона? Несомненно. Рука скользнула дальше и напала на мелкие бугорки, их было множество, как если бы странник вдруг вышел на кочковатое место или ступил на солончак, — на западе Таньчжу в тамошней стране Саураштра[18]. Он даже почувствовал особенный запах соли, которую там добывали после сезона дождей, в октябре, откачивали из болотистой местности воду, соль собирали в кучки и сушили.

Там он поднялся на гору Уджджьянта с монастырем на вершине. Монастырь был высечен в самой горе, поросшей густо лесом с родниками и ручьями. Песни птиц и хладный клекот родников и ручьев навсегда запомнились ему…

Внезапно пальцы наткнулись на… на червячка солнца. И он отдернул руку, словно обжегся. И уже все понял. Мгновенно слон, солончак вблизи монастыря на горе Уджджьянта, весь путь от Чанъани до Таньчжу и по Таньчжу и наконец сюда, весь путь с великими пустынями — Большой Песчаной[19], другими, с Большим Чистым озером[20], с Большими Снежными Горами[21], с великими реками Цзинцзя[22], Синьду[23], с городами и морями и одним океаном — Да Хай[24], с зелеными полями и пышными лесами, полными птиц и зверей, весь путь, посреди которого возвышается древо пути Шу[25], обычное дерево с корой, ветвями и листьями, — но почему же Татхагата[26] взирал на него с благодарностью и благоговением семь дней? — Ибо это была Гайя — пуп земли, — и вот весь путь его так озарился этим деревом, которое свернулось солнечной точкой под пальцами, — и это была лакшана[27] на каменном лбу Татхагаты. Солнечная родинка вечного просветления.

«…И где я дотронулся до нее?

Здесь, в захолустном городе Хэсина».

И тут донеслись крики:

— Бханте![28]

— Бхо!..[29]

Монах мгновенье размышлял, идти ли ему на крики, ведь в столь ослепительный момент всегда слетаются на яркий свет преты и ракшасы[30], чтобы искушать и уводить во мглу, но тут долетел клич:

— Махакайя![31]

И монах пошел на зов. Так его звал другой монах, Дармадев, отправившийся с ним в далекую страну Тан из монастыря Шраманера, что неподалеку от Ступы Возвращения Коня, того места, где царевич Шакьямуни сбросил дорогие одежды и украшения, отпустил своего коня, предпочтя посох странника уздечке, седлу, и сказал: «Здесь я выхожу из клети, сбрасываю оковы». И, как видно, неспроста Дармадеву подчиняются все лошади каравана. Прозвище ему дал один лесоруб у Ступы Возвращения Коня: Хайя[32].

«…Но возвращается не он, а я. Хотя, как знать, возможно, Дармадев в одном из перерождений и жил в Чжунго…[33] — подумав так, монах изумился. Что это? Вдруг Ханьские земли снова становятся Срединной страной, хотя за долгие годы странствий по истинно Срединной земле — Таньчжу, где родился Будда, я думал о родине только как об окраине… И даже не хотел туда возвращаться, как тот монах, что сопровождал моего предшественника Фа-сяня[34], сказавшего, что…»

— Махакайя! — снова закричал Хайя.

И монах шел дальше, защищая лицо сангхати[35]. Споткнулся и упал, быстро встал, озираясь. Ветер все-таки вырвал сангхати и тут же как будто сожрал. Глаза забило пылью и песком, в лицо больно впились каменные крошки и кусочки игл верблюжьей колючки. Монах схватился за лицо.

Опять раздался крик, рваный, протяжный. Монах слепо пошел за ним. Если монастырь — а это был монастырь, как сказал ему тот старик у городских ворот, — обнесен стеной, — а он, конечно, окружен стеной, это они видели собственными глазами, снизу, пока еще полчище Мары[36] не напало на них, — монах в конце концов придет в вихару[37]. Надо найти стену. Но уже он видел очертания стен, ступы, вихары. Первый натиск бури миновал. Самую густую пыль сносило с этого холма.

И монах увидел фигуру идущего к нему человека. По ветру трепались его длинные волосы, выбившиеся из-под накидки и чалмы. Даже в этой пыльной мгле они были яркими. Это был Бурай, Злой, или Адарак, Рыжий, — Злой Араб, или Рыжий Араб. Он пристал к каравану как раз во время нападения разбойников, позарившихся на белого слона у Инда. С ним были два его слуги, такие же воинственные и отлично вооруженные. Втроем они сумели прогнать восьмерых разбойников, но одного из слуг зарубили, а второму убегающий разбойник, на ходу выстрелив из лука, нанес смертельную рану — стрела впилась в горло, и через сутки он тоже умер. Адарак оказался странствующим воителем. Поссорившись с начальником дворцовой стражи правителя Синдху[38], в которой он служил, Адарак отправился искать лучшего правителя. Архат[39] Упагупта часто навещал эти края, наставляя людей… Но что толку? По реке Синьду[40] обитает жестокосердный народ. Нет над ними власти ни Будды, ни правителя. Хотя они и бреют волосы и усы, будто приверженцы истинного пути, и даже носят крашеные одежды, как бхикшу[41], но убийство и грабеж им милее сутр и жертв цветами. А ведь архат, прибыв туда по воздуху, творил чудеса и наставлял этих животных в облике людей. И они напялили одежду бхикшу и побрились, отступились от убийств и грабежа. Но время, как Инд цветочную пыльцу, унесло поучения, и они взялись за старое. Адарак отзывался о них с презрением и вообще едва ли принимал за людей. Да и всех остальных считал менее способными и храбрыми, нежели благородные воители его рода-племени. На привалах он любил распевать стихи своих родичей:

Меткий лучник из бану суаль

Край бурнуса откинет, бывало,

Лук упругий натянет, и вмиг

Тетива, как струна, застонала.

Сколько раз он в засаде следил

За газелью, ступавшей устало

К водопою по узкой тропе,

И стрела антилопу пронзала,

И мелькала в полете стрела —

Так летят угольки из мангала.

У стрелы были перья орла

И о камень отточено жало…[42]

Пел он по-арабски, а потом переводил. Говорил, что это был великий поэт Имру аль-Кайс, самый великий из поэтов, сын последнего царя наждитского княжества йеменского племени Кинда, аль-Худжра II ибн аль-Хариса Киндского царства, который прогнал его за любовь к вину и разгулу, а еще и за пристрастие к стихам. Но как узнал этот скиталец о гибели отца, то поклялся отомстить, убил главу враждебного племени, да в дело вступил другой враг, и поэту пришлось спасаться бегством. Судьба забросила его далеко от родных песков, в Рум[43], и тамошний император принял его приветливо, только наш поэт не утерпел и приударил за его дочкою — и был изгнан. Хотя, говорят, что дело и не в дочке, а в том, что он якшался с врагами Рума — персами. И от гнева императора скрывался в Анкаре. Но и туда дотянулась длань карающая: ему была прислана отравленная одежда. Поэт не утерпел, вырядился и умер, покрытый язвами.

Иногда казалось, что Адарак сам Имру аль-Кайс и есть.

Он высмеивал миролюбие монахов и говорил, что лучшая сутра на земле — это свист лезвия дамасской стали. Только эта музыка мир и сулит. Монахи и погонщики виновато помалкивали. Неизвестно, как все обернулось бы, если бы в момент нападения тех лихих людей на берег не выехал странствующий воин с рыжими развевающимися волосами. За свои слова он заплатил жизнями верных слуг. И все отводили глаза, глядели на языки пламени костра на привале. И когда этот Злой Араб предложил сопровождать караван некоторое время, ну пока не отыщется хорошее место для службы, никто не стал возражать.

И сейчас именно он подошел к монаху, схватил крепко его за руку и увел в вихару.

Уф, наконец-то…

Глава 3

В помещении было сумрачно. Монах кашлял, тер глаза. Ему поднесли ковш воды, и он жадно отхлебнул из него, потом еще. Кто-то мокрой тряпкой принялся протирать ему лицо. Как вдруг ноги его ослабели, и он повалился, его успел подхватить, кажется, Адарак или кто-то другой, может, наставник монастыря в Чэнду[44], предупреждавший его при посвящении о том, что для следования истинным путем надобны крепкие ноги… Он даже увидел его тихое желтоватое лицо с маленьким подбородком и большим лбом, дряблые руки… Да и ходил он уже с трудом, но все знали, что в пути его ноги проворны.

Жив ли ты, наставник Дацзюэ?.. Я навещу монастырь и поведаю о йоджанах и десятках тысячах ли[45] этого пути. То-то он подивится… И мой старший брат, Чанцзе, да и остальные братья.

И лица всех трех братьев замелькали перед ним. А за ними и грустное лицо с родинками, лицо матушки, оставленной в их добром и уютном доме в Коуши[46]. Ох, как давно это было. Ему едва исполнилось тринадцать, и старший брат сманил его в Цзинтусы в Лояне, монастырь Чистой земли. И как матушка ни просила, ни умоляла, он не послушался. Его влекли подвиги пути. И старший брат вел его… Да вот в этот путь за сутрами и не решился пойти.

Старший брат смотрел на него сквозь ветви монастырского сада.

Или Чанцзе смотрел на прилетевшую туда птицу, изумрудную, с кольцом розовых перьев вокруг шеи, подарок махараджи Харши, говорящий попугай… И чудесным образом эта птица перенеслась в монастырь брата, чтобы поведать о пути младшего.

— Бхикшу! — окликали его, били по щекам и брызгали водой в лицо.

Он открыл глаза. По стенам тускло горели плошки с маслом, кое-как освещая внутренности вихары.

— Махакайя, — грубо, но почтительно звучал голос Хайи, — мы думали, тебя унесли преты.

— Надо меньше раздумывать, — медленно произнес Адарак. — Не раздумывает стрела с орлиным оперением — и попадает в цель.

Он снял тюрбан и начал вытрясать из своей шевелюры пыль.

— У человека голова немного больше наконечника стрелы, — ответил ему из-за спины мужчина в красном тюрбане и с пегой бородкой.

Адарак обернулся и смерил взглядом человека в красном тюрбане, из-под которого торчали большие уши.

— Вот поэтому сабли частенько и обтачивают их, — ответил он в своей обычной неторопливой манере.

Монах попытался встать, но Хайя удержал его.

— Махакайя, приди в себя. А не то упадешь.

— И кто тогда приведет нас в страну тысячи пагод и шелковых небес, — гнусаво сказал мужчина с пегой растрепанной бородкой.

Еще отправляясь в путь по указу раджи Харши, этот человек говорил хорошо, чисто, но один из напавших разбойников огрел его дубиной, сломал переносицу и верхнюю челюсть. Теперь на носу у него была вмятина, и говорил он гнусаво, а верхнюю губу распирала неровно сросшаяся челюсть. И погонщики между собой стали кликать его Бандар (Обезьяна). И Готам Крсна, — таково было его настоящее имя, — услышав это, совсем не обиделся. Он был весельчак.

— Шива обратил милость и на меня, — заявил он, играя агатовыми глазами. — Правда, не кусок прасада принес Ваю, а тумаков. Но надо уметь вкушать и тумаки, как прасад.

Монах просил объяснить, что это значит. Что ж, Готам Крсна охотно ответил на его просьбу. Шива однажды наложил заклятье на человека, и тот стал обезьяной; бог ветра Ваю похитил кусок сладкого прасада у Агни и нес его, обронил, обезьяна его съела и разродилась Хануманом, царем обезьян, помогавшим Раме отыскивать его Ситу. Мать обещала, что Хануман будет всю жизнь есть сочные яркие плоды, и у него взыграло, он устремился к солнцу, намереваясь вкусить и от того, за что получил хорошую затрещину вышних сил, и упал со сломанной челюстью. Хануман на санскрите и означает «Сломанная челюсть». Ну а погонщики, не ведая ни санскрита, ни пали, на своем языке просто называют его Бандар, чему он, Готам Крсна, даже рад. Может, и ему предстоит стать героем какого-нибудь сказания. Ведь неспроста махараджа именно его назначил вождем этого великого каравана.

Караван, конечно, был вовсе не велик…

Монаху на своем пути доводилось встречать караваны, подобные дракону Ао Гуану, царю Восточного моря, — среди барханов горбы верблюдов с тюками терялись, как изгибы драконьего тела в волнах, скрываясь за горизонтом. «О нет, нет, не спорьте шриман Бхикшу Трипитак![47] Караван наш поистине велик», — возражал Готам Крсна.

Монаху не нравилось, когда его называли — шриман, и он просил не делать этого. Но Готам Крсна как будто забывал и снова и снова так обращался к нему. Да и звание это, придуманное им — Монах Трипитаки, — тоже казалось слишком пышным: то есть монах Трех Корзин Учения, всех священных текстов Дхармы.

Монах пытливо взглядывал на этого странного человека и думал, что в нем действительно есть какое-то обезьянье качество. Как будто он все время корчит рожи, машет хвостом, кажет язык с самым серьезным видом. Но Готам Крсна снова возражал, вопрошая, разве монах не раздобыл в своих странствиях всю «Трипитаку» на санскрите? «Нет, далеко не всю», — отвечал монах. «Потому что это и невозможно, — тут же говорил Бандар Крсна. — Для этого вам надобно увезти всю Индию в свою страну Тан». Помолчав, он степенно добавлял: «Я бы мог испросить у своего предка разрешения последовать его примеру, но, боюсь, возникнут трудности с реками: Ганга и Инд утекут сквозь пальцы!»

Насладившись недоумением монаха, он снисходительно объяснял, что когда-то Хануман кинулся в Гималаи на поиски целебной травы для спасения пораженного в сердце брата Рамы и, не сумев сразу сыскать чудодейственную траву на холме Садживи, просто вырвал весь холм и понес над землей, освещенной полной луной, — так что временами заслонял лунный свет влюбленным и стражникам, а также мудрецам и отшельникам, созерцавшим со своих башен и из лесных шалашей льющийся лунный свет среди звезд, а еще и служителям храмов, моливших Чандру[48] о посевах, о помыслах и о времени, ведь Чандра властвует над временем и ведает сомой — питьем, дарующим забвение времени…

Нет, этот Обезьян был сладкоречив!

Махараджа умел привлекать к своему двору талантливых людей и сам не чужд был творческих радений. И он хотел, видимо, чтобы в далекой стране Тан тоже оценили по достоинству дух его царства. Вообще, если бы не энергичные возражения, махараджа снарядил бы целое посольство. Но удалось его убедить, что книги — самые лучшие послы; а большой караван будет идти долго и привлекать много внимания, и это опасно. Махараджа внял этим доводам. Жаль только, что свои творения он так и забыл подарить. Его все время отвлекали неотложные дела управления страной среди враждебных соседей. К сожалению, махараджа в молодости много воевал, не давая никому покоя. Впрочем, и его не оставили бы в покое. Сутки Будды в его царстве были только сутками, не более.

Глава 4

— Что такое Сутки Будды, вы и сами знаете, — говорил Махакайя, оглядывая лица слушателей, сидевших вдоль стен вихары, на которых трепетали фитили в плошках с маслом.

Буран все продолжался, хотя уже и был не столь непроницаемо густ и свиреп. Но ветер с песком и пылью еще свистел вокруг построек монастыря на холме и проникал в вихару, отчего огоньки глиняных плошек, укрепленных на стенах, метались, будто огненные бабочки или глаза испуганных газелей. Монахи спать не хотели. Не так часто сюда заглядывают такие странники, видевшие полмира. А вот накормленные спутники Махакайи задремывали, слушая голос монаха и ничего не понимая, — ну, кроме Хайи, он bhāṣā traiviṣṭapānām[49]. разумел. А Готам Крсна знал пали, он был родом с восточного побережья Магадхи, а там этот высокий язык был в ходу не только между почитателями Будды. Иногда Махакайя переходил на этот язык «Трипитаки». Его тоже знали монахи и этого монастыря. Поэтому Готам Крсна тоже прислушивался, качал головой и временами трогал свой разбитый нос.

Поначалу и Махакайя был слаб, но после чаепития приободрился. Время трапез, как обычно, закончилось в этом монастыре еще в полдень. На иноверцев погонщиков, пришедших с Махакайей, это правило не распространялось. А вот Махакайя и монах Хайя пили только чай. Но каков это был чай! Травы явно собирали на склонах гималайского холма Садживи. Хотя тут и своих холмов и трав хватало. А когда его стал расспрашивать настоятель монастыря и глаза остальных монахов устремились на него с великой живостью, то и вовсе вдохновился на долгие речи. Кроме того, случившееся с ним во дворе монастыря происшествие тоже наполняло его какой-то таинственной силой. Будто солнечный червячок-протуберанец, kṛmika-bhānava[50] проник в его жилы и устремился по синим рекам, воспламеняя кровь. Мгновениями Махакайя останавливался, замирал, с изумлением думая о происшедшем — так внезапно, странно, неловко и в то же время просто, обыденно, — и продолжал насыщать слушателей рисом своих слов.

Он рассказывал, как отправился в этот путь.

Ему приснился сон.

Вот какой.

— Издали я заметил призывный блеск в песках. Приблизившись, увидел, что это какой-то металл, какой-то металлический предмет. Появились люди, привлеченные блеском; они принялись очищать этот предмет, и вскоре из песка показался глаз, появились губы, — это была маска, золотая маска Будды. Но не вся, а только половина. И эти люди переговорили между собой и вдруг решили, что место, где находится другая половина, известно именно мне. Они обступили меня со своими кирками и заступами и, размахивая ими, потребовали открыть то, что мне известно. Я пытался их убедить, что они ошибаются, я ничего не знаю, и тогда они накинулись на меня и стали истязать, вырывать кирками из тела куски мяса, я кричал… И тут появился Татхагата. Все замерли с занесенными окровавленными кирками и забрызганными моей кровью лицами. Татхагата приблизился и помог мне встать. И мы пошли по пескам. Татхагата сказал, что покажет мне, где восходит Тяньлан[51]. «А другую половину маски?» — глупо спросил я, хотя видел перед собой все лицо живого Татхагаты. «И ее ты увидишь, — отвечал он. — Следуй за Небесным Волком». — «Но как? — спросил я. — Идти ли мне ночами?» — «Нет, ответил Татхагата, я научу тебя видеть звезду и днем, и она приведет тебя туда, где много оленей», — так молвил Татхагата. И еще он сказал: «Все дхармы опираются на местопребывание во вместилище». И я слушал. И он добавил, указывая на огонек в небе: «Алая!»

И я проснулся.

Так я понял, что должен выступить в путь — сначала на запад от столицы, а потом на юг, где и восходит Небесный Волк. Идти за «Йогачарабхуми-шастрой».

— Смею ли спросить, почему вы так решили? — подал голос настоятель, средних лет человек с головой, похожей на дыню, и близко посаженными какими-то изумленно пытливыми глазами.

— Алая-виджняна[52] изучается в этой книге, — отвечал Махакайя. — Татхагата сравнил это с самой яркой звездой, Небесным Волком, или в Индии — Охотником на Оленей. Сознание-вместилище должно быть озарено до самых уголков, дабы навсегда исчезло неведение. Как этого достичь? Речи об этом мы вели в монастырях Чжунго, но возникало много недоразумений и споров, потому что «Йогачарабхуми-шастры» целиком нигде ни у кого не было. Я искал ее в отдаленных уголках, исходил родные дороги Чжунго, забирался в леса и ущелья, но находил лишь отрывки и толкования вкривь и вкось… И наконец меня настиг этот сон. Но император отклонил прошение, поданное на высочайшее имя наставником монастыря в Чанъани. Императорская канцелярия ответила так: «Известно, что Чанъань, столица великой империи, устроена в соответствии с гексаграммами „И Цзин“ и небесами. На возвышенности равнины Луншоуюань с учетом гексаграммы Цянь[53], с севера на юг разместились дворец, град императора и жилые районы. Дворец императора севернее центральной оси — как Тянь-цзи-син[54] и Бэй-доу[55]. Разные приказы — звезды Пурпурной Малости[56], что южнее Полярной звезды и Северного Ковша. Кварталы и рынки, восточный и западный, — словно сонм других звезд, что кружат вокруг главной звезды — Тянь-цзи-син. И кварталов тринадцать, а это значит: двенадцать месяцев года и один добавочный. И кварталы, что впритык ко дворцу — по четыре с запада и востока, — это осень и весна, зима и лето. И главная улица Чжуцюэдацзе идет прямо с юга на север, длинная и широкая, как Серебряная Река[57]. Какой же светоч надобен еще монахам? Разве император не сияет подобно Тяньлан? А мудрецы чиновники не горят вокруг звездами? Сюда устремляются лучшие умы всей Срединной страны и соседних государств. Варвары получают в награду ханьские[58] фамилии. И варвары почитают императора родителем и называют его Небесным каганом. По пустыне Шамо[59] проложили Дорогу к Небесному кагану. Арабы и персы стремятся в Чанъань. А праздничные шествия у ворот Аньфумень с десятками тысяч зажженных фонарей на Празднике фонарей? Мотыльками к ним слетаются живописцы и поэты, чтобы не сгореть, а дать ярче вспыхнуть своему таланту…»

Монах замолчал смущенно. По знаку наставника ему дали воды. Монах поблагодарил, отхлебнув, и сказал, что ответ канцелярии был немного короче. Просто он пятнадцать лет не видел родную землю, ее города и столицу Чанъань. А ведь ему надо рассказывать о других чужеземных городах и селениях, о землях Индии.

— Но многие из нас жили в Индиях, — мягко возразил наставник Чаматкарана. — И слушать о стране Чжунго для нас отрадно.

И в это время донесся мощный храп. Это храпел кто-то из караванщиков. Вскоре к нему присоединился и другой. Монахи переглядывались, пряча улыбки.

Махакайя взглянул на Чаматкарана и спросил, здесь ли им отведено место для ночлега? Чаматкарана ответил, что нет, надо перейти в другое место, приют для странников. И Готам Крсна разбудил погонщиков:

— Эй вы, невежды и лентяи! Нечего тут дудеть в свои трубы и бить в барабаны брюх. Шриман Бхикшу Трипитак обойдется и без вашей музыки, варвары.

Почесываясь и зевая, люди вставали, топтались. Никому не хотелось выходить на улицу, где все еще завывал ветер, идти туда, где оставили животных и сложили вещи, разбирать свои постели. Но ничего не поделаешь. Монахи им помогли и увели в саманный дом с плоской крышей. А потом вернулись, чтобы слушать рассказ Махакайи. Но и Махакайя сомлел. Подъем сил также внезапно прошел. Он еще отвечал на вопросы Чаматкараны, но уже вяло, с трудом преодолевая навалившуюся усталость и сонливость. И Чаматкарана предложил всем спать. Махакайя не стал возражать. Он поднялся, собираясь идти в дом для странников, но Чаматкарана остановил его, сказав, что он и Хайя могут спать здесь, в вихаре, вместе с сангхой. И после всеобщего пения мантры защиты: «Ом Махадевайя намах!» — они устроились у стены. Вскоре все огоньки в плошках были погашены. И наступила тьма.

Монах лежал на травяной подстилке, завернувшись в верблюжье одеяло, и пока не мог уснуть, хотя только что еле разлеплял глаза и губы для пения.

Снова происшедшее во дворе виделось ему как бы со стороны. Блуждания в воющей мгле… Разве не так же блуждают все существа в этом мире? И неведение, страсти, жажда застят им глаза, как песчаные и пыльные космы сарги[60]. Но однажды ты приходишь к Татхагате. К его образу. Татхагата лежащий знаменует достижение главной цели — ниббаны[61]. Одолеть поток жизни и возлечь в созерцательном спокойствии. Алая-виджняна опустошена. Больше нет ничего, кроме ясного света.

Глава 5

Газни, 1362 год солнечной хиджры[62]

Уже пело.

В горячем воздухе за речкой струились глинобитные дома с плоскими крышами; направо — ряды дуканов с разноцветьем одеяний и земных плодов… И Стас подумал, помешивая ложечкой в пиалушке горячий зеленый терпкий чай, подумал о плодах: какие еще бывают? Земные и… небесные? А что это такое, в принципе…

— Уф-ф… — произнес Георгий Трофимович и достал цветной, уже и так сырой, платок и промокнул плоский широкий лоб.

У него были толстые короткие пальцы, водянистые серые с зеленцой глаза, облупленный нос картошкой. И можно было подумать, что ему много лет, за сорок, а на самом деле — тридцать два или тридцать три, что-то Стас запамятовал… Солнце, ветры и забота делали свое дело. Вечная забота… забота. Забота. Человек находится в состоянии падения, падения в мир, который он не выбирал. И его одолевает забота. Так говорил Конь Аш Два О. Или Заратустра. Или Хайдеггер. Короче, Федя Иванов, фанат Ницше.

У бога вечность, у человека — забота.

Вот Георгий Трофимович собой и олицетворяет эту заботу.

Вообще Федьке Иванову следовало все-таки учить не немецкий, а фарси и отправляться не в ГДР, а сюда. Тут еще есть развалины огнепоклонников, башни молчания, в которые они сбрасывали трупы, дабы не осквернять землю… И сам Заратустра похоронен где-то на севере, в Балхе. Тут он ходил три тысячи лет назад, сочинял свои гаты. А Федька прохлаждается в Плауэне, столице немецкого кружева. Потягивает немецкое и чешское пивко, глядя на шпили готических соборов, слушает своего любимого Иоганна Себастьяна, даже познакомился с тамошним органистом…

И как бы заговорил наш Ницше, окажись здесь?..

Стас представил долговязую сутулую фигуру, продолговатое светлое лицо Феди, его серые глаза, меланхоличную улыбку. В лагерях на летнем солнце он сразу обгорал, делался красным, будто именно его за проказы и буйства в небесных чертогах Нефритового императора бросали в печь, чтобы выплавился воровски проглоченный эликсир бессмертия. Хотя не он был этой буйной обезьяной. Федька в прежнем воплощении был белым конем-драконом. Безымянным. Но его русскую реинкарнацию все-таки наделили именем: Конь Аш Два О. Ну прототип дракон обитал ведь под водой. А Иванов в увольнительную куда бежал? Домой? За пирожками? Нет, в бассейн. Он родился под знаком Рыб, за тотемом своим и охотился в школьные годы — в реках и озерах СССР с ластами, маской и подводным ружьем.

Пропылила за речкой машина с зелеными. Солдатами правительственных войск в неказистой зеленой форме. Они ехали в кузове, дружно раскачиваясь, и, грешным делом, напомнили Стасу баранов.

Воевать зеленые не любят и как-то не умеют. Все здесь держится на ОКСВА[63] и ХАДе[64], да Царандое[65] еще. Не хотелось бы тянуть службу с советником у зеленых. Так что Стасу, наверное, повезло. То и дело зеленые поднимают мятеж, чикают своих командиров, а то и действуют с ними заодно, срезают головы шурави мушаверу[66] и его толмачу, такому же лейтенантику, как Стас, захватывают оружие — и в горы, к братьям по разуму.

Оно уже ныло, ныло в горячем воздухе…

Веяние Аирйанэм-Ваэджа.

Конь был самым благодарным его адресатом, он требовал все новых и новых подробностей об Аирйанэм-Ваэджа, Арийском просторе, воспетом Заратустрой. Это, разумеется, неточное толкование названия. Последнее слово филологи предлагают переводить, учитывая древнеиндийский корень, как ложе реки и двигаться с большой скоростью. Но и название Иран нельзя упускать из виду, то есть Эранвеж — Иранский простор.

Да, хорошее название вообще-то, как будто ветер веет, а может, уже и несется… закручивая джиннов пыли, встающих к небу, футболя косматые головы всякого степного праха…

Пока нет. Но это впереди. У Стаса было предчувствие самума. Отсюда не видна была степь, уходящая в провинцию Пактия, в сторону Гардеза, рощи пирамидальных серебристых тополей загораживали вид. Обычно оттуда самум и приходил. Однажды он видел его с холма, на котором посреди города высятся руины цитадели. А посреди этой крепости расположилась афганская дивизия. Они поднимались туда с Георгием Трофимовичем для встречи с информатором. Тот должен был ждать в одной из башен внизу. Там шла торговля. А в башнях гнездились птицы и жили кошки. Стас, конечно, сравнивал эту крепость с родной, смоленской, выстроенной Борисом Годуновым на четыреста лет позже, в семнадцатом столетии. У смоленской крепости было тридцать восемь башен. Остались после польской войны и войны с Наполеоном семнадцать.

Наполеон намеренно взрывал смоленские башни.

А тут штурмом крепость брали англичане в девятнадцатом веке. Высота башен и стен была примерно одинаковой. Но материал совсем другой, смоленский — кирпич, тяжелый и прочный, газнийский — глина, смешанная с камешками и травой. Дожди и ветры делают свое дело, грызут эту глину веков. Но удивительно, сколько башен всё еще стоят. Смоленские башни и сами жители разбирали на кирпичи.

Информатор не появлялся, и они сидели на склоне под башней, курили, Стас — пакистанские сигареты «Red&White», а Георгий Трофимович трубочку, купленную у дуканщика, хорошую, кривую, с чашечкой из какого-то крепкого красноватого дерева. Когда майор Новицкий неторопливо набивал ее табаком «Берли Иран» — он покупал этот табак у того же дуканщика, сын которого ездил по кандагарской дороге в Иран за табаком, трубками, сигаретами, кальянами, зажигалками и всякой мелочовкой и еще за чайниками всевозможных размеров и форм, пиалушками и чаем, — то всегда с усмешкой взглядывал на Стаса и вопрошал: «Покурим, Печорин?» Вспыхивала спичка, и меланхоличное лицо белоруса окутывалось дымком, пахнущим деревом, орехом, чуть-чуть печеным яблоком.

Стас этого дуканщика с порыжевшей от хны и курений бородой и зеленоватыми глазами Жамааха просил об одном одолжении: привезти из Ирана пару книжек. Он записывал неграмотному сыну Жамааха Рахмдилу название этих книжек: «Сайр ал-‘ибад ила-л-ма’ад»[67] и «Хадикат ал-хака’ик»[68]. И тот всякий раз то ли забывал о просьбе, то ли просто валял дурака. Жамаах ахал, качал головой и клялся Аллахом и пророком, что сын обыскал все в иранском Заболе, городе, что был неподалеку от границы, но так и не обнаружил эти книги великого Санаи.

Вообще это было как-то нелепо…

…И тогда сверху, сидя под башней, они и увидели грандиозное представление: надвигающийся самум.

Первым заметил его Георгий Трофимович. Он вытянул руку с дымящейся трубкой и ткнул ею в сторону цепочки далеких хребтов за Мраморной горой, возле которой располагался городок пехотного советского полка, и сказал, что он уже прет, вихура[69].

Стас долго всматривался и наконец увидел, что это уже и не цепочка далеких гор, точнее, что эта цепочка темного цвета движется. Нет, пока не движется, а как будто сотрясается на месте, как волна.

А потом горные хребты двинулись, да. Хребты с тонкими косматыми вершинами. Георгий Трофимович жалел, что не взял трофейный бинокль, подаренный сразу после одной операции по захвату командира местного отряда в пригородном кишлаке начальником Царандоя Хазратом Абдулом. Бинокль был немецкий, цейссовский.

Прикрытие Царандоя таилось в соседней башне, хотя крепость была безопасным местом, как и вообще весь центр города. Ну относительно безопасным, конечно. Но кто его знает, этого информатора, болезненного вида мужичка с кривым носом, жидкой бороденкой и фурункулами на шее. Кого он еще информирует? Здесь такие хитросплетения спецслужб, что впору снимать новый фильм про агента 007. Любой житель этого двухсоттысячного города может быть двойным и даже тройным агентом. Здесь тебе и встретились Запад и Восток, сэр Киплинг. Как это у него в «Арифметике афганской границы»?

Короче, пуля — дура, и невежественный парень с подведенными сурьмой — от сглаза и болезней и для остроты зрения — глазами вмиг обратит во прах годы учений британского парня. Или советского.

А самум, или вихура, как говорит товарищ майор, вырастал. Уже можно было различить тянущиеся к небесам шеи и диковинные головы этого вихуры. Вихура напоминал какого-то Змея Горыныча, точнее целое войско таких сказочных персонажей. И оно, это войско, безмолвно и неотвратимо перемещалось по степи от далеких-далеких гор.

Когда оно добралось до полка у Мраморной горы, то стало ясно, что самум движется на самом деле очень быстро. Это была какая-то игра времени и пространства. Пространство расторопно пожиралось временем. И — исчезало. Да, позади самума уже не было ни горных отрогов, ни кишлаков с дувалами и деревами, ни степи — ничего, только темно-коричневая завеса.

И по полковому городку катился самый настоящий девятый вал, чудовищно огромный, непроницаемый, бешеный. Какое-то время была видна Мраморная с пятнами разрытых склонов, где добывали необыкновенный мрамор — белый с прожилками цвета морской волны — для полковых нужд и отправки в Союз (похоже, контрабандной, но, как рассуждал капитан «Каскада»[70] Берснев, Союз должен покрывать расходы на интернациональную помощь; он же проговорился, что Первое Главное управление КГБ рассылает спецов-геологов по провинциям для разведки природных богатств и дальнейшей их разработки). Но в пехотном полку давно по достоинству оценили залежи мрамора и возводили из него туалеты, бани, каптерки, офицерские домики и отправляли мрамор в колоннах в Союз, а там уже из него будут строить бассейны, парадные лестницы, камины, облицуют какую-нибудь станцию метро. Станцию «Афганская».

Вскоре потонула и Мраморная. И потом вал поглотил кишлаки между полком и городом, картофельные и хлебные поля, печи для обжига кирпичей. И когда тонко заныли его трубы и скрипки, а лучше сказать — гайчак с грифом из ивы или тутового дерева, такая афганско-иранская скрипка, майор Новицкий выбил трубку, пригладил белесо-табачные небольшие усы и медленно встал. «Успеем до УАЗа?» И они кинулись вниз. А вихура уже гудел и ревел в рощах пирамидальных тополей, как невиданный орган азиатского Баха. Солнце померкло. В небе летели какие-то клочья, шары перекати-поля, кусок то ли материи, то ли газеты. Воздух тонко свистел. Кожу секли песчинки. И едва они заскочили в УАЗ, самум накрыл Газни, крепость.

Информатор так и не явился. Вечером его нашли с отрезанными и засунутыми в рот ушами и щепками в глазах. Можно было подумать, что он стал жертвой вихуры…

И вот снова Стас ощущал приближение этого оркестра под управлением вихуры. У него медленно натягивались жилы и сухожилия. «Вот какие симфонии звучат в Аирйанэм-Ваэджа, дружище Конь, — мысленно начал письмо в ГДР Стас, — что там твой Штраус, который не Иоганн, а Рихард…» Этого немецкого композитора Конь почитал даже больше Баха. Ну еще бы, ведь он наваял целую симфоническую поэму «Also sprach Zarathustra» — «Так говорил Заратустра».

Глава 6

Ом Амoгxa Шилa Сaмбxapa

Бxapa-Бxapa

Мaxa Шyддxa Сaтya

Пaдмa Вибxyшитe

Бxyдзa

Дxapa-Дxapa

Сaмaнтa

Авaлoкитe Хyм Пeт Сoxa… —

стройно пели монахи поутру мантру Чистой нравственности. И умытые лица монахов были чисты, глаза ясны. Пели они в храме, небольшом по высоте, но вместительном, с молитвенными красными барабанами, покрытыми золотистыми письменами, с курильницами, скульптурами Татхагаты и изображениями будд и бодисатв. Напротив входа был алтарь, и там возвышалась фигура сидящего Будды. И вид его был необычен: выпирали ребра, руки состояли из костей, живот глубоко западал, между ключиц обозначались провалы, мышцы шеи охватывали позвоночник, подбородок курчавился бородкой, нос резко выступал, и глубоко сидящие глаза были особенно пронзительны. Висевшие на локтях лохмотья ниспадали на ноги. Позади головы был круг. Будда, истязающий себя воздержанием от пищи. Он так ослабел, что выкупавшись в реке, не мог сам выбраться на берег, и ему подали ветки. И пастушка предложила чашку риса на молоке. Татхагата принял ее приношение. И тогда-то решил в сердце своем, что истязание плоти не ведет к просветлению. Но выход есть. Это — Мадхъяма пратипад — Срединный путь. Им и надо следовать. И там, под деревом, после вкушения молочного риса вскоре и вспыхнула в сознании Татхагаты всеозаряющая звезда бодхи. И дерево так с тех пор именуется. И я его видел. А среди монахов этого монастыря на родине Будды бывал лишь один монах, хотя Чаматкарана вчера и говорил, что многие из них жили в Индиях. Но Индией был когда-то и этот город Хэсина.

И монахи хотели услышать новый рассказ о родине Будды, о дереве бодхи и о многом другом.

И после утреннего вкушения вареной пшеницы с изюмом и лепешками все собрались в зале для дхьяны, пристроенном к храму слева. У гостей не было возможности хорошенько осмотреть монастырь. Горячий ветер не стихал. Он не нес с собой уже столько песка и пыли, но все же засорял глаза и мешал свободному дыханию. Махакайе уже доводилось проводить долгие дни в ожидании, пока уймется пыльная буря. Так могло продолжаться и день, и два, и больше.

Ничего не оставалось делать, как только ждать, читать, молиться или чинить одежду, седла, обувь, — чем и занялись караванщики. А Бандар с Адараком все-таки вышли за ворота монастыря, плотно запахнувшись и оставив для глаз лишь узкие прорези. Им не сиделось на месте и хотелось осмотреть город хотя бы издалека. Но город был виден смутно.

Махакайя успел поведать Хайе о вчерашнем событии во дворе монастыря. Тот спросил, что же теперь? Если это было озарение, то каковы его последствия? Ведомо ли ему тройственное знание? Увидел ли он свои прошлые рождения? Знает ли теперь чужие мысли и судьбы? И овладел ли главным знанием, что освобождает сознание от всех язв?

И Махакайя ответил, что не все ему пока открылось… ни первая ступень, ни третья, но, кажется, вторая. Чьи-то мысли как будто настигли его. И веяние чьих-то судеб коснулось его лица, как этот горячий ветер. Он еще не разобрался, что это такое, все довольно неожиданно и непостижимо. И пока лучше молчать об этом. Просто он хотел проверить, не наваждение ли всё? Не игры ли Мары? Не было ли странных видений этой ночью у Хайи?

— Я дрых как убитый! — тут же ответил в своей грубой манере долговязый и немного нескладный Хайя, выкатывая свои светлые честные глаза.

И Махакайя с удивлением отметил сходство его глаз с глазами Будды в храме. У этой скульптуры вообще было немного странное лицо, скорее напоминающее лицо северного варвара. То же и длинное лицо в оспинах Хайи.

Под тонкое завывание ветра в зале для медитаций Махакайя рассказывал монахам о своем пути. Его внимательно слушали.

Махакайя говорил о том, что вопреки отрицательному ответу императорской канцелярии он все же решил нарушить высочайшую волю, ибо сказано: «Изнашиваются даже разукрашенные колесницы, также и тело приближается к старости. Но дхамма[71] благих не приближается к старости…»[72] Придут в упадок и блистательные царства, и будут разрушены величественные дворцы, и только благая дхамма пребудет. И это крепче всех дворцов, а зов Татхагаты сильнее запретов всех канцелярий.

— Поэтому я выступил. Со мной пошли и еще несколько бхикшу. Мы добрались до пограничной заставы Юймэньгуань, Нефритовых врат, и нас никто не останавливал, полагая, что мы обычные монахи, странствующие в стране от монастыря к монастырю. Но дальше уже начинались чужие земли. И чтобы миновать заставу, надобно было иметь разрешение. Его у нас не было. Мы попытались пройти поздно вечером, таясь среди скал и высоких красных барханов, но неожиданно столкнулись с солдатами, вооруженными луками, в окровавленных одеждах: они тащили трех убитых антилоп с болтающимися головами на изящных длинных шеях.

Командир солдат не поверил нашим утверждениям, что мы будто бы заблудились, свершив паломничество к Пещере Тысячи Будд возле Дуньхуана, где в скалах выбиты сотни пещер, изукрашенных буддами, бодисатвами, сценками из джатак и сутр и даже с изображением Чжан Цаня, первого путешественника, отправившегося на Запад. И под стражей нас повели назад, ввели в ворота крепости, и мы предстали все-таки пред начальником заставы. Звали его Гао Хань. Он был варвар, получивший за службу ханьскую фамилию. И как раз с его сородичами, обитавшими к северо-западу от Чанъани, в то время и начались войны империи Тан. А точнее, они прекращались лишь на короткое время.

Гао Хань не мог поверить, что мы решили уйти в страну Ситянь — Западного неба, Иньду, Индию. Он не был приверженцем нашего учения, но оказался почитателем Старого Младенца[73] и знатоком «Шань хай цзин»[74].

— Просим объяснить, — сказал настоятель Чаматкарана, — что это такое?

Махакайя отвечал, что если бы кто-то захотел руководствоваться этими нитями[75], то пришел бы в определенное место не сразу. Трудился над собиранием всех этих цзюаней[76] Го Пу, поэт. Поэтому «Каталог», прежде всего, поэма земли и неба. Но и карта.

— А кто же их создавал? — снова подал голос настоятель, не спуская своих удивленных близко посаженных глаз с рассказчика.

И взгляды остальных монахов тоже были устремлены на большого Махакайю с пробивающимися на голове черными жесткими волосами.

— Великий Юй и его помощник Бо И. Великий Юй был покорителем потопа и устроителем Земли. Чтобы одолеть потоп, он всю Землю измерил шагами, переставляя горы, раздвигая хребты, чтобы спустить воды. И он давал названия горам и рекам и считал духов и животных, растения, а также народы. Эти сведения его помощник Бо И нанес на священные сосуды. Как говорится, они видели тьму вещей. Вели беседы с духами, узнавали, где сокрыты золото и нефрит. И на девяти сосудах был запечатлен «Каталог».

— Что же тогда сделал этот поэт? — подал голос монах, сидевший поодаль, отдельно от всех.

Голос у него был каким-то свежим, чистым. Махакайя пристально взглянул на него и ответил:

— Сосуды исчезли. Потом снова были найдены, и тогда с них и списали все сведения и рисунки птиц, зверей, духов и растений, а также людей. Но мудрые говорят, что сосуды эти были из слов. И долго их никто не записывал. Вот поэт всё собрал и записал.

— Смею ли спросить, — громко сказал худощавый смуглый монах, сидевший справа, — не везете ли вы с собой эти письмена?

Чаматкарана улыбнулся, взглянув на спросившего, и ответил сам:

— У тебя все перепуталось в голове. Шрамана[77] Махакайя уже возвращается. Зачем ему везти на родину то, что там и так есть?

Худощавый монах смущенно кашлянул, но все-таки снова спросил:

— Не помнит ли шрамана Махакайя этих письмен?

— Они уведут нас в сторону, — подал слабый голос высохший полуслепой старец, бывавший на родине Будды, в Лумбини.

— В монастыре Чистой земли в Лояне, еще будучи мальчишкой, — отвечал Махакайя, — я сразу выучил назубок «Непань цзин» и «Шэ дачэн лунь». Это «Маха паранирвана сутра» и «Махаяна сампариграха шастра». Наставники Цзин и Ян отказывались верить своим ушам. Но я читал без запинки. С годами моя память стала не такой цепкой, как репейник или шиповник. Но кое-что я все еще помню, — скромно отвечал Махакайя. — Прежде чем попасть в монастырь, я учился дома в Коуши, мой дед был знатен, и наш дом пользовался всеобщим уважением. Отец, чиновник высоко ранга, был истым последователем учения Кун-цзы[78]. И в нашем доме было много книг… И среди них «Каталог». Я могу кое-что прочесть вам по памяти, — произнес Махакайя с невольной грустью.

И подвывавший ветер словно вторил его мгновенному настроению. Махакайя поймал взгляд больших светлых глаз Хайи и прочел в них недоуменный вопрос. Да, у бхикшу нет родины. Ведь родина — это центр мира, пуп земли и неба. А для бхикшу это дерево бодхи в Гайе[79]. И сангха заменяет сильному духом бхикшу отца и мать, братьев и деда. Бхикшу навсегда один. И он навсегда подобен носорогу. «Пусть не жаждет никто ни сынов, ни друзей, пусть он грядет одиноко, подобно носорогу. Из близости к людям возникают страсти и печаль возникает, всегда идущая за страстями; поняв, что в страстях коренятся страдания, ты гряди одиноко, подобно носорогу»[80]. Таковы слова Татхагаты в «Сутта-Нипате». И их нельзя забывать, даже если тоска о доме среди ив и тополей, озаренном ранним солнцем из-за горы, пронзает стрелой сердце. О сердце носорога должны ломаться все стрелы.

Махакайя вспомнил, как на юге Индии ему довелось видеть это грозное животное. На равнине среди кустарника голубело небольшое озерцо, и к нему направились два слона с детенышем, намереваясь, видимо, напиться и искупаться. Как вдруг из воды и вышел этот зверь. Он был великолепен. Его мокрый панцирь блистал на утреннем солнце, как доспехи императорского стражника. Он наблюдал за пришельцами. Слониха и слоненок сразу остановились, заметив хозяина озерца. Но слон продолжал свое величавое шествие, покачивая хоботом и обмахиваясь ушами… И тогда носорог устремился прямо на него, на эту махину с колоннами ног и бивнями, большим толстым хоботом и опахалами ушей. Носорог был подобен снаряду из катапульты. И хотя слон возвышался горой на этой равнине у озерца, он повернул и пошел прочь. Даже как будто побежал, но, правда, тут же перешел на шаг, словно устыдившись… Но уши его раскачивались изрядно. И хобот дергался. А вот слониха с детенышем уже бежали впереди слона. Носорог сразу удовлетворился этим отступлением и, постояв еще немного, вернулся в свои водяные покои. Это был как бы его дом. Носороги не могут без воды[81], любят болотистые низины и озерца, реки. И терпят возле себя лишь птиц, оказывающих им услуги: выклевывают клещей, прободающих их такие крепкие на вид панцири.

Монахи одного монастыря близ селения Брахмана[82] рассказывали о том, как им довелось однажды наблюдать схватку тигра с носорогом. И это случилось именно в том месте, где в стародавние времена произошел знаменитый диспут между одним брахманом и бхикшу Бхадраручи, светочем всей Западной Индии. Брахман тоже был светлого ума и больших познаний. Как сообщают старинные записи, его чтил царь и все жители, слава его простиралась далеко, тысячи последователей ловили каждое его слово. И он им говорил, что знает истину и всех поведет за собой, и слава его затмит славу Васудэвы и Будды, Почитаемого в Мире. И почитатели вырезали для него из красного сандала кресло с ножками в виде мудрецов и Будды. И прознавший о том Бхадраручи вооружился посохом и пришел в ту страну, обратился к царю с просьбой о диспуте. И толпа в тысячи людей окружила их, чтобы слушать. Бхадраручи нарвал травы и сел на нее, а брахман — в свое кресло из красного сандала… чтобы вскоре пересесть на осла. Так его решил наказать царь, когда он проиграл в диспуте. Царь и вовсе хотел усадить его на раскаленное железо, но Бхадраручи упросил не делать этого. Но и сидеть на осле и ездить с позором по городам и селам царства было для брахмана казнью, и от возмущения у него хлынула кровь из носа. И он был повержен. С окровавленной мордой бежал на этом же месте и свирепый тигр, оплошавший в безумной схватке с носорогом. Тигр был яростен и вставал на задние лапы, делал скачки. Но всегда натыкался на упрямый рог. Этот рог был как острая ясная мысль Бхадраручи против пышных доводов брахмана. Иногда рог описывал круги, как ветер, что не может разбить ваджра[83].

Жаль, что в старых записях, о которых ему поведали тамошние монахи, не приведена речь Бхадраручи. Лишь сказано, что речь его была ясной, как струя воды, и его мысль описывала круги, уходила вперед и возвращалась обратно. Да, и тогда это были скорее круги воды, а не ветра, как привиделось Махакайе сразу. Круг воды, сказано в «Абхидхармакоше»[84] Васубандху, встает на круге ветра, возникшем из энергий живых существ. Таково основание Вселенной.

И слова Васубандху, мудреца и учителя, почитаемого как второй Будда, о том, что этот ветер так прочен, что его не может сокрушить ваджра, закружились рогом носорога, когда монахи рассказывали о происшедшем близ селения Брахмана.

Глава 7

Еще немного подождав, пока семена воспоминаний о виденном и слышанном в Индии, ускользнут в светлую прореху ничто, а обратно посыплются иные семена, Махакайя начал, полуприкрыв глаза:

— В цзюани пятнадцатой «Каталога», там, где говорится о «Великих пустынях юга», указано, что есть царство народа Ти. Предок Шунь родил Праматерь Инь. Она спустилась в страну Ти и поселилась там. Назвали народ Прародительницы-Жрицы Ти. Народ Прародительницы-жрицы Ти принадлежит к роду Фэнь, питается злаками… — Махакайя на миг задумался, и семена памяти снова посыпались из прорехи к нему, попадая в луч и сверкая, и он только и успевал их прочитывать: — Не ткет, не прядет, а одевается. Не пашет, не жнет, а питается. Там живут поющие и танцующие птицы. Птица феникс луань поет, а птица-феникс хуан танцует. Там водятся всевозможные звери, живут они все вместе. Там произрастают все злаки.

— О Амитабха! — невольно воскликнул кто-то из монахов.

Чаматкарана, обернувшись, сделал предупредительный жест. Махакайя же кивнул с легкой улыбкой, и большие его глаза с припухлыми веками, обширный лоб и даже редкие усы и крошечная бородка на самом подбородке осветились.

— Да, Чистая земля[85] Амитабхи на мгновенье достижима не только при созерцании заходящего солнца, или прозрачной воды, или льда, или лотосового трона, — промолвил он, обращаясь к тому монаху, чей голос был так свеж, — не только при чтении мантры Ом Ами Дэва Хри и Намо Амито Фо, — Махакайя вторую мантру произнес по-китайски и поправился: — Намо Амитабхая Буддхая. — Махакайя вздохнул. — Но и при чтении таких книг может возникать образ Чистой земли. Она выступает под разными названиями. Когда комната твоего сознания почти совсем чиста, входящие в нее люди, книги обретают особый смысл, их охватывает это свечение, и они могут стать твоими проводниками в Сукхавати[86]. Все превращается в мантру Амитабхи: пение птиц, звук ручья, шкворчание масла на сковородке, храп соседа по вихаре или чьи-то глаза.

Махакайя замолчал, снова пристально глядя на округлое нежное лицо того монаха с лучистыми глазами.

— Тогда, шрамана Махакайя, прочтите что-нибудь еще из этой книги, — попросил Чаматкарана.

И Махакайя продолжил:

— Цзюань одиннадцатая, где речь идет о Западных землях внутри морей, сказано, что в пределах морей, на северо-западе, находится гора Куньлунь. Это земная столица предков. Гора Куньлунь занимает в окружности восемьсот ли, в высоту она вздымается на десять тысяч жэней.

— Шрамана, сколько это? — спросил ворчливо старик монах, подняв дряблую слабую руку.

Махакайя поискал взглядом Хайю. Тот умел быстро считать. И он сразу пришел на помощь, спросил, сколько в жэни йоджан, и ответил:

— Тысяча девятьсот двадцать три[87].

— А в окружности?

Хайя переспросил, сколько йоджан в ли, Махакайя сказал, и тот ответил:

— Тридцать тысяч семьсот шестьдесят девять йоджан[88].

— Большая гора, — почти хором произнесли монахи.

— Куньлунь одна из пяти священных гор Ханьской земли, — сказал Махакайя и продолжал чтение-воспоминание из «Шань хай цзин»: — На ее вершине растет хлебное дерево… На горе той девять колодцев, огороженных нефритом, и девять ворот, их охраняет зверь Открывающий Свет.

— Смею ли узнать о нем? — подал голос настоятель.

— Зверь Открывающий Свет похож на огромного тигра с девятью головами, у каждой из которых человеческое лицо; стоит на вершине Куньлуня, обернувшись к востоку. К западу от Открывающего Свет живут птицы фениксы фэн, хуань и луань. На головах и на ногах у них висят змеи, на груди тоже змеи красного цвета. К северу от Открывающего Свет обитает Дающий мясо, растут жемчужное дерево, дерево цветного нефрита, дерево яшмы юйци, дерево Бессмертия. Птицы фениксы фэн, хуан и луань носят доспехи и оружие. Там растут лижу, хлебное дерево, кипарис. Там течет река Благостная, растет дерево Мудрости, маньдуй…

— Как бодхи? — переспросил кто-то из монахов.

— Для архата[89] любое дерево — бодхи, — сказал Махакайя. — Даже обычная ива, которой обломали ветки, прощаясь.

— Прощаясь с кем? — спросил другой монах.

— Таков обычай у нас в Махачине[90], — отвечал Махакайя. — При расставании на иве ломают ветки.

— Она же живая, — тихо произнес тот монах со свежим голосом.

— Да, — охотно согласился Махакайя и пригладил свои редкие усы, потрогал крошечную бородку. — Ведь может это был какой-то мудрец.

— В прежнем воплощении?

— Нет. В нынешней жизни. Об одном таком я узнал в стране Каньякубджа на Ганге, где густые леса и сияющие зеркалами синие озера, куда стекаются товары из иных стран, а жители богаты и радостны и цветов и плодов изобилие, они по нраву просты, склонны к учености и искусствам, а приверженцев ложной и истинной веры там поровну, монастырей сто, монахов десять тысяч. И вот там один риши вошел в дхьяну и стал подобен высохшему дереву. Пролетала птица и уронила на него плод ньягродха. И к следующей весне дерево пустило листву, зашумело радостно, распростерлось вольной кроной, стало толще в обхвате. И в кроне птицы свили гнезда. А риши наконец вышел из дхьяны. И он хотел сбросить это дерево, но пожалел птенцов в гнездах. И его именовали с тех пор Махаврикша[91].

— Он так и жил деревом с гнездами?

— Нет. Он осторожно вышел из дерева, лишь потревожив немного птиц, и сорвав чуть-чуть коры, и капнув кровью на траву и палую листву. И дерево осталось его частью.

— Наверное, то дерево окружили почетом, — предположил худощавый монах.

— Сам риши поселился неподалеку в хижине и поливал его, ласково трогал. Хотя царь предлагал ему жить даже во дворце подле него. Но риши отказывался. Он был мудрец… Да и на мудреца находит блажь.

Махакайя замолчал, о чем-то думая напряженно.

Выждав, настоятель напомнил о риши. Махакайя продолжил:

— Татхагата учил: «Бывает, что на человека нахлынут плотские вожделения. Привязанные к удовольствиям, ищущие счастья, такие люди, поистине, подвержены рождению и старости». То же случилось и с риши. Однажды он увидел купающихся царевен и воспылал. Все скандхи[92] его загорелись желанием. Все семьдесят две дхармы[93] пяти скандх. И он утратил способность видеть себя со стороны. Иначе ему стало бы стыдно и смешно. Но он забыл поучения Татхагаты: «Люди, гонимые желанием, бегают вокруг, как бегает перепуганный заяц. Связанные путами и узами, они снова и снова в течение долгого времени возвращаются к страданию»[94]. Риши уже не мог видеть себя зайцем. И он отправился к царю. И прямо все сказал ему. Царь был поражен. Справившись с замешательством, он попросил мудреца вернуться в лес и обождать, он должен спросить дочерей… И когда риши ушел, царь призвал своих дочерей и поведал им о желании великого и всесильного мудреца. Да, перед этим Махаврикшей трепетали сильные мира. И царь боялся, что он нашлет проклятье на страну. Все дочки отвергли самую мысль о замужестве с Большим деревом. И только младшая согласилась. Тут же царь с дочкой и отправились в украшенной повозке к лесной хижине, царь торжественно возгласил, что приносит в дар великому мудрецу свое сокровище… Но риши, взглянув на девушку, озлился и сказал, что царь привел ему замухрышку и произнес страшное проклятье, согнувшее всех дочерей царя до скончания их дней. И с тех пор город стал называться — Согнутые Девушки.

— Они все-таки стали как деревья! — воскликнул монах со свежим голосом.

Махакайя чуть заметно улыбнулся.

— В Магадхе я нашел другую историю о дереве, — сказал он.

— Просим ее рассказать, — нестройно отозвались монахи.

— Ом, поклонение Будде, — ответил Махакайя.

И все хором повторили: «Ом, поклонение Будде». Чаматкарана с благодарностью взглянул на Махакайю. Ведь сейчас было время пения мантр. Но и голос этого удивительного странника звучал певуче, как мантра. И в повествовании открывались всё новые и новые стадии пути, бросавшие сполохи света и пробуждавшие разум.

Махакайя снова возгласил: «Ом, поклонение Будде!» И монахи откликнулись. А один послушник — шраманера — по знаку настоятеля быстро встал и ударил в гонг. И все поклонились.

Махакайя заговорил. Он рассказал, что в стране Магадха, к югу от Ганги есть древний город, называвшийся прежде Кусумапура, что значит Город цветов. Но теперь его название другое: Паталипутра[95]. В давние времена ученики одного брахмана гуляли среди трав и деревьев, и когда один из них стал жаловаться, что он красив и полон сил, а предназначения своего не исполнил, в шутку сосватали его за дерево патали. И вкушали собранные плоды, пили воду, бросали цветы. А как пришло время уходить, тот юноша отказался следовать за друзьями, и как они ни упрашивали, стоял на своем, мол, останусь с невестой. Раздосадованные друзья ушли. А тот сел у дерева в благоговении. И тут полилась музыка, вспыхнул свет, из-за деревьев вышли старец с посохом, старуха, ведущая за руку девушку. Старец возвестил, что это невеста его. И семь дней там звучали песни и музыка, веселились гости… Друзья вернулись за ним и видят: сидит юноша под цветущим деревом и раскланивается, складывает руки, улыбается и говорит как будто с гостями… Снова звали его, но юноша лишь смеялся. И через год дерево родило ему мальчика. Он хотел теперь вернуться в город к родителям, чтобы воспитывать там сына, но родня цветущего дерева удержала его и посоветовала здесь строить дом. Снова пришли друзья и видят всякие постройки, сады. Это пришлось им по душе, и они тоже стали строить здесь дома. Жилья и людей становилось все больше. И так разросся город, таким он стал прекрасным, что столицу и перенесли туда. И в веках просиял город Паталипутра, столица царства Магадхи, столица империи Маурьев и империи Гуптов.

Монахи сидели недвижно, взирая на рассказчика. Но у некоторых глаза были прикрыты. Возможно, они осуществляли дхьяну на голос Махакайи и глубже вникали в суть его историй и ярче все видели.

Махакайя умолк после рассказа о Паталипутре, собираясь с мыслями…

— Уж не прикинулись ли вы деревьями с тем начальником пограничной заставы? — вдруг скрипуче спросил старик.

И все монахи засмеялись.

— Да, — сказал Чаматкарана, — шрамана Махакайя, как вам удалось миновать заставу?..

Но тут вдруг снова ударил гонг. До полудня оставалось немного, а это было время дневного и последнего для монахов вкушения пищи. После полудня это уже запрещено. И все отправились в вихару. На улице все так же дул горячий ветер. Все было подернуто пыльной дымкой. Прежде чем пойти в вихару, Махакайя решил разглядеть статую лежащего Будды.

Он остановился у колосса, с благоговением взирая на него и вспоминая вчерашний опыт ощупывающего познания. Теперь он уже мог ясно классифицировать его. Гимнастика ума в прославленном монастыре Наланда не прошла даром.

Тут был урок: сань цзы сян[96]. Ощупывая статую, он переходил с уровня парикалпита, что значит баньцзи со чжи сян[97], с уровня человека, который не думает ничего вообще о сознании, на второй уровень — паратантра, и то ци сян[98]. Здесь устанавливаются взаимосвязи и обусловленность дхарм.

А потом оказался на третьем уровне? Паринишпанна, юаньчэн ши сян?[99] Когда коснулся лакшана, солнечной родинки вечного просветления. И ему стали ведомы повороты чьей-то судьбы.

Глава 8

Глиняные продолговатые тумбы-сиденья были теплыми и гладкими. Стол из глины тоже был похож на такую тумбу, но чуть повыше, на нем и разместился железный покоробленный поднос с фарфоровым белым чайником, с горстью коричневого урюка. Но к чаю ни Стас, ни Георгий Трофимович не притрагивались — пусть остывает, и как раз поспеет шашлык. Справа эту тумбу, видимо, совсем недавно подлатали, отчетливо выделялся круг свежей глины, величиной с лепешку. Стас и подумал о лепешке, сглотнул, протянул руку к урюку. Да, о плодах небесных… Это устойчивое выражение имеет явный религиозный ну или мифологический… то есть мифологическую и религиозную окраску, короче, но советник прервал его размышления замечанием, что американцы, вот, умнее, пьют холодный чай. Он постучал толстыми пальцами по краю подноса и повел глазами вокруг, и вверх, и вправо, пытаясь что-то там увидеть, но ближние горы тонули в жарком мареве, сила солнца просто растопила камень, и теперь эти глыбы камней, став грязно-прозрачными, плавали в воздухе.

— В какой-нибудь пещере там, может, и прохладно, — проговорил он и облизнул пересохшие губы цвета его белесо-табачных усов.

И древняя цитадель на холме, еще правее, в общем позади, — она тоже растворялась в пылающем воздухе, но все-таки еще угадывалась в твердом состоянии: башни, стены. Хотя обрушения некоторых башен и участков стен уже казались… казались деянием солнечных лучей… Слова у Стаса путались от жары. Он бросил в рот урючину, начал жевать. Она была кисло-сладкой.

Цитадель-то и не древняя вообще-то, Средние века, тринадцатый век. А первое упоминание города Газни — у монаха из Китая. Он шел в Индию за буддийскими книгами. В седьмом веке шел. Но это тоже не древность.

Сунь Укун, то бишь Генка Карасев, Великий Мудрец, Равный Небу, он же — Прекрасный Царь Обезьян, тут же прислал отрывок из «Записок о Западных странах» монаха Сюань-цзана, повествующий как раз об этом месте — о Газни, как только узнал, куда попал служить Стас.

Он тоже завидовал Стасу и писал, что тот на верном пути — в Индию и как доберется до нее, то явно станет Сюань-цзаном. И перестанет быть Бацзе. То есть поросенком.

Стас усмехнулся. Когда-то его это задевало, ну что в их четверице ему выпала такая незавидная роль всего лишь из-за доброй, как говорится, комплекции… Хотя теперь-то он явно стал худее, на таком солнышке мудрено не поплавиться чуток…

Настоящий Бацзе был плут и шалопай, алкаш и, в общем, похотливая свинья. Из этих талантов Стасу только и было присуще некоторое, ну да, чревоугодие, поесть он любил и любит, что при его росте вполне объяснимо. Генка сдабривал эту кличку ссылками на то, что имя монаха, который и повел за собой четверку отважных в Индию, — Сюань-цзан — переводится как Таинственный толстяк. Мол, кто знает, не ты ли он и есть? А Бацзе — это только прикрытие. Хотя вроде бы другого Сюань-цзана они и нашли, но…

…С кончика носа упала капля. Стас утерся закатанным рукавом светлой рубашки. Одет лейтенант был в гражданское: рубашка, джинсы, кроссовки. На носу очки-хамелеоны бликовали разноцветной нефтью под густыми «персидскими», сросшимися бровями. Короткоствольный автомат без приклада — для уличных боев — лежал на глиняной тумбе рядышком, и подсумок с рожками на ремне. Майор Новицкий дозволял своему переводчику эту вольность, потому как и сам предпочитал форме традиционную одежду афганцев: длиннополую серо-голубоватую рубаху с разрезами по бокам, такого же цвета шаровары и темную легкую безрукавку, на голове, правда, не паколь, не чалма и не тюбетейка, а привезенная из Союза светлая летняя кепка; в такой одежде легче переносить зной и удобно под рубахой таскать на ремне пистолет.

Они высадились здесь, чтобы закусить у Редая; пропыленный уазик с продырявленными с обеих сторон дверцами стоял поодаль; шофер Иззатулла пошел по дуканам, что тянулись в два ряда через дорогу; его серая форма маячила то там то здесь у прилавков, пестреющих горками фруктов, орехов, сластей, поблескивающих на солнце чайниками, кувшинами, сковородками, огромными блюдами. Базар гомонил; слышны были крики ребятишек, то и дело чей-то осел ревел дурным голосом; квохтали куры, блеяли овцы. Иззатулле там ничего не надо было, просто он следовал любимой поговорке: ходить без цели лучше, чем сидеть без цели. Сопровождавшие их автоматчики Царандоя вышли раньше на своей улице, чтобы пообедать дома. Здесь, в центре города в основном было спокойно. Ну, днем. Ночью-то начинался газнийский фейерверк. Оружия и боеприпасов у обеих сторон было в избытке, одним оно шло из-за речки — Амударьи, другим — из-за гор и степей. И все это хозяйство-богатство требовало себя израсходовать. Обычно сразу после вечернего, последнего намаза, когда солнце уже прочно село за горизонт, небо над городом разрезала дуга автоматной трассирующей очереди. Это был как бы призыв к ночным радениям, и на него почти сразу откликались все: зеленые из дивизии на горе в крепости, советский батальон охраны вертолетного аэродрома, каскадовцы, царандоевцы, обитавшие рядом с домом губернатора. И начиналась потеха, газнийская симфония мурд мажор[100]. Автоматные очереди и одинокие ружейные выстрелы перечеркивала пулеметная долбежка, следом начинали ухать гранатометы и взвывали мины. Разрывы ударяли, как трескучие барабаны. От аэродрома бухал танк. Небеса озарялись всполохами. В первую такую ночь ошарашенный Стас не мог представить, как же они будут тут вообще существовать. Это же буквально фронт посреди города. Но через час или полтора почти все музыканты мирно посапывали, ну разве кто-то, мучающийся бессонницей, еще зло пиликал на своем автомате, но и он в конце концов засыпал. А утром — утром Газни шумел автомобилями, чирикал и по-птичьи свистел, мычал и блеял и благоухал.

Стас прилетел весной. И как будто десантировался в облако цветения.

Такого головокружительного аромата цветущих садов ему не доводилось нигде и никогда чуять. Пряный розовый аромат с легкой горчинкой накрывал глиняный и уже пыльный выжженный солнцем город. Все эти жалкие глиняные домишки с плоскими крышами казались парфюмерными лавками. Аромат наполнял узкие улочки, в нем купались плохо одетые дети, порхали птицы. Пирамидальные тополя сияли, как изумрудные факелы, устремленные к безмятежному глубокому небу, столь густо синему, что мерещилось, будто оно вообще из фаянса. А… что было ночью-то? Стас изумленно озирался. Опера спокойно умывались во дворе. Тут их было четверо со своими переводчиками. Говорят, раньше было больше и по городу они перемещались сами, без царандоевцев. Но вскоре пришли к выводу, что это вредит оперативной работе, ну то бишь вовлечению местных в диалог, и решено было уменьшить число советских сыскарей и операм дать для сопровождения по два царандоевца. Это, кончено, было опаснее, но местных точно больше располагало к общению. Руководил подразделением майор Новицкий. Он ободряюще улыбался в то утро новенькому и говорил, что иногда все же бывает потише. Впрочем, ночью огненный намаз повторился с той же яростью. И, как и предупреждал его майор, уже через пару недель Стас плохо засыпал, если над Газни стояла тихая ночь.

Конечно, можно было заказать шашлык в резиденцию или даже самим его пожарить во дворе, но, как говорится, чужой осел кажется сильнее своего. Да и там пришлось бы делиться с соседями каскадовцами. Они тут же подтянулись бы. Попробуй накорми всю ораву… Да и разве можно это сравнить с тем, что делает самолично Редай? За шашлыками Редая даже кэп из полка у Мраморной горы присылал гонцов на бэтээрах на Новый год — конечно, не только за этим; родной брат Редая держал пасеку у гор Искаполь, горной системы Хазареджат, и мед его был душист, как будто собран в райских кущах благородного Корана, по замечанию джаграна[101] Хазрата Абдулы из Царандоя. Ну да, разумеется, афганский милиционер поминал Коран, не только восхваляя мед; он еще и пять раз на дню свершал намаз, читая суры[102]. В первые дни и недели пребывания в этой стране переводчика Стаса такие вещи удивляли, хотя перед отправкой он много перелопатил всякой информации об Афганистане. Ну просто тут срабатывал метод индукции, предполагающий умозаключение по аналогии, то бишь установление соответствия между хорошо известным и неизвестным. Так вот Стас и представлял советского майора милиции, спешащего на службу в храм и бьющего потом там поклоны. На ум ему приходил капитан Жеглов Высоцкого, — да, вот он и занимается поклонами… Хм.

Бача[103] в замызганной длиннополой серой рубахе с разрезами, в застиранных шароварах и в драных сандалиях на босу ногу уже нес, сверкая белозубой улыбкой, мед и хлеб, но еще не шашлык.

Он поставил голубую глубокую большую пиалу, наполненную прозрачным чудесным медом на поднос, и положил тончайшие свежие лепешки.

— Бесяр ташакур[104], Ацак, — проговорил майор, кивая парнишке.

Тот заулыбался еще шире. Черные его глазенки так и засияли, будто он получил от джаграна мушавера щедрые чаевые. Георгий Трофимович нравился афганцам. Наверное, потому, что олицетворял собой классический тип шурави — добродушный, немного ленивый и нос картошкой, хе-хе. Вот бы кому дать это прозвище — Бацзе. Но у него уже было другое. В Союзе он служил в милиции, был настоящим опером и сюда прибыл налаживать оперативную работу Царандоя. Со многими газнийцами он свел знакомство. По городу перемещался на уазике с простреленными с обеих сторон дверцами, — стреляли не в него и не в его переводчика, а еще по дороге из Кабула, когда уазик перегоняли в колонне. Самое интересное, солдат, шофер из полка у Мраморной горы, не получил ни царапины. На него смотрели, как на Лазаря, восставшего со смертного одра.

Но местные об этом и не знали и думали, что в дуршлаг уазик превратился, когда в нем ехал джагран Бини-Качалу (что означает Нос-Картошка), и его-то и считали заговоренным. А заодно и шофера Иззатуллу. Тот не возражал и скромно отмалчивался. Прикрыв большими ладонями глаза от солнца, газнийцы смотрели на проезжающий уазик и покачивали головами в светлых и темных чалмах: «Бини-Качалу покатился».

Все-таки отношение к этому шурави-мушаверу было не такое, как к остальным военным, пришедшим из-за реки, — не этой тщедушной, почти пересохшей речки, что поблескивает там, внизу, в глиняных берегах, почти в двух шагах от чайханы, а из-за великой Амударьи. Афганцы хорошо понимали разницу между его делом и тем, что получалось у того же полка возле Мраморной горы. Бини-Качалу работал аккуратнее. И царандоевцы все-таки отлавливали разбойников и пресекали всякие бесчинства. А бесчинства со времен Саурской революции[105] куда как возросли. Много появилось недовольных, и у каждого была своя правда. За нее они и сражались кто как умел. Ну а простые дехкане и ремесленники, торговцы, женщины и дети, старики оказывались между — не двумя или тремя, а десятью и более — огнями.

А вот на противоречиях между разными отрядами, скрывавшимися и здесь, в Газни, и в горах Искаполь, и в окрестностях водохранилища Сарде, и дальше, в горах и кишлаках у пакистанской границы, Георгий Трофимович Новицкий и учил играть своих подопечных. Правда, тут иногда возникали и противоречия между «Каскадом» и ХАДом с одной стороны и Царандоем с другой. Цели у тех и других были одинаковы — построение социализма в отрогах Гиндукуша, — но разные ведомства есть разные ведомства и даже в одном пехотном полку между разными подразделениями возникали недоразумения во время операций.

Правда, отряд Царандоя тоже проводил свои операции, но, конечно, масштабы были другие. Полковые операции были сокрушительными, тем более войсковые. Артиллерия, танки, самолеты наносили хирургически точные удары только в реляциях да в воображении пропагандистов и журналистов. Ведь неспроста душманы плененных летчиков и артиллеристов зачастую сразу расстреливали, хотя вообще-то пленный шурави был выгодным товаром. За Стаса они могут выручить сто тысяч афгани. За мушавера много больше.

Стас это знал уже хорошо. Приходилось бывать в тех местах, где недавно прогрохотала операция. Пустые руины кишлаков, хлебные поля в темных пятнах, измочаленные сады… И взгляды редких дехкан, исполненные черной пустоты.

Такие же взгляды были у тех, кого допрашивали царандоевцы под руководством Георгия Трофимовича. То есть все-таки нет. При шурави царандоевцы хотя и были жестки, грубы, но не жестоки. Георгий Трофимович не позволял им этого. «Ударь собаку, и она заговорит, — учил он. — И даже сознается, что не собака, а змея. Но обман — как дым, его никогда не спрятать, — не так ли говорят у вас?»

Но и допросы в присутствии майора Стас не любил. Все-таки он был военным, а не милицейским переводчиком, мечтал о такой именно стезе, о стезе военного интеллектуала. Примером для него со школьной скамьи был соотечественник Николай Пржевальский. Хотя он странствовал восточнее тех мест, которые почему-то всегда манили мальчика. Стаса влекла Персия. И это необъяснимо.

Глава 9

— Упадхьяй, — негромко окликнули его.

Махакайя обернулся. Перед ним стоял невысокий монах с круглым лицом, немного курносый, тот обладатель свежего голоса.

— Ну я вовсе не твой учитель, — отозвался Махакайя.

— Но я хочу, чтобы вы им стали, — смиренно отвечал монах.

— Ты шраманера?

— Да.

— По-моему, Чаматкарана хороший наставник, — сказал Махакайя. — Сколько лет ты провел здесь?

— Я здесь только с весны.

— Откуда же ты пришел?

— Из Нагара[106].

— Из Нацзелохэ? — на свой манер произнося, переспросил Махакайя.

— Да.

— По пути в Индию я был там. И посещал тамошние монастыри, их немало… В пещере видел тень Будды… Но что же привело тебя сюда? В Нагаре есть монастыри, правда, некоторые из них ветшают и стоят почти пустыми. Но и этот монастырь не назовешь процветающим.

Ветер волнами прокатывался по лицу шраманеры, как бы задергивая его прозрачным шелком.

— О Нагара, благое место! — воскликнул шраманера. — Там хранятся следы Татхагаты, и следы одежды на камне, которую он расстелил после стирки, и сандаловый посох…

Шраманера хотел продолжать, но тут раздался грубый крик Возвращения Коня, Хайи:

— Шрамана Махакайя! Вы останетесь без обеда! Вот-вот минует полдень!.. Эй, шраманера, отстань от учителя!

Шраманера быстро взглянул на Махакайю и, опустив глаза, что-то пробормотал на своем языке.

— Ты не мог бы говорить яснее, — попросил Махакайя.

— Он называет вас учителем. Того же хочу и я.

— Пошли, а то и вправду до завтрака будем пробавляться одной водой, — сказал Махакайя, кладя руку на плечо шраманере.

И они пошли к вихаре.

На обед была рисовая похлебка. Еще и лепешки, бананы, сушеный урюк, гранатовый сок. Все ели в совершенной тишине. И Махакайя невольно подумал о том, что сосредоточиваться можно и на обеде, как на солнце или ветре, для достижения созерцательного пространства, именуемого акаша[107]. И это наиболее сложная дхьяна. Дхьяна выводит сознание из сансары[108]. А поглощение пищи — самое сансарическое деяние.

На зубах скрипел песок. Пыль и песок в такую погоду неизбежно оказывались в пище. После обеда все полоскали рот, умывались, прочищали веточками зубы. Не сделав этого, нельзя было близко подходить друг к другу, а тем более дотрагиваться друг до друга. Да, еда — дрова сансары. Поглощение пищи — как топка очага в холодную погоду. Но и прекращать это Татхагата воспретил. Не истязайте себя, учил Будда.

…А в Индии к этому относятся по-другому иноверцы. В городе Праяга[109], который лежит меж двух рек, где есть Ступа Волос и Ступа Ногтей Татхагаты, благоденствует храм дэвов, знаменитый всякими чудесами и дарующий заслуги очень щедро: за одну золотую монету — заслуг на тысячу монет. И если в этом храме покончить с собой, то уж точно родишься на небесах. Там перед входом большое дерево, и под ним валяются кости тех, кто так и поступил, поверив этим лживым утверждениям. Один брахман при стечении народа бросился там вниз, чтобы достичь блаженства, но умные его родичи успели растянуть покрывала, и так он был спасен.

Там, у слияния есть место, называемое так: Поле Великих Даров. Шелковистый белый песочек все усыпает. На этом месте издавна цари и родовитые люди совершают жертвоприношения одеяниями, драгоценностями, которыми украшают большую статую Будды, а потом одаривают монахов, странников, ученых, поэтов и художников, вдов, сирот, нищих, бедных. То же при мне свершил царь Харша. Даже жемчужную булавку из узла своих волос он пожертвовал, сказав, что все вошло в алмазную наитвердейшую сокровищницу. И после этого все подвластные ему правители начинают понемногу наполнять его казну.

И там еще одну жертву свершают иноверцы. Сидят на берегу, семь дней постятся, потом берут лодку, отплывают на середину, призывают своих богов и бросаются в воду и топятся. Даже на животных распространяется это безумие. Туда приходят горные обезьяны, олени и плывут, топятся. Когда Харша свершал свою жертву, одна обезьяна поселилась на дереве и сидела там без пищи, пока не уморила себя голодом и не свалилась.

Но иноверцы показывают там и большие способности. Посреди реки они водрузили высоченный столб и взбираются на него на рассвете совершенно голые и держатся только одной рукой и одной ногой за верхушку, а другую ногу и другую руку вытягивают в сторону и так смотрят распахнутыми глазами на солнце и поворачиваются за его движением весь день, как стрелка компаса за металлическим шариком. Только вечером спускаются, полные надежд на скорое рождение в небесах.

Правда, тут же в прореху памяти, как в пещеру, заглянул один бхикшу, приверженец учения, а вовсе не иноверец. И хотя Махакайя не хотел его впускать, но вынужден был обратить на него взор…

И тот подхватил мое внимание и увлек снова в Индию, в Город, Окруженный Горами, к западу от которого есть гора Пибуло с теплыми родниками, а к востоку — каменная келья и большой плоский камень со множеством цветных пятен, и это капли крови бхикшу. Он долго здесь совершенствовался в самадхи[110], но не мог обрести «священный плод», то есть войти в нирвану. И тогда он сказал, что тело — обуза и тщета, в нем нет никакой пользы, взял нож и на этом камне перерезал себе горло. И явил чудесные превращения: сотворил огонь, и сжег тело и достиг желаемого. И там выстроили ступу Обретения Плода Бхикшу. Еще подальше ступа, и я помню ее и сейчас вижу: прямо на скале. Там тоже один бхикшу совершенствовался, дабы обрести «плод». И однажды, узрев святую сангху в небесах, кинулся с этой скалы. И обрел «плод», еще не ударившись о землю. Силой явившегося Татхагаты он был вознесен в небеса и явил чудесные превращения.

«И эти примеры смущают мой ум», — признался себе Махакайя… И невольно оглянулся по пути из вихары в храм. Не услышал ли кто его помыслы?.. Но монахи торопливо шагали, закрывая лица краями накидок и стремясь побыстрее миновать двор, наполненный потоками горячего пыльного дыхания великих пространств. Говорили, что эти ветры дуют из пустыни Арахозии[111], что лежит к югу от этого города.

Татхагата однажды произнес отповедь самоубийце, но это был монах, не вынесший тягот отшельничества и бросившийся тоже со скалы — и убивший стоявшего там человека.

Если атман[112] — иллюзия, то и смерть иллюзия. И самоубийство иллюзия?

Иногда в пути мне было очень тяжело и плохо; мучил голод, изматывала усталость; тело выжигало солнце пустыни; плоть схватывала болезнь; и казалось, что настала пора оставить тело, отпустить поток дхарм, входящих в скандхи, на волю, как отпускают птиц… Почему же я этого не делал? Прежде всего из заботы о книгах и последователях. Кто бы тогда довел мое дело, дело, выпавшее на долю именно этому косяку дхарм-скандх, снующих в толщах вод сансары, этой стайке синих птичек с именем, данным родителями, а потом и другим именем, данным в монастыре в Чэнду.

…В прорехе моей пещеры в луче засверкали синевой птички Будды. Но наяву я их так и не увидал у дерева бодхи в окрестностях Гайи в царстве Магадха. Еще бы! Это случилось перед самым обретением «плода» Гаутамой, знамение — стайка синих птичек.

Думаю, что стайка моих дхарм другого цвета, светло-зеленого, как листва пышного волчелистника под окнами нашего дома в Коуши или его сизые мелкие ягоды. Одни — сизо-сине-зеленые, другие — розовато-желтые, как кора древнего кипариса, росшего прямо в нашем дворе. И не все они прозрачны. В углубленной дхьяне я вижу их. После упражнений с йогином Кесарой (и у него была пышная львиная грива темных спутанных, жестких, как ветки, волос)[113] я научился это делать почти мгновенно, дайте лишь миг тишины и покоя. И за годы пребывания в монастыре Наланда эта стайка стала легче и прозрачнее, но еще видна ясно. Я жду момента, когда она совсем исчезнет, упорхнет в расщелину пещеры моего сознания, прихватив с собой и расщелину, и пещеру с ее мраком в углах. И ничего не будет видно и слышно в великом безветрии…

Но… случись это раньше, чем наш караван с сутрами достигнет пределов родины, я их непременно задержу.

Хотя в ниббану Гаутама Шакьямуни вошел сразу под деревом бодхи и еще сорок пять лет проповедовал и всюду странствовал.

Но доступно ли это мне? Боюсь, что нет…

В храме монахи запели мантру Устрашения демонов: «Ом Сapвa Тaтxaгaтa Мaни Шaтa Дxивaдe Джвaлa Джвaлa Дxapмaдxaтy Гapбxe Мaни Мaни Маха Мaни Хpидaя Мaни cвaxa».

Повторяли ее много раз, и наконец шраманера ударил в гонг, и все замолчали, встали и перешли в зал дхьяны.

И Махакайя продолжил свой рассказ.

Начальник пограничной заставы Гао Хань был приземистый человек с лунообразным лицом, по которому вольно разлетались брови. Эти брови напоминали ласточек. Он сидел в кипарисовом резном кресле и с любопытством взирал сквозь щелки черных глаз на монахов. Выслушав доклад командира стражников, захвативших монахов, он предложил старшему объясниться. Махакайя выступил вперед.

— Но разве тот монах не старше? — спросил Гао Хань, указывая на другого монаха, который действительно был старше, виски его уже серебрились инеем, как говорится. — Сколько вам лет?

Махакайе тогда было двадцать семь лет…

(И монахи монастыря Мадхава Ханса́ на холме возле города Хэсина, воззрились на крупнотелого странника в поношенной одежде, бронзового от солнца, с морщинами на лице, с редкими усами, в которых снежно вились белые волоски, то же и в бородке.)

Махакайя сказал начальнику заставы, что всех ведет он. И далее он поведал всю правду, ибо не мог осквернять язык ложью. Начальнику заставы это пришлось по сердцу, но неподчинение императору грозно сверкало в этой истории. И брови-ласточки слетелись к переносице.

— Мои лучники не вашей веры, как и я! — воскликнул он. — Им и мне все равно, чье веление вы все исполняете — Будды или еще какого-то своего бога. Вы хотели нарушить границу империи и подлежите наказанию. Чтобы не затягивать дело, я могу просто приказать лучникам подстрелить вас всех до единого на границе.

— Что считать границей? — спросил Махакайя. — Девять сосудов, на которых были выгравированы «Нити гор и морей», можно было обойти в два счета, но как обойти всю Поднебесную, что была сокрыта в тех письменах? Письмена безграничны. И они начинаются с упоминания главной из южных гор — горы Блуждающей. Что это значит? Гора Блуждающая?..

Брови Гао Ханя разлетелись в стороны.

— Вам ведомо не только учение вашего Будды? — спросил он и, хлопнув в ладони, велел принести чая, винограда и лепешек, а монахам предложил пойти умыться, свершить свою молитву и приступить к чаепитию.

Удивительно, конечно, было встретить в этом отдаленном районе любителя древней географии. Но в своих странствиях по землям Десяти Тысяч Царств[114] Махакайе приходилось знакомиться с разными людьми, к которым в полной мере применима поговорка: «Одет в рубище, а за пазухой нефрит». Ну, Гао Хань был совсем не в рубище, а в шелковом халате-юаньлинпао красного цвета, подпоясанном кожаным ремнем с нефритовыми накладками и с коротким мечом в ножнах, а также мешочком с благовониями, ибо дурно пахнет только варвар; на ногах сапоги из мягкой коричневой кожи; на голове черный платок путоу, который повязывают на каркас из грубых ниток, надетый на пучок собранных на макушке волос. В дополнение к мешочку на поясе сбоку от кресла на подставке сизо и ароматно дымилась серебряная круглая курильница.

Махакайя встречал поэтов в диком лесу, где только и слышны крики обезьян и рыки тигров, — с одним таким он познакомился в лесу неподалеку от Лянчжоу. Он жил в хижине из бамбука, ловил рыбу, птиц силками и сочинял стихи. Но записывать их ходил в даосский храм, что был поблизости, потому что писать он не умел. И читать. Да как сказать. Он как раз и читал книгу мира: свитки облаков, свиток реки, свитки деревьев, снегов, дождя, луны. Был он простец и немного не в себе. Даосы его любили и привечали. И хотели выучить грамоте, но грамота поэту и не давалась совсем.

В другой местности Махакайя узнал о музыканте, охотившемся за птичьими песнями для представления новых мелодий в Музыкальную палату. Он услышал однажды утром его игру на бамбуковой флейте, — их у него было несколько, и продольные сяо, и поперечные дицзы, — направляясь по дороге к Каменным пещерам у Драконовых ворот, что неподалеку от Лояна. Его игра была прекрасна. И сам музыкант оказался необычным на вид, он был биянь-ху — голубоглазый варвар со светлой бородой, согдиец. Звали его Рамтиш. Махакайя разговорился с ним. Рамтиш был непревзойденным знатоком птиц. Он знал всех птиц, обитающих в лесу, в горах, в степи или пустыне. И голоса многих наигрывал на флейте. Но у него была странная мечта — услышать голоса феникса луань и феникса хуан. А именно на звуки сяо слетаются фениксы, как говорят… Но к нему они почему-то так и не прилетали. Может, все-таки люди врут, и фениксам милее звук ветра, а значит, дицзы? Но игрой и на поперечной флейте не удалось их приманить. Где их искать? Об этих птицах и говорит «Каталог», о чем Махакайя и сообщил тому чудаку. Надо просто вооружиться книгой и следовать за ее нитями. Но ведь, добавил он, как известно, двенадцать люй[115] и напел впервые феникс, шесть люй — ян и шесть люй — инь[116]. Что же нового можно от фениксов услышать? Не лучше пойти в Каменные пещеры у Драконовых ворот и попытаться услышать другую музыку? Рамтиш заинтересовался, что имеет в виду монах, и они отправились дальше вместе.

По дороге Рамтиш рассказывал о Музыкальной палате, о птицах и о своей родине — Согдиане. И Махакайя до времени помалкивал, приглядываясь к этому человеку в потрепанной войлочной шапке, в простом грубом шелковом халате белого цвета, какой носят байи — люди без звания. Ничего не говорил он ему и потом, когда они пришли наконец к пещерам в скалах и стали осматривать их с изволения настоятеля, сразу проникшегося симпатией к монаху-страннику и его спутнику с флейтами. Они видели изваяния будд и бодисатв, видели изображения на стенах танцующих и играющих апсар[117]. Сотни будд восседали на каменных лотосах. Монахи и рабочие неустанно продолжали свой труд в этих скалах, восстанавливая погубленные изваяния в предыдущие годы. Династия Суй не жаловала последователей учения Будды. Река несла свои воды мимо, в ней отражались скалы, сосны и кипарисы. Шел теплый дождь. Осмотреть всё за один день было невозможно, и они остались там еще. Настоятель разрешил занять одну из пустующих пещер. И вечером они глядели на протекавшую внизу реку, следили за полетом белых цапель, за возвращающимися домой лодками рыбаков, и Рамтиш играл на флейтах.

Его музыку услышали обитатели соседних пещер, и вдруг в одной из них раздался сильный чистый голос:

Подхожу к высокой башне,

на террасу поднимаюсь,

А внизу струятся воды,

и чисты, и холодны…

Здесь Рамтиш принялся подыгрывать, схватив мелодию. Невидимый певец продолжал:

Там, среди травы душистой,

ароматные цветы,

В небе иволга летает,

и порхает, и кружит.

Вынимаю лук и целюсь:

слушай, иволга,

Продли мне жизнь на десять тысяч лет!

И, выдержав паузу, певец закончил:

Попал![118]

— Это песня-юэфу ханьских времен, — тут же определил Рамтиш.

И Махакайя смутился. Он-то уже считал Рамтиша почти шарлатаном, но у того явно были познания в песенном и музыкальном искусстве. Как же так? Он покосился на него.

— Эй, певец, спой что-нибудь еще! — попросил Рамтиш.

Махакайя покачал головой и заметил, что это может не понравиться настоятелю и монахам, отдыхающим после работы или напевающим мантры. Но, видимо, в той пещере обитали рабочие, и кто-то из них был весел и далек от буддийского смирения, и он снова запел:

Ну так выпьем вина,

Оседлаем звезду

И познаем прекрасного суть!

Мир объят весь стихами,

Древних песен словами,

Выражаем сердца мы,

С Женской силой в единство придя.

Смысл вещей постигая стихами,

Даже тяжесть великих деяний

Императора Юя поймем!

И вслед за этим раздался дружный смех. Певец хотел и еще спеть и уже начал:

Это что за земля, Хаоли?

Душ умерших приют — кто был мудр и кто глуп…[119]

Но вдруг песня его резко оборвалась. Как потом выяснилось, настоятель отправил монаха с требованием замолчать. И певец тут же повиновался.

Рамтиш рассказал, что он прибыл сюда уже пятнадцать лет назад вместе отцом, торговцем украшениями. Они поселились сначала в приграничном Шачжоу, но потом переехали ближе к столице, в Личжоу, а затем и в Чанъань. Дела у отца шли хорошо, он сумел наладить доставку украшений из Согдианы. Его покупателями были именитые люди столицы, например, Чжан Лян, занимавший должность цаньюя чаочжэна («участвующего в политике двора») или Сунь Сымаю, знаменитый врач, алхимик-даос, а еще и Оуян Сюнь, ученый и каллиграф, живописец Янь Либэнь, тот самый, написавший грандиозный свиток «Властелины разных династий», на котором изображены тринадцать императоров от Хань до Суй, а также историк Вэй Чжэн и даже Вэнь Яньбо, министр Императорского секретариата. Отец хотел, чтобы и сын занимался тем же. Но того не прельщал блеск сребра и злата, хотя да, украшения Согдианы и других сопредельных стран, которые собирали в Согдиане братья отца, а потом с караванами отправляли в Чжунго, были изящны и отменно хороши. Рамтиша влекли фениксы музыки… И он стал преданным служителем Музыкальной палаты.

Тут Махакайя не выдержал и наконец-то сказал, что все это красиво и невозможно. Ведь Музыкальной палаты больше нет! Ее закрыли еще полтысячи лет назад, когда прервалось правление династии Лю! Того требовали ученые конфуцианцы, считавшие, что музыка, гнездящаяся в Юэфу, Музыкальной палате, подрывает устои всей Срединной страны.

— Да-да, — подхватил с усмешкой Рамтиш, — первая нота гаммы — гун — это властитель, шан — его слуги, цзюэ — народ, чжи — трудовая повинность, юй — все вещи. И если в согласии эти пять звуков, то музыка гармонична. А если первая нота расстроена, то звук грубый. Значит, властитель задается. Когда расстроена вторая нота, то звук нервный. Выходит, чиновники недобросовестны. А расстроена третья нота, то и звук печальный — значит, народ негодует. Расстроена четвертая нота, то и звук жалобный — труд тяжел. Если и пятая нота расстроена, то и звук оборванный — значит, просто не хватает вещей. А если все пять звуков разлетаются, как вспугнутые птички, то наступает равнодушие. Ну а коли дошло до этого, государство погибнет со дня на день[120]. Это все и я знаю. Конфуцианцы и посчитали так… Но сколько воды утекло! Века и века. И пора возродить Музыкальную палату, мой друг. Она на самом деле никуда не подевалась. Она здесь. — И он окинул взглядом своих голубых согдийских глаз зеленые поля за рекой, курящуюся серебром ленту реки, пепельно-жемчужные небеса после дождя, затихшие сосновые леса. — Не хочешь ли стать ее монахом?

— Нет, — ответил Махакайя. — Во-первых, уже есть канцелярия Даюэшу, ведающая каноном и простонародной музыкой, а еще и Кучуйшу, канцелярия придворных оркестров. Неужели вам это неизвестно?

— Мне нужна другая Музыкальная палата! Полная ветра, — тут же отозвался Рамтиш, — и звезд.

— И Будда порицал музыку, — добавил Махакайя.

— И зря, — сказал Рамтиш. — Почва истощена, и на ней не вырастают деревья и травы; вода взбаламучена, и в ней не растут рыбы и черепахи; когда в упадке жизненные силы, живые существа не развиваются[121]. Зачем же этому потворствовать? Музыка наполняет Поднебесную радостью и силой жизни, как влажный ветер истомленную сушью… сушью… — Рамтиш сбился…

Послышались голоса, Махакайя различил гнусавую речь Бандара. Он оглянулся, и точно — в зал входили Бандар и Адарак.

— Досточтимый! — обратился Бандар, открывая лицо, и из складок материи сыпалась пыль, глаза его от горячего ветра покраснели. — Наши запасы истощены. Придется в городе закупить провизию. Но сейчас-то мы с Адараком голодны, будто волки Снежных Гор. А нам отказывают в пище!

— Готам Крсна, — отозвался Махакайя, — ведь уже миновал полдень, а законы сангхи строги.

— Но в первый-то вечер мы спокойно откушали! — напомнил Готам Крсна.

— Нас привечали после долгого пути.

— Но мы же не братья вашей сангхи, — напомнил Адарак, недружелюбно озирая собрание. — Готам Крсна поклоняется Шиве, а я — моему клинку.

Махакайя обратил лицо к настоятелю. Чаматкарана…

Глава 10

Персия. В детстве он зачитывался книгами о Кире Великом, Дарии, о греко-персидских войнах, руинах Персеполя и Пасаргада. Два с половиной столетия Персия рулила в древнем мире, рулила древним миром, пока не явился Александр Македонский. Но потом Персия снова вернулась двумя царствами: Парфянским и Сасанидов, чтобы семь веков задавать жару Риму, а после — Византии. И, увы, в седьмом веке пришли арабы… Ша Сэн, или Песчаный монах, из их четверки, рыжий и с разными глазами (один — синий, другой — зеленый), на эти сетования разражался арабскими поговорками вроде этой: «Прежде чем высказать кому-то горькую правду, помажь кончик языка медом. Помазал, Бацзе?» Ша Сэн, он же Юра Васильев, был вообще-то арабистом до встречи с весельчаком и выдумщиком Генкой Карасевым, то бишь обезьяном Сунь Укуном. «Чем тебе не нравится халифат? Или Омар Хайям? — наступал Юра Ша Сэн. — Все твои персы-поэты были суфии, так ведь? Персию оплодотворил пророк».

На самом-то деле все они были вполне русскими, ну за исключением Генки Карасева, он наполовину, а может, и на все девяносто девять процентов — цыган, так что лучше сказать, все они сыны СССР с нормальным чувством патриотизма, и все эти споры, крики посреди студенческой пирушки — за халифат, пророка, Аирйанэм-Ваэджа, или Заратустру с Ницше, или за Поднебесную — это все-таки было в большей степени игрой. Хотя и не совсем игрой. Ведь каждый пришел в ВИИЯ[122] не только потому, что так уж хотелось оказаться в этом престижном вузе, пожить в Лефортове, в Астраханских казармах вблизи Яузы и дореволюционного ликеро-водочного завода «Кристалл», что возле церкви, и стать на долгие годы выездным, пощупать мир своими руками, пожирать его своими глазами, а не глазами Юрия Сенкевича в «Клубе путешественников», и не только потому, что у Стаса дядя Боря, дошедший на танке до Берлина, запойно дружил с таким же танкистом, преподававшим в этом вузе военное дело, или у Сунь Укуна, старшая сестра вышла замуж за генеральского сына, уже окончившего этот вуз, обретя там покровителей, благодаря своим блестящим способностям, — нет, не только поэтому. У каждого, по крайней мере из их лингвобанды, были еще и просто симпатии к тому или иному языку, культуре, и это необъяснимо, как необъяснима страсть коллекционировать марки, ловить рыбу, когтить ледорубом Эльбрус, учить детей или лечить занемогших.

Но они пытались обосновать свои пристрастия. Генка Карасев рассказывал, что в пионерском лагере была традиция по очереди травить на ночь страшилки и он чаще других это делал, потому что от его страшилок у всех — и у него самого — кровь леденела и волосы вставали дыбом. И почему-то ребята посчитали, что такой дар может быть только у китайца. Кто это первым ляпнул? Что ему взбрело? И остальные подхватили, кличка прочно приклеилась, да и смугл, черняв был Карасев. А страшные истории у него были не свои — старшей сестры. Она была рапсодом. Много читала рыцарских романов и причудливо претворяла прочитанное в устные рассказы, забавляя младших братьев. Потом она взялась за китайские повести и рассказы о духах, демонах, лисах-оборотнях. И тут уже кличка Карасева полностью себя оправдала. Наконец он и сам взял одну такую книжку «Трое храбрых, пятеро справедливых» и, как говорится, утонул, а точнее — вознесся в Поднебесную. Ага, он же Сунь Укун, а тот, как известно, в свое время тоже был вызван в небесные чертоги Нефритового императора — и учинил там дебош, съел персики бессмертия, погромил колонны и столы, выдул литры вина бессмертных небожителей и быстренько унес ноги к своим обезьянкам и стал у них царем. «Как и я у вас», — с неподражаемой ухмылкой заключал девяностодевятипроцентный цыган.

У Юры Васильева отец был археолог, и он бывал в экспедициях в Египте, однажды взял сына, поступившего уже в археологический и отучившегося два года. «И я потонул в песках», — подытожил Васильев. Пирамиды, оазисы, караваны верблюдов, саркофаги, черепки и мумии — это, в общем, с детства окружало сына археолога, но здесь вдруг, как по мановению руки, все ожило, зазвучало, запахло. Неподалеку работала экспедиция александрийского профессора Хассана Бакра Хайрата. И вместе с ним в походном лагере жила его дочь, что было странно, но все же объяснимо. Отец Васильева, Герман Альбертович, немного выучил арабский, так, чтобы самому без переводчика понимать речь местных, но говорил скверно. Хассан Бакр Хайрат приглашал советских в гости в свой лагерь посмотреть на работы, выпить потом зеленого чая с финиками и лепешками. Да, всякие черепки и целые сосуды, бронзовые зеркала и наконечники стрел, ножи — все это было здорово, но Юрку больше всего заинтересовал живой артефакт: девушка, закутанная в платок, истая арабка, но с прозрачно-синими глазами. Она была совсем не Нефертити. Да, ее звали Табия. Но столь жива и непосредственна, что советский студент захотел тут же выучить ее язык. А пока через переводчика узнал, что она учится в Александрийском университете на кафедре археологии, конечно. А до этого поступила в Каирскую консерваторию, она с детства играла на флейте. Но археология победила.

Еще через какое-то время в советский лагерь пришел, точнее, прибежал запыхавшийся паренек и, сверкая глазами, передал приглашение сайеда[123] Хайрата срочно прийти и увидеть нечто своими глазами. Советские археологи тут же собрались и последовали за пареньком. Он шел, пританцовывая от нетерпения. Хассан Бакр Хайрат ждал их у входа в подземелье. И когда они все туда спустились, то увидели в известняковых двух саркофагах мумии, они были пыльно-серые, такого же цвета полурассыпавшиеся черепа с дырами глаз, несколькими уцелевшими зубами — но вот в зубах, точнее, за зубами, в провалах ртов тускло желтели пластины языков. И Хассан Бакр Хайрат попросил свою дочь растолковать советским друзьям, что все это значит. В свете электрических фонарей ее глаза светились лазуритом. И речь ее потекла в этой гробнице. Переводчик перенаправлял ее соотечественникам. Захоронение очень древнее, явно за две тысячи лет. Похоронены мужчина и женщина. Во рту у них языки из золота. Для чего? Только такой язык и мог убедить Осириса быть благосклонным к душам усопших. И в этот миг Юра Васильев и потонул в песке, но то был песок золотой, песок текучей арабской речи. Вернувшись в Москву, он объявил родителям, что уходит в другой вуз.

«А та деваха?!» — вскричал Сунь Укун.

Они с ней начали переписываться, ну когда Ша Сэн немного освоил золотой арабский язык. Совпадение их судеб было странным. Но и расхождение: она в археологию, он — по сути, в музыку, ибо благородный арабский язык — эта музыка звучит в райских садах у Аллаха! (Тут же все остальные начинали наперебой воспроизводить свою музыку: немецкую, китайскую и персидскую.)

А потом она, окончив университет, работала в Греко-римском археологическом музее в Александрии. Ша Сэн надеялся попасть на практику в благословенный Египет уже на втором курсе, но фиг. Анвар Садат взял курс на сближение с Америкой, и советских спецов стали вытуривать из страны фараонов.

А по окончании института его отправили в глиняную дыру в Северном Йемене.

Конь, тот любил с пеленок Ницше, и этим все сказано. Первыми его словами из колыбели были: «Ма, а что говорил Заратустра?» Он устроился лучше всех. Запад есть Запад… Дядя его работал дипломатом в Австрии. Ладно, хоть нагло не организовал местечко племяшу возле себя. Долговязый Конь немного напоминал Блока осанкой, посадкой головы и шевелюрой — на школьных фотографиях, но вот нос у него был истинным шнобелем. Когда он волновался, то начинал слегка заикаться.

Сунь Укун до Поднебесной так и не дотянул, угодил в настоящую дыру, в Зайсан. И ради этого он свершал великий подвиг одоления китайской грамоты? О боги, боги ВИИЯ! И Нефритовый император Танкаев![124]

Стас увидел отчаянные гримасы подвижного смуглого лица с широким носом, густыми бровями и невольно улыбнулся. Глядя на Генку, понимаешь, что старик Дарвин был прав.

Ну а Стас вместо Персии оказался в Афганистане подручным милицейского майора.

И все остальные члены лингвистической банды ему завидовали по-черному. И по-белому. Все считали, что ему повезло участвовать в истории. Уже было ясно, что этот разлом между Востоком и Западом Киплинга снова здесь — в Афгане. Весь мир устремил свои взоры сюда. Но и не только взоры были направлены сюда, а еще инструкторы, наемники, журналисты, врачи, денежные вливания и железный поток оружия. Первым рапорт о направлении в Афган написал Сунь Укун. И только на первый взгляд его порыв был безумен. В Афганистане действовали маоисты, Китай оказывал помощь мятежникам, засылал своих людей под видом торгашей в караванах.

И через Афганистан пролегал путь Сюань-цзана: вначале он достиг северного Балха, пройдя Шелковым путем по нынешним Киргизии, Узбекистану, оставил позади Тянь-Шань, Иссык-Куль, Ташкент, Самарканд; после Балха перевалил Гиндукуш и спустился в Бамиан к величайшим в мире скульптурам Будды, вырубленным в скалах, оттуда добрался до Кабула и дальше — в Пакистан. Из Кабула в Пакистан он должен был, скорее всего, идти через Газни. Правда, о Газни Сюань-цзан сообщает, только описывая обратный путь из Индии.

Сунь Укун мечтал все это увидеть. И пятидесятипяти-, и тридцативосьмиметровые статуи Будды.

Его примеру последовал и Ша Сэн, Юрка Васильев, одуревший, по его словам, в глиняном заточении посреди Йемена. Арабов в Афганистане было достаточно, это уж так. Арабы всего мира, конечно, сразу встали на сторону мятежников. Юрка надеялся найти в Афгане даже тайный орден ассасинов, которым когда-то заправлял Хасан ибн Саббах, правда, штаб-квартира его, так сказать, находилась все-таки в Персии, в виде неприступной горной крепости. Орден был истреблен, но позднее его последователи в Иране были даже признаны ветвью шиизма. И сейчас у исмаилитов даже есть духовный лидер, но это, конечно, карикатура на Хасана ибн Саббаха. Он капиталист и кайфует себе в Женеве и Лондоне. А вот где-нибудь в ущельях Афганистана и живут коммуной настоящие ассасины, покуривают гашиш, штудируют манускрипты, которые собирал со всего света Старец Горы, как звали неистового и великолепного Хасана ибн Саббаха, изучают боевые искусства и готовят мировое переустройство.

Узнав об этих деяниях собратьев по банде, Конь не мог к ним не присоединиться. Эта новость прозвучала новогодним китайским фейерверком. Ладно остальные рвутся из своих захолустий, но Конь Аш Два О? И при чем тут его немецкий? Ну не из-за «Заратустры» Ницше его могут сюда направить?

«Нет, — написал Стасу Федя Иванов, он же Конь, — меня направят к тебе по простой причине знания дари. Поступлю вот на ускоренку». С вводом войск в Афганистан в институте организовали ускоренные курсы по изучению дари. Но на самом деле здесь уже служили переводчики-западники — и «французы», и «англичане», и «немцы».

Как там у Высоцкого?

Мне скулы от досады сводит:

Мне кажется который год,

Что там, где я, — там жизнь проходит,

А там, где нет меня, — идет.

А Стасу уже через полгода жизни в Газни скулы сводило от несоответствия его устремлений и мечтаний и этой службы у опера.

И только стихия языка как-то освежала и не давала впасть в полное уныние. Но и тут все было не так просто. Стас изучал прилежно прекрасный персидский язык. А здесь говорят на дари, то есть на афганском персидском. Понять-то они понимают друг друга, афганец и иранец, но нюансы им недоступны, а то и смысл. Скажи «шир» афганцу, и он может услышать «молоко», а иранец имел в виду и льва, и молоко, это уже в зависимости от контекста. Так что афганское название знаменитого ущелья Панджшер в устах иранца может иметь двоякий смысл: и Пять львов и Пять молока. И тогда некоронованного его короля Ахмад Шаха Масуда, засевшего прочно со своими бойцами в этой важной великой извилине, можно назвать Молочником?.. Хм… Да уж. Трудности несовпадения произношения гласных, долгих и кратких. Стас, впрочем, быстро освоил дари.

А ему хотелось окунуться в чистую стихию фарси.

Ну иногда это удавалось сделать и тут, в Газни. На том же рынке появлялись торговцы из Ирана. А однажды довелось допрашивать настоящего иранца. Он выдавал себя, конечно, за афганца, точнее, таджика, но в нюансах дари как раз и ошибался. И Стас это понял и вдруг перешел на чистый персидский. И глаза у губастого улыбчивого молодого «афганца» с занесенной щетиной половиной лица расширились в ужасе, но улыбка не сошла… Нет, он продолжал улыбаться. И говорил — все же не соскакивая с дари, — что идет в горный кишлак, чтобы проведать своих дедушку и бабушку после долгой отлучки — как раз в Иране, он там был на заработках, в городе Заболь. И ох как его вымотала ежегодная четырехмесячная песчаная буря. Четыре месяца? Да-а, дышать нечем. Бродишь в потемках. Говорят, у вас, в СССР, на самом севере несколько месяцев зимняя ночь. И тут ночь. «Там ты подзабыл родной язык?» Он спокойно кивнул. Держался великолепно. Выучка чувствовалась. Джагран Хазрат Абдула с увесистым угрюмым носом и пышными иссиня-черными усами не верил ни одному его слову и говорил, что просто чует инструктора ведения диверсий и подрывных работ. Наверное, он был прав. В кишлак, который этот человек называл своим родным, путь был неблизкий и трудный. Не вызывать же вертушку для проверки. Да и неизвестно, можно ли там приземлиться. Стас почему-то не стал делиться ни с Новицким, ни с Хазратом Абдулой своими лингвистическими наблюдениями. Потому что тогда «афганца», скорее всего, просто начнут бить. И Стасу почему-то стало жаль этого человека. Скорее всего, врага?

«Спроси, что тогда он делал на старом кладбище, где его и прищучили?» — сказал Георгий Трофимович. Стас спросил. «Афганец» охотно кивнул, словно только и ждал, когда шурави зададут ему этот вопрос. И он ответил, что хотел только навестить могилы святых лекарей и поклониться одному святому. «Какому еще святому?» — оживился усталый и потный майор Новицкий. «Абу-ль-Маджд Махмуд ибн Адам Санаи», — отвечал, слегка улыбаясь, «афганец». Новицкий оглянулся на переводчика. Тот перевел. «И чего, действительно имеется такой?» — спросил Георгий Трофимович, озираясь уже на Хазрата Абдулу. Стас спросил. Джагран достал пачку сигарет и, закуривая, кивнул. Дым охватывал его выбритые иссиня-темные щеки. «Афганец» продолжал говорить. Называл еще имена: врач Ходжа Булгари, которого усыновил Санаи, но тот умер рано, и Санаи его похоронил, а на надгробии начертал: «Упокойся, самый уважаемый преподобный юноша, избранный среди ученых, благочестивый юноша шейх Хезер сын Магфура, свободного шейха Мухаммеда из Рауды»; еще и другой врачеватель, живший на пару веков раньше: Ходжа Абу Бакер Балхи бин Булгари. Да и кроме них есть другие… Но тут джагран исподлобья взглянул на «афганца» и вдруг поднес к его лицу увесистый волосатый кулак и гаркнул. «Чего он?» — поинтересовался Новицкий. Стас вздохнул. «Просит не морочить нам голову». Джагран продолжал говорить. «А дальше?» Стас переводил: «И грозится прочистить ему мозги». — «Погоди ты, рафик[125] Абдула, — проговорил Новицкий, обращаясь к джаграну. — Он что, религиозный паломник?» — «Студент». — «А говорил, что на заработках?» — «Зарабатывает и учится». — «Где?» — «В медицинском». — «В Заболе есть такой?» Джагран пожал плечами и ответил, что, кажется, да. Джагран вдруг прихлопнул по столу большой ладонью и сказал, что готов поверить ему и отпустить восвояси, но только при одном условии. «Афганец» внимательно смотрел на него, в черных его глазах посверкивали серебряные точки. При одном условии: студент вылечит его от головных болей. Студент тут же сказал, что джаграну следует бросить курить. И это был уместный рецепт. Но джаграну он не понравился. «Умник!.. Я брошу курить, когда закончу эту войну, — заявил джагран. — Когда очищу мою родину от шайтанов вроде тебя».

Что делать дальше с «афганцем», не знали. Сопровождать его в горный кишлак к родителям было очень далеко, не хотелось отвлекать людей, жечь бензин, да и район там был неспокойный, пришлось бы проводить целую операцию. Сделали запрос в Кабул. Оттуда пришел ответ: отпустить и следить. Джагран Хазрат Абдула был вне себя. Глаза его сверкали из-под густых бровей. «У меня что, есть невидимки на службе?! Он сейчас сядет на попутку. Потом прибьется к какому-нибудь каравану, поедет на ишаке!..» Новицкий сказал, что придется его все-таки подбросить, подогнать ему попутку. Джагран стиснул зубы, пустил дым в ноздри, как дракон. «Хоть бы за что зацепиться!..» Стас подумал снова о произношении «афганца», пошевелился, но так и не сказал ничего. Кто его знает, может, ему все мерещится. Если сам джагран тут ничего не чует… зачем же Стасу быть святее папы римского… афганского. Да и, возможно, в самом деле студент в иранском Заболе чуть и подзабыл родное наречие. И он так и не поделился своими наблюдениями ни с кем.

А «студента» все-таки не отпустили, а отправили в Кабул, с двумя сопровождающими. Там разберутся?..

Когда уазик проезжал мимо старого кладбища, Стас предложил Георгию Трофимовичу посмотреть кладбище. Тот махнул рукой. «Да ну!» Но все же велел Изатулле остановиться, а когда Стас вылез из машины, кряхтя, последовал за ним, попросив обождать. Двое охранников из Царандоя тоже вышли. Майор, шагая за Стасом, заметил, что в оперативной работе все важно. Они шли мимо скукоженных холмиков с плоскими торчащими, будто перья пролетевших здесь и обстрелявших какого-то нового Геракла стимфалийских птичек, только все же у местных птичек были не медные, а каменные перья. Сказав об этом майору, Стас еще добавил, что вскармливал их Арес, бог войны. «А в местном пантеоне кто этим ведает?.. — поинтересовался Георгий Трофимович и тут же хлопнул себя по лбу: — Да кто-кто — Аллах ихний». Стас ответил, что в доаллаховы времена, когда народ поклонялся огню, почитал воду и бога Ахурамазду, войной ведал вепрь Вертрагна. «Кабан? — переспросил майор и засмеялся. — Ишь, кабанятиной брезгуют нынешние, а войну-то лю-ю-бят».

Некоторые холмики венчали древки как будто копий с зеленой материей. Сопровождающие объясняли, что здесь захоронены свершившие хадж, то есть паломничество в Мекку, а также шахиды, мученики-воины. Стас спросил провожатых, где мазар святого Санаи. Те пожимали плечами. Но зато показали мазар аль-Бируни, великого ученого, жившего в конце десятого — начале одиннадцатого века и умершего в Газни. В ВИИЯ Стасу доводилось читать отрывки его единственного труда на персидском о Квадривиуме, посвященного арифметике, геометрии, музыке и астрономии, то есть числу в этих дисциплинах: арифметика — число в абстракции, геометрия — число в пространстве, музыка — число во времени и астрономия — число в пространстве и времени. Остальные его работы написаны на арабском, в том числе знаменитая «История Индии», где он бывал со своим покровителем газнийским правителем Махмудом Газневи, и «Оставшиеся знаки минувших времен» и другие. Песчаный монах, Юрка Васильев, читал как раз отрывки из его арабских книг и, узнав, где оказался Стас Бацзе, просил его сходить на кладбище и сфоткать мазар. Хм, как будто это было так же просто, как завернуть на мусульманское кладбище в Москве, — доехал до Тульской, там пешочком до Даниловского кладбища, ага.

Они приблизились к могиле великого ученого. Майор спросил о нем. Стас ответил, что Бируни был полиглотом, знал хорезмийский, персидский, арабский, еврейский, сирийский, греческий и санскрит. То же самое он сказал на дари и охранникам, смуглолицым парням в серой шерстяной форме, с автоматами и подсумками, Забиулло и Шамсу. Те защелкали языками. Похоже, они смутно представляли, кто такой этот аль-Бируни, удивительно вообще, что они смогли указать на его мазар. Стас добавил, что аль-Бируни был астроном, математик, физик, вычислял радиус Земли, написал «Минералогию» и «Фармакогнозию» про лечебные растения.

«Что ж они так попустительствуют, если это великий ученый и мудрец», — проворчал Георгий Трофимович, скептически осматривая могилу. Это был и не мазар уже. А груда глиняных черепков на бугорке выжженной земли. Ну еще стенки мазара кое-как держались, но перекрытие рухнуло. Стас достал свой «Зоркий» и сфотографировал эту бедную могилку для Песчаного монаха.

Глава 11

Рамтиш остался в монастыре Каменных пещер внимать каменной музыке изваяний, он ее уловил. Махакайя не знает, что с ним случилось потом, может быть, он даже вошел в сангху. Как писал Цзо Сы:

К чему мне свирели

И цитры в далеком пути:

Прекрасней и чище

Есть музыка в этом краю[126].

Древнее знание всюду было разлито в Ханьской земле. «Как повозки и дороги, так книги соединяют страны», — говорил император. И эти дороги были проложены по степям и пустыням, водам и облакам Ханьской земли и простирались в иные края. Первые письмена были явлены в глубокой древности на панцире священной черепахи. Случилось это, как известно, во времена Желтого императора — Хуанди. И с тех пор житель Ханьской земли внимает этим знакам и сам их чертит. Таков путь человека — заполнять свитки иероглифами. Это пути шелка и бумаги. Шелк дорог, бумага дешева. И бумажные книги можно встретить повсюду, от морей до пустынь, окружающих Поднебесную.

— Так что Гао Хань с его вниманием к «Книге гор и морей» не был столь необычен на моем пути, — говорил Махакайя, слегка покачиваясь под взорами монахов Мадхава Ханса́.

Так монастырь назвали из-за того, что, как говорят, весной здесь пролегает дорога фламинго на большое озеро у Снежных Гор, и летящие птицы, так напоминающие буквы санскрита, сорят перьями на храм, и все постройки, и на лежащего Будду. И монахи поют Преобразующую мантру: «Ом Сaмбxapa Сaмбxapa Бимaнa Сapa Мaxa Дзaбa Хyм Ом Смapa Смapa Бимaнa Скapa Мaxa Дзaбa Хyм». И летящие птицы и впрямь превращаются в буквы санскрита, в буквы и звуки какой-то новой весенней мантры: Мадхава Ханса́ — Приносящий весну фламинго.

— И мы были три дня его гостями. А потом он нас отпустил.

По залу прошел вздох удивления.

Махакайя кивнул.

— Да. Но только в разные стороны. Всем перейти границу он не мог позволить. А для одного — сделал исключение, сказав, что хочет стяжать такую же славу, как начальник заставы, через которую в свое время на запад проехал верхом на быке Лао-цзы. Правда, имени того начальника заставы никто уже не помнит. А имя Гао Хань начальник этой заставы попросил меня сохранить… Но я не знаю пока, как поступить. Вам я открыл это имя. Но когда вернусь в Поднебесную, еще не ведаю, каков мне будет прием. Ведь мною был нарушен указ императора. И я могу за это поплатиться. Наказания в Индиях много мягче. Те, кто причинил ущерб государственным устоям или даже посягал на правителя, заключаются в тюрьму. Их не казнят, но отрезают ухо или нос, отрубают ногу или руку. Или изгоняют из страны. А то и ссылают в пустыню. За другие провинности берут плату. А расследуя то или иное дело, не бьют палками или розгами. Есть и ордалии: водой, огнем, весами и ядом. Праведный не утонет с мешком камней, не обожжется на раскаленном железном стуле, и спокойно лизнет раскаленный брусок, и окажется легче камня. А если человек слаб, стар и не сможет выдержать жар, то его испытывают цветами. Пук нераскрытых цветов бросают в пламя. И для невиновного цветы распускаются, а для повинного — обгорают.

— А испытание ядом? — напомнили ему.

— Черному барану надрезают правое бедро, насыпают туда яда и кладут часть пищи, которую обычно употребляет обвиняемый, умрет баран — вина доказана, нет — нет.

Монахи не одобрили ни один из этих способов, кроме цветочного. И старый монах скрипучим голосом прочел из «Дхаммапады»:

— Все дрожат перед наказанием, все боятся смерти — поставьте себя на место другого. Нельзя ни убивать, ни понуждать к убийству…

— Если ваш император привержен учению, то вас ожидает награда, — сказал настоятель.

— Когда наше войско разбило войско северных степей и пленных привели в столицу, их хотели казнить. Народ жадно смотрел на толпу плененных варваров, идущую по главной улице Чанъани. И многие желали увидеть, как они умирают. Но государь просил даровать им жизнь в ознаменование победы. Тогда высшие чиновники потребовали возродить хотя бы древний ритуал смерти вражеского властителя. И государь вынужден был пойти на уступки. Степного властителя возвели на построенный на площади помост, где его ожидали палачи с обнаженными мечами в обеих руках. И по знаку распорядителя эти мечи засверкали в воздухе, будто крылья стрекоз. Всем казалось, что они измельчают степного властителя, и он стоял ни жив ни мертв. Туго бил большой барабан. Но ни каплей крови не окрасилась белая рубаха приговоренного. В конце ему срезали волосы и подбросили — и тут же рассекли их этими сверкающими крыльями. Смерть его была ритуальной. И народ остался доволен, и требование высших чиновников было исполнено. Пленных отправили на юг строить дамбы, укреплять берега рек и вырубать джунгли. Но они остались живы. — Махакайя, помолчав, добавил: — Хотя неизвестно, как долго там продолжалась их жизнь…

Монахи все-таки согласились, что император человеколюбив.

— Но я давно не получаю никаких вестей с родины, кто знает, здравствует ли он, — заметил Махакайя.

О казнях, которые все-таки регулярно происходили в столице и всюду, он умолчал. Против казней и вообще пролития крови хотя бы мыслящих существ, а равно и существ с еще не пробудившимся мышлением, детенышей, в его собрании была не одна сутра. Все учение — об этом. И он видел, что в Индии, откуда идет учение, откуда расходятся во все стороны проповедники благородных истин, законы человечнее. И двести двадцать четыре сутры, сто девяносто две шастры, пятнадцать канонических текстов стхавиры, пятнадцать — школы самматия, двадцать два — школы махишасака, шестьдесят семь — школы сарвастивада, семнадцать — школы кашьяпия, сорок два — школы дхармагуптака, тридцать шесть книг «Хетувидья-шастры» и тринадцать — «Шабдавидья-шастры», которые он вез с собою, должны были умягчить нравы родины. И среди них была еще одна — «Вайя-шастра»[127]. Эту «Вайю-шастру», гимн, он сам сочинил, уловив в силки слов прану[128] Индии.

Настоятель Чаматкарана попросил продолжить рассказ.

…И, простившись со спутниками, монах сел на свою лошадь и отправился дальше. Миновав горы, он вышел на окраину великой пустыни. Гао Хань снабдил его двумя бурдюками с водой. Но путь в горячих песках был не скор, и бурдюки опадали на глазах. Идти лучше было бы ночью, да монах опасался потерять дорогу. И восходящий вечером Небесный Волк ничем не мог ему пособить. Он лишь указывал, куда в конце концов должен прийти странник. Небесный Волк восходил на юге. А пока нужно было двигаться на запад, в сторону Согдианы, а потом взять севернее, да, почти на север. И тогда идти под углом к Небесному Волку, держать его за левым плечом, а Тянь-цзи син, Полярную звезду — за правым.

Устало глядя на ярко горящий над сизыми барханами зрак Небесного Волка, Махакайя думал об акаше. Если бы он в достаточной степени освоил упражнения йогачары, то смог бы входить в это особое пространство, где распространяются лишь звуки, и прямиком отправился бы в страну Небесного бамбука. Но в том-то и дело, что ни достаточного числа книг йогачары, ни мастеров здесь нет. И остается лишь следить за тем, как сиятельный Небесный Волк медленно шествуют на своих беззвучных мягких лапах по небу над барханами и костями погибших здесь животных и путников. Да думать о другом прямом пути — через нагорья и горы Туфаня[129], царства под управлением Сонгцэна Гампо. Но этот путь был труднее и опаснее избранного им. Туфаньцы дики и воинственны, они издавна досаждают Срединной стране. А горы Обитель Снегов[130] не одолеть и летящему орлу. Говорят, они пешком через них переходят.

Фа-сянь, чьи записки о путешествии «Фо го цзи»[131], Махакайя искал, собираясь даже отправиться за ними в монастырь в Цзанькане, что на побережье моря, где и писал его предшественник свой труд, вооружившись бамбуком и шелком, тушью, — Фа-сянь двести лет тому назад шел здесь и отважно повернул на Небесного Волка, двинулся через пески и одолел их примерно за месяц.

Небесный Волк над барханами как будто подмигивал Махакайе, звал поступить так же.

Глава 12

Отыскивая книгу Фа-сяня, Махакайя однажды оказался на Западном рынке. Конечно, эта книга наверняка была в Императорской библиотеке, и настоятель монастыря сделал запрос о ней, но это уже случилось после отказа Канцелярии в дозволении монаху совершить путешествие в Индию. И во дворце посчитали, что чтение записок о таком же путешествии сейчас нежелательно. Но Махакайя не оставлял попыток.

И, оказавшись на Западном рынке, столкнулся с большим человеком. Звали его Шаоми[132]. Но уж на зернышко он мало походил. Они и обратили внимание друг на друга в пестрой толпе Западного рынка, потому что это обычное дело, бородач, не стригущий бороду, замечает прежде всего такого же любителя с вольной бородой, варвар с косичкой сразу выхватывает из толпы такого же с косичкой, ну а толстяк видит толстяка. Хотя Махакайя и не был толст, а просто крупного телосложения, но братья его только так и звали — Толстяк или Упитанный. Оказавшись в монастыре, Махакайя отощал, и когда они вместе со старшим братом, монахом, навестили матушку в Коуши, она залилась слезами и не отпускала их, пока ее любимчик вновь не стал похож на хорошего человека. По возвращении в монастырь Махакайя снова потерял в весе. Растущему юноше надо было хорошо питаться, а он обуздывал свой голод. Ведь голод — главный господин нашей жизни и, значит, сансары. В монастыре был монах, который вообще почти ничего не ел, буквально держался на горстке риса и воде, и когда он ходил, казалось, слышен тихий дребезг его костей, и тело его было почти прозрачным. И тогда монахи прикладывали палец к губам, призывая слушать. И благоговейно внимали этому серебряному звону. Махакайя ему завидовал. Но вскоре у юноши начались головокружения и даже обмороки, и настоятель запретил ему воздержание в пище, велел хорошо есть, поминая в назидание чашку риса, которую сварила на молоке пастушка для Татхагаты, увидав, какой он листок с прожилками после многодневного поста. Так что щеки Махакайи снова округлились, в глазах появился блеск, и он стал как-то выше ростом. Настоятель одобрительно кивал и говорил, что вот теперь он похож на истового воина пути.

А юный послушник, ставший после двадцати лет монахом, уже мечтал о пути в иные пределы, для которого ему и впрямь необходимы силы телесные, а не только душевные.

— Где твое опахало, воскрешающее мертвецов?[133] — насмешливо спросил высокий человек с толстым носом, зазором меж передних верхних зубов и заметным брюшком, нависающим над поясом.

Махакайя не понял шутки и удивленно поднял брови.

Щеки человека расплылись, и прореха в зубах стала хорошо видна. Он цыкнул и понимающе кивнул.

— Ах да! Соперников лучше презирать незнанием. Но скажи мне, чем отличается ваша шуньята[134] от тай сюй дао?[135]

Махакайя невольно оглянулся на проходивших мимо людей в цветных пестрых халатах, с разными лицами, среди которых было много варварских. Совсем рядом здесь зычно кликал и духовито пах восточный базар, где торговали персидской парчой, золотой и серебряной посудой, бронзовыми зеркалами, расшитыми дорогими халатами, хлопковыми одеялами, безрукавками. Слышны были ржанье лошадей, блеянье овец и козлят, наигрыши на цисяньцине[136]. Со стороны кузнечного ряда доносился металлический перестук. От лекарственного ряда веяло запахами трав и снадобий, корешков и грибов. Винные курились ароматами всех вин вселенной: винами, смешанными с минералами, разнообразными цветочными винами, рисовым и пшеничным и вином «Соски кобылицы из Западного края», то бишь вином из длинного винограда, присылаемым из Гаочана. Кожевенный ряд тоже благоухал выделанными и невыделанными кожами животных.

— Что же ты молчишь? Не соберешь в пучок власы рассыпавшихся помыслов? — спрашивал с усмешкой этот человек. — А я слышал, наставники вас вдруг колотят палкой, или обливают ледяной водой, или плюют в глаза и ждут достойного ответа. Не пробудился?

Махакайя и впрямь немного растерялся от пестроты и шума Западного рынка. Хотя он уже второй год обитал в монастыре в Чанъани, но все же монастырские стены надежно защищали от гомона столичной жизни. И ведь только вчера он так же бродил по торговым рядам другого — Восточного рынка, где торговали скобяным товаром, сластями, музыкальными инструментами и многим другим, но не книгами, и поэтому монах направился на следующий же день сюда, на Западный рынок, где было больше хукэ, или фаньке, ну короче — бэйху[137]. Но там продавали и книги.

— Я ищу торговца книгами, — сказал Махакайя, внимательно взглядывая в лицо этого человека в халате, перепачканном чем-то черным.

— А я ищу монаха! — неожиданно воскликнул толстяк и рассмеялся.

Махакайя вопросительно на него смотрел.

— Да, мне нужен буддийский монах, который поведал бы, что такое мгновенное пробуждение и что можно после этого видеть, — с этими словами он обвел широким жестом вокруг себя. — И! — Он вскинул руку с воздетым указательным пальцем. — Можно ли это написать тушью?

Махакайя учуял запах вина и понял, что этот толстяк только что наведался в винную лавку. Он смутился, не зная, как к нему вообще относиться, не лучше ли повернуться и уйти.

А человек наставил указательный палец на монаха и сказал:

— Мгновенный ответ мне и нужен! Да или нет?

Тут Махакайе что-то сверкнуло, и он сдержанно ответил:

— Нет.

— Что «нет»? — переспросил толстяк.

— Просто так это невозможно, — убежденно ответил монах, сторонясь, чтобы пропустить торговца железными, тихонько позвякивающими кувшинами, которыми была увешана его крепкая палка с обеих концов.

— Уважаемые, купите кувшины и наполните их родниковой водой или… — торговец потянул приплюснутым носом воздух со стороны толстяка в перепачканном халате, — или вином.

— Для воды есть каменное ложе ручья. Для вина — лавка, — отвечал ему толстяк и, снова обращаясь к монаху, вопрошал: — А не просто так возможно?

— Может ли этот торговец заговорить на санскрите? — вопросом на вопрос ответил монах, кивая на уходящего со своими покачивающимися на палке кувшинами торговца в полосатом халате, стоптанных сапогах и войлочной шапке. — Могут ли его кувшины спеть «В горах карагач растет»?..

И тут же этот толстяк подхватил и запел:

В горах карагач растет.

Вязы — среди бо-ло-о-т.

Наряды неношеные твои.

Пылятся который го-о-д…[138]

Замолчав, он откашлялся и постучал себя в грудь.

— Я могу спеть.

— Потому что вам пела ее мать. И это вас подготовило. То же и с пробуждением.

Толстяк хмыкнул.

— Значит, мне надо пойти в монастырь?

Махакайя пожал плечами и, подобрав полы своего одеяния, направился было дальше, но толстяк его снова окликнул:

— Меня зовут Шаоми́, художник. А тебя?

Махакайя ответил.

— О! — воскликнул Шаоми. — Уж не тот ли монах, что всюду побеждает в диспутах и знает наизусть тысячу книг? Не тот ли монах, который собирается в Индию?

Махакайя ответил с неудовольствием, что он вовсе не знает столько книг наизусть, к чему множить пустые слухи…

— Позвольте спросить, почтенный монах, какую книгу вы желаете отыскать у торговца? — спрашивал толстяк, идя рядом, и, когда Махакайя ответил после некоторого раздумья, воскликнул: — Ну вот! А говорите, пустой звук… слух. Ногти растут, волосы удлиняются. Так и слухи. И однажды достигают того, кому… кому… — Здесь Шаоми поперхнулся слюной и закашлялся. — Да постойте на миг! Дайте сказать, — проговорил он, отдуваясь и утирая пот.

Махакайя приостановился и обернулся к Шаоми. Поблизости уныло взревел осел. В воздухе пронеслась стайка ласточек.

— Эй, уважаемые! Зайдите ко мне! Попотчую вас сладким! — крикнул зазывала из винной лавки.

— Разуй глаза! — рявкнул Шаоми и указал пальцами на свои глаза, а потом на монаха.

Веселый смуглый зазывала с отсутствующими верхними зубами еще шире улыбнулся.

— Плывет лодка, но без воды она стоит. Так и трезвые — все на мели, хоть солдаты, хоть чиновники, хоть монахи!

— А ты мудёр! — восхищенно воскликнул Шаоми. — Погоди, скоро я к тебе снова приду, только продам пару свитков.

— Нарисуйте моего хозяина богом вина, и будет вам награда.

— Эй! — Шаоми погрозил ему кулаком. — Не богохульствуй!

Он снова догнал ушедшего вперед монаха. Мимо проскакал довольно быстро всадник, вздымая пыль и не обращая внимания на людей. Все шарахались в стороны. Это был чей-то вестник в синем халате и в черном платке, повязанном на нитяной каркас и пук волос, как обычно, но сбоку у него торчало фазанье перо.

Шаоми с негодованием на него оглянулся.

— Доставщик пустых вестей!.. Забот! Воплощенная забота. — Художник переводил дыхание, догнав монаха. — А благородный муж всегда беспечен.

Эту сентенцию Кун-цзы, немного переиначенную Шаоми, очень любил отец Махакайи.

— Послушайте, почтенный монах! Я — тот, кто вам нужен. А вы — тот, кому нужен я… — Шаоми завращал глазами, соображая, и, сообразив, расхохотался, прихлопывая себя по животу. — Заговорился. Хотел сказать… сказать… — Он пристроился идти рядом. — Я читал эти записки.

Махакайя резко остановился и посмотрел на Шаоми. Тот кивнул, поглаживая себя по животу.

— И я вам ее достану.

Монах глядел на этого грузного человека, от которого разило вином, не зная, верить ли ему. Помолчав, тот добавил уже совсем тихо, но решительно:

— Когда ищешь огонь, находишь его с дымом, а зачерпывая воду в колодце, уносишь луну. Я дым и колодец. Огонь и луну вы уносите и скоро узрите.

Глава 13

И Шаоми сдержал свое слово.

Однажды прислужник сообщил Махакайе, что его там во дворе спрашивает какой-то громила. Махакайя просил ответить, что сейчас у него начинается дхьяна и он не может выйти. И, войдя в зал, уселся, развязал пояс, опустил голову и, расслабив все члены, начал простой отсчет — до десяти на вдохе и до десяти на выдохе, потом снова на вдохе и опять на выдохе, и на третьем круге — а именно кружащимися ему представлялись эти цифры — он вошел во врата пустотности. И там ничего не было. Совсем. Хотя все же что-то неясное пребывало. Добиться чистоты было не так просто. Махакайя никак не мог схватить, что же ему мешало. Настоятель учил его, что надо и саму попытку, само желание схватить это преодолеть. Легко сказать.

И все же время отсутствовало. Почти. Когда Махакайя вышел во двор, тень от старой сосны в седых космах мха сместилась далеко в сторону от утра… И во дворе он увидел грузного человека с толстым носом. Тут же на ум ему пришел Западный рынок, он даже почуял запах вина… Но сегодня от этого человека пахло только чем-то ароматным, не перебивавшим все-таки запах пота. Рисовое зернышко, уже вспомнил Махакайя и снова подивился полному несоответствию имени его носителю. И на этот раз он был в чистом белом халате, хотя, как понял Махакайя, живописец происходил из чиновничьей семьи, только обедневшей. И фигура вставшего с большого валуна Шаоми выражала смирение. Хотя и производила несколько комичное впечатление. Они поздоровались.

— Признайтесь, уважаемый, — сказал Шаоми, — вы уж и стерли меня со свитка своей памяти?

Все-таки он не умел говорить смиренно.

Монах хотел возразить, но вдруг кивнул и улыбнулся.

— Как я не люблю постных неправд! — тут же воскликнул громко Шаоми. — И ваша правда мне по сердцу. Так вот. — Он протянул длинный круглый футляр. — Вот, — повторил он и все-таки склонил голову, так что его толстые щеки обвисли, и усы тоже. — Вот.

Махакайя взял футляр, осторожно открыл верхнюю крышку и бережно достал свиток, начал его разворачивать и уже прочел: «Записки о буддийских странах». Глаза побежали дальше: «1. Фа-сянь из Чанъани, будучи обеспокоен ущербным состоянием книг винаи в Китае, во второй год правления Хун-ши, в год цзи-хай, в сообществе с Хуй-цзином Дао-чжэном, Хуй-ином и Хуй-вэем отправился в Индию для изучения установления винаи. Вышли из Чанъани…»[139]

У Махакайи в горле пересохло. Он быстро взглянул на Шаоми. Тот смотрел серьезно, маленькие ореховые глазки его были изучающе глубоки.

— Где вы это взяли?

— Моя забота.

— Когда вернуть?

— Как перепишете.

Махакайя услышал свист и поднял голову. Чистую синеву рассекали крылья ястреба. Он спикировал на сосну. Этот ястреб жил здесь и охотился на ласточек. И монахи не знали, что с ним поделать. Спрашивали у настоятеля, но тот лишь разводил большими руками и обращал лицо в пигментных пятнах к небу. Каждый день тот или иной монах предлагал новое решение задачи. Например, один сказал, что нужно ястреба кормить и так отвадить от охоты на ласточек. И стал подвешивать на сосну кусочки мяса, за которым специально выходил в торговые мясные ряды со второй патрой[140], объясняя мясникам, для чего ему это надо, для кого. Те, отпуская шуточки, все-таки оделяли монаха кусочками баранины и верблюжатины, конины. Но мясо склевывали сороки и вороны, а ястреб к нему и не притрагивался. Так что и кусочки перестали подвешивать к веткам. Разорить гнездо ястреба никто не решался. Но и спокойно глядеть, как он пикирует на ласточек, схватывая ту или иную белогрудую птичку, монахи не могли. И они отворачивались. Этот ястреб был каким-то вызовом самой природы или наказанием. Сами монахи мясо могли употреблять лишь при соблюдении трех условий: первое — не видеть и не слышать; второе — не знать; третье — быть случайным едоком.

Все ждали, что скажет или предпримет Махакайя, известный уже своим ярким умом.

Но тому пока ничего не приходило в голову.

Шаоми тоже посмотрел на ястреба.

— О, я хочу его нарисовать.

— Хорошо, — сказал Махакайя, — я испрошу для вас дозволения. Но, наверное, это не вся плата?

Шаоми тут же кивнул.

— Разумеется.

— Сколько вы хотите?

Шаоми сделал отстраняющий жест и ответил брезгливо:

— Нисколько. Мне ничего не надо. — Он сглотнул и быстро добавил: — Только одно: вы возьмете меня в Ситянь, Чжуго, Чжутянь[141]. Я давно об этом мечтал.

В воздухе снова просвистели крылья ястреба.

Махакайя, помолчав, ответил:

— Но путь туда запрещен.

— Я готов ждать, когда будет получено разрешение. Ведь вы, как и Фа-сянь, напишете свои записки. Но они будут с моими рисунками.

— Я еще не видел ни одной вашей работы.

Шаоми покачал головой.

— Слава обо мне полнит дома всех жителей Танской земли.

На самом деле почти никто и не знал такого художника. На следующий день он принес пару своих свитков.

А пока, простившись с ним, Махакайя вернулся к себе и с жадностью набросился на записки Фа-сяня.

Путешествие его было головокружительно.

Прежде всего надо отдать должное его годам: в путь монах выступил, когда ему перевалило за шестьдесят. Впятером монахи пересекли Песчаную Реку, пустыню, полную горячих ветров и злых духов. Через Луковые горы[142] они вышли в Индию в верховья Инда. И там они провели сезон дождей в дхьяне и постижении учения Татхагаты. Затем вошли в Гандхару, одолели Малые Снежные горы, в которых простудился один монах и, сказав, что ему долее не жить и надо его оставить, чтобы всем не пропасть, вскоре умер. И Фа-сянь скорбно восклицал: «Не сбудутся замыслы Хуй-цзина! Как же так!» А трое монахов решили вернуться. Фа-сянь с другим переправились через Инд. Потом через Гангу. И видели ступы, статуи, монастыри. Видели ту самую веточку Татхагаты, которую он, разжевав, воткнул в землю, и она разрослась в великую иву. Брахманы-иноверцы ее порубили, а она снова выросла — великая, мощная.

Далее вышли к вихаре Джетавана и погрузились в размышления.

Читая это место, Махакайя как бы замер, впитывая с благоговением строки: «В прежние времена Почитаемый в Мире прожил здесь двадцать пять лет. Мы же сами, к несчастью, рождены в окраинной стране. Вместе мы отправились в странствия. Кто-то вернулся назад, иные погибли в пути, не достигнув вечной жизни. И наконец сегодня видим опустевшее место, где жил Будда».

Махакайя как будто и видел эту вихару и читал дальше: «Печаль охватила сердца странников. Вышли навстречу монахи и спрашивали Фа-сяня и его спутника: „Из какой страны вы пришли?“ А те отвечали: „Пришли из Ханьской земли“. И заговорили монахи в восхищении: „Как удивительно! Люди из окраинной страны могли прийти сюда — в своем стремлении к учению“.

И потом пришли они в Лумбини, где родился Татхагата. Шли дальше и видели ступу Сложения Оружия. Там в древние времена сыновья приступили к осаде, не зная своих родителей, но на башню вышла их мать, сказала, что они ее сыновья и в доказательство велела открыть им рты, надавила на сосцы и те брызнули пятьюстами струями. Разбойники узнали свою мать и сложили оружие. — Махакайя подумал, что надо хорошенько запомнить эту ступу и побывать возле нее, ведь это великий знак мира. Ступа Сложения Оружия… — И много там всюду ходили, созерцая святыни.

Однажды пришли в горный монастырь. Он на скале. Сверху течет родник. В каменных кельях монахи как пчелы. А монастырь называется Паравата — Голубь. И местные жители у странников спрашивали, почему же вы не летаете? Все последователи Пути тут летают. И странники только и ответили, что у них еще не выросли крылья».

В Паталипутре учились три года. И спутник Фа-сяня сказал: «Отныне и до тех пор, пока не достигну состояния Будды, не желаю получать перерождение в окраинных землях; потому остаюсь здесь и не пойду обратно».

Фа-сянь, похоже, тоже хотел остаться, но велико было его желание принести правильные сутры в Ханьскую землю. И «в одиночестве пустился в обратный путь. Следовал на юг вдоль Ганги…»

О, как же хотелось Махакайе быть спутником Фа-сяня. Уж он-то не оставил бы его в одиночестве!..

А в записках Фа-сяня все чаще сквозила печаль: «Фа-сянь покинул Ханьскую землю много лет назад, и в их непрерывном течении сменялись города и люди, горы и реки, травы и деревья — и все было непривычно для глаз. С теми, кто вместе отправился в путь, разлучен: кто-то ушел назад, а кто-то погиб — остался лишь сам да собственная тень, и сердце беспрестанно разбито печалью. Вдруг у этой статуи увидел купца, приносящего в дар белый шелковый веер. Невольно нахлынула печаль, и глаза наполнились слезами».

Как странен человек! А глаза Махакайи наполняются слезами тоски по тем святым местам, где шагал и оставлял свои следы Будда. Ханьская земля вокруг. А ему мерещатся реки и поля Индии. Узреть древо бодхи, узреть тот монастырь Голубь, парк, где Татхагату слушали олени. Индия и мерещилась ему с оленьими огромными глазами. А реки ее — как струи молока той женщины, напоившей сыновей разбойников. Страна эта вся как великая сутра. И вдыхать ее воздух — лучшее научение.

А Фа-сянь, сплавившись по Ганге, еще два года проводит в монастыре, переписывая сутры и копируя изображения. И выходит к морю и достигает на судне страну Симхалу[143].

Там он сел на торговое судно и поплыл домой. И на третий день море взволновалось, судно дало течь, и купцы стали избавляться от своего товара. Там было на канате и еще малое судно, но матросы на нем перерубили канат. И Фа-сянь ждал, что сейчас купцы потребуют от него выбросить свои вещи, а это было бесценное собрание книг и всяких изображений. Фа-сянь взмолился, прося у Татхагаты помощи в возвращении из странствий домой. А шторм продолжался тринадцать дней и ночей. Наконец удалось причалить к берегу, вычерпать воду и залатать пробоину. Через девяносто дней прибыли в страну Епоти[144]. Прожив там пять месяцев, монах сел на другой корабль и поплыл в Гуаньчжоу с купцами и брахманами. И снова настиг корабль черный ураган. Фа-сянь возносил молитвы Авалокитешваре[145], и небо прояснилось. Но брахманы сговорились высадить на остров монаха, говоря, что все из-за него. Да один благородный человек заявил, что тогда и его надо высадить или сразу убить, потому что в Ханьской земле он все доложит императору! И брахманы оставили свой коварный план. И долго еще плавали, запасы воды и пищи заканчивались. Для готовки уже использовали морскую воду. Явно заблудились и шли не туда. Ведь до Гуаньчжоу пятьдесят дней плавания, а они в пути уже свыше семидесяти. И тогда повернули на северо-запад. Пресную воду делили, берегли каждую каплю. И вот земля! Набрали вдосталь водицы! И фруктов. Пошли дальше. Где же родина? И ее Фа-сянь признал по растению лилу[146]. Это Ханьская земля. Но далеко ли до Гуаньчжоу? Поплыли на лодке к берегу и взяли двоих местных, вернулись на судно, и Фа-сянь стал их расспрашивать. Что за люди? А они: ученики Будды! Что делаете в этих горах? Охотимся, чтобы принести жертву Будде! Так они пошутили. Но правитель этой области почитал учение, и он оказал радушный прием купцам из-за Фа-сяня и пригласил монаха погостить зиму и лето. Фа-сянь, конечно, и не подумал правителю жаловаться на купцов и брахманов. Все было забыто. В сердце его царил мир, сердце его давно уже было ступой Сложения Оружия.

И он хотел после сидения у того правителя отправиться в Чанъань, но все же предпочел поехать в свой монастырь на юге, чтобы вручить наставникам сутры и «Виная-питаку».

И там и написал свою книгу, которую заканчивал так: «Когда оглянусь назад, обдумывая все, что пришлось пережить, — то не чувствую биения сердца и выступившего пота. Ведь только потому, что устремлению к цели всецело посвятил свое ничтожество и простоту, — потому и жертвовал жизнью перед лицом опасностей, надеясь достичь хотя бы десятитысячной доли того, к чему стремился».

Как ни учился уже много лет Махакайя бесстрастию и контролю над своими чувствами, но записки Фа-сяня… записки Фа-сяня… Он не находил определения, беспомощно озираясь… И нашел: они наполнили его ветром. И это был ветер-ян, сродни тому, о котором писал Почтальон Ветра[147] в «Оде о ветре», о ветре, который милее, новее и блестит!

Этот новый ветер кругом лежит в основе новых кальп[148]. На нем покоятся воды и пространства. Монах читал об этом в «Абхидхармакоше» Васубандху. Но — одно дело читать, совсем другое — почуять на своем лице веяние этого ветра. И Фа-сянь как будто и сумел донести это веяние — ведь основа мироздания где-то там и находится, там, где встает над горизонтом звезда Небесный Волк, там, где растет древо бодхи. И Махакайя тоже должен туда дойти. И потом сплести свой круг ветра. Ведь каждая книга — это новая кальпа.

И пускай этот толстяк Шаоми будет его спутником и рисует Индию.

Глава 14

Курыканские кони

Шаоми почему-то не хотел, чтобы монах пришел к нему и посмотрел свитки. Жил он недалеко от ворот Весеннего Сияния, откуда можно было отправиться в Лоян и на восток. К югу от его квартала тянулся ряд винных лавок, прямо напротив гудел Восточный рынок, так что на Западный рынок он в тот раз приходил вовсе не за тем, чтобы осушить несколько чаш рисового вина, а относил заказ одному торговцу-персу, ему нужно было изображение зимы и огня, а огнем и должны были стать, по его мысли, дубленые шубы, которыми он и торговал. Этот торговец был из города Хэсина, что где-то на пути в Индию.

Шаоми приносил один-два свитка в монастырь, неподалеку от врат Ширящегося Рассвета, проходя мимо парка у реки, гостиницы, абрикосовой рощи. В монастыре росли кипарисы, и, пока Махакайя созерцал его свитки, Шаоми зарисовывал на бумажных листах эти деревья углем. Тушью он писал только дома, и вот почему: через его двор протекал ручей и кисти Шаоми мыл в нем, не признавая стоячей воды. Что соответствовало его даосским воззрениям.

Шаоми почитал Лао-цзы и Чжуан Чжоу. И с упоением цитировал трактат первого о воде: «Самое мягкое покорит самое твердое… Учение без слов, выгода недеяния!»[149] И говорил, что все-таки в этом учении — Ручье — есть слова, если прислушаться. И слова эти прозрачны и чисты, ибо они и есть чистота и прозрачность. И как же он будет мыть кисти в какой-нибудь глиняной, а хоть и нефритовой плошке со стоячей водой? Движение чистоты и прозрачности и есть Путь. Он есть, а невидим. Шаоми встряхивался, как гусь, вынырнувший из глубин, и с него и вправду летели капельки винного пота. В монастырь-то он приходил трезвым, но, как правило, после вечернего возлияния. На увещевания Махакайи он отвечал стихами Господина пяти ив[150]:

Через тысячу лет,

через десять тысяч годов

Память чья сохранит

нашу славу и наш позор?

Но досадно мне то,

что, пока я на свете жил,

Вволю выпить вина

так ни разу и не пришлось![151]

И на его толстощеком красноватом лице появлялось такое жалкое и горестное выражение, что монах не мог удержаться от смеха.

А вот его картины были и в самом деле прозрачны и чисты. Шаоми любил писать собак, воробьев, величавых верблюдов, лошадей. И эти домашние животные у него гуляли в диких местах: в горах, покрытых дымкой, на берегу бурных потоков и на морских побережьях, хотя Шаоми и не видел восточных морей, но зато он видел одно Северное пресное море.

В Чанъань присылали лошадей из западных стран и северных краев. Говорят, что и знаменитого Чжан Цяня в древние времена император отправил в Западный край за небесными лошадьми. И это был первый путешественник Ханьской земли, он провел в плену десять лет, женился на варварской принцессе и сумел вернуться, разведав страны Западного края. Из ста человек, выступивших много лет назад из Срединной страны, вернулись лишь двое… Коней он не привел, но доставил важные сведения о Западном крае. Потом уже варварские купцы сами погнали в Ханьскую землю табуны на продажу. Посольства северных варваров дарили императору лошадей. Лошадь была залогом безопасности империи. И тысячные табуны паслись на восьми великих лугах к северу от реки Вэй. Там были статные скакуны со всего света — из Персии, Индии, Согдианы. Но среди них не было курыканских чудо-коней, о которых рассказывали, что они-то и есть те самые небесные кони-драконы, выходящие из чистейших вод Курыканского моря. Устав слушать эти рассказы и шепоты, песни и стихи — да, даже и песни пели о небесных конях, которые могут вознести колесницу прямиком в обитель небожителей, а народу даруют долгий мир и процветание, — император Ян Гуан снарядил посольство за курыканскими конями, полагая, что Поднебесная наконец должна владеть небесными конями.

Но курыканы, обитавшие вкруг Северного моря, были злейшими врагами тюркютов[152], чей Восточный каганат занимал земли между Срединной империей и Северным морем, и надо было придумать иную цель посольства. Императорские мудрецы судили-рядили, да ничего выдумать так и не смогли. И тогда император просто заявил, что хочет получить дань небесными конями. Но если курыканы откажутся, к ним будет послано войско. А они, живущие вольно на берегах хладного моря, полного жирных зверей и рыб, птиц и соболей, разумеется, возмутятся. Этот довод должен был прийтись по сердцу хану Восточного каганата, Шибир-хану Тюрк-шаду, или просто Шибир-хану, а по-китайски Шибикэханю, неоднократно пытавшемуся покорить курыканов. И вестников с соответствующим посланием направили к нему.

И однажды утром отряд из семидесяти восьми человек на низкорослых степных лошадках выступил в путь через северные ворота Фанлинь — Благоухающих Рощ, прямиком из императорских конюшен, мимо сенокосных угодий, располагавшихся в северной же части города. Здесь были конюхи, воины и слуги, двое рабов из северных варваров, знавших путь и языки хотя бы двух-трех тамошних племен.

Путь предстоял неблизкий. Размеренно шагали верблюды, нагруженные шелком, бронзовыми зеркалами и провизией для караванщиков.

И смотритель императорских конюшен, отец Шаоми Сэн-юнь, попал в это посольство, возглавляемое чиновником Ципь Бао-сянем. Юный Шаоми умолил отца взять его с собой, и тому пришлось приложить немало усилий, чтобы в отряд включили еще одного едока. Но подросток готов был выполнять любую работу, чистить лошадей, разжигать костер, сторожить ночью верблюдов.

Шли от одной сторожевой башни до другой. Возле башен были колодцы, и там поили животных, набирали воду для себя и узнавали, нет ли впереди опасностей. Но до Стены и не могло быть никаких опасностей. А вот когда миновали Стену, прихотливо изгибавшуюся гигантским драконом по сопкам и отделявшую мир Срединной страны от необъятного мира варварства, и переправились через Хуанхэ, — вот тогда караван и вступил в мир опасности. Здесь начинались земли кочевников и сегодня дружественных, а назавтра уже враждебных племен. В степи виднелись их шатры из войлока и шкур диких животных, стада. Посланцы этих стойбищ иногда скакали во всю прыть к каравану, кружили неподалеку в своих коротких халатах, а то и вовсе в куртках и штанах, сапогах и зорко высматривали, много ли воинов здесь. Но видели ханский бунчук с хвостом белого волка и поворачивали, а в стойбищах важным степнякам показывалась также охранная грамота на согдийском языке. Правда, зачастую было понятно, что грамота могла быть написана хоть на арабском, хоть на санскрите, хоть на китайском или персидском, немногие жители степей понимали буквы. Зато все хорошо понимали волчий язык. Волк был прародителем этого народа — тюркютов. И на их знамени полыхала золотом волчья голова.

Шибир-хан поверил императору. Или сделал вид, что поверил. Он был вроде бы приручен империей, женой его была китайская царевна, впрочем, доставшаяся, как у тюркютов было заведено, после смерти прежнего мужа, отца Шибир-хана. И обитал он в городах, возведенных империей специально для него, в Кинхо и Динсян. Но волк есть волк. И глаз его остро сверкал, выискивая слабину, незащищенную жилку, бьющуюся на шее жертвы.

Юноша рисовал эти степи и шатры, но на самом деле времени у него совсем не было. Он водил лошадей к водопою, помогал стреноживать их, собирал хворост, носил воду, помогал устанавливать походные шатры. А уж рисованием занимался второпях, но не переживал, зная, что все будет надежно храниться в памяти, а главное — где-то там впереди, за барханами и горами, степными просторами и реками, лежит Северное море, где живут курыканы и их небесные кони, и уж ему бы только краешком глаза их увидеть, и, вернувшись, он покорит Поднебесную своими курыканскими конями, а император спасет империю, когда впряжет в свою колесницу этих чудо-коней.

Один раз на них все-таки напали, но это были, как выяснилось потом, не тюркюты, а надменные уйгуры, и посланникам Ханьской земли пришлось бы плохо, если бы поблизости не оказался тюркютский князь, охотившийся в предгорьях со своими людьми на баранов. Уйгуры удрали, бросив мертвых и раненых, которых тут же добили тюркютские охотники, засыпая в распертые рукоятками кинжалов рты горячий песок. Это у них называлось: пустынная сытость. Тюркюты в глубине души таили неприязнь к уйгурам, хотя и те были волчьим народом.

Караван одолел нагорье, потом пустыню и вышел в степи. Мир с тюркютами был шаток, они то и дело нападали на пограничников, а то и вторгались в Ханьские земли. Но и в самом каганате было неспокойно. Покоренные тюркютами народы мечтали о свободе, а сами тюркютские князья не могли крепко урядиться друг с другом, захватывая лучшие пастбища и охотничьи угодья.

Послать в этот гудящий улей людей за небесными конями можно было, только совершенно не ценя жизни своих подданных или из отчаяния. И то и другое и руководило императором. А еще и пьянство. Дела империи были плохи. Император затеял войну с Когурё, взялся ею руководить, запретив своим командирам действовать по своему усмотрению, и проиграл, погубив сотни тысяч солдат. В Срединной стране начались мятежи. На юге императорский генерал приказал закопать живьем сложивших оружие мятежников, и земля над тысячами исчезнувших человек стонала и шевелилась.

Могли ли небесные кони спасти империю Суй?

Дальше караван вел как раз уйгур. Звали его Ильчур. Это был добродушного вида человек с большим носом и серыми глазами и с волосами цвета студеной осенней волны. И у некоторых уйгуров, напавших на караван, тоже были такие глаза и волосы. Наверное, поэтому уйгуры и отличались спесивостью. Хотя что может быть красивее смоляных волос и глаз цвета черного агата?

Ильчур знал язык Шаоми, и однажды они разговорились у костра. Ильчур спросил, что там карябает на бумаге парень? Тот отвечал, что хочет изобразить эти цепи звезд над степью и сопками. Ильчур попросил показать рисунок и, взглянув в отсветах огня, вдруг швырнул его в пламя. Шаоми замер. Потом спросил, зачем он это сделал? Ильчур безмолвствовал. Шаоми сказал, что пожалуется отцу. Тогда Ильчур ответил, что увидел там волка. Зачем парень его ловит? Чтобы увезти в Поднебесную и посадить в клетку? Шаоми смешался. Он действительно рисовал Небесного Волка, но не всего, а только именно одну звезду, называемую так. Как же Ильчур узнал? Ведь у них все звезды называются по-другому… Может, от кого-то из ханьцев[153] слышал… Он попытался объяснить, что не хотел сажать Небесного Волка ни в какую клетку и что та же самая звезда восходит на юге и в Чанъани. Ильчур отвечал, что этот волк стоял на родных сопках. И таков он только здесь.

Шаоми начал осторожно расспрашивать о волке, хотя уже знал, что эти люди — и уйгуры, и тюркюты, считают себя волчьими сынами. Но подробностей не ведал. И этот проводник рассказал, что в незапамятные времена одна девица в лесу сошлась с волком, так и появились уйгуры. Шаоми спросил, почему же между потомками этого волка такая нелюбовь? Тот отвечал, что у тюркютов было по-другому: после нападения врагов в болотине валялся мальчишка с отрубленными ногами и руками, и его нашла волчица, и он ее оплодотворил, да тут снова вернулись враги и добили мальчишку; а волчица ушла, и от нее пошел народ тюркюты. Одни от волка, но рождены женщиной, другие — от человека, но рождены волчицей. В ком больше человеческого? А в ком волчьего?

Шаоми спросил, а что же лучше? Ильчур взглянул на него через костер: а ты как думаешь? В его глазах плясали языки пламени. И Шаоми сказал бы, что в уйгурах больше волчьего, но на самом деле из сказанного выходило, что волчьего больше в тюркютах, раз их мать-прародительница волчица.

И он ничего не ответил.

Но дело тут не в этом, объяснил ему потом отец. А в чем же? В пастбищах, отвечал отец, обводя широким жестом зеленые равнины.

И караван по ним двигался, то и дело уплачивая отрезами шелка и связками медных денег за вечернюю и утреннюю траву, съеденную их лошадьми и верблюдами, а также за воду из колодцев.

В травах мелькали головы оленей и диких баранов, коз, диких лошадей, на склонах появлялись черные медведи, а однажды все видели пятнистого барса, пившего воду прямо из небольшого водопада в скалах.

В небе кружили орлы.

Бунчук с волчьим хвостом и грамота были как бы вратами в этот зеленый мир трав и орлов. И Северное море уже было где-то рядом, за горами, покрытыми елями и лиственницами, смолистыми соснами.

И когда караван взошел на перевал, все его и увидели: Бэйхай — Северное море. Оно лежало вдалеке, точнее парило, как голубой заколдованный топаз. И солнце ударило из-за туч, и на миг Шаоми ослеп. Все приободрились, погонщики даже запели…

Но дойти до моря им было не суждено.

Внизу, в долине из-за деревьев вдруг потекли или полетели, как птицы или пчелы, всадники.

Это были жужани, как потом выяснилось.

Когда-то это был всесильный каганат, границы его доходили до Ханьской земли, но волки, те, что произошли от волчицы и мальчика с отрубленными ногами и руками, разодрали в клочья это кочевое царство и почти всех жужаней истребили.

Да в распадках и таежных углах еще укрывались уцелевшие. И сейчас они и объявились. Это были узкоглазые смуглые люди в меховых шапках, вооруженные большими луками и копьями, великолепными мечами. Это крепкое оружие они выменивали на меха и кумыс у непревзойденных железных дел мастеров — курыканов. Увидев тюркютский бунчук в руках всадника чужеземцев, один из жужаней бросил аркан и выдернул его, подтащил к себе и даже не стал поднимать с земли. Бунчук так и волочился за его лошадью, пока они все следовали в стойбище на берегу реки, в окружении могучих смолистых деревьев.

Властитель этих людей называл себя Иби-хан, что значило Ирбис-хан. И одет он был в пятнистую куртку из барса и такие же сапоги.

Еще было неясно, что у него за намерения, и воины каравана пока бездействовали. Посол тоже не знал, что предпринять.

Но старый Ирбис-хан с легковейной белой бородой был гостеприимен. Он предложил отдохнуть в его становище, потому что путь до моря только показался им сверху быстрым, а идти надо долго. И ничего не оставалось, как только принять его предложение.

Место было хорошее. Мощные дерева стояли неколебимо, источая аромат хвои и смолы. Воды реки казались воздушными. Дымились костры, на них готовили оленину.

И прямо под открытым небом этот Ирбис-хан и потчевал гостей мясом и хмельным кумысом. И рассказывал о небесных конях, что они в один день могут проскакать все море, потому что их поят самой чистой водой на свете и кормят самыми сладкими травами, растущими на священных горах. Но он сомневался, что курыканы так просто отдадут своих коней. Курыканы даже им, жужаням, своим добрым соседям, не продают этих коней. Охмелевший посол Ципь Бао-сянь отвечал, что для этого у них есть кое-что с собой, то, что сделает морской народ сговорчивее. И он велел принести шелк и бронзовые зеркала на показ, а потом все это и подарил Ирбис-хану, называя разнообразные ткани: лин — очень легкая, с саржевым плетением, цзюань — тафта полотняного плетения, очень крепкая, лянкэлин — то же, что и лин, но с двойным круглым узором, дукэлин — лин с одиночным узором и, наконец, силин — самый лучший шелк. Ирбис-хан благодарил и вымазанной в жире рукой взял один отрез, осмотрел его и… утерся. Тут же повисло молчание. Стала хорошо слышна река, несущая свои воды уже в Бэйхай. Ирбис-хан лукаво смотрел на посла. Тот бледнел, багровел… Ирбис-хан рассмеялся и сказал, что не стоит так переживать из-за куска материи. Здесь, в густых лесах, шелку нет применения. Сучья тут же изорвут эту ткань. Ведь даже женщины жужаней охотятся в лесах и собирают ягоды и грибы. Кому же носить ваш шелк?

Он взглянул на сидевшую слева чернобровую молодую женщину в куртке и штанах из тонкой замши, расшитой цветными нитками и серебряными кольцами, золотыми бусинами, перьями, в высокой меховой шапке, тоже осыпанной перьями орлов. Было разукрашено и ее лицо: глаза обведены густо синим, так что они казались какими-то чашами, полными той далекой морской воды, по щекам змеились татуировки и на подбородке красовался рисунок цветка. Шаоми не мог оторвать глаз от нее.

«Пожалуй, одежда нашей шаманки покрепче будет», — сказал Ирбис-хан и потянул за полу ее куртки. Потом он дернул за полу свою барсовую куртку. И тут же хлопнул в ладоши и что-то велел слуге. Вскоре принесли ковер из барса. Он был легок и великолепен, переливался и сиял. Ирбис-хан схватил его посередине, и ковер заиграл, переливаясь и сияя каждым волоском на солнце. И внезапно раздалось тихое ворчание, перерастающее в тихое грозное мяуканье, а потом и рык.

Гости обомлели, решив, что из леса явился грозный зверь.

Но эти звуки издавала шаманка Дэу-хунь. В ее груди клокотал голос барса, глаза были прикрыты, и тело медленно покачивалось. Тут же зазвучали дудки, ударили барабаны, и шаманка стала раскачиваться сильнее, голос ее возвысился, и она запела. Звук был гортанный, странный. О чем она пела, неведомо. Но когда она замолчала, Ирбис-хан сказал, что песнь ее была о Северном море, острове посреди него, где шаманка родилась. Она была курыканкой.

И все гости с удесятеренным вниманием на нее воззрились.

Ирбис-хан вручил ковер послу с просьбой передать его императору. Это, да еще и пение, разрядило обстановку. Все заговорили и снова взялись за бешеный кумыс жужаней да за оленину, сваренную в лесных кореньях и травах.

И пир продолжался.

Ну а утром все воины были обезоружены. Все верблюды с поклажей исчезли. Вооруженные жужани выпускали из шатров пленников только оправиться. Тут-то снова и вспомнили судьбу знаменитого посла древних времен Су У, отправленного императором У-ди обменивать пленных у сюнну, правивших здесь, и плененного коварными сюнну и обращенного в пастуха из-за его нежелания стать предателем, — девятнадцать лет посол пас на берегу студеного моря стада, пока император не вызволил его, и потом встречал вместе с придворными в Чанъани со слезами восхищения и радости и оделил белобородого бывшего пленного пастуха-посла всякими дарами, землями, и тот дожил до восьмидесяти трех лет и навсегда стал символом верности.

Посол вдохновлял спутников этим историческим примером. Но — одно дело древняя история, запечатленная на шелковых свитках, и совсем другое — вот эта жизнь, которая прямо здесь и сейчас свершается, несется, как река к своему морю. И в любой миг может просто прекратиться. Как прекратилась жизнь шестерых воинов, несших стражу у их шатров, они до конца исполнили свой долг и погибли. Правда, никто не видел их тел, но кровавые пятна у шатра не оставляли никаких сомнений…

Неужели и им уготована участь Су У?..

Или — этих стражников.

Шаоми вспоминал их лица. Одного он даже изобразил с верблюдом на водопое в оазисе посреди пустыни. У него был тонкий нос с горбинкой, густые длинные усы. Проницательные глаза. В Чанъани его ждала жена с дочками. Шаоми видел их, вышедших к Северным воротам на проводы.

Легко упархивает жизнь из человека, как бабочка Чжуан Чжоу. Только уже ей ничего и не снится.

Жалел ли Шаоми о том, что напросился с отцом в этот поход?

Он жалел только об одном: что не сможет вернуться в Чанъань и все написать тушью.

Но на следующий день неожиданно всех снова позвали за тростниковый длинный стол, уставленный чашами с мутным кумысом, грибами и ягодами, соленой и вяленой рыбой и кусками оленины.

Ирбис-хан обратился к «гостям»:

«Когда-то, много лет назад возникла распря из-за женщины, шаманки, которую звали тоже Дэу-хунь по прозвищу Дивань. Хан ее любил и всегда слушал ее советы. Но подданные считали, что она вредит всем, и, когда хан был в отъезде, мать хана подговорила людей, и они убили шаманку, а потом и вернувшегося хана. Вместо него ханом стал его младший брат. Но другой родственник хана не потерпел этого и напал на ставку. Младший брат убитого хана бежал и был принят в Китае. К нему позже примкнул и прадед Ирбис-хана Поломынь, он тоже нашел убежище в Китае, на Голубом море[154]. Ирбис-хан помнит добро ханьцев. Но помнит и все зло, причиненное ханьцами вместе с тюркютами жужаням. То Голубое море будто и было полно соленых слез жужаней. Потому Поломынь пытался снова уйти в родные степи, да был задержан и брошен в тюрьму… Где и умер. Потом и цисский император снова приветил жужаней, спасающихся от народа волчицы. Но жужани не могли жить в стенах, им нужен был простор — и да, добыча степного воина, а как же? Таков был наш народ, рожденный свободным всадником, а не землепашцем. У нас не было ни наших стад, захваченных тюркютами, ни шатров из войлока и шкур, и кумыс мы должны были выпрашивать. Чтобы выжить, мы совершали набеги. И ханьцы выгнали нас в степь, на копья злых тюркютов. Тогда остатки нашего народа обратились к императору Западной Вэй, тот будто принял всех, но когда посол тюркютов потребовал всех выдать, тут же вероломно обезоружил наших воинов, и все были обезглавлены… Пощадили только детей и слуг… Среди этих детей был и я, Ирбис-хан», — сказал он.

Помолчав, он обвел рысьими глазами всех, задержав взгляд на Шаоми, и сказал, что среди «гостей» нет детей, разве что вот этот паренек… Но какой же он ребенок?

И все посмотрели на подростка, Шаоми.

«Дэу-хунь, вот эта, а не Дивань, — молвил Ирбис-хан, — все же дает совет поступить так же. И я, Ирбис-хан, как и мой далекий предок, с ней соглашаюсь. Да будет так!»

И он велел всем слугам и Шаоми собираться. К слугам попытались отойти и проводник Ильчур с переводчиками, но их тут же отогнали снова к тростниковому застолью. «Нет, пейте кумыс! Пока он не стал кровью!» — воскликнул Ирбис-хан.

И за каждым из «гостей» уже встал воин с курыканским мечом. И за отцом Шаоми тоже.

Посол, собравшись с мыслями, попытался образумить хозяина этого становища, сказав, что… что та давняя казнь произошла не в империи Тан, а в империи Западная Вэй… Но Ирбис-хан его прервал, спросив, не у Восточных ли ворот Чанъани прыгали, как дыни, головы жужаней? Посол смешался и замолчал.

Перед тем как завязать всем слугам и Шаоми глаза и заставить их сесть на своих лошадей, Ирбис-хан велел шаманке исполнить танец.

И Шаоми его никогда не забудет.

Как только зазвучали дудки и барабаны, шаманка, взвизгнув по-кошачьи, упруго вскочила и, перепрыгнув через тростниковый стол, на котором дымились кушанья и стояли чаши с кумысом, оказалась на другой стороне, где для нее тут же было расчищено место. Дудки заголосили пронзительнее, барабаны ударили громче, и шаманка закружилась. Но как она ни гибка и ловка была, а, перескакивая через тростниковую подстилку, задела большую чашу, и терпкий кумыс пахуче разлился по лепешкам, лесным ягодам и дымящимся кускам оленины с грибами и кореньями.

Шаманка кружилась в упоении, и перья на ее куртке и шапке вихрились, реяли, трепетали, как будто она скакала или уже летела. Глаза ее казались вообще закрытыми. Но она не спотыкалась и не наступала на людей. Весь вид ее говорил о хищном звере. И это, конечно, был ирбис.

Потом танец ее переменился, шаманка преображалась на глазах. Это было невероятно.

Она как будто вырвалась из шкуры барса. Меховая ее шапка полетела на землю, длинная серебряная игла, державшая волосы, сверкнула в руке, и черные густые волосы рассыпались и заколыхались волной. Движения стали другими. Она перебирала ногами и руками и как будто мчалась куда-то. Дикий, необузданный ее танец завораживал всех. Даже обреченные воины, чиновники, посол, отец Шаоми поворачивали головы, следя за ней. Иногда глаза ее распахивались и пыхали синими молниями.

И тут-то Шаоми и осенило, что она танцует небесную кобылицу. Дудки и барабаны слились в какой-то невообразимый варварский гул.

И в пойло, разлитое по тростниковому столу, ударила струя из обрубленной шеи первого воина-ханьца; дергаясь, тело наклонилось вперед, удерживаемое сзади жужанем, а голова сверзнулась на траву. И тут же засверкали всюду мечи. Шаоми искал глазами отца, но уже не мог найти, тростниковое застолье превратилось в кровавую свалку.

И тут слугам и Шаоми стали скручивать руки и завязывать глаза. Все произошло быстро. Наступила тьма. И началось движение куда-то в пропасть, в вечную ночь, сначала медленно-размеренное, потом быстрое. По плечам хлестали ветки, лошади ржали. Тьма кружилась. Это продолжалось день, или два, или — сколько? В горле пересохло. Но им не давали пить и не позволяли слезать с лошадей. И вот уже в ушах засвистел ветер, под гиканье жужаней они полетели куда-то, лошади яростно храпели, земля гудела.

И это и был полет на небесных курыканских конях.

Глава 15

— И написать это тушью невозможно, — хрипло промолвил Шаоми, протягивая руку к кувшину с вином под взглядом молчащего Махакайи. — Но то и дело ночами я их вижу… — добавил Шаоми, утирая губы. — У них глаза из голубого топаза. И они мертвы, хотя и кажутся живыми.

Лишь чудом уцелевшему посольству удалось вернуться в Чанъань, пройдя степью, уже открыто кипевшей ненавистью к Срединной империи. Шибир-хан уже попытался схватить пьянствующего императора, но тот успел ускакать в крепость Яймынь, что на линии Стены. Тюркюты не сумели взять крепость приступом, их горячие кони не умели одолевать крепостные стены. А на выручку императору поспешил полководец Ли Юань с войском, и тюркюты убрались в степи. Этот Ли Юань, родом из местности Тан, еще через некоторое время и станет первым императором династии Тан.

А пока империя Суй доживала последние месяцы. И племена кочевников уже кружились у ее стен.

Небольшой отряд, пыливший по степным и пустынным дорогам, казался обреченным, но — нет. Снова и снова им удавалось собираться после ночевки где-нибудь среди сосен у ручья или в пустынном оазисе, в горном распадке, и двигаться дальше на юг.

Волчий народ изумлял этот отряд простых безоружных людей, который возглавлял мальчишка по имени Рисовое зернышко. Кочевники кормили их, снабжая водой и вяленым мясом, рыбой. Степные волки ценят людей судьбы, а то, что все эти слуги и мальчишка охраняются небом, никто и не сомневался. Но в Чанъани, охваченной смутой, никто не заметил их возвращения.

— Так и не стал я вторым Су У. И уже и не верю, что это был в самом деле я, — заключил со вздохом большое хмельное Рисовое зернышко в перепачканном тушью халате, с плохо выбритыми щеками и вислыми черными усами. — Как будто побывал в чьей-то поэме «Курыканские кони». И с тех пор мне нет здесь покоя. Я хаживал дорогами Ханьской земли. Но меня тянет в края иные, как и вас, уважаемый. Как будто там, — он махнул рукой на север, — подхватил какую-то лихорадку. Да, когда мы взошли на перевал и ловили ветер с моря небесных коней. Как же я могу не отправиться с вами?

…Но начальник пограничной заставы рассудил иначе. И надо было видеть глаза Шаоми, когда они прощались.

Махакайя все-таки выжидал еще некоторое время, отойдя недалеко от заставы, — а вдруг Шаоми удастся уговорить начальника Гао Ханя? Раз уж этот Гао Хань знает «Нити гор и морей», может, и в нем дрогнет какая-то ниточка?

Но напрасно. Со стороны заставы только прилетали стайки птиц, кружились и уносились обратно, устрашенные мертвыми песками, расстилавшимися впереди. И Махакайя двинулся дальше один, ну точнее с белым конем-драконом… Что ж, умный конь наверняка в предыдущем рождении был человеком. Махакайя с ним разговаривал. И даже читал ему сутры, вот «Да чэн синь лунь», или на санскрите «Махаяна шраддхотпада шастра», — «Трактат о пробуждении веры в Махаяну»: «Поклоняюсь тому, кто в своей жизни совершил все наилучшие деяния, возможные в пространстве десяти сторон света, тому, кто наделен всеведением и чья телесность беспрепятственно свободна, спасителю мира, наделенному великим состраданием»[155].

Конь слушал, поводя ушами.

«Также поклоняюсь знамению его сути, морю дхармовости и истинной реальности, вместилищу неизмеримой благости заслуг. Также поклоняюсь тем, кто совершенствуется в истине.

Да исчезнут у всех живых существ сомнения…»

— Ты можешь спросить, — проговорил Махакайя, — иду ли я за книгами или с книгами? И то и другое. Я многое помню, но боюсь забыть. Вот и взял именно эту книгу, чтобы проповедовать в пути. Ведь шастра гласит: Есть Учение, которое может взрастить корень веры в Махаяну. Эта шастра — вода для корня веры. И тебе это тоже полезно слушать.

И он продолжал чтение: «В целом Махаяна может быть рассмотрена в двух аспектах.

Какие это два аспекта?

Первый — это дхарма, второй — это смысл».

Махакайя взглянул на коня и воскликнул:

— И это все!

Конь дернул всей кожей, сгоняя пустынных мух, и хлестнул себя хвостом. Махакайя усмехнулся.

— Как бы не так. Чтобы постичь эти два аспекта, надо внимательно разбирать всю шастру. Но и этого будет мало… — Он замолчал, раздумывая. — Или… ты и так все знаешь? Дхарму и смысл? Почему же не я на твоем месте, а ты не на моем?.. Но ты можешь спросить, почему я-то все-таки на своем месте, если это постиг? — Махакайя выдержал паузу, давая коню возможность вникнуть в суть сказанного. — Ну, во-первых, архат, тоже все постигнув, остается некоторое время здесь. А я не архат все же. Во-вторых, знание не означает постижения. Я просто набитый буквами дурак. И удивляюсь, как это умный начальник заставы пропустил меня… То есть нас с тобой. Ведь он рискует, всюду есть уши и глаза империи. Но, похоже, что и он такой же дурак, набитый цзюанями «Шань хай цзина» и думающий, что эта куча иероглифов решает его судьбу. — Махакайя махнул рукой. — Судьбу решают не знания, а постижение. Но, впрочем, без первого второе невозможно, но важнее именно второе. Как говорил Лао-цзы, знающий молчит, не знающий говорит, но сам-то он наговорил-написал об этом уйму иероглифов! Так вот за этим я и иду: чтобы всю кучу букв пронизать светом. И только тогда, возможно, я стану архатом. А ты — человеком.

Махакайя устало отер мокрое от пота лицо, озирая пустынный пейзаж с барханами и догорающим солнцем.

— Надеюсь, не надо объяснять про архатство… Это утомительно…

Но конь неожиданно встряхнулся, и монах расценил это движение как возражение и все-таки принялся растолковывать, что архат — это тот, кто полностью избавился от омрачений и уже неспособен, как сказано в «Пасадика сутте», намеренно отнять жизнь у живого существа, украсть, вступить в половое сношение, намеренно солгать, собирать вещи, доставляющие удовольствие, а также быть страстным, злобным, заблуждающимся и трусливым. Девять этих деяний архату заказаны. Архат просветлен, но это еще не ниббана, не полное просветление. И Татхагата требует от архата следующего шага: проповедовать истину. Тогда он станет бодисатвой и в итоге достигнет полного просветления и ниббаны. Таков благородный путь того, кому выпало родиться человеком.

— Почему же тебе не довелось этого? — задумчиво спрашивал Махакайя, расстилая под красной скалой циновку и покрывало из верблюжьей шерсти, подаренное Гао Ханем. — Что ты сделал, сказал не так в предыдущей жизни?..

Устроив постель, он хотел стреножить коня, но вдруг передумал.

— Ходи вольно. Ты же не покинешь меня, верно?

Конь скосил на него крупный глаз, горевший в закатном свете алым.

— Жаль, что ты не из той породы коней, о которых рассказывал Шаоми. Курыканские кони… Небесные. Тогда бы мы могли мигом домчаться до Индии. Она там, — сказал он и показал на юг, где уже бледно светился глаз Небесного Волка.

Конь посмотрел туда.

— Страна сутр и следов Будды…

С этими словами Махакайя опустился на свою походную постель, принял нужную позу и начал медленно читать вечернюю молитву. И это была молитва Устрашения демонов, коими полны пустынные места: «Ом Сapвa Тaтxaгaтa Мaни Шaтa Дxивaдe Джвaлa Джвaлa Дxapмaдxaтy Гapбxe Мaни Мaни Маха Мaни Хpидaя Мaни cвaxa!»

От солнца уже осталась одна только огненная бровь… И она угасла. По барханам и камням поползли сизые змеи сумерек. Сразу стало прохладнее. Махакайя решил не натягивать полог, погода обещала быть ясной. Хотя в пустыне буран налетает внезапно. Но ему хотелось смотреть на зрак Небесного Волка, все отчетливее проступавший на юге, по левую руку.

Одному ему не приходилось еще ночевать в пустыне. Тишина песков завораживала. Воздух остывал. Скалы позади и справа как будто наполнялись темной жизнью.

Монах лежал, глядя на густеющее небо и наливающийся странным светом зрак Небесного Волка, и думал… Думал о своем сне. Все же странно, что там горела эта звезда, звезда Небесного Волка. Ведь для юга, Индии, есть и другие указатели. Почему кто-то выбрал этот? Спящее сознание и выбрало. Здесь крылась какая-то тайна, и монах надеялся когда-нибудь разгадать ее.

Уже было совсем темно. Над пустыней полыхали хладно созвездия. Мириады миров свершали свой круг. Их кружил медленно ветер, не разбиваемый ваджрой, потому что он сам был алмазный.

И Махакайе показалось, что уже не надо никуда идти, что цель уже достигнута…

С ним случалось это и раньше, даже в детстве. Вдруг посреди мечтаний или чтения конфуцианских книг, — а его чтением и воспитанием чутко руководил отец, истый последователь учения Кун-цзы, чиновник, оставивший службу, когда сумасбродство императора предыдущей династии стало ощутимо сказываться на работе всех учреждений, — вдруг он отрывал глаза от иероглифов и смотрел в окно на куст пышного волчелистника, и тот мгновенно пламенел, да, весь был охвачен изумрудным огнем, и мальчик уже знал, что все свершилось и ничего больше не надо, все есть, было и оставлено позади — эта жизнь в уютном доме в Коуше со слугами, служанками, заботливой матушкой и мягким отцом, но высокий лоб его был строг, и мягкость быстро сменялась суровостью, если того требовали обстоятельства; это было особенным переживанием времени и пространства, Время-пространство текло, огибало дом из кедра в красном лаке, поставленный на постамент из утрамбованной земли, облицованный мрамором с синими прожилками, и при луне его тройная черепичная крыша лоснилась, как чешуя дракона или великой рыбы. В лунные ночи тоже приходило это ощущение текучести всего, времени, пространства. Но и сам он был текуч, мгновенно менялся, отдавая этому потоку свои частицы — и всего себя. И все же снова и снова вырастал — как некий корешок из ничего, пустоты. Пустота сплеталась в венок… И мальчик с удивлением слышал свое имя. И имена братьев, отца, матушки. На самом деле у него было какое-то другое имя.

«…А почему нет имени у коня?» — спросил себя Махакайя, очнувшись. Он поискал глазами своего спутника. Тот смутно белел справа, иногда всхрапывал, прогоняя мошек из ноздрей. Все-таки в этом смертельном царстве была жизнь.

Махакайя вспомнил джатаки о перевоплощениях Будды, о жизни Татхагаты в том или ином облике. Ведь прежде чем достичь просветления и стать Буддой, Гаутама Шакьямуни совершенствовал себя в разных обличиях, проживая те или иные существования. Он был слоном, был буйволом с телом в грязных пятнах тины, похожим на движущееся облако, был дятлом, отличавшимся своим сияющим разными оттенками оперением, как о том повествуют джатаки. Но ему уже свойственно было сострадание, и он не причинял вреда живым существам, питаясь сладкими плодами и побегами деревьев.

Так что кто знает, каков замысел этого коня? И надо будет дать ему имя…

Махакайя подумал и о себе, ведь наверняка и он был до этого рождения кем-то, был птицей, рыбой, потом человеком… И единственную ли жизнь человека довелось ему свершить? Только в прошлом? А в будущем? Это уже зависит от того, какой окажется нынешняя жизнь. Доберется ли он до Индии, сумеет ли выучиться там, собрать нужные книги и вернуться, чтобы распространять учение. И, постигнув всё, войдет ли просветленным в ниббану?.. Тогда и перерождений больше не будет. Если, конечно, став архатом, он не перейдет добровольно в бодисатву, чтобы вновь и вновь рождаться и нести живым существам свет учения.

Глава 16

Юрка Васильев подначивал Стаса, цитируя аль-Бируни: «…поношение по-арабски милее мне, чем похвала по-персидски… этот диалект годится только для хосроевских повестей и ночных сказок».

Да, и вот, как к нему относятся персы… не персы, но носители персидского языка.

Могилу Санаи и лекарей, которых упоминал «афганец», они так и не обнаружили и уехали. Имена лекарей, кстати, наводили на мысль о том, что они были здесь пришельцами. Ходжа Булгари и второй Булгари. Болгары, что ли? Он написал об этом Юрке Ша Сэну, и тот вскоре ответил, что Бацзе на верном пути: не болгары, а булгары! А, то есть выходцы из Волжской Булгарии? Предки татар? Что ж, они могли сюда добраться. Булгары были завоеваны татаро-монголами, которые приходили и в Афганистан, в Бамиане погиб внук Чингисхана.

А Санаи?

У Стаса не было под рукой никаких книг по истории, литературе Афганистана. В резиденции на тумбочках пылились зачитанные и рассыпающиеся журналы «Огонек», «Советский воин», один журнал «Вокруг света» и февральский номер 1984-го «Нового мира» со стихами Бориса Олейника, четвертой частью романа Ананьева «Годы без войны», очерком Всеволода Овчинникова «Хроника тайной гонки за обладание атомным оружием», статьей Льва Аннинского «Ржаной хлеб летописца» и другими статьями и стихами. Стас уже знал номер наизусть:

Альфою и омегою, зыбкою и мавзолеем,

Земля, ты была и будешь, — и вера моя тверда.

Собственные планетки лепят жуки-скарабеи.

Я не из них! От тебя пошел я и в тебя вернусь навсегда!

Чего-то сразу ему представлялся Мавзолей на Красной площади. Мавзолей, по сути, тот же мазар. Да, ухаживают за ним лучше, чем за мазаром аль-Бируни… Была у этого Олейника и покаянно-пацифистская строфа:

Пуля свинцовая, хоть она с виду мала,

Будет терзать меня тем, что в ее сердцевине

Прячется чье-то — людское, конкретное — имя,

Ибо без имени нет на земле нашей зла!

Читал Ананьева:

«До начала нового, 1967 года оставалось чуть больше двух недель.

По Москве уже были открыты елочные базары, и всюду в толпах людей чувствовалось праздничное настроение. Завершался год — тот условный виток жизни, какой люди сами определили для себя. С точки зрения государственной виток этот представлялся успешным. Казалось, что поставлена была еще одна веха в истории, по которой будущие поколения смогут судить о величии свершенных дел».

Это был виток тоски по Москве, ее паркам, куполам, троллейбусам, кинотеатрам и эскимо. А так-то чтение — жуть соцреалистическая.

Еще там сохла от жары, превращаясь медленно в прах, читаная-перечитаная поэма Гоголя «Мертвые души». Ее очень любил Новицкий. Тоже уже знал наизусть. Кто привез сюда эту книгу, было неизвестно. Каскадовец, увидев ее, покачал головой и проворчал что-то насчет неуместного тут названия и вообще в целом настроения… Книга-то про мертвецов? Про борьбу за обладание ими. Георгий Трофимович не согласился: мол, нет-с, голубчик, книга про жизнь и живую Россию, а мертвецы лишь предлог, чтобы по ней прокатиться в бричке. И именно этим он, Новицкий, и наслаждается: «Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных. Домы были в один, два и полтора этажа, с вечным мезонином, очень красивым, по мнению губернских архитекторов. Местами эти дома казались затерянными среди широкой, как поле, улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами сбивались в кучу, и здесь было заметно более движения народа и живости. Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: „Иностранец Василий Федоров“; где нарисован был бильярд с двумя игроками во фраках, в какие одеваются у нас на театрах гости, входящие в последнем акте на сцену. Игроки были изображены с прицелившимися киями, несколько вывороченными назад руками и косыми ногами, только что сделавшими на воздухе антраша. Под всем этим было написано: „И вот заведение“. Кое-где просто на улице стояли столы с орехами, мылом и пряниками, похожими на мыло; где харчевня с нарисованною толстою рыбою и воткнутою в нее вилкою. Чаще же всего заметно было потемневших двуглавых государственных орлов, которые теперь уже заменены лаконическою надписью: „Питейный дом“. Мостовая везде была плоховата».

Георгий Трофимович читал с большим чувством, каскадовец заслушался, присел даже. А как чтение закончилось, встряхнулся, будто сбрасывая морок, и, вставая, заявил, что тут смакуется все-таки далекое прошлое, в котором ничего хорошего не было. Майор ответил, что так ведь и есть. Именно ничего хорошего. О чем в начале автор и предупреждает читателя о герое дескать: «Взят он — больше затем, чтобы показать недостатки и пороки русского человека, а не его достоинства и добродетели, и все люди, которые окружают его, взяты также затем, чтобы показать наши слабости и недостатки…» Офицер КГБ усмехнулся, глядя на майора и сказал, что в данных условиях все эти недостатки и пороки кажутся приятными из-за… — он покрутил пальцами в воздухе, подбирая слово и уже нашел его: — ностальгии!

Георгий Трофимович потом признался Стасу, что капитан Берснев попал аккурат в десяточку: «И точно, этому каналье и аферисту Чичикову ведь именно завидуешь, сидя здесь. — Помолчав, он предостерегающе поднял палец: — Берснев тут уже третий год торчит, заменяться не хочет, потому что там, за речкой, уже скучно, а тут — всюду враги. И все понятно. А там то Гоголь, то Толстой. — И он постучал по книге осторожно, чтобы та не рассыпалась окончательно. — Но и сюда ведь проникают!.. Будзь с ним… мм… кххе… уважливее, как у нас говорят, внимательнее, короче».

Пришлось, как обычно, наводить справки у Дарьи Алексеевны. Это была его учительница географии, школьных времен учительница. С ней Стас начал переписываться, еще как только уехал из Смоленска в Москву. Она, как говорится, принимала почему-то участие в его судьбе. Возможно, ей нравилась странная одержимость ученика Персией. Она с удовольствием давала ему всякие книги из богатейшей библиотеки своего отца, профессора-почвоведа, рассказывала все, что знала о Персии сама, а однажды демонстрировала на школьном кинопроекторе фильм про современный Иран, правда, на английском языке, но ее подруга, учительница английского, уже написала ей перевод. Так фильм и шел на английском с переводом, который читал, конечно, сам Стас.

Дарья Алексеевна разыскала информацию о Санаи. И Стасу, выпускнику персидской группы ВИИЯ, стыдно вообще-то было. Нет, персидский преподавали блестяще Восканян, Дегнера, Поляков и даже настоящий иранец Джахангир Дорри, то есть он был наполовину иранец, наполовину русский, голубоглазый, высокого роста, с волнистой шевелюрой, он как раз преподавал литературу. Но почему-то об этом Санаи речь так и не шла. Или, возможно, он упоминался мельком. И так и остался в тени того же великого Фирдоуси с его «Шахнаме», «Книгой царей». «Шахнаме» — самая гигантская поэма этой планеты. В ней дана легендарная история пятидесяти царей — с древности до мусульманского завоевания в том же седьмом веке, когда и Сюань-цзан странствовал здесь… Это невероятная энциклопедия зороастризма, иранской древности и ранней мусульманской истории. Сорокалетний поэт писал ее тридцать пять лет в Тусе иранского Хорасана. Преподнес тамошнему правителю и получил хорошее вознаграждение. Но деньги имеют обыкновение воды — утекать. И состарившийся поэт предпринял новую редакцию поэмы. А преподнес ее уже и новому правителю, захватившему иранский Хорасан — Махмуду Газневи. К нему старый поэт и направился — сюда, в Газни. Нет! Все пути ведут не в Рим, а в Газни. Но султан не оценил сей труд, точнее, оценил очень дешево. Говорят, этот гонорар старик без сожаления отдал банщику после помывки.

И в это же время в Газни жил аль-Бируни и мог встретиться с великим поэтом. Но нет… Стас припомнил, что аль-Бируни попал в Газни позже примерно на семь лет, увы.

Правда, стихи Фирдоуси из «Шахнаме» для студентов были тяжеловаты, слишком трудны. Джахангир Хабибулович просто много рассказывал о «Книге царей», но учили они стихи других поэтов: Саади, Саади прежде всего, а еще Руми, Хайяма, Хафиза. И первый стих Саади, который все выучили, был «Караван»:

Замедли, караван, шаги. Покой души моей — уходит.

Уходит милая моя, и сердце тоже с ней — уходит.

Лукавя, мнил я от людей укрыть мучительную боль.

Укроешь разве, если кровь из раны, как ручей, уходит?

Тоскуя, сплел я руки с ней, расстался в тяжкой муке с ней…[156]

Перевод, оригинал звучит изумительной музыкой печали, надежды, света и любви.

Ну а Санаи? Дарья Алексеевна сыскала такие сведения: родился в одиннадцатом веке, умер в двенадцатом, жил в Газни, писал стихи, поэмы; одна называется вроде бы так: «Сад истины». Его почитают так называемые суфии, исламские мистики, считают его святым суфием. Похоронен в Газни.

И это все. Никаких стихов нигде в Союзе обнаружить ей не удалось.

Стас жалел, что не допросил того «афганца» насчет этого Санаи, да и о тех лекарях с именами Булгари. Он попытался разузнать у джаграна Хазрата Абдулы, что случилось с «афганцем», но тот отмахнулся — не от Стаса, а от «афганца» — так и махнул своей волосатой лапой в сторону Кабула, будто сгоняя муху, и, опуская руку, перетер сильными пальцами воображаемую ту муху.

О Санаи он только и знал, что древний поэт, земляк, и все. «Зачем это тебе, Стас-джан?» Стас отвечал, что просто интересно, он изучал персидскую литературу, но вот про Санаи так ничего и не ведает. Пробел. Джагран и от Санаи отмахнулся. «Это все прошлое, как это говорится у товарища Ленина? Пережитки? И я знаю, что он об этом говорил, Стас-джан. От пережитков прошлого трудящиеся, мастера и дехкане избавляются не по велению вашей Божией Матери, а только в трудной и массовой борьбе с массовыми мелкобуржуазными влияниями». У Стаса глаза на лоб лезли от этого восточного ковра жизни. На нем выткан был Ленин, но и пять намазов, борьба с буржуазным влиянием, но и замашки мелкого феодала. Джагран ездил в длительную, так сказать, творческую командировку в Душанбе, бывал в Ленинграде, правда, по-русски говорить так и не выучился, только иногда мог загнуть крепким ментовским матом. Стас не удивился бы, услышав, как свершая свой намаз, один из пяти положенных, джагран Абдула читает «Моральный кодекс коммуниста», а перед этим ополаскивает рот кишмишовкой, которую научились у высокоразвитых товарищей гнать сарбозы[157] из дивизии в крепости.

Стас искал случая поговорить с кем-нибудь из чиновников губернатора. А однажды удалось познакомиться с тамошним комсомольским работником — из ДОМА[158], возглавлявшим местную организацию и военную дружину таких же бородатых комсомольцев, поддерживающих общественный порядок. Звали его Абу Хафс, он был пуштун с серыми глазами и пегой шевелюрой, небольшой кучерявой бородкой и круглыми очками в тонкой металлической оправе на орлином носу. Он приходил к соседям каскадовцам, а у тех переводчик подхватил брюшной тиф и улетел в госпиталь в Кабул, и они попросили Стаса переводить. Говорил он на дари. Речь шла о создании подпольной комсомольской ячейки на территориях, подконтрольных мятежникам. После беседы пили чай. Чай здесь отличался от московских «Трех слонов», как небо от земли. Давал густой бронзовый цвет, иногда красный, был ароматен, терпок, каждая чаинка, разворачиваясь, превращалась в огромный лист вроде ивового. Чай покупали у Жамааха. Говорили уже расслабленно о том о сем, один каскадовец с золотым зубом и длинным чубом, украинец, начал расхваливать чай, и Стас подхватил похвалу, помянул Жамааха, его сына, ездящего в Иран, и заговорил было об «афганце», отправленном в Кабул, чтобы дальше уже спросить Абу Хафса о Санаи, но вдруг поймал внимательный взгляд маленьких пристальных глаз рыжеватого Берснева с веснушками на небольшом носу и осекся. Вспомнил предостережение Новицкого.

После чаепития еще покурили «Столичные» и наконец поднялись, распрощались. Каскадовцы провожать гостя не пошли, перепоручив это драгоману. Стас вздрогнул, услышав от Берснева это слово. Вообще-то переводчиков тут называли таджимонами. Драгоман — должность переводчика и отчасти дипломата в Османской империи, Речи Посполитой и Российской империи, в основе арабское слово. Юрка Васильев всегда так обращался в своих письмах к Стасу. В последнем письме Стас рассказывал ему кратко об «афганце» и спрашивал о Санаи… Он быстро взглянул исподлобья на капитана Берснева, тот отвернулся с едва заметной усмешкой. Стас вытер тыльной стороной руки лоб и последовал за Абу Хафсом. Черт его знает. От этой жары ум за разум заходит.

И во дворе он снова помянул «афганца» и спросил о тех древних лекарях и Санаи. Абу Хафс остановился и блеснул на него стеклами очков. Его огромная чалма бросала тень на лицо Стаса. Пуштунский комсомолец медленно достал из кармана пиджака железную коробочку, открыл ее и предложил Стасу. Это была мелкая зеленая табачная крошка, смешанная с золой растений, — насвай. Стас вежливо отказался, понимая, что неизвестно кто, кроме хозяина, зачерпывал щепотку из этой коробочки… может, как раз заболевший переводчик. Да и не хотелось ему жевать эту икру зеленой жабы, как окрестил насвай Новицкий. Абу Хафс отправил в рот добрую щепоть этой зелени и, пережевывая ее, всасывая никотин кровеносными сосудами, а зола как раз и убыстряла этот процесс, хрипло сказал, что Хаким Газневи Санаи здесь родился и здесь умер. Писал он темные и невразумительные стишки. Если рафик Стас-джан хочет лучше узнать душу народа, то пусть читает Нур Мухаммеда Тараки, его повести «Скитания Банга» и «Спин». И Саида Рахана Захейли — он первым, еще в семнадцатом году, когда у вас состоялась революция, — поднявшего голос в защиту пуштунской девушки. А из старых поэтов — Абдуррахмана. Да еще Абдулхамида. Они жили в одно время, в семнадцатом-восемнадцатом веках. И писали куда как доходчивее и ярче этого Санаи.

Понятное дело, пуштун превозносил пуштунов.

Но все-таки Стас добился, чтобы Абу Хафс хотя бы назвал самые крупные поэмы Санаи. Это и были «Обнесенный стеной сад истины» и «Путешествие рабов божьих к месту возврата». Уже прощаясь, Стас попросил раздобыть эти книги — для упражнений в фарси или дари.

И через какое-то время посыльный Абу Хафса доставил ему повесть «Юная вдова» Саида Рахана Захейли на пушту. А пушту Стас не знал. Хотя этот алфавит, как и персидский, создан на основе арабского, он отличается даже количеством букв, их на двенадцать больше.

И тогда он при случае обратился со своей просьбой к торговцу табаком и чаем Жамааху. Мол, пусть сын привезет с табаком и чаем и книгу Санаи. Тот обещал и не привозил.

Названия поэм Санаи его завораживали. Собственно говоря, он видел как будто иллюстрации этих нечитанных поэм, проезжая по улицам Газни: неподалеку от тополиной рощи стоял большой одноэтажный дом с просторными окнами, немецкая вилла, как ее все называли, рядом были и другие такие же дома, но один разрушен авиабомбой, другой сожжен; в третьем находился пост зеленых, на крыше развевался черно-красно-зеленый флаг с эмблематическим солнцем, красной звездой, индустриальным колесом и лентами. Эти дома когда-то занимали немецкие геологи, потом итальянские археологи. Сейчас в одном доме жила семья учителя. Уж он-то смог бы рассказать Стасу о Санаи и древних лекарях. Но встретиться с ним было не так просто. Майору пока такая встреча была ни к чему. Лейтенанту оставалось только подчиняться. И эта немецкая вилла была как будто местом нерасшифрованной информации.

А вот сад цвел и благоухал в другом месте Газни, на окраине, справа от шоссе Кабул — Кандагар. Это был двухэтажный саманный дом, обнесенный стеной. Там обитало чье-то семейство, и по весне благоухал и пестро цвел сад; а все лето краснели, и желтели, и белели цветы на кустах и клумбах. Издали это цветение и можно было видеть, буквально некое огненное цветение, полыхание красок среди выжженной солнцем и прочесанной нещадно ветром земли. Это был хутор-оазис, по-русски и не по-русски говоря. По углам дувала[159] зелеными флагами росли тополя, когда дул ветер, а он дул почти всегда, они кипели серебром изнанки листьев. Когда Стас с майором проезжали там, то порой видели фигурки людей на плоских крышах, детей и женщин с открытыми лицами. Джагран Хазрат Абдула быстро утолил первое любопытство — это был дом врача. Но таинственная притягательность обнесенного стеной сада не убавилась.

За домом возвышался холм Тепе Сардар с руинами. Новицкий на вопрос Стаса ответил, что какие-то древности; каскадовцы тоже толком не знали. Напротив Тепе Сардар через шоссе Кабул — Кандагар посреди голой земли торчали два минарета, тоже древности, но какого точно времени, опять же никто не ведал. Вообще мушаверы, а уж тем более служащие войск, офицеры и солдаты, как правило, имели смутные представления об этой стране. Всем было ясно, что в сравнении с Союзом Афганистан — отсталая страна, недаром на их мусульманском календаре то ли тринадцатый, то ли четырнадцатый век.

Глава 17

Очнувшись от резкого птичьего крика, Махакайя сел, протирая глаза. Посмотрел вправо, влево, на предутренние голубеющие барханы и скалы, отыскал коня, стоявшего у скалы, потом посмотрел в небо, стараясь увидеть птицу, разбудившую его, — и сразу вспомнил свой сон. Ему снился чисто-белый дятел с шапочкой из красных перышек, он летел над долиной, полной цветов, но не живых, а стоявших букетами в глиняных вазах, за которыми ухаживали зябнущие женщины; было холодно, и из клюва дятла вылетал парок. Махакайя слегка улыбнулся. Вот в кого превратились его вечерние помыслы о коне, о дятле…

Стряхивая дрему с лица, Махакайя пытался вспомнить и какие-то другие подробности ночных видений, но не мог. Хотелось спать, но долго разлеживаться не подобает монаху. И он решительно скинул мягкое и теплое верблюжье одеяло, поприветствовал коня и, справив нужду, очистил руки, а потом и лицо холодным песком. Этому его научил Шаоми, когда они еще только вступили в песчаное царство, а ему эту науку преподал проводник уйгур Ильчур, погибший только потому, что знал пути. Так-то он был из разряда слуг и подлежал освобождению…

Свершив утреннее моление, Махакайя позвал коня, просто именуя его «конь» и снова думая о его кличке, подвесил к лошадиной морде мешочек с овсом, который получил от знатока «Шань хай цзин» Гао Ханя. Тогда достал лепешку и сушеные груши и приступил сам к трапезе.

А пустыня на глазах светлела.

С востока по барханам катились волны розового света, и можно было подумать, что пустыня и впрямь превратилась в реку. И ящерица, быстро бегущая неподалеку, выглядела как речное существо, плывущее в розовых водах. Махакайя на нее засмотрелся.

Прокаркал ворон.

Махакайя увидел его. Закладывая круг, ворон разглядывал человека у скалы и белого коня, вероятно, хорошо не рассмотрел и заложил еще круг. Черное оперение тоже отдавало розоватым.

Ворон опустился на скалу и сидел, смотрел на коротко остриженного человека, на белого коня и никуда не улетал.

Махакайя покончил с трапезой, сделал несколько глотков драгоценной воды, аккуратно собрал крошки и положил их на камень.

— Можешь потом поесть, — обратился он к ворону. — Воду ты и сам отыщешь.

После этого он достал кожаное ведро, налил туда воды из бурдюка и поднес его коню. Тот осторожно погрузил морду в ведро и стал пить. Махакайя поглядывал на ворона.

— А мне, — сказал он, — привиделась белая птица. Но прилетел ты, черный, как агат. И я теперь раздумываю, был ли вещим сон или вещая явь сейчас?

Ворон переступал с лапы на лапу, покачивал серым каменным клювом. Его черные бусины глаз остро светились.

Напоив коня, Махакайя взнуздал его, собрал и погрузил позади седла вещи. Он снова бросил взгляд на ворона и, кивнув ему, отправился в путь. Пока было нежарко, он шагал рядом с конем. За скалами тянулась дорога. Ни следов колес, ни следов животных и людей не было видно. Шла война со степняками, и пока караваны, груженные отрезами шелка, не отправлялись туда, где его ждали богачи далеких стран — раджи Пяти Индий, персидские цари, арабские шейхи и даже император Да-Циня[160]. И не шли назад караваны, с золотом и вином, западными нарядами и всякими изделиями.

Но здесь дорожными столбами стояли скалы, красноватые, причудливые, обработанные великим скульптором — ветром. Они тянулись с одной стороны дороги, в нужном направлении. Ну а дальше — дальше иди по самым верным указателям для странников, сказал ему на прощание один солдат с заставы, — по костям.

И действительно, на обочинах белели и желтели останки животных и людей, их остовы, каркасы, которые когда-то и наполняла жизнь дхарм и скандх, — у человека — пять скандх и семьдесят две дхармы, а сверху была надета оболочка, и эти каркасы двигались, издавали звуки, чувствовали голод и жажду, утоляли их и снова испытывали голод и жажду. Пять внешних индрий — зрение, слух, обоняние, осязание, вкус, и пять объектов восприятия, вишая, — цветоформы, звуки, запахи, тактильные ощущения, вкусы — позволяли им существовать в сансарическом мире. И это только первая скандха, рупа, состоящая из воды, ветра, огня и земли, что свидетельствует о слитности всего в мире. Человек наделен и шестой индрией, внутренней, — умом. С чувственным переживанием это образует другую скандху — ведану. Санджня — совместное постижение, это третья скандха. Самскара — опыт, воля, пристрастия — источник новой кармы — четвертая. И наконец, виджняна — избирательное познание.

И то, что сказано в «Бхара сутте» о пяти совокупностях, которые тянут, как тяжкий груз к земле, а человек тащит, отрывает его от земли, страдая, поистине ошеломляет здесь, на дороге с этими каркасами некогда живых суденышек. Только здесь и надо постигать сутру «Тяжкий груз». И слова Татхагаты звучат сладко, их хочется снова и снова повторять:

— Монахи, я научу вас тяжкому грузу, несущему тяжкий груз, подбиранию тяжкого груза, сбрасыванию тяжкого груза. Слушайте. И что такое, монахи, тяжкий груз? Следует сказать: пять совокупностей, подверженных цеплянию. Какие пять? Это форма, чувство, восприятие, направленность ума и самосознание.

Махакайя вздохнул. И эту сутру Татхагата закончил пожеланием отбрасывать тяжкий груз и шагать легко.

И сейчас он созерцал остовы тех, кто был свободен от желаний? Да. Но свободен от желаний минувшей жизни, прошедшего пребывания на этой печальной дороге. Кто знает, не ходил ли монах уже по этой самой дороге вдоль красноватых скал и желтых барханов, вздымающихся подобно драконам?

Скандхи и дхармы этих остовов снова собрались и облекли и наполнили новый остов. И значит, их снова одолевают голод и жажда и тысячи желаний. Каковы они, эти желания? Чисты ли и светлы и ведут к просветлению? Или к новой дороге среди красноватых скал и барханов.

Этот путь — путь шелка и золота — живопись для учения. Но здесь ходили и те, кто шел за светом или нес свет. Не этой ли дорогой шел Бодхидхарма? То есть — уходил. В Китай он явился по морю. А сделав многое для учения и почувствовав, что час близок, отправился на запад, босиком, взяв одну сандалию. Вторую он оставил в монастыре Суншань, в своей могиле. И когда ее вскрыли по требованию императора, услышавшего от своего чиновника историю о встрече по дороге в Западный край якобы живого Бодхидхармы с одной сандалией в руке, то и обнаружили вторую сандалию.

Бодхидхарма проповедовал учение «Ланкаватара сутры», основанное на йогачаре, которая так интересует нового путника.

Великий монах-переводчик Парамартха тоже попал в Поднебесную, но другой дорогой, морской. Правда, говорят, он покинул монастырь у моря и хотел вернуться на родину, и не опасной морской дорогой, а сухопутной. И как будто бывал вблизи Дуньхуана. Да так и не сумел вернуться на родину…

А теперь дорогой на запад, в Индию, бредет этот монах, и с собой у него переведенная Парамартхой шастра «О пробуждении веры в Махаяну».

Путеводные знаки повсюду, и удивительно, что их до сих пор не поглотила пустыня. Задувают ветры, и ее горячий шершавый язык слизывает всё. Даже заставу Юймэньгуань пустыня осаждает своим бесчисленным воинством, улочки крепости заметает песком, ведь стены для песка не такая уж надежная преграда. В доме Гао Ханя песок виден везде, хотя слуги его и выметают. Барханы надвигаются со всех сторон.

И я, подумал монах, идя в прохладе рядом с конем, тоже отправляюсь в путь этой Дорогой Шелка, как караваны Срединной страны, но вместо шелка везу шастру да в голове — сутры и моления. А назад хочу вернуться с таким грузом шастр, сутр и знаний, которые не поместятся на одном коне никак. Он покосился на низкую скалу, на которой устроился перелетевший сюда ворон.

— Ладно, — сказал он. — Я расскажу эту джатаку.

И, приостановившись, он поведал джатаку о дятле, жившем в хорошем лесу с водой и плодами и однажды услыхавшим молящие рыки льва, в горле которого застряла кость. Дятел вставил палку в пасть льва и клювом вытащил кость. Лев был благодарен. Но недолго. Пришла пора межвременья, и плоды еще не народились, а дятлу так хотелось есть! И он летел по тому лесу и увидел льва. Лев лежал, поедая добычу. Дятел покружил тут же, но лев не обращал на него внимания. И тогда дятел прямо обратился ко льву, прося уделить ему немного еды. И лев его вспомнил и, щурясь, рыкнул в ответ, что пусть дятел благословляет удачу: побывал в его пасти и остался жив. Вот и все. Голодный дятел взлетел в запредельные выси, и там к нему обратился голос небожителя, предлагавший тут же наказать невежу-зверя. Но дятел не захотел этого, ведь это был бодисатва.

— «Кто дружелюбья не питает даже после услуги, оказанной ему достойным человеком, того покинуть следует спокойно, без грубости, без гнева»[161], — так рек бодисатва. Хотя он и пребывал в животном устремлении к пище. Но его благородство выше всех этих устремлений, — сказал Махакайя и пошел дальше.

Ворон еще немного сопровождал их и наконец исчез.

«Родиться человеком — удача еще бо́льшая даже, чем родиться в мире богов, — подумал Махакайя, — но иногда позавидуешь существам с крыльями».

Впрочем, пока ему было хорошо. Он вдыхал свежий воздух пустыни, озаряемой восходящим солнцем, и бодро переставлял ноги в сандалиях. Позже, когда солнце поднялось выше, пришлось ехать верхом, чтобы песок не обжигал ноги и вода не уходила из тела так уж скоро. А песок нагревался очень быстро. И воздух как будто уплотнялся и становился все горячее и горячее, суше, страшнее. Махакайя сидел под прямоугольным зонтом из бамбуковых сочленений, прикрепленным к задней луке седла, это был подарок настоятеля храма в Пещере тысячи Будд.

Пещера тысячи Будд, этот великий пещерный монастырь начали строить после того, как монах Лэ Цзунь двести лет назад в ночном видении узрел здесь тысячу сияющих Будд, и он-то и стал первым насельником первой пещеры, а потом пришли другие монахи-строители. То, что они сотворили там, достойно восхищения. Каменные своды и стены пылают яркими росписями, повествующими о жизни Будды, о подвигах архатов и бодисатв.

Дорога пролегала между барханами, скалами. Иные барханы высились настоящими горами. Махакайя, щурясь, смотрел вверх и думал, что уже достиг одного из адов. На гребнях барханов то и дело вспыхивали крупные песчинки или камешки, и казалось, что эти лезвия искрятся, будто кто-то проводит по ним бруском.

По щекам монаха катился пот, он поначалу утирался платком, но как платок вымок насквозь, перестал.

Есть не хотелось совсем. А вот пить — да, но он знал, что надо быть бережливым. До оазиса, как сказали ему, еще далеко. Где-то там впереди за барханами и холмами лежит Лоулань и озеро Яньцзэ. Правда, говорят, Лоулань захирела, и остались ли там люди, неизвестно. И оттуда было два пути: северный и южный, обогнуть Большую Пустыню Текучих Песков[162] можно было по ним. Махакайя еще не знал, каким путем двинется он. Фа-сянь предпочел идти сначала северной дорогой, а потом вдруг решил пересечь пустыню и повернул на юг. Но с ним были спутники, четверо. И поэтому они двинулись через пустыню из Ацини[163] в Хотан. И уже через три месяца были в Индии. Но кроме Индии, Махакайю влек и Западный край, где бывал Чжан Цянь, откуда родом музыкант Рамтиш и где зреют чудесные золотые персики, большие, как гусиные яйца, а туда лучше идти северной дорогой.

Эти невиданные персики прибыли в Чанъань с караваном из Самоцзяня[164]. Вскоре и саженцы этих персиков доставили в столицу, и теперь они растут в Дворцовом городе, в Императорском саду. Никто их не видел, но все о них рассказывают. А Шаоми даже показал свиток с этими персиками. Они были прекрасны. Бархатисто-нежные, охваченные светом, они нависали над головой какого-то простака, нечаянно оказавшегося в дивном саду Си-ван-му, хозяйки Запада. Шаоми написал эти персики, еще ничего не ведая о персиках из Самоцзяня. И ему хотелось увидеть эти персики в Западном крае. «Может, мы попадем в сад хозяйки? — охмелев, вопрошал он. — Кто увидит раз эту красавицу, навек станет счастливым. Ну а уж про персики бессмертия я и не говорю… Ты хотел бы откушать, почтенный монах? И стать бессмертным». Махакайя отвечал ему, что и так чувствует себя бессмертным. Учение Татхагаты — по сути учение о бессмертии. «Ну уж нет! — вскричал Шаоми. — Не надо мне такого бессмертия: Шаоми-лягушка или Шаоми-червячок. И — раз! — лягушку сожрала змея. А червячка насадил на крючок Беспечный рыбак… И что с того, что он сам смотритель сада лаковых деревьев? Чжуан Чжоу! Он сам говорил посланцам вана, приглашавшего его на службу, что вот видите эту черепаху, тянущую хвост по грязи? И посланцы кивнули. А во дворце у вас есть вызолоченная черепаха, умершая много лет назад. Кем бы вы предпочли быть? И те ответили, что, конечно, этой вот черепахой, которая ползет к воде. Вот и я хочу того же самого, волочить хвост по грязи! Так и скажите вану. Так и скажи, почтенный монах, Будде». И Махакайя рассмеялся. «Ты противоречишь себе, лучший в Поднебесной художник. Не хочешь перерождений, но соглашаешься быть черепахой». — «Чжуан Чжоу все-таки оставался человеком, хоть и влачил хвост по грязи, — откликнулся Шаоми. — Хвост в грязи… а помыслы в семи радугах». — «Что за семь радуг?» — засомневался монах. «Семь радуг», — подтвердил Шаоми. «После семи чар пшеничного вина?» — «Я увидел их однажды после дождя в степи на дороге за курыканскими конями. А в те времена я не ведал вкуса вина… Впервые попробовал кумыс в том застолье у Ирбиса-хана…»

Махакайя представил лицо Шаоми. Они успели сдружиться, хотя тот и был далек от учения Татхагаты, точнее, он не следовал всем предписаниям и запретам, пил, например, вино, до отвала ел вечером, любил жареных жирных сусликов, приготовлять которых научился у степняков-волков: выпотрошенного суслика набивают травами и разогретыми камнями и кладут на покрытые пеплом угли, поворачивая, чтобы обгорела шерсть, потом зарывают в кострище поглубже, выжидают и вынимают…

Махакайю слегка затошнило от этого воспоминания. И он настроился заново: считал до десяти вдохи, а потом десять выдохов. После этого снова подумал о Шаоми. Подумал, что у этого грузного и неуклюжего человека сердце тоже большое, но поворотливое и сострадательное. А это важнее сутр и соблюдения многих правил. Махакайе встречались не раз монахи, неукоснительно идущие по пути учения, истово исполняющие требования восьмеричного пути: правильное воззрение, правильное намерение, правильная речь, правильное поведение, правильный образ жизни, правильное усилие, правильное памятование, правильное сосредоточение, — но при этом остающиеся… остающиеся… Он не мог сейчас подыскать нужного определения. Но все и так было ясно: остающиеся.

Остающиеся в сомнении!

Дхаммапада гласит: «Ни хождение нагим, ни спутанные волосы, ни грязь, ни пост, ни лежанье на сырой земле, ни пыль и слякоть, ни сиденье на корточках не очистят смертного, не победившего сомнений».

А Шаоми, оставив сомнения, шел вперед каким-то своим путем, путем кисти, краски и сердца.

Жаль, что начальник заставы Гао Хань не пропустил хотя бы и его.

Глава 18

Бурдюки тощали день ото дня. Вокруг не было ни души. Даже ворон не появлялся, залетев в место первой ночевки только потому, что не так еще далеко была застава, где можно было чем-нибудь поживиться — потрохами да хоть копытами и сухожилиями с костей. Солдаты все время охотились, выслеживали изредка набегающих антилоп и кабанов. Лица их обросли и исхудали. Империя присылала им продовольствие, но то ли недостаточно, то ли оно куда-то уходило. Может быть, офицеры присваивали его и потом продавали караванщикам. Один солдат жаловался на эту охоту другому, и Махакайя все слышал. Может, солдат на это и рассчитывал. Вообще в пограничных гарнизонах служили бедняки и каторжники, которым заменили изнурительные работы службой. Но и служба была изматывающей. Несли охрану и пленные степняки. Но они хороши были в жарких схватках в степи, а на крепостных стенах превращались в медлительных и неловких сонных и глуповатых подростков-переростков.

Солдат тот, исхудалый, с болячкой на губе, и ждал, что монах, преисполнившись сострадания, донесет его жалобу до далекой столицы, до ушей императора. Но Махакайя не мог так поступить не только потому, что шел в другую сторону, но и потому, что не хотел так-то отплатить Гао Ханю. И все-таки перед уходом он сказал начальнику заставы, что вид его солдат взывает к милосердию. Гао Хань отвечал спокойно, что империя велика и забывает тех, кто ей служит. Тем более сейчас император занят войной с Кат Иль-хан Багадур-шадом и еще ловит бывшую императрицу империи Суй Сяо Хоу с ее племянником Ян Чжэндао, который мечтает вернуться в Чанъань и занять престол.

Поднебесная всегда была растревоженным муравейником. Войны, большие и малые, не утихали. И остовов по дорогам империи прибавлялось. Махакайя думал, что только следование учению может установить мир, ибо основа его — ахимса, не причинение вреда живому.

В Дхаммападе глава о наказании гласит: «Все дрожат перед наказанием, все боятся смерти — поставьте себя на место другого. Нельзя ни убивать, ни понуждать к убийству».

Лучше уж пускай натоптанной будет эта дорога богатств и вожделений, чем пути войны.

Но в том-то и дело, что по дорогам войны человека ведут вожделение и чаяние богатств. Вожделеющий — воюет. Учение войны в крови человека, и ему только и надо ответить на ее зов, а учение Татхагаты… учение Татхагаты… Махакайя оставил эти размышления, чувствуя, что пока не в силах найти окончательный ответ.

Оазис они с конем увидели на третий день.

Между высоченными барханами торчали черные руки тополей. Но они показались Махакайе какими-то странными.

И точно, когда подъехал ближе, то увидел, что руки обломанные, а сами толстенные тополя уродливо коротки. И мгновенье Махакайя не мог сообразить, уж не Мара ли или дух пустыни Шэньша шэнь, дух Глубоких песков, устроил это видение: крошечные тополя, уродливо толстые, с мертвыми обломанными дланями… Как будто те мятежники, которые добровольно сдались Ван Ши-чуну, генералу императора Ян-ди, и он их всех — триста тысяч человек — велел закопать живьем. И вот ветер наполовину развеял их трупы.

Но мятеж был не в этих местах, а на юге.

Махакайя спустился на горячий песок и, оставив коня, побрел к деревьям. От иных деревьев остались только кроны. Он протянул руку и потрогал ветки. Они были безжизненно сухи, тверды, как будто окаменели. Махакайя уже понял, что случилось: большой бархан, целая гора песка надвинулась на оазис и все затопила, задавила жизнь. Он тупо смотрел себе под ноги, раздумывая, не попытаться ли откопать источник, ведь он был где-то здесь, питал деревья, — и они смогли вырасти высокими и толстыми. Толстыми-то они и остались, но были укорочены. И погибли.

Махакайя начал вдыхать-выдыхать со счетом, чтобы быстро очистить сознание, вымести метлой цифр все мысли, чувства, всё, всё. Есть только: один, два, три, четыре…

Но и от этих абстракций надо было избавиться, от иероглифов. И он снова считал с выдохом и вдохом. И его дхармы успокаивались, как мелкая рябь воды под затихающим ветром — до зеркальной глади, а потом и она растворилась…

Но в этот момент его ткнули с фырканьем в плечо, и зеркальная гладь взломалась и рассыпалась на тысячи осколков.

Это был конь!

Махакайя резко обернулся и увидел коня там же, где и оставил.

Конь даже и не смотрел в его сторону, устало свесив голову. Вид его выражал обреченность. Махакайя пошел к нему.

— Здесь нет воды, — сказал он.

Конь не смотрел на него, не поднимая головы.

— Ее засыпало песком… Или это проделки Шэньша шэня.

С этими словами он обернулся, чтобы убедиться в увиденном. Да, все оставалось таким же.

— Воды у нас только на вечер, — добавил Махакайя. — И немножко на утро, если растянуть…

Конь молчал.

Можно было вернуться. Три-четыре дня без воды, наверное, можно было выдержать. Если идти ночью. Махакайя представил заставу, тощих и злых солдат, длинноносого Гао Ханя с бородкой и нефритовыми перстнями. Второй раз он не осмелится нарушить запрет императора. Да и что изменится? Оазис не оживет. Придется взять больше воды? Но как ее нести? Если только нагрузить бурдюками вторую лошадь. А где ее взять? Настоятель снабдил его некоторой суммой, но на лошадь ее не хватит.

Но можно и… вообще вернуться.

И сразу понести наказание за ослушание. Или Гао Хань так ничего и не сообщит в Чанъань?

Одно дело вернуться с книгами и знаниями, полезными для всей империи, и другое — вот так, с пустыми руками. К победителям снисходительны.

Матушка говорила, что в ночь перед его рождением ей приснился свиток, просто чистый свиток без иероглифов, из которого она вырезала и сшила рубашку, чтобы нарядить маленькую обезьянку. И обезьянка заговорила, начала петь, а рубашка покрылась знаками. Это были какие-то буквы на неизвестном ей языке. И когда утром она поведала этот сон мужу, тот ответил, что, видимо, у них родится великий переводчик. И матушка обиделась, какое же величие в судьбе толмача? Она мечтала о том, что ее младший сынок дослужится до чиновника высшего ранга — пятого, переедет в Чанъань и, если дарует Небо счастье, перейдет в четвертый ранг… а там, может, и выше. Но и чиновник четвертого ранга — это уже счастье, и его будет сопровождать военный эскорт, а чиновники шести нижеследующих рангов при встрече станут уступать дорогу и почтительно кланяться. И он будет удостаиваться ежедневной аудиенции у императора вместе с другими чиновниками высшего ранга.

Но ведь сын все-таки и свершает сон своей матушки, идет в Индию за книгами, которые и будет потом переводить.

Как же он может вернуться ни с чем?

Субстанция мудрости, говорил Парамартха, недвижна и полностью очищена от притока аффективности[165]. Он сравнивал ее с чистым зеркалом и пустым пространством. Пустота зеркала — вот что. Но зеркало может быть затронуто влиянием следов-впечатлений… И надо просто стереть их.

Что я и делаю.

И спокойно продолжаю путь.

И Махакайя пошел дальше, взяв повод, конь безропотно следовал за ним.

Вскоре монах снова сел верхом. Конь постоял, чего-то ожидая, но седок ничего не говорил и не двигался, и тогда конь, тяжело вздохнув, направился вперед, беря вправо, чтобы обогнуть погребенный песком оазис.

Пустыня казалась нескончаемой. Но она такой и была. Одолевали ее только большие караваны с водой и едой. И Махакайя чувствовал себя… Он ничего не чувствовал уже, кроме жажды и зноя. Совсем рядом в бурдюке глухо хлюпала теплая вода, но лучше было не думать о ней и ничего не слышать.

Один, два, три, четыре…

И вскоре Махакайя услышал нечто другое: стук барабана. И это был барабан сутры «Золотистого света».

В один вечер,

в ясном сне

я увидел барабан прекрасный;

он, как солнце, весь блистал

золотистым светом,

совершенно ярким,

во все стороны лучащимся.

Под драгоценными деревьями,

на тронах из берилла

везде сидели Будды,

окруженные множеством

сотен тысяч слушателей.

Я видел человека,

подобного брахману;

он бил в тот барабан великий…[166]

Так об этом пел в сутре «Золотистого света» бодисатва Ручиракету.

И солнце над Большой Пустыней Текучих Песков было этим барабаном. Голова у Махакайи закружилась. И он снова подумал о бурдюке. Сделать один глоток, и все, всего лишь глоток воды. Все же жажда была сильнее всех сутр на свете, а кровь в висках билась громче любых барабанов. И весь остов, облеченный кожей и наполненный жизнью, остов по имени монах такой-то, алкал: воды, воды, воды. И ему мерещились пейзажи детства с рекой. Да, в Коуши протекала большая река Лохэ. Лохэ впадает в Хуанхэ. И однажды отец нанял лодку с парусом и гребцами и повез туда всех своих четверых сыновей. Что это было за плавание! Когда лодка причаливала к островам, разбросанным по реке, братья купались и бегали по песчаным отмелям, собирали ракушки, находили плоские камни и швыряли их, заставляя скакать по воде. Гребцы ловили рыбу, а потом зажаривали ее на железных прутьях. Второй брат умел играть на четырехструнной пипе, и вечером все уселись его послушать на берегу. И он играл прекрасно. Но настоящий восторг вызвал один гребец, который начал ему подыгрывать на камнях. Когда он успел их подобрать, обвязать веревками и подвесить в ряд на палке, неизвестно. Но все камни отличались звучностью и каждый отзывался на удар колотушки на свой лад. Это был певучий известняк…

И Махакайя как будто снова услышал его пение. Очнулся. И услышал и вправду какие-то звуки. Конь остановился как вкопанный. Уши коня стояли торчком, кожа нервно подрагивала. Звук как будто рождался из ничего, из самой пустоты… Махакайя даже задрал голову и посмотрел в небо. Оно было бесстрастно мутно-синим. Звук прервался, но тут же возобновился. Теперь можно было представить человека, прикладывающего губы к морской раковине и тихо в нее дующего. Махакайя оглянулся. Кругом лежали пески, пески и пески. Волны, барханы, складки, подальше холмы песка…

И вверху — барабан Ручиракету.

Но вот раковину сменили на ноющий двухструнный эрху, истинно пустынный инструмент, принесенный в Поднебесную степняками. Махакайя ходил слушать эрху на Западный рынок вместе с Шаоми, тот полюбил эту музыку в странствии за курыканскими конями. И хотя Махакайя отнекивался, говоря, что не подобает монаху внимать никакой музыке, кроме музыки пустоты, но уступил просьбе художника. И она ему понравилась, в этой музыке была тоска великих пространств. Шаоми потом показал лист с рисунком эрху: вместо двух металлических струн сияли-дрожали два луча, и один тянулся от закатного солнца, а другой — от восходящей луны. Шаоми точно уловил смысл этой музыки. Ну еще бы, он в полной мере изведал печаль степных пространств.

Но сейчас этими струнами были жилы Махакайи и коня. Мгновенно он это почувствовал. Звук струны коня он ощутил коленями. А звук своей струны он ощутил зубами.

Это было очень томительно, и Махакайя прикрыл глаза, сжал зубы еще крепче, словно пытаясь прервать звуки. А они не умолкали. Сейчас звуки стали высоки, как будто заиграли на гуане[167].

Задувал, как обычно под вечер, южный ветер, со стороны далеких, иногда даже проступающих в дымке гор уже Тибета. Казалось бы, он должен нести прохладу ледников и рек холодного нагорья, но нет, ветер был жарок. Наверное, нагревался, пока пролетал над бесконечными барханами этой пустыни. И он дул всю ночь. Махакайя с недоверием вспоминал первую ночь в этой пустыне, такую свежую, что ему приятно было вставать за малой нуждой посреди сна и босиком ступать по песку, хранящему дневное тепло.

Уже на вторую ночь все переменилось, и южный ветер лишил его сна. Точнее, он пребывал в каком-то забытьи, ворочаясь на подстилке безо всякой одежды. И тогда он взнуздал коня, погрузил на него весь скарб и пошел. Что ж, дорогу можно было хорошо различать по белеющим костям, огромные звезды полыхали, как светильники в пещерном монастыре. И небеса эти и представлялись какими-то пещерами: между ними светлели миллионы кальп и чернели провалы Арупьядхату, сферы не-форм, где нет ни восприятия, ни не-восприятия, где нет вообще ничего и где есть бесконечное сознание и бесконечное пространство — Акашанантьяятана. Пещеры соответствовали Рупадхату, сфере форм, там пребывают высшие дэвы, ясновидящие дэвы, красивые дэвы, невозмутимые дэвы, лучезарные дэвы и дэвы безграничного сияния, а также Великий Брахман и его жрецы. А по пустыне Камадхату, сфере форм, влачился монах, и это уже было похоже на седьмой ад Восьми горячих адов, называемый Пратапана-нарака, ад великого жара. В мир форм человек способен подниматься только в дхьяне.

Либо все это было только наваждением Шэньша шэня, Песчаного духа.

Чтобы оказаться в седьмом аду, надо все-таки прежде умереть. А Махакайя, кажется, еще был жив. И что же он делал не так?.. Прегрешения его были детскими, давними. Он очень быстро внял голосу прежних перерождений, почувствовал благую карму, чтобы и дальше ее не пачкать и не портить. Родители были изумлены, особенно приверженец учения Кун-цзы отец. И он только поощрял стремление сына к знанию и благородство привычек. И даже не стал противиться его уходу вслед за старшим сыном в буддийский монастырь. Уж слишком решительны были поступки сына. А память его изумляла всех. Когда он читал по памяти цзюани той же «Шань хай цзин», полной трудных терминов и определений, у слушателей вытягивались лица, брови ползли вверх.

Нет, это был не седьмой ад и не шестой, называемый Тапана-нарака, жаркий ад, а Большая Пустыня Текучих Песков. И ее надо было одолеть. Не всю пустыню, а только самый краешек ее…

Каков же был Фа-сянь, перешедший ее поперек.

Ночью не изнуряло так солнце, но идти в южном горячем ветре было тяжело, даже труднее, чем при солнце.

И вдруг Махакайя сейчас, уходя от оазиса, засыпанного песком, понял, что заблудился. Он озирался и не видел нигде путеводных знаков — белых остовов людей и животных, когда-то возродившихся в сфере кама-лока, чувственном мире, и исчезнувших, но не бесследно. Кругом бугрились барханы, большие и малые. Значит, не здесь пролегает дорога? Но на заставе его предупреждали, что дорога должна привести к оазису и ручью. Оазис почти пропал. И дорога?

Махакайя двинулся было назад, по следам коня, но остановился. Южный ветер уже замел их. И золотой барабан пропал. Все было затянуто пыльным шелком. Махакайя не знал, в какую сторону идти. Он слез с коня. Ветер взвеивал бледно-рыжие шелка всюду. И где же скалы? И высокие барханы, целые горы, что тянулись цепью с востока на запад и вдоль которых и надо было идти? Песок попадал в глаза, скапливался в уголках губ. Конь тряс головой, взмахивал хвостом. Он выглядел изнуренным из-за недостатка воды. Махакайя растерялся. Его охватил страх. Да! В этом остове еще трепетала жизнь, может быть, похожая на бабочку Чжуан Чжоу, так не любимого отцом Махакайи. Чжуан Чжоу был противником Кун-цзы, прославляя дикость и природу, своеволие и ручную водочерпалку вместо механического колеса, доставляющего воду. Это особенно возмущало отца: «Этот Садовник[168] готов запретить все, что выдумал человеческий гений: колесо, бумагу, тушь, кисть, иероглиф, шелк, железо, дом. Он и от человеческой речи отказался бы и мычал бы, как бык, который увез еще одного дикаря-дао на запад!»

Но Махакайя думал, что Шаоми был прав, когда вопрошал о разнице пустоты-дао и пустоты Будды. Чжуан-цзы был на верном пути. Просто в те времена, еще никто не шел с запада, неся сутры и патру, Бодхидхарма еще не родился, этот босой бородач с сандалией в руке пришелся бы по сердцу Садовнику с удочкой.

Они уже осуществили свою благую карму и запечатали ее, как сосуд, полный благоуханных иероглифов.

А вот как быть мне?

И Махакайя вынул циновку, раскатал ее, завернулся в полог и погрузился в самую необычную дхьяну — дхьяну песчаного южного ветра.

Глава 19

У Стаса произошел забавный разговор с одним прапорщиком из батальона охраны вертолетного аэродрома, жилистым, сухопарым мужиком в тельняшке и сетчатом комбезе, увлеченно записывавшим что-то в толстую общую тетрадь в тени раскидистой шелковицы. Оказалось, он занимается манипуляциями чисел, чтобы в итоге отыскать счастливую комбинацию и выиграть автомобиль в «Спортлото». Неспроста ведь самый первый выигрыш в этой рулетке сделал экономист. «Сделала, — поправился прапорщик, цыкая слюной в сторону, — это была баба». Прапорщик сдвинул панаму, обнажая гладко выбритый череп. С переломленным носом он был похож на какого-то героя вестерна в этой лихо заломленной с одной стороны панаме. Он требовательно, с вызовом, смотрел на Стаса: мол, чё, не веришь? Стас отвел взгляд, и прапорщик, хмыкнув, щелкнул по тетради и воскликнул: «Это система, лейтенант! Магия чисел, рубишь?» Стас пожал плечами, озираясь. Прапорщик похлопал себя по карманам, они явно были пусты, и он тут же стрельнул сигаретку. Стас поделился и сам закурил. «Объясняю популярно, — проговорил прапорщик, затягиваясь и пуская дым через перебитый драчливый нос. — Смотри сюда. Какой тут век на дворе?» Стас отвечал, что четырнадцатый. «Во-о-т, — откликнулся прапорщик, вздымая корявый палец. — И что мы наблюдаем?» Он повел рукой, предлагая посмотреть окрест. Стас посмотрел на железные листы взлетной площадки и стоящую на ней пару Ми-8 с закопченными бортами, на врытые по самые башни танки. «Да не! — возразил прапорщик. — Ты не на технику эту зырь, а дальше. Ну кишлак кишлаком, да? Какой еще город, хм. Антисанитария и рвань, мракобес-сие и опиум для народа, короче. Сечешь?» — Он говорил, жестикулируя пальцами. На левой руке у него была наколка половины солнца с надписью «Геленджик» в лучах. Стас вздохнул. «Во, а причина? Ну? В чем причина? — И прапорщик звучно щелкнул своими корявыми и сильными пальцами. — Еврика! Собака зарыта в числах. У нас — двадцатый век и все соответствующее, ну, там, телефон, ЭВМ, Гагарин уже двадцать лет как занес русский дух в космос, чудеса медицины и все такое прочее. У этих бабаев с кренделями на голове — век четырнадцатый. Водопровод — арык, телефон — вопль с минарета, ишак — вид транспорта. И жопу глиной подтирают. — Прапорщик победоносно смотрел на лейтенанта. — Это, мой друг, и есть магия числа в работе. Самовнушение целого народа». Стас посмотрел в пыльную землю, куда упал пепел с сигареты. «А…» — начал он, но прапорщик уже подхватил. «С какого боку тут „Спортлото“? С того самого. В цифру надо погрузиться. И я ее приручаю…» И тут Стас заглянул в жидко-коричневые глаза прапорщика и подумал, что тот, пожалуй, принял с утра кружечку бражки или дернул чарса[169].

Впрочем, он замечал в жаркие афганские денечки и в своих глазах это плавающее, слюдяное выражение. Такое же было у его бабушки Светы, когда ей перевалило за восемьдесят. И оно ему казалось слегка уже потусторонним. Но сколько им-то лет? Этому прапорщику, наверное, лет двадцать восемь, а выглядит он на все сорок шесть. И сам Стас за это время явно состарился. А ведь здесь противоречие. Ну насчет магии цифр. Если время Афганистана другое, то есть в сравнении с СССР — Афганистан моложе? — тогда и пребывание здесь должно действовать омолаживающе. Стас пожалел, что эта мысль пришла ему позже, когда они с Новицким и царандоевцами уже летели в вертолете на задание. Интересно, что на это ответил бы прапорщик.

А потом все не удавалось увидеть этого цифрового мага, манипулятора от «Спортлото». И уже он о прапорщике и вовсе забыл, как вдруг узнал из разговора каскадовцев, что в батальоне потеря, убит прапорщик, наповал, вдребезги — пуля из «бура» попала ему в голову. Стас почему-то сразу вспомнил этот аккуратно выбритый череп под панамой с заломленным полем, перебитый нос, жидко-коричневые глаза, наколку. Он даже не знал имени этого прапорщика и поэтому просто спросил: «Геленджик?» И получил утвердительный ответ.

«Бур», или Ли-Энфильд, — старинное ружье времен англо-бурской войны, то есть конца девятнадцатого века. Все-таки именно прошлое настигло жителя будущего здесь, в междумирии. Прапорщик так и не выиграл у государства в «Спортлото» свои пять тысяч, на которые собирался купить «москвич». В Баграме неподалеку от Кабула его запаяли в цинковый саркофаг и отправили в воздушное путешествие на Черное море.

Иногда Стасу казалось, что в рассуждениях прапорщика был какой-то смысл, определенно. Он поделился этими соображениями с друзьями.

Первым ответил германский Конь.

Могильщики выкапывают болезни себе. Под старым холмом покоятся дурные испарения. Не надо взбалтывать топь. Надо жить на горах?[170] — так говорил старина Заратустра. А я, недостойный Федька, добавлю: вне времени. Как, спросите вы, персидский Бацзе. И я отвечу. Слушая музыку. Иоганна Себастиана Баха или Рихарда Штрауса. Ибо это и есть вершины. Кстати, недавно мне удалось побывать на концерте симфонического оркестра, исполнившего «Смерть и просветление» маэстро. Это то, что мы, устремленные в Индию, должны слушать. На этой горе веет такой ветерок, знаешь, отрешенности, буддизма чистой воды. Рихард Штраус как раз и перевел философию Шопенгауэра на музыкальный язык. Но разве заставишь нашу мудрую макаку слушать что-нибудь, кроме «Песняров» или Юры Антонова? Что за вкус! Ладно бы слушал цыган кабацких, Сличенко, там, — понятно, зов крови. А то — Антонов, Леонтьев. Попса голимая. Я, пожалуй, вообще не пойду в Индию с такими товарищами, под такую музыку. Юрка, Песчаный монашек, тоже хорош, носится с идеологическими врагами, всякими Плантами, Миками Джаггерами. Сумбур вместо музыки, как говаривал товарищ Иосиф Виссарионович (по поводу Шостаковича). И наши туда же, вот уж обезьянья музыка. Все эти рок-н-роллщики а-ля битлы. И ведь его египетская Нефертити на флейте играет. Да и ты хорош гусь, хоть и Бацзе (извини; вот что бы с тобой сделали мусульманские товарищи, если бы узнали твое настоящее имя? Точнее, персонажа, стоящего за ним?). Ты же персиянин. Ну и слушал бы персидских госанов-менестрелей[171]. Или, тут до меня дошли сведения, мастеров каввали… Ты-то и не ведаешь про то, хотя и живешь вблизи явления. А в мире уже известен певец Хан из Пакистана. Кукареку, просыпайся там! Вот я скоро приеду и с немецкой скрупулезностью все разберу там у вас.

Ф. Иванов, он же Конь Аш Два О

Стас, конечно, знал о каввали, распевании суфийских стихов, преподаватель Джахангир Дорри им рассказывал. Но вот про пакистанского певца Хана ничего не слышал, хотя, хм, до Пакистана рукой подать, двести кэмэ до Хоста, приграничного афганского города.

Познания и предпочтения в музыке у Стаса были скромные. Нравились всякие барды, вот Высоцкий, Суханов, Клячкин, Визбор. Он и сам на гитаре немного играл. Мог послушать и то, что любили Сунь Укун с Юркой, Песчаным монахом, а вот вкус Коня Аш Два О повергал его в трепет, граничащий с ужасом. Как-то Конь усадил всю четверку у себя в комнате и поставил кассету с Рихардом этим Штраусом, с симфонической поэмой «Also sprach Zarathustra» — «Так говорил Заратустра». Это была изощренная пытка. Друзья переглядывались, Сунь Укун ерзал и корчил рожи, так, чтобы хозяин не видел. Ша Сэн просто закрыл свои разноцветные глаза. А Конь натурально кайфовал, его серые глаза сияли, шнобель аж вспотел. Нет, на Блока он не был все-таки похож. Ну или был карикатурой Блока. И он заглядывал в лица друзей, стараясь отыскать в них признаки блаженства.

И когда прозвучали последние такты, Конь торжествующе вопросил собрание: «Ну как?!»

Никто не хотел отвечать. Конь настаивал, мол, поделитесь впечатлениями. И тогда Сунь Укун не вытерпел и ляпнул со всей откровенностью: «Наверно, немцы это слушают в моменты невосполнимой утраты для родины и партии. Как у нас — Чайковского». И Ша Сэн с Бацзе засмеялись. Сунь Укун, как обычно, попал в десятку. Конь потребовал ответа у Ша Сэна. Тот честно сказал, что из классики любит только оперу. Помолчав, добавил: «Иисус Христос — суперзвезда». Настал черед и Бацзе. Что он мог сказать? Сказал, что предпочел бы Иоганна… «Себастиана?» — подхватил Конь с вспыхнувшей надеждой. «Штрауса», — промямлил Бацзе, хотя по большому счету ни тот ни другой ему не нравились.

«Вы конченые дикари», — подытожил Конь и больше никогда не мучил их классической музыкой.

Вообще тут была какая-то забавная несуразность, внешность Коня, скорее, говорила о рок-н-ролле или соответствовала музыкальным предпочтениям Стаса — барды, Высоцкий. Тем не менее, надев парадный темный костюм в полосочку, повязав обязательно галстук, начистив узконосые штиблеты, спрыснув выбритые щеки и подбородок французским одеколоном «Drakkar Noir» и благоухая бергамотом, лимоном, мятой и розмарином, слегка и гвоздикой с дубовой корой, этот долговязый и сутуловатый Конь с тяжелым шнобелем торжественно шествовал в лучшие концертные залы Москвы на выступления симфонических оркестров и камерных ансамблей, а также органистов и пианистов со скрипачами и виолончелистами. Правда, там, как правило, Конь сразу же знакомился с кисейными девушками, угощал избранницу в буфете шоколадным мороженым и после концерта провожал и потом некоторое время встречался… пока их взгляды не вступали в неразрешимое противоречие. На музыку? О нет, разумеется, на жизнь и главную ее ценность — свободу. Лучше я буду спать на воловьих шкурах, чем на их званиях и почестях, как говаривал старина Заратустра. Свободу люблю я и чистый воздух над свежей землей. Звание семьянина было не для него. Да и какое семейство, если еще учиться надо?

И все подозревали, что вот за этими кисейными барышнями Конь туда и ходит. Очень оригинальный способ, так сказать, возвышенный. А Бетховен и Григ с Моцартом и Шостаковичем — лишь предлог и прикрытие. «Besser zehn Neider denn ein Mitleider», — отвечал им с усмешкой Конь. А когда по требованию компании перевел: «Лучше десять завистников, чем один сочувствующий», — все наперебой стали клясться, что не завидуют. Лучше вообще монахом быть, чем претерпевать такую музыкальную казнь. Это Генка Карасев, он же Сунь Укун, вспомнил, что в Китае было наказание музыкой. Ну, точнее, музыку использовали как инструмент перевоспитания. К примеру, чиновник был уличен во лжи, и его следовало мурыжить тоном «гун», который развивает чувство искренности, по трактату Конфуция; или человек совершил какой-то жестокий поступок, тогда ему прописывали тон «цзюе» — тон человечности.

Все не до конца верили в искреннюю любовь Коня к симфониям и всяким скрипичным сонатам. Никакого разумного объяснения этой якобы любви просто не было в природе. Родители Коня никак не были связаны с музыкой, они были мастерами по обработке могильных плит, резали, шлифовали гранит. Ну, родственники отца достигли степеней известных, старший брат завлаб в исследовательском институте, сестра главный бухгалтер в этом же учреждении, а младший брат — дипломат. Но там существовали какие-то разногласия, и они семейство Коня не жаловали. Лишь дядя иногда присылал из Австрии поздравительные открытки; а когда наезжал в Москву, то приглашал на свою дачу брата с сыном и одаривал их всякими вещами, одеколоном, а брату, страстному курильщику, всегда вручал пару блоков «Мальборо». Вот ницшеанство Конь от дяди точно подхватил. Но не меломанство. Дяде медведь на ухо наступил, он еще мог послушать грохот первомайского духового оркестра, но не более того. Дядя был бездетен и, вероятно, именно поэтому единственный из той родни поддерживал отношения с братом и его сынишкой.

В общем, как Конь подсел на классику, оставалось загадкой.

Вторым откликнулся Ша Сэн из Северного Йемена.

Мархаба![172] Драгоман Бацзе! Как поживаешь, газнийский брат? Мы с тобой точно братья, почти родные, твоя письменность основана на моей, «вера» одна, и живем мы в одно с тобой время, в 1404 году хиджры[173]. И наши местообитания чертовски похожи, брат. Песок и глина, верблюды, ишаки, верблюжья колючка, песчаные бури, брюшной тиф и желтуха, разруха и нищета. Правда, война в твоих краях уже идет, а тут она дремлет, но порой видит сны. Только наше захолустье в них не попадает. Иногда мне от этого обидно. Говорят, что плохой мир лучше доброй войны. Но в войнах рождались государства и цивилизации. Наша страна вела великие войны и в итоге стала супердержавой. А сколько воевали греки? Евреи? Арабы? Египтяне? Индийцы? И они заложили основы всеземной цивилизации. Где-нибудь на Таити история дремала, ну и чего они там добились? Мир — это сон, дрема. Война — бодрствование. Война — это роды, да, кровавые, но других и не бывает. И я тебе завидую. Там у вас творится история. Но, честно сказать, твой прапорщик все-таки ошибся. Сейчас попробую объяснить. Он пытался доказать, что раз 15-й век, то и развитие соответствующее. Мы, мол, старше, в двадцатом веке. Но знал ли он, какой год сейчас у евреев? 5744-й. Их календарь со дня сотворения Адама. А у православных вообще 7492 год. Значит, они самые передовые? Ну, по грекам этого не скажешь. А по идее, эта магия цифр и должна бы на них воздействовать. Но православные, как перлись в церквушку со свечкой, думая, что этим они влияют на свою судьбу, так и сейчас всё курят опиум для народа. Лучше бы общественно-полезным трудом занимались, мели бы улицы — да не метлой, а каким-нибудь влажным ветром, липучкой из углерода, метана и углекислого газа (что это такое, сам не знаю). Раз уж так далеко ушли в своем летосчислении. Мне просто осточертели эти пятиразовые намазы среди военных, гражданских, и мечеть тут рядышком, муэдзин чуть свет горланит, спать не дает или нагоняет кошмары. Все-таки я бы запретил атеистам поступать на арабский. Да и на персидский. Так вот, дело, конечно, не в цифири. Вон, Саудовская Аравия или Арабские Эмираты, их прет, как на дрожжах, строят города будущего, сманивают ученых, ведут разработки. Как делал Старец Горы (кстати, тебе еще не попадался там живой ассасин?). И дело не в цифири, а в нефти, в умном ее использовании.

Маа саляма[174], лейтенант!

Песчаный монах в Йеменском затворе

Песчаный монах все-таки ошибался, говоря, что они находятся с Бацзе на одной волне времени. Нет. Афганистан и Иран ведут летосчисление по солнечной хиджре, а остальные мусульманские страны — по лунной. И эти летоисчисления не совпадают. В Афганистане сейчас — 1362 год солнечной хиджры. И это Стасу почему-то нравится. Люба объяснила в письме, почему, мол, как будто Мухаммад отправился из Мекки не в Медину, а… точнее, да, в Медину, но в Солнечную Медину. В Медину, которая находится где-то еще в Солнечной системе. И не на верблюдах, а в космической ракете. На что Стас ей ответил: зачем придумывать какую-то ракету, пророк однажды вмиг перенесся в Иерусалим на Бураке, космической лошадке. А вообще объяснение Любы пришлось ему по душе. Раньше она как-то не особо интересовалась Востоком, учась в МАРХИ[175], ее больше увлекали искания всяких Корбюзье и Салливанов. Хотя она и любила персидские медитации Стаса. Но разделяла брезгливость ко всему восточному, свойственную ее старшей сестре, уже преподававшей на кафедре романской филологии Воронежского института испанский. Тут, видимо, сказывалась застарелая испанская, как говорится, грусть от вторжения бедуинов на Пиренеи в восьмом веке.

Кругом одни лингвисты, толмачи-драгоманы. Подобное тянется к подобному. Удивительно, что Люба уже не филолог, не переводчица, или хотя бы поэтесса, или уж на худой конец журналистка, а студентка МАРХИ, и она еще учится. Учится строить города будущего. Можно себе представить, в какой ужас она пришла бы, узрев глиняный муравейник Кабула сверху. Или Газни. Ей про прапорщика он писать не стал.

Сунь Укун ответил последним.

Дружище Бацзе! Ну что тут сказать?.. Лозунги и эмблемы всякие имеют значение. Раз. Это всё символы. А кто-то умный (наверняка древний китаец) говорил, что человек — животное, питающееся символами. Два. Цифры тоже могут быть такой пищей. Три. Ответил?

Нет?

Тогда вот, что скажу: кшана. Есть такое понятие в буддизме. Это время существования дхармы. Кшана равна одной тысячной моргания глаза. Это время, рассеченное бритвой. И попробуй схватить кшану. Скажи себе: сейчас я моргну, и это будет кшана. Ждешь-ждешь — и ни фига. Морг и не успел, морг, морг и… Тьфу-тьфу-тьфу, как говорится. Я имел в виду морганье, а вышло как у Пушкина: «И глядь — как раз умрем».

Нет, я к тому, что мы настоящего не можем зафиксировать, а что уж тут рассуждать. Вот потому-то все и является иллюзией. Время, пространство. Только тоска почему-то не иллюзорна.

Я продолжаю изнывать в казахском варварстве. Надеюсь, ты не забыл, что для жителя Поднебесной все прочие люди являлись варварами. Монголы, русские, итальянцы, французы и т. д. Моя мечта с пионерского лагеря, ну как меня стали кликать Китайцем, — достичь Поднебесной и хотя бы немного пожить под китайскими облаками с разноцветными бабочками Чжуан-цзы. Но вместо Поднебесной меня сунули в этот овечий загон. Тут кругом пасутся отары. Отовсюду доносится блеяние.

Правда, у меня есть кое-какие развлечения, конечно. На заставах прошу офицеров, чтобы они хоть кого задержали. Попрактиковаться. И вот недавно погранцы накрыли перебежчиков, китайцев. И я их допрашивал, отводил душу. Но оказалось, что они никакие не перебежчики, а просто пастухи, искали удравших овец. На той стороне тоже овцеводство процветает. С первого взгляда и не врубишься, жильцы это Поднебесной или наши зайсанцы. Все на одно лицо. Одеты в полушубки, в треухи, черт их разберет. Помурыжили их да и отвели на китайский КПП, передали на ту сторону. Китайцы наших зайсанцев тоже отдают. Консенсус у нас полный.

Тут рядом горы, хребет Саур. И когда в свободное от трудов праведных время гоняю на мопеде на рыбалку, купил мопед у одного старика Баяна (такое имя, казахское), потерявшего в аварии сына, так вот, короче, на обратном пути забираюсь на склон, сажусь, достаю термос с китайским чаем, самсой — пирожками такими с фаршем из конины, лука, перца, уплетаю да и поглядываю на облака, как они дрейфуют в степи и горы Поднебесной, я их тоже вижу в хорошую ясную погоду. По прямой тут до границы пятьдесят верст.

Кстати, твой земеля Пржевальский тут бывал, из Зайсана начинал вторую свою великую экспедицию. И третью. Я взял тут по блату его труды, почитываю, разглядываю карты. Он, короче, шел навстречу Сюань-цзану. В третьей экспедиции — до Лобнора, а в четвертую — до Хами и Дуньхуана. И даже он заглядывал в пещеры Могао, их еще называют Пещерой Тысячи Будд.

В те времена там водились даже тигры! Может, наш монах с ними сталкивался. Пржевальский говорит, что Лобнорская пустыня, ну это Такла-Макан, по которой и шел из Китая монах, самая дикая и бесплодная из всех, что ему доводилось видеть. Охотники Лобнора, охотники на диких верблюдов жаловались ему, что все верблюды прячутся от них в зыбучих песках на востоке. Эти охотники и пытались за верблюдами сунуться, в барханы, которые они называют песчаными горами, а проплутали там день и два, увязая в сыпучей субстанции по щиколотку, а вьючные ослы — по яйца! — и чуть живы убрались восвояси. А наш монах там шел один-одинешенек, прикинь? Правда, Пржевальский, полагает, что все-таки там есть где-то ключики, бьют, иначе, мол, как же те верблюды-дикари выживают? Но это он рассуждал, еще не побывав в самой пустыне. А вот в третьем путешествии и побывал, когда вышел на Дуньхуан. И вот, пусть твой земеля говорит, лучше не скажешь: «На третьем и четвертом переходах от Хами пустыня явилась нам во всей своей ужасающей дикости. Местность здесь представляет слегка волнистую равнину, по которой там и сям разбросаны лессовые обрывы <…> Растительности нет вовсе. Животных также нет никаких, даже ящериц и насекомых. По дороге беспрестанно валяются кости лошадей, мулов и верблюдов. Над раскаленною днем почвою висит мутная, словно дымом наполненная атмосфера; ветерок не колышет воздуха и не дает прохлады. Только часто пробегают горячие вихри и далеко уносят крутящиеся столбы соленой пыли. Впереди и по сторонам путника играет обманчивый мираж. Если же этого явления не видно, то и тогда сильно нагретый нижний слой воздуха волнуется и дрожит, беспрестанно изменяя очертания отдаленных предметов. Жара днем невыносимая. Солнце жжет от самого своего восхода до заката. Оголенная почва нагревается до плюс 62,5 °C, в тени же, в полдень, мы не наблюдали от самого Хами меньше плюс 35 °»[176].

Ну каково? А Таинственный Толстяк пер один. Вот откуда у человека силы были?

Эх, когда уже только мы отправимся тропой Сюань-цзана в Индию! Хотя, честно скажу, мне больше хочется в Поднебесную, попрактиковаться, посмотреть «родину». Обзавелся тут пассией, казашкой, учителкой, зовут Аиша.

Как поживает твоя монашка? Пусть приезжает к нам. Тут есть на что посмотреть. Творения местного вундеркинда Баязита Сатпаева. Аиша говорит, что он такой зайсанский Антонио Гауди. Она меня водила по городу и показывала его постройки, ну этого Сатпаева. Ничего, впечатляет. Особо мавзолей в селе Жалшы. Как будто из красного пластилина вылеплен, теплый такой, пластика, короче. Мечеть в самом Зайсане тоже он строил. И ведь был самоучка, у него батька резчик по дереву, ну и сынок по его стопам и дальше. Науку перенимал у турецкого архитектора. Больше тридцати купеческих и прочих домов тут возвел. А после революции дернул в Поднебесную. И там еще понастроил. Его вначале, конечно, порицали, дескать, перебежчик. А сейчас — тот мавзолей объявлен в Казахстане национальным достоянием.

Короче, как говорил Конфуций, если тебе плюют в спину, значит, ты впереди идешь.

А мы скоро пойдем в поход? Путешествие для Сюань-цзана и его спутников было путем на запад, потому как они действительно сразу двинули на запад из Китая, а потом-то повернули все-таки на юг, в твои края. Так что ты уже начал. Нас обожди, будь человеком, поросенок!

Но и я времени зря не трачу, а раздобыл и перевожу в меру своих силенок труд Сюань-цзана «Записки о Западных странах эпохи Великой Тан»! Буду тебе высылать.

Сунь Укун, придавленный казахской сопкой

Генка Карасев тут намекал на наказание Сунь Укуна из «Путешествия на Запад» за его дебош в небесном царстве Нефритового императора, где его пытались приручить, давали должность смотрителя небесных конюшен, потом смотрителя сада с тысячелетними персиками, а он кочевряжился, задавался, прыгал, поедал персики бессмертия, хлестал вино, предназначенное для пира божеств, ну и тогда его сбросили на землю и придавили горой, чтобы пришел в себя и поразмышлял о судьбе на досуге в несколько сот лет. И только монах Сюань-цзан, отправившийся за буддийскими книгами в Индию, вызволил его, чтобы тот стал его спутником, как и томившийся за провинность — поджог небесных покоев — в водных глубинах конь-дракон (Федор Иванов), как и наказанный тоже за проступок — вазу в небесных чертогах разбил, — генерал Неба Песчаный монах (Юрка Васильев), прятавшийся в реке. И Стас Науменко, когда-то небесный маршал, а теперь жалкий поросенок Бацзе, попавший в немилость за пьяные выкрутасы.

И вот вся эта компания небесных генералов и маршалов, возглавляемая буддийским китайским монахом Сюань-цзаном, пошла в Индию за сутрами.

Кто на самом деле сопровождал этого монаха, неизвестно. Император тогдашнего царства Тан запретил кому-либо покидать пределы царства, но молодому монаху Сюань-цзану приснился некий сон, повелевавший отправиться в путь за сутрами. Сон как руководство к действию. И монах противиться этому велению просто не мог. Нарушая запрет, он собрал свои пожитки и зашагал к границе.

Генка Карасев разрабатывал этот маршрут еще в ВИИЯ, надеясь, что рано или поздно они и в самом деле сумеют повторить поход за книгами.

Пусть безумная идея,

Не решайте сгоряча.

Отвечайте нам скорее

Через доку-главврача…[177]

Глава 20

Ночью ветер стих. Махакайя откинул полог. Вокруг светились звезды. Неподалеку четко вырисовывался силуэт коня. Все еще безымянного. Звезд было так много, что монаху почудилось будто он уже в области золота, о котором сообщает в «Абхидхармакоше» Васубандху, описывая строение мира-вместилища. И он таков: на акаше круг ветра, возникший из энергии живых существ, неизмеримый по окружности и твердый настолько, что великий богатырь не в силах расшибить его ваджрой; а над ним круг воды, и эта вода удерживается ветром, как зерно в амбарах стенами, и воды, движущиеся под воздействием ветра, вскипают золотом, как молоко на огне превращается в сливки. И в диаметре круги воды и золота — один миллион двести три тысячи йоджан. В круге золотой земли посередине возвышается гора Сумеру.

И Махакайя сейчас и был этой великой горой.

Разве не так?

Посреди бесплодных песков чьих-то напрасных упований, горячих страстей, пагубных желаний его чистое устремление вырастало хрупкой горой. Или деревом, о котором тоже пишет Васубандху, — о древе Джамбу, что стоит посреди континента людей Джамбудвипа. Джамбу со сладкими плодами.

Разве помыслы его не таковы же?

Так зачем еще что-то предпринимать? Куда-то идти? Снова возвращалось какое-то странное чувство, то и дело посещавшее его с детства. Чувство всего свершившегося.

И он был горой Сумеру, вокруг которой текли звезды, влекомые ветром. Но на вершине Сумеру еще четыре пика и между ними плато, на котором стоит город Сударшана, со сторонами по две тысячи пятьсот и высотой полторы из золота, с поверхностью, разноцветной и упругой. Это город — Прекрасный. Земля в этом городе пестрит сто одним цветом, она мягкая на ощупь, словно хлопок, и пружинит под ногами[178].

И Махакайя встал и ступил шаг, другой. И земля под ним и впрямь была мягкой и хранящей золотое тепло.

Где же дворец владыки богов Шакры? Дворец, называемый Вайджаянта? Полный сокровищ. И его парки по четырем сторонам: Чайтраратха, Парушья, Мишра и Нандана. А вокруг — Прекрасные земли, где любят развлекаться боги. Здесь благоухание деревьев распространяется даже против ветра. Боги предаются любви улыбками и взглядами. И еще смехом.

Но боги из группы Четырех правителей мира и группы Тридцати трех делают это, как люди.

Тебе все это доступно, смейся и совокупляйся!

Махакайя оступился и пришел в себя, будто достиг предела плотной материи.

Он глубоко вздохнул. И сразу почувствовал страшную жажду. Язык его распух, веки тоже стали большими и тяжелыми, глаза с трудом ворочались, вызывая боль. Голова раскалывалась, будто по ней — а не по кругу ветра — ударяла ваджра богатыря. Махакайя направился к лошади, пошатываясь. Конь понуро стоял, ожидая. Монах ощупал бурдюки. Но они уже были пусты! Он открыл один, другой, опрокидывая и ловя ртом теплые капли. Вода закончилась. Когда же? Разве он не оставлял воду и для себя, и для коня? Еще немного? Махакайя силился вспомнить. И не мог. Когда он вышел к засыпанному оазису? Или этого не было? Но ведь он трогал сухие окаменевшие ветки тополей? Эти деревья погрузились в океан песка. Иные — по самую крону. И Махакайя чувствовал себя странной птицей, тяжело пролетающей у этих крон. Будто он был Горой-Зимородком, о которой говорится в «Шань хай цзин». Ведь он и горой ощущал себя… Еще в двухстах ли к западу расположена Гора-Зимородок. На ее вершине растет много пальм и махила. У ее подножия много бамбука цзянь. На ее южном склоне много золота хуанцзинь и нефрита. На ее северном склоне много диких быков маоню, горных козлов лин, кабарги. Среди ее птиц много лэй, по виду как сороки, но черно-красного цвета, имеют две головы и четыре ноги. Они могут предотвратить пожар.

О, где же эти сороки лэй! Пусть они предотвратят пожар, полыхающий днем и ночью в этой пустыне, пожар песков, небес!..

Махакайя задохнулся.

Голова кружилась, ноги подгибались.

И тут ему и явился Шаньша шэн, дух Глубоких песков.

Но Махакайя его сразу не узнал, ибо тот приехал верхом на верблюде в облике обычного человека в халате, сапогах и большой шляпе из тростника. Причем он ехал где-то далеко, его Махакайя и не видел, а только услышал колоколец, позванивавший на шее верблюда. И монах воззвал в пустыне. Голос его был хрипл и жалок, но проезжавший услышал, и свернул к нему, и через некоторое время подъехал. Сидел и молча смотрел на шатающегося монаха, что-то говорящего ему. Позади этого странника был еще один навьюченный верблюд, за тем и третий. Монах говорил, но человек в тростниковой шляпе ничего не отвечал. Тогда монах подумал, что тот не понимает его язык и попытался заговорить по-тюркски. Этот язык знал Шаоми, и он научил и монаха понимать многое и говорить самые обычные слова, складывая их в простые предложения. Но незнакомец не отвечал. Махакайя, обессилев, замолчал. Незнакомец продолжал его разглядывать, не слезая с верблюда. Потом вдруг издал какой-то звук и показал на верблюда сзади. Махакайя понял, что тот предлагает ему садиться, потому что ехать на коне, едва державшемся на ногах, уже было нельзя. Махакайя жестами показал, что хочет пить и напоить коня. Но незнакомец отрицательно покачал своей широкополой тростниковой шляпой и снова указал на верблюда. Махакайя еще немного раздумывал и наконец подошел к верблюду и попытался взгромоздиться на него, но упал. Встал и опять попробовал… Он штурмовал верблюда, как воин башню… две башни. И вдруг незнакомец гортанно крикнул, верблюд нехотя согнул передние ноги, и Махакайя сумел на него взгромоздиться. Незнакомец отдал команду, и верблюд встал. Звякнули колокольцы, и маленький караван тронулся по ночным пескам. Махакайя сидел, приноравливаясь к ходьбе верблюда… Пахло шерстью и чем-то приятным от вьюков. Монах оглянулся, отыскивая коня. И увидел того. Конь стоял на месте. Махакайя раскрыл рот и попытался крикнуть, но вместо этого из горла вырвался какой-то хрип. В ответ всхрапнул верблюд. Махакайя собрался с силами и все-таки окликнул коня: «Бэйхай!» Это имя само пришло в голову. Так называлось Северное море, к которому Шаоми ходил за курыканскими конями. Пресное! И сейчас оно и представилось монаху. И неспроста.

Конь повернул голову и посмотрел на уезжавшего монаха. Но не сдвинулся с места. Монах снова позвал. Но конь не только не пошел за ним, а взял и лег. Махакайя не знал, что делать. Ему жаль было расставаться со своим товарищем. Но неодолимая сила влекла его прочь. Махакайя опустил голову, ни думать, ни сопротивляться уже не хотелось. Сила жизни, как поток, уносила его прочь. Это был поток иных дхарм, иных скандх. Этими потоками опоясана Джамбудвипа, как реками. Большинство существ подчиняются этой силе. Лишь немногие способны идти против — и пересекать течение, чтобы оказаться на том берегу. Это опасно. Но Махакайя давно уяснил, что его жизнь не может прерваться до срока, ибо он следует путем учения и веры. Круг ветра в основании его мироздания не разбить ваджрой случайности. Махакайя родился ради книги.

…Так куда же он едет теперь? И чего боится?

Монах запрокинул голову и рассматривал звезды.

Где Небесный Волк?

Эта ярчайшая звезда сияла справа над волнистой, как море, песчаной землей. Махакайя снова уронил голову, не умея понять, куда же он движется.

И вдруг услышал уже отдаленное ржание коня. Встряхнулся. И сообразил, что незнакомец в тростниковой шляпе и тростниковом плаще увозит его обратно. Ведь Небесный Волк должен глядеть ему в сердце. Махакайе следует двигаться в другую сторону, в Западный край. За книгами. Такова его карма.

И Махакайя попросил незнакомца остановить верблюда, но голос уже не подчинялся ему, и тогда он сам натянул повод, да верблюд упорно шел за вожаком, и монаху ничего не оставалось делать, как только перекинуть ногу, немного выждать, держась за горб и вьюк и соскользнуть на бархан. Третий верблюд прошел мимо.

Колокольцы позвякивали все тише и тише, Махакайя лежал на теплом песке и слушал. С одной стороны еще звякало железо, а в другой снова раздавалось ржание Бэйхая. Монах спал, и снилось ему далекое хладное море, чьи лесные гористые берега полны были чистой воды, и в воду входили необыкновенные кони, плескались, сплетались шеями, как кони Чжуан Чжоу, и глаза их были дики и радостны.

Наверное, глаза монаха тоже были дикими, когда он открыл их и обнаружил себя лежащим посреди розовых барханов, по которым разливался свет зари. И вмиг он представился себя той ящеркой, увиденной в первый день, — будто плывущей в волнах пустыни. Он очищал лицо от налипшего песка и озирался. Направо и налево, вперед и назад простирались пески и пески. И даже небо, розовое от лучей, показалось песчаным. Махакайя опустил голову и зажмурился. И никак не мог сообразить, что с ним приключилось, почему он один среди барханов и куда подевался… подевался… Бэйхай. Сразу ему в лицо как будто повеяло влажной свежестью. Бэйхай? Это Северное море, о котором рассказывал Шаоми… Нет! Это его конь. Где же он?

Где? Махакайя озирался.

Глава 21

«Спутники» воспринимали это как очередную шутку выдумщика девяностодевятипроцентного цыганского китайца, как продолжение мюзикла «Путешествие на Запад 2». Ну, это был не мюзикл настоящий, а скорее такой капустник с музыкой, который и взбрело состряпать к очередному Новому году Генке Карасеву. С этого все и началось. До этого решения они были обычными нормальными советскими студиозами с военным уклоном. Грызли гранит науки, совершенствовались в военной подготовке, слушали всякую музыку, ходили на танцы и в кино в увольнение, встречались с девушками и с нетерпением думали о загранице. В Москве жить было неплохо, кто спорит. Но мир за пределами социалистической родины манил.

Ту инициативу друзья тоже восприняли с шутками и смехом. Какие они актеры? И певцы? Но Генка сказал, что петь будет приглашенный ВИА. А им надо только изображать, открывать рты. Главное, хорошо вжиться в роли чудаков древних сподвижников монаха, оказавшихся в современном мире.

— В Москве? — спросил кто-то.

— Не! В Нью-Йорке! — тут же ответил Карасев, двигая густыми бровями, черными глазами и оттопыренными ушами. О старина Дарвин, как же ты был прав!..

— Что-то типа «Четвертого»? Ну где Высоцкий играет американского журналиста? — вдруг спросил Стас.

Все уставились на него, припоминая фильм. Карасев закрутил головой, недовольно морщась.

— С чего тебе взбрело в голову?

— Ну как, — растерянно пробормотал Стас, — там же тоже… Америка и четверка друзей.

— Так и «Трех мушкетеров» тоже было четверо, — заметил Юрка Васильев, обводя всех своими разноцветными глазами.

И Генка Карасев вдруг задумался. Когда он упорно соображал, у него лихорадочно вращались зрачки. Это всех увлекало и немного пугало.

— А что! — воскликнул он. — Это идея! Древнекитайские персонажи идут на запад, в Париж, а не в Нью-Йорк.

— И покоряют Эйфелеву башню? — вопросил Юрка Васильев. Карасев вперил в него свои вращающиеся зрачки и прихлопнул в ладоши.

— Да!

— А зачем ее покорять? — меланхолично возразил долговязый Федя, потирая шнобель. — Там же лифт, заплатил, сел и поехал.

— Так это же не филистеры и не туристы, а древние герои: конь-дракон, монах, поросенок, еще один монах и обезьяна. И их капиталистические охранники не хотят пускать на башню, в лифт. С конем-то. И с поросенком, — ударился в рассуждения Карасев, все больше и больше загораясь и воодушевляясь. — Правда, они могут превращаться. Да. В обычных китайских туристов. Но Сюань-цзан отказывается это сделать. Ему вера не позволяет снять рясу кирпичного цвета, сандалии.

— Да там пускают всех, — заметил Федя, — хиппи, солдат, проституток, наркоманов. Кого угодно: маоистов, коммунистов, лейбористов из Англии, францисканцев…

— И что им там надо? — поинтересовался рыжий Юра.

— Париж сверху посмотреть.

— Нет, этим древним паломникам?

Генка Карасев соображал. И наконец его осенило:

— Выкинуть флаг.

— Красный? — спросил Федя.

— Нет. Древнее знамя мира.

Карасева начали расспрашивать. Он и сам толком не знал, что это за знамя. На самом-то деле паломники «Путешествия на Запад» вернулись в Китай с возом сутр на пальмовых листьях. Правда, там были и всякие предметы буддийского культа, статуэтки, чаши. Наверное, и какие-то священные изображения на шелке и хлопке…

— Вот что, — вдруг заговорил Стас, — если уж переносить это дело в наше время. Ты говоришь, путь этого монаха пролегал через Афган? Так вот там его и похитили душманы, потом продали западным спецслужбам. Ну а эти спутники и разыскивают его теперь на западе.

Переводчики ВИИЯ уже отправлялись в Афганистан. И о происходящем там курсанты знали из первых рук. Генка Карасев уставился вращающимися зрачками на крупного Стаса и чуть не подпрыгнул, а может, и подпрыгнул.

— Точно, Стасик!

Но рыжий Юрка с разными глазами тут возразил, что как же это душманы не захватили и его спутников?

— Ну вообще-то все спутники — демоны, волшебники, — объяснил Карасев. — Умеют исчезать напрочь. А монах, он человек.

— Что ж это за спутники, если без боя сдали его душманам, — заметил меланхолично Федя.

Стас уточнил, реальная ли фигура этот монах. Карасев ответил, что еще какая реальная. Он и книгу написал «Путешествие на Запад». И для хранения привезенных сутр и всяких текстов император велел выстроить пагоду. Есть скульптуры Сюань-цзана. Прах его индийцы выпросили у китайцев, ну только черепушку, остальное пропало во время Культурной революции. А уже в шестнадцатом веке сочинитель У Чэнъэнь накатал огромный роман, тоже называвшийся «Путешествие на Запад», на котором и взрос Генка благодаря сестренке Тамаре и ее хахалю, тырившему в библиотеке отца по одному тому и дарившему ей, а она-то и не знала, все вскрылось позже, но закончилось благополучно — свадьбой.

— И всем вам придется роман прочитать, — сурово заключил Генка.

— Тогда мы не успеем к Новому году поставить эту рок-оперу, — откликнулся Юрка.

Стас спросил, читал ли Карасев реальную историю этого монаха, ну его книгу? Генка сверкнул глазами. Так не перевели до сих пор! Ради этого он, может, и поступил в ВИИЯ. Но отрывки появились в одной хрестоматии по истории Средних веков и в публикации Академии наук Казахстана.

— Так вот я что и предлагаю, — сказал Стас, прихлопывая себя по колену. — Объединить эти книги: первая часть будет по запискам самого монаха. Вторая — по фантазиям этого… как его? Ага, У… Чэнъ… эня. У Чэнъэня. Какие-то ходоки направляются к писателю и просят его написать еще одну книгу.

Но все пришли к выводу, что это слишком сложно и будет не очень понятно для зрителя. Это же спектакль, а не новый роман. Лучше все сделать просто: монаха похитили душманы, и все начинается с прибытия четверки его спутников на запад.

В Париж.

Вот дурашливо-затейливый спектакль о пребывании в Париже четверки выходцев из средневековой книги они и сумели поставить, да с песнями и музыкой, причем одна песня была на китайском в исполнении Сунь Укуна (Генки Карасева), а другая — на персидском в исполнении Бацзе (Стаса Науменко), ну и на арабском спел Песчаный монах (Юрка Васильев), а на немецком петь должен был Конь-дракон (Федя Иванов), но в день премьеры у него разболелось горло, и он только и мог подавать реплики, но уже не петь. Сюань-цзана сыграла Любка. Она была восхитительна. Роль ей досталась случайно. Экспериментируя с окрашиванием волос, девушка превратила свои чудесные русые локоны, по ее словам, в какую-то паклю, и в итоге коротко обрезала их, а потом и вовсе сбрила, чтобы начать жизнь заново. Когда Карасев, проезжая на трамвае, увидел ее со Стасом, прогуливающихся по набережной Яузы неподалеку от Астраханских казарм, он выскочил на первой же остановке и вприпрыжку побежал за ними, но так и не нашел их, они свернули в Лефортовский парк и исчезли за деревьями. Вечером он накинулся на Стаса с расспросами, что за паренек с ним был? Брат приезжал? Узнав, что это Любка Гусарова с женского факультета западных языков, Карасев на мгновенье окочурился, как потом сам говорил. И надо было видеть его черные буравчики зрачков. Стас думал, что он ему сейчас третий глаз пробуравит во лбу. И внезапно Генка вдохновенно улыбнулся и сказал, что вот он, настоящий дзен! С этими словами он вскинул правую руку и щелкнул пальцами по ладони. Это у него называлось хлопком одной ладони и упражнением «Хэ».

Приступив к спектаклю, Карасев вынужден был разузнавать что-то о буддизме. Ведь монах-то был буддистом. И, похоже, это его не на шутку увлекло. Но вот исполнителя роли монаха Сюань-цзана они никак не могли сыскать. Несколько человек проходили пробы, да были забракованы. «Натуральные попы! — восклицал Карасев. — Но ни разу не буддийские монахи».

Упражнение «Хэ», по словам Карасева, вело к бодхи, просветлению. Обычно наставник в монастыре внезапно ударял в ладоши перед носом ученика или просто орал ему в лицо: «Хэ!» — и тот должен был попасть на волну и ответить подобающим образом, например, запрыгать на одной ноге или прокукарекать, и в результате могло случиться бодхи, сиречь просветление. Вообще-то наставник бил в обе ладоши. А хлопок одной ладони — это из коана, своеобразного упражнения иррациональности: «Как звучит хлопок одной ладони?» Ученик, которому был задан этот коан, год размышлял над вопросом и наконец ответил, что это звук молчания. Ну, Генка пока не достиг таких высот, и хлопок одной ладони воспроизводил энергичным прихлопыванием пальцев.

Вообще эти истории с коанами всех увлекли. Ребята начали выдумывать свои коаны, выводя под наставниками преподавателей и сообща изобретая алогичные ответы. Вспоминали экзамены и просто воспроизводили экзаменационные вопросы по разным дисциплинам, а вот ответы выдумывали фантастические. Вместо репетиции они дружно коанили.

Стасу нравились настоящие коаны, он спрашивал о новых у Карасева. Тот где-то доставал их, по каким-то своим каналам.

«Монах увидел черепаху, ползущую по саду монастыря, и спросил учителя: „У всех существ кости покрыты мясом и кожей. Почему же у этого существа мясо и кожа покрыты костями?“»[179]

Карасев умолкал, обводя своими буравчиками друзей. И те отвечали, кто как мог. Ша Сэн (Юрка Васильев) снял рубашку, вывернул ее и снова надел швами наружу. Конь-дракон Федя попытался встать на голову у стены и грохнулся под общий хохот. Стас забарабанил себя по животу и гаркнул: «Под землей — небо!»

А каков же был ответ учителя?

«Мастер Та-суй снял сандалий и накрыл им…» — тут Генка примолк и снова пробуравил лицо каждого зрачками. «Голову?!» — почти дружно воскликнули все. Карасев покачал головой: «Черепаху».

И это было… оглушительно. Ребята и в самом деле чувствовали, что в такие моменты с ними что-то происходит, какой-то перенастрой. Они решили ввести несколько коанов в спектакль как нечто вроде интермедий, то есть коротких пьесок между действиями.

Например, этот:

«Три монаха, Сю-фен, Чжан-шань и Ень-тоу, встретились в храмовом саду. Сю-фен увидел ведро с водой и указал на него. Чжань-шань сказал: „Вода чиста, и отражается образ луны?“ — „Нет, нет, — сказал Сю-фен, — это не вода, это не луна“. Ень-тоу перевернул ведро».

И Стас, исполнявший здесь роль Ень-тоу в самом деле перевернул ведро, просто вылил воду на себя под аханье зала. Но воды-то в нем не оказалось, ни луны, ничего, кроме шума воды за кулисами.

Еще и этот коан:

«Тан-ся пришел к Ю-чуаню, а тот в это время спал. „Дома ли ваш учитель?“ — спросил Тан-ся у находившегося там ученика. „Да, дома, но он никого не хочет видеть“, — ответил монах. „Вы глубоко проникли в его мысли“, — сказал Тан-ся. „Это неважно. Даже если явится сам Будда, мой учитель и его не захочет видеть“. — „Вы, конечно, хороший ученик. Ваш учитель может гордиться вами“, — с этими словами похвалы Тан-ся покинул храм.

Когда Ю-чуань проснулся, монах повторил ему этот диалог. Учитель ударил монаха палкой и прогнал его из храма».

Ну разумеется, этот коан пришелся особенно по вкусу преподавательскому ареопагу. Гонять нерадивых учеников палкой — что может быть эффективней?

Но особенно был хорош другой коан:

«Однажды в монастыре Или-чуань повар-монах принимал у себя в гостях монаха-садовника. Когда они сидели за столом, раздалось птичье пение. Только оно смолкло, садовник постучал пальцем по ручке кресла. Птица запела снова, но скоро замолчала. Садовник постучал еще — пение не возобновлялось. „Понял?“ — спросил монах. „Нет, — ответил повар, — не понял“. Садовник в третий раз постучал по креслу».

Время от времени Стас вспоминал этот коан, пытаясь проникнуть в его суть, — и не мог. Это было похоже на решение какой-то арифметической задачки, ответ казался очевидным — и ускользал. Как будто два плюс два равняется… Да, вдруг приходило понимание, что совсем не четырем.

Коаны наносили удар по логике, как торпеды по уверенно идущему крейсеру.

Узнав, что стриженный под ноль парень — это Любка, Карасев пережил очередное просветление и заявил, что Сюань-цзана должна играть она. Это тоже был какой-то коан. И он неожиданно понравился Любе. Вообще, кажется, именно эти интермедии и привлекли ее больше всего. У нее был математический склад ума, и выпуклый лоб Любы под светлыми прядями и заключал его. А без волос лоб вообще сиял, как Лобачевский, теперь Стас так и называл ее. Это предельное натяжение смысла и взлом логики в коане заинтриговали Любу. И, посидев на репетиции, она дала согласие. Это тоже был своего рода иррациональный ход — против старшей сестры с ее нелюбовью к азиатчине.

Одеяние Люба придумала сама, завернулась в красную старую штору. Из-за стрижки правильные черты ее лица стали еще правильнее, а большие глаза — больше. И в то же время весь облик ее сделался хрупким. Люба цитировала какую-то западную оперную диву давних лет, накатавшую по поводу остригания длинных волос целую статью, суть коей заключалась в уподоблении этих самых волос веригам. Карасев тут же заявил, что это тоже дзен. «Генка, зачем тебе китайский? Учил бы хинди, урду, тибетский», — заметил Конь Аш Два О. Но тот рассмеялся над невежеством Коня и просветил его и всех остальных насчет истинного положения дел буддизма в Индии: буддизм оттуда был почти совсем вытеснен уже ко времени путешествия Сюань-цзана. Ну или здорово утеснен индуизмом. И как раз многие буддийские произведения только и сохранились благодаря повозке Сюань-цзана. И сейчас там нет и одного процента буддистов. В Китае их много больше.

Фурор был полный. Сами актеры были ошеломлены. Зрители хохотали, слыша их небесные звания — нефритовых генералов и маршала. Правда, по требованию начальства, прознавшего, разумеется, заранее о спектакле, пришлось похищение Сюань-цзана организовать не в Афгане, а в Пакистане. Но все понимали, что к чему. Душманы продали Сюань-цзана западным спецслужбам, и тот оказался в Париже. Там его накачивали психотропными веществами, требуя отдать сутру, вывезенную из Индии. Это была «Сутра мира». Если ее громогласно прочесть с возвышения — вот с Эйфелевой башни как раз, — то наконец-то на планете воцарится мир. Мир безоговорочный, вечный — не тот, о котором писал в маленькой работе Иммануил Кант «К вечному миру», обыгрывая название похоронного бюро, — а истинный, неколебимый. Впрочем, Кант и об истинном мире там рассуждает, приходя к выводу, что таковой возможен только при одном условии: установлении единого мирового правительства на Земле.

Вот ее и хотели заполучить спецслужбы. И еще шелковую танку с изображением — тибетское знамя вечного мира. Ежели установится вечный мир, то зачем будут нужны спецслужбы? И все армии, концерны, производящие оружие, ракетоносцы, бомбардировщики и в конечном счете вообще государство как таковое. Опасный был пассаж в устах сотрудника спецслужб Агента Ноль Семь Сорок, — дипломатические отношения с Израилем были разорваны еще в шестидесятые, так что легкий юморок этого имени вызвал только улыбки. Исполнял эту роль Толик Златин. Но, во-первых, имелось в виду прежде всего буржуазное государство, а во-вторых, сам Ленин учил о преходящей сути государства, в том числе и коммунистического.

Уже было понятно, что пальмовый лист с сутрой куда-то запропастился на востоке, когда монаха похищали, но наверняка он успел выучить текст наизусть. И монаха, столь хрупкого и большеглазого, пытали. Пытали музыкой. «Симпатией к дьяволу» Роллингов и «Дымом над водой» Пурпурных. А зал-то слушал с восторгом. Ну за исключением преподавателей, и в первую очередь полковников и подполковников кафедры военной подготовки.

Но тут в Париже оказываются наши друзья со своими песнями и своей музыкой (Конь требовал включить Рихарда Штрауса или Баха в репертуар древнекитайской четверки, но это было уже слишком; хотя потом кто-то предложил мучить Бахом монаха, но тут запротестовал Конь). И после всяких приключений, смешных сценок с интермедиями-коанами они вызволяли Сюань-цзана и лезли на Эйфелеву башню под звуки «Марсельезы», чтобы вывесить знамя мира и провозгласить сутру мира, и на этом все заканчивалось. Ни сутры, ни знамени зрители так и не видели и не слышали. На этом настоял Стас. Пусть зритель догадывается и соображает сам.

Пафос, музыка, юмор, коаны, исполнители, особенно роли Сюань-цзана, — все было так удачно подобрано, продумано, сыграно, что никто не верил, будто здесь не задействован профессиональный режиссер-постановщик.

Их просили выступить еще, и в ИСАА[180], и в МГИМО[181]. Но Конь свалился с ангиной и проболел месяц. Потом началась подготовка к сессии, настало время летних лагерей. Люба укатила домой в Воронеж. А осенью… Осенью как-то оно не заладилось, время ушло. И волосы у Любы отросли, а снова лишаться этих женских вериг она уже не хотела. И все с удивлением вспоминали то действо и спрашивали себя и друг друга: а что это было?

«Мандала!» — воскликнул Сунь Укун. И объяснил, что тибетские монахи несколько недель создают из разноцветного песка карту мироздания, а потом мгновенно все разрушают.

Жалели, что не удосужились попросить кого-нибудь заснять все на камеру.

Но… странным образом все продолжалось. Кроме обычной дружеской связи между ними как будто протянулись ниточки… как бы это назвать? Даже не ниточки, а — дуновение. Да, что-то вроде таинственного дуновения древности. Словно это дуновение овевало их, когда они собирались. Окружающие уже и не называли их по-другому, а только по именам древнекитайских персонажей. Престиж китайской кафедры сразу заметно вырос. Королями института были, конечно, западники, почти сплошь блатные. Потом шли персы и арабы. И уже дальше всякие китайцы.

Сокращенный вариант «Путешествия на Запад» У Чэнъэня вышел только на английском, прочитал его Стас, заодно упражняясь во втором языке; полный перевод на русский в четырех томах не осилил никто, кроме, разумеется, Сунь Укуна (Генки Карасева). Но он ввел всех в тему, вспомнив времена пионерского лагеря, когда ему приходилось быть вечерним рапсодом.

Сунь Укун все продолжал совершенствоваться в знаниях буддизма, балуя друзей новыми коанами:

«Хунь-кэ-ши, учитель императора, позвал своего слугу Инь-хена. Инь-хен ответил: „Да“. Хунь-кэ-ши, чтобы проверить своего ученика, повторил: „Инь-хен!“ Инь-хен ответил: „Да“. Тогда Хунь-кэ-ши позвал в третий раз: „Инь-хен!“ Инь-хен ответил: „Да“. — „Я должен наказать тебя за все это, — сказал Хунь-кэ-ши, — но на самом деле ты должен наказать меня“».

То и дело друзья фантазировали насчет «Сутры мира», мол, что там могло быть?

Глава 22

И внезапно он увидел Бэйхая. Тот был огромен. Белый, с ниспадающей гривой, он стоял в воде, и у его ног кружили разноцветные рыбки. И к нему подходил по пояс в воде тот незнакомец в тростниковой шляпе и тростниковом плаще, держа мешки и неся на плече трезубец. Сейчас ясно различался цвет его лица — он был густо желт. Он взгромождал мешки на Бэйхая и потом садился сам, но в этот миг один мешок развязался, и в воду посыпались кости и череп человека. И Махакайя внезапно узнал себя, это был его остов, что-то мгновенно отозвалось в нем, в его теперешнем остове на тот остов. А незнакомец вдруг развязал и другой мешок и вытряс его содержимое, там было то же самое. И Махакайя снова узнал себя, свой остов. Он почувствовал это каждым позвонком, каждым ребром, каждой костяшкой пальцев на руках и ногах.

И так ему стало ведомо, что уже дважды «он» пытался пройти здесь, вот этим же путем, и, наверное, его уводил этот желтоликий — не к спасению, а к гибели. И увел бы и в третий раз, если бы Махакайя не проявил твердость.

Так ему все объяснил настоятель монастыря в Ацини, куда через много дней добрался Махакайя.

Явился пред ним несомненно Шэньша шэнь, дух Глубоких песков, но некоторые детали свидетельствуют о том, что это было воплощение Вайшраваны. А именно: трезубец, цвет лица, а еще и большая раковина, в которую он вострубил, прежде чем исчезнуть.

Да, незнакомец исчез. А Махакайя увидел лишь одного своего коня. Побрел к нему, дойдя, обнял и заплакал, хотя плакать ему и нечем было. Потом Махакайя пошел на запад, ориентируясь по солнцу. И видел озера и дворцы Вайшраваны, видел его сады. Видел его мельницы на реках, так как в прежней жизни Вайшравана владел семью мельницами и раздавал муку нуждающимся, за что и достиг небес богов, а потом стал верным последователем Будды и одним из Четырех Великих Небесных Царей. Его направление — север.

Но хотя и шел Махакайя на запад, а лицезрел владения Вайшраваны. И они пропадали, когда он приближался.

Но неожиданно Бэйхай свернул вправо и пошел куда-то между высокими барханами. Махакайя, шатаясь под грузом солнечных лучей, стоял и смотрел ему вослед. Хотел позвать и не мог. И конь исчез меж склонов высоких, как холмы, барханов. Махакайя не мог уже ступить и шагу. Он высох как щепка. Он уже превратился в мумию. Он был почти мертв. И сам не знал, как этот остов еще перемещается в горячих песках. Остов, который рано или поздно будет греметь в третьем мешке того незнакомца.

И тут он услышал отчетливое и какое-то особенно звучное, резкое ржание. Не такое, как прежде. Голос Бэйхая стал сильнее, свежее, прохладнее… И Махакайя заставил мышцы и жилы, связки, ступни, колени нести остов, сооружение из больших и малых и крошечных костей, увенчанное костяным горшком, меж сыпучих пылающих склонов. Он прошел туда, обогнул еще один склон и увидел невысокие скалы, корявые зеленеющие кусты и стоящего в них Бэйхая. Пройдя сквозь кусты, Махакайя остановился. Конь снова наклонил голову и принялся пить из каменной чаши, выбивающуюся из-под земли воду. И когда Махакайя упал рядом и окунул лицо, голову в воду, он в полной мере изведал счастливую суть имени коня.

От родника он долго не мог оторваться. И обомлел, услышав птичий голос. Поднял мокрое лицо. В кустах тамариска сидела птица с бордовой грудкой. Значит, эта птица была хозяином небольшого оазиса? Но нет. Скорее всего, она залетела сюда случайно. Над кустами и водой не вились мошки, комары. Чем здесь ей питаться?

Птица скрылась в зарослях. Махакайя медленно приходил в себя. И снова и снова пил прозрачную воду. И думал, что никуда отсюда не уйдет. Он обливал голову, потом намочил и всю одежду. Вспомнил о коне, завел его чуть ниже чаши и принялся плескать на него водой, мыть морду, казавшуюся ему сейчас большим и добрым лицом. Махакайя знал, что прошел бы мимо… как и в первый, и во второй раз… Может быть, тогда он просто не услышал голоса Бэйхая? Или вообще потерял коня. И вот чистота его кармы возросла настолько, что он услышал Бэйхая.

Что же будет дальше?

Махакайя видел теперь себя со стороны. Но он и видел себя со стороны, когда рассказывал в монастыре на холме у города Хэсина, в монастыре Мадхава Ханса́, Приносящего весну фламинго, о пути по пустыне. Но теперь это было двойное ви́дение. Он видел себя, видящего монаха у источника. И даже тройное ви́дение: он видел и Махакайю, рассказывающего внимающим монахам с коротко остриженными головами. И все время ему виделось и что-то иное с тех пор, как он коснулся знака на лбу каменного Будды. Какие-то события чужой судьбы, что и должно быть после мгновенного просветления, как верно напомнил Хайя…

— Как же вы, почтенный, вышли на дорогу? — спросил замолчавшего Махакайю Чаматкарана.

— Пролежав там всю ночь под звездами, — отвечал Махакайя, — утром я увидел в стороне всё те же знаки — кости. Посмотрел. Там пролегала дорога. С нее я сбился, когда шел ночью. Поэтому и не вышел к этому оазису. А тот оазис, засыпанный песком, наверное, исчез давным-давно. И, наполнив бурдюки, я выступил в путь. Но мне снова пришлось бы плохо, до следующего оазиса было очень далеко, воды не хватило бы. И тогда я понял, почему Гао Хань меня отпустил. Он знал, что меня ожидает, скорее всего, гибель. Значит, начальник заставы оказался немилосерден. Но всех остальных-то он, по сути, спас. Значит, проявил милосердие.

— Как же вам удалось спастись? — спросил тот шраманера со свежим голосом.

— Через сутки меня нагнал караван, идущий из Срединного государства.

— Вы же говорили, почтенный, что император запретил кому бы то ни было покидать пределы государства? — вежливо напомнил Чаматкарана.

Махакайя кивнул.

— Да. Но это был вестник империи с предписанием к правителям Ацини, Цзюйчжи[182], Шулэ[183] и другим ловить и отправлять на родину сбежавших приверженцев династии Суй.

— Не посчитал ли он и вас таковым?

— Нет. Господин Пэй Цзюй оказался истинным приверженцем учения Татхагаты. И в беседах мы проводили время на стоянках. И так достигли великого озера Пучан, по-другому Юцзэ, — Черная вода[184]. В его тростниковых зарослях водится много уток. В черных водах полно рыбы. И однажды на дальнем мысу мы увидели вышедшего к воде зверя с полосками, это был тигр. У берегов вода солоноватая, особенно в восточной части, а ближе к впадению большой реки Сита[185] — совсем хорошая, пресная. Но город на его берегу оказался мертв. Люди покинули его. И мы шли дальше. Когда в Ацини, в монастыре, настоятель растолковал мне происшествие в пустыне, я… не стал ему говорить, что в первый же день спросил господина Пэй Цзюя, не встретился ли им человек в тростниковой шляпе и таком же плаще с тремя верблюдами? — Махакайя умолк.

Монахи ждали, затаив дыхание.

— И что же он вам ответил? — все-таки спросил Чаматкарана.

Махакайя пожал плечами и ответил просто:

— Да, они его встречали.

По вихаре прошел вздох удивления.

— Об этом надо подумать, — проскрипел голос старого монаха.

Все взгляды сошлись на нем. Его крупная лысая голова с оттопыренными ушами покачивалась на дряблой шее, как некий переспелый плод на толстой ветке, и глаза хлопали, будто некие странные существа, севшие на этот диковинный плод. Глаза жили сами по себе, и казалось, что в любой миг готовы сорваться, вспорхнуть и улететь.

— Хорошенько… поду-у-мать, — повторил тягуче старик. — Так истинно.

Звали его Таджика Джьотиш, что означало Перс Астроном. Наверное, его глаза и привыкли витать в небесах. И сейчас он предлагал всем полетать мыслями.

— Был ли это дух Глубоких песков? — продолжал старик, выворачивая глаза. — Было ли это воплощение Вайшраваны?.. — Старик закашлялся. — Или… или то был обычный человек?

В вихаре установилась тишина, и стал слышен подвывающий тихонько и заунывно ветер.

— Он хотел увести меня обратно, — напомнил Махакайя. — Я увидел Небесного Волка справа, а видел всегда слева.

— Просто он двигался в том направлении, навстречу, — сказал старик.

— А вы, почтенный, не узнавали в Ацини, не оттуда ли был тот человек? — спросил Чаматкарана.

— Нет, там его никто не видел. Но путь через Ацини уже северный, а южный пошел от мертвого города на озере Черной воды на Кустану[186]. И он мог прийти оттуда.

— Но это был не человек! — воскликнул тихо кто-то — нет, не из монахов, воскликнул шраманера.

— Потому что он видел его великого роста с мешками костей? — подал голос кто-то из монахов.

— Нет, это мог быть обман воздуха, — возразил шраманера.

— На чем же основан твой довод, Кисалая?[187] — спросил старик.

— Иначе он напоил бы почтенного странника и его коня.

— Веский довод, — заметил Чаматкарана.

— Но была ли у него самого вода? — возразил кто-то.

— Да, — сказал шраманера Кисалая. — Ведь совсем недалеко из земли бил родник. А оттуда этот человек и прибыл!

В вихаре снова повисло молчание. Монахи думали.

— Но мог ли благой Вайшравана быть столь жестоким? — проскрипел старик. — Ведь Яснослышащий — помощник и защитник.

— А что, если тот настоятель из Ацини ошибся, посчитав его Вайшраваной? — спросил шраманера Кисалая. — И это был только дух Глубоких песков?

— Но у него были знаки Вайшраваны, — возразил Махакайя. — Трезубец, цвет лица, раковина.

— Эти знаки возникли утром, когда вы, почтенный, увидели все затопленным прозрачными водами, — уточнил шраманера.

— И то верно, — сказал старик.

— К какому же заключению мы пришли? — вопросил Чаматкарана, обводя всех своими удивленными глазами.

— Позвольте мне сказать, — попросил шраманера.

— Говори.

— Это был человек.

Кто-то из монахов рассмеялся. Все задвигались, заговорили негромко.

— Объясни понятнее, — сказал Чаматкарана.

— Извольте. Это был человек на службе духа Глубоких песков, на службе Вайшраваны. Милосердие Вайшраваны в том, что последуй монах за ним, он напился бы позже.

— А конь?

— Дошел бы до источника. И тоже вернулся бы.

— Но за книгами так и не пошел бы? — спросил Чаматкарана.

— Это был удар алмазной ваджры! — жестикулируя, воскликнул шраманера. — Проверка кармы. Того, что почтенный монах называет кругом ветра.

Монахи молчали, обдумывая сказанное. И первым голос подал старик Таджика Джьотиш:

— Шраманера Кисалая близок к посвящению.

Чаматкарана согласно кивнул, но заметил, что выражать свои мысли следует спокойно.

Все хотели слушать дальше историю Махакайи, но Чаматкарана сказал, что уже вечер и надо готовиться ко сну, петь мантры. Монахи выражали беспокойство о ветре — вдруг ночью или завтра он закончится? Ведь тогда гости последуют своим путем? Махакайя обещал остаться до тех пор, пока не поведает все. Тогда монахи разошлись по своим местам, кто-то вышел на улицу, кто-то сразу отправился в храм. За ними вскоре последовали и остальные.

Глава 23

Но внезапно совершенствование Сунь Укуна и вообще эти разглагольствования о «Сутре мира» пришлось прервать. Всех — по одиночке — вызвали в особый отдел, допытывались, о какой такой «Сутре мира» толкуют студенты и не слишком ли много внимания уделяют религиозным вопросам, а именно буддизму? Религиозность и пацифизм? Еле отбоярились, ссылаясь на спектакль. О спектакле особый отдел знал. Но одно дело спектакль, другое дело — повседневная жизнь. Заигрались ребята.

Погадали, кто настучал, да мало ли вокруг ушей, они ведь говорили где придется: в аудиториях, в библиотеке, в актовом зале, в курилке. Все четверо приняли эти замечания к сведению. Очень легко было зарубить всю будущность вот такой ерундой, поскользнуться на арбузной корке, как говорится. За границу выпускали только проверенных товарищей.

А Любка воспротивилась, она уже в особом отделе отвечала дерзко, что с детских пеленок ее учили лозунгу «Миру — мир» и пели мантру: «Лишь бы не было войны». Что тут такого? Майор попросил объяснить значение слова «мантра», заодно и «мандала». Люба объяснила. «Вы же изучаете французский? — уточнил майор. — А почему не тибетский?» Она ответила, что его в институте, к сожалению, нет. «Вот как?.. А казалось, что вы западница, как говорится, до корней волос. Или… как отрезали ради спектакля, так и переориентировались?»

В общем, майор на прощание порекомендовал ей подыскать вуз с тибетским языком. Это была угроза. Хотя еще и не осуществленная. Но, как говорили римляне, желающего судьба ведет, нежелающего тащит. У Любы были незаурядные способности чертежницы и рисовальщицы. Декорации для спектакля создавала она. Видно, призванием Любы и была архитектура, а в ВИИЯ она попала случайно, под гипнозом старшей сестры. И как только судьба в обличье круглолицего майора с близко сидящими глазами постучалась к ней, она тут же откликнулась и не стала тянуть, а просто ушла и летом уже поступила в МАРХИ.

В Газни Стас частенько предавался грезам-воспоминаниям о прогулках с Сюань-цзаном-Любкой по Москве. Они бродили по паркам в Лефортове, Измайлове, по крутым тропинкам и мосткам Воробьевых гор, и с верхней площадки она жадно озирала открывающийся вид на речные дали, уже застроенные и еще только подготавливаемые для застройки, и вдруг начинала чертить в воздухе пальцем и рассказывать, какие башни и мосты она бы возвела здесь. Стасу Москва нравилась, ее размах, гранит, шпили, звезды, музеи, площади, скверики, парки, чистота, налаженная работа транспорта, стремительные поезда метро, магазины, кинотеатры. Хотя что-то и казалось лишним, что-то мешало. Он не мог понять, что именно. И Любка ему открыла глаза: «Вся беда Москвы, что она из купчихи, барыни, хочет превратиться в петербургского чиновника. Оп! Видел ты „Купчиху за чаем“ Кустодиева? А „Победоносцева“ Репина? У купчихи чай и благодать, у Победоносцева — бумаги, кресло, государственные заботы. Ну как купчихе превратиться в чиновника? Оп, оп! И ни фига не получается. Что-то мешает или чего-то не хватает. Уж лучше продолжать линию Кустодиева: светоносность, выпуклые формы, пестрота, некоторая хаотичность. Как в Венеции. А получается, — Москва — грубый бетонный, железный город». — «Но удобный», — сказал Стас. «И неуютный», — откликнулась Люба. И ветер с Москвы-реки разметал ее вновь отросшие чудесные волосы, мягко тронул ресницы, прошел свежей волной по светлой коже лица и рук. Стас вздохнул и заметил, что снова зады Запада напирают. «Как будто Ленинград это не Запад, — с усмешкой ответила Люба. — Или тебе милей Персеполь с Багдадом?» Мне милей ты, хотел он ей сказать, но не решился. Они встречались, дружили, но даже за руки не брались, гуляя. А Сунь Укун дал ему кличку похотливого Бацзе, которого и с небес-то прогнали, превратив в поросенка, за приставания к высокопоставленной особе на пиру. Бацзе, робеющий перед девушкой, вот уж нелепость, У Чэнъэнь посмеялся бы в своем шестнадцатом веке. А еще больше он удивился бы, узнав, что русоволосая синеглазая Любка в белой футболке и серо-зеленой юбке в клетку и есть Сюань-цзан. Впрочем, как говорит Сунь Укун (Генка), реинкарнация — дело такое, можно возродиться черт-те кем. Как пел Высоцкий, родишься баобабом и будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь. Хм, кстати, и про поросенка спел:

Стремилась ввысь душа твоя —

Родишься вновь с мечтою,

Но если жил ты, как свинья,

Останешься свиньею.

Нет, все-таки дурацкую кличку ему придумал Сунь Укун. И себе взял реноме обезьяны. А Конь Аш Два О? Песчаный монах? Что за глупости. Детский сад.

Но ведь все продолжается. Письма ему начинаются с приветствия: «Здравствуй, Бацзе!» И сами подписываются кличками. Конь пьет в неметчине пиво и слушает Вагнера, это у него новое увлечение теперь. Песчаный монах изнывает в гарнизоне в Йемене, режется в карты с бойцами, жалея, что оставил стезю археолога. Сунь Укун гоняет на рыбалку на мопеде, кадрит казахскую училку или библиотекаршу и переводит труд китайского монаха, присылая главу за главой Стасу. Текст получается, конечно, корявый, но в нем подлинный Сюань-цзан и его история, и это Стаса захватывает больше, чем книга У Чэнъэня «Путешествие на Запад». Настоящий Сюань-цзан был смелым и решительным человеком. Вот как и московская реинкарнация: Любка-Сюань-цзан, проявив своеволие, корпит теперь над ватманом в МАРХИ. Ну а Бацзе, когда-то маршал, командовавший стотысячным небесным воинством, беспрекословно подчиняется майору Новицкому, помогает устанавливать новую социалистическую власть в средневековом, по сути, — тут все-таки погибший прапорщик Геленджик был прав, — городе.

Спецназ то и дело вылетает в засады, расстреливает и захватывает караваны, накрывает главарей мятежников, собирающихся на совет где-нибудь в затерянном среди гор кишлаке. Полк, тяжко грохоча, выползает из своего логова у Мраморной горы и катится в сторону Кандагара или Кабула, чтобы ликвидировать тот или иной отряд Гульбеддина Хекматияра, или Раббани, или Ахмад Шаха Масуда, или других командиров, менее известных, но не менее решительных, воинственных, непримиримых. Проведя операцию, полк возвращается зализывать раны. Руины и трупы устилают этот путь. Местные ненавидят прежде всего артиллеристов и летчиков.

Руин и трупов все больше, но ничего не меняется. Только, пожалуй, ненависть растет. Конечно, без помощи Запада, арабов и китайцев мятежникам труднее было бы противостоять шурави. Но ведь все равно противостояли бы. Чтобы это понять, достаточно обратиться к истории этой страны. Она никогда никому не покорялась. Англичане обломали здесь зубы в двух войнах и ушли. Свободные племена кочевников не признают границ. Это истые анархисты. Живут по своим племенным законам. Государство для них пустой звук. Лойя джирга законодатель. Совет старейшин. Пуштунвалай — кодекс чести. И этот кодекс велит пуштуну собирать кожаные палатки, увязывать утварь, чайники, сковородки, чашки, ковры, постели, провиант, грузить все на верблюдов, усаживать сверху немощных стариков, беременных женщин, грудных детей вешать в люльках и отправляться в путь — весной из пределов Пакистана в степи и предгорья Афганистана, осенью — обратно. Какой безумный пограничник будет спрашивать у них загранпаспорта? Да и обычный паспорт? Есть ли он у них? Караваны идут из Пакистана, везут скарб, а иные — оружие, мины, пулеметы, гранатометы. Пуштунвалай велит блюсти честь и гордость, свободу. А новые власти при поддержке шурави на эту свободу все-таки посягают. Надо быть слепцом, чтобы этого не видеть. В кодексе чести есть и право на возмездие. И что же они будут делать, эти прирожденные воины с бурами, если советские вертолеты или штурмовики разорвали в клочья караван? Случались ведь и ошибки, а то и преднамеренные наводки на вполне себе мирный караван, если какой-то командир мятежников обращался к старейшинам племени с просьбой пособить: провезти в мешках с зерном итальянские мины, китайские автоматы, а старейшины, покумекав, ему отказывали, и тогда к шурави, к джаграну Новицкому, Бини-Качалу, отправлялся информатор, сообщавший о караване с оружием. А караван-то оказывался мирным, ну кроме обычных буров, кинжалов и даже сабель, которые всегда носили пуштуны, там ничего и не было. Правда, после двух таких ошибок информаторов уже стали брать с собой, чтобы они не растворялись в горах, не оборачивались пыльными джиннами степей.

И Стас был свидетелем короткой расправы над таким информатором.

Он навел не на караван, а на кишлак. Сообщил, что в определенное время в кишлак прибудет отряд мелкого полевого командира Мухаррама. Туда выдвинулся царандой, связь держали с вертолетчиками, и как отряд действительно появился в предрассветных сумерках, запросили авиаторов, и те налетели, ударили по отряду нурсами, а потом на захват оставшихся в живых кинулись царандоевцы. Захваченных тут же, в кишлаке, стали допрашивать, под раскидистой шелковицей с вызревшими ягодами, перед спуском к подземной реке; видимо, здесь было место для сельских посиделок и обсуждений. Шелковица роняла переспевшие ягоды, кровавя вылизанную глину площадки. Тут же выяснилось, что это отряд Саида Джаграна. А с ним только что было заключено перемирие.

Этот Саид Джагран действовал в провинции Газни. Настоящее его имя было Саид Мохаммад Хасан. Он был хазареец. Родился в этой провинции у хазарейского вождя. Надо сказать, что хазарейцы в негласной табели о рангах Афганистана занимали нижнюю ступень, обычно они выполняли самую тяжелую и грязную работу: если ты видел оборванного исхудавшего карачивала[188] с дровами, то можно было точно сказать, что это хазареец. Этот хазареец Саид был упорен и умен, после военного лицея и училища в Кабуле окончил Высшее артиллерийское училище в Союзе, служил в Газни в дивизии, а потом, как и многие, воспротивился политике Амина, политике, по сути, сталинского террора по отношению к собственному народу, а прежде всего к таджикам, узбекам, хазарейцам, сам-то он был пуштун. Саид Хасан дезертировал. Джагран, то есть Майор, это было его прозвище. Амин тут же схватил его сына, чиновника управления связи в Газни, и казнил. И тогда Саид Джагран объявил свою войну Амину, а потом и Бабраку Кармалю. В его отрядах преобладали хазарейцы, были и иранцы. Он хотел установить исламскую республику, дружественную Ирану. Командир советского полка у Мраморной горы Кравченко учился вместе с этим Саидом Джаграном, и однажды хазареец пригласил его на свой день рождения. Кэп в ответ попросил Саида Джаграна не обижаться, но сослался на великую занятость и не приехал.

Саид Джагран ненавидел Амина и мстил ему за смерть сына, а вот с новым правительством вступал в переговоры. В восемьдесят втором даже заключил мирный договор, но была устроена провокация, и базы Саида Джаграна разбомбили афганские ВВС.

И вот — опять!

Майор Новицкий аж побелел, услышав из уст пленных признание, что они бойцы Саида Джаграна. «А это так?» — усомнился Стас. «Да я вижу, что это хазарейцы, — ответил майор. — Хазареец это же вылитый монгол. Ну спроси его, кто он». Стас спросил, и пленный, вдруг сверкнув узкими саблями глаз, ответил, что хазареец. Новицкий окликнул джаграна Хазрата Абдулу и попросил лейтенанта все тому объяснить. Глаза-сливы джаграна налились невыносимой тьмой. Он круто повернулся и зычно рыкнул. Тут же привели информатора, худосочного таджика с большими печальными глазами, в грязной чалме, запыленной длиннополой рубахе, перепачканных мазутом шароварах и в резиновых калошах на босу ногу. Джагран потребовал у пленного хазарейца сказать, чей это отряд. Тот повиновался. Джагран сжимал громадные кулаки, глядя на информатора таджика. Тот залепетал, что это обман, подлог, такого не может быть. Но уже Абдуле показывали удостоверения пленных. Да, это были бойцы Саида Джаграна. И сплошь хазарейцы. Хазрат Абдула снова рыкнул, и два царандоевца подхватили информатора таджика и потащили к шелковице. Тот уже все понял и тихо замычал на одной ноте. Так мычат при зубной нескончаемой боли. Царандоевец окликнул мальчишку, прятавшегося в гроте, на спуске к подземной благодатной реке, и неосторожно выглянувшего оттуда. Мальчишка вышел из убежища и без особой опаски приблизился. Тот приказал ему быстро принести веревку. Информатор продолжал тихо мычать, уставившись своими большими глазами куда-то в одну точку. Мальчишка вскоре вернулся с веревкой в каких-то ошметках, навоза, что ли. Царандоевец стегнул веревкой по стволу шелковицы, глянул вверх и велел мальчишке лезть и завязать там конец. Мальчишка с удовольствием выполнил это задание. Царандоевец сделал петлю повыше, двое других подкатили лежавший тут же валун. Заставили информатора встать на него, накинули петлю и сразу свернули валун в сторону. Информатор вытянулся струной, изогнулся и с треском обделался, так что всем шибануло в нос тлетворным запахом. Стас зажмурил глаза, отвернулся и отошел подальше. Потом спустился в грот.

Река несла откуда-то с гор свои хладные воды, тихо хлюпала.

Стас умыл лицо, напился. Выходить оттуда не хотелось. Так там хорошо было, свежо, чисто. Как в странном сне. Он еще подумал, прикидывая глубину потока, поплывет ли здесь лодочка, ну резиновая, одноместная? Пробовал ли кто сплавляться по этим подземным речкам, большинство из которых были искусственного происхождения. В незапамятные времена трудяги афганцы, дехкане тянули такие тоннели от гор в свои засушливые земли, пробивали вертикальные шурфы-колодцы, кяризы и дальше шли с ведром и заступом, никакой взрывчатки, никаких экскаваторов, только кирка, лопата, мешок, веревка, факел, горсть изюма, лепешка. И они покрыли эту землю — точнее, подземье, сетью каналов.

А началось все… в Персии. Древнейший кяриз — в иранском Гонабаде, ему две тысячи семьсот лет.

Куда может привести этот кяриз? Куда-нибудь к горам Пакистана? А может, Ирана?.. Индии?.. Нет, конечно, только к Пакистану. Индия в стороне, дальше. Иран вообще за Кандагаром и песками пустыни. А до Пакистана здесь — сто верст…

Да что он городит.

Стас снова присел над потоком и зачерпнул воды, вылил на голову. Конечно, этот кяриз уходит в другую сторону, к предгорьям Гиндукуша, к горам Искаполь, они ближе всего. А Гиндукуш… это… Переводится так: Индийская гора. Почти Индия. Ну для живущих где-нибудь в Рязани или Смоленске. Нет, до Индии на самом деле тут еще топать и топать, дорогой мистер Сюань-цзан, точнее мсье… мадемуазель. Как дивно звучит этот французский в устах Любы.

Стас вытер руки о штаны, достал пачку пакистанских сигарет и закурил. Теплый дым пахнул в остывшее от дневного зноя лицо. Он вдруг подумал о саде Фин в Исфахане, разбитом на месте выхода подземных вод в Средние века. Математик и астроном Джамшид создавал его. Это тоже своеобразная архитектура, строительство садов… Кружилась голова, и он сел. Персидскими садами он завлекал франкофонку Любу… Черт, тут же снова увидел, как повис этот информатор, выгнулся, дернулся, и на него градом посыпались бордовые ягоды сладчайшей шелковицы, оставляя на рубахе кровавые отметины. И Стас как будто очнулся, пришел в себя. Или… точнее пришел сюда, в грот неведомой страны, где находился его двойник, наверное, а кто же еще. Сам-то он, настоящий, пребывал где-то в другом месте. В саду, построенном астрономом и математиком…

Тут его окликнули. И он вышел из полутьмы грота на… божий свет. И свет этот был беспощаден. На шелковице продолжал висеть обосранный труп. Шумели моторы. Галдели царандоевцы.

Саид Джагран, разумеется, потом отомстил Мухарраму, пуштуну. И тот не мог этого оставить.

Пуштунвалай требует справедливости и возмездия.

Кочевники устраивают засаду или помогают какому-то отряду. За возмездием следует возмездие правительственных сил и шурави. Это настоящее колесо сансары, как говаривал Сунь Укун. Бацзе узрел его воочию: огненное колесо с какими-то тряпками, разлетающимися во все стороны ошметками тел, повозок, звериных туловищ. Колесо, которое гонит впереди себя Вихура с кривой ухмылкой.

И это колесо и есть история, о которой так тоскуют друзья Стаса.

И сейчас уже в воздухе ныли невидимые струнки. Скрипочки Вихуры уже дребезжали, но — беззвучно, как хлопок одной ладони дзен. Стас их предчувствовал. Они запевали в его крови.

Глава 24

И на следующий день ветер не стих. Но несмотря на это Адарак и Бандар с другими отправились после утренней трапезы в город, чтобы купить провизии. Махакайе, честно говоря, тоже хотелось пойти с ними, чтобы посмотреть город. Фа-сянь ничего не сообщает об этом городе в своих записках. И Махакайя хотел бы восполнить пробел. Впрочем, господин Пэй Цзюй, с которым он следовал до Балуцзя[189], рассказывал ему кое-что о странах, лежащих на западе. Сам он там не бывал, но читал отчеты чиновников, занимавшихся созданием управлений дуду, уездов и цзюньфу в Западном крае. Правда, об этих управлениях и о включении территорий в состав Срединного государства по секрету, с усмешкой, рёк Пэй Цзюй, с длиннющей, как обычно, жидкой, черной бородой и вислыми усами, — никто, кроме чиновников империи и самого императора, и не ведает. И вот, что ему доводилось читать об этой стране, где сейчас находился Махакайя. Государство Цаоцзюйто. В нем правят князья из Кана[190]. Войско — десять тысяч. Законы суровые, храмы еретические. За убийство и разбой — смерть. Обряд поклонения пышный — в зале с золотыми стенами и серебряным полом. Тысяча человек совершают жертвоприношение. Перед храмом лежит позвонок рыбы, и через тот позвонок проезжает всадник. Головной убор правителя в виде золотого быка. А престол его в виде золотого коня. Много слонов, лошадей, много пшеницы, благовония из Парфии — умусян: аромат пяти деревьев; ковры, киноварь, черная соль, много диких быков, синий коль[191].

Но Махакайя уже видел, что тот картограф, чьими сведениями пользовался добрый господин Пэй Цзюй, ошибался, указав, что Цаоцзюйто находится к северу от Цунлина[192].На самом деле, Цунлин — на севере, и таким образом, это государство — к югу от Цунлина. И, говоря о еретических храмах, тот картограф умолчал об этом, например, монастыре. Храм Будды, говорят, есть еще и в стенах города, и есть другие храмы Будды в этой стране.

Махакайе хотелось увидеть и тот великий позвонок рыбы, через который можно проехать верхом, и многое другое. Да все монахи монастыря Приносящего весну фламинго ждали обещанного продолжения рассказа о пути за книгами. И, когда все устроились — не в вихаре, а в зале для дхьяны, — Махакайя повел свой рассказ, снова видя этот путь и себя рассказывающего, но и себя какого-то иного, совершенно непостижимого, как обитатель иных миров, чья жизнь нагнала его в этом монастыре или, скорее, чью жизнь он догнал, коснувшись протуберанца на лбу Татхагаты. И теперь это его весьма смущало. Потому что, возможно, свидетельствовало о невыходе из круговорота сансары, не в том смысле, как это бывает у бодисатвы, осознанно принявшем решение после достижения ниббаны остаться по сю сторону и проповедовать живым существам дхарму. Что-то свидетельствовало о его будущей вовлеченности в круг сансары, как вовлекаются палые листья и соринки в водоворот… Круг воды, вспомнил он «Абхидхармакошу», лежит на другом круге — и это круг ветра.

Рано утром он немного поведал об этом верному и проницательному Хайе. Но тот не смог ничего сказать. Ему нужны были подробности. А их и сам Махакайя не схватывал. В том-то и дело, что его кружило, как в вихре, в сфере чувственного мира. И он лишь догадывался, что этот мир еще не наступил.

В ацининском монастыре идти вместе с монахом-странником вызвались сразу четверо монахов. И они все загорелись желанием идти в Индию. А настоятель не отпустил их. Но там десять монастырей, исповедующих, правда, только «малую колесницу».

— Может быть, поэтому настоятель и не захотел отпускать монахов со мной, приверженцем «большой колесницы». Хотя между обоими учениями нет вражды и неодолимых преград, как известно. Одно переходит в другое. В «малой колеснице» просто мало людей, а в «большой» — больше. «Малая» может доставить к цели лишь монахов, а «большая» и мирян, соблюдающих правила. Цель — ниббана. Но я же не мирянин, монах. И не ем вообще мяса, тогда как тамошние монахи примешивают к еде три чистых вида мяса, то есть монахи не видят, как убивают это животное, не слышат об этом и не подозревают, что это совершено именно для них. Как это возможно, спрашивал я у настоятеля. И наверное, мой вопрос не пришелся ему по сердцу, потому настоятель воспретил монахам сопровождать меня, хотя и снабдил меня на дорогу съестными припасами. И мы расстались.

Да ехал я дальше не один, а все с тем же господином Пэй Цзюйем.

Мы миновали Цюйчжи с храмами дэвов и с храмами и монастырями Будды, хорошими музыкантами и жителями в одежде из расшитой узорами шерстяной ткани и детьми, чьи головы еще при рождении сжимают досками, чтобы они приняли зачем-то уплощенную форму, — неужели поток мыслей изменится? И они станут какими-то необычными?

Слушавшие Махакайю монахи засмеялись.

— Монастырей там еще больше, около ста, и монахов тысяча. И несмотря на то что и там исповедуют «малую колесницу», двое монахов пошли со мной — до следующего города. Но то был опустошенный резней пограничный город, люди на его улочках мелькали, как тени умерших. И монахи шли не туда, а дальше со мной. В четырнадцати ли от того города по обе стороны реки стоят два монастыря, Восточный и Западный. Они изрядно украшены трудолюбивыми и чистыми монахами. В зале Восточного монастыря лежит светло-желтый нефрит большого размера — как морская раковина, со следами ног Будды. И в день поста раковина начинает светиться. Сюда является царь со своими подданными, чтобы слушать сутры и пребывать вне суеты и заботы. Там проводят шествие статуй. И этот праздник подробно описывал Фа-сянь. Только это было уже на той стороне пустыни, в Хотане. Но действо все то же: на украшенных повозках плывут статуи будд, дэвов, бодисатв, издали подобные храму, в хоругвях и под зонтами. И царь выходит их встречать босой, с поклоном, рассыпая цветы.

До Балуцзя наш путь с Фа-сянем совпадал. Между нами были два столетия и несколько лет. Но временами мне казалось, что мы идем рядом.

На мой путь накладывались иероглифы «Записок о буддийских странах». Страну на берегу Черной воды Фа-сянь называл Шаньшань. А сейчас это — Лоулань. Я спрашивал Пэй Цзюйя, не от Фа-сяня ли пошло это название? Не являлся ли ему дух Глубоких песков, которого теперь называют Шэньша шэнь? Но господин Пэй Цзюй отвечал, что название Шаньшань известно со времен Западной Хань[193], а название Лоулань еще древнее. Почему я его так называю? Лоулань? А не Шаньшань? И я подумал, что… из робости. Теперь бы так и ответил господину Пэй Цзюйю. Но тогда я был еще молод и хотел выглядеть лучше, чем был на самом деле. И ответил, что название Лоулань мне ласкает слух. «А не шуршит песком барханов!» — воскликнул, смеясь, господин Пэй Цзюй.

Глава 25

— …Еще дальше, за рекой, есть другой монастырь, Ашэлиэр называется. Просторно там и светло! Изваяния Татхагаты прекрасные. Прибыли мы затем в Балуцзя, где хороши ткани из шерсти и войлока и много монастырей, и монахов тысяча, а исповедуют опять-таки «малую колесницу». И тут мы расстались с господином Пэй Цзюйем. Он так и не удосужился узнать, есть ли у меня разрешение, или сделал вид, что не может и подумать об ином. На дорогу он снабдил меня деньгами и провиантом. Монахи, которые сопровождали меня из монастыря в Цюйчжи, отсюда повернули назад. А со мной захотели идти трое других монахов и один мирянин из Балуцзя. Правитель города подарил нам ослов, и на них и на коня мы погрузили провиант и воду. Но места уже были другие. Воды там оказалось вдосталь, и мы опорожнили бурдюки.

С пустыней мы распрощались. Я увидел ее сверху, когда наш маленький караван взошел на Ледяной перевал[194]. Далеко-далеко колыхалось желтое марево Большой Пустыни Текучих Песков. То были владения Шэньша шэня. И я не мог поверить, что мой остов не остался там белеть среди россыпей песчинок. В третий ли раз я здесь? Смерть еще не раз была близка, но в Большой Пустыне Текучих Песков я уже наполовину был мертв. И если бы не мой Бэйхай, точно остался бы там. Пустыня с тех пор тревожила мой разум. Я навсегда запомнил пещерные небеса, увиденные там.

Что такое пещерные небеса?

О них говорят последователи учения дао. Дун тань. Пещерные небеса. Это врата в иные миры, в миры бессмертных. В горах есть пещеры, и тот, кто вступит в них, узрит иное небо, иное пространство, изведает иное время. Эти пещерные небеса искал смотритель Сада вечнозеленой горькой травы Хой Цзы-юнь, служивший и живший в окрестностях Чэнду. Пребывая вместе со старшим братом в одном из тамошних монастырей, Махакайя и познакомился с Цзякутуном, как тот сам себя называл. К нему ходили монахи монастыря за цзя ку ту[195], ибо уже в ходу была поговорка: «Цзя ку ту и дхьяна одного вкуса». Цзя ку ту выращивали издавна в Поднебесной, особенно на юге, но и здесь, на юго-западе, тоже. Его принимали как лекарство от яда и всяких недугов, жевали и пили. Готовили листья на пару, измельчали в ступке, прессовали в брусок и кипятили с имбирем, рисом, солью, цедрой цитрусов, специями, молоком, добавляли и лук, и чеснок. Готовили салаты: свежие листья цзя ку ту размельчали и клали в сосуд, приправляли листьями апельсина, чесноком, красным перцем, солью и другими специями, а потом заливали родниковой водой. Но Хой Цзы-юнь считал, что цзя ку ту следует ссыпать в бурлящую воду, вращая сосуд с кипятком, тогда каждая цзякутунка раскроется правильно и сильно. Если чашку цзя ку ту предстояло выпить женщине, то вращать сосуд с кипятком надо было против движения солнца, ибо в таком напитке должны властвовать силы инь. А если для мужчины, то по движению солнца, и тогда напиток будет истинно солнечным, полным сил ян. У самого Цзякутуна продолговатое лицо было светлым, и жидкие коричневые свисающие усы и реденькая бородка не затемняли его, а карие глаза тоже были светлыми, как и напиток, который он сам готовил для Махакайи, чему остальные монахи и настоятель дивились. Ведь Махакайя еще слишком молод и лишь недавно получил посвящение. А господин Хой Цзю-юнь был весьма уважаем в Чэнду, да и, по слухам, в столице, откуда когда-то и прибыл в Чэнду, где должен был, как обычно, отслужить первые три года вдали от столицы, и, зарекомендовав себя с лучшей стороны, вернуться в распоряжение Отдела чинов. Но чиновник полюбил деревенскую жизнь, и дом из сосен, и Сад корявых деревцев цзя ку ту в предгорьях и отослал в Отдел чинов просьбу оставить его смотрителем Сада вечнозеленой горькой травы. После паузы — в окрестности Чэнду был направлен проверяющий — прошение было удовлетворено. И он здесь осел.

Симпатия его объясняется просто, при первом же разговоре выяснилось, что детские годы молодого монаха проходили не среди озорных сверстников, а среди книг. И к двадцати годам юноша стал уже сверстником многих из этих книг.

В сосновом доме Цзякутуна тоже было немало свитков и картин и всяких древних находок. Цзякутун в свободное время любил осматривать окрестности, расспрашивать крестьян о каких-либо древностях.

Узнав однажды о мечтаниях молодого монаха отправиться в Индию, он вдруг и повел речь о пещерных небесах и счастливых землях. И поведал, что в юности под впечатлением поэмы «Персиковый источник» хотел отправиться на родину Господина из-под Пяти ив, в одну из фу ди. Фу ди — Счастливые земли, их семьдесят две. Это местности, в которых пребывали святые отшельники, а также знаменитые мудрецы и великие поэты, как У лю сяньшэн — Господин из-под Пяти ив, Тао Юань-мин. В списке фу ди его земля под номером сорок семь. Это гора Хуцишань в губернаторстве Цзянчжоу, в уезде Пэнцзэсянь. Она на юге. Виной тому — поэма Господина из-под Пяти ив «Персиковый источник».

В ней рассказывается, как рыбак из Улина заблудился на своей лодке и пристал к берегу, который весь зарос персиковыми деревьями. Там была гора, в горе пещера, и рыбак вошел в нее. И, миновав тьму, вдруг оказался на той стороне. Перед ним расстилались новые просторы, новые небеса. И в долине жили счастливые люди. Они поведали ему, что давным-давно покинули царство, охваченное войнами и голодом, и вот пребывают здесь в труде и покое. Ушли они уж полтысячи лет назад. И вопрошали, что за династии сейчас у власти? Пробыл рыбак у них сколько-то дней и стал прощаться. Те люди просили его ничего не рассказывать о них, и он ушел, вернулся к лодке, отчалил, плыл и делал отметки на деревьях и скалах, а как прибыл в город, пошел к правителю и все рассказал, тот снарядил отряд на поиски, но рыбак не смог сыскать свою дорогу. И Тао Юань-мин так заканчивает поэму:

Я спросить попытаюсь

у скитающихся на свете,

Что они понимают

за пределом сует и праха.

Я хотел бы тотчас же

устремиться за легким ветром, —

С ним подняться бы в выси,

с ним искать бы тех, кто мне близок![196]

Еще в этой поэме сказано, что ученый Лю Цзы-цзи, узнав обо всем этом, обрадовался и даже начал собираться в путь, но так и не успел выйти, заболел и умер. А после и вовсе не было таких, кто спрашивал бы о броде.

Цзякутун и засобирался. Он хотел сначала побывать на родине Господина из-под Пяти ив, все разведать там, а потом, набравшись священного воздуха счастливой земли номер сорок семь, достичь причудливых, как говорят, гор Улина. После сдачи экзамена он добивался направления или в Улин, или на родину Господина из-под Пяти ив, в Цзяннань, или, как теперь стали называть эту область Западный путь Цзяннань, путь на юг. Там и затерялась деревня Лили, в которой жил после своей отставки поэт. Но неудачи в войне с Когурё[197], унесшей три миллиона жизней солдат, и последовавшая потом смута и крушение династии Суй не позволили осуществить этот план. Многие чиновники поспешили скрыться из Чанъани и даже из Срединного государства, в том числе и тот, от которого зависело назначение Цзякутуна, а новые чиновники не захотели разбираться и просто заявили, что в Садах вечнозеленых горьких трав Западного пути Цзяннани есть смотрители, а в Чэнду — смотритель уже достиг желтых источников, то есть умер, и энергичный чиновник Хой Цзю-юнь будет там нужнее новому императору. Дворец ждет лучших вечнозеленых трав, которые будут не столь горьки, но столь же целебны, как и прежние.

Так он здесь и остался, не добравшись ни до Улина, ни до Цзяннани.

Впрочем, пещерные небеса есть и в других местах. И где-то рядом с Чэнду.

«Может быть, дун тань, пещерные небеса, как раз там, куда ты намереваешься отправиться, если Индию называют Чжутянь — небо Бамбука и Ситянь — Западное небо», — заметил этот человек с прозрачными глазами цвета цзя ку ту, брошенного во вращающийся по движению солнца бурлящий кипяток чистой родниковой воды. «Но, если рядом с Чэнду, почему бы вам не побывать там?» — с недоумением спросил молодой монах, осторожно прихлебывая горький горячий напиток. «За это время я понял, что пещерные небеса не в горах. А если и в горах, то в Костяных. Слышал ли ты о таких?» — с легкой улыбкой спросил Цзякутун.

Получив отрицательный ответ, он поднес нефритовую чашечку к губам и отпил.

«Костяные горы… Они проходят с запада на восток, с севера на юг. Они занимают центр. Иные образуют хребты. Хребты соединяются, пересекают друг друга. Здесь есть перевалы, спуски, снеговые вершины, и пещеры, и небеса. В этих горах и заключены небеса. Это и небеса Тао Юань-мина, и небеса Чжуан Чжоу, и небеса Кун-цзы, и небеса Цюй Юаня и Сыма Сян-жу, уроженца Чэнду, и Вана Янь-шоу, сына составителя „Чуских строф“…»

Я в эту ночь, едва успев прилечь,

Мгновенным сновидением забылся.

Да, то был сон!

Чудовищ-духов сонм…

Цзякутун попросил монаха пойти в комнату, где хранились свитки, и принести свиток в черном футляре, что лежит в самом углу, под вазой времен эпохи Западной Хань. И монах принес этот футляр с золотым драконом. Цзякутун попросил его извлечь свиток и прочитать эту «Оду о сне» вслух, что монах и сделал. Ода была прекрасна. И печальна. На героя во сне набросились чудища с хищными рыбьими и звериными пастями, хвостами, рогами, птичьими телами. Сперва они пытались вовлечь его в некий танец, но потом сочли, что он виновен в том, что преступил гармонию земли и небес. И они принялись его бить кулачищами, рвать и терзать кабаньими клыками, когтями. И все погрузилось в кровавый туман. И герой почувствовал себя рисом, пропущенным сквозь жернова…

Проснувшись, поэт дивится и вспоминает сновидения известных людей: Хуаню, князю цискому, приснилось что-то недоброе, а вскоре он стал сиятельным владыкой; древний царь У-дин, увидав плохой сон, обрел мудрого советника; Воителю-Царю во сне сказали, что срок его — девять лет, а он жил целый век; правителю цзиньскому Вэню приснилось, что он в сражении убит, а противников побеждал он и долго правил; Лао-цзы терзали демоны, а он стал божеством. И поэт заключает:

Выходит, мнимая беда

На деле предвещает благо,

Ну так и мне поверить надо

В успех свой, в долгие года![198]

«А вскоре поэт утонул при переправе через Сян, реку, которая и воспевается в „Чуских строфах“, но его небо не утонуло и продолжает излучать эти строки…» — сказал Цзякутун. Помолчав, он спросил, поглаживая нити белой броды и устремляя ясные старые глаза вечнозеленой горькой травы на монаха, как тот думает, в чем была ошибка его сверстника, жившего полтысячи лет назад?

Монахи монастыря Приносящего весну фламинго оживились и попросили Махакайю прочесть эту оду, если он ее помнит. Махакайя ответил, что помнит лишь начало и конец. Но и середину. И он это прочитал:

Но все же из последних сил

я токи жизни собираю,

То семя, что в себе растил,

побегом с шумом прорастает.

И разом нечисть впала в дрожь!

Тот, колченогий, ковыляет,

спеша подальше убежать,

Другой, окаменев от страха,

не в состоянье сделать шага,

Одни лишились дара речи,

те извинения лепечут,

Кто, вылупив глазищи,

мне в ноги кланяется низко…[199]

И снова верный ответ дал шраманера Кисалая:

— Смею сказать, что поэт, сравнивая свой сон со снами других, упустил из виду то обстоятельство, что беда его сна и преодолена была во сне, он проснулся победителем. И победа его была мнимая, предвещавшая не благо и долгие годы, а несчастье.

Монахи кивали, поглаживали свои бритые головы.

— Надеюсь, — сказал Махакайя, — все мы понимаем, о каких Костяных горах и таящихся в них небесах толковал Цзякутун.

— Он был последователем учения Дао? — уточнил Чаматкарана.

— Да. Но и не отвергал учение Кун-цзы и многое воспринял из учения Татхагаты. Для этого он и пил со мною вечнозеленые горькие травы.

— Не осталось ли у вас этой травы? — спросил кто-то из монахов.

Махакайя покачал головой.

— Нет. Но в Индии я видел такие же деревца и удивился, что ни монахи нашего учения, ни иноверцы, ни миряне, ни риши, ни правители, — никто не знает их целебной просветляющей силы. Поистине, я нес им послание чиновника — смотрителя Сада вечнозеленой горькой травы Хоя Цзю-юня, или, как он сам себя называет, Цзякутуна. И послание его таково. — Махакайя откашлялся: — Родниковый водоворот вечнозеленой горькой травы омывает склоны и вершины Костяных гор, унося сор заблуждений и тщетных желаний, пустопорожних страстей. И тогда небеса проясняются и блистают.

— Наставник, — подал голос шраманера, — позвольте спросить?

Махакайя и Чаматкарана взглянули друг на друга, и настоятель повел бровями над своими удивленными глазами, предлагая именно гостю дать разрешение, но Махакайя прикрыл глаза, не соглашаясь, и тогда Чаматкарана кивнул.

— Почему вы, почтенный Махакайя, говорили, что усы и борода Цзякутуна белые? Разве он старик?

— Да, — ответил Махакайя, — Цзякутуну тогда было примерно столько же, сколько мне сейчас. Или даже меньше. Но в моей памяти он иногда выступает стариком, а иногда господином зрелых лет. Таков был его странный облик. И мне кажется, будущее перерождение и проявлялось в нем. Ведь он не был приверженцем восьмеричного благородного пути. И значит, еще должен был вступить на него, скорее всего, в будущей жизни. И в ней он станет чистым старцем Вечнозеленой горькой травы. А может быть, этим старцем он уже был, но сбился с пути и снова на него возвращался.

Глава 26

Сунь Укун писал из своего захолустного Зайсана:

Бацзе! Продолжаю почитывать Пржевальского, и не только его, Аиша дала мне тут еще пару книг. И это тоже твой земеля и ученик, сподвижник Пржевальского — Петр Козлов. Теперь мне понятен твой запал — увидеть Персию и всякие иные земли. Ваша Смоленщина — земля странников. И как их свела судьба. Как нас с тобой, ну и со всей бандой толмачей. Козлов, тогда просто Петя, появился на свет в малограмотной семье, окончил шесть классов и хотел поступать в Виленский институт — на педагога. Но тут вышел облом, какие-то покровители умного парня так и не изыскали средств. И Петя плюнул да и поехал в Слободу на озере среди Поречских лесов Смоленщины. Там был винокуренный заводик, туда и поступил конторщиком. Не педагог — так конторщик. Наши родимые реалии и альтернативы. Ну не наши, а царской России. И тут из очередной экспедиции в Слободу явился Тибетский медведь. Так я его про себя называю. Что-то было в нем медвежье. Там они и встретились — путешественник и конторщик. Разговорились, и всё, судьба-то уж свершилась. Конторщик быстренько сдал экзамен за курс в реальном училище да и записался вольноопределяющимся в армию, потому как Тибетский медведь с собой брал только военных. Ага? Сечешь? «Пиджаки» отдыхают. Освоил дело препаратора — и в путь! Куда?! Да в Четвертую Центральноазиатскую, или Вторую Тибетскую, экспедицию. На два года. И где? Плоскогорье Тибета, истоки Желтой реки. В Тибет русских, да и вообще иноземцев никто не хотел пускать, ни тибетцы, ни китайцы.

Но в мечтаемую Лхасу Пржевальский так и не попал. В первом путешествии натурально не хватило деньжат. Царь зажилил.

Всего попыток, как пишет сам Смольтибетский медведь, было четыре. Первая накрылась из-за падежа верблюдов и отсутствия средств, вторая — за неимением проводников и козней одного владыки, третья — по болезни, и четвертая — из-за запрета тибетского светского правителя, приславшего целую делегацию навстречу каравану, когда до Лхасы оставалось 250 верст.

Лхаса была тайной за семью печатями. Она манила, как Индия нашего Таинственного Толстяка. Хотя статуи будд Пржевальский называл болванами и истуканами. Почувствуйте разницу. В препирательствах с тибетской делегацией Смольтибетский медведь замечал, что бог для всех один и что по закону божескому следует привечать всех странствующих. Ну а для Сюань-цзана никакого боженьки-творца и не существовало вовсе. И знаешь почему? Очень все просто: сварганить такой мир страданий не мог благой боженька.

Ну, мы-то знаем, что никакого бога нет, ни благого, ни злого. А есть Ея Величество Материя. Которая была суперточкой, и оно рвануло — и понеслось. До сих пор несется во все стороны. И мы летим на своем шарике куда-то… А кому-то вот этого мало, подавай еще страстей. И —

Люди идут по свету,

Им вроде немного надо[200].

Ча-ча-ча!

Пржевальский восклицал, что невежество и варварство не дали ему пройти. И, мол, пуская другой, более счастливый путешественник свершит это. Таким другим и чувствовал себя Петр Кузьмич Козлов. Он хотел исполнить завет учителя. Но только собрался в путешествие с целью достичь Лхасы, началась война, Первая мировая, а он уже полковник Генштаба, прикинь? Так что не ропщи, мундир, вперед на выполнение задач. Правда, в атаку ребят водить не пришлось, он был комендантом городов на Юго-Западном фронте. Ну, потом Октябрьская революция. В стране недостача всего и вся. И все-таки ему дали серебряные ланы и золотые рубли. Да обострившиеся отношения с Англией перекрыли все пути в Лхасу. Так и не превзошел ученик учителя. Обидно, да? Правда, можно сказать, сама Лхаса пожаловала к нему. Ну не к нему прямо, а в Монголию, в Ургу, куда тот дернул от английского корпуса, попершего в Тибет через все их запреты и заветы, — штыком и свинцовой пулей по вашим бумажным знаменам и барабанчикам с молитвами. Капитана Козлова тут же послали, лучше все-таки сказать, подослали к нему. Ну конечно, от Географического общества — подарки и личная благодарность за некую помощь первой самостоятельной монгольской экспедиции, но главное-то — выполнение секретного поручения МИДа и Главного штаба, а именно предложение помощи России Тибету. За Тибет нешуточно боролись Китай, Британия и Россия. Победил, конечно, Китай. У них давняя, древняя дружба-вражда. Как у нас с Польшей. Только мы Польшу все-таки отпустили на волю. А то был бы Смоленск столицей Русской Польши, а?

Ладно, пока заканчиваю, явился посыльный от погранцов, вызывают, какое-то ЧП.

Амитабха, как говорят те, кто поклоняется истуканам.

Сунь Укун

Глава 27

— С перевала я направил мысль, укрепляющую моего друга Шаоми. Не знаю, достигла ли она его остова, облеченного грузной плотью, не перехватил ли ее тот незнакомец в тростниковой шляпе и тростниковом плаще — Тростниковый незнакомец. Я желал Шаоми крепости в его противостоянии вину. Ведь и он, как Цзякутун, помышлял о пути-дао, и любил поэзию Таю Юаньмина, и внимал моим словам об учении Татхагаты, они были немного похожи. Но сколь ясен был взгляд Цзякутуна и как темны и мутны были глаза Шаоми!

Я жалел, что Шаоми нет рядом. Это путешествие пошло бы ему на пользу.

Нам надо было идти в каменных стенах дальше, в сторону Ледяной горы[201]. И вокруг лежал снег. Там, внизу, все плавилось в песках, зеленели сады, цвели цветы у царя и сановников. А здесь свирепствовали ветры, слетающие, как драконы, с заснеженных вершин и вонзающие свои шипы в тела бедных путников. Все монахи уже пожалели, что вызвались сопровождать меня, только мирянин держался бодро. Он взял с собой овечью шубу и меховую шапку, а еще и теплые сапоги. И предупреждал монахов о холоде в горах, но те, утирая потные лица, не могли внять его словам. Еще он просил никого не надевать ничего красного. Но любимый цвет у монахов Поднебесной и этих пограничных царств — красный, как же мы могли снять свои красные сангхати[202] и уттарасанга?[203] Мы не послушались, и вот то и дело со стен летели камни, срывались ветры. О, это были не те ветры, что приносят отраду и укрепляют нас, очищая от злых помыслов, как от роя докучных мух. Эти ветры были с ледяными зубами. Они терзали нас, как тигры. И монахи стенали и молили Будду о спасении. Наши лица стали синими, будто мы наелись драгоценной краски. А наши зубы щелкали, словно мы сами были злобными демонами всех адов. Так что наш мирянин уже поглядывал на нас со страхом. И готов был нас совсем бросить и удирать без оглядки. Идти среди камней по ледяному языку было мучительно. Язык этот растрескался и был огромен. Он вывалился из пасти самого Пань-гу!

Махакайя окинул взглядом собрание монахов в монастыре Приносящего весну фламинго и объяснил, кто такой Паньгу. Он явился из довременного хаоса и разрубил инь и ян пополам, из коих сотворил Землю и Небо, и некоторое время отталкивал по утрам Землю, пытавшуюся вновь соединиться с Небом, как расталкивает лодочник на Желтой реке льдины весенней ранней порой близ Кайфэна. И когда Земля и Небо прочно заняли подобающие им места, он издох и его дыхание превратилось в ветер, голос стал громом, левый глаз — солнцем, правый — луной, руки и ноги обернулись четырьмя сторонами света, туловище ушло в землю, кровь потекла реками, вены протянулись извилистыми дорогами, волосы вспыхнули звездами, зазеленели травами и деревьями, зубы и кости породили металлы, а мозг — нефрит, и пот его теперь льется дождями и выпадает росой.

— Ну а блохи и вши, обитавшие на его теле, — добавил Махакайя, вновь окидывая взглядом лица монахов, — стали людьми. Таково воззрение пребывающего в невежестве народа. Но имя его любопытно. По мнению некоторых ученых, оно означает вот что: Свернувшаяся в кольцо древность… И вот это кольцо развернулось и упало нам под ноги.

И один монах оступился и рухнул в щель этой развернувшейся древности. Мы вернулись и заглянули туда. Это была глубокая трещина. Дна ее мы не видели. Мирянин позвал несчастного. Но тот не откликался. Он исчез, действительно как блоха в складке великого тела. Сотворив наскоро мантру Возрождения Чистой земли: Намо ратна трайайа, намах арья-митабхайа татхагата-рате самьяк-самбудхая[204] — и так далее, мы пошли по льду. Ослы наши беспрестанно ревели, жалуясь на холод. Все-таки загонять этих животных на такие высоты было нельзя, и подарок правителя уже никого не радовал. То и дело приходилось заставлять бедных животных шагать. Они не хотели перепрыгивать даже через совсем узкие щели и оступались, попадая копытом в трещину, пока один из них не сломал ногу. Мы все услышали этот треск кости. И осел сразу заголосил так, что вершины и каменные стены тоже застонали, будто сотни лет только этого и ждали, пребывая в немоте. Посыпались камни… Но именно это несчастье спасло нас. Мы стояли вокруг орущего животного и не могли ничего поделать. Нам, монахам, нельзя было даже прервать его мучения, ибо все мы соблюдали обет ахимсы. Мирянин, звали его Тумиду, заявил, что ступил на путь учения Татхагаты и тоже не может прикончить осла. Осел все ревел, вращая налитыми кровью глазами. И мы молились, взывая к милосердию Авалокитешвары[205].

Иноверец скажет, что был услышан рев осла, а не наша молитва. И услышали рев западные варвары. Мы увидели их, сначала двоих, появившихся на растрескавшемся ледяном языке Пань-гу. Они были в меховых шапках, теплых сапогах, теплых куртках и штанах, заросшие бородой по самые узкие глаза, — но, как оказалось, бороды у них были не густые, а лица просто скрывали меховые воротники. Некоторое время они всматривались в нас, словно пытаясь удостовериться, что мы действительно живые люди, а не злобные духи гор. Мы перестали читать мантру Авалокитешвары, и только осел продолжал взывать. Мы смотрели на этих людей и ждали, в кого они превратятся. Но те оставались людьми. И медленно — слишком медленно! — приближались. Когда они уже были так близко, что мы смогли разглядеть их редкие бороды и воротники, смуглые лица с раскосыми глазами и широкие пояса с кинжалами, Тумиду к ним обратился. Но те ничего не поняли. Ханьского языка они тоже не ведали. Тумиду указал на осла и провел ребром ладони себе по горлу. Это они поняли и, подойдя к ослу, склонились над ним… Мы отвернулись. Голос осла пресекся. И наступила тишина, которая всем нам показалась блаженной. Но нам все-таки пришлось повернуться к ослу, чтобы стащить с него поклажу. Незнакомцы рассматривали нас с удивлением…

В этот момент Махакайя невольно посмотрел на удивленные глаза Чаматкараны, подумав, что у них они были такими же, только не столь широки и благородны. Удивление настоятеля Чаматкараны было какого-то высокого порядка. Это удивление контрастировало с его спокойным голосом, внушавшим большое доверие. Лицо Чаматкараны словно нарочно демонстрировало обуздание чувств. И Махакайя сразу проникся к нему доверием. На своем пути он встречал многих настоятелей, монахов, и лица, поступки, речи их не всегда свидетельствовали о том, что они далеко продвинулись в обретении четырех плодов — сротапанна, плод первый, означающий вступившего в поток; сакридагамин, плод второй, означающий вернувшегося еще один раз или вступившего в последнее перерождение; анагамин, плод третий, означающий непришедшего пребывающего в последнем перерождении; и архат, плод четвертый, означающий достигшего ниббаны. Настоятель Чаматкарана с высокими скулами и мудрыми удивленными вопрошающими глазами под черными густыми бровями, скорее всего, уже обрел третий плод. А сам Махакайя? Прикосновение к солнечной родинке во дворе монастыря словно воспламенило его. Это было похоже на переживание бодхи, просветления. А в Махаяне, большой колеснице, бодхи важнее даже ниббаны. Тогда как приверженцы Хинаяны, малой колесницы, ниббану ставят превыше всего и только к ней и стремятся.

Махакайя здесь во время самума как будто достиг давно желаемого. Или так ему казалось. Он еще не знал точно, что случилось. Но именно это новое состояние и отворило уста его памяти. Еще и доверие к Чаматкаране. Так много и подробно Махакайя еще никому не рассказывал о своем пути, ну, пожалуй, за исключением двух случаев. Первый — это девяностолетний, — а иные утверждали, что ему сто шесть лет, — мудрец и наставник в Наланде Шилабхадра, у которого монах учился несколько лет; и второй — Харша, правитель империи в Индии.

И здесь, в обители Приносящего весну фламинго, на холме, объятом свистящим пыльным дыханием степей и далеких пустынь, тек его рассказ.

— …Наконец эти двое в мехах указали нам путь и повели нас дальше. Но тут же остановились, увидев, что монахи уже не в силах тащить снятую с осла поклажу, и быстро вернулись к ослу, перевернули его вверх ногами, вспороли брюхо и в мгновенье ока ободрали. Потом положили на шкуру тюки, обвязали веревкой и сами потащили этот куль вниз. Шероховатый снег и лед шелестели, будто грубая и недолговечная бумага деловых документов. А может, это была гигантская кисть Пань-гу, выводившая иероглифы, и сами монахи, мирянин и два незнакомца были иероглифами на пористой плохой бумаге. И так длилась не известная еще миру история странствия за свитками и мудростью.

Только вряд ли Пань-гу был грамотен. Еще не всплыла в водах реки Ло черепаха со знаками на панцире. Но монаху часто представлялась эта незримая бамбуковая кисть из черной крысы в центре и заячьей шерсти вокруг, которую невидимый писец окунал в тушечницу с дхармами. И сам он повисал на кончике этой кисти. Как называлась его история? «Записки о буддийских странах», как у Фа-сяня? Или «Деяния…»? Тут Махакайя смутился. Разве могут его странствия равняться с землеописанием Юя? Великого Юя, устраивавшего землю и вписывавшего названия рек, гор, морей и озер на панцирь как раз той черепахи, всплывшей из вод реки Ло. «Юй гун» — так называется это сочинение, «Деяния Юя». Разве может это новое повествование равняться с «Трактатом о принципах земли», написанным более чем полтысячи лет назад учеными Бань Бяо, его сыном Бань Гу и дочерью Бань Чжао, в котором много сведений о Западном крае? Уж не говоря о «Каноне рек» Сан Циня, в котором описано более ста тридцати рек… А этого путешественника рек превзошел Ли Дао-юань, увеличив объем книги в сорок раз в «Каноне рек с комментариями».

Император минувшей династии Суй Ян-ди пожелал, чтобы чиновники по всей Поднебесной путешествовали и представляли записки о местностях с картами и описанием нравов, подобные тем, которые составил в свое время Чан в «Трактате о государствах области Хуаян к югу от горы Хуашань» — подобные «Запискам о ветрах и почвах, нравах и землях области Цзи», написанным Лу Чжи, а также «Описанию необычных вещей южных окраин» Ян Фу и «Описанию необычных вещей южных областей» Вань Чжэня, а еще подобные «Изображению народов, несущих дань» Цзян Сэн-бао.

В глубокой древности на девяти бронзовых сосудах находились изображения карт с горами и реками, растениями и животными. Запомнив их, и отправлялись в свои странствия путешественники в те времена.

Император У-ди получил карту Западного края от Чжан Цяня. А еще и описание этих земель.

Великую карту из целой скалы выбили и вырезали для могилы Цинь Ши-хуана[206], которую выкопали неподалеку от Чанъани. На ней — завоеванные императором земли с лесами, горами, долинами и реками. По слухам, в руслах рек течет ртуть, которая изливается из сосудов, движимых специальным водяным колесом, и вновь в них возвращается. Вверху небесные светила. И дуют ли там ветры? Восемь ветров основных направлений мира, образуемых четырьмя углами земли и четырьмя сторонами. Ба фэн, господствующие ветры возносятся к звездам.

Эта громадная могила, которую строили во все время правления Цинь Ши-хуана, или, как его еще называют Цинь Шихуанди, как будто живет своей жизнью, но никто не знает, где именно она находится. Но, возможно, императоры новых династий и не хотят освобождать ба фэн. Ибо фэн ци, дыхание ветра, многое определяет в характере того или иного народа и самого времени. Деяния Цинь Шихуанди велики, но его империя не смогла пережить кончины императора. А его кончина связана с заклятием рыбы. Когда посланная на поиски островов бессмертных морская флотилия мага и гадателя Сюй Фу вернулась ни с чем, точнее с сообщением, что громадные рыбы препятствуют проходу судов, император сам поплыл и из лука сумел застрелить большую рыбу, но внезапно почувствовал недомогание и велел возвращаться. Так он и проболел, пока не умер в своей повозке во время обычного объезда страны. Сопровождавшие его наследник, начальник канцелярии и главный советник побоялись объявить о смерти и все время возвращения в столицу носили в повозку еду, смену одежды и почту, а трупный запах перебивали тухлой рыбой, которую везли рядом в телегах.

Деяния Цинь Шихуанди велики, но смерть его сопровождает этот рыбий запах и рыбье заклятье. Кто знает, не таков ли и ветер его гигантской гробницы?

Путешественники уходили и уходят за чистыми вольными ветрами. Или за персиками бессмертия, что растут в саду владычицы Запада Си-ван-му. Как правитель Му-ван полторы тысячи лет назад, о чем сообщается в «Предании о сыне неба Му». Правителю было шестьдесят пять лет, но он все же отправился в путь и до владений Си-ван-му дошел за триста двадцать пять дней.

Из Чанъани отправлялся в свое трехлетнее путешествие по стране ученый Сыма Цянь. Потом в Западный край ходил Чжан Цзян, после него Фа-сянь, и вот наконец на кончике этой кисти повис над ледником в горах Цунлина[207] Махакайя. Этот свиток уже протянулся на тысячи ли. И как будто кто-то подклеивает и подклеивает новые цзюани к свитку.

— …И вот мы вдруг увидели других людей в меховых шапках и теплых куртках и халатах на окровавленном снегу. Все они дружно обернулись и смотрели на нас. Мы не знали, чего ожидать от них. Это были охотники, не духи гор и не пришельцы из адов. А вот мы-то как раз и должны были им казаться таковыми. Эти люди охотились на козлов и кабаргу ради их мускуса и на барса ради его пятнистой шкуры. Они как раз закончили свою охоту и собирались вниз. Увидев нас с синими лицами и узнав, что мы монахи, молодой безбородый, но властный охотник приказал дать нам шкуры с освежеванных туш, и нам ничего иного не оставалось, как укрыться ими, вывернув кровавые изнанки наружу. Кто бы увидел нас, никогда не признал бы монахами «малой колесницы» и монаха «большой колесницы». Мы были исчадьями всех адов. Нет, только восьми адов хлада, которые суть — арбуда-нарака, ад волдырей (мы как будто и вспузырились кровавыми волдырями); нирарбуда-нарака, ад разбухающих волдырей, которые взрываются; атата-нарака; хахава-нарака, ад плача и стона от холода, хухува-нарака, ад стучащих зубов; утпала-нарака, ад голубого лотоса, когда лица синеют; падма-нарака, лотосовый ад, когда раны похожи на раскрывшиеся лотосы; и махападма-нарака, великий лотосовый ад, когда и внутри все органы трескаются и раскрываются подобно лотосам. Будь эти охотники последователями учения, они бы кинулись бежать прочь. — Махакайя замолчал, переводя дыхание.

— Но тогда бы они и не были охотниками, — заметил Чаматкарана.

— Да. Так зло оборачивается спасением, — согласился Махакайя.

…И по грубой бумаге свитка расплывалась цветная — алая — тушь. Монахи смиренно шагали, едва переставляя ноги. Шкуры быстро смерзлись, как будто прихваченные крепкой ниткой неведомой швеи, и путники превратились в ходячие кули, коконы. Вид их был ужасен. Всех тошнило от запаха звериной плоти, которую еще совсем недавно укрывали эти шкуры. И не только монахи-попутчики, но и сам Махакайя переживал горькое разочарование и вспоминал мудрого Цзякутуна, толковавшего о пещерных небесах Костяных гор. Все ближе, много ближе… Но… но и Татхагата странствовал за просветлением. И Чжуан Чжоу говорил, что с Лягушкой из колодца не толкуют о море, предел ее — скважина, а с букашкой не ведут разговор о зиме, она живет лишь летом. Это любил повторять Шаоми. Чтобы узнать, что все ближе, надо уйти дальше.

Но уже где-то внизу зазеленели острые верхушки вечнозеленых деревьев. Как вдруг все скрылось в наплывшем облаке. Это облако разрасталось на глазах и окутывало все холодным туманом. И вскоре посыпался дождь, но он тут же превращался в снег и лед, и уже только снег летел всюду. И конечно, без этих звериных шкур монахи погибли бы непременно.

О, Амитабха.

И даже в хорошей одежде — куда они вышли бы в этом снежном мороке? А охотники могли идти вслепую.

Махакайя вспоминал жаркие пески как благо.

В снеговом облаке они незаметно достигли леса. Но пока не видели его. Уже темнело. Как вдруг пахнуло дымом, послышались голоса, ржание лошадей. И хорошо, что в этом лагере их толком не видели. Хотя в отблесках пламени и могли наблюдать, как они жмутся к огню… Швы, скрепленные морозной иглой, таяли, и монахи скидывали шкуры. Здесь стояли два небольших шатра. Рядом с грохотом неслась речка. Путников хотели накормить мясом, но есть его стал только Тумиду, остальные отказались. Но с жадностью набросились на горячий молочный напиток с солью и маслом.

Им отвели место в шатре на еловых ветках, и они тут же забылись самым крепким сном.

Глава 28

Ложная тревога. Нарушитель оказался нашим китайцем, то есть казахским китайцем, заблудившимся пастухом, просто от страха забыл и казахский, и русский. А может, и толком не знал. Он вообще-то не совсем китаец — уйгур. Тут же напротив как раз Синьцзян-Уйгурский автономный район. Китайцы давно прижимали уйгуров, еще со времен империи Тан и даже раньше. Ну и некоторые предпочитали дернуть к нам. Только до середины шестидесятых их отправляли обратно и — в лагерь. А как развернулась в полную силу Культурная революция и отношения ухудшились, выдавать перестали, просто наказывали тут у нас за нарушение границы условным сроком, да и все. Этот пастух из таких, лет семь назад перебежал, да так толком и не выучился по-нашему балакать. Не толмач, короче.

Зря меня отрывали от настоящего дела — чтения и мечтания. Но вот я снова в своей комнатушке. За окном завывает самум, песок лезет во все щели, и я попиваю чаек с песком из Китая — сла-а-а-дко! Горит абажур. Дымится «Панда». Тебе неведомо, что это такое? Подарили на день рождения погранцы. Не спрашивай, откуда это у них. Стоимость такой пачки — лучше тоже не знать. Достаточно сказать, что эти сигареты с черно-белым мишкой курит Дэн Сяопин. Чуешь взлет? А то. Переводчик в Зайсане должен во всем соответствовать своим амбициям.

Ну в ваших-то краях курят другое. Асасины недобитые. Араб наш меня поправил: не одно, а два «с». Я ему тоже об этих ребятах написал, потому что он сам раньше упоминал о них, говоря о тебе, хе-хе, ну то есть о твоих краях. Но у Марко Поло с одним «с». А именно его я сейчас читаю, перескочил с Пржевальского и Козлова. Вообще-то их именовали «хашишины», асасины это уже с французского. Где-то у них в Персии был замок на крутой горе, которым управлял старец Горец, занимавшийся воспитанием этих деток великовозрастных. Сад такой был секретный, с фонтанами и ручьями из вина и млека и с пляшущими под музыку гуриями. Паренька туда приносили в гашишном сне, он открывал глаза и врубался: вот оно, все, как и обещал пророк, да святится имя его. И понеслась. В угаре сутки. Потом его снова вырубали гашишным пойлом — и обратно, в реальность. Старец Горец с ласковой улыбкой: ну как оно, хлопец? Тот: зашибись! Старец Горец: совершишь подвиг во имя веры, там сразу и окажешься — навсегда. Хочешь? Еще бы! Тогда — вперед, надо прирезать такого-то султана, заодно и его любовницу. Не жалей, малыш, живота своего. И окрыленный малыш с кинжалом в штанине и ядом в чалме отправляется в загранкомандировку. Его сопровождает спецслужба. Улучив момент, он выполняет спецзадание. Его закалывают чаще всего тут же, рубят на куски мо́лодцы из охраны, хуже, если берут живым и потом начинают тихонько облупливать, подрезать сухожилия и яйца. Хотя даже и муки он претерпевает с улыбкой, ну не с улыбкой — так с истерическим хохотом: скоро попаду в секретный сад.

Но за «Книгу о разнообразии мира» я взялся не ради этого. Меня интересует Маршрут. И Марко Поло описывает его. Это места на великом шелковом пути: Кашмир, Балх (твоего Газни нема, он из Кермана персидского в Балх шел через Герат, хотя почему-то ни словом не обмолвился об этом большом и знаменитом городе), дальше из афганского Балха на севере через Памир на Кашгар, потом Хотан, Лобнор. Таким путем, начиная с северного Афганистана, возвращался наш Таинственный Толстяк. Он, правда, в Балх на обратном пути не заходил, шел через Кундуз, а в Балхе был, идя еще в Индию. Ну короче, те же места. Марко Поло восхищается Балхом, дворцы и мраморные дома, правда, все разрушено монголами. Там себе нашел жену Роксану Македонский. (А ты еще не присмотрел свою Роксану? Не смей! Наша Сюаньцзаниха тебя ждет.) Но что он пишет про Хами! «Народ веселый, то и дело, что играют на инструментах, поют, пляшут да ублажают свою плоть». Ага, слушай дальше венецианца: «Гостям-иноземцам всегда рады; женам приказывают исполнять все желания иноземца, сами уйдут по своим делам и дня два-три домой не приходят, а гость там что пожелает, то и делает с женою; спит с нею, как бы со своею женою; поживает в свое удовольствие. И в этом городе, и в этой области жены любятся так, а мужья не стыдятся. Жены и красивы, и веселые, и любят потешиться»[208].

Хочу в Хами! Моя библиотекарша слишком «ндравная». Ведет дело к свадьбе. А мне что-то не очень хочется, скажу я вам… ха-ха, уже заворачиваю, как Марко Поло. Да, скажу я вам. И еще скажу, что хорошо, что этот Хами остался севернее пути Сюань-цзана. Правда, доподлинно это и неизвестно. Но, скорее всего, шел из Дуньхуана он через пограничную заставу Юймэньгуань прямиком на Лобнор, озеро, сейчас совсем высохшее, там китайцы устроили ядерный полигон. Хорошо, что наш Толстяк успел там пройти. Да и Хами, хм, — как ядерный полигон для странника, а? Никакой буддийский аскет не удержится против таких обычаев. Кстати, Мангу-хан, узнав об этих нравах, под страхом смерти запретил так поступать впредь. В Хами собрался ареопаг. Судили-рядили, вздыхали. Вот же черт! Так весело было — и на тебе. Отправили делегацию к хану с дарами и просьбой слезной всего мира: дозволить жить, как завещали деды, которые говорили, что боги любят Хами, привечающее иноземцев-странников женками, хлебами, вином, потому и весело у них и трудовые подвиги налицо, сады цветут. И хан махнул рукой, мол, эх, раз хотите дальше в срамоте такой жить, то и живите! Вот это он правильно разрешил, хоть и узурпатор. Эти люди Хами — хиппи на самом деле, free love и все дела.

Вообще, читаешь Марко Поло и удивляешься. Народы там и сям проживают очень сносно — что в Персии, что в Индии, что в Самарканде, что в Афгане, что в Китае. Хлеб есть, вино имеется, музыка, красавицы. А мы-то думаем, тогда все прозябали во тьме и невежестве, антисанитария царила, мракобесие полным ходом дымилось, опьяняя народы.

Пустыню Такла-Макан он описывает как спасительницу: при нападении врагов народ хватал пожитки, скот и уходил прямо в барханы, в глубь пустыни на два-три дня. Какое хорошее определение времени-пространства. А следы их тут же заметала матушка-пустыня. Ну вот, реализм все-таки. А то всё песни да пляски с даровыми женками Хами. И переход по пустыне он описывает так: «Кому дорога через пустыню, тот останавливается тут на неделю, самому отдохнуть, да и скоту дать набраться сил, а через неделю, набрав харчей на целый месяц и себе, и для скота, выходят из города в пустыню. А пустыня та, скажу вам, великая; в целый месяц… (тьфу, описался я, Сунь Укун) в целый год, говорят, не пройти ее вдоль; да и там, где она у`же, еле-еле пройти в месяц. Всюду горы, пески да долины; и нигде никакой еды». Как тебе эта фразочка?! И нигде никакой еды. Местность мира разделяется на такие участки, где есть еда — во всяких видах, и где ее нема, ни в каких видах, просто по нулям. Ведь даже кору можно с голодухи жрать, коренья варить, улиток глотать. А тут — ничего. Ноль. И еще один. И дальше Марко Поло: «Ни птиц, ни зверей тут нет, потому что нечего им есть». Зато вот что имеется: «…едешь по той пустыне ночью, и случится кому отстать от товарищей поспать или за другим каким делом, и как станет тот человек нагонять своих, заслышит он говоры духов, и почудится ему, что товарищи зовут его по имени, и зачастую духи заводят его туда, откуда ему не выбраться, так он там и погибает. И вот еще что: и днем люди слышат голоса духов, и чудится часто, точно слышишь, как играют на многих инструментах, словно на барабане».

Но Марко Поло там ехал с ушлыми родственниками-торговцами. А вот ума не приложу, как там наш Толстяк один пробирался? Или все-таки с товарищами верными: чернявым Генкой Карасевым, рыжим разноглазым Юркой Васильевым, носатым Федькой Ивановым, стройной Любкой и толстым Стасом Науменко? Как думаешь?

Думай, думай.

Пока.

Сунь Укун

Глава 29

И пребывание в ледяной пасти смерти наутро им казалось сном.

А ведь они действительно там были и оставили одного товарища в ледяных челюстях. Но и еще один монах оказался на краю гибели. Весь он пылал, на красном лице появились белые пятна, губы растрескались и кровоточили. Левая рука распухла и потемнела, как будто по ней ударили палицей. То же было и с его ногой. Варвары, осмотрев его ногу и руку, дали жира и показали, что надо жир втирать. Монахи помогли это сделать товарищу. Путникам снова предложили дымящееся мясо, но они и на этот раз отказались, лишь приняв с благодарностью горячее питье. А вместо мяса сварили свое пшено. Никто так и не мог с ними поговорить. Собравшись, охотники и монахи с Тумиду двинулись дальше по долинке вдоль гремящего водного потока. Было пасмурно, холодно, но всюду зеленели деревья, доносились голоса птиц. Позже вдруг натекло в туман золото, и по лицам сразу прошлась волна тепла. Птицы запели веселее. Все сокрылось, но немного погодя вновь озолотился туман, и властный меч солнца рассек белесую хмарь до синевы. Туман клубился, как дракон со многими головами, хвостами. Но его всюду настигал сияющий меч. Сверкнули воды реки. И за нею выросли фигуры буддийских монахов в охристых одеяниях. А далеко внизу расплеснулась лажвардовая[209] основа мира. И Махакайя с остальными путниками задохнулись, как будто лицезрели Буддханумсмирти-самадхи-сагара-сутра — «Сутру великого, как океан, сосредоточения-самадхи, в котором созерцается Будда». И это Будда Амитабха, Будда Западной земли, куда стремятся тысячи и тысячи монахов и мирян Срединного царства. Будде Амитабхе возносятся молитвы в час утренний, дневной и вечерний. Его поминают в горных монастырях под звездами, в лесных хижинах, деревнях на равнинах, в рыбачьих лодках на великих реках Хуанхэ и Янцзы, на морских побережьях и островах в морях, на башнях Великой стены, на пограничных заставах, и в степи, и в пустыне, в больших городах, на юге и севере, на востоке и западе, в покоях чиновника первого ранга и в глинобитной комнате крестьянина, где сидит его жена за ткацким станком. Поминают на разных языках: Сукхавати, Девачен, Цзиле, Гокураку — Обитель блаженства, Западный рай, Чистая земля. И они сейчас входили туда — в «Сутру великого, как океан, сосредоточения». И значит, восхождение в эти суровые горы, полные опасностей, шествие по ледяному языку развернувшегося кольца древности, унижение хладом и шкурами, страх и отчаяние, дрожь и трепетание сердца — все это и было одной дхьяной, подготовкой к этому созерцанию слов, имени, обернувшиеся сверканием чистых речных струй, изумрудным сиянием ветвей, пением птичьего жемчуга, дыханием запредельного ветра, который и кружился далеко внизу лажвардом.

Ом амидева хрихи![210]

Намо Амитабхая Буддхая[211].

И оттуда восходили слова сутр Чистой земли: «Сутра украшений Страны счастья», «Малая сутра украшений Страны счастья», «Сутра созерцания Вечной жизни». Они сразу все вместе звучали. Это были слова о Стране Высшей Радости, где нет причин для страданий, а только причины для счастья. И эти слова вились древесами драгоценностей, плескали крылами множества птиц. Сутра говорила, что это были белые цапли, белые гуси и стоцветные павлины. Они рождены словом Будды. Трижды в ночь и трижды в день они слетаются и поют. Но еще там играют и цини, флейты, барабаны, пипы, вины, звучные камни, рога и раковины — сами по себе, под действием ветра.

Ом амидева хрихи!

Намо Амитабхая Буддхая…

И вновь Махакайе померещился дом из кедра, выкрашенного красным в Коуши, и он подумал, что никуда и не выходил, а эта «Сутра великого, как океан, сосредоточения» сама вошла в дом на постаменте из утрамбованной земли, облицованной мрамором с синими прожилками, дом с тройной черепичной крышей и кипарисом во дворе, а еще и волчелистником… Ну, может, он и предпринял путешествие, но оно было коротким — в Цзинтусы, монастырь Чистой земли в Лояне, а потом в Чэнду, чтобы там пройти посвящение. Но его можно было пройти и в Лояне, просто подождать, время само пришло бы к нему.

Внезапно вскрикнул Ши-гао — так звали монаха с обмороженными руками и ногами, и эта сутра померкла. Она была не более чем иллюзия — вовне, но истинна внутри.

Обмороженный монах зацепился бедром за корявый сук. Багровое лицо его было перекошено.

Всадники уехали вперед, а монахи с мирянином Тумиду еле тащились. Одежда их была перепачкана кровью убитых животных. Один их товарищ где-то так и пропал в трещине великого языка Пань-гу. И сейчас они все еще претерпевали мучения — хотя бы из-за вида несчастного Ши-гао.

Махакайя пытался убедить себя, что монахи и мирянин отправились с ним по своей воле. Никто им не приказывал, ни правитель, ни настоятель. Это был их выбор. Так же, как и следование по восьмеричному пути учения — тоже их выбор. Как и выбор самого Махакайи.

Монах, провалившийся в расщелину, тоже сделал свой выбор. Но карма предыдущих воплощений в миг, когда он завис над ледяной пастью, оказалась тяжелее всех его благих деяний. Махакайя пытался вспомнить его. Но образ пропавшего как будто тоже пропал. Только смутное пятно, фигура в одеянии. И вдруг он его ясно увидел. Толстоватое лицо в редкой черной бороде, плешивая голова, темная кожа, морщины. Был он немолод. И звали его… звали его… Махакайя обернулся к спутникам и спросил об имени того монаха. Ань-хоу, ответили ему.

— И только я собрался вознести молитву об Ань-хоу, как Тумиду крикнул, что впереди какое-то войско. Мы стали смотреть. И действительно, там, где заканчивался спуск и куда уже съехали охотники, по зеленой равнине двигалось много людей на лошадях. Мы остановились. «Пойдемте, пойдемте вниз», — жалобно простонал Ши-гао. Все посмотрели на него. «Вниз, скорее!» — крикнул он хрипло-визгливо и пошел дальше, расталкивая нас и стеная. Его окликнул Тумиду. Он сказал, что лучше обождать, чем обернется встреча охотников с войском. Кто знает, что это за люди? Ведь из-за этих гор в оазисы у пустыни то и дело являются отряды грабителей. Их не пугают горы, не пугает ледяной язык. Они разоряют и буддийские монастыри, и храмы огнепоклонников, набивают кожаные сумы драгоценностями, топят свою карму в вине и насилии и так же быстро, как налетели, уходят.

Но Ши-гао не хотел его слушать. «Там… Там… Туда!» — восклицал он, ковыляя, как будто ему уже подрезали ногу. «Там чье-то войско!» — пытался его остановить Тумиду. «Там Большое Чистое… Чистое озеро. Жэ Хай!»[212] — крикнул Ши-гао так пронзительно, что у нас зазвенело в ушах. Несчастного тряс озноб, и он мечтал окунуться в воды далекого озера, которое мне показалось лажвардовым ветром. И, видно, наслышанный о целебной силе этих вод, он хотел побыстрее утолить болящую плоть.

А войско и охотники смешались. Но на сражение это не походило. Лица многих, бликуя на солнце, были обращены к нам. Видимо, нас ждали. И мы пошли.

И вот мы ступили на зеленую траву равнины. Здесь уже было очень тепло. Теплый зеленый и синий ветер колыхал травы, развевал гривы лошадей. Всадники были в халатах и куртках, в шапках с мехом, а иные — в железных, и в кольчугах, у всех луки, мечи. По спинам болтаются косицы.

Один из всадников заговорил на языке хань. И мы узнали, что это часть охотничьей свиты туцзюеского[213] кагана. А в горах нас встретил его сын. Здесь будет разбит охотничий лагерь кагана, и мы можем ждать его. Но Ши-гао не хотел ничего слушать, он рвался к целебному Чистому озеру. И мы вынуждены были последовать за ним.

Мы шли заросшей травами землей остаток дня, переночевав, рано утром двинулись дальше, дальше, чтобы догнать ушедшего еще ночью Ши-гао. Знал ли он, куда стремился? К чему? Весь день мы поспевали за Ши-гао. Но до великого озера было не близко. И мы снова ночевали среди трав, у ручья, под шатром варварских — а на самом деле все тех же — звезд, и Небесный Волк крался с юга. Ши-гао метался в горячке, призывая Авалокитешвару, читая сутры, плача. И под утро он снова ушел без нас. Встав, мы увидели его тонкую фигурку в красном одеянии, трепещущем на ветру в лучах взошедшего из-за гор солнца. Наскоро поев, мы выступили в путь.

Горячее море уже было близко. Оно расстилалось совсем не драгоценным камнем, а шелком с востока на запад. Наконец мы почти достигли его вод и остановились. Тумиду бросился бежать, гневно крича на Ши-гао, чтобы тот не двигался с места. Но монах, не раздеваясь, входил в воды Большого Чистого озера. Непоправимое свершилось. С холма, под которым стояла юрта кочевников, — а на склоне пасся скот, — его видел всадник. Тумиду знал от своего деда, бывавшего здесь с торговым караваном, что воды Большого Чистого озера священны, и никто не ловит в них рыбу и не смеет осквернять их. И в нем водятся драконы и всякие диковинные существа. Странники идут к его берегам, чтобы вымолить счастливую судьбу. Тумиду бежал, задыхаясь, а Ши-гао уже скрылся в водах с головой, и только его шапка плавала… Но вот он вынырнул… Снова погрузился. И сделал это еще раз. И только после трехкратного погружения побрел к берегу, шатаясь. На него пикировали крикливые чайки. Птиц на озере было много. Они взлетали там и сям из тростников. Та часть озера, к который мы вышли, была почти спокойна, а дальше воды вздымались волнами. Гористый мыс задерживал ветер. Мы глядели на этот простор, пахнущий, как море, солью и травами, обрамленный снеговыми вершинами. Ши-гао в мокрой одежде, сидя, свершал моление. На упреки Тумиду он не отвечал.

Переночевав здесь, утром мы пошли вокруг озера. Сегодня оно было полным-полно свинцовых тяжелых волн, которые бугрились повсюду, словно спины сизых рыбин или каких-то животных, и чайки реяли над ними, совершая то и дело броски вниз, и, выхватив серебристый кус, взмывали. Ши-гао в просохшей одежде выглядел много лучше, хотя на лице его и руках полопались пузыри, но в глазах появился здоровый блеск.

Днем мы снова увидели большой отряд всадников. Они приближались. Мы смотрели на их халаты, мягкие шапки, сапоги, луки и мечи, пики и великолепных скакунов. С нами снова заговорили на чистом ханьском языке. И это был тот толмач, которого мы уже встречали у подножия гор. Он был в синем теплом халате, подпоясанном красным кушаком и ремнем, на котором висели нож, меч и металлические коробочки; на голове была мягкая шапка с железным шишаком. Лицом он походил на ханьца. Только позади болталась косица, как у варвара. Он сказал, что Тун-Джабгу-хан рад приветствовать нас, посланников Срединного государства. И тут свита разъехалась, и мы увидели самого кагана. Он был длинноносый, с выступающими скулами, маленьким подбородком с короткой бородкой, пегие усы свисали на ворот его яркого зеленого шелкового расшитого золотыми нитями халата. Меховая шапка искрилась, хотя солнца сегодня и не было, по небу плыли тучи. Но, выражая свое удивление и благосклонность, он снял шапку и оставался в шелковой желтой повязке на иссиня-черных волосах, туго убранных в косицу. Глаза его были раскосы, но велики. В них светился ум.

Тамачи, так звали толмача, переводил его речь. Он спрашивал, откуда именно мы пришли, сколько нас было, куда мы держим путь, — и, услышав ответ на последний вопрос, изумился еще больше и даже как-то обрадовался. Он предложил нам отправиться в его ставку и дожидаться там, пока закончится большая охота, уже начатая его нетерпеливым сыном Незуком. Мы приняли это предложение и в сопровождении Тамачи и еще четверых всадников отправились дальше, а огромная толпа охотников поскакала в сторону гор. И узкие знамена на копьях трепетали диковинными птицами.

Ставка находилась в удобном месте, на ровной обширной земле, покрытой травами и деревьями. Здесь протекала чистая река. Место это охраняли два холма. Нас расположили в просторной юрте. Как же удобно и хорошо это жилище варваров! Оно все из верблюжьей шерсти, и жильцы чувствуют себя как бы под защитой великой доброй верблюдицы. Она оберегает их, как своих детей, от ветра и дождя, снега и мороза. Если бы такая юрта была у нас при переходе через Цунлин! Но для ее перевозки требуются уже не конь да ослы, а верблюды. Пол устилали яркие фэйханьские[214] ковры. У нас не было недостатка ни в чем. Слуги кагана приносили всевозможные фрукты: груши, яблоки, хурму, виноград, абрикосы; приносили утром горку горячих лепешек, молоко, масло. Узнав, что монахам нельзя есть мяса, варили пшено с изюмом. Тумиду снова встал на путь учения и отказался от мяса.

Тамачи приходил к нам и рассказывал о землях и нравах. Он был не ханец все-таки, а полуханец, его отец в набеге взял женщину на той стороне гор, которая была дочерью торговца ханьца. Она и обучила его своему родному языку. Кроме того, ему удалось однажды попасть с караваном в Чанъань и пожить там. С тех пор он мечтал вернуться в этот великий город и отвезти туда мать, правда, он опасался, что престарелая женщина не выдержит такого путешествия. Тамачи рассказывал, что ездил в Чанъань со свадебными подарками. Каган сватался к китайской принцессе, и сановник Дао Ли прибыл к кагану, чтобы заключить соглашение, и потом отправился обратно, везя императору золотой венец, пояс и уводя пять тысяч скакунов. Присматривать за ними и взяли Тамачи в числе других. — Тут Махакайя вспомнил своего друга Шаоми. — Но началась война с Восточным каганатом, и принцесса так и не смогла выбраться за горы, потому что Кат Иль-хан Багадур-шад грозился перехватить караван с ней. Война не утихала, и посольство вернулось без принцессы.

Целебная вода озера вроде бы вернула Ши-гао силы и здравие, но нога его стала распухать и чернеть внизу. На ней появились круглые черные язвы, и они росли.

Наконец с охоты вернулся каган Тун-Джабгу-хан. И вот какой прием он устроил монахам. Когда их позвали в его огромную юрту и они подошли к ней на тридцать шагов, из нее вышел каган в халате, сверкающем золотом, в высокой парчовой красной шапке, в сопровождении нарядно одетой свиты. Поистине этот степняк был умен, ибо только умный правитель не кичится и держится просто, но с большим достоинством. Простота и достоинство, как солнце и луна редко соединяются или как созвездия Пастуха и Ткачихи…

Таджика Джьотиш тут же навострил уши:

— Расскажи, почтенный, нам об этом, — попросил он.

Махакайя поведал монахам легенду о пастухе, влюбленном в фею-ткачиху: он пас стадо у реки Млечный Путь, она ткала с сестрами в небе облака, а купаться спускалась на землю. И однажды пастух заметил фей и сумел украсть одежду одной, в обмен на одежду она дала согласие стать его женой. Небесный повелитель и Си-ван-му разгневались, узнав о связи человека с феей, и та была вытребована на небо, и река Млечный Путь тоже вознеслась. Но пастух сумел с помощью своего быка туда попасть, да перейти небесную реку ему не дозволил росчерк шпильки Си-ван-му. Так он и тосковал на одном берегу, а фея на другом, пока оба не обернулись звездами — Пастухом и Ткачихой[215]. И лишь раз в году они соединяются, когда прилетают сороки и устраивают им мост.

— Когда же это происходит? — скрипуче спросил Таджика Джьотиш, серебрясь плохо выбритыми впалыми щеками и выступающим подбородком.

— Вечером седьмого числа седьмого лунного месяца.

— Какие же это звезды? — снова спросил Таджика Джьотиш, не спуская своих выпуклых больших желтоватых глаз, всегда в полуприкрытых пухлых веках. И эти глаза напоминали какие-то приспособления для слежения за звездами. Но они ими и были!

Махакайя отвечал, что одна была звезда Ткачиха, лишь двум другим уступающая в сиянии.

— Каким двум другим?

— Небесному Волку и Великому Рогу.

— Значит, Сван[216] и… — Таджика Джьотиш поразмышлял, — и Свати[217]. Так истинно. У вас Сван дик, — добавил он, показывая в улыбке беззубый рот, — а у нас приручен.

— Небесный Волк? — переспросил Махакайя.

— Да, да. Это Собака Юдхиштхира, она не оставила принца, пошедшего с братьями на поиски врат Индры, тогда как все братья убоялись, ага, и вернулись, так истинно. И они, принц и собака, дошагали до врат. А там стоял великан с большим животом и четырьмя ручищами. Так истинно. — Старик покашлял в сухой кулак с шишкастыми непомерно большими пальцами. — В одной руке ваджра, в другой — лук-радуга, в третьей копье, а в четвертой сеть иллюзий и крючок для ловли дурней. И это был Индра. Он сказал, что поражен настойчивостью ходока и впустит его, но не его спутника. Так истинно. Юдхиштхира ответил, что его оставили братья, а этот спутник остался верен до конца и без него принц не войдет в небесные чертоги. Индра засмеялся так, что на землю посыпались громы и дожди. И распахнул врата. Так истинно. — Таджика Джьотиш пошамкал беззубым ртом, почесал серебристую щеку и добавил: — Но истина была еще и в том, что во дворце жила Сарама, сука богов. Индра вот и приобрел ей друга. Так истинней.

И старик довольно рассмеялся, за ним и монахи. Улыбнулся и Чаматкарана.

— Но это все сказки иноверцев! — воскликнул неулыбчивый монах изнуренного вида. — К чему наполнять ими наши головы?

Смех умолкал. Чаматкарана навел свои удивленные глаза на старика Таджика Джьотиша. Тот кивал, поглаживая себя по костлявой груди.

— Да, да, я скажу сейчас, — проговорил он и оглянулся на шраманеру.

Тот понял старика и встал, сходил к большому кувшину, налил в глиняный ковш воды и принес ему. Старик осушил ковш.

— Пес однажды, — продолжил старик, откашливаясь, — этот пес наблюдал нечто такое примечательное для Вселенной и отрадное для нас и для всех миров, которых, как известно, столько, сколько Гангов в песчинках Ганги, и даже больше. Он видел с вышины, из ночной тиши… Он подсмотрел… подсмотрел сон Махамайи, матери Татхагаты, видел, как ее правый бок прободал белый слон, и у него было шесть бивней, а в хоботе — цветок лотоса. Так истинно. — Старик в блаженстве сощурил свои большие глаза в припухших веках, будто и он это видел прямо сейчас. — Но не только сон Махамайи видел этот пес. Ведь потом Махамайя пошла в дом своих родителей, как это было у них принято, чтобы там и родить. Но не успела донести созревший плод. Так истинно. И разродилась в роще Лумбини. И неспроста эта звезда, появляясь в иные дни перед самым восходом солнца, вся горит, словно на ней кашая цвета шафрана. Звезда облачилась в наше одеяние. Так истинно.

Махакайя изумленно посмотрел на старика с серебристой щетиной на лице и вокруг головы.

— Почтенный Таджика Джьотиш, — произнес он, прикладывая руки к груди. — Я все время думал о своем сне, в котором явился Татхагата, говоривший об этой звезде. Она звала в путь. Но только сейчас мой сон осуществился вполне. Благодарю тебя.

Таджика Джьотиш кивнул с улыбкой.

— Да и к тому же еще у нас эту звезду называют Мргавьядха, Охотник за Оленями. В Оленьей роще ты побывал, почтенный?

— О да! — с жаром воскликнул Махакайя, молодея на глазах, как будто возвращаясь в давние дни того сна.

— Но в том сне была и половина золотой маски Будды, — напомнил Чаматкарана.

— Конечно, — откликнулся Махакайя. — И это тоже свершилось. Скоро я расскажу о том.

— Но разве вы не хотите узнать, — сказал старик Таджика Джьотиш, — о звезде Ткачихе?

И он обвел взглядом из-под полуприкрытых век лица монахов.

— Говори, Таджика Джьотиш, говори свою звездную истину, — послышались голоса.

— Раз она уступает в сиянии только Свану и Свати, то это звезда в Орле. У огнепоклонников она звезда Ванант. И они читают ей Вананд-яшт. Так истинно. А другая? Пастух?

— Да, — подтвердил Махакайя. — Еще не сказал о Пастухе. Эта звезда напротив Ткачихи через Млечный Путь.

— Ближе к Земле?

— Да.

— Что ж, — произнес старик после некоторого раздумья, — когда закончится ветер и проглянут звезды, я постараюсь сыскать этого Пастуха. Да ты мне и укажешь. А пока, почтенный, поведай нам…

Но раздался удар гонга, пришло время обеда, и монахи стали подниматься, оправляя свои одеяния цветом… звезды Небесного Волка на восходе солнца. И Махакайя подумал, что то утро было благостным и щедрым на последствия, так истинно, как говорит Таджика Джьотиш. То утро одело тысячи и тысячи и даже миллионы и миллионы людей в шафрановые ткани учения. И в тысячах и тысячах монастырей по всей земле звучат сутры и мантры. Звучат они и в иных мирах, которых столько же, сколько Гангов в песчинках Ганги. И эти мантры и сутры простираются в будущее… Да, и Махакайя теперь это точно знал. Таково было его новое обретенное пространство, пространство без препятствий, как о нем и говорится в «Абхидхармакоше». Пространство, на котором покоится круг ветра.

Но, может быть, круг древнего ветра, как Пань-гу, свернувшаяся древность, из его рассказа о леднике, развернулся — и устремился по этому пространству адхваном, временем сознания.

Махакайя замер, выйдя во двор, где ветер осыпал его лицо горячими песчинками, как в Большой Пустыне Текучих Песков, и подумал, что все-таки не древность летит вперед, а, наоборот, по этой трубе пространства будущее притекает сюда, в настоящее, и уносится дальше.

Как будто он думал — вперед. А кто-то думал в обратном направлении.

Кто о ком думал? Махакайя этого не знал.

Глава 30

Стас протянул руку и взял пиалу, бледно-голубую с темно-голубой каймой поверху. Нет, чай почти и не остыл. Но лейтенант пригубил терпкого напитка. Оторвал кусок лепешки и обмакнул ее в мед.

— А и то верно, — буркнул Георгий Трофимович и сделал то же самое.

Мед был вкусный. Георгий Трофимович улыбнулся, облизывая палец, по которому густо потек мед с куска лепешки.

— А я ведь мечтал стать пасечником, — продолжал майор. — Угум, — молвил он, прожевывая и запивая зеленым чаем. — Чуть было не поступил в училище, было такое, сельхозбурса, как ее называли, там среди прочих готовили и пасечников. Хм, не знаю, чего это такое мне в голову взбрело. Наверное, школа надоела. На сладенькое потянуло, хе-хе… Думал, будет воля вольная, луга и цветы. Да вовремя одумался. И все-таки после девятого уехал в Лиепае в мореходку. Какие там еще цветы к чертям собачьим! — Новицкий махнул рукой. — Стал мотористом, по уши в мазуте. А рад. Рад. Потому как мир можно посмотреть. Но видел всё Калининград-Кёнисберг да прочие наши балтийские порты. Каботажное плавание. Знаешь, что это такое?.. — Майор умолк, перехватив взгляд лейтенанта. — Чего увидел? — Он проследил его взгляд, устремленный куда-то за реку, дальнюю рощу тополей…

— Самум надвигается, — проговорил Стас, пытаясь увидеть седловину меж сопок за рощей.

— Да ну, — не поверил майор, прихлебывая из пиалы, но, зная эту особенность лейтенанта — предчувствовать самум, спросил: — И где же он шурует, вихура?

Стас пожал плечами.

— Ежели возле полка, возле Мраморной, — сказал майор, — то кранты нашим шашлыкам.

И он оглянулся на чайхану. Оттуда вышел афганец в темной чалме, с перекинутым через плечо цадаром[218]. У него было маленькое темное лицо с жидкой бороденкой, глубоко посаженные глаза. Взглянув на шурави, он быстро отвернулся и пошел прочь.

— Как будто буром пробурил, — проворчал майор. — Где же наш бача?

Стас и майор следили за удаляющейся фигурой. Афганец слегка прихрамывал.

— Надо спросить у чайханщика, кто это такой, — проговорил майор. — Вообще тут каждый второй падазроны тып[219]. Этот похож мордой лица на хазарейца. Соглядатай Саида Джаграна?

Майор любил ввернуть какое-нибудь белорусское словечко, хотя, как сам признавался, с пеленок говорил по-русски. Но в деревне у бабы с дедом слыхал и белорусскую речь — беларускую гаворку. И вот теперь по ней затосковал, ага. Мы, славяне, привязаны за пупок до самой смерти к айчыне[220].

А морда лица, в этом не было никакого расизма. Он и о себе так говорил с утра, похлопывая по мятым щекам, заплывшим глазам: «морда асобы». Асоба — лицо по-белорусски.

— Значит, говоришь, валит вихура, — сказал майор, снимая белую пляжную кепку и поглаживая лысоватую мокрую голову. — Эх-хо-хо. Уже б я дослужился до капитана да ходил бы по морям и акиянам. Зачем бросил? Сменял бескозырку на козырь ментовский. А точно ль козырь-то? Шторм-то всяко лучше этой пыльной бури. — Он повернул голову на короткой шее и посмотрел на лейтенанта. — Хотел бы апынуцца зараз на моры?[221]

Стас уныло кивнул.

— Ты, я гляжу, в последнее время как-то обмяк, хлопец, — сказал Новицкий. — Тут бы и надо в отпуск, да, согласен. Но сам не поеду, — решительно добавил он и пристукнул кулаком по глиняному кубу.

В общем, и лейтенант был с ним согласен. Лучше уж от и до, чем потом снова втягиваться.

А двое из шайки толмачей в отпуске уже побывали. Кроме Федьки Коня, хотя какой ему-то еще отпуск? Живет как у… дяди за пазухой. Так и есть. Они описывали ему Москву, встречи с родными, сообщали новости о вияйцах, как они в шутку называли себя и всех выпускников: кто, где, куда, с кем. Юрка писал об этом азартно, а вот Генка Карасев, он же Сунь Укун, вопреки своей роли и натуре, подпускал меланхолию. И причиной тому был буддизм. Он не оставлял своих штудий и делился соображениями и наблюдениями:

Буддизм любопытная штука. В принципе, то же говорит и христианство: мол, суета сует, все суета и ничего нового под солнцем. И там насчет воздержания, не убий и так далее. Базовые принципы цивилизации. Которые все время почему-то шатаются и разрушаются и снова восстанавливаются. И воззвание: возлюби ближнего, как себя, или даже сильнее, чем себя, любимого и драгоценного. Но в буддизме отречение от себя — прямо скажем, краеугольный камень. В христианстве этот камень — все-таки бог, а потом уже людская масса и отдельные ее представители. В буддизме не так. Там вообще нет бога. Просто нету, да и все. А как все тогда возникло? Да черт его знает. Возникло, и все. Будда на все такие каверзные вопросы не любил отвечать. Не это главное. Это у Достоевского, да? Какая мне разница, восходит ли солнце или земля кружится около него, если человек здесь страдает. А он страдает. Ты, Бацзе, лучше нас убедился в этом. Вот Гаутама и толковал про то — жизнь есть страдание и надо одолеть его. А как? Обуздать психику, обуздать тело. Кстати, христиане — о том же. Был такой Франциск Ассизский у них, так он тело называл братом Ослом. Ха! Ничего так? Коротко и ясно. А буддисты развернули вокруг Осла целую философию. Трактаты накатали. Как правильно пинать брата Осла. Там йоги всякие показали, чего можно добиться. Ты же смотрел фильм «Индийские йоги, кто они?». Лихие ребята. Его закапывают в могилу, натурально. Три дня проходит. Откапывают. Он встает, отряхается, лыбится. И, как наш Рахметов, на гвоздях запросто почивают, в дупле живут, в пещере. На угольях «Яблочко» отплясывают. Но главное у них все-таки — переубедить не брата Осла, а брата Обезьяну. Как тебе моя самокритика? А ведь я мог сказать «поросенка». Ведь хоть ты мне и друг, но истина дороже. Но истина все-таки в Обезьяне. Наша психика она и есть. Какие корчи и прыжки, вот удавилась бы с тоски. Ага? Крылов тот еще будуист. Это мне сынишка сестры: а ты, дядя Гена, будуист? Видно, у родичей разговор шел, он и запомнил. Да какой я будуист. Все-таки вопреки просьбам Будды и его заветам последователи пустились во все тяжкие и превратили-таки столь хорошее и умное учение в опиум для народа. А я опиум не курю. Воспитан батькой по-другому. Он говорил мне: сынок, не верь мзду берущим. А они — берут. Ради того и хлопочут. Ну ладно. Про что мы? Про Обезьяну. Обезьяна — наша психика. Буддисты говорят «набор дхарм». Дхармы — такие психические единицы, что ли. Ну типа. И каждая личность — не личность, а только набор дхарм. Рой такой. Только не пчел, дружище, а мух. Вокруг чего они вьются? Вот в этом весь их пафос. Карма и есть, как правило, такая кучка у каждого. А как видимая кучка уменьшается, карма прозрачная, как мед, растет. Короче, есть карма мух и есть карма пчел. Врубаешься? Ну вот. Наглядно? Это я сам придумал только что, гуляя по Арбату и толкаясь. Так просто, решил прошвырнуться, поглазеть. Москвички завлекательные и как будто одинокие и так и ждут ухажера. Хотя, на самом деле, тут девяносто процентов зевак со всего Союза, ну и иностранцы попадаются, даже и мои любимые ханьцы. Отвлекают эти представительницы человечества с накрашенными губами от чистых помыслов философа Сунь Укуна. И философ дает пинка брату Ослу, с которым и гуляет. А еще тут с ними и сестренка Обезьяна, ну та самая, которая рожи корчит в зеркальце.

О чем это я вообще? Ах да, проповедь учения затеял.

Да, так вот. Буддизм и обучает пинать этого братца Осла и драть за космы сестренку Обезьяну. И если настоящий буддист еще соглашается признать «я» в физическом смысле, то «я» в духовном — никак и ни за что. Такие пироги. Нету этого «я». Нету личности, ни фига. А кто же мы тогда с тобой? Вот спросить бы Далай-ламу. Или сам он. Ну что скрывается за именем Стас Науменко? Или Генка Карасев? Или Юрка Васильев. Про Федьку говорить нечего, ясно, что там скрывается Конь в пальто и фраке, типа меломан, любитель классики, Чайковского с Бахом, а мы-то знаем, зачем этот антураж и что это за коленкор такой.

Кто мы? Если серьезно. Набор каких-то желаний, помыслов… А они точно наши? Твоя Люба мне как-то писала про Борхеса, аргентинского писателя, что тот ненавидел романы, предпочитая писать коротко и убедительно. Рассказ, и баста. Люба его обожает. (Прости, Люба, предателя.) Но ты не ревнуй. Этот Борхес полуслепец и вообще древний старец. И я даже не уверен, что он еще не склеил ласты. Но мысль его четкая, дружище Бацзе. Чего рассусоливать, ежели есть только три или четыре, не помню, конька у всего человечества. Подумай какие, это тебе домашнее задание. (Чур, у Любы не спрашивать.)

А на этом — пока!

С московским китайским приветом,

Король обезьян (и ослов) Сунь Укун

Новицкий озадаченно смотрел на глиняный куб, что-то соображая. И снова ударил — уже не кулаком, а ногой. Посмотрел вопросительно на лейтенанта.

— Слышишь?

— Нет, — ответил Стас и чуть не расхохотался.

Майор в этой дурацкой кепке, в афганской одежде с облупленным носом и водянистыми глазами был нелепо похож на мастера дзен из того коана про повара, и садовника, и птичку. И он снова двинул ногой по кубу.

— Гудит, — сказал майор, осматривая тумбу. — Значит, пустая…

Стас снова посмотрел на свежезалепленную сторону куба и вяло подумал, что вокруг глиняное царство. Он хотел сказать Новицкому про заплату, которому та не была видна, но тут бача принес шашлыки, завернутые в лепешки. Каждый взял по такому лепешечному конверту с торчащими тремя шампурами, на которые и были нанизаны ароматные кусочки мяса. Бача белозубо улыбался.

— Ай, ташакур, добре, добре, — говорил Георгий Трофимович, вытаскивая порцию шашлыка.

Стас тоже вынул один шампур, торопливо попробовал стянуть мясо зубами, да обжегся, железный шомпол еще был горячий.

— Куда торопишься, — пробормотал майор, — чревоугодник.

Да, поесть Стас любил. И правда — Бацзе. Клички просто так не прирастают. Люба в письмах называет его Бодзиком, а он ее Сюанзанчиком. И ведь действительно, ум у нее просветленный. И мясо она не жалует. Правда, никакому Будде не поклоняется. Ее боги живут на Западе: Салливан, Корбюзье, Райт, их, конечно, больше, но разве всех упомнишь. Да, еще и Гауди, коего и Сунь Укун упоминал, вернее, его Аиша. Город-сад, о нем Сюанзанчик мечтает. А тут уже без персидских садов и садов Семирамиды не обойтись. Но ей хочется создать истинно западный сад. Что это такое?..

Смешно все-таки, что та книга называется «Путешествие на Запад». Русское ухо никогда не смирится, что имеются в виду земли Средней Азии, а потом и вообще Афган, Индия.

Майор оторвал кусок лепешки и снимал им мясо, отправлял в рот, смачно жевал. Стас облизывал обожженные губы, дул на шашлык. Слева послышались хлопки. Он посмотрел. За речкой над жилищем врача, зеленеющим тополями и садовыми деревьями взмывали белые голуби. А хлопки были похожи на выстрелы.

— О чем он пишет? — спросил майор, тоже смотревший в ту сторону.

— Кто? — не понял Стас.

— Да хозяин этого хуторка.

— Он же врач, — напомнил Стас.

Майор кивнул, жуя, взял пиалу и прихлебнул.

— Но по совместительству и писатель. Как наш Антон Павлович. А ты не знал?

— Не-е-т, — удивленно протянул Стас. — А… когда… как это вам, Георгий Трофимович, стало известно?

Майор ухмыльнулся.

— Я сразу все знал.

— И не говорили?

— Кто хочет знать, тот знает, — отозвался майор и оторвал еще кусок лепешки. — Ты, лейтенант, толмач, а я — опер.

Стас изучающе смотрел на опера в пляжной кепке.

— А мне комсомолец Абу Хафс ничего не сказал про него. Я ведь спрашивал о писателях…

Майор кивнул.

— Ну он же не пуштунский писатель. Как Абу Хафс. Хе-хе. Нет, Абу Хафс только доносы пишет, то бишь уведомления. А этот… Он таджик. Азиз Назари.

— И что пишет? — спросил Стас наконец, отправляя в рот, очень аккуратно, чтобы не задевать обожженных губ, кусочек мяса.

— А шут его знает, — откликнулся майор. — Но вот про одну книжку мне доподлинно известно: «Древности Газни».

— Древности… — повторил Стас.

— Ну да. Там про эти два минарета… — Майор повел головой назад, туда, где вдалеке стояли два ветшающих минарета двенадцатого века. — Ну еще… это… да! Про кладбище, конечно, про крепость, гробницу султана… как бишь его…

— Махмуда.

— Ага. И вон, про Тепе Сардар. — Майор ткнул жирным пальцем на холм позади и левее дома-крепости писателя-врача.

Стас знал, что там находятся какие-то древние развалины, но какие именно, не мог уточнить.

— Там был монастырь буддистов, — сказал майор.

Стас ошеломленно глядел на мокрое лицо майора.

— У вас что, есть эта книжка? — тихо спросил он.

— Нет. Но один… информатор обещал достать, — довольно ответил майор и, погодя чуть, добавил: — Берснев. Чтобы мы читали нужные книги, а не всяких мелкобуржуазных гоголей.

— Так она на русском? — спросил Стас.

— Хе-хе, не-а, не успели еще перетолмачить, — ответил майор. — Вот ты и переведешь. А пока — вот эту. — И с этими словами он полез в командирскую кожаную сумку, всегда висевшую у него на боку, но спохватился и сначала тщательно вытер пальцы, а потом уже и достал книжку. — Держи, лейтенант.

И он протянул потрепанную книжку в мягкой темно-вишневой обложке, испещренной изумрудной вязью персидских письмен.

Заторможенность.

Стас уже не помнит, когда это началось. Возможно, сразу, как только он вышел, высунул голову из прилетевшего вертолета. Из Кабула прилетевшего. Или даже когда самолет приземлился в Кабуле. И лицо ему овеяло дыхание этой страны, восточной утробы. И время начало искажаться. А может, это все происходило незаметно. Он уже и не помнит. Скорее всего, так ему кажется сейчас, ну что время начало как-то искажаться. Но ведь с ним, со временем, и в самом деле что-то происходило. И происходит. И эти изменения медленно накапливались, накапливались. Накапливаются… Иногда случались такие просверки, ну в духе упражнений Сунь Укуна «Хэ!» — будто невидимые ладони хлопали перед носом и Стас-Бацзе пробужденно озирался и видел саманные плоские дома, тополя, очертания гор, людей в накидках, чалмах, чадрах, паранджах, осликов и верблюдов, разрисованные автобусы. И этот мир жил по своим законам. И Бацзе с ним уже сосуществовал и ничему не удивлялся. Привык и к войне. И она тут была какой-то неторопливой. Но временами — стремительной, как бросок кобры. И эти броски были похлеще упражнения «Хэ!». Но возбуждение-пробуждение быстро проходило. И снова воцарялось странное состояние… — как бы это назвать? Нет, не забытья. А вот, скорее, полузабытья. Словно все уже окончилось и обернулось воспоминаниями. И ты воспринимаешь всё сквозь толщу времени и пространства. Но, вероятно, осмысленная жизнь только и возможна с некоторой задержкой? Ведь и мысль — сперва только мысль, а потом уже вылупляется словом. Или до слова это не мысль еще? Полумысль-получувство? Так и жизнь в настоящем — полужизнь. Когда она вообще происходит? Жизнь?

«Когда ты слушаешь музыку», — таков ответ Коня на все эти вопросы впавшего в восточное умозрение, по словам Любы, Бацзе. Например, «Метаморфозы» Штрауса. Или его же «Альпийскую симфонию». Или «Гибель богов» нового кумира Вагнера.

«Ой, когда, когда, — отвечала Люба, — всегда!»

«Я и не живу вообще, — писал Ша Сэн Васильев, — в отличие от тебя. А ты еще спрашиваешь. Ты воюешь, а это и есть жизнь на все сто». «На самом деле жизнь проста, но мы настойчиво ее усложняем, говаривал старина Конфуций», — написал Сунь Укун.

Проста?

Стас заторможенно разглядывал обложку книжки, пахнущей какой-то травой, корой, дымом, читал название: «Сайр ал-’ибад ила-л-ма’ад»[222]. Майор с улыбкой наблюдал за ним и снова уплетал шашлык.

— Так это же… — пробормотал Стас, взглядывая на майора.

— Ну да, то, что ты заказывал Жамааху, его сынку Рахмдилу. Когда он вернулся из Ирана с товаром, то не только табачку привез, чай, но и тебе подарочек. Да я решил придержать и успел им сделать знак помалкивать. Они всё поняли. И как ты подошел, уже и виду не показывали. Хе-хе. Так что с днем рождения, лейтенант! — И майор поднял пиалу.

Стас машинально поднял и свою, и они чокнулись зеленым чаем.

— Хотел на тормозах? Дзень нараджэння утаить? Э-э, нет. Вечером усядемся плотно и дружно. А книжку потому сейчас и дарю, что там обязательно подтянутся ребятишки с Берсневым. И ему может и не понравиться эта книжка.

Стас не забыл, помнил, что сегодня ему исполняется двадцать четыре. Но как-то заторможенно не думал об этом.

— И вечером тебя ждет другой падарунок, — пообещал майор, хитро прищуриваясь и произнося с нажимом и значением, — таварыш лейтэнант. Годы-то уже у тебя подперли, хе-хе. Пора меняться.

Стас снова смотрел на обложку: «Сайр ал-’ибад ила-л-ма’ад». Это была поэма Санаи. Сюань-цзан, настоящий Сюань-цзан, китайский монах из седьмого века, отправлялся тоже за книгами и много их привез. Но, пожалуй, главной его книгой стала написанная им самим. А вот и Стас раздобыл книгу. Тут явная синхронность. И что-то еще. Он раскрыл книгу. Выпущена в 1357 году в Исфахане.

— Чего там пишут? — спросил, причмокивая, майор.

Стас начал переводить:

— «Вступление. Прекрасно, о подобный султану вестник… Трон… трон происходит от воды и корона твоя огненная»[223].

Майор дотронулся до мятого козырька своей кепки и снова приступил к трапезе.

— «Не от праха он, но страж праху!»

— Сдается мне, что уже и сам чую какой-то звук, — сказал майор, переставая жевать и прислушиваясь. — Гудит?..

— «Ты достигаешь эфира… пересекаешь сушу… Ты источник движения и шаг».

— Ишак? — не расслышал майор.

— «Тебя нигде нет и ты всюду… — завороженно продолжал двигать обожженными губами Стас. — Ты движение и пауза калама».

— Палочка для письма, — промолвил понимающе майор.

— «Святая первая буква — ты».

— Ладно, лейтенант, давай рубай, потом почитаешь. И мне переведешь. В оперативной работе все сгодится. Завтра будем гутарыць с этим Чеховым. Абу Хафс показал на него. Надо определиться, чего это у них: межнациональная разборка или действительно «Чехов» имеет отношение к антиправительственным прокламациям. Ты там мне найди в этой книжке какой-нибудь, как говорится, пэрл. Афарызм. Выучу и бабахну… Заявимся прямо к нему. Хазрат Абдул какие-то церемонии предлагает — мол, негоже тревожить дом такого уважаемого человека. Наивный. Дом — моя крепость, пока в него не зашли чужие без спросу. А как зашли, это уже не крепость, а узилище. Так и треножит по рукам и ногам. Разумець надо.

«Жаль, что нет второй поэмы, — невольно подумал Стас, услышав эту новость. — „Обнесенный стеной сад истины“ открывается…»

Надо было и впрямь есть шашлык с лепешками да запивать чаем, но лейтенант не мог оторваться от потрепанной замызганной книжки. Во вступлении говорилось, что «ты холмы на водах поднимаешь, касаешься локонов, будто самшитовым гребнем, рвешь одежду розы, сторожишь кварталы, странствуешь по горам и равнинам».

Речь шла о ветре.

«Пни эфир и море! Разбей шатер на макушке Плеяд!» — еще успел прочитать Станислав Науменко и тоже услыхал уже явственный характерный гул. Поднял глаза и увидел вдали помутневшее небо и реющий в выси прах. В короне из праха, а не из огня шел Вихура. Но тут же его внимание привлекло движение справа, за речкой. Это был верблюд с какой-то поклажей, за ним стройно вышагивал другой навьюченный верблюд, и еще шли верблюды. Погонщик спускался с первым верблюдом в поводу к тощей серой речке, видимо, намереваясь поить животных.

И точно, верблюд вошел в поток и склонил горбоносую глазастую голову, вытянул мягкие большие губы и принялся пить. Другие люди в пестрых халатах и плотно повязанных тюрбанах и каких-то темных шапках подводили остальных верблюдов к реке. На последнем верблюде желтой яркой масти резко вырисовывалась фигура в халате цвета шафрана, в черной шапочке и с выцветшим бледно-голубым зонтом.

Лейтенант смотрел на караван со странным чувством. Ему почудилось, что он уже видел его здесь. Или где-то читал об этом.

Погонщик подошел к всаднику, помог ему слезть и подвел его верблюда тоже к реке. Обернувшись, он что-то говорил и показывал на Тепе Сардар. Человек в черной шапочке смотрел на рыжий холм с развалинами. Другой человек что-то прокричал, и все обернулись к востоку: там над сопками, рощами, домами уже пучилось бурое великое облако с белесыми краями.

— Забирай уже с собой, — бросил майор, дожевывая и допивая. — В машине съешь.

Стас растерянно посмотрел на него, сунул за ремень книгу, взял лепешку и все еще завернутый в нее шашлык.

— А мед?

Майор махнул рукой, взял пиалу с медом и начал пить его.

И в этот момент самум ударил. Но ударил он откуда-то изнутри, снизу, словно глиняный куб и был макушкой Плеяд посреди эфира и моря.

Глава 31

Вихара содрогнулась, и с потолка посыпались кусочки мелкой глины прямо в глиняные плошки с едой, все монахи дружно вздернули головы, таращась на потолок.

— Бху-кампа![224] — раздался крик и тут же ударили в гонги.

— Зель-зеле![225]

Двое или трое монахов подскочили и кинулись со всех ног к выходу. Другие тоже двинулись к выходу, явно сдерживая прыть и стараясь выглядеть спокойными, бесстрастными. Последними выходили Таджика Джьотиш, Чаматкарана и Махакайя с Хайей. У выхода все остановились. Сверху сыпалась глина, раздавался неясный гул, который не столько был слышен, сколько ощущался ногами и всем телом. Чаматкарана обратил свои удивленные глаза на гостей и кивнул на выход. Но те посмотрели на старика Таджику Джьотиша. Старик беззубо улыбался и отрицательно качал головой.

— Наставник, подумайте о Бэйхае! — громко воскликнул Хайя.

И Махакайя быстро вышел. Следом Хайя, Чаматкарана и старик Таджика Джьотиш с безмятежной улыбкой.

На улицу высыпали все обитатели монастыря Приносящего весну фламинго, а также караванщики. Махакайя побежал к стойлам, но караванщики уже выводили верблюдов и белого старого коня. Конь кивал Махакайе, тот водил ладонью по его морде. Ветер все не утихал, по двору кружились пыльные вихри. Было жарко. Все оглядывались на монастырские постройки, на вихару, на храм. Махакайя смотрел мимо коня на статую лежащего на правом боку Будды и думал, что озарение, происшедшее всего лишь вчера, длится и длится. Его сполохи то и дело освещают весь остов изнутри. Он весь охвачен этим.

Земля все-таки оставалась прочной под ногами. И строения стояли, но… слегка сотрясались. Особенно это было заметно по ступе, по ее белому навершию. Или так казалось из-за пыльных вихрей.

Махакайя вспоминал удар землетрясения. Он пришел откуда-то издалека. Махакайя отчетливо помнил, что внезапно ощутил происшедшее еще до того, как все покачнулось и посыпалась труха.

Толчок был словно долгий полет тугого и тяжелого звука-ветра… в акаше. Как некий кулак этот удар мчался сквозь адхван[226], но не вперед, а назад, это Махакайя осознал ясно. Эпицентр этого удара, то, что называют дичжэнь[227], — был где-то далеко и в то же время совсем рядом. В то же время! Да, время и было совсем не то же, как если бы Махакайя еще только шел в Индию много лет назад и остановился в этом монастыре Приносящего весну фламинго, и это было настоящей кшаной[228]. А удар пришел из кшаны, свершающейся через несколько лет. Но… по дороге в Индию Махакайя не заходил сюда. Он здесь впервые. А уже как будто и бывал. В прошлой жизни? Но дух Глубоких песков, как объяснял ему настоятель монастыря на краю Большой Пустыни Текучих Песков, уже не давал ему пройти за сутрами дважды, кости его остова были в правом и в левом мешках Незнакомца в тростниковой шляпе. Как же он мог здесь побывать?

Ветер швырнул в лицо пригоршню пыли, Махакайя отвернулся, прячась за доброй мордой Бэйхая… Удивительно: сколько человек сопутствовали ему и все рано или поздно где-то покидали его — кто еще на заставе Юймэньгуань, кто-то на краю Большой Пустыни Текучих Песков, кто-то перед горами, называемыми также Небесными, кто-то на языке Пань-гу, кто-то на дорогах от Горячего моря до Железных Ворот, и потом в Капише, в Больших Снежных Горах, в Нагарахаре, и дальше в пути по Индиям до морей и обратно; кто-то заболевал, с кем-то приключалось несчастье, кто-то переживал разочарование и впадал в отчаяние и решал вернуться, кому-то, как спутнику Фа-сяня, приходился по сердцу тот или иной монастырь, и, если тамошний настоятель не возражал, монах оставался. Идти было трудно сквозь зной и холод, снег и дождь, переправляться через огромные спокойно-величавые реки и бурные потоки, идти среди болот в душных тлетворных испарениях, продираться сквозь заросли густых лесов, шагать по каменистым пустыням и горным тропам, над которыми кружат огромные птицы, высматривающие добычу; ночевать зачастую под открытым небом у огня, в облаках вездесущих насекомых, под крики ночных птиц и трубные кличи слонов, а то и рык хищного зверя; идти сквозь иллюзорные миры Мары… А это было не менее трудно, чем все остальное. Хотя и все остальное ведь покров Майи. И сквозь них течет поток дхарм… Можно назвать его караваном за сутрами, а потом уже караваном с сутрами. Пропадали и животные, уносимые течением бешеных рек, гибнущие под камнепадом, угоняемые ночными ворами, падавшие от усталости и внезапной болезни.

Но верный товарищ Бэйхай все еще сопровождал его.

За это время он сильно постарел, стал слабее, раздражительнее. Бэйхай уже не так хорошо видел. Но чутко ловил свое имя, если его произносил Махакайя. Издали он шел на зов, даже если безмерно устал и лег в тени древа. Будил он монаха иногда, если в ночи появлялась какая-то опасность, а также если надвигался песчаный буран или собиралась гроза. На нем уже появились отметины пути: одно ухо было наполовину оторвано, — и это сделала ночная птица, она вдруг напала на коня, если это была и вправду птица, а не прета на крыльях; на шее бугрились два рубца от пролетевших со скалы острых камней; и на крупе большая вмятина — зажившая рана от удара дикой лошади еще по дороге к Железным Воротам, Бэйхай, впрочем, сам виноват: пошел за ней однажды под утро, переплыл реку — дикие лошади паслись там — и потянулся за этой большой гнедой кобылицей, но та вскинулась на дыбы и обрушила на чужака свои копыта, и тут же добавили другие, дикие кони. Бэйхай едва ноги унес из этого вольного стада. И Махакайя прочел ему три главы из «Сутры сорока двух глав, сказанных Буддой»: «Будда сказал: человек, зависящий от жены и семьи — в оковах; но если заключение окончено, то другое — нет, ведь в мыслях от жены не избавиться. Не подстегивай чувственную любовь к телу; пусть и терзают они тебя, желания, будто тигры. Знай, что желание формы — тела — препятствие на Пути. Будда сказал: нет большей любви, чем любовное желание формы; и если ею охвачен, то все великое исчезает. Привязанность к одному вовлекает в двойственность. Тогда даже и небесные существа не будут действовать так, как того требует Путь. Огонь желаний сжигает тело. Будда сказал: это все равно что держать огонь и шагать против ветра»[229].

Конь его уныло слушал, это и сам Махакайя заметил. Ну так что ж. Скучно внимать, да весело пользоваться. Так говорил его наставник в Наланде, столетний Шилабхадра.

Толчки прекратились, но не ветер. Он все так же задувал из далеких пустынь и близких степей. Этот напор был изнурителен.

Толчки прекратились, но Махакайя еще ощущал некую дрожь акаши… Акаши? Но ведь так начинается новый мир, новая кальпа: по акаше, немыслимому пространству, которое все-таки можно помыслить, пробегает дрожь первых ветерков, которые делаются все сильнее, сильнее, пока не свиваются в прочный, как алмаз, круг, что вытягивается вверх подобно цилиндру, а на этом цилиндре воздвигается такой же из воды. Так возникает основа нового мира, новой кальпы. Но еще не прошла эта кальпа. А вот удар ветра как раз и будет последним для Самвартастхаикальпы после нескольких разрушений огнем и водой. Удар ветра будет самым яростным и опустошительным. Но Самвартастхаикальпа ли сейчас? Нет. Скорее всего, как учил Шилабхадра в Наланде, еще только Первая антаракальпа Вивартастхаикальпы, кальпы стабильности и прочности. И люди живут, как Татхагата, меньше ста лет. (А сам Шилабхадра все-таки перевалил за этот рубеж. И это свидетельство, что он… «Нет никакого свидетельства!» — ворчливо восклицал старик с огромным черепом, похожим на диковинную шкатулку, с отвислыми ушами и морщинистым зобом, делавшим его похожим на какую-то птицу — ту, что пикирует в озерах и дельтах рек за рыбой, как трезубец небожителя. И он был прав. Ведь Татхагата прожил меньше, чем он.) Но эта Первая антаракальпа закончится озверением, когда люди будут истреблять друг друга только по одной причине: ненависти к роду людей; и дети начнут уничтожать родителей. Потом, правда, снова начнется очеловечивание и Вторая антаракальпа. Выжившие выйдут из лесов и пещер.

Нет, это еще не полное разрушение… И пыльный горячий ветер — лишь его предвестник. И он дует из грядущих кальп? Может ли такое быть?

Махакайя смутился. Это скорее напоминало пустые речи иноверцев, чьи храмы с крестами были и в Чанъани. Какие-то видения, записанные в их книге. Некий святой будто бы видел ужасы будущего.

Увидеть будущее якобы мог и жрец в ставке Тун-Джабгу-хана…

— Но это все выдумки, — сказал Махакайя монахам, которые снова собрались в зале, чтобы продолжить поучительное слушание бхикшу.

…Итак, в большом шатре, изукрашенном изнутри золотыми птицами и алыми цветами, устеленном яркими коврами, с дастарханом, уставленным огромными блюдами с фруктами, на некотором возвышении восседал скуластый каган с большим хрящеватым носом, слева его молодой сын, справа, наверное, тоже сын, — у них обоих были такие же, как у кагана, носы, — и дальше сидели приближенные в богатых шелковых халатах. Позади стояли свирепого вида воины в кольчугах и шлемах. По чашам разлили вино, и все подняли их. Человек средних лет, с лицом смуглым и остроносым, ястребиным, встал и заговорил. Вдруг выхватил из рукава своего пестрого халата перо и, обмакнув его в вино, начал разбрызгивать пахучие капли направо и налево. И затем возвел свои острые глаза и что-то гортанно возгласил. И все ему хором ответили. И тогда он осушил свою чашу. За ним и все стали пить.

— Пей! — перевел Тамачи веление кагана.

Но Махакайя отвечал, что последователю учения этого делать нельзя.

— Почему?

Махакайя тогда спросил, стоит ли стража у юрты кагана ночью?

— Да. И днем и ночью, — был ответ.

Махакайя кивнул и спросил, можно ли стражникам нести службу пьяными?

— Нет.

— И мы, монахи, — как стражники, — сказал Махакайя.

— Что же вы охраняете?

— Три сокровища. Будду, Дхарму и Сангху.

Каган попросил разъяснить. Махакайя все объяснил. Каган сощурил глаза и провел рукой по подбородку, кинул какую-то реплику через плечо, и тут же слуга поставил перед монахами кувшины с виноградным соком. Но Тумиду попросил себе вина. Значит, он снова отступил. И когда внесли на огромных блюдах дымящуюся баранину и телятину, он проворно принялся за жирное мясо. Монахи же есть не стали. И снова каган попросил разъяснения. Махакайя ответил просто, назвав главный обет ахимсы — непричинения вреда живому. Окружающим это не понравилось. Особенно тому сыну-охотнику. Он начал быстро говорить, горячась. Но каган лишь что-то коротко сказал, и сын-охотник, а за ним и остальные смолкли. Каган потеребил бородку и снова велел что-то. Через некоторое время слуги принесли монахам рис, творожные лепешки, мед. Махакайя благодарил его. Монахи с удовольствием приступили к трапезе. Наблюдавший за ними каган с легкой усмешкой спросил, вкусно ли? Монахи кивали и благодарили его.

— Но, чтобы угостить этим вас, неутомимые путники, — сказал каган, — мне приходится держать войско на резвых скакунах. Иначе явятся ближние соседи и дальние жители и всё заберут. Даже мои родственники могут забрать. Лихие люди и вас не пожалеют. Закон этой жизни — меч. Меч кружится, и его звук всех отрезвляет. Меч молчит, и начинают жужжать чужие мечи. Такова музыка этого мира. Но мы сейчас будем слушать другую музыку. — И он хлопнул в ладоши.

Тут же в юрту стали входить люди с барабанами, дудками и другими инструментами.

— Сыграйте для этих… — Каган запнулся и продолжил: — …виноградных детей!

И Тамачи перевел. А музыканты уже заиграли. Это была музыка северных и западных варваров. Такую уже полюбили в Чанъани давно. И музыканты Чанъани многое переняли у них, даже и инструменты, тот же эрху. В музыке тех и других было что-то общее, об этом толковал еще светлоглазый бородач Рамтиш, флейтист из Согда, какой-то неуловимый ветерок родства, хотя музыка Хань, конечно, богаче и благороднее, мелодичнее, в то время как музыка северных и западных варваров грубее, отрывистее, заносчивее. Рамтиш хотел отыскать другую музыку — третью. Он говорил, что такая музыка есть в мире, она где-то уже звучит. Может, в неведомых странах. А может, и в пещерных небесах.

И Махакайе сейчас в вихаре монастыря Приносящего весну фламинго почудилось, что он знает, слышал такую музыку… Не в Западном крае, не в Индиях… А где же? Невероятную, невообразимую музыку, смущающую ум и сердце, но и окрыляющую и очищающую сознание. Наставник Шилабхадра из Наланды на вопрос об акаше ответил как-то, что у брахманов это пространство только звука… И сейчас Махакайя хотел бы снова спросить, не звучит ли в акаше музыка? И не ее ли он прямо сейчас слышит? Но наставник уже покинул сансару. Весть об этом пришла, когда Махакайя возвращался с морских побережий на юге Индий.

Да и как бы Махакайя сумел передать наставнику эту новую невероятную музыку? Тем более что старец по временам совсем был глух, да еще в последний год пребывания Махакайи в монастыре Наланда с ним стало происходить это: то все слышит, то внезапно глохнет напрочь. Или просто он то и дело погружался в неслышание?

Как погрузился в абсолютную тишину некоторое время назад, вот, когда заколебалась земля, кто-то еще, какой-то далекий незнакомец. Махакайя это отчетливо понял.

А пиршество в юрте продолжалось.

Глава 32

Звучала музыка, все радовались обильному угощению, доброму расположению кагана. Он расспрашивал Махакайю о Чанъани, о монастырской жизни, о книгах, обычаях, о дороге и обещал настоящую помощь, а не такую смехотворную, какую оказал ему правитель с той стороны Небесных гор. Разве можно было отправлять такой нелепый караван в ледяную пасть Небесных гор? Это чудо, что они перевалили горы и живьем спустились сюда.

Махакайя напомнил о том, что сын кагана их и спас.

— Но я слышал, — сказал каган, глядя с какой-то затаенной мыслью на Махакайю, — что одному вашему нездоровится?

Махакайя ответил утвердительно.

— И еще, — продолжал каган, теребя бородку пальцами, унизанными золотыми кольцами, — я слышал, что он вошел в воды нашего Горячего моря и окунулся?

Махакайя молча смотрел на кагана.

— Так ли это, монах?

Махакайя кивнул.

Каган сощурился. Жрец с ястребиным молодым светящимся смуглым лицом что-то резко сказал. Слева и справа послышались другие голоса. Каган сделал знак, и голоса смолкли.

— Веселитесь! — сказал каган.

И музыканты заиграли жарче и громче.

После пиршества монахам дали яств с собой для оставшегося в той юрте, где они жили, Ши-гао. Но когда они вернулись в свою юрту и предложили ему поесть, тот со стоном отказался.

На следующий день явился Тамачи с приглашением снова пожаловать в юрту владыки. И обязательно прийти всем до одного. Это уже не просьба, добавил Тамачи. Махакайя пытался разузнать у него подробности, но Тамачи отвечал уклончиво. И монахи собрались, заставили встать и Ши-гао и, помогая ему, пошли. На этот раз в юрте почти никого не было, кроме воинов, слуг и жреца. Каган восседал на прежнем месте. Он спросил, всего ли у гостей в достатке? Как им живется в юрте? Потом каган снова расспрашивал Махакайю о цели его путешествия и вдруг предложил ему остаться.

Махакайя с удивлением воззрился на кагана.

— Останься. Твои спутники пусть возвращаются. Будет караван, и они смогут уйти. А ты живи здесь. Я хочу внимать твоим поучениям. Может быть, и я его приму, это учение. А впереди тебя ожидают одни лишь невзгоды. И народы, живущие там, дики и свирепы. Они недостойны твоих слов. Я дам тебе все, что нужно для твоего служения.

Махакайя, справившись с замешательством, отвечал, что может какое-то время пожить здесь, разъясняя учение и читая сутры, но отказаться от намеченной цели — нет, это выше его сил. Он идет за мудростью, которую можно сравнить с рекой и источником. Воды Желтой реки так зовутся, потому что они действительно желты. Но ему говорил один человек, согдиец, Рамтиш, побывавший на ее истоке, что там, среди камней течет чистейшая вода. Музыкант, он искал такую же чистую мелодию. Так и с учением Бхагавана[230].

— Поэтому я направил стопы через пустыню и горы и дальше, чтобы дойти до истока.

Каган слушал, теребя бородку.

— И меня ждут монахи всей Поднебесной, — добавил Махакайя.

Это, пожалуй, прозвучало особенно убедительно для ушей кагана. Он кивнул. И перевел глаза на Ши-гао. Тот выглядел жалко. Лицо его стало одутловатым, глаза лихорадочно блестели, губы пересохли.

— Это ты входил в Горячее море? — перевел Тамачи вопрос кагана.

— Да, это был я.

— Зачем? — перевел Тамачи новый вопрос.

Ши-гао, задыхаясь, отвечал, что его бил озноб, и он хотел согреться, зная, что это Горячее море.

— Согрелся? — щурясь, спросил каган.

Ши-гао мгновенье раздумывал и ответил:

— Нет.

Каган помолчал.

— Знал ли ты, что Горячее море священно? — перевел его следующий вопрос Тамачи.

Ши-гао отрицательно покачал головой.

— Но ты хотел не только согреться, но и исцелиться? — вдруг подал голос жрец с лицом, туго обтянутым молодой смуглой и какой-то сияющей кожей.

Ши-гао посмотрел на него и кивнул.

— Как же ты мог на это надеяться, если бы не ведал, что вода не простая? — снова спросил жрец.

Ши-гао не отвечал. Жрец что-то сказал кагану. Тот, помолчав, кивнул. И тогда жрец обратился ко всем. Тамачи перевел:

— Ваш спутник подлежит смерти.

Стало тихо. Только и слышно было тяжелое дыхание Ши-гао.

Жрец встал и, воздевая руки, торжественно возгласил в тишине:

— Завтра на рассвете на берегу моря он будет разъят лошадьми и исчезнет в степи.

Все подавленно молчали. Ши-гао тоже безмолвствовал, тупо уставившись на ковер под ногами.

— А теперь ступайте с миром к себе, — сказал каган.

И все молча удалились.

Ши-гао хотел бежать, но к их юрте уже приставили двоих стражей.

Но днем к ним снова пришел Тамачи и попросил Махакайю следовать за ним. Монах шел, испытывая желание засыпать толмача вопросами, но сдерживался. Перед юртой кагана стояли два скакуна. Тамачи остановил монаха. Страж заглянул в юрту и вскоре оттуда появился каган. Он был в том зеленом, что и на охоте, халате, в сапогах и с шелковой алой повязкой на волосах, убранных сзади в косицу. Каган кивнул на гнедого скакуна, приглашая монаха садиться. И они вдвоем поехали по ставке с юртами, коновязями, воинами и слугами и вскоре оказались в покрытой уже желтыми травами степи. Монах оглянулся и увидел, что за ними следуют несколько всадников и Тамачи. Каган пустил своего скакуна вскачь. Монах раздумывал. Но подоспевший Тамачи огрел плеткой его скакуна, и тот помчался следом.

Справа простирался голубой шелк озера. Далеко за ним вырисовывалась зубчатая высь заснеженных гор. Воздух был свеж, напоен запахом трав и речных просторов. И этот полет на сильных скакунах, похожих на тех небесных коней, о которых рассказывал Шаоми, захватил монаха. Шафрановая его накидка развевалась, будто оперение зимородка. Каган нахлестывал скакуна и летел вперед. Позади скакали воины. И Махакайя вдруг думал, что середина мира уже здесь. Ханьцы называют свою империю Срединной и Поднебесной, но и эта степь с великим озером и цепью гор — Поднебесная, разве нет? А юрта кагана — ее центр, такой же, как Чанъань. Хотя есть здесь еще и город. В этом месте каган проводит летнее время. И владения его велики. Не столь огромны, как земли Срединной империи, но достаточны для полета на скакунах, для странствий с сутрами и для строительства ступ и храмов. И Махакайю уже занимала эта мысль. Он мог бы стать Бодхидхармой для этой степи и этих гор. Возвести здесь храмы, основать сангху. Может, для того он сюда и пришел? Но тут же ему сверкнул Небесный Волк — на юге, там, где ждут и поют Индии. Он еще раз взглянул. Нет, это ему показалось, что на южном небосклоне над водами озера проступила звезда. Он знал, что Небесного Волка можно иногда узреть и днем, но еще никогда сам не видел. Но зато ему сразу вспомнилась половина золотой маски Татхагаты из сна. Разве он нашел ее здесь?

Скакун кагана перешел на иноходь, потом вообще на шаг. Каган обернулся к Махакайе, обвел концом плетки синеву озерную, горы и спросил:

— Это похоже на мазню на шелке ваших умельцев? Только это не мазня, а живая драгоценность. И она принадлежит мне. — Вздохнув, он добавил: — Но все пребывает в невежестве. У нас мало писцов. Мало разумеющих грамоте. Совсем почти нет свитков, покрытых письменами. В городе огнепоклонники возвели свой храм, жгут там огонь. А больше храмов и нет. Жрец говорит, что наш храм — небо и горы… Но Срединная земля устроена по-другому. Мудрость и сила ее очевидны. Монах, я хочу, чтобы ты остался здесь.

Махакайя ехал рядом молча. Чуть позади ехал Тамачи.

— Что ты скажешь? — подал голос каган.

И тогда Махакайя поведал ему свой сон о Небесном Волке и половине золотой маски Татхагаты. Сон очень понравился кагану. Он щурился и улыбался, показывая желтые зубы, выступающие с обеих сторон сильные клыки. Махакайя в этот миг даже подумал, что он волк и есть. Да только не небесный.

— Хороший сон, — сказал наконец каган, покачиваясь в седле. — Когда взойдет эта звезда, покажи мне ее.

Махакайя отвечал, что для этого придется встать на рассвете, сейчас Небесный Волк восходит перед солнцем.

Махакайя попытался поговорить о судьбе Ши-гао, но каган оборвал его и, ударив скакуна плеткой, поскакал дальше.

Когда они вернулись, в юрте приговоренный к смерти лежал, свернувшись калачиком, как ребенок, а монахи читали мантру Устрашения демонов: «Ом Сapвa Тaтxaгaтa Мaни Шaтa Дxивaдe Джвaлa Джвaлa Дxapмaдxaтy Гapбxe Мaни Мaни Маха Мaни Хpидaя Мaни cвaxa». Замолчав, все уставились на монаха. Но тот лишь подхватил мантру, закрутил это колесо молитв с новой силой. Могли ли они спасти обреченного?

Всю ночь монахи не смыкали глаз, напевая мантры. Так что Тумиду ворчал, ворочаясь на своем месте, вставал, выходил справить нужду, снова ложился, всхрапывал и тут же пробуждался от монотонных голосов монахов. Ши-гао тоже сидел и, покачиваясь, пересиливая боль, читал со всеми.

Под утро Тамачи пришел за монахом и повел его к кагану. Силуэт его вырисовывался неподалеку от юрты. Махакайя окинул взглядом небо, усеянное звездами от далеких гор до смутных вод озера и дальше — до других гор. На востоке, там, где остался Чанъань и все Срединное царство, уже тлело красное шелковое покрывало. И оно разгоралось сильнее. Махакайя обратил лицо южнее. Но Небесного Волка не было видно. Тогда он предложил кагану пройти дальше. Они шли втроем среди юрт. И вдруг Махакайя остановился и указал на яркий зрак за водами.

— Вот он!

Каган смотрел некоторое время и рек:

— Сумбиле.

Монах глядел на Небесного Волка. А тот вперил свой алмазный глаз в монаха.

— Вот видишь, часть твоего сна здесь, — сказал каган. — Не есть ли это половина той маски?.. Нет? Что ж, тогда я велю отлить эту половину из чистейшего золота. И все свершится здесь.

Монах молчал.

Каган вздохнул:

— И кони не вытянут в струнку твоего спутника, и струнка не лопнет. Пусть звучит. Если ему суждено выжить.

Монах ничего не отвечал.

— Так решено! — молвил каган.

— Нет, — с трудом ответил Махакайя.

— Как? Ты хочешь, чтобы жертва свершилась?

— Да.

Каган растерялся. Он смотрел уже не на звезду, а на упрямого монаха.

— Но… — он собирался с мыслями, — но ты же утверждал… твое учение… твой Господь… Бхагаван? Да, он требует не причинять боли? Или я ослышался тогда на пиру в звоне чаш и шуме речей?

— Все так, мой господин, — отвечал Махакайя смиренно.

— Когда же ты говорил правду?

— Всегда.

— И про жертву, и про ваш главный закон?

— Да. И я прошу заменить жертву.

— Кем?

— Мной.

Каган хрипловато рассмеялся.

— Нет!

— Тогда прошу заменить Ши-гао Бэйхаем.

— Другим монахом?

— Моим конем.

— Ты же рассказывал, что конь спас тебя. И, как мне говорили, у вас с ним добрые отношения, как с человеком. Ты готов им пожертвовать?

— Да будет так.

— Нет, — возразил каган, покашливая в кулак. — Раз уж ты хочешь жертвовать собой, то и жертвуй. Но оставайся живым. Здесь.

Монах погрузился в молчание. Каган тоже молчал, оглядывая горизонты. Солнечный свет на востоке все рос, будто там вставала ханская юрта. И уже во все стороны как будто мчались на прозрачных конях всадники-вестники, и гривы их скакунов развевались волнистыми гривами легких облачков, даже, скорее, облачной пелены, взвеси.

— Как только солнце оторвется от гор, — молвил каган с хрипотцой, — жертва свершится.

— Да будет так, — отозвался монах.

— Как? — переспросил, не удержавшись, Тамачи.

— По слову кагана, — сказал монах. — Я останусь.

Тамачи тут же воскликнул, и откуда-то взялся слуга. Тамачи что-то велел ему, и тот пустился бежать среди юрт со всех ног.

И солнце оторвалось от зыбкой линии земной, и юрты окрасил нежный свет. Из некоторых уже выходили люди. Лица их тоже озарял этот свет, и они были густо розовыми, как цветы в садах Чанъани. Глаза людей тут же сходились на фигурах кагана, монаха и толмача, тоже охваченных сиянием той далекой юрты. Монах снова глядел на нее. И она уже медленно наливалась золотом.

Да, жертва свершилась.

Глава 33

— Как же вам, почтенный, удалось уйти? — вопросил Чаматкарана.

Махакайя, пребывавший в глубокой отрешенной задумчивости уже продолжительное время, — и это его состояние никто не решался нарушить до сих пор, — взглянул на настоятеля, на его смуглое лицо с удивленными глазами, осененными густыми черными ресницами, собрался с мыслями и ответил, что Тун-Джабгу-хан отпустил его и спутников через некоторое время после смерти бедняги Ши-гао. У него началась черная немочь ноги, и ее пришлось отрубить. Еще немного пожив в муках, Ши-гао умер. И Махакайя сказал кагану, что жертва все же была принесена. Тот возразил, что монах умер своей смертью, его ведь не разорвали скакуны? Неужели монах отрекается от своего обещания? И тогда Махакайя принял обет не вкушать ничего, кроме воды. Вскоре об этом стало известно кагану. Он просил монаха снять обет, но тот упорствовал. И голодал неделю. Когда пошла вторая неделя, каган прислал ему блюдо яблок и кувшин сока и просил сообщать, что он не столь недальновиден и неуступчив, как император великой Тан, и отпускает монаха в Индию, но с обещанием на обратном пути снова заглянуть в его владения.

И в назначенное время небольшой караван покинул ставку кагана. Каган дал монахам двух верблюдов, провиант, теплую одежду и отпустил с ними толмача Тамачи, чему тот был очень рад.

— Каган хотел быть благороднее вашего императора? — со смешком спросил старик Таджика Джьотиш.

Махакайя ответил, что кагану, похоже, самому хотелось отправиться в путь. Ему надоели степь, ставка, происки знати, строптивость сына, потерявшего всякое терпение и мечтавшего воцариться в этом краю. На прощанье каган так и сказал монаху: «Будь я диким верблюдом, сопровождал бы твой караван издали». — «Почему же не идти в караване?» — вопросил монах.

«Ни тюков, ни седла, ни узды не потреплю, — тут же ответил каган, щуря крупные узкие глаза и дотрагиваясь до серебристой бородки пальцами в перстнях». — «Разве быть каганом не то же самое?» — спросил Махакайя.

И Тун-Джабгу-хан рассмеялся, кивая.

Махакайя обещал на обратном пути заглянуть к нему и рассказать об Индиях.

— И почтенный сдержит слово? — спросил кто-то из монахов.

— Если хватит сил, — ответил Махакайя. — Хотя мне и советуют обойти Большую Пустыню Текучих Песков теперь с юга.

— Куда же вы пошли дальше? — спросил Чаматкарана.

— Дальше путь лежал к отрогам гор, покрытым корявыми пахучими вечнозелеными лесами, в город Сушэшуй, чьи жители высоки, но робки, жадны и вероломны и помышляют только о выгоде; их божество — богатство, а одеваются просто, как знать, так и крестьяне и торговцы: в одежду из кожи, войлока и шерсти; бреются наголо, как монахи, но придерживаются варварской веры.

И вышли мы в местность Тысячи Родников, обрамленных с юга горами, а с других сторон равнинами. И еще там густые леса.

Внезапно мы услышали позваниванье колокольцев. Как будто по лесу шли богомольцы некие. Наш караван остановился. Мы ожидали увидеть фигуры паломников, но внезапно из-за деревьев появился олень. Прекрасный олень с рощей рогов и колокольцем на шее. Подняв голову, он глядел на нас и не убегал. Вскоре к нему присоединился еще один олень, потом другой, третий, олениха с олененком, еще одна и еще оленята. И у всех были повязаны ремешки с колокольчиками. И они мелодично пели. Животные совершенно не боялись нас. И мы смотрели во все глаза на них, а они — на нас не так уж и пристально, облизывали друг друга, щипали траву, один олень рвал зелень с ветвей, зеленый мох. Оленята затеяли игру. Мы созерцали это в благоговении. И ждали нового явления. И один монах пробормотал ошеломленно, уж не достигли ли мы Оленьего парка Сарнатха? И, думаю, в этот миг нас не удивило бы появление Татхагаты, читающего всё ту же первую проповедь оленям и пяти монахам о страдании и благородном пути, ведущем к его прекращению. А нас как раз и было пятеро: Тамачи, два монаха, Тумиду и я.

Но никто так больше и не вышел к нам. А Тумиду вдруг изловчился и, метнув аркан, накинул петлю на рога одного оленя. Но Тамачи тут же обрубил ее ударом меча.

«Безумец! — крикнул он. — Эти стада принадлежат кагану! Он покровительствует оленям. И всюду известен его указ об этом. Нарушившему указ — смерть. Потому среди этих оленей так много старых, посмотрите».

И мы действительно увидели оленей, покрытых седой шерстью, и снова подивились уму и сердцу кагана.

Тумиду ответил, что каган ведь не принял учение, почему же он поступает так?

«А ты его принял, но поступаешь вопреки этому, — сказал толмач весело. — Как разнообразен мир!»

И мы, еще полюбовавшись на оленей, продолжили наш путь и еще долго слышали серебристое позваниванье колокольчиков. В этих звуках будто пела оленья радость. И я поведал спутникам джатаку об олене.

Когда-то и Татхагата был оленем. И он питался плодами в лесу и травами. А на оленей охотился один зверолов. И он выследил этого оленя, устроился высоко среди ветвей с копьем. И Татхагата-олень вышел туда, но сначала присматривался и наконец обнаружил охотника. Тот, не утерпев, швырнул ему плодов. Олень же сказал, что раньше дерево не бросало ему плоды и лучше не поднимать так брошенное. И он повернулся и пошел прочь. А охотник в сердцах закричал, что это радость и удача оленя! Но пусть он бережется впредь! На что олень ему ответил: «Берегись сам, ибо ожидают тебя пять видов мучений в восьми великих адах».

Запомни эту джатаку, сказал я Тумиду.

«Указы и джатаки защищают оленей, слонов и птиц, но кто защитит меня?» — спросил Тумиду запальчиво. — «Ты сам». — «Как же это?» — «Очень просто: живи праведно».

«Ши-гао жил, — ответил Тумиду. — И где же он сейчас?» — «Надеюсь, ни в одном из восьми и восьми адов». — «А если их и нету вовсе?! — воскликнул Тумиду, и эхо вернулось от склона лесистой горы и ударилось о склон противоположной горы. — Ни адов, ни Западного рая, ни нирваны?» — продолжал Тумиду, щеря желтоватые зубы и с вызовом глядя на меня из-под меховой своей шапки. — «Но есть традиция, — сказал я. — И она осветляет жизнь уже здесь и сейчас».

«И ведет нас в Индию», — подхватил веселый Тамачи.

Тумиду хотел возразить, но в этот миг сверху что-то упало. Мы посмотрели. Это было гнездо. Пустое гнездо со следами скорлупок.

— Что это значит? — спросили монахи монастыря Приносящего весну фламинго.

Махакайя развел руками.

— Я не знал этого тогда, когда шел в Индию, не знаю и сейчас, когда возвращаюсь на родину.

Чаматкарана удивленно глядел на него, удивленнее, чем обычно.

— Стоило ли ходить так далеко? — тут же проскрипел Таджика Джьотиш.

Махакайя прикрыл глаза, раздумывая, и наконец ответил:

— Стоило ли тебе, уважаемый Таджика Джьотиш слушать мой рассказ?

Тот провел ладонями по серебристым щекам и сказал:

— Да, на них стало больше серебра.

— И у меня тоже, — ответил Махакайя, проведя ладонью по ежику волос на голове. — Но никакое серебро и злато познаний не наполнит смыслом то гнездо, упавшее с дерева в местности Тысячи Родников. И меня это радует.

— Как же вы, почтенный, — подал голос шраманера, — можете бороться с омрачающим неведеньем?

— Разве это неведенье? — возразил Махакайя. — В гнезде были птенцы, они улетели. И оно упало. Вот и все.

— Но именно тому человеку на голову и как раз в такой момент, — продолжил шраманера.

— И мы все теперь об этом размышляем на горе монастыря Приносящего весну фламинго, — сказал Махакайя, обводя жестом собрание монахов. — Наверное, для этого оно и упало.

— Для чего именно?

— Чтобы наполниться вопросами и остаться пустым.

— Не содержится ли здесь намек на шуньяту? Пустоту?

— Нет.

И монахи вдруг завздыхали облегченно, задвигались. В этот миг что-то произошло, и всем стало хорошо.

А Махакайя продолжил свой рассказ о пути в Индию. И это была дорога среди гор и степей, по берегам бурных узких и широких спокойных рек, через города, полные людей, храмов буддийских и огнепоклонников, полные торговых лавок, складов с пшеницей и проса, сухого винограда, вина; с чудесными лошадями, садами, высокими строениями, скульптурами будд. Каких только изделий не видели странники! Изящные кувшины и блюда, чаши из железа и стекла синего, зеленого, деревянные фигуры, каменные головы; всевозможные украшения из драгоценных ярко и тихо сияющих каменьев и даже из розовой соли — статуэтки верблюдов, казавшиеся живыми. Так что Тумиду не вытерпел и купил одну такую. Но потом она попала под дождь — это была бурная гроза, внезапно разразившаяся в открытой долине без деревьев, — и фигурка подтаяла, верблюд охромел. В конце концов его съели с супами и кашами. И Тамачи подтрунивал над Тумиду, мол, эх, никак тебе не избавиться от поедания животных, любишь ты их поесть. Тумиду злился. Да и жаль ему было потраченных денег.

Останавливались странники в монастырях, изредка в домах, куда их приглашал тот или иной правитель, которому хотелось услышать повествование о пройденных путниками странах, горах и пустынях.

Особенно изумлялись монахи изделиям из стекла красного и изумрудного цвета. В Поднебесной тоже умели из камней плавить цветные стекла, но такого совершенства тамошние мастера не могли достичь. Из этих стран Западного края издавна в Поднебесную приходили мастера стеклянных дел обучать своему искусству. Но и теперь на своей родине они всё делали лучше.

Караван двигался мимо грандиозных каналов, тянувшихся на много ли, с отводами, валами, шириной в двенадцать и больше шагов, с дамбами высотой в пять домов; иногда канал расширялся до тридцати шагов и больше. По нему бежала благостная вода, орошая поля пшеницы, хлопка, проса и риса. Правда, риса в тех краях было немного. Но в изобилии фрукты и сушеный виноград. Монахи поедали его горстями в домах знати, а то и в богатых монастырях, — в тех городах, чей правитель следовал истинному учению.

Однажды они пришли в монастырь у горы и разветвленного среди фруктовых деревьев ручья, и на стук к ним вышел монах с красным лицом — да, цвет его кожи был чуть светлее его одеяния. И нос у него был, как лал[231]. А глаза ярко голубели. И звали его Паталопала[232]. Он пригласил путников в монастырь Ирина[233]. Здесь не было стен. Стояла одна облупленная ступа, неподалеку жилище из глины и небольшой храм с деревянным Буддой, держащим лотос из синего сапфира, с огромным лалом голубиной крови[234] посередине, а также с росписью птицами, цветами и бодисатвами.

Все засмотрелись на лотос необыкновенной красоты. Казалось, в камне сияет целая вселенная и синие лепестки знаменуют бесконечность.

С трудом оторвавшись от этого зрелища, Махакайя спросил, а где же остальные монахи? Паталопала ответил, что больше никого нет. Это был монастырь одного монаха. Он сам его выстроил, получив благословение настоятеля монастыря из города.

«Но там же нет монастыря», — возразил Махакайя, имея в виду только что пройденный небольшой одиноко стоящий город, населенный ханьцами.

Когда-то этот город разграбили тюркюты, но потом ханьцы снова заселили его и отстроили. Город был мал, но чист и уютен. И речь его жителей отличалась благородством, — это была речь Поднебесной.

Паталопала потрогал свой алый нос и согласился. Но за благословением он ходил совсем в другой город, очень далеко.

«А что же случилось с вашим лицом?» — поинтересовался Тумиду.

Паталопала ответил, что у него слишком горячая кровь, а Тумиду слишком любопытен и нетерпелив.

Они ночевали в этом монастыре и утром отправились дальше. Земли вокруг простирались весьма плодородные, тучные пастбища с табунами лошадей, стадами овец, у которых были толстые хвосты, наполненные жиром. Им попадалось множество городов и селений. И в каждом был свой правитель.

Путники уже и забыли о монастыре Ирина и его настоятеле с красным лицом, как вдруг в городе Белые Воды на постоялом дворе, где они остановились, послышались голоса: кто-то громко спрашивал о путниках из Поднебесной, и ему отвечали, что здесь есть такие. А затем перед ними предстал Паталопала в запыленной одежде. Он поклонился Махакайе и сказал, что, если бы ему не помог один человек, он так и не смог бы догнать их. У него ведь нет ни лошади, ни мула.

«Зачем же было так спешить?» — спросил Махакайя.

«Я хочу, чтобы вы передали лотос в Индию», — отвечал монах.

Махакайя и остальные посмотрели на его руки, но они были пусты.

«Лотос?» — переспросил Махакайя. — «Да». — «Но… где же он?»

И Паталопала посмотрел на Тамачи, потом на Тумиду и, помедлив, кивнул на него: «У него».

Все обернулись к круглолицему Тумиду с вздернутыми бровями, полоской волос на подбородке и короткими усами, делавшими его лицо похожим на какой-то иероглиф. И сейчас этот иероглиф менял свое значение: он явно старался быть не тем, чем был, означать что-то другое — кого-то другого, но только не Тумиду. Все завороженно следили за этой игрой черт, наносимых невидимым великим каллиграфом. Даже Паталопала загляделся и будто забыл, зачем он сюда прискакал на муле.

Тамачи первый сообразил, в чем тут дело, и, похлопывая себя по бокам, заявил, что Тумиду должен сейчас же вернуть украденное, не заставляя спутников краснеть сильнее, чем владелец лала.

Черты на круглом лице сложились в «недоумение», потом «негодование» и уже собирались выразить «гнев», но Тамачи предупредил, что в противном случае перевернет его вверх тормашками и вытрясет лал и, если потребуется, душу, пусть даже по их учению души вовсе и нет.

Черты тут же сложились в иероглиф «растерянности», потом «досады». А руки этого иероглифа нырнули как бы сами собой за пазуху и извлекли оттуда лал, завернутый в тряпку. Один монах взял кулек, и крупный лал вспыхнул в тряпке. Он лежал там, как новое солнце в неведомой туманности, переливаясь алыми волнами. И снова все некоторое время просто смотрели, не в силах одолеть магию этого камня.

«Но где же лотос?» — спросил Махакайя.

Иероглиф порылся в своем мешке и достал сапфировый цветок.

«Зачем же ты выломал лал из него?» — спросил Махакайя.

Иероглиф ответил, едва шевеля губами, что лотос сам разбился. Это была очевидная ложь.

«Что же нам делать? — растерянно спросил один из монахов».

«Зачем ты навлек на нас беду?» — накинулся на Тумиду второй.

«Прошу вас», — сказал Махакайя, обращаясь к монаху с красным лицом и собираясь вымолить у него молчание…

Но тот прервал его, снова повторив свою просьбу и уточнив, что отдать лотос следует нищим Варанаси, а затем поклонился и пошел к выходу.

Все были поражены. Махакайя попытался задержать настоятеля монастыря Ирина, но тот уходил, не слушая. Махакайя все-таки вышел за ним из ворот и увидел мула с запыленными копытами и блестящими от пота боками. Он начал бормотать извинения, но Паталопала остановил его жестом. Усаживаясь на мула, он сказал: «Я рад случившемуся».

Махакайя смотрел на него во все глаза, пытаясь проникнуть в ход его мыслей.

«Но почему?» — наконец спросил он.

Паталопала оглянулся и, нагнувшись с мула, сказал негромко: «Это подношение правителя терзало меня, но не хватало сил и смелости отказаться. Теперь я свободен».

И с этими словами он развернул мула в улочке и поехал прочь. Махакайя видел его до поворота. И когда настоятель поворачивал, Махакайя смог рассмотреть напоследок его лицо: оно было обычного цвета.

Или так показалось.

Махакайя замолчал, сосредоточенно глядя перед собой.

— И вы его больше не видели? — спросил Чаматкарана.

Махакайя покачал головой.

— И жалею только об одном.

— О чем же?

— Что не успел поговорить с этим монахом об одном трактате.

Все ждали, что он скажет дальше.

— Это трактат Хуэй-юаня «Монах не должен оказывать почести императору».

— Что это за трактат? — спросил Чаматкарана.

— Сейчас я вам об этом расскажу, — ответил Махакайя и хотел встать и пойти выпить воды, но шраманера опередил его и принес питье в глиняном ковше. Махакайя напился, утер губы и кивком поблагодарил шраманеру, вдруг ясно увидев, что это не юноша, а девушка. И он не выказал никакого удивления. После всего виденного в долгом пути Махакайя уже почти ничему не удивлялся. И его еще и поэтому забавляло выражение вечно удивленных глаз Чаматкараны.

Монахи монастыря Приносящего весну фламинго приготовились слушать.

Глава 34

Махакайя поведал, что около двухсот лет назад, генерал Восточной Цзинь Хуань Сюань затеял диспут с патриархом Хуэй-юанем. Генерал узурпировал власть на части территории, он был весьма родовит, но все же чувствовал недостаточность своих притязаний. Он был приверженец учения дао и желал ограничить влияние учения Будды и требовал, чтобы монахи оказывали почести ему, генералу, объявившему себя ваном. Хуэй-юань был настоятелем монастыря в горах Лушань, туда к нему приезжал командир повстанческой армии, и Хуэй-юань принял его и беседовал с ним. Затем к нему приехал и сам генерал-ван Хуань Сюань.

Семидесятилетний Хуэй-юань написал трактат. В нем он говорил, что вопрос этот — о почитании монахами императора — поднимался задолго до сегодняшнего дня. И на него были даны ответы. Но снова этот вопрос задается — Хуань Сюанем. Генерал порицает последователей учения Будды, проявляющих высокомерие и пребывающих в безбрежном и туманном, выходящих за пределы данного нам слухом и зрением, пренебрегающих почтением как основой общественных отношений. Лао-цзы, государи и князья есть три Великих начала.

Что такое три Великих начала?

Это Небо, Земля и государь. То есть Лао-цзы олицетворяет Небо, князья — землю, и государь — государя.

В чем их важность?

Они обеспечивают жизнь и способствуют движению всего сущего.

Все благие силы порядка и охраны в государе, как в священном сосуде. Неужто сосуд пуст? Всякий монах живет благодеяниями государя в государстве, его милостью. Как же монах смеет отринуть почитание императора?! К лицу ли ему такая неблагодарность?

Так рассуждал генерал.

Монахи монастыря Приносящего весну фламинго зашевелились, кто-то рек, что этот генерал умен. Лица монахов свидетельствовали о большом интересе к поднятому вопросу. Глаза Чаматкараны выражали удивление и предельное внимание. Таджика Джьотиш слушал, прикрыв глаза и беззвучно шевеля губами.

— Что же ответил патриарх? — вопросил Махакайя, обводя взглядом присутствующих.

— Патриарх отвечал, что и бездонный омут ждет капель росы, которые упадут в него и пополнят. Таковы и его последующие рассуждения. Суть их проста: монахи распространяют учение и проникают в суть вещей, а также содействуют превращениям к лучшему и расчищают Путь — следовательно, в этом они подобны императору.

Таджика Джьотиш раскрыл глаза и посмотрел по сторонам и вверх, как бы отыскивая нечто, пролетевшее мимо.

Махакайя продолжал.

— Императорский двор осуществляет воздаяние по заслугам: одним награды и титулы, другим наказания. Так можно жить. Потакай своему телу и сохраняй жизнь, оставаясь в естественных пределах, лелей свои желания, и они уподобятся саду, слух и зрение дарят возможность путешествия. Так впадают в опьянение мирским и теряют истинную свободу и высшее предназначение. Они во власти «во» — сознания «я», которого на самом деле нет. А есть только «шэнь» — физическое «я». Следовательно, они во власти иллюзий.

Но есть люди, которые ждут иного, ждут веяния ветра, и тогда они вытаскивают шпильку из волос[235]. Такова третья воля. А первые две — создание Небом всего сущего и дарование родителями жизни детям.

Покорившийся третьей воле узнает, что страдания коренятся в его «шэнь» — телесном «я». Нечего его пестовать! Этот источник страданий — тело. Так начинается путь, принявших третью волю. И они уже могут помогать тем, кто пребывает в потоке обыденной жизни. Они ясно видят грязные корни кармы и заставляют мирянина выкорчевывать их, ибо тот опьянен в саду своих заблуждений. Он отрезвляет родных и близких, те — своих друзей, и так благое воздействие распространяется по Поднебесной. А у придворных, рассуждающих о гуманности, способствующих возвышениям и падениям государств и династий, свершения и милосердие — мелкие. Но эти придворные мудрецы получают высокое жалование. Устремления их низки, награды высоки. Таковы признаки государственной справедливости.

Генерал вопрошает далее: государи и князья способствуют Превращениям и проникают в ход всего сущего, как же можно отрицать Превращения?

Хуэй-юань ответствовал, что Великое Превращение неостановимо. И те, кто участвуют в нем, ширят и множат свои чувства и воплощения, которые и оборачиваются бременем. В сутре сказано, что нирвана — не место Превращений, они там заканчиваются, а поток дел несет преступления и горести, и человек погрязает в них.

Небо и Земля всесильны, но не властны над смертью. Князья и государи славны своими подвигами, но не в силах избавить людей от страданий. Монах же орошает это засушливое поле отчаяния своей жизнью и поучениями. И в растрескавшейся земле пробиваются ростки надежды. На что? На жизнь, ведущую к прекращению страданий. Так неужели монах не равен императору?

Махакайя замолчал. Было слышно, как завывает ветер во дворе. Монахи обдумывали сказанное.

— И тому одинокому настоятелю монастыря Ирина я хотел бы передать светлую весть Хуэй-юаня. Он не должен был мучиться, приняв подарок правителя, каким бы тот ни был, ибо истинный лотос все осветляет. А патриарх Хуэй-юань создал как раз учение «Белого лотоса».

Монахи задвигались, покашливая, вытягивая шеи, чтобы получше разглядеть наставника.

— Учение «Белого лотоса»? — скрипуче спросил Таджика Джьотиш. — Что это такое? Разве мало «Лотосовой сутры»?

Махакайя рассказывал, что, достигнув преклонных лет, патриарх претворил чан шоу — долголетие, которым так были озабочены последователи учения дао, в идею возрождения в Чистой земле Амитабхи. И со своими любимыми учениками он дал обет пред образом Амитабхи всем вместе возродиться в Чистой земле и для этого приложить все усилия. Жизнь их должна была уподобиться лотосу. Ибо и Чистая земля такова: чиста, как лотос. И никакой трон, никакой закон не может быть выше и чище, а следовательно, обычная жизнь и мир уже не властны над монахом, как властны над мирянином.

— Я посвящен в «Белый лотос» патриарха Хуэй-юаня, — сказал Махакайя, — и мог бы передать этот Лотос одинокому настоятелю монастыря Ирина взамен того, украденного.

— Но зачем ему надо было пускаться вдогонку за вами? — спросил кто-то из монахов.

— Как ты не понимаешь? — подал голос Таджика Джьотиш, оборачиваясь к тому монаху. — Дабы искоренить грех. А ради этого можно проделать и еще длиннее путь, верно, уважаемый? — закончил он, уже обращаясь к Махакайе и взглядывая на него исподлобья.

— Верно, — отвечал Махакайя. — Неточность сутр тоже следует исправлять, как и нравы. Поэтому я и вышел из Поднебесной.

— Как же вы поступили с тем вором и лотосом? — спросил Чаматкарана.

— С Тумиду мы расстались в том же городе. А лотос еще предстояло донести до Варанаси. Следующая ночь застигла нас в долинке шумной реки, и, хотя не так далеко виднелся город, мы решили остановиться там, потому как устали от людных мест и чувствовали омраченность. Надо было предаться дхьяне. Так и сделали. Поставили шатер, подаренный нам каганом, напоив верблюдов и Бэйхая, пустили их пастись. Совершили омовение и в вечерних лучах под пение птиц начали читать «Лотосовую сутру».

В воздухе звучали слова сутры: «…В это время Будда, испустив свет из пучка белых волосков между бровей, озарил восемнадцать тысяч миров на востоке, и нет места, где бы этот свет ни распространился: внизу — до ада Авичи, вверху — до неба Акаништха. И здесь, в этом мире все увидели живых существ шести обликов, находящихся в тех землях, а также увидели будд, пребывающих в тех землях, услышали Дхарму, запечатленную в сутрах, которую проповедуют будды, а также увидели там бхикшу, бхикшуни, упасак, упасик, которые следуют предписаниям и обретают Путь…»[236]

И эти слова были прекрасны, от них тоже шел свет, как и от солнца, лежавшего красным лалом на всхолмленном горизонте.

И бодисатва Майтрейя, желая еще раз разъяснить смысл сказанного, повторил свою просьбу, произнеся гатху:

Манджушри! Почему наш Поводырь

Все озарил великим светом,

Испущенным из пучка белых волосков между бровей?

Осыпав мир дождем цветов мандара и цветов манджушака,

Овеяв ветром сандалового благоухания,

Наполнил радостью сердца собравшихся здесь?..[237]

Тамачи с любопытством взирал на нас, возясь у костра, подкладывая собранные сухие ветки у подножия гор, поросших корявыми лесами.

Гатха Майтрейи длилась:

Манджушри! Я вижу царей,

Которые направляются к Будде

И вопрошают о не имеющем высшего предела Пути.

Потом они оставляют свои прекрасные земли,

Дворцы, сановников, наложниц,

Бреют головы и надевают одежду Дхармы.

Я вижу бодисатв,

Которые, став бхикшу, живут уединенно

И с радостью декламируют сутры.

Также я вижу бодисатв,

Которые, с мужеством продвигаясь в совершенствовании,

Входят в глубину гор и размышляют о Пути Будды.

А также вижу тех, кто отдалился от желаний,

Постоянно пребывает в уединении,

Глубоко входит в дхьяну…

Так и мы, сидевшие там, начинали входить в глубокое сосредоточение и созерцание, как будто медленно опускаясь в гигантский цветок лотоса наподобие шмелей, но шмелей, принявших соответствующую позу — падмасана[238].

Также я вижу сынов Будды,

Которые, обладая силой выдержки

И терпя, как переполненные надменностью люди,

Ненавидят, оскорбляют и избивают их,

Ищут Путь Будды.

Также я вижу бодисатв,

Которые отдалились от веселых развлечений,

А также от глупого окружения,

И сблизились с мудрецами…

Махакайя в зале собраний монастыря Приносящего весну фламинго нараспев читал эту гатху из «Лотосовой сутры» и все монахи тихонько за ним ее повторяли. Это была сутра о Цветке Дхармы, испускающем свет:

Я вышел в грязный, злой мир

И буду следовать всему тому,

Что поведали будды.

Подумав так, я направился в Варанаси…

И Махакайя, повторяя эти слова Татхагаты, тоже видел свой путь в Варанаси среди долин и гор, песков и трав, камней и деревьев, пенистых потоков вод, рвущихся из ущелий и падающих со скал, в лучах солнца и тихом свете звезд и луны, в грохоте гроз и дождях и в завываниях свирепых ветров и пении пастухов и слепцов на базарах, — и этот путь звучал, словно чье-то песнопение, чья-то музыка. Но к ней примешивалась и совсем другая песнь, иная музыка, совершенно варварская и немыслимая, и Махакайя блуждал шмелем в падмасана в том вечере в Западном крае, где у гор стоял шатер и дымился костер под чаном, и в сегодняшнем свистящем пыльном дне на холме монастыря Приносящего весну фламинго, а также в неведомом дне неведомых стран, которые он принимал за миры «Лотосовой сутры» и тут же убеждался, что это не так, ведь миры «Лотосовой» чисты, а эти — запачканы страхом, неведением и неудержимыми страстями. И один из них был до краев наполнен неизъяснимым страданием. Но вопреки ему продолжали звучать слова сутры: «…глубоко возрадовались в своих сердцах и подпрыгнули от радости, которая была безмерна. Каждый снял верхние одеяния, прикрывавшие тело, и поднес их Будде, Шакра Девендра, царь богов Брахма, бесчисленные сыновья богов также сделали подношения Будде чудесными божественными одеяниями, небесными цветами мандара, цветами махамандара и другими. Рассыпанные божественные одеяния повисли в воздухе и вращались сами по себе. Одновременно в небе зазвучали сотни, тысячи, десятки тысяч разнообразных божественных музыкальных инструментов, дождем посыпались небесные цветы…»

И Махакайя парил в этой музыке шмелем. Такое всегда случалось при чтении «Лотосовой сутры».

И все-таки миру, в котором пребывал некто, утопленный в неизбывном страдании, наконец откликнулись и строки очередной гатхи «Лотосовой сутры». Вот они:

Представь, что у одного старца был большой дом.

Так как дом был уже старый, он разрушался.

Высокие залы и комнаты стали опасными,

Опоры прогнили, стропила и балки перекосились,

Основание и крыльцо разваливались,

Стены-перегородки рушились,

Потолок обваливался,

Все пришло в запустение.

Рамы и карнизы сошли со своих мест,

Окружающая дом ограда повалилась или покосилась,

Везде было полно всякой грязи.

Пятьсот человек обитало в нем.

По нему летали совы, ястребы, орлы,

Куры, сороки, голуби,

Ползала всякая нечисть — черные змеи,

Гадюки, скорпионы, сколопендры, уховертки,

Стоножки, охраняющие дворцы,

Бегали барсуки, мыши.

В разных местах пахло испражнениями и мочой,

Дом переполняли потоки нечистот,

И в них собирались навозные жуки.

Лисы, волки и «рыскающие в полях»

Пожирали и затаптывали друг друга,

Глодали трупы умерших,

Разбрасывая кости и мясо.

Наперегонки сбегались своры собак,

Которые бились между собой, чтобы ухватить их.

Голодные, тощие, они рыскали повсюду…

Этот дом однажды и загорелся. А в нем играли дети старца. И ему сказали об этом. Он позвал своих детей, но те не желали оставлять игры. И тогда он сказал, что их ожидают повозки, запряженные оленем, бараном и быком и полные чудесных игрушек. Дети выбежали и спаслись. Они оказались среди четырех дорог, на земле, покрытой росой… Просветление, ниббана, дхьяна — это игрушки Будды.

Но что, какая игрушка может хотя бы немного помочь тому человеку в его мешке, наполненном красными пчелами? Уж эти пчелы совсем не в позе лотоса, как мирные шмели сознания Махакайя, погрузившегося в созерцание «Лотосовой сутры», но шмыгают и жалят чье-то сознание, как плоть того Абруя, о котором им рассказал правитель Бухэ[239], когда они туда пришли. Абруй угнетал свой народ в Бухэ, и народ пожаловался тюркютам, и пришла армия, захватила Абруя; большой мешок наполнили красными пчелами и завязали в нем Абруя.

Махакайя-шмель созерцал шатер у подножия гор, покрытых корявыми лесами, на которых уже гасли отсветы закатившегося солнца, и зал для собраний на холме монастыря Приносящего весну фламинго, и ослепительные пространства «Лотосовой сутры» и то и дело натыкался на нечто слепое, на какой-то мешок, из которого временами доносилась самая варварская музыка, но проникнуть в него не мог. И не ведал, как туда можно донести слова «Лотосовой сутры»:

Причина всех страданий — желания,

В этом — их источник.

Если исчезнут желания,

У страданий не будет опоры.

Уничтожение всех страданий

Называют третьей благородной истиной.

Благодаря истине об уничтожении страданий

Следуют Пути.

Отдаление от пут страданий называют

Обретением освобождения.

Но обрели ли освобождение эти люди?

Освобождением они называют только лишь

Отдаление от ложных взглядов.

Эти люди на самом деле еще не обрели освобождение…

Но если они и услышат сутру, это еще не значит, что получат освобождение. Как и сознание, завязанное в мешок. Ибо в сутре сказано дальше:

Эту Сутру о Цветке Дхармы

Я проповедую для тех,

Кто обладает глубоким умом.

Если ee услышат люди с мелкими знаниями,

Они впадут в сомнения и не освободятся.

И не только знания, но и вера — вот верительная бирка, пропускающая в сутру. Сутра как великое государство. И на самом деле — там Поднебесная и Небесная страны, Китай и Индия высшего смысла, а весь остальной мир — дикое захолустье. Пытливый странник приходит однажды в эту сутру и, ошеломленный, взирает на тысячи будд, реющих в воздухе наподобие шмелей в позе лотоса, на царей-драконов и божественных сыновей, музыкантов и Облако, которое и напояет леса и травы, кустарники и сады, цветы и колючки, Облако суть — Татхагата, а все растения — мы.

Я выхожу в мир, как то великое Облако.

Я орошаю влагой опаленных живых существ,

Отдаляю всех от страданий,

Привожу к обретению радости покоя,

К обретению радости в мире,

А также к обретению радости нирваны.

Боги, люди, все собравшиеся!

Все как один внимательно слушайте!

Воистину, все приходите сюда

И взирайте на безраздельно Почитаемого.

Я — Почитаемый в Мирах,

И никто не может со мною сравниться!

Для того чтобы привести

Живых существ к успокоению,

Я являюсь в этот мир

И проповедую великому собранию Дхарму,

Чистую, как сладкая роса.

Эта Дхарма имеет один вкус,

Она — освобождение, нирвана.

Я возглашаю ее смысл одним чудесным звуком.

И этот звук должен был проникнуть в мешок, наполненный слепым отчаянием, сияющим мечом вспороть его, если только это не проделки Мары, не иллюзия, рожденная ложным представлением о бодхи от соприкосновения с солнечной локшаной — знаком — возлежащего во дворе монастыря Будды.

Но этого не происходило.

Глава 35

Внезапно чтение «Лотосовой сутры», переросшее в дхьяну, было прервано грубым криком:

— Шриман Бхикшу Трипитак! Сюда! Сюда! Шриман Бхикшу Трипитак!

В зал собраний вбегал один из погонщиков в темно-красном тюрбане, в коричневом подпоясанном халате, с большими усами и коричневым лицом, на котором ярко выделялись белки возбужденно сверкающих глаз. Все монахи обернулись к нему.

— Что случилось? — громко спросил Махакайя, с трудом выходя из сутры.

— В городе схватили Араба и Бандара! О ужас!

Чаматкарана встал.

— Кто схватил? — спросил он.

— Аргбед!

— Это командир гарнизона, — проговорил озадаченно Чаматкарана, переводя свои пытливый взгляд на Махакайю.

— Что же такого они сделали, Джаянт? — спросил Махакайя.

— Ничего, клянусь Буддой и Шивой! — воскликнул погонщик Джаянт, вскидывая руки. — Мы только купили риса и заспорили с торговцем о цене трех баранов, как на шум пришел стражник.

— И что же?

— Спросив, кто мы такие, он вдруг потребовал, чтобы мы шли за ним. Но Араб воспротивился. И стражник ушел. А потом мы все-таки купили этих баранов и пошли к воротам. И я с баранами успел выйти, а Араба с Бандаром и Махендрой задержали. Хотели и меня, но я ловко выпустил баранов и дал им пинка, так что те припустили к реке — я за ними. И стражники только покричали мне вослед. Уф!.. — Джаянт перевел дух и утер мокрое и грязное лицо рукавом халата.

Махакайя молчал. Чаматкарана, сдвинув брови, смотрел на Джаянта.

— Шриман Бхикшу Трипитак, — сказал Джаянт. — Надо думать быстрее. Может, их уже четвертовали или ослепили. У этих персов всегда так. Они коварны и кровожадны.

Чаматкарана покачал головой

— Нет, нет… Но лучше прямо сейчас отправиться за разъяснениями.

— Хорошо, я так и поступлю, — отозвался Махакайя.

— Я пойду с вами, — сказал настоятель.

— Не стоит этого делать, — послышался скрипучий голос старика Таджика Джьотиша. — Ни к чему! Пусть пойдет наш гость и все разузнает. И попытается вызволить этих людей. А если уж не получится, тогда вступитесь и вы, настоятель Чаматкарана. — И, закончив говорить, он с треском провел ладонью по серебристой щетине. — Так истинней.

— Да, пусть будет так, — отозвался Чаматкарана.

— И я пойду с ним, — добавил старик. — Аргбед любит звезды.

— Но прежде, уважаемый Таджика Джьотиш, — сказал грузный монах, занимавшийся хозяйственными делами, — побрейтесь. Или вы забыли, что волосы — проявление ахамкары?[240] Ахамкара лезет у вас наружу.

— У меня сломалась бритва, — отозвался старик.

И тут все посмотрели на Махакайю, на его крошечную, едва заметную бородку.

— Кожа учителя стала раздражаться, — раздался грубый глас долговязого Хайи.

И для убедительности он провел указательным длинным пальцем вокруг своего лошадиного лица. Оно у него было чисто выбрито.

— Да, — подтвердил Махакайя.

Монахи, слушавшие со всем вниманием, закивали. Видимо, их давно интересовал этот вопрос. Как известно, Татхагата носил длинные волосы, которые связывал в пучок, но он и не принимал монашества. Татхагата мог бы носить и длинную бороду, ибо его ахамкара отсутствовала. Махакайя видел портреты Бодхидхармы, он был бородат, а также Васубандху, — у него были усы и крошечная бородка, вот, как сейчас у самого Махакайи, только Махакайя без усов. В Наланде ему говорили, что он вообще очень похож на Васубандху. Усы, рыжие, были у Буддхаяшаса, его и прозвали Рыжеусый Вайбхашик. Он тоже, как и Бодхидхарма, прибыл в Поднебесную из Индии. Рассказывают, что однажды, еще в Индии, он сопровождал учителя, и на дороге им повстречался тигр. Наставник чуть было не пустился наутек, но ученик его удержал, сказав, что тигр сейчас уйдет. И точно, тигр, вяло рыкнув, скрылся в зарослях. Наставник был изумлен, спрашивал, как ученик мог это предвидеть? Тот отвечал, что просто тигр был сыт. И точно, вскоре они наткнулись на остатки его трапезы. И хотя именно это и было причиной ухода тигра, позже, когда у Буддхаяшаса пробились рыжие усы, все начали думать, что тигр нечто родственное узрел в облике ученика. Впору сочинять джатаку. А может быть, такая уже и есть, хотя Махакайя и читал все пятьсот сорок семь джатак, входящих в канон «Сутта-питака». Но в Индии ему то и дело приходилось слышать о «Гирлянде джатак» и одну из них он вез сейчас с собой — «Шэ дэ цзя мо ло», так перевел на язык хань это название, то есть: «Ряд предшествующих рождений». Эту книгу он еще не прочел до конца, все время отвлекали те или иные обстоятельства. Кто знает, может, что-то подобное там и есть. Ведь из сравнения уже прочитанного с палийским каноном Махакайя уяснил, что даже речи героев джатак разнятся.

Но все же Махакайя вспомнил, как однажды Цюнабатоло — Гунабхадра, то есть Святой по заслугам, двести лет назад приплывший в Поднебесную из Индии проповедовать закон и претерпевший там всякие напасти, в том числе и связанные с мятежом против императора (он оказался наставником мятежного правителя Наньцяо), был срочно вызван во дворец на пиршество и явился туда с белоснежной головой — он не успел побриться, и император сказал, что учитель многое свершил и только одно забыл сделать, — на что тот мгновенно ответил: я стар, и мне осталось действительно одно — умереть.

— И что же? — спросили монахи монастыря Приносящего весну фламинго.

— Император и приближенные по достоинству оценили находчивость и простоту учителя.

Через короткое время из монастыря вышли, прикрывая лица накидками, Махакайя, старик Таджика Джьотиш и попросившийся их сопровождать шраманера Кисалая. В поводу они вели двух лошадей, Махакайя и старик оседлали их и медленно поехали вниз по склону, Кисалая быстро шагал рядом. Пыльный ветер раздувал края их шафрановых одежд. Дорога косо спускалась и потом вела к реке, но, еще не доезжая до реки, под холмом, где возвышалась пестрая скала, называемая Пататра-праджика, Крыло-ястреб, они увидели собаку. Пятнистая вислоухая собака сидела перед зарослями высоких кустов дикой розы, усыпанных желтыми цветами. Какой-то бродячий пес. Огнепоклонники почитают их, как индийцы — коров, и они всюду здесь. Монахи и шраманера двигались, не останавливаясь, и пыльный ветер дул им навстречу, снося взвесь к скале, — как вдруг эта поджарая собака выбежала из зарослей и прямо кинулась к шраманере. Подбежав, она вихрем закружилась вокруг него, не лая, но повизгивая, а потом встала на задние лапы и попыталась лизнуть шраманеру в лицо. Тот, страшно бледный от испуга, оттолкнул собаку и сразу оглянулся на Пататра-праджику. Желтые цветы дикой розы покачивались под ветром, вскидывая лепестки и опуская их, словно приветствуя путников.

— Что ей надо?! — воскликнул старик скрипуче. — Иди, иди туда, — добавил он, обращаясь к собаке и указывая, обернувшись, в сторону монастыря. — Там тебя накормят.

Но собака не отступала от шраманеры, бегала вокруг, повизгивая, изловчась, все-таки лизнула ему руки, а потом с коротким лаем кинулась к скале.

Старик, прикрывая лицо накидкой, следил за ней.

— Надо посмотреть, — сказал он, кивая шраманере.

Кисалая осторожно приблизился к пестрой скале, действительно похожей на несколько перьев, упавших с неба и воткнувшихся в землю. Шраманера вытягивал шею и сам напоминал какую-то птицу — может, как раз фламинго. Внезапно он замер и так стоял неподвижно, будто окаменев.

— Ну что?! — крикнул старик, и ветер сорвал его скрипучий голос и унес: «…о! о! о!..»

И тогда Кисалая окликнул того, кто там скрывался. Ответа не последовало.

Таджика Джьотиш повернул коня и поехал к скале. За ним и Махакайя. Вскоре они увидели среди кустов дикой розы под скалой мешок или ворох одежды.

Некоторое время они вглядывались, словно не доверяя ветру, пыльным вихрям и своим глазам. Но уже понимали, что там, скорее всего, кто-то лежит.

— Эй! — крикнул старик нетерпеливо.

Но «ворох» не шелохнулся. Они подъехали еще ближе и уже ясно увидели человека, лежавшего на боку, с откинутой рукой, неловко подвернутыми ногами в серых штанах; под плащом была длинная сиреневая безрукавка и белая рубаха, испачканная кровью; кровь засохла на черных густых волосах, на черных сросшихся бровях и на бороде. Его войлочная зеленая шапка с ушами и длинным языком сзади валялась на земле. Небольшой обломок скалы, точнее толстая каменная щепка, похожая на кусок пера, лежала на белом четырехугольном коврике с лепешкой, абрикосами и еще какой-то едой.

Таджика Джьотиш задрал голову, глядя на скалу, потом снова посмотрел на лежавшего и, указав на камень с неровными краями, сказал:

— Праджика его клюнул…

— Когда сотряслась земля, — добавил Махакайя.

— И небо, — ответил Таджика Джьотиш. — Что с тобой? — спросил он.

Махакайя тоже посмотрел на шраманеру. Тот был страшно бледен. И только слепой не смог бы определить пол этого человека сейчас.

— Ты никогда не видел смерть? — снова спросил старик.

Шраманера молчал. Губы его дрожали, руки не находили себе места.

— Но точно ли он мертв? — усомнился Махакайя.

— Шраманера, пощупай у него шею, — сказал старик, но тут же, кряхтя, сам спешился.

Правда, поджарая собака сразу встала между ними и заворчала.

— Ну, ну, — проговорил старик, — пусти, как же я помогу ему?

И собака отступила, встав рядом с лежавшим.

Старик опустился на колено, приблизил лицо к окровавленному лицу незнакомца. Потом коснулся его горла толстыми разбитыми пальцами с потрескавшимися ногтями.

— Он жив, — возвестил Таджика Джьотиш, вставая и снова запахивая пол-лица накидкой.

— Что же делать?.. — потерянно проговорил Кисалая, и собака отчаянно взлаяла.

— Вот что, — сказал старик, — ты беги в монастырь, приведи людей, его надо отдать на попечение Осадхи-пати[241]. Так истинней.

Кисалая еще некоторое время пребывал в замешательстве, пока старик не прикрикнул. И шраманера, безумно взглянув на старика, повернулся и медленно побрел в сторону монастыря.

— Да поспеши же, увалень!

Но вовсе не увалень, а стройный и легкий шраманера припустился бежать в пыльных вихрях, и полы его одеяния взвивались, словно крылья.

— Подождем здесь? — спросил Махакайя.

— Нет, — возразил старик, — к чему? Земля снова неколебима, а он вряд ли нас услышит, бродя в мире других наваждений. Да и спутник бдит.

Собака не последовала за шраманерой, хотя вначале и порывалась бежать. Но теперь она сидела рядом с лежавшим и во все глаза глядела на людей.

— Мы поедем по своему делу, — сказал ей старик. — Ибо так истинней. Никогда не знаешь, как и где тебя может нагнать стрела или обломок каменного крыла. Этот ястреб невидим и летает повсюду, всегда. Реет сейчас и меж нами, но не задевает… — Старик поднял палец. — Пока! Но к смерти надо привыкать измлада. Так говорил мой учитель. И он заставлял меня сидеть перед трупом, на котором шевелилась одежда от червей и мух, и созерцать его, вникая в скоротечность, иллюзорность того или иного скопища дхарм… На своем веку я видел много смертей. Здесь, на земле, смерть всегда нехороша.

— А где же она другая?

— Там, — ответил старик, снова указывая вверх. — Звезды тоже гибнут. И я это наблюдаю. Яркая вспышка и след, который тут же исчезает. А на земле смерть и жизнь как трапеза и испражнение. Так истинно.

Они переехали реку с мутной водой, поднялись к городским воротам. Стражники поздоровались со стариком, а один сложил руки у своего кожаного панциря с металлическими бляшками и поклонился. Старик сделал благословляющий знак. Их пропустили.

За воротами тихо гудел, несмотря на непогоду, город. От ворот расходились улицы, застроенные невысокими глинобитными домами с плоскими крышами и крошечными окошками; дома были разной высоты; вдоль дороги тянулись канавы, вонявшие нечистотами. За саманными оградами зеленели кроны тополей и фруктовых деревьев. Оттуда доносились голоса людей, кудахтанье кур, собачий лай. На улицах валялись обломки стен, а по самим стенам змеились трещины, — все-таки землетрясение нанесло некоторый ущерб городу. В одном месте надвое развалилось дерево. Там и сям мелькали босоногие дети. Скоро целая ватага сопровождала двух всадников. Таджика Джьотиша они знали, и все внимание было сосредоточено на Махакайе. Наверное, гости из далекой Поднебесной нечасто сюда заглядывали. Махакайя вспомнил своего предшественника Фа-сяня. Но тот ничего не сообщает об этом городе Хэсина. Скорее всего, он остался в стороне от его пути. Да и сам Махакайя завернул сюда, только возвращаясь из Индии, и то случайно. И вот — застрял. Сначала их опутал ветер, теперь — власть предержащие. Махакайя вспомнил большую фигуру того человека под скалой и невольно поежился, представив, как обломок скалы ударил того по голове и сбил тюрбан из грубых толстых нитей. Что он там делал? Присел отдохнуть? Куда шел? В город? В монастырь Приносящего весну фламинго?

Подумал он и о том, что неизвестно еще, как это обстоятельство может повлиять на судьбу пленников да и всего каравана с книгами.

Это была жалкая и нечистая мысль. И Махакайя стер ее, как пылинку со стекла. Только стекло было колеблющееся, податливое, будто вода. И пылинка могла снова вынырнуть. Так и случилось.

Махакайя слишком дорожил добычей своего затянувшегося на многие годы странствия — книгами. Они его волновали днем и ночью, в дождь и в сухую погоду и даже во сне — то и дело в снах с книгами происходили всякие неприятные вещи: то они вываливались в пропасть и падали, вылетая из футляров и паря диковинными птицами и драконами, и повисали длинными узкими полотнищами на кустах и камнях; то их охватывало пламя; а то — книги заставляли вышвыривать в кипящее море, как случилось с Фа-сянем, и Махакайя, прижав футляры и мешки, бросался в воду; или именно за книгами в сон приходили воры.

Книжниками были все монахи Поднебесной, и даже те, кто следовал иным учениям. Письмена на панцире священной черепахи из реки Ло запечатлелись в сердце каждого ханьца… Ну почти каждого. И неспроста ханьцы изобрели лучший материал для письмен — бумагу. Но надо признать, в дальней дороге дощечки и тонко выделанная кожа и шелк или хлопок все же лучше, прочнее, хотя и тяжелее. И вся Поднебесная однажды увиделась Махакайе в дхьяне Книгой, распахнутой у морей и степей, пустынь и гор, Книгой пагод и башен, городов и селений, дорог, полей с волами и звездами, плывущими по течению рек — и остающимися на месте некоторое время и подчиняющимися лишь воле Млечной реки. Эта Книга полна богатств и тайн, но в ней недоставало великих страниц учения Татхагаты. За ними, этими страницами, и устремлялись странники Поднебесной, и первым здесь был Цай Инь, гвардеец, добивавшийся звания боши — всеученейшего мужа, отправленный императором после сна о полете золотого человека, истолкованного мудрецами как явление Будды с Запада; но вернулся гвардеец не с книгами, а с Кашьяпой Матангой, для которого император выстроил первый монастырь учения, а сам индиец стал первым монахом учения в Поднебесной; впрочем, была у него и книга: «Сутра золотого блеска», так что сон императорский сбылся.

И потом странники Поднебесной шли и шли через Зыбучие пески, Небесные горы и Снежные горы к источнику учения. Таков был Ши Таньуцзе; узнав, что Фа-сянь ходил в Индию за священными книгами, он поклялся тоже туда отправиться и сдержал свое слово; собрав двадцать пять монахов, он пошел с провизией, хоругвями, даже с балдахином и утварью, которые подносили миряне; миновав пески, они взошли на Небесные горы, потом поднялись на Снежные горы, вздымавшиеся на десять тысяч ли; по канатному мосту переправились через широкую и глубокую реку, летевшую в пене далеко внизу, и поднимались по отвесной стене, вставляя в дырки колышки и так передвигаясь вверх; и после этого исчезли двадцать человек, а остальные продолжили путь. Таков был путь за священными книгами; обучаясь в монастырях, они постигали мудрость сутр, стараясь вычерпать Три корзины до дна. И в конце концов Таньуцзе остался уже один, но продолжал свое странствие, питаясь медовыми леденцами и растениями, сталкиваясь со слонами и львами; вернулся он морем в Гуанчжоу, полный знаний и сутр, а еще и оставил свои записки. То же и Ши Чжи-янь, уроженец Западного Лянчжоу, ходивший в заплатках и питавшийся только растениями, — край его был малолюден и глух, а он жаждал встреч с мудрецами и книжниками — и однажды ушел в Западный край, куда же еще. За священными текстами. И в индийском монастыре Мотяньтоло постиг мудрость дхьяны — глубокого созерцания. Так что тамошние монахи изумились и признали ханьцев. Со священными письменами он вернулся в Поднебесную. И Ши Бао-юань, уроженец Лянчжоу, пошел в Западный край и в пути видел многое и слышал — он внимал однажды звучанию небесного барабана. И когда он вернулся, многое постигнув, не было в Поднебесной лучшего переводчика с индийского. Его всюду приглашали, но он любил уединение и невежественных дикарей в горах Люхэшань, им он проповедовал Закон, отвращая от дикарских нравов и научая любви и терпению. Даже когда наставник монастыря Даочансы Хуэй-гуань, его друг, предвидя скорую смерть, просил его занять место наставника, он отказался, но все же пришел к другу и жил там год. А потом все же снова ушел в свои дикие горы Люхэшань, к своим невежественным горцам. Где и умер. Или отправился за священными текстами в Западный рай. Ши Чжи-мэн, уроженец Синьфэна, услышав еще в детстве от чужестранца о родине Будды, возмечтал туда попасть и в шестом году правления лжединастии Цинь, под девизом правления Хун-ши, с пятнадцатью монахами ушел за мечтой. Да! Во времена лжединастий расцветал лотос истинного времени и учения, и этот лотос испещряли неуничтожимые письмена. По сути, все учения и династии таковы, и лишь благой закон истинен.

Все это и рассказывал Махакайя позже, когда они, пройдя тесными улочками, взошли к цитадели на холме, где находился аргбед с гарнизоном и возвышался дворец правителя. У ворот им пришлось спешиться. Махакайя оглянулся и, прикрывая глаза рукой, увидел весь город как на ладони — на ладони Татхагаты: глиняные плоские крыши, купы деревьев, купола храмов огнепоклонников, башни вдоль внешних стен; кое-где вились дымки очагов, тут же сносимые пыльным ветром, — по ладони этой великой гуляли горячие вихри. Увидел он в пыльной дали и смутные очертания монастыря Приносящего весну фламинго. И видение было как сон. Махакайя снова подумал о солнечном знаке на лбу каменного Татхагаты, о том прикосновении, которое тоже было подобно землетрясению, сотрясению сознания. И после него с ним что-то произошло, он явственно почувствовал большую перемену всего. Ту перемену, которой и алкал всегда. Неужели?

Вернулся солдат, которого они просили доложить о своем приходе, и позвал их с собой, велев лошадей привязать у врат, и они вошли в эту цитадель.

Повели их по чистому обширному двору мимо высоких стен и казармы, а потом конюшни, в которой всхрапывали и ржали лошади и от которой разило сеном и навозом, влево, к высокому каменному дому, стоявшему у подножия белокаменного дворца, окруженного плодовыми деревьями, зелеными лужайками и цветниками, к сожалению, как будто задернутыми серым шелком пыльного ветра; хотя здесь ветер и не досаждал так, как снаружи.

Это был дом аргбеда. Солдат, который привел их, взял колотушку на цепочке с птичьей головой и несильно ударил в небольшой медный гонг у двери, вскоре та открылась и появился другой солдат, как и первый, бородатый и смуглый, в кожаном доспехе, в шишаке и с мечом у пояса; он провел вошедших полутемным коридором и жестом велел идти дальше.

Здесь была большая зала, украшенная коврами, щитами и оружием. На деревянном возвышении, покрытом красной тканью, сидел аргбед.

Таджика Джьотиш склонил голову, приложив руку к сердцу. То же сделал и Махакайя. Потом он взглянул на аргбеда. Тот сидел, облокотясь на подставку в виде головы какого-то зверя и разглядывал Махакайю. Был он немолод, с огромными черными и уже серебрящимися усами, но с чисто выбритыми тяжелым подбородком; лоб бороздили морщины. Темно-зеленый шелковый халат облегал могучие плечи и широкую грудь; длинные волосы крепко охватывал голубой тюрбан. Насмотревшись, аргбед разлепил толстые губы и что-то громово вопросил. Таджика Джьотиш снова приложил руку к груди и с поклоном ответил. Аргбед помолчал и потом, вперив темный взгляд в Махакайю, что-то велел.

— Говори, — перевел Таджика Джьотиш.

И Махакайя начал говорить. Он рассказал, из какой страны явился и куда теперь держит путь. Услышав о цели его странствия, аргбед потребовал разъяснений. Тогда Махакайя и поведал об этой традиции — путешествии за священными книгами.

— Это как посвящение? — спросил аргбед.

Махакайя на мгновение задумался и кивнул.

— Да.

— Посвящение в монахов букв? — снова спросил аргбед насмешливо.

«Буквы складываются в знаки, как звезды на небе», — так ему отвечал Таджика Джьотиш, пересказывая потом Махакайе все речи. Аргбед старика слушал снисходительно. Тот говорил ему о большом упорстве Махакайи и всех его спутников, о благосклонности царей Индий к путникам, о том, что в Поднебесной все с нетерпением его ожидают — с книгами и рассказами о пройденных странах, в том числе и об этой стране Цзаоцзюйчжа и городе Хэсина.

— Так ты человек писания? — спросил аргбед, глядя на Махакайю.

— Не отвечай утвердительно, — предупредил Таджика Джьотиш.

— Я человек учения Татхагаты, — сказал Махакайя.

Аргбед хмыкнул.

— И что же тебе нужно? — спросил он, поглаживая кончики усов.

— Он просит отпустить ни в чем не повинных его спутников.

— Они оказали сопротивление моим стражникам, — возразил аргбед. — И должны понести наказание. Кроме того, один из них араб. — И тут глаза аргбеда сверкнули. — И мы должны допросить его со всем тщанием. Это всё, — добавил он, расправляя плечи и небрежно поводя тяжелой дланью в воздухе и прикрывая потом ею глаза.

Но Махакайя возразил, что аргбед обо всем может расспросить его, он наставник этого, так сказать, странствующего монастыря, хотя и не все в нем монахи, и именно он отвечает за всех людей в караване.

Аргбед отнял ладонь и изумленно посмотрел на монаха.

И затем он громово молвил — так, что задрожали своды этого зала.

— Нам лучше сейчас же уйти, — пробормотал старик.

Но Махакайя на своем пути не раз встречал правителей, были среди них и те, кто держался высокомерно, сурово, были и те, кто угрожал ему. И он снова обратился к аргбеду с речью. Тот не стал его слушать и — поверх голов — что-то приказал воину, стоявшему у входа. Но тогда к нему воззвал старик Таджика Джьотиш. Шамкая беззубо, он говорил горячо и быстро, жестикулируя и возводя глаза вверх. Странно, но аргбед его выслушал. А когда старик закончил, снова повел тяжелой рукой в воздухе, отпуская их. И старик просто схватил Махакайю за край одеяния и повлек за собой.

Глава 36

— Мы побывали в пасти льва! — громко проговорил Таджика Джьотиш, выведя свою лошадь из ворот.

Его санскрит был неведом стражникам. Он посмотрел сбоку на Махакайю, готовясь лезть на лошадь.

— Мне доводилось бывать в Пасти Пяти Львов, — отвечал ему Махакайя, окидывая взглядом всё такие же туманящиеся от пыли городские пространства. — Есть такое ущелье в стране Фулишисатанне неподалеку от ее столицы — Хубины[242].

— Ущелье! — с негодованием воскликнул старик. — Этот Аспанак хуже любого ущелья, проглотит и не поперхнется!

И Таджика Джьотиш попытался взобраться на лошадь, но у него не получилось. Махакайя, увидев это, подошел и предложил помощь. Старик не отвечал и снова повторял попытки. Махакайя все-таки подсадил его, а потом и сам сел верхом. И они направились вниз по дороге, спускавшейся косо от цитадели.

Пока ехали по городу, старик молчал. Снова тянулись узкие улицы, застроенные глинобитными домами. За всадниками увязались сперва собаки, потом и детвора. Жители города, мужчины в халатах и высоких шапках и тюрбанах и женщины в длинных платьях и легких покрывалах на головах, останавливались и почтительно здоровались со стариком, потом с любопытством взглядывали на его спутника. Впрочем, жителей им попадалось совсем немного, все-таки пыльный ветер мешал дышать, говорить, смотреть и что-либо делать, и жители предпочитали лишний раз не высовываться из своих убежищ.

В стороне осталась торговая площадь, почти пустая, за исключением троих-четверых лавочников, которые все-таки пытались что-то продать под своими навесами, несмотря на погоду. Позади площади в окружении вытянутых тополей возвышался храм огнепоклонников — четыре каменные колонны на высоком постаменте из глины и камней, увенчанные куполом. Позади небольшая постройка, в которой и хранился священный огонь, возжигаемый по особым дням на алтаре. Подобные храмы Махакайе уже доводилось видеть, но и другие: без крыши, и они всегда почему-то волновали его. Огнепоклонники считали куполом таких храмов небо.

Когда они оставили наконец позади город, старик, отпустив поводья, сложил руки у груди вознес молитву Авалокитешваре. Последовал его примеру и Махакайя.

И только в монастыре Таджика Джьотиш сказал, что Махакайя был на волосок от погибели, ну, по крайней мере, от заточения, но аргбеда Аспанака остановили только звезды.

— Как это? — не понял Махакайя.

— Твоя звезда Небесного Волка, — отвечал Таджика Джьотиш. — Я сказал, что Небесный Волк ведет тебя тропой удачи и никакие звезды не препятствуют. Тем более не должны препятствовать и люди. Так истинней.

— А его звезда? — спросил Махакайя устало.

— Его звезда, как и звезда всех огнепоклонников, — Тиштрйя[243].

Махакайя вопросительно взглянул на старика.

— Божество дождя, воин и белый конь. Она и твоя звезда — Мргавьядха, или Небесный Волк, или Сван — Пес. У них есть даже песнопение, посвященное этому Тиштрйе, яшт. — Старик погладил щеку. — В городе есть песнопевец Девгон. Надо было к нему заехать и послушать… Думаю, тебе придется еще туда вернуться. Сейчас во дворце нет Фарнарча. И без него, аргбед, наверное, не станет казнить задержанных…

— Фарнарч?

— Да, марзпан[244] этого города Хэсина и всех земель окрест, Фарнарч Чийус. Он в отъезде по приграничным крепостям. После битвы при Нехавенде[245] здесь очень неспокойно. Все ждут с часу на час арабов. И вот пожаловали вы, с арабом. — Старик развел руками.

— Слышно, — проговорил Чаматкарана, — шахиншах Йездегерд Третий направляется со всем двором сюда, чтобы найти в этих горах спасение.

— …И навлечь погибель на нас, — сказал старик.

— Монахи далеки от сражений, — возразил Чаматкарана.

— Наставник, разве вы не слышали о бесчинствах этих диких пастухов пустынь?! — воскликнул старик. — Что они творили после сражения при Кадисии…[246] И захвата столицы… Золото у них сыпалось из дырявых мешков. И плавало в крови. Их предводитель поклялся бить горожан, пока кровь не потечет из-под ворот. И его воины устали от избиений и тогда стали поливать улицы водой. Вода смешивалась с кровью и красной рекой вытекала из ворот. И только тогда этот Умар успокоился.

— Говорят, это был не сам Умар, а его полководец, — возразил Чаматкарана. — Ваккас.

— Чего они хотят? — произнес Махакайя.

— Утвердить свою веру. Бог их… Олло. Он явился человеку, который у них считается учителем. Неграмотный пастух или торговец верблюдами.

— Снова… верблюды, — с усмешкой заметил старик.

Махакайя и Чаматкарана посмотрели на него.

— Заратуштра огнепоклонников означает Староверблюдный. Или: Хозяин старых верблюдов, — проговорил Таджика Джьотиш.

Чаматкарана возвел на него свои удивленные глаза. Он напряженно всматривался в старика, словно тот мог дать ответы на все его вопросы.

И старик кивнул.

— Да, да… Вместо Приносящего весну фламинго они поставят свой храм, если придут. А они придут вослед за Йездегердом Третьим. Говорят, они уже всюду. Воюют с Да-Цинем.

Махакайя отрицательно покачал головой.

— В Индиях их еще нет.

И все трое задумались.

Перед сном Махакайя пошел проведать найденного человека. Ему уже сказали, что никто не смог его опознать. Но, судя по всему, это перс, по крайней мере, точно — огнепоклонник, у него авйанхана, плетеный шнур, трижды обвязанный вокруг пояса и завязанный узлом спереди и сзади, и это означает следование тройному правилу: благой мысли, благой речи и благому деянию. И нижняя рубашка расшита звездами. Он лежал в паритране, приюте для больных, небольшом глинобитном доме, стоявшем отдельно. У входа сидела собака. Она встала и завиляла хвостом, словно старому знакомому. Несомненно, эта собака тоже могла стать героиней джатак, подумал Махакайя. В сумерках он сначала увидел только лежавшего на кхатве, кровати; прислушался: дышит ли? И вдруг уловил дыхание сбоку, оглянулся. Это был Кисалая. Махакайя от неожиданности вздрогнул.

— Шраманера?..

Кисалая молчал.

Махакайя кашлянул тихо в кулак.

— Как он? Жив?..

— Да, учитель, — тихо отвечал шраманера.

И голос его был влажен и печален.

Махакайе стало как-то не по себе от этого голоса.

— Хм… хм… Что сказал Осадхи-пати?..

— Он влил в уста свое снадобье и перевязал рану.

— Кто же этот человек, — проговорил Махакайя. — Что его заставило идти здесь? И зачем несчастный был под скалой?.. Раз он огнепоклонник, значит, шел не сюда. Они слишком заботятся о своей чистоте. Монастырь нашего учения для них как заросли верблюжьей колючки для собаки…

— Я ничего не знаю, учитель, — почти прошептал шраманера.

Махакайя, помолчав, ответил:

— Мне кажется, ты знаешь больше, чем хочешь показать. Но это твое дело. Впрочем, и все мы знаем больше, много больше. Только не хотим или боимся овладеть этим хранилищем. Не хотим или боимся впустить туда свет. Сладка дрема в потемках. Верно?

Шраманера молчал.

— Но ты не похож на дремлющего, — продолжал Махакайя и вдруг запнулся и оборвал себя на полуслове.

Как будто он проповедовал в собрании. Здесь, у беспамятного тела, это звучало попросту глупо. И Махакайя устыдился. Он чувствовал, что шраманера оглушен происшествием. Возможно, прав старик, считая, что юноша убоялся смерти, немощи. Ведь поразило все это в самое сердце и Татхагату, когда он улизнул из дворца и встретился с болезнью, старостью, смертью, бедностью, на которые обречены пребывающие в сансаре. Хотя этот шраманера и непохож на юношу из царского рода… Или… похож? Махакайя искоса посмотрел на шраманеру. Но лицо того смутно светлело в сумерках. В любом случае вокруг этого шраманеры витает какая-то тайна. Махакайе это понятно. И он уверен, что это — шрамнери, шраманерика. Скорее всего, Чаматкарана об этом знает. Но по какой-то причине делает вид, что это не так.

— Человек этот жив, — сказал Махакайя. — И надо возносить молитвы Авалокитешваре. Но помнить, что смерть — это лишь удар ветра по вороху пуха и соринок в пустынном дворе.

И с этими словами он вышел, посмотрел на собаку, кивнул ей и отправился в конюшню, чтобы увидеть своего Бэйхая. Конь тихо всхрапнул, вытягивая морду навстречу монашеской руке, ткнулся теплыми влажными губами в ладонь хозяина. Хотя Махакайя не думал так о себе и о нем. За это время они оба стали хозяевами друг друга. И слугами. Скорее они были сотоварищи пути. Бэйхай за это время многое повидал и услышал много сутр и джатак, которыми его потчевал на привалах Махакайя. Монах закладывал в его сердце знания, которые помогут ему при новом рождении. И в выпуклых голубоватых глазах Бэйхая как раз и таилось то знание, о котором он толковал в паритране. Здесь же были и другие лошади и верблюды. Махакайя вспомнил о слоне. Где бы тот поместился? Стоял бы во дворе в ветре и пыли.

Эти змейки шипели и свистели всюду, ныли и подвывали, изматывая всех, и людей, и животных…

И внезапно умолкли.

Махакайя, очнувшись в вихаре, полежал прислушиваясь. Но доносился только храп монахов, а вечный ноющий звук пыльного ветра исчез. Или это чудится? И от этого он и проснулся?

Нет. Возле него стоял кто-то. Махакайя взглянул на человека. Это был Таджика Джьотиш. Он поманил монаха. Тот сел, протирая глаза. Таджика Джьотиш, обернулся и снова поманил его. И тогда монах оделся, сунул ноги в сандалии и пошел за ним.

Они вышли из вихары.

Звезды и тишина царили в мире, а не ветер. Но Махакайя тут же понял, что и это — ветер. Звезды и тишина прозрачно кружились над монастырем, и холмом, и над рекой внизу, над скалой Крыло-ястреб, и над дорогой, ведущей в Хэсину, кружились и над самим городом, темным и беззвучным… Но нет, уже можно было различить отдаленный лай. И Махакайе представилось, что город этот населяют только собаки, благородные существа с висячими и стоячими ушами, обрубками хвостов и разнообразными хвостами; они спят и видят собачьи сны, другие несут стражу, иные возносят молитвы сияющему Псу. И пес этот — Мргавьядха, Охотник за Оленями. Или… как это у них он зовется…

— Ты говорил о звезде, которой они поклоняются, — сказал тихо Махакайя, но голос его как будто звучал гонгом и трубой. — Как она называется?

— Я и хотел бы тебе ее показать, — отозвался старик, позевывая. — Но сейчас Тиштрйя странствует за солнцем. Пойдем на мою башню и посмотрим на других.

И они пересекли двор. Махакайя посмотрел влево и увидел громаду возлежащего Татхагаты под звездами. Правее — паритрану, разглядел и силуэт собаки у входа.

Они вышли на другую сторону монастыря, обращенную не к городу и реке, а к степи и холмам. Здесь находилось круглое строение.

— Агара Таракая![247] — скрипуче возгласил Таджика Джьотиш.

Они вошли внутрь и поднялись наверх по стертым и узким ступеням, держась обеими руками за глиняные гладкие стены. Посредине маленькой площадки было возвышение с плоским кругом и металлическим треугольником.

— Часы солнца, — объяснил старик.

Затем он оглядел небо, пододвинул деревянное седалище, опустился и взял длинную палку, прикрепленную к вертикально установленной палке и свободно вращавшуюся на деревянном шаре, вделанном в стойку; на длинной палке была другая, короткая, и она свободно перемещалась.

— Это мерка для звезд, луны и солнца, — сказал старик. — Наводишь край на одну звезду, а поперечной ловишь другую.

— Зачем?

— Понимаешь расстояние между ними… Твоего Небесного Волка, или Тиштрйи, Белого коня здесь нет, — сказал старик. — Черный конь, Апаоша, его прогнал. Так говорит Девгон-песнопевец. Вот и пекло наступило, да горячие пыльные гривы этого Апаоша всюду вьются. А Тиштрйя в каком-то море купается. Да следует за солнцем… Это всё сказки огнепоклонников, — добавил старик и мелко рассмеялся. — А где же та пара… — пробормотал он, — о них ты рассказывал.

— Пастух и Ткачиха?

— Да!

Махакайя запрокинул голову. Поперек неба тянулся густой Млечный Путь.

— Ткачиху я уже знаю, — сказал старик и указал на яркую голубоватую звезду рядом с Млечным Путем. — Это звезда Орла[248].

Махакайя отыскал Пастуха по другую сторону Млечного Пути.

— Эта… — проскрипел старик, но вдруг осекся.

Махакайя посмотрел на него. Старик же озирал окрестности.

— Ты не слышал? — спросил он. — Ржание?

— Видно, в конюшне.

— Нет. Где-то… там. — Он повел рукой в направлении холмов. — Я стар, но юн слухом. А вот глаза уже не те… Проглядел на звезды… Посмотри-ка ты, уважаемый.

Махакайя всматривался в ночной морок степи и вдруг действительно что-то заметил, какое-то движение. Он сказал об этом старику.

— Не змееголовые ли пожиратели зеленых ящериц пожаловали? Арабы, сеющие смерть…

Они еще стояли на башне и внимательно осматривались. Ржание снова донеслось из степи.

— Ты побудь пока здесь, — промолвил старик, — а я разбужу настоятеля.

И Махакайя остался один на башне. Но в степи никто не появился. И пришедшие Таджика Джьотиш с наставником тоже ничего не увидели. Тогда они втроем вознесли молитву Авалокитешваре, спустились во двор и отправились спать.

Глава 37

Утром в монастырь пришел пастушонок, мальчишка в драном, пыльном халате и такой же шапке, подпоясанный веревкой. Его прислал отец, пасший овец выше по реке, чтобы узнать, не из монастырской ли конюшни удрали две лошади? Своих-то лошадей здесь давно нет, но ведь к ним пожаловал караван. Чаматкарана попросил спутников Махакайи проверить, на месте ли лошади, и благодарил пастуха за честность и отвечал, что все лошади в конюшне. Но тут из паритраны поспешно вышел шраманера и направился к ним. Подойдя, он поклонился и попросил дозволения у наставника говорить.

— Лошади могут принадлежать беспамятному, — сказал он.

— Почему ты так думаешь? — спросил Чаматкарана.

Шраманера растерянно взглянул на наставника.

— Истинно, — поддержал его старик. — Они могли сбежать, как затрясло.

— Но он один, — возразил Махакайя. — Для кого же вторая?.. — И он вопросительно взглянул на шраманеру.

Тот передернул худыми плечами, мотнул головой и заявил, что иногда берут вторую лошадь для перемены.

— Как же нам узнать, его ли это лошади? — спросил наместник.

— По вещам, — сказал шраманера.

— Да, так истенней, — проскрипел старик. — Что там нашли?

— Одеяла, еду, — отвечал мальчишка, глядя исподлобья на собравшихся и щуря черные глазенки от яркого солнца, чистого, без шелковых накидок пыли. — Помолчав, он добавил: — И деньги.

Чаматкарана кивнул.

— Да, скорее всего, эти лошади нашего… — Чаматкарана запнулся, подыскивая слово.

— Смара[249], — подсказал Махакайя. — Вина-смарасья[250].

Шраманера метнул на него взгляд.

— Вина-смарасья, пусть так зовут этого человека. Человек Без-памяти, — перевел он мальчишке. — Мы нашли его вчера под скалой Крыло-ястреб, — объяснил настоятель мальчишке. — Когда затрясло, он оказался под скалой, приступил к трапезе, и тут случилось несчастье.

— Беги и приведи их сюда, — велел старик мальчишке. — И долгих лет твоего отцу. Будда тоже любит честных.

— Иди за лошадьми ты, — сказал старик шраманере.

И тот отправился с пастушком к стаду, белевшему огромным живым пятном у подножия холмов возле реки. Старик говорил Махакайе, что этого у огнепоклонников не отнять, спору нет, — следование слову, правдивость. Чужого даже самый жалкий бедняк не возьмет.

— Друх[251] — их страшный враг, — говорил старик, качая головой. — Коли уличили кого в этом — не будет спуску. Услышат такого человека — сразу бегут чистить уши, да не водой, а сперва коровьей мочой, потому как вода у них — святая. Ею только после песка или коровьей мочи можно смыть нечистое. Скажут случайно слово лжецу — рот полоскают. — Старик усмехнулся. — Водой, но только не из ручья ли, реки ли, а из ковша, кувшина. Любят чистоту, помешаны на том. Так истинно. И в том их борьба — за чистоту, что была до Смешения.

— Это я знаю, — ответил Махакайя. — Творение, Смешение и Разделение. Таковы их кальпы.

Старик провел нескладной шишкастой рукой по голове.

— А я тебе рассказываю…

— Мне доводилось видеть храмы огнепоклонников и говорить с магами, — сказал Махакайя.

— Диковинная вера, — заметил старик. — Детская. Ахура-Мазда — благ, творит добро, Ангра-Манью — зол, устраивает все несчастья. Но откуда он взялся? И всё смешал?

— Я слышал, — вступил в разговор Чаматкарана, переводя удивленные близко посаженные глаза с одного на другого и блестя своей лысой тыквой на солнце, — оба явились по воле того, кого они называют Отец величия.

— Зурван? — подхватил старик Таджика Джьотиш.

— Я этого не знал, — признался Махакайя. — В тех краях, по которым пролегал мой путь, почитают только Ахура-Мазду и помогают в его борьбе с Ангра-Манью.

— А здесь они поклоняются еще и Зурвану, — сказал старик.

— Это кто?

— Кала, — сказал Чаматкарана.

— Время? — переспросил Махакайя.

— Да. Зурван. Он всё и порождает.

— Но Заратуштра учил только об Ахура-Мазде и Ангра-Манью, — возразил Махакайя. — Так я слышал. Они творцы.

— Здешние маги говорят по-другому, — сказал Чаматкарана. — Раз появились равные боги-близнецы, то был и тот, кто им не равен, а выше их.

— А какова причина Времени? — спросил Махакайя.

— Скопление кармы и движение ее, — отвечал Чаматкарана, — в виде ветра.

— Но движение — это не время, — заметил Махакайя. — Когда я пребываю в дхьяне, неподвижен, как камень, мое время не останавливается.

— Вон шраманера идет с пастушком к тому стаду, — проговорил старик, покашливая. — Сколько-то шагов назад они были здесь. Сейчас они сделали примерно тысячу шагов. И еще сколько-то тысяч шагов у них впереди. Каждый шаг равен отрезку времени. На песочных часах упадет сотня и другая песчинок. На моих солнечных часах тень сместится. Что же улавливают шаги, песчинки, тень?

— Движение, — согласился Махакайя.

— А не время? — спросил Чаматкарана.

— Разве шаг — это время? — спросил в свою очередь Махакайя. — И путь до стада — это путь, отрезок пыльной, выгоревшей на солнце земли. Это движение и земля, движение по земле, но где же тут время?

— Время — это то, сколько им надобно для достижения стада, — сказал Чаматкарана.

— Так истинней, — подтвердил старик.

— Но то, что им надобно, — это шаги, земля. А мы стоим на месте. И нам это ни к чему. А время одинаково и у них, и у нас. Значит, оно не движение. И не расстояние.

И оба монаха вынуждены были согласиться.

— Но что же это тогда такое? — спросил Чаматкарана, удивленно глядя на Махакайю.

— В любом случае не их… как его — божество…

— Зурван, — подсказал Таджика Джьотиш.

— Да.

— Так истинней, — согласился старик.

— Может быть, — проговорил Махакайя, взглядывая на фигуру возлежащего Будды, — это похоже на имя Авалокитешвары.

Монахи пытливо глядели на него.

— Имя это по-китайски звучит так: Гуаньшиинь, что означает Созерцающий Звуки Мира.

— Но Авалокитешвара — Господь, Внимающий Миру, — поправил его Чаматкарана.

— Владыка, милостиво взирающий на существа, — сказал старик. — Господь Слогов: Ом мани падме хум. Так истинней.

— Да. Но к нам в Поднебесную вестники из Индии донесли его прежнее имя: Аволокитесвара, а оно означает — Внимающий Звукам Мира. И это самое древнее имя великого бодисатвы, как узнал я в странствиях из монастыря в монастырь Индии.

— Почему же у вас оно превратилось в Созерцающий Звуки Мира? — спросил Чаматкарана.

— И кроме того, нами почитаемо женское воплощение бодисатвы, — разъяснял Махакайя, глядя в небо на быстро летевших с посвистываньем каких-то малых птах. — Я тоже думал об этом. Что значит, созерцать звуки?.. Вот звуки птиц — но я их прежде всего слышу, а потом вижу. И все-таки это звуки, облеченные костями, перьями. А в имени Авалокитешвары — звуки чистые, бестелесные. Как их можно видеть?

— Здесь — никак, — ответил старик Таджика Джьотиш, разводя нескладными руками. — Так истинней.

— Остается — акаша? — предположил Чаматкарана.

— Как это представлялось брахманам, — уточнил Махакайя, с радостью взглянув на настоятеля. — Путь звука.

— Войти в эту среду для звука? — спросил Чаматкарана.

— Хе-хе, — скрипуче засмеялся Таджика Джьотиш, — тогда надобно обратиться самому в звук.

— В слово, — подхватил Чаматкарана.

— В мысль, — добавил Махакайя.

— Время и есть звук?! — воскликнул старик. — Но и в тишине — время… Так истинней…

— Тишина тоже звучит, — сказал Махакайя.

— Значит, — задумчиво проговорил Чаматкарана, бликуя своей удлиненной гладко выбритой головой, — познать время — то же, что и войти в имя Гуаньшиинь? Созерцающий Звуки Мира.

— Может быть, — согласился Махакайя, — обрести способность видеть звуки.

И они все погрузились в долгое молчание, так что никто из монахов не смел к ним подойти. Они просто стояли посреди двора, залитого солнцем, неподалеку от каменного лежащего колосса, и молчали. И монахи не дозволяли шуметь караванщикам, жестами предлагая им уйти.

И Махакайе, как и во время чтения «Лотосовой сутры», снова представлялись мохнатые шмели, парящие в позе лотоса, и воздух вокруг них искрился, будто в него попадали жемчужные пылинки. Хотел бы он знать, что представлялось Чаматкаране и старику Таджика Джьотишу. Но это было желание, и оно мешало. Он устранил его двумя вздохами и цифрами: один, два…

Шраманера вернулся с двумя лошадьми, пегой и серой в яблоках; они были оседланы; к седлам приторочены кожаные и матерчатые сумы. Собака, увидев лошадей, кинулась к ним с лаем. Она бегала вокруг лошадей и подскакивала, пытаясь лизнуть прямо в морду. Те отворачивались. Шраманера улыбался. Впрочем, это была улыбка сквозь тучу тревоги.

Монахи и караванщики разглядывали лошадей. Ведавший хозяйством, которого и звали Гархапатья, тучный и строгий, снимал сумы и вытаскивал содержимое на всеобщее обозрение: одеяла из шерсти, верхнюю одежду — небольшого и большого размеров, кожаные сапоги, тоже двух размеров; шелковый яркий женский платок; бусы из лазурита; ароматные масла в крошечных пузырьках; белила и сурьму; хлопковое платье, расшитое птицами и цветами; две войлочные шапки; кожаные две фляги, мешочки с пшеном, рисом, изюмом, мукой; небольшой железный котел, медный ковш; сушеную рыбу; деревянную дудку и книгу.

Шраманера, во все глаза смотревший на это, вдруг резко отвернулся и пошел прочь. Махакайя посмотрел вслед.

Гархапатья раскрыл книгу.

— Письмена иноверцев, — с пренебрежением молвил он и хотел бросить книгу на груду вещей, но старик Таджика Джьотиш проворно шагнул и удержал его руку.

Старик с великой осторожностью раскрыл книгу. Книга представляла собой потхи, только вместо пальмовых листов здесь была стопка прямоугольных листов бересты, скрепленных шнуром, продетым сквозь два отверстия сбоку каждого листа, с этого же края с обеих сторон вся стопка скреплялась тонкими дощечками.

Шишкастые пальцы старика как будто оглаживали грубые листы, покрытые с обеих сторон письменами. Все молча ждали, не заговорит ли книга.

— Огнепоклонники обычно сами как живые книги, ихние маги, — сказал наконец старик, щуря свои выпуклые глаза. — Священные сказания передают из уст в уста. И по сей день проклинают воителя Александра Великого, загубившего много живых книг — магов. А записывать эти сказания они взялись совсем недавно на пахлави. И мне ведомо то письмо… Но не это. Надо будет показать это Девгону-песнопевцу, так истинней.

Чаматкарана велел собрать все вещи и сохранять их до… до пробуждения Вина-смарасья.

Наставник, узнав подробности визита старика и Махакайи к аргбеду, решил, что хорошего ждать не приходится, но все-таки теперь и ему следует отправиться в цитадель. Махакайя тоже хотел пойти с ним, но Чаматкарана и Таджика Джьотиш сошлись во мнении, что это лишь раздражит аргбеда.

Но все же Махакайя и Таджика Джьотиш, а также несколько монахов сопровождали настоятеля в город. В городе их пути разошлись. Настоятель с одним монахом направился к цитадели, а остальные разбрелись по улочкам, повесив деревянные патры для сбора подаяний на боку. Таджика Джьотиш и Махакайя шли вместе. Старик ударял в крошечные медные тарелочки, и звук мелодично распространялся по улочке. И из ворот и дверей выглядывали жители, мужчины и женщины, и, прикладывая руку к сердцу, другой насыпали рис, пшено, изюм в патры старика и его спутника, а мясо, — как известно, Татхагата отверг желание двоюродного брата Дэвадатты принимать только растительную пищу во время пиндапатры, сбора подаяния, разрешив брать всякую пищу, и мясную, — в сумку. Впрочем, не всюду к ним выходили, и это означало, что хозяева, скорее всего, иноверцы.

Дети уже следовали за ними по пятам.

— Джьотиш! Джьотиш! — кричали они. — Предскажи нам судьбу! Что мне говорят звезды? А мне? А мне? Наворожи сладости! И красивых щенят! Платок из шелка! А мне — ежика!

Старик переводил Махакайе, что именно они кричат.

— А где же твой ежик, Кхубчехр? — откликнулся старик вопросом на просьбу смуглой девочки с косами и пронзительными зелеными глазами.

— Не будь злоречивым, дедушка! — воскликнула девочка, сверкая глазами. — Не называй так благое творение Мазды! Моего Вангхапару съел дэв!

— Дэв? Какой же из них?

— Заиримьянгура! Злобное творение вредного бога!

— Я уже стар, детка, и забываю эти имена. Что оно значит?

— Черепаха!.. — хором закричали дети.

— Ох… Как же черепаха могла скушать твоего е… то есть…

— Вангхапару!.. — помогли ему вспомнить дети.

— Да, его. Он же колючий, хоть и благое творение, — возразил старик, щурясь на лица детей.

— На то и дэв! — кричали в ответ дети, размахивая руками и показывая величину пасти Заиримьянгура, то есть черепахи.

— У него сабли во рту! — сообщил мальчик с бельмом на глазу. — И он ими: чик-чик! Остриг колючки бедному Вангхапару! И сожрал.

— Но мы поймали Заиримьянгура, — сообщил другой мальчишка, синеглазый и рыжеватый, в коричневой рубахе и в такого же цвета штанах.

— И что вы с ним сделали?

— Хотели вскрыть его панцири и выпустить Вангхапару. Но тут нам помешал Девгон. Он отобрал Заиримьянгура. Сказал, что нельзя осквернять землю его кровью. А нашего Вангхапару все равно не спасешь, он уже переварился. И обещал нам другого. Но так и не дал. Дай ты!

— Хорошо, — сказал Таджика Джьотиш, — как только к нам в монастырь пожалует Вангхапара, я предложу ему отправиться со мной к вам в гости, и, ежели тот изъявит желание, мы придем.

— Нас совсем одолели храфстра: змеи и скорпионы! — горестно воскликнула зеленоглазая девочка в светло-голубом одеянии.

Старик кивнул.

— Ладно, я доложу об этом Вангхапаре.

Когда они пошли дальше, Таджика Джьотиш поведал, что огнепоклонники очень жалуют ежей, истребляющих змей, лягушек и муравьев, называя их остромордыми колючими собачками вангхапарами, и считают, что погубитель ежа на девять поколений потомков губит душу и после кончины не сможет перейти мост Чинват, если только не загладит вину послушанием при жизни; а вот черепах они считают отродьями Ангра-Манью, как и змей, лягушек. К отродьям они приписали и трудяг муравьев. А это глупо. Спору нет, почитать собак, ежей и прочих живых существ похвально, все они были или станут людьми и буддами, но зачем же истреблять лягушек и муравьев, да и змей? Их учитель Заратуштра, будто ребенок, обиделся, наверное, на укус муравья, на отвратительный вид лягушки, змеи. Но и муравей — маленький будда.

Эта короткая проповедь привела Махакайю в отличное расположение. Он улыбался.

Вскоре на пути им попался мрачный старик с большим носом и длинной изжелта-черно-седой спутанной бородой, в темном одеянии, рваной накидке и с посохом; растрескавшиеся его страшные пятки, кровянили пыль и собирали мух.

— А, это ты пожаловал за подачками, лысый плут-звездочет! — проговорил он. — И с тобой какая-то новая обезьяна?

— Приветствую тебя, Курках![252] Твой курках еще не отвалился вместе с языком? — в тон ему отвечал Таджика Джьотиш.

Бородатый старик провел руками по глазам, отряхнул их, плюнул и, больше не глядя в сторону монахов, пошел прочь.

Таджика Джьотиш все же сложил руки и поклонился ему вослед. Махакайя улыбнулся на это проявление смирения.

— Кто это? — спросил он.

Таджика Джьотиш махнул рукой.

— Не хочу и говорить.

И они пошли дальше, миновали арык по мостику и свернули к дому у старой развесистой ивы. Старик взялся за колотушку, висевшую у двери, и постучал ею. Подождал и постучал снова. За оградой залаяли собаки, послышалось покашливанье.

— Это я, почтенный Девгон! — крикнул старик.

И тяжелая дверь растворилась, на пороге показалась тоже борода, но пышная и огромная, как облако, а над нею — горбатый нос, глаза небесного цвета и темные брови.

— Приветствую тебя, — сказал Девгон Джьотишу и потом посмотрел на Махакайю: — И тебя, монах.

— Это Махакайя, гость из далекой страны, называемой Поднебесная, — сказал Таджика Джьотиш. — За много лет он прошел много стран, побывал в Индиях и вот возвращается.

Девгон наклонил голову в белой островерхой шапке.

— Он везет на родину много книг, изваяний, чаш. И еще больше — знаний, собранных в дороге. — И с этими словами Таджика Джьотиш коснулся своего лба. — У нас книга, прочитать которую я не в силах. Не удастся ли это тебе?

И Девгон предложил им войти.

Глава 38

За оградой зеленел сад, кусты были усыпаны красными цветами; цветы желтели и краснели и вдоль узкого арыка, но бегавшие всюду две поджарые вислоухие собаки черно-белого цвета умудрялись не ранить их; в движении эти собаки казались серебряными.

— Не они ли прогнали вангхапару? — спросил Таджика Джьотиш, кивая на собак. — Кхубчехр жаловалась.

— Куда же они могли его прогнать? — возразил Девгон. — Всюду стены.

Так переводил Таджика Джьотиш Махакайе их речи.

— Умеют ли они плавать? — спросил Махакайя.

Таджика Джьотиш ответил, что да, но предупредительно перевел его вопрос.

Девгон закивал, поводя пышным облаком бороды вверх и вниз.

— Но я обещал твоей внучке нового, — сказал Таджика Джьотиш. — В монастыре живет один, но, по-моему, он обзавелся подругой. Правда, колючки у него уже седые, — продолжал с улыбкой старик, глядя на бороду Девгона, — но бегает еще резво и выхлебывает всю чашку молока за раз. Пусть Кхубчехр наберется терпения.

Они расположились в саду, в тени на красном ковре в черных узорах; жена Девгона, невысокая и полная женщина с черными волосами с седыми нитями в темно-сиреневом одеянии и прозрачном длинном розовом платке, принесла чашу с абрикосами, виноградом и разломленными рубиновыми гранатами. Девгон предложил монахам угощаться, но сам к чаше не притрагивался. Старик Джьотиш охотно взял и того и другого, отправил в рот пару пригоршней гранатовых зерен. Последовал его примеру и Махакайя, зная, что от угощения отказываться у всех народов, через чьи страны пролегал его путь, оскорбительно, если только это не вино и мясо. Пить вино ему предлагали не раз, иногда слишком настойчиво, но Махакайе удавалось отказываться. Он прекрасно помнил судьбу великого переводчика Кумарадживы, который пришел из Индии в Западный край, где обрел славу в государствах Куча, Аксу, Кашгар, Карашар, и слух о нем достиг Поднебесной, астролог сказал императору лжединастии Фу Цзяню о загоревшейся на небосклоне Западного края звезде, истолковав это как явление великого мудреца. Тот отправил гонцов, но они вернулись ни с чем; а вот войско, что вторглось в страны Куча и Карашар, захватило Кумарадживу. И полководец глумился над мудрецом, увидав, что тот слишком еще молод, усаживал его на буйвола, на дикую лошадь и потешался; пожелал женить его на дочери правителя Куча, но Кумараджива всячески отказывался, и тогда на пиру его насильно напоили вином и заперли в комнате с той девицей, и он потерял невинность. Хотя все это и не помешало потом прогреметь славному имени Кумарадживы по всей Поднебесной в проповедях, наставлениях императора и переводах множества сутр, составивших больше трехсот цзюаней. Так что со всех концов страны к нему стекались жаждущие. Он ценил пение индийского языка и сравнивал чтение переводов на китайском с поглощением пережеванной пищи и все силы прилагал к тому, чтобы переводы пели. Он написал гатху:

Ты разумом своим рождаешь добродетель,

И чудный аромат на много йоджанов окрест струится.

На древе тунга ты, о феникс одинокий, восседаешь,

И трель твоя пронзает высь небес[253].

— Вот за этой трелью я и странствовал, — закончил Махакайя. Рассказывая по просьбе Джьотиша Девгону о своем пути, он и привел в конце эту гатху.

— Ты ходил за музыкой?

— Да, но за музыкой языка и перевода, которыми владел Кумараджива в совершенстве.

— И где же он сейчас? — спросил Девгон, скатывая синий взгляд с круч носа и облака бороды на Махакайю.

— Жил он в столице Чанъань при дворце и умер в двадцатый день восьмой луны одиннадцатого года правления лжединастии Цинь под девизом Хун-ши. Двести тридцать семь лет назад. И, умирая, рек: «Если в моих переводах есть ошибки, язык мой сгорит, а нет — останется невредим».

— Его предали огню после кончины? — спросил Девгон с отвращением.

— Да.

И Махакайе показалось, что сейчас белое облако обернется черной тучей и глаза метнут молнии.

— Так принято в Поднебесной?

— Нет. Но так поступают в Индии. Император велел провести церемонию в соответствии с чужеземным обрядом, чтобы достойно почтить труды этого человека.

Девгон испытывал негодование и отвращение, и Таджика Джьотиш поспешил перевести разговор. Он напомнил Махакайе его сон, о котором тот забыл упомянуть. Сон с блеснувшей звездой Тиштрйа. Махакайя подтвердил это.

— И поведай о ваших звездах Пастух и Ткачиха, — попросил старик и, лукаво взглянув на Девгона, беззубо разлыбился и добавил: — Ты знаешь, уважаемый, мою любовь к светилам.

И Девгон невольно отозвался улыбкой на эту обезоруживающую улыбку старика. А когда Махакайя исполнил просьбу, Таджика Джьотиш спросил о песнопении в честь звезды Ткачиха — Ванант и звезды Тиштрйа.

Девгон молчал, но взгляд его прояснился.

— Ты думаешь, я спою для вас этот яшт? — спросил он.

— Так истинно, — сказал старик. — Мы, монахи учения Татхагаты, любим чистоту во всем, как и вы, в помыслах, в словах и деяниях. Мы с почтением относимся к огню и ценим воду, а также растения и вообще всякую жизнь. И наш главный закон — закон ахимсы: неповреждения жизни.

— Но вы оскверняете огонь мертвечиной, — грозно молвил Девгон.

— Ни наши монахи монастыря Приносящего весну фламинго, ни тем более монахи всей Поднебесной так не поступают, — возразил старик.

Девгон молчал, глядя в сторону.

— И мы также ожидаем Спасителя, — добавил старик. — Майтрейю, будду грядущего. Как и вы Саошйанта, который пребывает до срока семенем в водах священного озера… — Старик запнулся.

Девгон покачал головой и насмешливо произнес:

— Ты почти все знаешь, звездочет.

— Но в дыру памяти вывалилось это название озера, что в Заранге…[254] на заходе солнца…

Девгон словно еще взвешивал, говорить ли дальше, но чаша весов с беззубой лучистой улыбкой старика звездочета перевесила, и он величественно изрек:

— Это неважно, дед звезд.

— Так истинней, — согласился старик.

— Но он не понимает наш язык, — продолжал Девгон, взглядывая на Махакайю.

Таджика Джьотиш тоже посмотрел на Махакайю так, словно вообще впервые его видит.

— Так истинно, — отвечал он. — Он уже изучил язык сутр, изучил язык Страны Льва[255]. И должен изучить этот язык.

Девгон усмехнулся и огладил белое облако.

— Но и ты не ведаешь языка служений.

— Так истинно! Тогда пока позволь, уважаемый, услышать нам лишь трель, напев.

Но Девгон сделал отрицательный жест.

— Ни к чему, дед звезд. Но для тебя я могу записать эти два звездных яшта на пахлави.

— Это было бы достохвально, почтенный песнопевец Девгон.

— Хорошо! А теперь давай свою книгу.

Старик Джьотиш достал берестяную книгу, скрепленную шнуром, продетым сквозь все листы и две дощечки. Небеса над облаком сразу стали ясны и ярки. И в каждом зрачке как будто загорелось по солнцу. Девгон протянул пухлые большие ладони, чтобы бережно принять книгу. А старик коротко пояснял, откуда она взялась.

Девгон, слушая, уже раскрывал книгу. Глаза его побежали по письменам. Махакайя и старик в полном молчании ждали, наблюдая за этим величественным и необыкновенным лицом. Неужели он простой песнопевец, недоумевал Махакайя, а не маг? Но разве может песнопевец не быть магом? Значит, Девгон — и есть маг?

— Это письмо, давно запрещенное у нас, — сказал наконец Девгон. — Похоже, ваш Без-памяти прибыл откуда-то из восточных краев, где продолжают говорить и писать на этом наречии. Он парфянин.

— А тебе, уважаемый Девгон, ведомо, что там написано? — спросил почти благоговейно Таджика Джьотиш.

Девгон еще помедлил и ответил:

— Да.

И он снова воззрился на письмена, осторожно переворачивая берестяные листы.

— Станет ли ведомо и нам? — со всей изворотливостью спросил старик Джьотиш.

Девгон взглянул на него, даже пригнувшегося в своем вопрошании, и рассмеялся, показывая крепкие белые зубы:

— Да! Дед звезд! Да! — И он прочел название и тут же перевел так: — «Заклинание против вепря». — И тут он закрыл книгу. — Но сперва я должен сам все внимательно прочесть…

Старик Джьотиш насторожился.

— …чтобы знать и не мучить вас плохим толкованием, — продолжал Девгон, придавая голосу самую успокоительную интонацию.

Старик Джьотиш заерзал, посмотрел на Махакайю, сощурился, соображая.

— Если, конечно, вы все еще желаете знать, что написано в этой книге, — проговорил Девгон безразлично.

— Так истинней. Желаем, — решил Джьотиш и снова взглянул на Махакайю, ища у него поддержки.

Махакайя кивнул, хотя название книги показалось ему сомнительным. Наверное, какие-то заклинания иноверцев…

Об этом он говорил старику Джьотишу, когда они уже покинули сад песнопевца Девгона и шли узкими улочками Хэсины, нагруженные своими сумками и патрами, полными риса из кладовки песнопевца и гранатами, абрикосами.

Но старик возражал, что это интересно и, возможно, опасно, если книга богоборческая. Потому как вепрь — зверь божества Победы у огнепоклонников. Можно ли обращать заклятье против Победы? Глаза старика молодо сверкали. Он был очень доволен, хотя и ворчал, что Девгон слишком важен и держит себя так, будто он советник самого шахиншаха Йездегерда Третьего. Хотя он всего лишь песнопевец.

— Маг? — спросил Махакайя.

— Хотар и хаванана.

— Что это значит?

— Жрец и тот, кто трет хаому.

— Священный напиток?

— Да, они с него дуреют, а говорят, что возносятся в звезды. Потому и нижние рубашки у них расшиты звездами. А еще он и песнопевец. Жаль, что не удалось его послушать. Он предпочел не петь чужестранцу. Да и твои речи про сжигание его опечалили.

Навстречу им проехала повозка, запряженная ослом и нагруженная ворохом верблюжьей колючки, казавшимся целой горой, нависшей над старухой в темной одежде и темном платке, державшей вожжи коричневыми костлявыми руками.

Она кивнула им.

— Зря ты рассказал о кончине Кумарадживы, — заметил старик. — Огонь у них Атар, бог. В главных храмах горят именные огни.

— Я знаю. В Чанъани тоже есть их храмы. Но мне всегда было лень вникать в жизнь этих иноверцев.

— Махакайя, ты так и не поведал, что же случилось с костром Кумарадживы? — полюбопытствовал старик.

— Костер прогорел, — отвечал Махакайя, поправляя ремешок патры на плече, — золу разгребли… и нашли язык Кумарадживы неповрежденным.

— Я так и думал! — восхищенно воскликнул старик и даже хлопнул в ладони, отпустив ремешок своей патры, и она соскользнула с плеча и по пыльной улице рассыпались гранаты и абрикосы.

Старик хотел было подбирать их, но тут набежали собаки и стали хватать фрукты. Старик беспомощно развел руками и оглянулся на Махакайю.

— Таджика Джьотиш, не надо беспокоиться. Моя патра и сума переполнены дарами Девгона, подставляйте свою.

Он пересыпал фрукты в патру старика, и они зашагали дальше, к воротам города. Старик узнал у стражников, выезжал ли настоятель из города и, получив утвердительный ответ, ходко направился к своему монастырю, Махакайя — за ним.

Глава 39

Дни и ночи неспешно текли солнцем и звездами, редкими облаками над монастырем Приносящего весну фламинго. Махакайя и его спутники оставались в нем, дожидаясь прибытия марзпана Фарнарча Чийуса. Настоятелю не удалось остановить пытки араба Адарака и Готама Крсны, то есть Бандара. Сознались ли они, что были лазутчиками змееголовых пожирателей зеленых ящериц — арабов, или нет, было неясно. Но казнь была отложена по просьбе Девгона, у которого снова побывали Махакайя и Таджика Джьотиш. Аргбед Аспанак милостиво согласился не омрачать грядущий праздник огнепоклонников. К празднику все ждали марзпана. Праздник этот назывался Маидйой-шема — Середина лета.

Девгон действительно написал звездный яшт для Таджика Джьотиша, правда, только один, а берестяную книгу «Заклинание против вепря» пока не переводил и не возвращал.

Законный ее владелец Вина-смарасья все не приходил в себя, но жил, дышал, сердце его билось. Пять дней он ничего не ел и не пил, и Осадхи-пати, высокий худой монах с косматыми бровями, считал его уже мертвецом. Впрочем, еще день этот мертвец мог прожить. В крайнем случае — два. И никак не больше. Но внезапно глаза его открылись. Узнав об этом, в паритрану пришли настоятель, Махакайя и старик Джьотиш.

Вина-смарасья лежал на плетеной кровати, и глаза его были устремлены в потолок, нос горбатился. Осадхи-пати его окликал, но тот не отзывался. И тогда Осадхи-пати велел шраманере Кисалая поднять его голову, а сам поднес к его потрескавшимся серым губам чистую тряпицу, смоченную в воде. И губы человека задвигались, сомкнулись на тряпице, вода побежала по черной бороде.

— Он пьет! — высоким голосом оповестил всех худой коричневый Осадхи-пати, обводя собравшихся черными глазами, и белки его глаз блистали, как у скакуна, закусившего удила и ударившегося в галоп.

Он попросил Махакайю наполнить деревянный ковш снадобьем из кувшина. Это был мед и отвар трав.

— Еще выше! — потребовал он у шраманеры, и тот поднял голову Вина-смарасьи выше.

Все следили затаив дыхание. И беспамятный начал пить, жадно глотать воду, закашлялся, и тогда коричневый Осадхи-пати, оскалив лошадиные желтоватые зубы, быстро отнял ковш, передал его Махакайе, а сам схватил человека за плечи и повернул на бок. Кашель сотрясал его некоторое время, потом прекратился. И Осадхи-пати снова положил его и опять поднес ковш к губам. Вина-смарасья глотал и глотал снадобье. Еще и еще. И все смотрели на это как на чудо. Просто на пьющего человека. Но на их глазах и в самом деле творилось необыкновенное: возвращение человека к жизни. По щекам шраманеры текли слезы, собирались на носу, скулах и падали на густые черные волосы Вина-смарасьи. Осадхи-пати неодобрительно на него поглядывал, выразительно играя белками. Но шраманера не мог унять свои слезы.

И это продолжалось очень долго. Похоже, Вина-смарасья и до вечера не остановился бы, но лекарь отнял ковш и сказал, что пока достаточно, а то как бы не лопнул пузырь и не остановилось сердце.

Кисалая опустил мокрую от пота, воды и собственных слез голову Вина-смарасьи на скрученный валик. Тот моргал, тяжело дышал, иногда дыхание сбивалось, но потом восстанавливалось. Он жил. Все ждали чего-то еще. Может, надеялись, что он сразу заговорит? Все им расскажет? Раскроет свою тайну?

— Всякий человек тайна и есть, — проговорил старик Джьотиш, когда они вышли, так и не дождавшись ничего: Вина-смарасья снова впал в беспамятство. — Как тайна звезд. Если с моего Агара Таракая я узрю новую звезду сегодня, то дам ей это имя — Вина-смарасья.

И не успел он закончить, как мимо, чуть не сбив его с ног, в паритрану ринулась поджарая пятнистая собака. И оттуда послышалось ворчание Осадхи-пати и повизгиванье собаки. Вскоре ее выставили наружу.

Таджика Джьотиш позвал вечером Махакайю на свою башенку, чтобы прочесть звездный яшт. Но он просил никому больше не говорить об этом. Вряд ли настоятелю и остальным монахам понравится звучание молений огнепоклонников здесь, в монастыре Приносящего весну фламинго. И когда на дальних холмах еще лежали розоватые покрывала западного солнца, Таджика Джьотиш развернул хлопковую ткань, покрытую письменами, и, щуря свои выпуклые глаза, начал читать:

— «Да возрадуется Ахура-Мазда…»

— А мы взываем к Татхагате сердцами, — невольно откликнулся Махакайя.

Старик охотно кивнул и продолжил:

— «Радости звезды Тиштрйи блестящего, благодатного и Сатаваэсы, полнящего воды, сильного, созданного Маздой, — молитва и хвала, радость и слава». — Радость звезды и мне по сердцу, — заметил он и снова обратился к письменам:

Ахура-Мазда молвил

Спитаме-Заратуштре:

«Заботься о господстве

И охраняй главенство!»

Мы чтим луну, обитель

И жертвенную пищу.

Пусть звезды благодатные

Последуют с луною,

Мужам даруя счастье,

И я почту обители

Звезды дарящей Тиштрйи,

Свершая возлиянья.

Помолимся же Тиштрйи,

Благому и блестящему,

Дающему спокойствие,

Хорошее житье,

Светящемуся, светлому,

Целебному и яркому,

Летящему в пространстве,

Издалека лучащему

Лучи незамутненные,

Воде широкой моря,

Далёко славной Вахви,

Быка, на имя данное

Самим Ахура-Маздой,

И на фраваши праведного

Спитамы-Заратуштры[256].

Старик перевел дыхание и осторожно огляделся: нет ли кого поблизости.

— Кто такое Вахви, я не знаю, — проворчал он. — И почему учителя Заратуштру кличут еще этим… — Он посмотрел на письмена: — Спитамой, тоже не ведаю. А ты, почтенный падачари?[257]

Махакайя пожал плечами.

— Но полет звезды в пространстве и мне ведом, — добавил старик. — И это хорошо.

— Наверное, — неохотно согласился Махакайя.

Старик продолжил:

Молюсь я ради счастья

Ему молитвой громкой,

Свершаю возлиянья

Я Тиштрйи-звезде,

Мы почитаем Тиштрйю

Блистательного, мощного,

И хаомой молочной,

И прутьями барсмана,

Искусными речами,

И мыслью, и делами,

И сказанными верно

Правдивыми словами.

Молитвы тем приносим,

Кому признал молиться

Ахура-Мазда благом.

Звезде блестящей Тиштрйи

Помолимся счастливой,

Высокой и могучей,

Хранящей семя вод,

По славе высочайшей,

От Внука Вод снишедшей.

Молюсь я ради счастья… —

а это они о том озере, что в Заранге, — вспомнил старик и беззвучно пожевал губами, как бы пробуя на вкус слова. — Выходит, звезда Тиштрйя оберегает то семя учителя в озере. И сама звезда как семя? Она-то в водах тех и отражается? — догадался старик. — В этом дело?

И он читал дальше. Особенно его позабавил стих о ведьмах, которые червями бросаются с небес, и это — падающие звезды. Понравилась ему речь Тиштрйи о том, что ежели б люди хорошо ему молились, как другим богам, то он снизошел бы на землю:

На некоторый срок

Своей бессмертной жизни.

Приду на ночь, иль на две,

Или на пятьдесят. —

Вот мне порой и чудится звезда, блуждающая средь холмов, — проговорил Таджика Джьотиш.

— Уж не становишься ли ты приверженцем этой веры? — спросил Махакайя.

Старик в ответ лишь засмеялся скрипуче и махнул шишкастой рукой.

Далее речь шла о созвездии Хафтаиринга, но старик его не знал. Хотя семь звезд могли быть в созвездии Семи риш[258]. И тут же упоминалась звезда Ванант — Ткачиха:

И чтим звезду победную

Мы Ванант, Маздой данную

Для силы благодатной,

Победы, превосходства,

Защиты от беды

И для вражды отпора… —

еще ее не видно, — проговорил старик. — А Тиштрйя так объявится к осени ближе. Но раньше он может прийти отроком, вот тут и сказано:

Сперва ночей десяток,

Спитама-Заратуштра,

Блестящий, славный Тиштрйя,

В сияниях летящий,

Вид принимает Мужа

Пятнадцати годов

Со светлыми глазами,

Высокого и властного,

Могучего, искусного… —

у них в пятнадцать лет свершают посвящение, — пояснил старик.

Потом ночей десяток,

Спитама-Заратуштра,

Блестящий, славный Тиштрйя,

В сияниях летящий,

Быка вид принимает

С рогами золотыми.

Он так провозглашает

И вопрошает так:

«Кто будет мне молиться,

Свершая возлиянья

Из хаомы с молоком?

Кому тогда воздам я

Богатством и добром,

Коровами, быками,

Его души спасеньем?

Поистине я ныне

Достоин всего мира

Молитв и восхвалений».

Еще ночей десяток,

Спитама-Заратуштра,

Блестящий, славный Тиштрйя,

В сияниях летящий,

Коня вид принимает,

Прекрасного и белого,

С ушами золотыми

И с золотой уздой. —

С ушами золотыми и золотой уздой, — повторил старик.

И вот он приближается,

Спитама-Заратуштра,

Блестящий, славный Тиштрйя,

Ко морю Ворукаша,

Конем примчавшись белым,

Прекрасным, златоухим,

И с золотой уздой.

И вот ему навстречу

Несется дэв Апаоша

Конем паршивым, черным,

Облезлым, корноухим,

Безгривым и бесхвостым,

Ужасным и престрашным. —

А! Я тебе о том уже толковал, — сказал старик. — И меж ними начинается схватка. Кони белый и вороной бьются на море, и сперва побеждает вороной, и тогда наступает засуха, а как одолевает белый — море переполняется и чистые воды бегут в пределы всех стран, напояют озера, реки, ручьи и родники, каналы, чтобы созревал урожай, созревали плоды, ярко зеленели деревья, пастбища с тучными стадами и мир царил на земле ночью в свете Тиштрйи и днем под благим взором Митры.

Звезде блестящей Тиштрйи

Помолимся, счастливой,

Заботливой и деятельной,

Искусной, самовластной,

Удачу приносящей,

Дающей ей молящимся

Полнейшую удачу,

Когда он и не просит.

И тут Махакайя рассмеялся.

— Так зачем же молиться тогда?..

Старик испытующе глядел на него и наконец кивнул:

— Так истинней. Лучше все же молиться тем, кто слышит. Звезды, как и огонь их, как воды и прочие духи, ничего не слышат, кроме себя.

— Словеса красивы, как и звезды, — сказал Махакайя. — Но больше в них нет никакого проку.

Старик провел ладонью по гладко на этот раз выбритой голове и ответил так:

— Нет, падачари Махакайя. Прок есть и в звездах, и в словах. В каждом слове, как в звезде, семя света. И они дремлют, будто воды того озера, покуда не оплодотворятся и не зазвучат.

— Ты слышишь, как звучат звезды? — с любопытством спросил Махакайя.

Старик молчал, снова и снова проводя ладонью по голове, как бы приглаживая свои мысли и придавая им нужное направление.

— Я это вижу, — наконец сказал он.

Глава 40

Жарогоньатар искры вспышки кружение огней множества огней в черноте ночи густой как смола как варево бесконечное кружение пучины разрывы оболочек острые лучи режущие все кромсающие тьму куски падают сгорают но тьма не рушится она есть и будет тьма пребудет и огонь огонь огонь опаляющий вихри огня закручиваются летят стремительно плотно туго тяжело ничто отсутствие пустота но слова уже существуют они есть несомненно в ничто не может быть слов букв звуков ведь у любого слова есть звук если у слова есть звук то и у мысли он есть а если у мысли есть звук то у мысли есть пространство есть зазор между чем-то и чем-то что лежит тяжкими плитами пустоты и давит но если давит то на что-то давит значит что-то существует уже и это не пустота пустоту нельзя даже помыслить потому что мысль взрывает ее и тут же начинается наполнение и расширение и это уже пространство уже простираются буквы слова потому что мысли без букв и слова нет а значит нет без звука внутренний звук есть у каждой буквы тем более у каждого слова и значит у каждой мысли и так быстро это произошло рождение первой буквы за ней второй пустота сгустилась в них хотя это и невозможно сгущение чего но это уже бессмысленно думать о пустоте потому что как только о ней начинается мысль она исчезает пустота домысленна но и только мысленна никто и нигде и никогда не изобрел пустоты кто где когда значит есть кто-то а чьи это буквы мысли слова звуки разве не чьи-то значит чьи-то или они могут существовать сами по себе могут разрывать пустоту могут быть в ней и уничтожать в этом пространстве исторгнутом из пустоты захваченном этими буквами которые можно посчитать 1 и 2 и 3 что это такое 1 и 2 и 3 это слова разве 2 это слово это знак обозначает количество 1 количество 2 тоже 3 тоже вот и знаки здесь уже есть все еще дальше раздвигается этот процесс уже нельзя остановить или можно и все свернуть все 1 и 2 и 3 слов скатать но и уже их ведь больше чем 1 и 2 и 3 нет скатать их невозможно они растут ширятся странные буквы которые тоже знаки каждая буква есть что-то и они складываются в слова которые есть еще больше и они тянутся друг за другом и так все расширяется так все распространяется влево вправо вниз вперед назад и вверх но если вниз с такой же скоростью то это уже похоже на зависание чего-то каких-то букв первоначальных но они сами по себе бессмысленны истинного смысла наполнено только одно слово П Р О С Т Р А Н С Т В О оно это слово наполнено не пустотой а разреженным смыслом значит буквами еще не проявленными но уже звучащими как-то странно будто в онемении каждый звук еще словно окуклившаяся бабочка и должно пройти время ямерв ямерв а буквы они есть и могут прыгать как блохи перемешиваясь ихолб биохл холби лихоб холиб билох и ни в одном слове нет ничего по сути они пусты хотя и наполнены буквами буквы и звуки бессмысленны буквы только нанизанные на мысль дают смысл но если уже есть какой-то смысл если есть понимание всего этого то значит есть и что-то еще может ли быть понимание само по себе и звуков нет самих по себе они принадлежать чему-то плотно туго тяжело ничто отсутствие пустота но слова уже существуют они есть и они были несомненно были все снова вернулось опять надо разрывать пустоту и наполнять ее буквами цифрами до 1 и 2 и 3 потом до 123 потом до 321 это тяжкий труд но он почему-то кому-то необходим кому чему слова тяжелее всего в них кроются звуки кроется смысл в цифрах тоже все это есть но цифры лучше они дарят что-то дарят успокоение 321 329 400 401 505 707 8000 9000 100 000 100 000 000 000 и они лучше выражают дух П Р О С Т Р А Н С Т В А нет буквы тоже это умеют все сначала новая попытка чего неизвестно но буквы снова движутся безостановочно текут как кровь как звуки да это не отсутствие звука а именно онемение звуки все здесь но что-то не позволяет им еще проявиться как в немом кино тапер бьет по клавишам и звуки его пианино зримо слетают с пальцев но почему-то никто их не слышит да никого и нет здесь в пространстве странном ограниченном какими-то пределами слева справа сзади снизу и сверху это похоже на зыбкие стены что ли и на зыбкий пол и на зыбкий потолок но уходящий куда-то стягивающийся кверху в точку как купол купол шатра посреди эфира и моря что это такое значит и это есть уже значит есть что-то вне шатра что же происходит что случилось здесь или где-то еще خطا какой-то верблюд и этот верблюд движется он жив но звучал ли он это неясно ведь у любого слова есть звук если это слово а не настоящее существо если у слова есть звук то и у мысли он есть а если у мысли есть звук то у мысли есть пространство конечно и оно уже завоевано этими словами этими караванами букв и вот явились иные буквы и они движутся خطا и что-то означают 10 20 22 33 47 78 90 92 101 209 809 1050 20 000 660 000 880 000 008 009 007 653 буквы и цифры обрывались все время ямерв ямерв но снова появлялись и наполняли пустоту уничтожая ее раз за разом вдруг снова возникает этот верблюд خطا но его никак нельзя схватить чтобы перейти эти пески …………………………………… значит это пески пространство точек это пустыня вот оно что и точек очень много их 1 000 000 000 и 1 000 000 000 и 1 000 000 000 и 1 000 000 000 кто же может выгрести в таком море эфира а дурацкий тапер все шлепает пальцем по одной клавише абсолютно беззвучной совершенно бессмысленной это довольно глупо и грубо мучительно да потому что нельзя понять кто это делает и зачем где почему какова изнанка слов и палец ударяет по клавише с тупым усердием и стоп вкралась ошибка исчезло с как и еще одна ошибка произошла когда-то очень много времени назад времени времени время это веретено это время может это яма и есть а не шатер или что-то еще черная яма в которую падают слова они парят некоторое время ямерв ямерв нельзя думать об этом слове нельзя чтобы оно звучало и поглощало все но все и так поглощено и все же есть что-то ощущение хотя бы пустоты ощущение пустоты это большое дело чувство пустоты ошеломительно а в цифрах есть забвение и успокоение тот кто говорит это очень прав так и надо все сопоставлять с числами выражать ими эпохи единичную жизнь мгновение перевод на язык чисел на язык чисел времени время ямерв я… я… я… клавиша вдруг стала западать хотя ее и не было совсем слышно но она была и по ней шлепал палец и вдруг и это пропало куколки звуков тоже начали исчезать их поедало время ямерв ямерв и все осыпалось прахом

Глава 41

In der Tiefe des Rheines. Auf dem Grunde des Rheines. Grünliche Dämmerung, nach oben zu lichter, nach unten zu dunkler[259].

Überall ragen schroffe Felsenriffe aus der Tiefe auf und grenzen den Raum der Bühne ab; der ganze Boden ist in ein wildes Zackengewirr zerspalten, so daß er nirgends vollkommen eben ist und nach allen Seiten hin in dichtester Finsterniss tiefere Schlüfte annehmen läßt[260].

Hier wird der Vorhang aufgezogen[261].

Когда владел Вселенной хаос темный,

То покрывали весь простор огромный

И мрак, и мгла, и мутная вода,

Людского не виднелось здесь следа.

С тех пор, когда Пань гу в порядок стройный

Привел начальный хаос беспокойный,

Земля и Воздух им разделены…[262]

Друг Бацзе, ты, конечно, помнишь это вступление к «Путешествию на Запад» У Чэнъэня. И оно и пришло мне на ум, когда я пустился в этот марафон — смотрение «Кольца нибелунга» Рихарда нашего Вагнера. Да, выпало Коню такое счастье. Ведь и Лейпциг, где на свет был произведен гений полицейским Карлом Фридрихом Вагнером и дочерью пекаря Иоганной Розин, отошел к ГДР, и Байройт, Gott sei Dank[263], туда же отошел. И кстати, крестили его в церкви Святого Фомы, где в течение четверти века служил кантором Иоганн Себастьян Бах. И неспроста же мне выпало служить совсем рядом — в Плауэне. И как узнал о фестивале, я решил действовать. Все удалось. Правда, не без помощи известного тебе лица. И отправился я в необыкновенное место, которое есть центр вселенной. Ну музыкальной — точно. Или, скажем так: оперной. Я оперу не жаловал. Рихарда Штрауса любил, Баха, да, и вы это знаете (и не одобряете). Но у Баха я никогда не слушал ни его кантат, ни страстей. Слишком они религиозны и унылы. Рихард Штраус не таков, но и у него я не слушал тоже опер, ни «Die Frau ohne Schatten» — «Женщина без тени», ни «День мира», ни «Тень осла», ни «Кавалера розы» и т. д. А тут посмотрел фильм «Нибелунги», снятый немцами и югославами, две серии, ну и подумал… Знаешь ли, о чем я подумал, мой друг? Не догадаешься. Но я скажу. Помыслил я о нашем спектакле. А точнее, о кино. Хорошо бы и на наш сюжет снять фильм. Только сценарий надо доработать. А именно: необходим такой же мощный символ мирового зла, как это самое кольцо нибелунга. У нас символа и нет как такового. Ну какие-то террористы-душманы, западные спецслужбы. А символ, он просто необходим. Свастика — символ зла. Звезда, ясное дело, символ всего доброго и светлого. Но только с серпом чтобы и молотом. А то ведь есть иные звезды. Кстати, на эмблеме РККА в звезде находились молот и плуг. В общем, так это мне понравилось, что решил я обратить благосклонное внимание на Рихарда Вагнера. Тут еще надо вот что сказать, mein Genosse[264]. Кроме неприятия опер — я уже ведь объяснял причины? — явный проигрыш голоса человеческого существа в соперничестве с инструментом, даже если этот голос принадлежит Вишневской или Хосе Каррерасу. «Человеческое, слишком человеческое…», как замечал, сам знаешь кто. И вот тут-то мы и переходим к главному. Тот же Ницше и невзлюбил Вагнера. Не за использование человеческого, слишком человеческого в музыке, а за использование этого в своих идейных построениях и практике. Поначалу они даже дружили. И в подготовке одного фестиваля в Байройте, где при помощи короля Людвига Баварского был выстроен помпезный театр для исполнения опер Вагнера, Ницше даже принимал деятельное участие. А кстати, там тогда собрался весь, ну не совсем весь, цвет музыкального человечества: Антон Брукнер, Эдвард Григ, Петр Чайковский, Ференц Лист и молодой Артур Фут. Не знаешь, кто сей джентльмен? Не переживай, я тоже. А потом наш Заратустра разочаровался. Ему вот и почудился этот привкус человеческого, слишком человеческого. Так и твоему покорному слуге он отбил вкус.

Но тут все-таки решил я не поверить моему кумиру. И сначала послушал инструментальную музыку Вагнера. Конечно, Рихард мой Штраус был явным его учеником. Что это означает? Верно, инструменталка Вагнера мне показалась симпатичной. А так как там были вещи из опер, то стал слушать «Валькирию». И полет этой дивы-музыки меня захватил, mein Genosse. Но это же вторая опера тетралогии. Какой? «Der Ring des Nibelungen» — «Кольцо нибелунга». И погрузился я в размышления. И вдруг из газет узнаю, что грядет Вагнеровский фестиваль в Байройте. И тут решил испытать я судьбу: выгорит или нет? Подбросил монетку, пфенниг. Что выпадет? Если молот-циркуль-колосья — то судьба, если единица — то кол. Ну и увидел молот-циркуль-колосья. И поехал. Тут ехать полтора часа. Правда, начальство строго предупредило: каждый день возвращаться и баиньки делать только в военном городке. Хотя я и взял эти отгулы в счет предстоящего отпуска и даже готов был пожертвовать всем отпуском.

Ехал, читая биографию Вагнера. Что сказать: довольно любопытный был товарищ. Весьма любвеобильный. Первую жену он обрел в нашем Кёнигсберге. То есть тогда он еще не наш был. И он уже с ней туда прикатил, просто узаконил там брак. Она была на четыре года его старше, симпатичная актриса. И он устроился даже работать капельмейстером в тамошнем театре. Но театр разорился. Кстати, весьма характерная деталь всей его жизни под знаком «Sturm und Drang» («Буря и натиск») — театры, сотрудничавшие с ним, разорялись один за другим. Это был просто бомбардировщик, ей-ей. Поставил Магдебургский театр его «Запрет любви» и тут же разорился. Кёнигсбергский театр — разорился. Следовали за ним и скандалы. В Риге — с театральной дирекцией стычка. Вагнера изгоняют. В Дрездене он вообще влился в ряды восставших вместе с нашим буйным Бакуниным и удрал оттуда в Швейцарию. А за его музыкальную голову обещана награда. В Швейцарии он влюбляется в жену благородного человека, ставшего его приятелем и меценатом. Вагнеры поселились в их доме. Приходится и оттуда бежать. Бомбардировщик еле дотягивает до Венеции, но австрияки вынуждают его тянуть полет дальше. От правительства выходит амнистия, но бомбардировщик снова в полете: на этот раз его пытаются подбить кредиторы. А он уже приземлялся в долговую яму.

И прибыл я в славный град Байройт, раздумывая о голове Рихарда Вагнера и чувствуя себя в некотором роде тем персонажем из сказки Пушкина, что подъезжал на коне к громадной башке посреди степи. Охотились за ним власти, кредиторы, недоброжелатели. Но голова, полная музыки, арий, красок, сохранялась до поры до времени на плечах. Все-таки везло ему. Хорошие люди попадались. То Лист, то Людовик.

И вот — Байройт. Написано, что здесь хорошо потрудились итальянские архитекторы. Не знаю, доведется ли побывать в Италии, но вот, можно сказать, немного и там побывал. Парки, замки, мощеные мостовые, узкие улочки, каменные дома с черепицей, фонтаны, скульптуры — в общем, своеобразный серый германский уют. И, уж не обессудь, mein Genosse, отменное пиво. Ладно, entschuldige[265], не буду тебя мучить перечислением марок и вкуса этого напитка, а также рассказывать о потрескавшихся на огне жареных колбасках. У нас матрешки-медведи-водка-икра, ну а у них это. Но ведь твой покорный слуга не за тем туда пожаловал. Руки в ноги — и в театр. А билетов, конечно, нету. Туда же все едут. Как-то я об этом и не подумал. Там за несколько месяцев надо хлопотать. Но и тут мне повезло. Слышу — щелк! щелк! Гляжу: меня сфотографировали. Кто? Зачем? Шатенка, глаза серые, чуть с зеленцой. Такая, знаешь, вздыбленная шевелюра, но волосы не длинные, лишь уши прикрывают, а сзади — ну до воротника чуть достают. Брови темные очень ее молодят, оттеняют кожу. В белых брючках на крепеньком крупе, в светло-зеленой рубашке навыпуск, через плечо сумка. Улыбается. О, говорит, у вас такой несчастный вид. А сама — улыбается. Но, видимо, мой несчастный вид доставил ей удовольствие. Простите, говорит, но я профессионал и не могла удержаться. Хотите закурить? Пачку «Cabinet» протягивает и сама закуривает. В общем, вот что оказалось. Звать эту фрау Памела Отто, и она все-таки фрау, а не фройляйн. Хотя выглядит на все сто как фройляйн. Не знаю точно, сколько ей, ну на пару-тройку лет нас постарше, плюс-минус. Но она, как я понял, была замужем. А может, замужем и сейчас, неясно. Кстати, фрау Памела просветила меня насчет фройляйн. Сказала, что не стоит так обращаться даже и к совсем молоденьким девицам. Почему? Ведь фройляйн — это по-нашему барышня. Но, во-первых, слово среднего рода. Во-вторых, оно якобы оскорбительно. Полноценным членом общества особь женского пола становится, только выйдя замуж. Это вообще-то там, за стеной, такая волна пошла. И уже в 72-м году тамошний министр внутренних дел официально запретил «фройляйн». Так-то. Фрау-фройляйн Памела — буду ее так называть — фотограф. Работает то ли в газете, то ли сама по себе, не понял. «Praktica» у нее фотоаппарат, неплохой, говорят. Э-эмэм… Но, клянусь, mein Genosse, приехал я ведь не за этим. Да у нас с этим очень строго. Со всякими знакомствами-связями. Меня чудом вообще выпустили. Ну и известное тебе лицо включило по моей горячей просьбе свой ресурс. Хотя ресурс-то — гражданский, а тут всё суровые солдаты. Но неисповедимы пути. Не знаю чьи. Ведь, как ты помнишь, моя библия — «Антихристианин» Ницше. И вот она узнает, что я переводчик, советский летёха, меломан, любитель Баха и Рихарда Штрауса, а еще и Ницше, и говорит, что тоже любит их, а еще Антона Брукнера. Насчет моей неудачи высказывает сочувствие и, взглядывая на часы, говорит, что все в руках норн, пройти обещает помочь, у нее, как у журналистки, есть какие-то лазейки.

Позже продолжу, тут ко мне пришли.

Ф. Конь

Глава 42

Привет! Продолжаю.

И вот норны эту нить пришпилили ко мне. Норны — те же мойры. Трубы уже пропели с балкона первый «звонок» — так у них тут принято, потом второй, и моя водительница, еще раз взглянув на часы, заявила решительно: «Los!»[266] — и мы вошли в сей храм. Мне достался билет того, кого она ждала, и, кажется, это был ее бывший муж, он должен был откуда-то приехать, это у них произошло спонтанно, как я понял, билетов уже не было, но она сумела их раздобыть, используя свои то ли журналистские, то ли фотографические связи. И вот теперь билеты на все четыре оперы доставались мне.

Ты готов, mein Genosse? Тогда вперед, за нами, в храм.

Что сказать? Schick und glänzen. Шик и блеск. Так скептически я назвал сразу все это, был Sturm und Drang, буря и натиск, а стало оно вон как. Должен честно тебе признаться, что это я от растерянности. От интерьеров Большого театра уже отвык в этом захолустном Плауэне. Да и от близости таких фрау-фройляйн, как Памела, тоже отвык. Хотя и можно выбраться в Плауэне в кнайпе, сиречь паб, посидеть и поглазеть, но всюду, сам понимаешь, кто и что. А тут наряды, плечи, весь этот, знаешь ли, трепещущий мрамор и все эти молниеносные взоры, мгновенные движения губ, ресниц, зрачков, Flüstern und Rauschen, шорох и шелест. А еще амбре, амбре, mein Genosse. В общем и целом, я прибалдел, как сказал бы наш Сунь Укун.

Нет, буря и натиск и обрушились на зрительный зал, устроенный по плану самого Вагнера в виде амфитеатра. Оркестровая яма имеет такой барьер, заслон от зала, отсылающий звук прежде всего исполнителям, а потом уже и нам, грешным. Акустика невероятная из-за дерева от пола до потолка. На полу тоже дерево. И ты сидишь как в дупле невероятном, в дупле Иггдрасиля, древа саг, мирового, короче, древа, ясеня, и оно, это гигантское дупло вдруг начинает наполняться звуками. Нет, сперва они вдруг оживают по какому-то мановению — ну ясно по какому: по взмаху дирижерской иголочки-посоха, — и начинают скапливаться в том цветке, напоминающем чем-то лотос, уже отцветший, его коробочку, текут под ноги персонажей, а потом звуки переливаются и в зал. И как по мне, так это уже и есть Gold. Чего еще надобно? Только и впивать, как говорится в старых стихах. Но с некоторой опаской ждал я, mein Genosse, когда оживут по-настоящему боги: Вотан с перетянутым повязкой глазом, его супружница, тоже богиня, и все остальные. В программке так все и расписано.

Действие происходит в глубинах Рейна, на горных высях и в подземном царстве нибелунгов в сказочные времена.

Итак, «Das Rheingold» — «Золото Рейна».

И они запели. Но пока это были дочери Рейна. Ну что сказать? Среди скал они довольно натурально плескались и резвились в таких серебристых одеждах, которые переливались в свете софитов. Но мне они показались… слишком немками. Такие, знаешь, упитанные, с толстыми щеками, задницами. Должен откровенно признать: среди немок красавиц — как среди твоих афганок.

Они, эти русалки, издевались над карликом, высмеивали его уродство, но… Хм. Ты понимаешь меня? А он взял и отрекся от любви на веки вечные, обиделся, но и умысел заимел: стырить, как сказал бы Сунь Укун, золотишко, что эти девочки и охраняли, потому что сделать это только и можно было с таким вот отречением. И умыкнул он золото Рейна да и был таков.

Сцена вторая уже в горах, Вотан, его супруга Фрикка. Вотан как-то с Воландом перекликается. Но все же он подобрее будет. И опять: Фрикка — дородная фрау, слегка курносая. Вылитая домохозяйка. Олицетворение хранительницы очага и щей из амбры. Да голос — ох-хо-хо. Силен, силен. У Вотана еще мощнее. И где-то на середине этой сцены восприятие мое стало податливым. Но прежде всего по философской причине. О чем я потом, разумеется, и доложил моей Ариадне фройляйн-фрау, чем вызвал ее глубокую симпатию. А помог мне наш Сунь Укун. Как, спросишь ты? Да вот его поучения из китайских премудростей помнишь ли? Про инь-ян? Женское-мужское. Так вот это была яркая мощная иллюстрация всего этого. Дуэт ян — инь: Вотан — Фрикка, Альберих — дочери Рейна. Столкновение ян и ян тоже выглядело ничего себе: Вотан и два великана-шабашника, они ему построили замок Валгаллу и явились за обещанной платой, сестрой Фрикки Фрейей, богиней красоты и молодости, — по сути садовницей, она ведала молодильными яблочками, как какая-то, помнится, старуха в китайской мифологии, только у той были персики, вызревавшие десять тысяч лет, их еще Сунь Укун (не Генка Карасев) много сожрал. И как же все там ярко у Вагнера показано. Как на ладони. Именно показано. В Фестшпильхаусе я это и понял в полной мере, свою ошибку.

И она заключается именно в этом: Вагнер — это коктейль. Прости за грубость, mein Genosse, музыковеды меня подняли бы на смех, а вагнерианцы так просто линчевали бы. А вот Памела, услышав потом, после спектакля, мое умозаключение, рассмеялась и предложила пойти и выпить коктейль, чтобы оценить мою метафору. Но я отказался. Надо было успеть на последний поезд, он отходил в полночь и следовал сперва в Хоф, а потом уже и в мои палестины. Всего ехать-то полтора часа. Мы расстались в летних теплых сумерках, договорившись завтра встретиться. И я покатил в вагоне, глядя в окно на огни, деревья, поля и размышляя об увиденном и услышанном. Извини за сумбурное изложение. У меня, как ты помнишь, плоховатая самодисциплина. Хотя в банде китайского монаха Конь-дракон был самым смирным, хм, животным. Это обезьяна и поросенок, прости за откровенность, все время чудили и, как сказал бы сам Сунь Укун, дурковали. Ну еще Ша Сэн сдерживался. Да Сюань-цзан. Давно он тебе писал? Я про Ша Сэна. Что-то мне не пишет. Как у него там в раскаленной глине?

Но продолжим.

Ехал я, ехал и думу думал про «Золото Рейна»… Нет, про Вагнера самого и думал, что он коктейль, очень крепкий и чистый. Как ни странно это прозвучит. Объяснюсь. Его музыка, согласилась со мной Памела, синтетична. Точнее, она применила какое-то другое определение, но я не запомнил, мудреное, позже, если встречусь, спрошу. Но она уже сказала, что это связано и с музыкой. И с архитектурой, с немецким архитектором, чью фамилию я запомнил все-таки: Земпер. С ним Вагнер познакомился на баррикадах Дрездена. Однако сколько интересных личностей можно повстречать на баррикадах. Я уже сделал запрос насчет этого Земпера нашему Сюаньцзанчику, жду с нетерпением ответа. Может, она тебе уже об этом сообщала что-то?

В общем, мысль Вагнера такая была: спаять воедино драму, поэзию и музыку, как то было у древних греков. А Земпер добавил: и архитектуру. В результате и был отгрохан Фестшпильхаус в Байройте с использованием проекта Земпера. Никаких тебе загогулин в зале, все просто и подчинено главному — музыке и действу. Никаких галерей, балкончиков. И такая тонкая архитектурно-звуковая настройка сделана, что там только и можно исполнять оперы, но не одну инструментальную музыку. Зал как весы: на одной чаше музыка — на другой голоса. И чаши лишь равномерно покачиваются. Это что касается архитектуры. Ну а в самой опере тоже есть этот баланс. Хотя сперва и кажется, что голоса там главенствуют. Но ведь музыка все время звучит, она льется, как такая, знаешь, магма, да. Растекается по сцене и в зал. Аура ткется. И по ней — ярчайшие росписи голосов, арии, похожие на речитативы, иногда почти разговор. Разговор — на повышенных тонах. Эти великаны-шабашники требуют плату, Фрейю, Вотан им возражает, Фрикка его подначивает, Фрейя, кстати, симпатичная, нос с горбинкой, белокурая, наверное, и синеглазая, она переживает, ахает, молит и т. д. Вот ведь как. Соглашение заключал с ними Вотан, а платить не хочет. Как это по-нашему называется? Сволочизм. А этот бас-баритон так бархатно и величественно ведет свою партию, что только сумасшедший скажет, будто он темнила и самодур. «Lichtsohn du, leicht gefügter!» — как заявляет один шабашник. То есть «Ваша светлость, вы легковесны в словах своих!» А тот невозмутимо:

Wie schlau für Ernst du achtest,

was wir zum Scherz nur beschlossen!

Die liebliche Göttin, licht und leicht,

was taugt euch Tölpeln ihr Reiz? —

что значит примерно следующее:

Хитро всерьез ты принял то,

что мы в шутку решили!

Прекрасен богини светлый лик,

зачем, вам, грубым, она?

Это из либретто, там они продавались перед театром. В общем, тут является полубог огня Логе, который и составлял договор с шабашниками. И он рассказывает про Альбериха и русалок, а главное — про золото Рейна, из которого можно сковать кольцо мира. То есть — власти над ним. Вотан загорается, вопрошает, как его раздобыть. И этот плут Логе просто отвечает:

Durch Raub!

Was ein Dieb stahl, das stiehl'st du dem Dieb;

ward leichter ein Eigen erlangt?

(Грабеж!

То, что вор взял, —

у вора возьми:

что может быть проще, скажи?)

Не напоминает ничего тебе этот лозунг? Сказано — сделано. Вотан с Логе отправляются и просто отбирают золото и кольцо у Альбериха, а потом вынуждены все золото уплатить за Фрейю да еще и кольцо отдать. Скажешь, какие благородные боги и полубоги? Отнюдь. Чем и интересен вообще-то Рихард наш Вагнер. Дело в том, что у всех у них там появляется слабость в членах из-за того, что садовница Фрейя не покормила их вовремя молодильными персиками, тьфу, китаизм въелся, как порох, за дни нашей боевой юности, — яблочками. Да и потом инь — та еще сила, как вода, что точит, точит камень-ян и подтачивает, тот кренится в нужную ей сторону. Фрикка, супруга Вотана, свое дело знает.

Так все просто?

Нет, mein Genosse. На то и Рихард Штраус… оговорился — Вагнер. Тут еще происходит сеанс вызывания богини из земных недр, и она является и серьезно предупреждает патрона о последствиях владения золотом и кольцом, — Альберих, заплативший за него возможностью любить, то есть вообще утративший эту способность, проклял и злато, и кольцо. И Вотан с большой неохотой уступает этим зловещим предсказаниям, зудению жены. А также его уступка продиктована нехваткой витаминов, что содержатся в молодильных яблочках. Ну и в последнюю очередь нежеланием схватки братьев Фрейи, — они уже прибыли, — с шабашниками и вообще желанием все-таки поддерживать хоть какое-то соблюдение законов, договоров и своей репутации главного и мудрого. Вот такой коктейль смыслов, поводов, желаний. Все прозрачно, каждая составляющая ясно различима, но в итоге это сливается в тот самый… забыл определение, в общем, синтез. И связывает все музыка. Музыка. Она течет, как расплавленное золото. Вагнер тот еще алхимик.

Коротко говоря — я покорен. Чего и всем вам желаю.

Конь

P. S. Да, чуть не забыл. Чем эта первая опера закончилась. Предсказание насчет злата начало сбываться. Брат-шабашник прибил брата, чтобы зацапать, как сказал бы Сунь Укун, все золотишко и кольцо, и убрался восвояси. Брат Фрейи вызвал грозу, чтобы очистить место преступления. А другой брат выстроил радугу к замку Валгалле. И все эти боги пошли по ней в замок. Умельцы электрики отлично наладили эту подсветку.

Ф. К.

Глава 43

Mein Genosse! Продолжу с твоего позволения.

Я понимаю, что действую несколько навязчиво. Но вот что говорил Заратустра: «Смотри, — говорила она, — я всегда должна преодолевать самое себя»[267]. То есть это жизнь говорила Заратустре, а он — нам, а я, сирый горемыка, тебе. Жизнь погибает, чтобы возродиться. В преодолении — воля к власти. И каждый из вас должен к этому стремиться, преодолевать свою лень и свое непонимание, чтобы становиться господином. Снова наш Заратустра: «А где есть жертва, и служение, и взоры любви, там есть и воля быть господином». Вот и я приношу, можно сказать, жертву, талдычу, как рек бы Сунь Укун, про горние выси музыкальные, чтобы и вы почувствовали себя на высотах господами. На господствующих высотах — господа и живут А? Как тебе мой афоризм? Я его не стырил, как сказал бы Сунь Укун, ни у Ницше, ни у кого-то еще.

Итак, на следующий день я очнулся и, пока брился, вспоминал сны, дикие, прямо скажу. Увы! Человеческое, слишком человеческое преследует нас. Куда деться от природы? Мы ведь молодые представители рода человеческого, мужского пола. Да и представителей женского пола это гнетет. Только, как говорят, немного в иной степени. В общем, снились мне вовсе не долы и горы и театр с оркестрантами, а сплошное взаимодействие инь — ян. Я даже аппетит потерял. Утреннюю кашу с маслом и кофе со сливками употреблял совершенно, как сено, — ну клички просто так не дают, верно? Сослуживцы спрашивали о впечатлениях, отпускали какие-то шутки — тут ведь тоже, как во всем мире: по статистике любителей классической музыки два или три процента человечества. А у нас так и того меньше — один. Процент по кличке Конь. Как говорил Заратустра: «Среди народов жил я, заткнув уши, чужой им по языку, чтобы их язык барышничества и их торговля из-за власти оставались мне чуждыми».

Ведь можно и музыкой затыкать уши, знал ли ты об этом, mein Genosse?

Старался я только не попадаться на глаза командирам, боясь чем-нибудь раздражить их, и не угодить в итоге в ту чашу, полную золота, по именованию Байройт.

И после завтрака еще раз придирчиво осмотрел свою лошадиную личину, нос, снова прижег одеколоном легкий порез от бритвы на кадыке и сразу припустился иноходью на вокзал. Ну то есть иноходью — до трамвайной остановки. А дальше уже ехал. С обеих сторон деревья, солнце в окна полыхает. Чисто, уютно, мостовые, дома невысокие. Тут обратил внимание на сидящую рядом девочку с косичками и бантами. Насупленная, губы надутые, вот-вот заревет. Что-то подсказало: соотечественница. И точно, когда я к ней обратился, она по-русски и ответила. Сначала зыркнула-резанула, как сказал бы Сунь Укун. Но потом все-таки заговорила. Призналась, что не все у нее в порядке. А что не так? Да что, что — всё, у папы командировка заканчивается. Не хочешь уезжать? Не хочу-у-у. Тут друзья и среди наших, и среди плауэнцев. А там ни друзей, ничего и никого, кроме дедушки с бабушкой, которые вечно ворчат, поучают и вообще недовольны их местом проживания, неметчиной. Особенно дедушке это не по сердцу… А что там хорошего у них самих? В Челябинске этом? Одни трубы и заводы. Тоска зеленая, точнее — дымная серо-буро-малиновая. В противогазе ходи. И школа какая? А тут — какие классные доски, штативы для пособий там всяких, пособия в золотистых рамочках, в биологии шкаф, полный птиц и фруктов всяких. Что, прямо птицы и фрукты? Ну чучела и восковые фрукты, а всё будто настоящее. Там такая ярко-желтенькая колибри! Так и хочется ее в ладошках подержать… И унести? Ха-ха… Нет, зачем. Тут все очень честные. Велик где хочешь бросай, никто не притронется. А у моего брата двоюродного, Владика Морозова, украли даже из сарая. В Челябинске. А кабинет химии — во-о-бще-э-э… Столько реактивов, и на каждом уроке опыты, дым столбом, стенки качаются. Зоологичка показывает строение голубя, совы, медведя через диапроектор, накладывает кровеносную систему, потом, нервную, потом лимфосистему. И чуть что — кино: по истории, географии, физике. И живая музыка на танцах. Какая? Здоровская. Военные дяди с гитарами, трубой, ударником приходят. Только плохо, девчонок больше. В нашем классе восемь девочек и только три мальчика, да и тех привозят. Откуда? Из Бад-Эльстера. И что же, друг с дружкой танцуете? Да нет, с малышней из седьмого, шестого…

Она вышла на своей остановке. И только стал я ее ободрять, внушать, что можно и в Челябинске все это устроить… И тут она подскочила как ужаленная, и порхнула, и таким взглядом меня наградила, что мне стало, как говорил Верещагин из «Белого солнца», обидно. За Челябинск.

Но скоро трамвай и к вокзалу подкатил. Вокзал довольно стандартный: прямоугольная коробка из стекла и бетона, площадь пустая и унылая. Очень неприглядно. Да. Так что зря уж эта юная особа убивается. Не так все здесь идеально, будто сплошь девятнадцатый век и далее — назад, в прошлое. Тут тоже новостройки. Бетонные панельки и прочие прелести нашего века. Века минувшие все-таки война проредила. Надо будет у Любы спросить, отчего это нам больше нравится, ну, Дом на Котельнической и старые переулки — Газетный, Никитский, или Кудринская площадь с особнячком, в котором живал Петр Ильич Чайковский, единственный, кстати, дом в Москве, хранящий дух его живого пребывания. Хорошо сказано? Сунь Укун так в жизнь не выскажется. И наверное, никто больше в нашей банде. Не хвалюсь, а констатирую. Видать, неспроста говорят, что есть во мне что-то блоковское. Только я больше на Коня похож. А Блок — меньше, но тоже чуть похож. На такого, знаешь, породистого рысака. У Серова я видел в Третьяковке портрет такого коня. Ну, точнее, портрет князя Юсупова, но мне там больше конь, конечно, понравился. Это тот портрет — их несколько с конем, — где с папироской он. Князь, а не конь.

О ком вообще-то я рассказываю? Уже запутался. Не серчай, mein Genosse.

Ладно, не буду тянуть за хвост… К делу.

Снова — Байройт. Вокзал тут осовременен, но благородная старина видна, сохранена. Да и весь Байройт таков. Еще бы! Град полубога.

До начала представления было время, и я пошастал, как сказал бы Сунь Укун, по мостовым, глазея на строения старинные. Ну это все преимущественно века восемнадцатый да девятнадцатый. Тридцатилетняя война в первой половине семнадцатого погромила там прежние постройки основательно. Хотя и бомбардировщиков не было, а? С чего это вообще люди так изводят друг друга, ты еще не выяснил? Вот конкретно эта тридцатилетняя началась как религиозная война. Чехи ее замутили, как сказал бы, сам знаешь кто. Поднялись против католической церкви. Чехи были преимущественно протестанты. Терлись, терлись противоречия и, когда матерьялы разогрелись, оно и полыхнуло. Но за религиозными противоречиями на самом деле — она, старая песнь нибелунгов, воля к власти, златое кольцо. По сути, злато. Ведь это синонимы. У кого власть, у того и злато. И наоборот.

Пошел я пешком, там от вокзала до Wahnfriedstr, Ванфридштрассе, где стоит особняк Вагнера Ванфрид, выстроенный для него все тем же меценатом Людвигом Вторым Баварским, всего около полутора километра, ну если не особенно петлять по улочкам. И увидел этот двухэтажный каменный особняк, довольно простой кубической формы, с плоской крышей, без особых затей, как рыцарский замок в миниатюре. Бюст Людвига перед главным входом на площадке в живых цветах на клумбе. Да и в принесенных тоже. На фасаде выгравирована надпись: «Здесь, где мое воображение нашло мир, — „Ванфрид“ — назвал я этот дом». Ванфрид происходит от слова «wähnen» — воображать и «frieden» — мир. В этом доме он и навоображал свою тетралогию. Точнее, ее концовку уже. Начал-то он сочинять задолго до переселения сюда, и сочинял 26 лет, правда, отвлекаясь на 12 лет для других опер. М-да, скажу я тебе, mein Genosse, неплохо там внутри этого куба. Но стоп, сперва я ведь обошел особняк, чтобы, так сказать, преклонить колено (одно, два как-то было стыдно, вдруг подглядит кто, народу много, но я выбрал миг и свершил эту маленькую жертву меломана) пред прахом Рихарда… Штрауса… Да? «И это все о нем». Ну можно сказать, что в этом случае соединились два гения. Эх, жаль, конечно, что родина первого — для меня — Рихарда — за стеной, по ту сторону, в Мюнхене.

Могила Вагнера. Это такой, по сути, курган, придавленный сверху каменной плитой. Почему-то меня не оставляло вчерашнее впечатление: фигура одноглазого Вотана с копьем. Какой-то во всем этом есть, знаешь, языческий привкус. Хотя я не спец по этим вопросам. Ни по христианству, ни по буддизму, — это наш Сунь Укун далеко продвинулся.

На вилле все роскошно конечно, даже слишком. Тут-то и вспоминается человеческое, слишком человеческое Ницше. Или дело в другом? А именно — вот в чем: «Жизнь есть источник радости; но всюду, где пьет толпа, все родники бывают отравлены». Так говорил З. И добавлял: «Они бросали свой взор в глубь родника: и вот мне светится из родника их противная улыбка».

Но как без толпы? Ее жаждал композитор. А наш, Скрябин, во многом последователь, как говорят, Вагнера, вообще желал черт-те чего, как сказал бы Сунь Укун: чтобы все человечество двинулось к Индии и там справило его «Мистерию» и преобразилось.

Людей было много, все глазели на рукописи, книги, ноты, бюсты, перчатки, перстень, очки, бархатный берет, рояль, на котором играли Рихард Вагнер и его тесть Ференц Лист. Ведь старина Вагнер влюбился, как водится, в дочку своего друга и покровителя, замужнюю маму троих или двоих, не помню, деток и жену композитора фон Бюлова, который дирижировал премьерами опер Вагнера.

Но вдруг поймал я себя на одном противоречии. Говоря о человеческом, слишком человеческом, сам все время в это и вляпываюсь, не так ли? Mein Genosse, буду с тобой откровенен, как обычно: не столь я самокритичен и умен, чтобы это заметить. Эту неприятную новость мне сообщил язвительный рыцарь Песчаный монах. Сперва я вспылил, решив, что он там совсем одичал в йеменской глине, вот и избавляется от желчи — в письмах-посылочках своим товарищам. И даже взялся строчить ему подобающее письмо, которое начиналось с речения З.: «Взгляни, вот яма тарантула! Не хочешь ли ты посмотреть на него самого? Вот висит его сеть: тронь, чтобы она задрожала». Но в этой же главе наткнулся я на следующее замечание З.: «…да будет человек избавлен от мести: вот для меня мост, ведущий к высшей надежде, и радужное небо после долгих гроз. Но другого, конечно, хотят тарантулы». Коротко говоря, тарантулы горят жаждой мщения. А разве я тарантул? Нет, уж лучше оставаться Конем. А Песчаный монах так и вовсе человек, ну только в прошлой ипостаси — дракон. Так дракон, а не тарантул. Уж будем придерживаться регламента, как говорит мой командир Сергей Иванович Панин.

Но снова куда-то я уклонился.

Ладно, вперед. Los! Los! От поместья до театра рукой подать. И я пришел туда пораньше, чтобы не опоздать на встречу с фотографиней. Имя у нее Памела — такое плотное, телесное, да? А на самом деле она… она скорее валькирия, Брунхильда, mein Genosse. И я в этом убедился, побывав снова во чреве этого музыкального кита, как Иона.

Ф. Конь

Глава 44

Mein Genosse! Дописываю.

Это какая-то горячка.

Так вот, и в том обширном чреве летали на небесных конях демоницы сестры валькирии, скакал в облаках Вотан, предавались пороку сестра с братом, инь давила на ян, да так умело и виртуозно, что Вотан приказал своей дочери (внебрачной) валькирии Брунхильде мчаться и обессилить меч Нотунг, который оказался в руках его сына (внебрачного опять же, волчьего рода, ибо зачинал его Вотан в образе волка) и которым сын собирался поразить соперника, мужа своей любимой сестры. Фрикка вынудила принять такое решение Вотана. Как сказал бы З., решение, провонявшее нафталином моралите.

Но вот что было дальше. Брунхильда предстала перед тем волчьим отпрыском… И это, скажу тебе, был сильнейший момент оперы. Меня до дрожи пробрал ее монолог. Вся она сияла серебристой чешуей доспехов, шлема, щита и меча, гибкая, с копной каштановых волос, чернобровая. И пела:

Зигмунд!

Близок час!

Я за тобой пришла!

Я вещий вестник светлой смерти:

кто встретил мой взор,

тот очи смежит навек…

Я виденье бойцов на поле брани:

видит меня герой, избранный мной![268]

Дружище Бацзе, знай, что в эту минуту в далекой Германии в театре, полном слушателей-зрителей и звуков, один из них думал о тебе и вообще о всех тех, кто сейчас там в ущельях и степях. Был бы я верующим язычником, то помолился бы, чтобы норны отвели эту демоницу в сияющей чешуе от вас всех подальше, если только это возможно.

Но — просто сидел и слушал. Даже вцепиться в подлокотники не мог, потому как креслица там деревянные, без затей и даже без подлокотников. Вагнер, служитель муз, требовал служения и от зрителей-слушателей. Правда, некоторые прикупали в фойе специальные подушечки, чтобы известное место тоже не обернулось за пять с половиной часов деревяшкой.

И дальше воительница поет, что, избрав бойца, уводит его в Валгаллу, в вечный зал героев, где его ждут чудные девы и рог меда. Это ведь напоминает то, о чем писал Ша Сэн: сад ассасинов старца Горца и вообще рай мусульман?

Мифы и легенды. Но, mein Genosse, каюсь, в ту минуту я невольно ей поверил. Кому, спрашивается? Певице, играющей роль в придуманном действе в прошлом веке. Что может быть искусственней оперы? Или спектакля? И то и другое я и не любил никогда. А вот изволь полюбоваться: сомлел ваш Конь. Дрожь по шкуре. Убедительно она спела. Ну это и есть сила искусства.

Интересно, что этот Зигмунд, волчий отпрыск, все-таки сумел пересилить ее напор и воинственный пыл, вызвал в ней нешуточную симпатию, заявив, что никуда он не пойдет в вечный тот зал к меду и девам, ибо его мед в одной только сестре. И лучше он погибнет здесь и сейчас. Да и сестру принесет в жертву. Порочная кровосмесительная страсть. Но и она достигает звенящей силы и чистоты. Что является загадкой. То есть любовь не знает стыда и сметает все барьеры. Штука опасная.

А мне, знаешь, кто вспомнился еще? Не угадаешь. Вася Тёркин. Глава «Тёркин и смерть» или «Про смерть», точно не скажу. Но суть именно в этом: смерть — та же валькирия — хочет его, подбитого пулей или осколком, забрать, а он с ней спорит. И пересиливает.

То же и здесь. Убедил обреченный волчий сын валькирию не забирать его в Валгаллу.

Как тут не приплести нашего З.: «Но кто же ненавистен народу, как волк собакам, — свободный ум, враг цепей, кто не молится и живет в лесах»[269]. Этот Зигмунд таков и был — без цепей.

И валькирии вдруг тоже показалось, что на вые ее цепи, и захотелось их сорвать, и она пошла поперек воли Вотана. Захотела выручить этих влюбленных брата и сестру, но Вотан почуял недоброе — а точнее, как раз доброе — и сам явился к месту боя Зигмунда с мужем сестры, и меч Нотунг вдребезги расшибся о подставленное копье бога одноглазого, и Зигмунд был сражен. А Брунхильда подхватила сестру Зигмунда да и унеслась прочь, к сестрам валькириям, кинулась просить их о помощи, но тщетно, те не смеют противиться воле отца, отворачиваются. То же эмблематическая ситуация. Так и бывает. Вроде все жалеют ее и ту женщину, беременную, как сообщает им Брунхильда, но слишком законопослушны. Правда, когда в раскатах грома и блеске молний прилетает на коне Вотан, пылая гневом, сёстры все же стайкой окружают свою Брунхильду, буквально устраивают «черепаху» по примеру римских легионеров, загораживают ее щитами, сбоку, посередине и сверху. И гнев Вотана об эту черепаху расшибается. А казался — камнепадом и пламенем. Но нет. Поругавшись, Вотан чуть остыл. И снова — очень картинное противостояние и взаимодействие инь — ян. Прямо завораживает. И понимаешь, что на этом построен весь мир. Снова стоит обратиться к З. Он так говорил о женщинах, что цель у них — ребенок, средство — мужчина. Но и мужчина — ребенок. Значит, и он ее цель. И в общем, цель женщины — мир и отдохновение мужчины-ребенка. Цель мужчины — игра. А война — как раз игра со смертью. Поэтому и любит мужчина эту игру. И разрушает мир? Так ведь выходит, mein Genosse. Не в этом ли причина всех войн? Не политика, не экономика, не противоречия и природные ресурсы, хотя и это все тоже, но в первую голову — желание игры. Что ты, воин среди нас истинный, думаешь об этом? И к женщине влечет ведь еще именно игра. Правда, З. заключает, что есть маленькая кричащая истина, которую ему вручила одна старушка, название ее коротко: плетка. Надо иметь ее, вступая в игру с женщиной. Тут я с З. не согласен. Это примитивно и грубо. Я за полное равноправие.

А на сцене ян грохотал своим копьем, басил, наступал, и стайка инь робко ему возражала. Тут не плеточка, а копье, высекающее искры. Все-таки я вот что думаю. Жить интересно там, где есть полная воля всех. Любое рабство, даже самое малое, противно. От него тошнит.

Тошнило и Вагнера. Неспроста он оказался на баррикадах за свободу. И наш Бакунин тут как тут. Вагнер высказывался в анархистском духе: нет никакому деспотизму, долой власть человека над человеком. Бакунин пришел на генеральную репетицию Девятой симфонии Бетховена, которой дирижировал Вагнер. И бородач говорит, что пусть в мировом пожаре все гибнет, но только не Девятая. Симфония как ковчег в огненном потопе? Мне это нравится. Хотя я выбрал бы другую вещь. «Eine Alpensinfonie» — «Альпийскую симфонию» другого Рихарда, Штрауса, последнюю его симфонию. Первоначально-то она называлась «Антихрист. Альпийская симфония», ау, З.! Это музыка восхождения на ледник, вершину. Наверное, это была священная гора З., окруженная солнечными поясами, где он бегал с теплыми ногами, с теплыми мыслями надо льдами и пел свою песнь. И музыкой победил всякое страдание. Музыкой своих песен, музыкой своей души.

Как, впрочем, и Вагнер. Знаменитая мелодия «Полет валькирий» хороша отменно. Они несутся на своих небесных конях, кружат в высях, крича: «Heiahha! Heiaha!» и еще так: «Hojotoho! Hojotoho!» И у каждой в седле еще мертвый воин.

Валькирии просят Вотана о снисхождении. И он в конце концов сдается, но выносит суровый приговор: Брунхильда будет мертвецки спать на скале, окруженной огнем, и разбудить ее сможет лишь герой.

Занавес.

Сильная опера.

Нет, я поторопился опустить занавес. Все-таки надо еще сказать, что, когда папаша лишает божественную дочку бессмертия и она, расслабленная, опускается медленно на его руки, — это задевает, то есть производит какое-то ошеломляющее впечатление.

От сонма богов ты прочь отпала,

вечный ствол отбросил мертвую ветвь!

Разорван дивный союз, ты не увидишь вовеки меня!

И еще это:

Слышали вы мой приговор?

Никто из вас вероломной сестры не увидит;

ей не летать в облаках на коне вместе с вами;

ей девственным цветом недолго цвесть[270].

Да, еще надо добавить, что она в ответ сказала, что ведь поступила в соответствии с его тайным желанием. Просто совершила то, чего он и сам хотел. По сути, она его воплощенная мысль. На это он ей говорит, что в том-то и дело, что это его желание, его даже мечта, но он с ней боролся, с мечтой, он топил горячее желание в хладе закона. А дочь все свершила с легкостью и испытала ни с чем не сравнимую радость. И на долю отца осталась лишь горечь? И он ей: «Так живи и впредь легкой судьбою».

То есть — судьбой простой смертной.

Долг или веление сердца? Вот коллизия этой оперы. Говорили мы с фотографиней Памелой, выйдя на воздух из чрева этого кита. Но вина дочери лишь в свободе чувств, отвечала она, деловито закуривая и мне предлагая. А отец эту свободу отвергает. Не божеское это дело — жить тайными желаниями, давать страстям власть над собой, подхватил я с энтузиазмом. На что Памела усмехнулась, стряхивая пепел, и заметила, что вообще-то под знаком этой власти многие деяния Вотана: весь выводок валькирий тому порукой да и волчьи отпрыски, Зигмунд с сестрой, или строительство замка Валгаллы — ведь ради желания обладать необыкновенным замком он с легкостью согласился на условие великанов строителей — отдать им богиню молодости Фрейю. А когда отдубасил вдвоем с Логе карлика Альбериха и отнял у него золото и кольцо, никак не хотел отдавать всё взамен Фрейи, пока уже богиня земли не открыла ему тайну проклятия кольца и золота. Что это, как не желания? Обычное мужское двоемыслие, мораль двойных стандартов.

Я что-то запальчиво ей отвечал. Но она все опровергала неотразимыми доводами и примерами. И в досаде я даже вспомнил о маленькой истине Заратустры.

Но мне снова надо было спешить.

Почему-то Памела восприняла это напоминание с улыбкой, такой, знаешь, снисходительной и слегка презрительной и в то же время…

Auf Wiedersehen[271], mein Genosse!

Ф. Конь

Глава 45

Mein Genosse!

Извини, но не могу удержаться.

Слегка это похоже на помешательство. Лейтенант советской армии превращается в вагнерианца. Я чувствую себя предателем. Ладно бы наш Чайковский или Скрябин. Впрочем, началось-то все давно, с Заратустры. А там вдруг и Штраус, ну не вдруг, конечно, все-таки его симфоническая поэма называется «Also sprach Zarathustra»[272]. А изначален — дядин флюид. Я помню, он в разговоре с моим отцом сказал что-то о небесной Германии. И меня почему-то это повело. Но вообще-то всему виной мой старший брат Игорь. Он был рапсод, зодчий и скульптор. Перед сном я умолял его рассказать чего-нибудь. Он соглашался не сразу, наслаждаясь моими просьбами, но в конце концов начинал. Это был бесконечный рыцарский роман. У меня тоже был доступ к «Айвенго», «Крестоносцам» и даже к «Рукописи, найденной в Сарагосе». Но по младости эти романы казались скучноватыми и темноватыми. А в устах брата все преображалось в яркие словесные картинки. Позже я все прочитал сам и понял, что брат лишь брал за основу прочитанное, а дальше импровизировал, заставляя меня трепетать и покрываться то жарким, то холодным потом. Кроме того, он возводил из картона замки и кирхи, а еще и лепил из пластилина рыцарей. И требовал звать его Ингмаром. Хотя это и не немецкое, а скандинавское имя. Когда я узнал об этом, то спросил, в чем же дело. И он с усмешкой ответил, что прибыл из страны фьордов на службу ордену меченосцев. Вот кто был зодчий, а вы мне приклеили фамилию зодчего, кстати, твоего земляка. Брат Ингмар обожал все мелодии из «Крестоносцев», «Последней реликвии», «Александра Невского», но дальше этого не пошел, и «Also sprach Zarathustra» оставил его равнодушным, как и Ницше. Да и все свои таланты брат Ингмар превратил только в преподавание черчения в школе.

Стезя переводчика кажется мне верней.

Но сейчас я ступил на музыкальные тропы. Зачем? Кто знает. Немецкая музыка помогает мне в моей профессии. А вот зачем я вам все это рассказываю, неизвестно. Особенно Сунь Укуну. Его раздражает само понятие «Запад». Приемлемый для него Запад — это те страны, которые так называли в Китае времен Сюань-цзана. То есть Ташкент, Алма-Ата, Ашхабад, Самарканд, дальше твои края. Самый благодарный мой адресат — Любочка. Но ей я всего не пишу. Ша Сэну нравится воинственность Заратустры, но не музыка. «Опера, да еще на немецком, — сумасшедший дом», — написал он мне откровенно. Тебя я развлекаю изо всех сил по двум причинам. Первая — ты на передовой. Вторая — в твоих краях хаживал истинный Заратустра. И третья еще есть, понял я. Но сформулировать ее я пока не могу. Но предчувствую. Не смейся, музыка даже такого охламона, носатого, и длинного, и рукастого, как я, Ф. Конь, делает утонченным и весьма восприимчивым ко всякого рода флюидам норн и Эрды. Про норн я говорил, а Эрда — богиня судьбы, земли, мудрости.

В общем, я в цепях Вагнера. Но и в тенетах новой валькирии. Я говорю о Памеле. Кстати, этим и отличается творчество Вагнера. Речь пока только о просмотренном-прослушанном. Оно, творчество, современно. Удивительная вещь. Эти все валькирии, норны — или Норны? — нет, все-таки норны, как и мойры, у них же есть имена. И Вотан, Фрикка, другие — образы древнегерманских и древнескандинавских мифов, да? А смотришь и слушаешь Вотана, и мерещится, что он такой дядя профессор философии из МГУ. Памела вчера сокрушила его, а он мне все равно по душе.

Но сегодня я познакомился с другим героем, даже с двумя.

Ладно, по порядку. Как обычно, трамвай, вокзал, поезд. Hallo, фрау Памела. Она сегодня была в платье. В таком, с открытыми плечами, на бретельках, темно-фиолетового цвета, но в простом, без затей, до коленок… Там вообще-то все одеты чинно, есть даже во фраках товарищи, но уж все поголовно в черных брюках и белых рубашках, а дамы в вечерних нарядах, и на Памелу в брючках два вечера косились, но, видно, прощали, замечая на плече фотографическую сумку. Сегодня она снова была с фотоаппаратом, и это как-то совсем не вязалось с ее платьем. Журналисты и фотографы ходят в брюках. Как Ахмадулина в больнице у Паши Колокольникова. У нашего Ша Сэна глаза разные, но всегда одни и те же: левый синий, правый — зеленый, или наоборот? Не суть. У Памелы глаза в первые два вечера были серые с зеленцой, а в этот вечер никакие не серые и не с зеленцой, а карие. И белизна ее мрамора оттеняла их. Или они оттеняли — всю ее, плечи, руки. Я слегка ослеп. Хотел снова встать на защиту профессора философии товарища Вотана, но она вдруг заговорила о наших композиторах, хотя в первые мгновения я не понял, о каких это о «наших»? Наши — это ведь Рихарды Штраус и Вагнер, Бах. Она вела речь о Чайковском, Скрябине. Что они критиковали Вагнера, то есть именно Чайковский, а сам перенимал его опыт. Порицал за обилие лейтмотивов: меч — лейтмотив, щит — лейтмотив, конь — лейтмотив, копье — лейтмотив. В тетралогии до девяноста лейтмотивов. Целая фабрика лейтмотивов, макаронная. Она спросила, как это у нас говорят про макаронные изделия? Я тут же сообразил: не вешайте лапшу на уши. Она хлопнула в ладоши и рассмеялась. Так что, не понял я, Петр Ильич так и высказался? Даже обидно стало за державу-то. О нет, нет. Он только посетовал на обилие лейтмотивов, сказала она. Чайковский приехал на первую тетралогию в Байройт в 1876 году (если не перевираю я сейчас) корреспондентом одной газеты. И в первой же корреспонденции много писал о жаре, недостатке продуктов для прибывшей массы людей, о пиве и жарком с хлебом и почти ничего о Вагнере и музыке. Чайковский считал Вагнера плохим оперным композитором, но гениальным симфонистом и сожалел, что сам маэстро этого не знал и все силы отдавал опере. В некоторых опусах Чайковского можно отыскать следы влияния…

Видя мою унылую мину, она тут же предложила закурить, а потом, гася зажигалку и затягиваясь, спросила, как я отношусь к соотечественнику.

Я честно был вынужден пожать плечами.

Да, забыл сказать, на этот третий вечер и я приоделся, купил твидовый пиджак темно-голубого цвета. И мне уже было жарковато. Стряхивая пепел, Памела осторожно принялась расспрашивать о других композиторах, о Глинке, Мусоргском и так далее. И ее выразительные черные брови понемногу ползли вверх и ползли. Götter, meine Götter! Как восклицал мастер. Боги мои, боги! А это и не мои боги. И это фрау весьма озадачило. А что, если бы я рассказал ей о музыкальных богах нашей переводческой шайки? Высоцкий, Визбор, Роберт Плант и вообще цыганские бароны?! Но, правда, и сам я показался ей, по-моему, тоже варваром, только таким странноватым, с флюсом. Как говорил Прутков, узкий профессионал подобен флюсу. Да и какой я профессионал? Так, любитель. Я не волшебник, а учусь только. Но, смею думать, чем-то я ей все-таки симпатичен. Иначе зачем она надела платьице? Оголила плечи-шею-грудь (до известных пределов, но нет предела нашему воображению!)? Меня не проведешь. Здесь я тоже любитель, но со стажем.

И вот мы покурили, еще немного пошатались в толпе, потом отошли в парк и там походили, а как услышали призывные трубы с балкона, то и пошли к театру. И только взошли по ступенькам, как вдруг раздался оклик: «Памела!..» Моя спутница не отреагировала, продолжала цокать каблучками по граниту, да окрик раздался вновь — и ближе: «Памела!» Идущие рядом начали оглядываться, пришлось и нам обернуться. К крыльцу спешил товарищ с шевелюрой платинового колера, в круглых очках, в темном костюме в полоску, с бабочкой. «Прости, опоздал на два вечера», — сказал он, восходя по ступеням. На что Памела ему просто ответила: «На четыре». И тогда он увидел меня, Федю Коня в твидовом пиджаке, белой рубашке, аккуратно подстриженного, с большим носом и торчащими из рукавов ручищами совсем не зодчего, а каменщика. «Простите, мы знакомы?» — помешкав, спросил тип с бабочкой. Я отрицательно покрутил головой. «Так, Памела…» — проговорил он. Памела, досадуя на то, что они мешают другим и вообще на эту задержку, ответила, что знакомиться нам ни к чему. «Нет, но как же, должен я знать, кому уступил свой билет?» Тогда я перехватил инициативу, как учил нас товарищ майор на военке, и сказал свое имя. И даже кличку, для весомости: Pferd[273]. Кстати, звучно, особенно «f», как намек на мое русское имя.

Pferd?

Глаза товарища округлились, как его очки. Он не ожидал, что билетик перехватил представитель великого дружественного народа-победителя. Знай, как сказал бы Сунь Укун, наших. «Вы музыкант?» — был его следующий, вполне дурацкий вопрос. И тут же он понял свою ошибку, вот, когда Памела его перебила, назвав мне его имя — Jörn Dunkle, — и он узрел протянутую руку каменщика. Еще я успел сказать, что переводчик, и тут уже пропели вторые трубы, а после третьих при погасшем в зале свете никого не пускают, между рядов узко, не пройти толком, и там по принципу: кто не успел, тот опоздал. И плевать на немаленькие потраченные деньги. Жди антракта. И Памела решительно сказала ему: «Es tut mir leid», — то есть извини, друг, товарищ, бывший или кто там он такой есть, ну если точно, то: мне жаль. И мы пошли, оставив незадачливого Йорна Дункле на крыльце. С бабочкой. Я помалкивал. Памела тоже.

Уселись на деревянные креслица. И началась третья опера — «Зигфрид».

Если коротко сказать, то у меня на уме одно слово: kraftvoll. Мощно. А если не одним словом, то так: Die Eisenfaust: kraftvoll und stilsicher. (Железный кулак: мощно и со вкусом.)

Но, наверное, все-таки нужны пояснения, mein Genosse? Изволь. Ведь лучше хотя бы один раз услышать обо всем этом, чем никогда не знать и не видеть!

Да, чувствую себя просветителем а-ля Иммануил Кант, Жан-Жак Руссо ну и наш Новиков. И думаю, что всем вам со мною просто повезло.

Also[274], древний лес. Поют древние птички. Дуют древние ветерки. Древний шелест. Древние ручейки. По-моему, во мне гибнет тут в переводческой суете талант истинного поэта, не находишь? Дак неспроста же во мне есть что-то от сам знаешь кого. И посреди того древнего-древнего леса кузня, в ней горбун с шевелюрой и черепом, усеянным большими бородавками, кузнец Миме. Приемный папаша Зигфрида. То есть это Зигфрид приемный сын у него. Миме — брат Альбериха, того самого, который стырил, как рек бы Сунь Укун, колечко у дочерей Рейна, то есть тоже — породы нибелужьей. И он мечтает заполучить то колечко. А Зигфрид — сын Зигмунда, убитого в предыдущей серии. Мамаша его сбежала с помощью Брунхильды, потом в лесу и разродилась и умерла при родах. Ну а кузнец успел еще ее сыскать живую, а потом усыновил найденыша. По предсказанию, добыть кольцо может лишь абсолютно лишенный страха малый. Такой и есть он, этот Зигфрид. Идет по лесу с охоты, ведет живого мишку с накинутым поводком из лыка. Беспечный озорной гуляка, но только не как наш пиит — по трактирам, — а по дебрям и полянам. Забавляется. Что-то в нем от нашего былинного… былинного — Алеши Поповича, вот. Только мне всегда не нравилась фамилия Алеши. С привкусом моралите христьянского. Христианство взяло сторону всех слабых, униженных, неудачников, толковал З. А разве богатырь Алеша неудачник? Униженный? Слабый? И он же, то есть З., говорил, что немцам сразу понятно, что кровь теологов испортила философию. А нам, русским, сразу понятно, что эта кровь испортила имя богатыря. Можно было бы сравнить Зигфрида с Ильей Муромцем или Добрыней Никитичем, но именно Алеша по годам схож с ним. Да и грубоваты все-таки те два богатыря, такие матерые. А Зигфрид еще только начинающий, на стажировке — у самого себя, у леса, у медведя. Которого он отпускает со смехом, заслышав брань и вопли Миме.

Общение этого кузнеца с юношей напоминало мне наши перепалки с предками. Или с майором на военке в ВИИЯ. Да и зачастую с преподами. Все они эту роль отцов наших разыгрывали. Укоряли. Мы для вас стараемся, а вы — свинтусы неблагодарные. Проблема отцов и детей, короче. Я же и говорю, что древен Вагнер и современен. Смотришь и слушаешь, как этот парень бузит, и немного становится даже жаль старика. В самом деле. Кузнец его младенцем принял из лона беглянки. Так, если подумать: вырастить ребенка в дремучем лесу. Чем он, интересно, кормил его? Может, корова где-то в загончике. И все равно, попробуй-ка повозись с сосками, пеленками. Не знаю, но, по-моему, это подвиг.

Когда в антракте Памеле сказал я это, она даже не поверила своим ушам. Видно, в ее глазах я тоже был таким охламоном, с флюсом. У Зигфрида флюс — молодецкие силы и полное отсутствие страха. У меня — пара-тройка композиторов страны под названием Himmlisches Deutschland. Небесная Германия. Но иногда в моей голове возникают мыслительные забавные конструкции, что оправдывает в некоторой степени кличку зодчего.

Но продолжим смотрение. Парень названного отца презирает. Хочет от него сбежать и не может. Что-то его заставляет возвращаться. Тут выясняется, что именно. Тайна его рождения. И он припирает старика, тот все выкладывает. И Зигфрид убегает. А в кузню является Странник в плаще и шляпе. Это Вотан. У них завязывается беседа с Миме. И тут ловлю я себя на мысли, что только что видел Вотана вживую. Ну то есть не на сцене и не в шляпе… а с бабочкой. И в очках. Да, определенно что-то было в этом Йорне Дункле. Раздумывая об этом, как-то пропустил я суть загадок и отгадок, да они и были какие-то неинтересные, если не сказать глупые: кто вверху, кто внизу. Дураку ясно, вверху боги, внизу гномы нибелунги. Мог бы Вагнер изобрести чего-нибудь получше, попросил бы Заратустру подумать, они же еще были друзьями. Хотя и был Заратустра на тридцать лет младше. Лучше сказать, Заратустра был его почитателем. Но потом стал ниспровергателем — вот как этот Зигфрид.

Странник Вотан говорит, что меч скует человек без страха, — и удаляется. Миме соображает, кто же это. Да кто, кто, — ясно, что Зигфрид. Иногда медлительность этих героев здорово допекает. Как и монологи-размышления. Нельзя ли побыстрее, маэстро? И дуэты, некоторые длятся до сорока минут. Не дожил старина Вагнер до эпохи великого немого.

Впрочем, эти оперы явно предтеча кино. Вагнер претворяет свои помыслы в звуки, дирекция театра, художники, костюмеры облекают их в яркие наряды, певцы дают им свою плоть.

Но именно здесь, в театре Байройта, у меня, зрителя, возникает ощущение… что я Чайковский, корреспондент санкт-петербургской газеты (надо будет уточнить, какой именно и точно ли питерской)! Шучу. Хотел сказать я следующее: если ты еще не устал выслушивать мой байройтский отчет. Мне кажется, что идет демонстрация именно какого-то древнего кино. И не Вагнер его режиссер. Вагнер лишь его проводник. Смутно выразился? Пока точнее не могу. Все-таки я переводчик с обычного немецкого, а не с гегелевского. Но в немце сидит Гегель. Поэтому они и мудрят, мастерят мир в соответствии с помыслами. Немцы — философские зодчие.

Вот и Вагнер на наших глазах выстраивает древний мир норн, злата, проклятий и свершений.

В общем, Зигфрид снова приходит к папаше Миме, выковывает меч, рассекает им наковальню и вместе с перепуганным Миме идет в дальний уголок древнего леса, где в пещере обитает дракон, почиет себе на лаврах — на злате Рейна и на кольце. Это тот брат — шабашник, великан, убивший своего брата и обернувшийся теперь драконом. Зигфрид трубит. И вот олицетворение старого мира выползает на свет божий. Бой короток, Зигфрид мечом Нотунгом распарывает дракону-шабашнику брюхо и забирает кольцо. Капелька крови дракона, попавшая в рот Зигфриду, вдруг открывает ему слух. Зигфрид теперь понимает язык птиц. И птичка ему напевает, что он молодец, но пусть боится Миме, тот задумал отравить его. И точно: папаша пытается всучить приемышу фляжку с зельем, но кровь дракона позволила ему в мысли проникать чужие. А это — полный атас, как сказал бы Сунь Укун, — мысли старикашки.

Но я хочу вас вопросить, други, а наши мысли? Хотели бы мы, чтобы кровь дракона стала доступна всем? Ведь сколько глупостей за день мелькает в бедовой башке. И каково обитателям запредельного мира, ну если бы он существовал? Ведь там нет никаких одежек для души, а значит, и для помыслов, раздумий, мыслишек. Вообрази эти клубки змеиные! Нет, все-таки хорошо, что все это бабушкины враки. Ни мораль, ни религия, говорил З., не соприкасаются в христианстве ни с какой точкой действительности. То есть там крах науки, крах психологии. Полная фикция, которая даже хуже грез, потому что мечтания все-таки как-то перекликаются с действительностью.

И как раз перед нами на сцене и разворачивалась древняя, как кожа змеи, кинолента мира грез.

Короче, недоросль вспарывает брюхо и этому воплощению старого мира — Миме. Да и правильно. Надоели его бородавки и ханжеские выверты с поучениями. Весь мир разрушим, а затем, мы наш, мы новый мир построим!.. Хотелось тут встать и запеть. Вот был бы фурор. Жаль, что я не так горяч и артистичен, как Сунь Укун.

Зигфрид, как настоящий революционер, даже не смотрит на злато Рейна в пещере, а вот кольцо все же прибирает и шлем-невидимку. Полезные вещи. То есть он вроде и ниспровергатель, но колечко-то не отринул. А это власть. Есть власть, будет и злато, зачем беспокоиться.

Прирезал папашу и вполне спокоен. Как там говаривал старик Достоевский? Широк человек, слишком широк, я бы его сузил. Хотя здесь широта ли души? Может, как раз наоборот? Но мне не жалко старикашку. Ну его к черту. Вперед, к свершениям. За Брунхильдой. И он перелезает через огонь и видит спящую красавицу на скале под елью. Да, забыл. Перед этим он встречается тоже со Странником, с дедом, он же Вотану внук. И дерзит ему вовсю, даже и в драку бросается. А чё нам старый мир и его боженька? Мы наш, мы новый мир построим. Вотан пытается защититься своим копьем из мирового ясеня, на котором знаки всех законов прежнего мира, да Нотунг его срезает запросто, как по маслу. И Вотан подобру-поздорову уносит ноги и свою шляпу с плащом. Не до жиру. А герой уже будит спящую красавицу. И она просыпается. Он тут впервые в жизни струхнул, как сказал бы Сунь Укун. Перед инь. Ибо инь есть инь, и что тут скажешь. С ним и я согласен. Сколько общаешься с представительницами этой мировой темной мокрой силы, а все равно то и дело диву даешься и в ступор приходишь. Потому Заратустра и с плеточкой ходил. Боялся инь. Потому что — парадокс налицо: истый рационализм женщин то и дело оборачивается иррациональностью. Так и тут:

О! Юный герой! О, мальчик прекрасный!

Святых деяний чистый родник!

Я смеюсь нашей страсти! Я смеюсь ослепленью!

В смехе дай нам погибнуть, со смехом в Ничто уйти![275]

Я тут же вспомнил нашего обезьяна с его нирваной. Но она же — жизнь, так сказать, дающая, женщина. А поет про Ничто. Или вот:

Я вижу брони блестящую сталь: могучий меч кольца рассёк —

и с девичьего тела панцирь упал…

Печально склонясь, без сил, я теперь — простая жена!..

То она ему говорит, что он жизни весна, ее мечта, что она им всегда жила, а то кидается прочь.

Как фильм древний этот закончился и мы с толпой гудящей выплеснулись наружу из чрева кита в сумерки с огнями и, пройдя в молчании, притормозили, чтобы раскурить сигаретки, я обо всем этом моей спутнице и сказал.

Она вздохнула, пуская дым тонкими ноздрями (и невольно наводя меня на воспоминания о драконе), и ответила, что однажды был проведен такой психологический эксперимент: мимо витрины магазина проводили испытуемых, а потом спрашивали, мимо какого магазина они проходили. Рыбаки-любители отвечали, что мимо рыбацкого, там ведь были удочки и всякие снасти; охотники видели ружья и патронташи с ножами; дамы — стиральный порошок, мыло, парфюмерию, платья и шляпки, книгочеи — книги, музыканты — инструменты. Вот и я в этой витрине «Зигфрид» увидел иррационализм женский, но совсем не заметил пения Брунхильды про ручей. Она пела ему, что в ручье ясная гладь и ни к чему ее мутить и будоражить, тогда и будет он видеть свой лик отраженный, всегда юный и веселый, как у бога. Неосторожное касанье может все разбить.

«И автором этого эксперимента был ваш покорный слуга», — раздался голос из сумерек. Смотрим — Йорн. Она ему: «Йорн? Ты?» Он отвечает, подходя с тонкой сигарой и прося у меня огонька, что да, это он высиживал представление в кустах. На самом деле выясняется, что у него в театре связи и он использовал их, немного соврав, что проводит очередной эксперимент — спонтанный, в духе дзен. Ау, Сунь Укун. Я ему еще напишу об этом. Вообще здесь, на Западе, дзен в большой моде. В магазинах много книг всяких учителей, Алана Уотса, Судзуки и так далее. Пусть наш друг учит там у себя в Зайсане немецкий, и я ему привезу эти книги.

Черт. Вот что я скажу. Принесла же этого Йорна нелегкая. Я ведь увидел, что моя валькирия вся во власти влажной силы и мглы инь. Когда она говорила про неосторожное касанье, именно к этому она и призывала. Меня не проведешь. Я мгновенно это просек, как сказал бы Сунь Укун. И сразу решил: гори оно все гаром. Останусь. Ну а что ж? Буду я после такого камертона, как Зигфрид, фальшивить, петуха давать? Ни за что. И даже так порешил: и укачу только завтра после последней оперы. У меня видения случились. Трепетные картинки пронеслись и так далее. Это и логично вполне, после такой оперы-то, ведь и Зигфрид с валькирией бросаются в финале в объятия друг друга. И пусть рушится старый мир.

Но тут явился представитель этого прошлого. Хоть и любопытный тип. Оказалось, что он психолог и в самом деле проводит всякие эксперименты, как и тот, с витриной. Он с большим любопытством слушал меня. Но с еще большим усердием внимал ему я. Хотя и с досадой. Сперва с досадой, а как понял, что все, облом, он не отстанет, то… Иногда в мыслях возникает какой-то ступор. Возник и тогда. Все как-то затормозилось. Тупо слушал, шагал. Но мало-помалу начал вникать. Йорн рассуждал о Вагнере, «Зигфриде», поминал Чайковского, дался им наш композитор. Ну на самом деле все правильно. Просто я не его поклонник и сказать о его музыке мне нечего. Хотя в Москве и слушал его симфонии и концерты. Да они меня ничуть не трогали. Как, например, и Бетховен. Или Моцарт, Гайдн. Вивальди. Мне по душе тяжелая поступь Баха, Рихарда Штрауса, да вот и Рихарда Вагнера. Ну не то что тяжелая, плохо сказалось… Ладно пока не подберу лучшего определения.

Йорн предложил завернуть в кафе. Я быстро прикинул, оценил расположение фигур на этой шахматной доске: король, королева и слон-офицер. И понял, что король с королевой одного все-таки цвета. Нет, мне тут не светит. Надо ехать. О чем и сказал. Но Йорн отмел мое возражение жестом. У него авто, и он довезет меня до вокзала. Нет? Все равно не успеваю? Во сколько поезд?

Казалось бы, да и ладно, ауфидерзейн, русский нахлебник и смутьян. Но этот Йорн поступил, как мне показалось, иррационально. Поинтересовавшись пунктом дислокации, он снова сделал такой пренебрежительно-величественный жест и начал говорить, но его перебила Памела, резко сказав, что нельзя подходить ко всему со своими гражданскими обывательскими мерками, у Федора иные суровые мерки. И Йорн, простите, заткнулся. И мы расстались, я побежал в сторону вокзала.

Увы, mein Genosse, так и не удалось мне сокрушить их мир, так и не довелось стать Зигфридом. Ехал я восвояси в полном унынии. Как революционер, позабывший в нужный миг пароль или спички для взрывчатки.

И снова и снова переживал тот миг ее открытых губ, мерцающего взгляда темных глаз, полный аромата духов, табачного дымка, зеленого запаха из парка. Это был мой час. Мой час, мой час! Как восклицал в одном стихе Ницше. Огнепоклонник, ненавистник, охвачен яростною тягой. И мгла ночная все перечеркнула там у него в Венеции, а ему-то это и надо: мой час, мой час. Но мой час как раз прошел. И ночь все перечеркнула. И ехал я, кляня психолога, ночь, начальство. А эта ночь с хрюканьем железным засасывала меня.

Тук-тук.

Хрюк-хрюк.

Бабах.

И совсем я не сплю, пишу тебе в пустыню по горячим следам. И так все эти дни и ночи Вагнер — как лихорадка.

Ф. Конь

P. S. Но не стоит так уже соответствовать своему имени Бацзе, mein Genosse, найди пару минут, черкни три предложения.

Ф.

Глава 46

Mein Genosse!

Куда деваются твои письма? Или ты их не пишешь? Как у тебя жизнь-служба? Что новенького? Или после дня рождения никак не очухаешься?

Байройтское безумие позади. Выдержал я это. Но болезнь не прошла. Оказывается, все верно, так и есть: Вагнер — это болезнь. Психолог Йорн Дункле подтвердил это, напомнив статью Ницше «Казус Вагнер». Да, мы снова встретились и пообщались. Не с Ницше, к сожалению. Но и от Йорна узнал я массу всего интересного. И про Вагнера, и про Ницше, и про себя. Неплохой триумвират, mein Genosse?

И хотя у меня такое впечатление, что мои письма кто-то съедает, продолжу. Не могу молчать, как говаривал наш граф.

Also, по порядку.

Значит, все как обычно: вокзал — вокзал, Фестшпильхаус, фрау Памела — и рядом уже пасется этот тип Йорн в очках и с платиновой шевелюрой. Он снова курит сигариллу. Кстати, узнал я тут, что сигариллы эти курили нищие испанцы, собирая окурки и потроша их в лист, скручивали такую козью испанскую ножку и шмаляли. А теперь их курят психологи. Памела снова во вчерашнем наряде, лицо бледное, взглядывает на меня как бы с извинениями. Ну я все понимаю. Хотя на самом деле — ни черта. Меня Йорн угощает сигариллой. Ну ладно, закуриваю, а что. Затягиваюсь — ого. Закашлялся. Йорн предостерегающе поднимает палец и сообщает, что сигариллы надо курить не взатяг. Хорошо, danke[276]. Йорн спрашивает о моей службе, потом о Москве, в которой он бывал на конференции и еще раз как турист. Москва ему нравится. И у него там есть знакомые. С одним москвичом он познакомился, правда, в Зальцбурге, на Гегелевской конференции, и это известный философ марксист Эвальд Ильенков. Ты слышал о таком?

И тут поют трубы, и мы направляемся в дупло всемирного ясеня Иггдрасиля, который Вотан, оказывается, в сердцах порубил после стычки с внучком Зигфридом. Но мы еще этого не ведаем. И мне тут в голову приходит идея уступить место рядом с Памелой этому психологу. Памела говорит, что это ни к чему, но как-то неубедительно. Йорн взглядывает сквозь стекла круглых очков, кажется, с благодарностью. Но говорит, что лучше все оставить пока как есть, не меняя точки зрения и восприятия. Вагнер вообще хотел бы, чтобы эту тетралогию — все 16 часов — слушали не сходя с места. И умирали от истощения и жажды, добавляет он с улыбкой.

И мы расходимся в зале. Усаживаемся. Памела молчит. Потом подает голос. Entschuldigen Sie die Störung, Verzeihung. Просит прощения за беспокойство. Отвечаю, что никакого беспокойства, что, наоборот, я только рад всему этому беспокойству по имени Вагнер и его Bayreuther Festspiele, Байройтский фестиваль. Она смотрит на меня вопросительно, изучающе. И тут я уже думаю, что эта королева совсем не одного цвета с королем, расклад на доске немного меняется. И в подтверждение этого она вдруг кладет свою руку на мою лапу каменщика и пожимает ее сверху. С минуту, наверное, не убирает руки. Ну с полминуты — точно. И я тут же чувствую себя полубогом огня Логе и Зигфридом в придачу, прорвавшимся сквозь кольцо пламени на скалу Брунхильды. И мне хочется запеть: «Süßester Hauch! Wie brennt sein Sinn mir sehrend die Brust! Wie zückt es heftig, zündend mein Herz! Was jagt mir so jach durch Herz und Sinne? Sag’ es mir, süßer Freund!» То есть: о сладкое дыхание, оно сжигает мне грудь, толкается яростно и воспламеняет сердце. Скажи мне, милый друг!

Это пел Брунхильде Зигфрид, когда она проснулась. Может, я тоже пробудил эту немку. Не Зигфрид, но Алеша, так сказать.

Началось действие. Так и хочется добавить: лекарства, наркотика. Последняя опера с каким-то чарующим названием: «Götterdämmerung» — «Гибель богов».

Перед нами Рейн, дворец Гибихунгов. Тамошний король хочет жениться. Его братец по матери Хаген (отец которого тот самый нибелунг Альберих, что украл, а потом утратил золото Рейна и кольцо) все устраивает. Жениться тебе, говорит, надо на Брунхильде. А тебе, сестра (с ними и сестра), пора выйти замуж за достойного — за Зигфрида. Я все продумал. Брунхильду под видом короля добудет Зигфрид. А чтобы он забылся и полюбил сестру, я ему дам зелье. Так все и происходит. И вот во дворце уже встречают короля с Брунхильдой, чествуют Зигфрида с сестрой короля.

Да, а до этого еще была сцена: к Брунхильде прилетала одна из сестер, валькирия, просила вернуть кольцо Рейну, чтобы устояла Валгалла и не погиб мир богов. Но Брунхильда, которой это кольцо подарил Зигфрид, отказывается.

А теперь она вдруг невеста какого-то короля, а не своего любимого героя, и кольца на ее пальце нет. И тут она замечает кольцо на пальце Зигфрида. Как же так? Если ее взял со скалы король, то и кольцо должно быть у него? Пикантная ситуация. Получается, король зачем-то подарил кольцо Зигфриду? Все смешалось в доме Облонских. Мужик дарит кольцо мужику. И когда Брунхильда об этом кричит всему народу, тот ропщет. Сестра короля тоже в недоумении. Но Зигфрид ловко выруливает. Веселясь, он зовет всех пировать, заявляет, что женщина не в себе от перемен и свалившегося на нее счастья, пусть опомнится, и всех увлекает на пир.

А фигура Брунхильды в ночной рубашке, — ну точнее в каком-то простом домашнем платье, которое она носила под доспехами, пока не уснула по воле отца, — фигура ее трагична, mein Genosse. И, глядя на ее растерянное лицо, ненароком думал я о Памеле. Каково ей было во всей этой ситуации? Но Брунхильде было, конечно, хуже. Ведь она отдалась, как я понял, на той скале Зигфриду. Они поклялись в вечной любви. Она смирилась с участью простой смертной — но замужем не за простым уж таким смертным, а за героем. И вдруг оказывается захваченной королем каким-то плюгавеньким. А ее герой, как пес, всюду следует за сестрой короля и Брунхильду вообще не признаёт.

Ох уж эти хитросплетения инь — ян. Иногда устаешь от всего этого зверски. Но снова кидаешься в омут с головой. Снова и снова. Сунь Укун устами своего Будды глаголет, что все дхармы одинаковы, в принципе. Он не писал тебе про Борхеса? Который считал, что есть только три темы: голод, любовь и смерть. А сколько всего понаписано. Вселенная книжная. А по сути, только три проблемы: голод, любовь, смерть. Так и с дхармами. Сколько-то их, не помню, ну определенное количество. И они варьируют: туда-сюда, перемешиваются. И снова и снова возникают, соединяются. То есть они вообще неуничтожимы. Ты помер, а дхармы пошли гулять ветром. И только если ты вел хорошо себя, был пай-мальчиком, то эти дхармы ускользают наконец из беличьего колеса сансары — в нирвану. Это, как я понимаю, такая черная дыра вечного блаженства. Зачем тогда вообще все начало быть? Такой вопрос и христианам с мусульманами задать хочется. Ведь ясно было, чем оно обернется: пьянством, разбоем, войной, вымогательством.

Как вот у них там, в Валгалле. Зиждился замок на лжи и насилии. Потому и должен был погибнуть.

Но сперва погиб Зигфрид. Король с Хагеном выманили его на охоту и там убили, копье вогнал в спину Хаген. Мощнейший баритонище. Как наш Шаляпин. Даже сильнее, бас-баритон. А у Шаляпина, по-моему, был просто высокий бас.

И ведь до этого Зигфрид вышел на Рейн, заблудившись, а тут в волнах играют те три дочери-русалки, плещутся, флиртуют с целью вернуть кольцо в конце концов и прямо об этом ему поют, но он не внемлет. А потом вроде и кричит им, чтобы взяли кольцо. Но дурачится, не отдает. Так и думаешь о судьбе. Кто знает, где найдешь, где потеряешь. Ты, mein Genosse, наверное, сам помышляешь об этом. И знаешь уже много примеров такой вот игры над бездной. Ему и ворон кричит — а он же язык понимает птичий — о скорой гибели. И русалки предрекали. А он лишь смеялся. И получил копье меж лопаток.

И уже энтропия пошла нарастать по полной. На его похоронах схватились Хаген с королем, один убил другого, а Хагена утопили дочери Рейна, когда река нахлынула на погребальный костер, но в пламя успела броситься Брунхильда на своем верном коне по имени Гране, и огонь достиг Валгаллы, зала, где восседают боги и герои.

Мы назло буржуям мировой пожар раздуем.

Только сами «буржуи» его и раздули.

Овации, поклоны. Боги, полубоги, герой и героиня и прочие выходят кланяться. А думалось мне, грешному, ведь так вот на сцену могли выйти и представители мировых религий, например, Христос, Магомет, Будда, ангелы, пророки и сопутствующие лица. В чем позже я и признался моим попутчикам и собутыльникам. На этот раз Йорн ничего не хотел слышать, затащил нас в трактир — но не в Байройте уже, а на дороге, по которой мы поехали на его Wartburg-353, автомобиле, напоминающем наш «Москвич» и «Победу», такой, в общем гибрид (кузов приварен к раме, трехцилиндровый мотор развивает до 55 л. с.). Крушение старого мира надо было отметить, а также наш героизм, ведь 16 часов музыки и арий мы выдержали с честью. Правда, Йорн — только половину, поэтому он не пил глинтвейн, а лишь потягивал из бокала черное пиво. Так ведь и за рулем.

Но Йорн напоминает мягко так, что в тетралогии бушуют вполне языческие страсти. Хмурая Памела ему возражает тут же, что страсти, как правило, всегда таковы, уж он-то, жрец души, обязан это знать профессионально. Жрец души? Хорошо сказано. Йорн поправляет свои круглые очки и свое замечание (а-ля Чехов: он потерял шляпу и веру в человечество), что он имел в виду все-таки богов прежде всего. Я интересуюсь, кем вообще-то был сам Вагнер?

Йорн медлит с ответом, тогда Памела говорит, что, несомненно, он христианином был. Козиме, дочери Листа, пришлось перейти из протестантки в католички, чтобы вступить в брак с Вагнером. Йорн раздумчиво сообщает, что не все так просто. Известно ведь, что он увлекался Шопенгауэром, читал его «Мир как воля и представление», а этот труд плавает на ките буддизма. И на втором ките — музыки. Тут мне и глинтвейн в голову ударил, и это замечание. И я признался, что и воображал себя Ионой. Йорн взглянул на меня с новой вспышкой любопытства. Памела — тоже. Возбудился я чрезмерно ради всей нашей труппы буддийской, прошу разъяснений и делаю хороший глоток глинтвейна. Вечер выдался прохладный. Йорн отвечает, что все-таки тетралогия полна иных токов, языческих и, вероятно, отдаленно христианских. С философией Шопенгауэра Вагнер познакомился уже после того, как закончил партитуру «Золота Рейна» и «Валькирии». Но все же это увлечение сказалось: Брунхильда поет Зигфриду дифирамбы и сообщает, что, смеясь, уйдет с ним в Ничто. А сперва она уповала на любовь, только любовь. Как у Данте: любовь, что движет солнце и светила. Но как пришел Шопенгауэр, маэстро вычеркнул это и переписал по-другому: про Ничто, куда устремляются те, кто желают освободиться от тяготы снова рождаться.

А это уже горячее, не правда ли, друг Бацзе? Как только тебе отпишу, сразу настрочу письмо Сунь Укуну. Может, хотя бы это заставит его оставить свои «ай-на-не!» и обратиться к Вагнеру. Ich finde das ganz interessant, was dein Freund so macht. Да, ваш друг занимается интересными вещами, напишу я ему. Он, как Киплинг, ищет точки соприкосновения Востока с Западом. И находит.

Правда, тут снова встряла… хотел написать: Брунхильда, клянусь, — Памела. Она припомнила мне «коктейль Вагнер». Йорн засмеялся. И согласился. Действительно, у Вагнера была своя, особенная религия, смесь христианства, буддизма, язычества и даже анархизма. Говорят, что и Зигфрида он списал с Бакунина. Такую мысль высказывал Ильенков. Он оказался почитателем Вагнера. Он говорил о бешеной зифридовской энергии Бакунина. О том, что это настоящий революционер. Но только революция его была неправильной, как и революция 1848 года. По сути, та революция была мелкобуржуазной. А это обман. Ильенков находил в «Кольце» даже пролетариат — нибелунгов, чья трагедия в том, что они не только не хотят освободиться от власти злата, но еще и сами выковывают себе златые цепи.

А Зигфрид — индивидуалист, говорит дальше Йорн, как ваши декабристы, что были… очень далеки от народа, — так?

Глинтвейн ударял мне в голову, как литавры. И ловил я взгляды Брунхильды… ну в смысле… Да, mein Genosse, мне было хорошо. Но все время я помнил, что для общего нашего дела нельзя терять контроль, клянусь тебе. И, понимая, что передо мной ценный источник информации, задавал свои вопросы. И спросил я насчет нирваны в «Кольце». Но Йорн покачал головой и разочаровал меня (и Сунь Укуна), сказав, что нет, Вагнер все-таки и тот вариант вымарал, написал по-другому. Вагнера в чем только не обвиняли, заметила Памела со вздохом. В антисемитизме, в философском водевилизме, то есть что все его оперы — переложение выуженных у философов мыслей. Но он был творческой личностью, а это значит, что ничего не заимствовал, а создавал свое. Ну как же не заимствовал, возразил Йорн. Те же герои «Кольца» — они ведь выходцы из «Эдды», «Песни о нибелунгах», исландских саг. Но поют они по-вагнеровски, парировала Памела. Глаза ее расширились и блистали, как у той Брунхильды, сиганувшей, как сказал бы Сунь Укун, в костер. Глинтвейн заменяет нам пламя полубога Логе.

«Он сплавил свое кольцо?» — иронично вопросил Йорн, доставая сигариллу. «Да, именно», — отвечала Памела-Брунхильда с вызовом. «Ты это уже писала в корреспонденции за прошлый год», — напомнил Йорн и щелкнул зажигалкой. И только тут спохватился и предложил закурить и мне. В трактире том все дымили. Клубы вились, как в последнем действии «Кольца». И было жарко.

Снова я навел собеседников на совершенно неожиданный буддизм Вагнера. Йорн ответил, что вообще-то ему «Кольцо», равно и все творчество Вагнера, интересно как богатая психопалитра. В опере даны яркие психологические характеристики различных типов личности… «Например?» — тут же ухватился я. «Ну вот, например, невротический тип — Миме. Конформистский тип — все сестры валькирии, кроме Брунхильды. Шизоидный тип — это… это, пожалуй, Логе! А?» — спросил он у Памелы. Та пожала плечами: «Такой себе на уме, скрытный. А чувствуется, что умен и богат внутренне. Эпилептоидный тип — Вотан. Педантичный, агрессивный, деспот. Гипертимный тип — это, разумеется, Зигфрид. Весел, легок, склонен к риску, активен и всегда как бы под кайфом».

Йорн с удовольствием затянулся и пустил дым, хотя сам же говорил, что надо курить по-другому.

«А ты ничего не забыл?» — неожиданно спросила Памела. Он взглянул на нее, поправил очки: «Мм? Сообщить авторство типологии? Ах да, — спохватился Йорн, — во многом типология разработана твоим соотечественником, Федор, Андреем Личко. Но! — сказал он, вздернув палец: — и Андрей Личко заимствовал выводы и наблюдения нашего Карла Леонгарда, разработавшего первую типологию личностей и придумавшего понятие „акцентуированная личность“». — «Не заимствовал, а подхватил», — поправила Памела. «Пусть так, — согласился Йорн. — Но таким образом, все вернулось на круги своя. К нам. И я это тоже подхватил», — добавил он с улыбкой.

Mein Genosse, уже как-то чувствовал я себя не совсем в своей тарелке, признаюсь тебе. Они-то друг друга понимали с полуслова, видно, не раз все это обсуждали. И снова видел я, что на шахматной доске король с королевой одного цвета, а слон-офицер другого.

Все-таки невежды мы. И удивляюсь я, чего это нам в Волочаевских казармах не преподавали психологию? Фрейда с Юнгом? И Личко с Леонгардом? Нет, мучил майор на военке, сжигал драгоценное время.

И я чувствовал себя подопытным кроликом, mein Genosse, и мне так захотелось удрать, свалить, как сказал бы Сунь Укун, с этого поля боя. Даже мелькнула мысль о провокации, разработке и так далее. Как-то уж слишком складно все получилось. Норны выткали этот узор прихотливый. А что дальше? Мой носище покрылся испариной. Сквозь дым я видел лица Йорна, Памелы, дальше лица шоферов, обслуживающего персонала. Пора было выйти и освежиться. Освежился. И застал короля с королевой за каким-то напряженным и нервным спором. Заметив меня, они оборвали разговор. Если это Вотан, то Памела — Фрикка? Королева. Но она же Брунхильда? Но в шахматах только две дамы — королевы. Принцесс и внебрачных дочерей короля там в штате нет. А какого пола пешки? Ты не задумывался? Слушай, но вот все эти фигуры не воплощение ли дхарм, психических единичек, про которые нам внушал Сунь Укун? Вступила в мою отуманенную глинтвейном голову такая мысль, и я ее выложил собеседникам.

Йорн навел на меня свои очки анархистские и спросил, разве меня так интересует буддизм? И тогда вкратце рассказал я им о нашем знаменитом спектакле. И по мере изложения, видел я, как королева начинает менять свой цвет. А Йорн ободряется и наструнивается, как охотничий пес. Дескать, эге, не зря я повез этого забавного пациента.

Ляпнул ли я про место твоего пребывания?

Mein Genosse, не думай так плохо о верном Коне. Я сдержался, но сказал об этом позже, когда еще принял глинтвейна этого, пахнущего корицей, имбирем, анисом и черт-те чем еще заморским и небывалым, — в этом и причина несдержанности, как будто нос мой погрузился в самый Восток и меня обуяла скука пребывания на Западе.

Йорн возбудился, как Хаген перед убийством Зигфрида. Но Памела прервала его, буквально поставила заслон, щит передо мной, потребовав у психолога отвезти, наконец, переводчика домой. И решительно встала. То же и я, с сожалением, там не все было выпито, да и закуска не вся уничтожена, — запеченный гусь с рисом. Но что поделать. И пока мы шли, я ловил любопытные взгляды нибелунгов. Точно. Эта шоферня и была пролетариатом Вагнера, как заметил наш философ Ильенков. Но что такого я вообще-то сказал? Оказание интернациональной помощи дело нужное и благородное, как не помочь соседу, попавшему в беду, тем более такому соседу, который первым признал нашу молодую Советскую республику. Святое дело. И о нем знает весь мир. И наши газеты тоже пишут.

И мы снова загрузились в Wartburg-353 и покатили по ночному шоссе дальше. А где-то вставали зарницы каких-то городков, деревень. Правда, у меня никогда не поворачивался язык называть эти каменные, пусть крошечные, но замки — домами деревни. Глядя на них, понимаешь всю разницу между Востоком и Западом. И мерещилась мне скала Брунхильды, объятая огнем Логе. Мерещилась Валгалла, и чего только не мерещилось, mein Genosse. Расспросы Йорна Памела снова пресекла, включив радио. А там передавали какую-то легкую эстрадную музыку. Немного это показалось нелепым. Ну прикинь, как сказал бы Сунь Укун, продолжение оперы: Вотан подбирает Зигфрида из кострища, он цел и невредим; поит его огненным вином, тут же усаживается его внебрачная дочка Брунхильда, и они куда-то летят не на небесных конях, а на пыхтящем авто под светлую и простецкую музычку.

А мне хотелось еще поговорить с психологом о буддизме Вагнера и вообще о его творчестве. Все-таки был я под сильнейшим кайфом — не от глинтвейна, а от Вагнера. И не мог отделаться от его героев, от его волевой музыки… Так и заявил, пересиливая музычку. И Вотан тут же повернул ручку громкости. Стало тихо. Только мягко рыкал мотор да шелестело пространство за окнами.

«Это и есть явленная воля мира», — сказал он, по Шопенгауэру. — «Музыка Вагнера?» — «И его музыка тоже. Но мировая воля не может существовать, как и вообще все, без мира, иначе это уже будет вовсе не мировая воля. А музыка может». — «Как это?» — «В мировой воле сказывается добро и зло, сказывается мир. А музыка — явление по ту сторону добра и зла, по ту сторону мира. Но это не хаос. А гармония. И тем не менее она вне хаоса и гармонии». — «Йорн, ты уверен, что Федор хотел узнать эту туманность Дункле?» — «Скорее это туманность Шопенгауэра, дорогая Памела».

Mein Genosse, и тут мне показалось, что мы и в самом деле где-то в космосе. Очень сильное впечатление. Виной тому прежде всего Вагнер, а потом уже глинтвейн, зарницы в глазах Брунхильды с фотоаппаратом.

«Я вообще-то материалист», — сказал я, усилием воли возвращаясь на землю, на автобан. «Мировая воля? Но это не мистика и не идеализм. Все очень просто. Это направление всего к развитию. К развитию, разрушению и снова к развитию. Вселенная не стоит на месте. Она, как известно, разворачивается из точки после взрыва. Музыка тоже не стоит на месте. Но она вне пространства. Это длящийся миг настоящего». — «А прошлое и будущее?» — «Нет, только сейчас, сей миг». — «А если мы слушаем… ну, к примеру, гусли Бояна из „Слова о полку Игореве“? Это же будет музыка двенадцатого века?» — «Интересный вопрос. Но слушание этого двенадцатого века происходит именно сейчас, в двадцатом. Гусли звучат только сейчас. Просто они воспроизводят…» — «Йорн, как это скучно! Если музыка вне пространства, то у нее особая форма существования. Значит, она может воссоздавать прошлое». — «Дорогая, это уже какое-то параллельное пространство. К чему множить сущности?» — «Это дает надежду». — «Какую? На что?» — «На иную форму существования». — «В музыке?» — «Да». — «Хм, гм… Что ж, мне приходилось слышать о чистом музыкальном бытии. Но в нем нет места для индивидуальности. Ведь любая индивидуальность — „звучит“». — «А что же тогда такое это чистое музыкальное бытие? Разве оно не звучит?» — «Звучит, но само по себе». — «Как это может быть?» — «Хм, дорогая Памела…»

…И мы въехали в Плауэн. А жаль, бесконечно жаль, mein Genosse. Хотя и хмельной и уставший, но я готов был внимать до рассвета этим речам Вотана и Брунхильды. Ощутил я себя там, в этом автомобиле Wartburg-353, каким-то вечным скитальцем, как наш кумир Сюань-цзан, попавшим по музыкальной траектории в этот ядерный век. И мудрые Вотан с Брунхильдой тоже прибыли на авто из черных расщелин времени. На самом деле для какой-то непонятной мне отдаленной цели. И стал я участником какого-то небывалого космического прямо-таки либретто, ну всеземного точно.

Нам надо многое обдумать, обсудить. Мы должны еще раз сыграть нашу оперу. Ты думаешь, все еще я пьян? Нет. Пишу утром на трезвую голову. Впрочем, уже полдень. Проспал я порядочно. Хватанул крепкого кофе без сахара. И на меня снизошло. Что? Да и сам я не знаю.

Чего и тебе, и всем нашим желаю. А еще мое пожелание — небесному цензору: отпустите мои письма лейтенанту Бацзе, пусть отдохнет, читая их, от тягот военной жизни. Хотя он и не любитель Вагнера или Штрауса (Рихарда), но, как я понимаю, во всем этом есть уже что-то сверхмузыкальное и спасительное.

Полупросветленный (или просто проспавшийся) Ф. Конь

Глава 47

Адарак с Бандаром томились в темнице, и судьба их висела на волоске, это уж так. Так истинно, как говорит Таджика Джьотиш.

Вина-смарасья глаза открывал, но, похоже, ничего не видел и не слышал, пребывая где-то в иных местах. Но хотя бы в эти моменты удавалось его напоить. Мочился бедняга прямо под себя, и с него и с плетеной кровати сняли все и только сверху на тело накидывали легкое покрывало, под кровать насыпали песка. В паритране стоял тяжкий дух, но шраманера с завидным тщанием и упорством ухаживал за ним. Собака все время лежала у входа.

Хайя предлагал Махакайе уйти из монастыря Приносящего весну фламинго, но тот не соглашался. Надо было вызволить Адарака с Бандаром. Хайя говорил, что те обречены. Все только и говорят об арабах, они, словно туча саранчи, отовсюду надвигаются. И шахиншах Йездигерд Третий, слышно, уже где-то на севере, в Мерве[277], или по пути туда. И того и гляди змееголовые пожиратели зеленых ящериц явятся сюда. Но Махакайя оставался непреклонен. И его спутникам приходилось ждать. Деньги были и припасы, которыми их снабдил махараджа Харша. Но Махакайя с Хайей и другими монахами монастыря выходили с патрами на сбор пожертвований в Хэсину. А уже под вечер все собирались в общем зале и слушали его рассказ о путешествии. Так что поневоле монахи монастыря Приносящего весну фламинго радовались этой задержке.

Перед сном у Махакайи вошло в привычку подниматься со стариком на его башенку, чтобы узреть первые звезды и немного поговорить. Да, немного. В основном они оба молчали и просто смотрели. Махакайя привязался к старику, словно к отцу. И не сомневался, что Таджика Джьотиш в самом деле, как Авалокитесвара, видит звуки мира. Но как это ему удается, старик и сам не знал. Махакайя ему открыл свой опыт прикосновения к солнечной родинке на лбу каменного Татхагаты и признался, что теперь ему ведомы странные читта-матра[278]. Это именно ведомо, постижимо целиком, но не переводимо на язык мысли. По крайней мере, Махакайя не находит таких слов, мыслей, чтобы рассказать об этом. Это как некое невидимое облако, наплывающее на него. Как его взять? И передать другому?

— Может, это нирвикальпа-джняна?[279] — вопрошал старик, шамкая беззубо и поглаживая лысину нескладной шишкастой рукой.

И Махакайя взглядывал на него и вдруг думал, что скорее он похож на обезьяну, а не Бандар с перебитым носом.

— Да, — отвечал Махакайя, — это вероятно. Читта[280] как будто постигает проявления чужих дхарм, но в тот момент не различает ни себя, ни постигаемое. Если бы я научился тому, что умеешь ты, уважаемый Таджика, а именно созерцать звуки, то, наверное, сумел бы понять это. Ведь мысль — это слово, а слово всегда звучит. Мыслить и есть созерцать звуки. И это самосозерцание. А как созерцать звуки, не принадлежащие самому себе? Я не знаю.

Таджика Джьотиш развел большими руками и ответил, что и он не знает этого и не может передать звук звезд.

— Еще мне представляется нечто в мешке, — говорил Махакайя. — Возможно, это читта. Сознание плененное. Немного ранее я тоже не мог понять это. Но когда мы обнаружили беднягу под скалой, мне показалось, что мое представление овнешнилось.

— Да? — с интересом спросил старик, почесывая затылок. — Хм. Читта бедолаги и впрямь в мешке. Так истинней.

— Можем ли мы ему помочь?

— Пуститься в его кромешную ночь? — живо спросил старик. — Это уже какие-то трюки волшебников, шарлатанов на базаре. Или ты хочешь пробить его черепушку? — спросил он и постучал себя пальцем по голове. — Даже наш Осадхи-пати не возьмется за такое. Так истинней.

— Но ему нужна помощь.

— Кто ж спорит… Кха-кха…

— Помощь осознания. Как заставить его осознавать? Ты не можешь узреть звуки его неосознанности?

Старик покачал головой.

— Я не волшебник, а только шрамана этого затерянного в горах и степях монастыря.

— Но разве ты на этой башне в звездные ночи не думаешь, что здесь и есть столица? Что она всюду, где жива мысль о Татхагате, где звучат его сутры?

Старик засмеялся скрипуче.

— Так истинней, Махакайя. Так.

По вечерам монахи внимали рассказу Махакайи, о том, как он прошел страну Фэйхань[281] со множеством цветов и фруктов и где разводят овец и лошадей, а люди весьма некрасивы и просто уродливы; а потом вышел на берега разлившей и мутной реки Шэ[282]; а оттуда достиг Большой Песчаной Пустыни[283], — и снова его путеводными знаками были кости людей и животных.

— …А потом вошел в Самоцзянь[284], пестрый и обильный город, полный людей, торговцев, воинов, превосходных мастеров со своими изделиями из железа, стекла, дерева, кожи и драгоценных камней. И там же чудесные лошади. Так что, глядя на них, вспоминались мне курыканские кони Шаоми. И жалел я, что нет его со мной, пусть бы все это рисовал… Как вдруг на площади мы увидели толпу, что-то там происходило. Приблизившись, мы поняли, что предстоит наказание. На помосте к столбу готовились привязать человека с оголенной спиной. И возле похаживал тоже полуобнаженный палач с тяжким кожаным бичом, в котором поблескивали металлические бляшки.

«Да это же Тумиду!» — воскликнул Тамачи.

И точно, это был он, с побитым лицом, поникший. Как он умудрился нас обогнать и попасть сюда, неведомо. И успел уже что-то совершить. Наверняка снова позарился на чужое.

«Да, это судят вора, — объяснил сопровождающий, посланный одним знатным горожанином этого города, последователем учения Татхагаты, принявшего со всей любезностью нас. — Разве он знаком вам?»

«Нет, нет», — заговорили мои монахи.

Но я все же признался, что этот человек когда-то был с нами и перевалил ледяные горы…

«Сейчас его оближет бычий язык, — сказал наш сопровождающий. — Обычно никто этого не выдерживает».

Мы молча смотрели на запутавшегося в тенетах своих страстей Тумиду. И он, обернувшись, как будто тоже увидел нас и взмахнул рукой.

«Послушайте, но точно ли неизбежна эта кара», — спросил я.

«А что вы хотите? Искупить его вину?»

«А это возможно?»

Сопровождающий на миг задумался.

«Да, если вы возместите тот урон, который он причинил. Тогда он получит лишь три назидательных удара».

Монахи стали просить меня не впутываться в это дело, вспомнить, что этот человек совершил. Я это прекрасно помнил. Но ведь именно со мной он отправился из своего теплого жилища за горы. Мое стремление достичь Индии увлекло его. Как же теперь я мог отвернуться?

И я попросил сопровождающего остановить казнь. Тот испытующе взглянул на меня и поспешил сквозь толпу мужчин в халатах и женщин в платьях и платках. Распорядитель выслушал его и сделал знак палачу, уже занесшему бычий язык для удара.

«Объявился поручитель! — провозгласил он. — Что он предложит взамен справедливому наказанию?»

После этого они переговорили, и наш проводник вернулся и назвал плату: коня. Значит, Тумиду, попытался, скорее всего, украсть коня, превосходного скакуна этой страны. Но для чего?

Я попросил монаха пойти и спросить, зачем он хотел это сделать? Но тут же остановил его, так как не был уверен, что тот действительно передаст мой вопрос, и сам направился к месту казни. Люди расступались и с любопытством смотрели на меня. Пошел со мной и статный сильный Тамачи.

«Тумиду! — окликнул я, когда мы приблизились. — Зачем ты пустился на это злодеяние?»

Тумиду, увидев меня, воздел руки и срывающимся голосом запальчиво и неистово прокричал:

«О, Авалокитешвара слышит меня! Слышит!.. — Он закашлялся. — Наставник! Я только хотел вернуться домой!»

И его ответа было для меня достаточно. Я сказал распорядителю, что мы расплатимся сполна и попросил Тамачи поспешить в тот дом, где нас так любезно приютили, и принести мой мешок.

Тамачи ушел. Я стоял и смотрел на людей. Они разглядывали меня. Распорядитель что-то спрашивал, но я не понимал. Наш сопровождающий тоже не мог помочь, и я только смотрел вокруг и улыбался. Палач и его жертва стояли под солнцем на помосте. Галдели дети, лаяли собаки. В том городе тоже любят собак, и там всюду храмы огнепоклонников. В эти минуты я сам чувствовал себя жертвой. И поделом. Потому что на мне тоже была вина. Ведь было достаточно времени, чтобы обуздать желания этого Тумиду. И он не отвергал дел и молитв учения Татхагаты. Он был настоящий упасака[285]. В толпе раздавались какие-то крики. Распорядитель отвечал людям. Чувствовалось, что негодование растет. Все пришли смотреть, как бычий язык залижет до смерти человека. А вместо этого вынуждены были пялиться на какого-то остриженного монаха, прервавшего эту кровавую потеху. Недовольство пучилось, как туча. По-моему, уже требовали предать казни и самого меня. Не скрою, мне стало жарко. По лопаткам потек пот. Хорошо, хоть на солнце наплыло большое облако. А одуревший Тумиду читал молитву Авалокитешвары: «Ом мани падме хум! Ом мани падме хум!»

И наконец вернулся Тамачи с моим мешком. Я передал его распорядителю. Тот сразу вытащил рубин и лотос и некоторое время разглядывал с сомнением — пока и рубин, и лотос не попали в свет солнца, ударивший из-за облака. И он взошел на помост и показал толпе это сокровище. Толпа затаила дыхание и выдохнула. Это был выдох изумления и восхищения. Распорядитель догадался вставить драгоценный камень в лотос, и тот пылал всеми своими лепестками и лучился рубином, будто живой и благоуханный.

Получив три вразумляющих удара, Тумиду был отпущен. Монахи тут же прогнали его прочь, не слушая меня. И я лишь успел бросить ему несколько слов, укрепляющих веру в Татхагату. Да его лицо, испытавшего боль человека, и так было преисполнено благодарности Авалокитешваре. Благодарность сияла сквозь боль, как кровь от ударов уже проступала сквозь ткань его одежды. И мы расстались и больше уже никогда не видели его. Надеюсь, он внял этому последнему предупреждению судьбы, нашел себе в том большом и богатом городе Самоцзянь работу и хлеб и в конце концов вернулся в родной Балуцзя, зеленеющий на краю великой пустыни.

Махакайя замолчал.

— Но вы так и не исполнили завет того наставника, — произнес кто-то из монахов монастыря Приносящего весну фламинго. — И как будто вернули украденное вору.

— Таков этот лотос, — уклончиво ответил Махакайя.

Глава 48

— И путь наш продолжался. Вошли мы в страну Мимохэ, что лежит у реки. За ней пределы другой страны с городом Бухэ[286]. В этом городе мы видели танец, который у нас называют «Западный скачущий танец». Исполняли его мальчики в остроконечных шапках, усыпанных бисером, и опоясанные разноцветными шелками, длинные концы коих взвивались и летали змеями, когда мальчики парили над землей, — они так ловко и быстро подпрыгивали, что незаметны были касания земли. Музыканты играли очень искусно. И я вспомнил моего собирателя птичьих трелей Рамтиша. Ведь он был родом из Бухэ.

Оттуда мы перешли к реке Фочу[287] и городу Холисимицзя[288], чьи жители одеваются в хлопковые штаны, рубашки, платья и халаты. Там нет ни одного последователя учения Татхагаты. Но все огнепоклонники. Мужчина может взять в жены сестру и даже мать. Там разводят верблюдов и лошадей, дерева пышно разрастаются и дают обильный урожай разными плодами. На реках стоят водяные мельницы. Жители любят пить вино и веселиться. Мы видели давильню: большую яму, на дне коей углубление, а рядом с ямой прочное корыто, от которого идет канавка; стены ямы и корыто обмазаны чем-то крепким, белого цвета; и на корыто кладут доски, а потом слой сырой верблюжьей колючки и наконец гроздья винограда, которые и начинают давить, и сок стекает в корыто, оттуда в яму, где ему дают отстояться и переливают в глиняные сосуды. Иные вина запечатанными хранят много лет, и чем дольше хранение, тем дороже и вкуснее вино…

Но наше вино — добрая сутра, — добавил Махакайя.

И все монахи согласно закивали.

— Есть там и шелководство. И шелк не наш, из Поднебесной, а местный. В горах добывают золото и серебро, медь.

Видели мы, как работают кузнецы. Очень ловко. А для поддержания высокого жара у них не один, а два меха, и дух горячий идет беспрерывно. Выковывают топоры, лопаты, серпы, гвозди, скобы. А в другой мастерской делают луки. И на каждый лук у них уходит по два года. Еще там делают броню из мелких железных колечек, какой нет у солдат Поднебесной. И купец, прознавший о том, загорелся желанием везти тот доспех в Поднебесную.

Выделывают там кожи, тонкая и белая кожа — как наша бумага, только много прочнее, не рвется. Нам показывали книги из таких кож.

Но все же лучше бумага, или дощечки, или пальмовые листы и береста. Тогда книгу не мутит память страдания живого существа.

В ходу у них серебряные монеты — дхармы, и медные…

Махакайя замолчал, услышав смешки монахов. Он смотрел на веселые лица.

— Вы оговорились, почтенный Махакайя, — сказал Чаматкарана. — Монеты, видно, драхмы, а не дхармы.

Махакайя тоже засмеялся.

— Дхармы тоже как монеты, драхмы составляют сокровищницу алая-виджняна[289]. И каждый из нас должен стать вором, проникнуть туда и опустошить сокровищницу. И тогда будет достигнуто состояние ниббаны при жизни, а это и есть архатство. Архат — вор. И только вор, выкупающий себя, достигает состояния бодисатвы. И выкуп его таков: отказ от ниббаны во имя спасения других. И потому нас надо называть опустошителями сундуков. Но не говорите об этом мирянам. А то они будут трястись за свои жалкие сокровища, нажитые честно и нечестно. К каждому дирхему прилипает сор сансары. И хорошо не иметь денег.

— Но без них невозможно прожить, — проскрипел старик Таджика Джьотиш. — Так истинней…

Дальше мы вошли в страну Цзешуанна[290], и вот стеснились горы, дорога сузилась, селения остались позади, земля сделалась скудна на травы и воду, в щелях запели злые ветры, словно духи. Солнце покатилось по вершинам, будто золотой шарик, персик самоцзянский[291]. Сердца наши тоже стеснились от этих суровых видов. И мы подошли к самым Железным Воротам. Но сперва мы их услышали издали. Это был железный звон. Мы решили, будто впереди гонят большое стадо овец и коров с колокольчиками на шеях, потом подумали, что шагает войско, гремя щитами и мечами. И наконец увидели каменные отвесные стены цвета поржавевшего железа, а потом уже приблизились к настоящим вратам, обитым железом и увешанным действительно колокольчиками, по которым и бил порывистый ветер, и они звенели, пели на все лады. Где-то далеко и высоко то синело, то кипело белым небо, там неслись облака, ветер сметал стаи птиц и, казалось, ломал им крылья, но, правда, они не падали, а если бы и упали, то мы не удивились бы. Здесь можно было ожидать что угодно. Это ущелье с Железными Воротами было как ход в восемь и восемь адов. И мы удивились, увидев, что их охраняют стражники, у которых обычные лица, носы, усы, а не загнутые клювы и поросль тонких змеек на подбородках, руки с пальцами, а не поросшие шерстью лапы с когтями, и одежда из ткани, а не шкуры, сапоги, а не копыта. И на нас смотрели глаза людей, а не огненные уголья претов.

Но все же, вступая в Железные Ворота и показывая данную правителем грамоту на коже, мы не были уверены, что нас тут же пропустят и что эти воины в кольчатых доспехах, поверх которых были надеты шерстяные желтые халаты, расшитые по краям змеистыми узорами, в островерхих железных шапках, с круглыми щитами, булавами и копьями, на которых реяли красные лоскуты, и их командир в шлеме в форме трех рогов и длиннополом кольчатом доспехе, с изукрашенной саблей и с топориком на длинной рукояти, который он держал на плече, — что они нас пропустят, а не обернутся тут же злыми существами восьми и восьми адов и не сожгут грамоту, дохнув на нее пламенем.

Лик командира этих стражников был суров. Борода спускалась на доспех, пышно чернели усы, грозно нависали над пронзительными глазами брови. Тамачи тоже оробел и переводил не сразу, обдумывая каждое слово. Тот глянул на бирку, все же еще не пропускал нас, а расспрашивал, кто мы такие и куда направляемся. Слушая объяснения Тамачи, он переводил глаза с одного на другого, и топорик на его плече подрагивал, готовый тут же обрушиться и раскроить голову любому. Тамачи говорил. Вдруг командир прервал его повелительным жестом и, указывая на меня, что-то спросил. Тамачи тоже посмотрел на меня с высоты своего роста и затем отвечал. Потом наш толмач запнулся, виновато глядя на меня. Я спросил, что сказал этот человек.

— Он… просит шелковый платок…

Я обернулся к монахам и спросил, есть ли у нас шелковый платок. Один монах порылся в вещах и достал шелковое зеленое покрывало, предназначенное для подарка и врученное нам, в свою очередь, жителем того города, в котором чуть не казнили Тумиду и у которого мы ночевали. Все-таки монахи оказались правы, призывая меня не отвергать подарки различных добрых людей, рано или поздно они пригодятся. И вот такой момент наступил. Монах протянул командиру в трехрогом шлеме накидку. Тот взял ее двумя пальцами, вынул кинжал и одним взмахом отсек кусок. Накидка медленно опускалась на землю. А кусок шелка он подал мне.

— Что он хочет? — не понял я.

И тут Тамачи был вынужден сказать, что он назвал меня шелкоедом и теперь требует подтвердить это.

— То есть он назвал меня гусеницей? — уточнил я. — Шелкопрядом?

— Да, — отвечал Тамачи.

И я улыбнулся и взял протянутый клок шелка. Но командир остановил меня жестом и, сдвигая брови, что-то спросил. Тон его не предвещал ничего хорошего.

— Учитель, — сказал Тамачи смиренно, — он хочет знать, почему вы смеетесь?

— Скажи ему, Тамачи, — отвечал я, — что в Поднебесной в давние времена жил один мудрец по имени Чжуан Чжоу, и однажды ему приснилась бабочка. Проснувшись… — Я подождал немного, пока Тамачи переведет уже сказанное, и продолжал: — Проснувшись, он задумался: кто кому снился?

Выслушав это, командир поднял брови, ожидая дальнейших разъяснений.

— Кто кому снился: бабочке Чжуан Чжоу или Чжуан Чжоу бабочка?

Черты лица этого командира Железных Ворот дрогнули, появилось какое-то подобие улыбки.

— Но я чувствую себя сейчас еще не вылупившейся бабочкой и нерожденным Чжуан Чжоу, — закончил я. — Так кто же я?

И командир, услышав перевод, хрипло и поистине железно рассмеялся. И что-то проговорил.

— Он сказал, — перевел Тамачи, — что ваши речи, учитель, вьются, как шелк через кольцо разума.

И тут я с большим любопытством взглянул в глаза этого железного охранителя ущелья. Командир вытянул свою длань и взял у меня клок шелка и выпустил его. Клок тут же подхватил ветер, дувший из Железных Ворот с той стороны мира. Командир велел воину поднять покрывало и забрать себе. А нам сказал следующее:

— Монахи, отправляйтесь к месту своего рождения.

И он сделал величественный жест, указывая на врата. Мы поклонились ему и вступили в Железные Ворота.

Но еще долго шли по ущелью, прежде чем оказались на той стороне.

Глава 49

— На этой. На этой стороне вы оказались, пройдя Железные Врата. Так истинней, — проскрипел Таджика Джьотиш.

— Да, — откликнулся Махакайя.

Здесь еще не начиналась Индия, но она уже была рядом. И о ее близости свидетельствовали монастыри нашего учения. Они снова стали нам попадаться, и нам уже не приходилось гадать и надеяться на гостеприимство случайных людей, знатных горожан или правителей. Разглядев среди строений белеющую ступу, мы сразу направлялись туда. Мы прошли страну Духоло[292], запертую Железными Воротами на севере, Большими Снежными Горами на юге, на западе граничащую со страной Параса[293] и разбитую на двадцать семь владений. Начиналась зима. Хотя и было тепло, но всюду стояли туманы, сыпались дожди. И монахи предавались отрешенной жизни. Нам предлагали тоже прекратить поход и остаться на это время в том или ином монастыре. Но, благодаря настоятелей, мы неустанно шли дальше. Хорошо, что нам всем подарили зонты в Дами[294], там оказался мастер, научившийся у одного пришельца из Поднебесной делать зонты от солнца и от дождя. Только вместо бамбуковых палочек он использовал ивовые, не столь прочные, но зато гибкие, выдерживающие напор сильного ветра. И мы хлюпали по грязным дорогам. Но прежде полюбовались ступами и изваяниями Будды в Дами. Там монахи, которые шли из Балуцзя и претерпевали столько лишений и страхов, оставили меня, признавшись, что пересечь великую Фочу у них уже нет ни сил, ни желания. На время дождей они хотели предаваться созерцаниям в монастыре, а весной уже примут решение: возвращаться ли в Балуцзя, что остался за Железными Воротами, реками, странами и городами Холисимицзя, Бухэ, Самоцзянь, Цзебудана, Судулисэна, Мимохэ, Большой Песчаной Пустыней, Фэйхань, Чжэши[295], Нучицзянь, Гунъюй, Далосы, Белыми Водами, Тысячей Родников, Большим Чистым озером, Небесными Горами с Линшань — Ледяной Горой, — там где-то на краю смертельно полной чаши Большой Пустыни Текучих Песков и зеленеет их город, покинув который, они, трое монахов, пошли со мной. Одного из них похоронили. Остались двое. И мы простились с ними, Ши Анем и Каном, и переплыли на лодках широкую разлившуюся мутную и холодную Фочу. Мы остались вдвоем с Тамачи. Тому хотелось идти дальше и учить языки Индии, он был настоящей породы толмачей. Уже с другого берега мы увидели стоявших на том берегу Ши Аня и Кана, фигурки их были как два робких деревца. И я верю, что проделанный путь наполнит их сердцевину живительными соками и они густо будут зеленеть и давать успокоительную тень сподвижникам. Ведь путь — как книга, полная сутр. Но и всяких иных речений и учений. И от них не надо прятаться. Иноверцы — это те, кто избрал другой путь, окольный, на наш взгляд, уводящий в сторону, в бурьян и колючки и бесплодные пески. Но и в их пути, в их старании есть смысл и опыт, и лучше знать его. Вспомните, о монахи, как нам помог сон Чжуан Чжоу о бабочке, а ведь этот мудрец придерживался иного учения — дао.

— Вот поэтому я и слушаю Девгона-песнопевца, — сказал Таджика Джьотиш, взглядывая на Чаматкарану и других монахов, которые, видимо, порицали его за дружбу с иноверцем и жрецом.

— Кто спорит, — произнес Чаматкарана раздумчиво, — любое знание лучше неведения. Но может быть ядовито и заразно.

— Учение Будды противоядие, — сказал Таджика Джьотиш. — И не боится же Девгон-песнопевец слушать меня? — напомнил он.

— После этого он купается в корыте у коровы! — воскликнул один монах, и все засмеялись. — То-то и от тебя, Таджика Джьотиш, попахивает.

— Пусть лучше попахивает коровьей очищающей мочой, чем грязным козлом, как от некоторых, — ответил Таджика Джьотиш, беззубо улыбаясь и взглядывая на того монаха.

Монахи смеялись.

— И потом, запах коровы — запах Индии, — добавил торжественно старик.

…И далее мы шли в Хо[296], потом в Фоцзялан[297] и наконец вступили в Фохэ[298]. И уже дыхание Индии здесь было ощутимо: жители называют свою столицу Малой Раджагрихой, что значит Дом Царя. Правда, жителей там и не так уж много. Но гостей более чем достаточно. Ведь через Фохэ проходят пути торговли Поднебесной и многих стран, отсюда открываются дороги в Индии и на запад, в Да-Цинь. И в стране множество монастырей Будды — около ста, а монахов больше трех тысяч. Хотя едут они все только на малой колеснице. Вне городских стен большой монастырь Навасангхарама, возведенный царем в древние времена. Здесь слагались прекрасные шастры, сверкающие слогом, как тамошнее изваяние Будды — драгоценными каменьями. Тамачи, правда, со вздохом вспомнил лотос с рубином того настоятеля Паталопала из монастыря Ирина, — но лучше его назвать не монастырь Ручья, а монастырь Одного человека, — и сказал, что лотос не померк бы рядом с этим изваянием, которым, как рассказывали, желали завладеть многие древние цари.

Здесь мы увидели изваяние Вайшраваны, и я вспомнил Шэньша шэнь, духа Глубоких Песков, воплощение Вайшраваны, того незнакомца в тростниковой шляпе и тростниковом плаще. И, заглянув в каменные глаза изваяния, я узрел оранжевое сияние Большой Пустыни Текучих Песков. Монахи утверждали, что это изваяние оберегает обитель издавна. Каган хотел разорить монастырь и направился сюда с войском, но в ночь увидел сон, в котором ему явился Вайшравана и поразил его в грудь. Пробудившись, каган раскаялся и повернул коня. В дороге у него и остановилось сердце.

Там мы видели кувшин, из которого умывался Татхагата, играющий всеми цветами радуги. И теперь, когда идут дожди и встает радуга, я, Махакайя, спешу подставить дождю лицо, ибо радуга и есть кувшин Будды. Еще там хранится сияющий зуб Будды. А также есть метелка Будды, которая при взмахе вспыхивает искрящимся ветром. Рядом с монастырем ступа, полная реликвий и разных драгоценностей. Иногда оттуда доносятся звуки, говорят, что драгоценности начинают петь. И от ступы ночью исходит свет, как от встающей луны. Пройдя на юго-запад от монастыря, мы нашли Вихару Странствующих. Здесь сходятся дороги и собираются необыкновенные люди, чтобы обменяться своими знаниями. Каких только лиц мы там не наблюдали! Смуглые с раскосыми глазами, светлые с серыми и голубыми глазами, желтые, даже совсем черные — но на всех лежала блаженная печать далеких дорог с именем Будды на устах. И глаза лучились светом, будто омытые из Кувшина Татхагаты. А речи были спокойны и редки. Да, там мало говорили, — не то что я, Махакайя, уже какой день наполняю ваш слух словесами. Но таков уж мой удел. И мне далеко до тех мудрецов в бедных ветхих одеяниях, в растоптанной и зачастую драной обуви, с мешками, в которых весь их дом, все их имущество. И многие, прослышав об этой Вихаре Странствующих, направляли свои стопы сюда, чтобы обрести истинный Дом. Но — ненадолго. Пути, расходящиеся во все стороны, звали их. Как сказал один из них, черный губастый с единственным глазом, сухой, как щепка, но щепка крепкого дерева: «В пути обретаешь живознание». И это, о монахи, главная весть, полученная мною в путешествии. Я сейчас передаю ее вам. Айдхабхарт аджмасья[299] звали его, и он таким и был, джанги из Зенгибара[300], с великим оружием — красным сандаловым посохом, срубленным им в горах острова Страны Льва. И это он поведал нам о дальнейших дорогах, простирающихся за Большие Снежные Горы, полные демонов и тысячи ветров… И самого Айдхабхарта аджмасью — высокого, с жилистой шеей, прокаленного солнцем до почти черной красноты, как его посох, в выцветшем одеянии, с одним сияющим глазом и прорехой в крепких белейших верхних зубах, — местные жители принимали за демона. Второй глаз он потерял не в битве или драке с разбойниками, его выклевал стервятник, когда этот человек, Айдхабхарт аджмасья, лежал без сознания в горах Туфаня[301]. «И тогда, — сказал он нам, — в мой манас[302] вошло солнце. И я стал видеть, как четырехглазая собака огнепоклонников смерть. Только я стал собакой одноглазой». Говорят, что особые собаки огнепоклонников, с черными пятнами над глазами, видят смерть и прогоняют духа ее. И, взглянув на меня, он молвил, что моя смерть еще за песками, горами и морями и принесут ее на крыльях дикие гуси. А потом он посмотрел на Тамачи… и ничего не сказал.

Навасангхарама, большой монастырь, ранее был храмом огнепоклонников. Говорят, именно сюда, в Фохэ, пришел мудрец Заратуштра. Откуда он явился, никто толком не знает. Рассказывают, что родина его на далеком варварском севере, на равнине у цепи гор. Здесь, в Фохэ, его приветили тогдашний царь и его царица. И тогда всюду стали возжигать в храмах огни. Но потом пришло учение Будды, и великий ревнитель веры Ашока построил храмы и ступы. И этот храм стал местом нового учения.

Город окружают две стены, одной, как и здесь, в Хэсине, обнесена цитадель, а второй — уже дома жителей; но подальше проходила и третья стена, охраняющая окрестные селения, пашни, рощи и пруды. Вторая стена была самой высокой и широкой, поперек нее можно сделать тринадцать шагов. Там было шесть ворот, одни из которых назывались Индия. И в селении неподалеку жили выходцы из этой страны. В городе были улицы: Плетельщиков корзин, Серебряных дел мастеров, Золотых дел мастеров, Гончаров, Веретенщиков. Среди парков стояли дворцы знати. Всюду проложены каналы, чтобы унимать жару и давать влагу садам и рощам. Садов множество вокруг города. Здесь выращивают виноград, апельсины, инжир, гранат, сахарный тростник. И разводят в Фохэ верблюдов, которые славятся по всем странам.

Иные странники приходят сюда, в Вихару Странствующих, чтобы умереть. И вокруг Вихары Странствующих уже сто ступ над их останками, которые стоят впритирку друг к другу. И это только ступы, посвященные тем, кто обрел здесь ниббану. А иных странников похоронено сотни. И земля та священна… Ну или мудра, курится мудростью.

Правда, монахи, живущие там постоянно, показались мне ленивыми и отупевшими. Бывает, что нельзя отличить просветленного от тупого.

Почему это так?

Или соседство со странниками так на них повлияло? Когда много мудрецов собирается в одном месте, у остальных пропадает охота самим думать.

Мы остановились там и жили, пережидая холода и совершая выходы в разных направлениях.

В этих местах поставили первые ступы Трапуша и Бхаллика. Эти два торговца первыми сделали приношение Будде после его просветления под деревом бодхи: они сложили у его ног в Оленьей Роще всю свою выручку. И получили в ответ поучение о пяти заповедях и десяти добродетелях, а также ногти и волосы Татхагаты, а еще он расстелил накидку, потом оплечное одеяние и нижнюю рубашку и опрокинул на нее патру, а над ней водрузил свой посох, — и это было указание о строительстве ступ. И я обошел эти первые ступы, вознося хвалу давним торговцам. Да будет торговля всегда служить знанию и вере, но не коварству, чревоугодию и вражде. Да возводят торговцы ступы и монастыри и вскармливают жаждущих истины. Только в этом смысл торговли, — в строительстве ступы мира, дарующей свет. Ибо торговля дело всегда нечистое, но очищается светом.

И с наступлением теплых дней мы двинулись по землям каменистым, и бесплодным, и холмистым к Большим Снежным Горам. Они стояли под небесами, как невероятные ступы и вихары, населенные ветрами.

На перекрестке нас догнал широко шагавший человек в развевающихся одеждах, с длинной жилистой шеей и одним сверкающим глазом, — это был Айдхабхарт аджмасья со своим посохом красного сандалового дерева.

«Ом! Почитание Будде Шагающему!» — прокричал-прокаркал сильным, но хриплым голосом этот человек.

Поистине, его длинная шея была как поющий рог царской охоты.

И дальше он напел из «Лалитавистары»[303] такие строки:

Колесо-драгоценность катится в восточную сторону!

И погружается в восточный океан! Ом!

Колесо катится в южную сторону!

И погружается в южный океан! Ом! Ом!

Оно катится на запад!

И погружается в западный океан! Ом! Ом! Ом!

И устремляется на север! Ом! Ом! Ом! Ом!

«И все мы — колеса Будды! Йиихху! — закричал он, обращая лицо к небу. — Клянусь зубом Будды!»

И никто бы не сказал в этот момент, что ему много лет. Вопль его был юн. Хотя глотка-труба уже стара.

«Я проведу вас сквозь Большие Снежные Горы, — гремел его глас. — В Вихару Странствующих я пришел, чтобы упокоиться там, но вы снова напомнили, в чем моя дхарма — дхарма Айдхабхарта аджмасья. И на меня снизошло последнее просветление: умереть в дороге, клянусь зубом Будды!»

На это я ему возразил, что последним просветлением может быть только ниббана. В тот миг нам все станет окончательно ясно.

«Ну а пока — колесо катится на юг и восток!» — отвечал этот сандаловый посох в лохмотьях.

Я предложил ему одежду, но он отказался. Правда, когда мы наконец вступили в мир выбеленных вверху снегом горных ступ и внезапно на нас налетел снежный ветер, он тут же вспомнил о моей одежде и напялил все, что я ему дал, хотя мои одеяния были ему коротковаты. С Тамачи мы надели еще и шубы, подаренные одним торговцем, последователем учения, в Фохэ. Они хотя и были староваты, но еще грели и защищали от снега и ветра. Этот торговец помнил завет Трапуша и Бхаллика. Айдхабхарт еще завернулся в шерстяное покрывало и обмотал ноги тряпками.

И вот мы вступили в ущелья Больших Снежных Гор. Прошли первое ущелье и оказались на открытом высоком месте. И здесь после налетевшей метели нас захватило яркое горное солнце. Все вокруг сияло. Из наших глаз и из единственного глаза Айдхабхарта полились слезы. Мы ослепли и не знали, куда дальше идти. Это была слепота Больших Снежных Гор.

«Ом! Ом! — возгласил посреди этих гор Айдхабхарт. — Слепота и прозрение! Это основы учения. Неужели мы столь слепы и ничтожны? А я уже хотел умереть, думая, что достиг пределов. Но пределы так же далеки, как вершины этих гор. Ом! Ом! Я хуже собаки и любого существа, хотя кажусь человеком. А мнил, что вижу чужую судьбу и смерть. Теперь буду молчать, пока не прозрею. Клянусь зубом Будды».

И он действительно умолк. И зрение к нам вернулось.

«Может, оттого что он перестал трубить?» — спросил на языке хань Тамачи.

Так или иначе, но мы снова увидели склоны гор, снег, солнце и синий шелк неба. И смогли двигаться дальше. И вскоре набрели на дохлого осла и ворох тряпья, а дальше наткнулись и на труп человека. Он лежал полураздетый. И верхняя его одежда валялась поблизости.

«Кто его раздел? И почему не забрал одежду?» — спрашивал Тамачи.

Я не знал. А вот Айдхабхарт явно мог сказать о причине, но лишь поводил своим глазом и помалкивал. Мы пошли дальше, присыпав того путника снегом и камнями.

В одном месте ущелье раздваивалось, а следы людей и животных были занесены снегом, и мы бы могли выбрать не тот путь и затеряться навсегда в ступах Больших Снежных Гор, но с нами был Айдхабхарт, поистине посланник пути, и он повел нас верной дорогой, и под вечер мы увидели селение, освещенное багровым закатом. Над плоскими крышами вились багровые дымы. Мы пытались отыскать в каком-либо доме место для ночлега, но на наши крики никто не выходил. Только всюду за нами следовала свора злобных собак. Айдхабхарт, дав созреть нашему отчаянию, наконец проявил милосердие и повел нас за собой прочь из селения; у груды камней, что-то обозначающих, он свернул и размашисто зашагал в небольшой распадок — там стоял дом-крепость. И врата в нем открылись. В этом доме жил владелец плавильни — здесь в горах его работники добывали серебро и выплавляли его из породы. Он знал Айдхабхарта и с большой симпатией относился к нему. Хотя и был последователем не нашего учения и не огнепоклонником, а исповедовал он учение цзинцзяо, что значит сияющая вера. Это вера в рожденного женщиной человека от бога, который потом ходил и учил на Западе и был убит на дереве, но взошел с помощью молитвы по нему в небо и там восседает с тех пор подле отца-бога.

В Фохэ пришли люди этой веры из Сиратори[304], они называют себя людьми учителя Алобэня, которого и ждут здесь, чтобы отправиться еще дальше, как раз в Поднебесную, а пока проповедуют вокруг. Проповедь их достигла и сердца этого человека серебра. Исварах каладхаутасья[305], как мы его назвали.

Но все это мы узнали потом, позже, когда наш проводник наконец-то сломал печать молчания. А так мы не понимали его речь, а он — нашу. И Тамачи был здесь бессилен. И мы просто грелись у огня, вкушая горячий напиток с медом, мясо и лепешки. Да, мы с Айдхабхартом решили следовать предписаниям Татхагаты и не брезговать мясом и вечерней трапезой в пути. И только смотрели на смуглое лицо хозяина с подвижными карими глазами и лицо его жены в платке, украшенном мелкими серебряными монетками, и лица работников, которые разделили с нами трапезу. Раньше нам не приходилось видеть, чтобы хозяин вкушал вместе с работниками. Но здесь это было так. Из чего мы заключили, что цзинцзяо, сияющая вера, именно в этом разумна. Хотя все остальное нам и показалось сказкой. Ведь мы знаем, о монахи, что нет никакого творца у этого мира и все возникает само собой, опираясь на акашу, опираясь на круг ветра, опираясь на столб воды. И наш учитель никогда не был ни духом, ни богом.

— Так истинней! — подтвердил Таджика Джьотиш.

— И нет атмана[306], а только рой дхарм, как облачко пчел.

— Так истинней.

— Но мне запомнился этот вечер у огня в Больших Снежных Горах, спокойная приветливость Хозяина серебра и его жены и добрые взгляды работников.

Утром, когда внизу еще царили сумерки, а вершины гор, впившихся в синее небо, озаряло солнце, мы выступили дальше. Было холодно. Но тем бодрее мы шагали. Айдхабхарт все молчал, только постукивал посохом по камням да глядел вверх, щуря свой глаз. Не знаю, понял ли Хозяин серебра причину его молчания. Вверху парила пара орлов. Как у них не кружились головы от такой высоты? Глаза у них как у Ануруддхи[307]. Но Ануруддха мог видеть не только на йоджан вокруг, но и много дальше, выше. Когда Будда вошел в паринирвану и все думали, что он уже окончательно покинул сансару, Ануруддхи узрел, что это не так — Учитель еще здесь, по сю сторону круга и погружен в дхьяну. У Ануруддхи было то, что называется на пали дибба-сакху — божественный глаз. И это зрение он обрел, будучи в одном из перерождений богатым домовладельцем и возжигая светильники. Однажды он зажег тысячу светильников в храме перед изваянием Будды. В другой раз установил светильник на голове и ходил всю ночь вокруг ступы. В ином перерождении он был музыкантом Панчасикха, игравшим на ви́не из лазурита и спевшим однажды Будде. И Будда одобрил его игру и пение. Хотя эта ви́на раньше принадлежала Маре. Музыка и пение, как вино, разжигают желания. Но Ануруддхе-Панчасикхе это позволено. Музыка, как и возжигание светильников, дарует силу тому, что называется дибба-сакху, божественный глаз.

И об этом вечером на Агара Таракая, Звездном Доме, они говорили со стариком.

— Вот о чем я подумал, падачари. Зреть звук звезд, — проскрипел Таджика, — ведь это подобно дибба-сакху?

— Думаю, что так, Таджика Джьотиш.

— Но у меня этого нет. Богов я не вижу, ни дэвов, ни Татхагату, ни бодисатв.

— Значит, он еще не вполне открылся.

— А ты не знаешь ту песнь Ануруддхи-Панчасикха, что он пел перед пещерой Будды?

— Это была песнь о страсти к женщине. И музыкант сравнивал эту страсть со стремлением к Дхарме. Но все это было лишь для того, чтобы оторвать Будду от дхьяны и принять царя Шакру. И Будда позволил ему войти. Шакра задавал свои вопросы.

— Девгон тоже поет свои песни Ахура-Мазде, — сказал старик. — И они о том же, о чем вопрошал Шакра. Я припоминаю вопрошания Шакры: почему все существа, не жалуя ненависть и вражду, ненавидят и враждуют? Из жадности и зависти. А жадности и зависти в чем корень? Желание приятного и нежелание неприятного. А корень этого? В различении. А различение? В мысли. А мысли? В чувстве. Что же делать? Пусть мысль и чувство ведут к благому, — так ведь отвечал Будда?

— Да, так, Таджика Джьотиш.

Старик помолчал, оглядывая темнеющее небо. Вздохнул.

— Это слабый ответ, — наконец сказал он. — Ведь благое для большинства именно в приятном, а приятное и порождает жадность и зависть… И вновь по кругу. Ты так не думаешь?

— Это один из многих ответов Татхагаты. Как струны ви́ны медленно натягивают, настраивая, так и ответы Будды. Ведь вот и ты думаешь об этом дальше — подтягивая струны. Татхагата как раз и дает мысль о круге — из которого и надо найти выход.

— Перестать желать.

— Да.

— Хе-хе… Но ты ведь желаешь вернуться в свою Поднебесную? В любом стремлении есть желание. И жизнь — это бесконечное желание. Иссякает желание — прекращается жизнь. Смерть — это засуха… — И старик с трудом сглотнул, как будто уже вступил в пустыню.

Они молчали, следя за первыми слабыми звездами, появлявшимися над холмами.

— Однажды мы переправлялись через Гангу, — заговорил Махакайя. — Было поздно, над рекой уже горели звезды. И лодочник направил лодку на одну яркую звезду, много выше того места, к которому нам надо было причалить и где полыхал костер его товарища. Когда я спросил, зачем он так высоко правит, тот ответил, что из двух огней выбирает самый чистый и далекий и, пока будет плыть, его сердце станет таким же, а лодка пристанет, куда нужно, — течение сносит.

И он замолчал.

— Эта звезда была… Волчьей?

— Да, Небесный Волк. Или ваш Пес Охотника за Оленями.

— Хе-хе… — тихо просмеялся старик, — я так и подумал. Как же сбылся весь твой сон про звезду и половину золотой маски Будды?

— Об этом я расскажу завтра.

Глава 50

— И мы следили за теми орлами, далеко зрящими, как Ануруддха, о котором я и поведал Тамачи. Айдхабхарт тоже слышал. Но он все знал об этом великом ученике Будды. И даже больше, чем я. Тут-то он и не выдержал, и сломал печать молчания:

«Йиихху! — протрубил он, сверкая единственным глазом. — Ануруддха не был орлом, не ври, черноголовый. Клянусь зубом Будды!»

Мы с Тамачи воззрились на него, пораженные.

«Он был голубем в животном воплощении. Это всем известно! — Айдхабхарт облизнул выпяченные губы. — Дайте мне скорее воды. — Напившись, он продолжал: — Он был голубем, и на его голубку напал ястреб».

«Он защитил ее?» — спросил Тамачи.

«Как? Он же был голубем. Потерял ее и горько сожалел об этом и взял пост».

«И долго держал его?» — тут же спросил Тамачи, весело взглядывая на этого обожженного солнцем и ветрами человека.

«Дольше, чем ты думаешь, черноголовый».

«Я не черноголовый», — возразил Тамачи.

«А кто же ты?»

«Мой отец тюркют».

«А мать?»

«У нее — да, кровь ханьцев».

«Значит, у тебя только полголовы черная», — грубо отвечал Айдхабхарт.

«А какая голова у тебя?» — в тон ему спросил Тамачи.

Айдхабхарт стянул верхнюю накидку, которой укутывался, и обнажил лысый коричневый череп.

«Вот какая! — воскликнул он и ударил по голове посохом: — Сандаловая! — И гортанно засмеялся, так что горы отозвались эхом. — Клянусь зубом Будды! Я джанги из Зангебара![308] — возопил он, колотя себя в грудь посохом».

И эхо ему откликалось: дж-ан — ги-ги-ги! За-за-нге-нге-ба-ба-ррра-ррра!

«Ладно, — молвил Айдхабхарт чуть позже, — раз уж незнание этого черноголового… этого человека по имени Кали мастака[309] заставило меня отринуть обет молчания — а может, это и был миг просветления? — расскажу о хозяине, у которого мы ночевали. Это хороший человек и зовут его…»

Но я уже не помню, — продолжил Махакайя рассказ монахам монастыря Приносящего весну фламинго. — И пусть он останется Хозяином серебра. Его историю вы узнали уже вчера.

Монахи закивали.

— Мы долго шли в самом сердце Больших Снежных Гор, о монахи. Останавливались в поселениях. И всюду у Айдхабхарта были знакомые, которые и привечали нас. Люди всех стран с приязнью относятся к странникам. Редко когда страннику не отворяют двери или даже проявляют к нему враждебность. Хотя и на нас нападали худые и кровожадные заблудшие и закосневшие в своей жажде наживы люди. Но все же мы оставались живы… До тех пор, пока к нам не присоединился уже в Индиях воинственный Бурай Араб, Адарак. И разбойники убили двух его слуг, а Бандару сломали нос. И все же странников принимают как вестников мира. Всем хочется знать, как и чем живут люди в разных пределах, чего им самим ожидать и не пора ли вообще сниматься с места и уходить куда-нибудь подальше. Жажда наживы гонит взашей царей, войска, целые страны — как теперь страну этих верблюжьих погонщиков — арабов. И многим приходится прятаться от них.

В селениях нас обо всем расспрашивали, и без нашего джанги Сандалового посоха, мы бы не смогли разговаривать с этими людьми. Тамачи и говорил, что знания его уже иссякли в этих горах и не пора ли ему поворачивать… Почему-то он загрустил, хотя не так давно с большим желанием устремлялся к Индии и хотел познавать ее языки. Когда я напомнил ему об этом, он со вздохом отвечал, что языки можно познавать и где-нибудь поближе к дому, на пути, по которому везут шелк. Но я догадывался, в чем дело. Его удручало безмолвное предсказание Джанги, — теперь мы стали так его и называть. Я уверял его, что все предсказания проистекают из одного-единственного источника, имя которому Шуньята, Пустота, Ничто. Неужели он думает, что Джанги — Шуньята? Я говорил ему, что слышал уже много всяких предсказаний от последователей дао, от шаманов и шаманок и даже от учителей нашей веры — и ни одно не сбылось. Человек — это время. И время это — сей миг, который тоже не так-то просто поймать, он всегда ускользает, как песчинка в воде. И как же эта песчинка способна перенестись в иное время? Или в прошлое, навсегда исчезнувшее? Что такое прошлое? Это — пространство…

— Но ты сам говорил, почтенный Падачари, что время — это не путь от горы до горы, — напомнил старик Таджика Джьотиш, уже называвший Махакайю этим именем Падачари, Странник.

Махакайя задумался.

— Но что же тогда прошлое? — наконец спросил он.

— Это события, — сказал Чаматкарана.

— Да, таким мы считаем прошлое, — согласился Махакайя. — Но события — это не время. Это различные действия людей или природы: сражение, пир, моление или разлив реки, землетрясение.

— Тогда события, навсегда ушедшие, — прошлое. События, еще не наступившие, — будущее, — определил Чаматкарана.

— И это не время.

— Будущее и прошлое?

— Да. Время может быть только здесь и сейчас. Но, похоже, и его нет… Где оно? — спросил Махакайя монахов.

И монахи зашевелились, начали оглядываться, словно ища в воздухе эти порхающие миги. Выглядело это смешно, и Махакайя не мог не улыбнуться.

И он продолжал уже вопрошать своего спутника в Больших Снежных Горах, и тот так же, как и эти монахи, покрутил во все стороны головой и вынужден был согласиться, что да, даже сей миг неуловим, а что уж толковать о прошлых мигах или звездной россыпи будущего.

— Но вот мы вышли к стране Фаньяньна[310] в долине среди горных стен, вершин, покрытых снегом, как молоком верблюдицы. Жители здесь ходят в одеждах из кожи и меха, шерсти, строят дома из глины, смешанной с травой, и из камня. На скале стоит крепость. В каналах и речках шумят горные воды. Здесь множество монастырей, учение Татхагаты поистине торжествует посреди Больших Снежных Гор, можно сказать — цветет, облагодетельствованное великим Ашокой, а потом и Канишкой[311], при дворе которого творил патриарх Ашвагхоша, написавший, как известно, поэму «Буддачариту»[312]. Войдя в город, мы быстро нашли пристанище в монастыре и, отдохнув, хотели отправиться на следующее утро к великим изваяниям Фаньяньна, отказавшись от проводника, так как наш Джанги все здесь хорошо знал. И его узнавали и приветствовали суровые и вообще-то весьма грубые, почти дикие жители в кожаных одеждах, — и это было странно, как если бы на шелковом покрывале обнаружить узоры из корявого железа или узреть на лике Будды свирепость…

И вот что мы вскоре узрели, о монахи.

Настоятель удержал нас от похода туда, предложив прежде осмотреть город и монастыри, ступы. И он был прав. Мы это поняли, когда наконец-то отправились к изваяниям.

Еще только едва миновав окраину города, мы увидели на той стороне реки в северной стене долины колоссы, озаренные солнцем, щедро льющим свои лучи прямо на них с юга. Утром статуи таились бы в глубоких скальных нишах красноватой скалы, а так стали освещены. Большое изваяние было в кашае багряного цвета, да еще и солнце делало этот цвет гуще и ярче. Изваяние поменьше, стоявшее в тысяче шагов правее, было в кашае голубого цвета.

«Ом! Ом! — затрубил Джанги. — Нет камней лучше! Нет башен, которые защищают вернее! Если бы люди возводили такие крепости, наступил бы рай Амитабхи. Вся земля стала бы Западным раем! Ом! Клянусь зубом Будды! И между этими башями не нужны были бы стены! Совсем! Между ними бродили бы верблюды и люди от этих гор до моего Зангебара. И от океана до стен Поднебесной. Только башни Будды и жилища людей. Верни нам Ашоку на все времена, о Татхагата! Один Ашока на все страны мира. Зачем здесь столько учений и вер? Крепостей и дворцов? Откуда они взялись? И почему ни одна вера не уступает другой? Ведь башни-Будды и жертвы цветочные лучше любых других башен и кровавых жертв! И воины пути самые лучшие воины! Клянусь зубом Будды!»

Эту нежданную проповедь коричневого, почти черного монаха с одним глазом, блещущим белком, уже слушали крестьяне, оставившие свои работы в поле, вряд ли понимая эту речь, но завороженные видом неистового Сандалового посоха, мощным его гласом, обдиравшим слух.

Мы перешли речку по мосту и приблизились к первому колоссу. В скалах возле него виднелись пещеры, и там обитали монахи. Они выглядывали в своих шафрановых кашаях и застывали в свете солнца — и тоже казались вырубленными в камне изваяниями. Но рано или поздно эти фигуры приходили в движение. И нам мерещилось, что и огромный Будда начинает шевелиться в скале, словно ему надоело стоять там веками. Но… но у него не было половины лица!

Я замер, о монахи.

Да, лицо Будды было гладко срезано до подбородка.

«Что с вами, учитель?» — спросил Тамачи, удивленно глядя на меня.

«Что с ним? Да он сам окаменел, узрев хранителя Фаньяньна!» — воскликнул неуемный Джанги.

Я же спросил, почему лик Прекрасного в мире таков?

Джанги объяснил охотно, что ваятели не укрепили хорошенько лик, и однажды после бившего с юга ветра со снегом он потек. Когда мастера срезали смятый лик до подбородка, чтобы изваять его заново, правителю пришла мысль сделать это из золота. Так и поступили. Но золотую половину лика решено было водружать только в праздники, чтобы сияние золота не становилось обыденным. Ведь человек ко всему привыкает, и ходи среди нас Татхагата, привыкли бы и к этому.

И Джанги поклялся, как обычно, зубом Будды.

Пожалуй, он был прав.

Стоя у ног каменного Будды, я поведал спутникам о моем сне, — о половине золотой маски. И вот она найдена здесь. Половина была во сне. Другая — здесь.

«Клянусь зубом Будды, — возразил Джанги, вздымая руки, — но здесь ее нет. А когда будет, то не половина, а вся».

Я ответил, что весь тот сон был как половина, и он привел меня сюда, сама долина эта как недостающая часть. Ведь сон всегда лишь обратная половина дня. Как и день — сияющая часть тьмы.

«Выходит, тебе, Кали Мастака, и ни к чему топать дальше, клянусь!» — воскликнул Джанги.

И зря клянешься, ответил я. Тем более нашей реликвией.

«А! — Джанги ударил посохом в землю. — Это моя привычка. Я расскажу вам».

И он поведал нам о том, как еще, будучи юнцом, на острове, в Стране Льва, принимал участие в битве правителей за обладание зубом Будды, ибо считалось, что всем островом будет править его обладатель. И когда ему ударом щита выбили зуб и он упал, а очнувшись, выплюнул этот зуб и уставился на него, — тогда над ним и встал вражеский воин с занесенным мечом, и Джанги крикнул, что уже пожертвовал в битве за Зуб зубом, этого хватит! И тот воин неожиданно задержал меч и потребовал, чтобы он поклялся, что бросит оружие и уйдет.

«И я поклялся, — сказал Джанги. — И вы знаете чем. Так я и остался жив. И, немного поскитавшись, нашел пристанище в монастыре. И вскоре обрил голову».

«Разве у тебя росли волосы?» — спросил Тамачи с усмешкой.

«Йиихху! Курчавые и густые, как джунгли».

«Неужто Будда не подивился бы на все это?» — спросил Тамачи.

«На мои волосы?»

«На твоего предводителя. И на того, другого».

«Когда ты примешь сердцем наше учение, то перестанешь удивляться, — сказал Джанги. — Оно дает власть».

«Власть?» — поразился Тамачи.

«Да, Ардха-мастакасья»[313].

«Что ты сказал?»

Тамачи не знал санскрита. И когда Джанги переходил с тюркютского на санскрит, просил перевести.

«Я сказал, что и ты половинчат, как сон твоего учителя. Но скоро обретешь целостность».

И мы прошли дальше вдоль этих громадных красноватых скал, озаренных солнцем, и остановились у второго колосса, который был поменьше и с лицом.

Оттуда мы вернулись в город. А через день двинулись дальше — на восток. И увидели гигантского лежащего Будду. Но, подойдя, убедились, что это скала.

«Это скала!» — сказал Тамачи.

«Нет, нет, это Будда, — подтвердил мое наблюдение Джанги. — Но для непосвященных — скала. Ты прав, Ардха-мастакасья. Клянусь зубом Будды».

И тут мы вышли к роднику и чистейшему озеру, полному сияющей голубой воды. На берегу роща, и в ней монастырь.

Монахи приветливо приняли нас и показали свои реликвии: два священных зуба, один — пратьекабудды[314], другой — Суварначакравартина[315].

«Вот где я всегда хотел похоронить и мой зуб после сожжения», — признался Джанги.

Вид этого места и мне показался странно знакомым и любимым с детства.

Кроме упомянутых реликвий, там хранится одеяние из травы архата Шанакавасы, ученика Ананды[316]. Оно стало почти детским и должно совсем исчезнуть с концом Учения, предсказанным Буддой.

«Разве Учение может исчезнуть?» — спросил пораженный Тамачи.

«Так говорил Будда перед паринирваной», — подтвердил настоятель монастыря, светлый маленький старик, весь покрытый веснушками.

И наутро Тамачи внезапно сказал, что дальше не пойдет.

«Ты хочешь отсюда пойти обратно?» — спросил с сожалением я.

«Нет, я хочу пробыть здесь, если настоятель примет меня».

«Пробыть до какого времени?»

«До тех пор, пока не увижу в той скале лежащего Татхагату, — ответил Тамачи. — Или сам не вырежу его».

И Джанги ударил в ладони и воскликнул: «Йиихху!»

Настоятель, выслушав просьбу Тамачи, обратился с вопросом к остальным монахам. Никто не возражал. И Тамачи остался. Думаю, что он уже стал монахом и увидел в скале Будду в паринирване или изваял его. И ему дали новое имя. Так сбылось предвидение Джанги. И если кому-то вам, о монахи, доведется там побывать, передайте нашу весть.

Хотя, может быть, предвиденье Джанги и пусто. И Тамачи просто не хотел огорчать меня и, как только мы удалились, тоже ушел оттуда — обратно, на родину. Кто знает… Действительно ли на него низошел свет Учения?

Но в любом случае я благодарен ему за все, он был нашим языком говорящим в Западном крае.

Таджика Джьотиш просмеялся. И когда все взглянули на него, сказал:

— Но ты же сам уверял Тамачи, что этот черный Джанги — не источник всего и вся, не Шуньята?

— Да, — ответил Махакайя, подумав.

— И вдруг говоришь, что так и есть: предвиденье Джанги — пусто!

Монахи зашевелились, кто-то тоже просмеялся. Засмеялся и Махакайя.

— Что ж! Тогда Тамачи точно остался в том монастыре. Будете там — передайте наш привет.

Простившись с Тамачи и оставив одного верблюда в монастыре, мы пошли на восток. Нам достаточно было моего верного Бэйхая и еще двух верблюдов.

Путь среди Больших Снежных Гор привел нас в Капишу. Как вы и сами знаете, хороши там кони и много шафрана. В ущельях гуляют ветры, жители кутаются в мех. Царь — кшатрий и почитатель Будды. В праздник мокшамахапаришад оделяет бедняков, вдов. Но я не буду много об этом говорить, о монахи, некоторые из вас там бывали, и торговцы вам приносят вести оттуда. Скажу лишь, что в главном монастыре там расписаны стены, и когда некий правитель пожаловал в монастырь за сокровищами, которые там якобы хранились, попугай, изображенный на шапке царя духов, вспорхнул и страшно закричал. Правитель пал ниц и убрался восвояси. Так рассказывают. А я вспоминаю моего попугая…

— У вас была эта птица? — спросил Чаматкарана.

Это был подарок раджи Харши императору Поднебесной. Птица умела говорить. Но она спросила на одном привале у меня, неужели я забыл хладный венец ветра Больших Снежных Гор? И хочу надеть его на голову бедной птице?

Я очнулся от дремы и тут же решил отпустить эту удивительную птицу.

Напоследок еще раз послушал, как она залихватски произносит несколько фраз: «Раджа рад!» и «Свага!» и еще: «Раджьярша хороша!» и «Сарика умна!» и «Любит Удьяну она», а еще: «Крушение! Крушение!» Раджьярша — это было имя сестры раджи Харши, управлявшей одно время вместе с ним царством; ее муж был убит врагами, она брошена в темницу, но освобождена братьями, и один из них, старший, был предательски убит на переговорах, а править стал младший, Харша, вместе с сестрой. Возводил ступы и монастыри, привечал шраманов, устроил великий собор истинного Учения… Сарика — так звали и эту птицу и такую же, порхавшую в строчках творения Харши. Удьяна был возлюбленным дочери раджи из драмы Харши «Жемчужное ожерелье», и они пережили кораблекрушение…

Жаль было отпускать такую птицу. Может, она знала и все «Жемчужное ожерелье».

И я попытался разговорить изумрудную птицу Сарику. Но та на вопрошание лишь клонила голову с загнутым клювом и внимательно смотрела мне в глаза своими желтоватыми бусинами с черными точками. Взгляд птицы был столь проникновенным, что уже я не мог выдержать. «Да, да, я должен тебя выпустить! Впереди Большие Снежные Горы. И не только они. За ними другие горы и пустыни. Я не хочу, чтобы хладный ветер тех пространств увенчал тебя, птица. Венок этот смертелен для такого нежного создания. Жемчужное ожерелье твоей родины лучше. Оставайся здесь и будь свободна», — и с этими словами открыл клетку. И птица вылетела, но, не далеко отлетев, уселась на ветку. Переступала по ней, крутила головой. То ли не хотела покидать людей, то ли осваивалась со свободой…

Но вернемся в Капишу. Надо сказать про тамошний монастырь Рахулы, возле которого есть ступа: в дни поста она светится, в щелях между камнями купола проступает черное ароматное масло и в ночи раздается музыка.

— Ты ее слышал, Падачари? — спросил старик Таджика Джьотиш.

Махакайя ничего не ответил, а уже поздно вечером на Агара Таракая признался:

— Мне кажется, я ее видел, Таджика Джьотиш. Но не знаю, как это описать. Как и ты не можешь рассказать, как зришь звук звезд.

И они молчали, глядя на проступающие светозарные пупырышки неба. Все небо и было заполнено черным ароматным маслом, а звезды, загоравшиеся все ярче, складывались в созвездия, в прихотливые щели, сквозь которые и сочилось сияние иного.

— Как много книг я везу на родину, — тихо проговорил Махакайя, — как много всего я узнал и понял в Индиях, которые в моем бесконечном рассказе уже совсем рядом. И все ждут, когда же я туда вступлю… Но мне уже хочется остановиться и прервать мой рассказ.

— Почему, Падачари? — спросил старик.

Махакайя вздохнул, посмотрел на старика, над лысой головой которого тоже зажигались звезды.

— Потому что весь путь мой в этом рассказе представляется чем-то большим, каким-то свершением. А на самом деле это не так.

— А как?

— На самом деле, почтенный Таджика Джьотиш, я не сумел обрести главного. Овладеть словом, чтобы сказать, каким ароматом сочится музыка ступы возле монастыря Рахулы. И музыка ступы в стране Нагара, которой достаточно коснуться пальцем, как она покачнется и зазвучит. Но и не только этих звучащих ступ. Она была всюду — над великими реками Гангой и Индом, над морями восточного побережья Индий, над лесами и Оленьей Пустынью, где читал проповедь Татхагата, над городами, пестрыми и многоликими, над монастырями, где проходили диспуты, над шествиями монахов и мирян с цветами и слонами, тоже украшенными цветами и накидками, у горы Сило за городом Мэнхэли, где протекает река в цветах и диковинных плодах по берегам и лежат огромные квадратные камни, будто вытесанные чьей-то мощной рукой, и над ними тоже слышалась музыка, словно эти каменные квадраты ею и звучали. Музыка звезд и камней! Этого мне не понять. Как и время. Меня учил старец в Наланде дхьяне и многому другому. Я знаю наизусть десятки сутр. В диспутах мне удавалось одолевать изощренных брахманов, за что я снискал расположение царя Харши. Но однажды во время такого диспута я услышал простой напев — где-то поблизости пастушок наигрывал на флейте, и в этих звуках было все, что никто из этих мудрецов не смог постичь. Тоска и радость, Таджика Джьотиш. Глубокая печаль и великая надежда. И то, что снова не поддается моему языку: что ты зришь в звездах — звуки, и что видел я над каменными квадратами той реки в окрестностях горы Сило, — звуки камней. Это всегда ускользает. И ухватить это не могут ни мудрецы, ни учители, ни правители, ни монахи, — только, может, отшельники и дети. Такие, как ты, старик. Мудрость мира невыразима. Ее мог выстучать своим сандаловым посохом Джанги. Однажды ее мне напели синие птички возле дерева бодхи. И так звучит Круг ветра в основании мира. Круг ветра, который крепче алмаза.

— Да, — проскрипел старик Таджика Джьотиш, — так истинней…

И они погрузились в молчание, потому что больше нельзя было говорить.

Глава 51

И праздник в городе прошел. Огнепоклонники распевали свои песни, играли на трубах, ходили с цветами к реке, молились. Они молились воде, огню — в храмах и дома у очагов, вкушали свою чистую праздничную пищу. А правителя все не было. И уже ничего не мешало аргбеду Аспанаку казнить Адарака с Бандаром. И только заступничество Девгона останавливало его.

Вина-смарасья то выныривал из своего морока, то вновь в него погружался. Неожиданно явился сам Девгон в монастырь. Одет он был в длиннополый белый халат и такого же цвета шапку с отвернутыми наушниками и загнутым наподобие клюва верхом. И его борода тоже казалась каким-то одеянием ослепительно белого цвета. А глаза небесно сияли. Он попросил провести его к недужному. Перед паритраной его встретила собака, она встала и сперва заворчала, но, услышав что-то сказанное Девгоном, замахала хвостом. Он потрепал собаку по голове и шагнул внутрь. Там его встретил шраманера. Девгон воззрился на лежавшего под покрывалом человека с черной густой бородой, сросшимися бровями и плотно закрытыми глазами. Потом перевел взгляд на шраманеру и о чем-то его спросил. Стоявшему в дверях Махакайе не было слышно, да он и не понимал этого языка. Шраманера отвечал прерывисто, явно волнуясь. Девгон снова и снова задавал какие-то вопросы.

Наконец он вышел. К этому времени сюда подошел и старик Таджика Джьотиш, с трудом поднявшийся с постели. Последнее время он и сам занемог. Трудно дышал, закашливался. Это была сердечная одышка, как определил Осадхи-пати, прописавший ему какое-то снадобье. Старик его сперва пил, потом перестал. Глаза его запали, рот сильнее провалился, а нос стал длиннее. И голос скрипел уж совсем ржаво. Но в карих глазах то и дело посверкивали искорки. Девгон расспрашивал старика. Тот отвечал, почесывая серебристую небритую щеку шишкастыми пальцами и покашливая. Еще поговорив со стариком, Девгон удалился.

Махакайя посматривал ему вослед — как маячит фигура в белом на выходе из монастыря, и ожидал, что скажет Таджика Джьотиш. Но тот не спешил говорить. И тогда Махакайя не выдержал и спросил, что же поведал песнопевец? И почему так и не принес берестяную книгу Вина-смарасьи?

— Погоди, уважаемый Падачари, — проскрипел старик. — Мне надо кое-что выяснить тут. Приходи вечером на Агара Таракая…

И он зашел в паритрану.

А вечером старик не смог подняться на свою башню. Но к ней пришел. И уселся на землю, привалившись спиной к глиняной нагретой за день стене. Махакайя не садился. И неторопливо похаживал рядом, взглядывая на силуэты соседних холмов, над которыми уже дрожали серебром песчинки будущих звезд.

Вдруг старик затаил прерывистое громкое дыхание, всматриваясь в кустики верблюжьей колючки неподалеку.

— Глянь, Падачари, не Вангхапару ли к нам пожаловал?

Махакайя приблизился к кустикам, пригнулся, но ничего не увидел.

— Нет, — сказал он, возвращаясь. — Ты хотел обменять ежика на берестяную книгу?

Старик снова задышал тяжело и прерывисто.

— Как они почитают ежика, — промолвил он. — А такого созвездия не придумали. Я узнавал… Созвездие Ежика… Джахака[317]. Такого нету… Вот за созвездие можно было бы выкупить книгу.

Старик устремил глаза к небу. Махакайя тоже оглядывал темнеющие небеса.

— Падачари, — проскрипел старик, — разве у тебя мало было потерь на этом пути?

Махакайя обернулся к нему.

— И грядут новые, судьба Адарака с Бандаром на волоске… Что тебе этот неведомый человек? — продолжал старик.

— После прикосновения ко лбу каменного Татхагаты на меня начали наплывать… да, будто стайки прозрачных птиц, — стайки каких-то слов или чьих-то помыслов. Непонятных, но исполненных ищущей силы, а другие были полны глухого отчаяния, слепоты. Мне представился даже человек, зашитый в мешок с красными пчелами. Одного правителя так казнили после сражения… И потом мы нашли под этой скалой… как они ее называют? Ястреб? Крылья ястреба?

— Пататра-праджика, — отозвался старик.

— Там мы и нашли этого бедолагу… Разве он не в мешке немоты, слепоты, бесчувствия?

Старик покачал головой:

— Так истинней. Да…

— Надо попытаться ему помочь. Возможно, это в моей силе. Правда, я не знаю, что могу сделать. Мы даже не знаем его имени.

— Шкух Клемх, — отозвался старик.

— Шкух… Клемх? Это его имя?

— Да.

— Откуда оно стало известно?.. Шраманера? — догадался Махакайя.

Старик отрицательно покачал головой.

— Нет, нет, Падачари… Его мне открыл Девгон. А ему — берестяная книга.

— Шкух Клемх, Шкух Клемх, — повторил Махакайя. — Что оно означает?

— Не знаю.

— А шраманера?..

Старик поднял руку.

— Не спрашивай меня о… о шраманере.

— А что еще сказал Девгон? Что он узнал еще из тех листов бересты?

— Ты думаешь, Падачари, этот жрец-иноверец не презирает нас так же, как мы его?

— Все иноверцы вызывают у меня лишь чувство сожаления.

— Но разве молиться огню не глупо? Сам подумай…

— А звездам? — спросил Махакайя и повел рукой, указывая на звезды.

Старик закашлялся.

— Я им не молюсь… но только изучаю…

— С благоговением взираешь, — уточнил Махакайя.

— Скорее — с удивлением…

— Удивление — корень всех молений, — тут же определил Махакайя.

— Или страх? — предположил старик Таджика Джьотиш.

— У одних — страх, у других — удивление. У третьих — и то и другое.

— А у тебя, Падачари?

— В детстве я увидел птицу в зеленом и оранжевом оперении, а потом сразу же — бхикшу в таком же одеянии. Я кинулся искать птицу, но она пропала. Тогда повернулся к монаху, но и тот исчез. Узнав, что этот странствующий монах последователь Татхагаты, я решил, что тоже стану птицей учения. Или, точнее, схвачу ее, сине-зелено-оранжевую птицу учения.

— Так это было удивление?..

— Восхищение, уважаемый Таджика Джьотиш.

— Так истинней… — пробормотал старик. — А ты узнал имя птицы?

— Фэнгуань. Корона феникса. На самом деле, это уже настоящая корона императрицы и знатных женщин — фэнгуань. И она — из драгоценных камней и перьев этой птицы цуйняо[318]. Птица редкая у нас, и ее перья к нам привозили отовсюду. Шаоми написал Гуаньинь[319] в такой короне, по моей просьбе, только вместо драгоценных перьев и камней эта корона была из живых цуйняо.

— Что за птаха?..

— Живет в обрывах, у реки, бросается сверкающим небесным копьем в воду и протыкает рыбку, несет ее птенцам.

— Верно, голос красив?..

— И я так думал, но музыкант Рамтиш разочаровал меня, когда воспроизвел на своей флейте ее голос. Резкий посвист.

— А он же хотел услышать голос феникса?

— Да, но цуйняо все-таки не феникс.

Старик замолчал и вдруг затих.

— Таджика Джьотиш? — тихо позвал Махакайя.

Ответа не последовало.

Махакайя склонился над ним и потряс его за плечо. Старик внезапно задышал, широко развевая рот, как будто вынырнул из глубин.

— Тебе плохо?

Старик некоторое время просто дышал, потом наконец ответил, что он жив, и все слышит, и видит, и помнит, что скоро должен прийти жрец-песнопевец Девгон. С праздника у него остался священный напиток — хаома. Хаома дает силы песнопевцам, поэтам, музыкантам… А этот Шкух Клемх поэт. И Девгон даст ему испить хаому. И пропоет песнь Хаоме.

— Ты думаешь, это вызволит его из мешка? — спросил Махакайя.

— Не знаю… Но они боготворят это питие. Оно у них и бог. Как и огонь… Когда-то Девгон переводил этот яшт Хаоме, чтобы я понял. Мы с ним знакомы давно, росли в домах по соседству, бегали всюду, ловили ежей и змей, ежей содержали и поили молоком, а змей убивали… Пока монах из этого монастыря не отругал нас… И мальчишка Девгон с ним заспорил. Змеи у огнепоклонников существа скверные… по-ихнему храфстра. И чем больше таких ты прибьешь, тем оно лучше. Но тот монах… он сказал, что змея любит жить, любит своих детенышей точно так, как любит Девгона мать, и зло причиняет, только если защищается. А из яда змеи можно делать снадобье. Этот монах брал в руки змей, и они вились у него вокруг рук и не кусали. Его звали Мар, что и означает — змея… У него были зеленые глаза. А еще я видел, как этот монах Мар разговаривает со своим ослом, и тот его внимательно слушал… Если он появлялся на улицах города, за ним сразу увязывались собаки. И он с ними тоже разговаривал, как с людьми. В монастырь к нему водили лечить лошадей и ослов, собак и коров или звали его в город… Так истинней. И когда заболела моя матушка, я по какому-то наитию дал слово принять монашество в монастыре Приносящего весну, если Мар излечит ее. И он ее вылечил…

Старик устало замолчал.

— Не пора ли нам спать? — спросил Махакайя.

— Так истинней… Но разве тебе, Падачари, не хочется узнать, что будет петь Девгон?.. — Старик перевел дух. — А петь он будет так. Ты, Хаома золотистый, опоясанный плеядным поясом на вершинах гор, выведи нас из ненависти ненавистников, отними у них разум и силу, а нам даруй и разум, и силу, дабы одолеть недуг и смерть. Так истинней… Еще будет петь против змея. Хаома, прибей змея, изрыгающего яд на тело праведника. На всех, кто вредит телу праведника, направляй свое оружие…

— А какое же у него оружие?

— Этого я не ведаю, — отвечал старик. — Но теперь подумал… про то копье-птицу… Наверное, такое.

— И это всё?

— Нет, он будет еще молить о слове и славить облако и дождь, что сбрызнул Хаому, дал ему рост. А теперь жрец своей молитвой свершает то же. И просит даровать ему слово чудодейственное… Слово и мысль у них в цене. Так истинней, — проговорил старик. — Благая Мысль, Истина — таковы творения ихнего главного божества. И это же Дом Блага, Обитель Лучшей Истины — рай. И просят они о дорогах мыслимых… легких, как Мысль Благая.

— Да? — с интересом вопросил Махакайя.

— Так истинней, — проскрипел старик. — И это мне у них по сердцу, скажу откровенно. То, что Девгон все взывает к Воху Мане, а это и есть имя Благой Мысли. И вступить в Благую Мысль — значит войти в чертоги ихнего Ахура Мазды. Девгон говорит, что Хаома может ввести в Дом Песнопений, коли истинно просит ради добра певец. А еще за силой отправляются в море Ворукаша. Там таится великая сила — Хварно. А еще есть озеро… Там семя Заратуштры. И озеро это там, — сказал старик и махнул рукой на запад. — Озеро Кансаойа, у Горы Господина. Оттуда и должен прийти ихний Спаситель. Как у нас — Майтрейя. — Старик помолчал, хрипло дыша, и продолжил: — За ним и идет этот Шкух Клемх, идет в Заранг, на запад… Они думают, что время настало. И озерный сын Заратуштры спасет их от арабов.

— Шкух Клемх? — переспросил Махакайя.

— Да.

— Но… как это возможно?

— Да так. — Старик указал на чистые сгустки голубоватого, синего, алого, зеленого света в небе. — Семя Заратуштры в озере том, как эти звезды. И в водах должна выкупаться некая дева. То и будет спасением от бога войны, вепря ихнего Вэртрагны. Хотя они его и почитают как бога Победы. Но этот Шкух Клемх хочет его заклясть.

— Но выкупаться должна… дева.

— За нею Шкух Клемх и пришел. Из Нагара.

Махакайя смотрел на старика.

— Учитель!.. — раздался тихий окрик.

Махакайя обернулся. Вскоре он разглядел в сумраке долговязую фигуру.

— Это ты, Хайя?

— Я пришел, чтобы сообщить весть: марзпан Фарнарч Чийус вернулся.

— Вернулся?! — воскликнул Махакайя. — Марзпан здесь, — сказал он, оглядываясь на старика.

— Так истинней…

— Значит, завтра же отправимся во дворец.

— Во дворец… — проворчал Таджика Джьотиш. — Кто тебя там примет?.. Сначала надо послать просьбу, вестника, потом уже ждать позволения. День будет назначен… — Старик закашлялся. — А может, и нет.

— Но я пойду сам, — сказал Махакайя.

Глава 52

И марзпан неожиданно его принял.

Жаль, что старик Джьотиш не сумел пойти, ему стало еще хуже. Вместо него переводчиком отправился молодой монах Пуньятара. Некоторое время они ждали перед дворцом в цитадели, разглядывая сад и пруды, слушая голоса птиц, пересвистывающихся среди цветов. Наконец распорядитель позвал их внутрь.

Они поднялись по ступеням и вошли во дворец, миновав проход с вооруженными стражниками, и оказались в небольшом айване; затем, пройдя узкий коридор, вошли в широкий коридор и некоторое время стояли там перед тяжелыми великими дверями, изукрашенными цветами и звездами; наконец эти двери открылись, и они ступили в просторный и светлый айван с мозаичным гладким полом и резными колоннами, мимо которых и надо было пройти к возвышению с деревянным троном.

Но трон был пуст.

Распорядитель, тем не менее, вел их туда. Между колоннами, покрытыми цветными росписями, стояли раскрашенные фигуры: собака, птица, слоненок и чья-то еще, маленькая. В розовой птице и Махакайя узнал фламинго. А в маленькой фигуре он угадал ежа. По стенам скакали всадники с луками, бежали тонконогие газели, летели стаи птиц. Потолок был украшен звездами и головами львов. Вдоль стен стояли изящные седалища на выгнутых ножках в виде лап и большие каменные вазы с цветами. В углу висела клетка с разноцветными щебечущими птицами.

Не доходя до трона, распорядитель свернул, монахи последовали за ним и оказались в боковом айване поменьше. Им пришлось сойти по ступеням, так как этот айван был углублен в землю метров на десять. Здесь было не так светло, как в предыдущем, но зато прохладнее. Полы и стены тоже украшала мозаика из цветного стекла, мрамора и перламутра. У стены между небольшими львами, вырезанными из красного песчаника, на деревянной скамье сидел человек в легкой одежде пурпурного цвета, без шапки, с длинными черными волосами, охваченными разноцветным жгутом, с вкраплениями драгоценных камней, и с золотым ожерельем вокруг шеи, под длинной узкой черной бородой в мелких завитушках. У него были крупные темные глаза и тонкий длинный нос. Рядом сидел аргбед Аспанак. Позади стоял слуга с опахалом.

Монахи поклонились.

— Марзпан Фарнарч Чийус благосклонно слушает вас! — провозгласил пожилой распорядитель.

И монахи поклонились еще раз. Махакайя, устремив взгляд на марзпана, который, несмотря на длинную бороду, был молод, заговорил. Худосочный Пуньятара — он был таким тощим, что кашая свисала с него, как с высушенного солнцем мертвеца, — начал переводить. Махакайя коротко поведал, кто он, откуда и где бывал и куда путь держит. И сразу перешел к сути, рассказав, какие храбрецы его спутники Адарак и Готам Крсна. Адарак — искусный и отважный воин, а Готам Крсна — дальновидный служитель мараджи Харшавардхана, посланный сопровождать этот караван, нагруженный книгами. Главная цель всего путешествия именно в этом и заключалась — в книгах, которые с нетерпением ожидают в монастырях Поднебесной.

Махакайя умолк. Аргбед бросил что-то резкое.

Пуньятара перевел:

— Йездигерд Третий тоже с нетерпением ожидал ответа вашего императора. И получил отказ.

Махакайя уже знал, что имеется в виду. Шахиншах Персии просил императора Поднебесной о помощи против арабов. Император не помог.

— Я только монах, — отвечал Махакайя. — И мои войска — мантры. А копье — кисть, щит — тушечница.

— Чтобы все записывать и чертить планы крепостей нашей страны? — насмешливо спросил аргбед.

— Нет, — возразил Махакайя, — чтобы схватывать аромат.

— Какой еще аромат? — спросил, сдвигая брови аргбед.

— Я мог бы сказать: дух, но мы отрицаем существование души. И лучше сказать так: аромат земли.

Фарнарч Чийус наконец подал голос:

— И каков же, по-твоему, монах, аромат нашей земли?

— Горьковатый, владыка, — ответил Махакайя.

Фарнарч Чийус выслушал, поглаживая бороду, и перстни на его пальцах лучились.

— Объясни, — сказал он.

— Здесь много полыни, — ответил Махакайя.

И Фарнарч Чийус вдруг рассмеялся, показывая белые крепкие зубы. Аргбед взглянул на него.

— Но смола вонючая пахнет сильнее! — воскликнул Фарнарч Чийус.

— Что это, владыка? — спросил смиренно Махакайя.

— Дурной дух, кал дэвов, хинг, каврак, асафетида илан[320], — быстро проговорил Пуньятара. — Вонючее растение, учитель. Здесь произрастает.

Марзпан обратился к переводчику. Тот кивнул и ответил утвердительно.

— Правда, из него сцеживают молочный сок, который уже получше пахнет и добавляют в сладости и мясо, — объяснил тощий монах.

Марзпан с любопытством взирал на Махакайю, ожидая, что тот скажет.

— Но все же смею заметить, — проговорил монах, — что горечи больше в здешнем воздухе.

Марзпан кивал, поглаживая бороду.

— Дерзкий монах! — возгласил аргбед Аспанак, поводя мощными руками и крутыми плечами.

— Я бы назвал это хитростью, — возразил марзпан. — Я слышал, эти монахи, поклоняющиеся пустоте, весьма изворотливы.

— Осмелюсь сказать, мы поклоняемся Будде.

— Знаю, знаю, — сказал марзпан. — Но все же хочу услышать от тебя, в чем суть этого учения? В двух словах?

— Жалость к живущим, — ответил Махакайя.

— Он хочет вас разжалобить, мой господин! — громово возвестил аргбед, услышав перевод.

Марзпан слегка поморщился и сделал знак пальцем с перстнем, чтобы аргбед поубавил громкость своего гласа.

— Но вернемся к растениям, — сказал он. — Произрастает ли хинг в вашей Поднебесной?

— По-моему, нет, владыка, — отвечал Махакайя.

— А полынь?

— Да.

— Тогда, этот аромат тебе не в диковинку. Зачем же ты говоришь, что наша земля пахнет горько, а не дурно? Не бойся, дай волю языку. Скажи правду. Мы, поклоняющиеся Ахура-Мазде, ценим правдивое слово превыше всего. И одно наше божество — Аша-Вахишта, Лучшая Правда, одно из шести божеств Амэша-Спэнта. Лживые слова обременяют нас тяжким грузом, который не даст в назначенный час пройти по мосту Чинват в Дом Истины. Ложь — скверна величайшая. Правдивое слово — чисто, как вода горного родника. И от лжи трудно очиститься. Коровья моча здесь уже не поможет, не так ли, мой аргбед?

Аргбед мрачно кивнул.

— Отвечай же мне правдиво, монах, чувствовал ли ты здесь дурной запах?

Махакайя внимательно смотрел на марзпана, пытаясь понять, серьезно ли тот говорит или глумливо? Вид его был вполне серьезен, но в больших карих глазах мелькали лукавые огоньки. Или так казалось?

Но Махакайя все-таки решил отвечать со всей серьезностью. Он рассказал одну историю, случившуюся с ханьскими монахами прежних времен.

Кан Фа-лан, став монахом и читая сутры, все время видел древо бодхи и Олений парк, где читал первую проповедь Будда. И тогда он поклялся пойти и увидеть все своими глазами. С ним отправились четверо монахов. Шли в Западный край, как водится. Вошли в Зыбучие пески[321]. И через три дня пути по безлюдью они увидели монастырь, построенный из травы и дерева. И там было только две обитаемые кельи: в одной читал сутры старый монах, в другой монаха помоложе изнурял понос. Монастырь был заброшен и загажен и вонял так, что спутники Кан Фа-лана, зажав носы, бросились наутек. Но их догнал окрик наставника. «Стойте, единоверцы! Разве не призваны мы очищать это поле сансары? И разве мы сами так уж чисты, чтобы гнушаться ее проявлений?» И тогда монахи вернулись и взялись за очистку монастыря. Прошло семь дней. И они вдруг учуяли совсем другой запах. Глянули — а келья того монаха, которого мучил понос, — в цветах. И он сказал, что в соседней келье его наставник — хэшан, обретший степень святости. Они пошли к нему на поклон. И хэшан возвестил им, что у них чистые сердца и им ни к чему брести в дальние страны. Лучше жить здесь и совершать хождения вокруг статуи Будды. И они там остались. Правда, Кан Фа-лан все же ушел, он должен был свершить клятву.

— Так что и в дурном месте с дурным запахом могут цвести и благоухать цветы, — закончил Махакайя.

Марзпан Фарнарч Чийус, дослушав переводчика, тут же спросил:

— И эти цветы, благоухающие в моей стране, конечно, там, на холме Приносящего весну фламинго? Лысоголовые?

— На улицах Хэсины мне встречается много веселых детей, — отвечал Махакайя.

Фарнарч Чийус кивнул.

— Да, мой город процветает. Но всех нас ждут суровые времена. Полчища саранчи наступают.

— И один из них — уже тут! — подхватил аргбед.

Фарнарч Чийус взглянул на него и хлопнул в ладоши.

— Хорошо! Приведите их!

Аргбед тут же отдал распоряжение, и слуга быстро удалился.

— Господин, — сказал Махакайя, — позвольте узнать? — И, получив кивок, продолжал: — Доводилось ли вам бывать в толпе? На базаре или на празднике?

— Ну если только в детстве…

— А если бы сейчас кто-то нечаянно, а может, и намеренно, наступил вам на ногу, вы же не прикажете наказать всю толпу?

— Нет.

— Только виновного?

— И что же?

— Почему же сейчас вы хотите наказать одного — за толпу?.. Араб Адарак ни в чем не виновен. Он нес службу в Индии, у одного раджи, и всего лишь. Перестав служить, отправился в путь и повстречал наш караван книг. Так он оказался здесь.

— Но вел себя не как гость! — тут же прогремел аргбед.

— Если бы он что-то выслеживал здесь, то держался бы именно как гость, — возразил Махакайя. — Но он вообще очень горяч. И я прошу о снисхождении и готов уплатить за него.

Фарнарч Чийус усмехнулся:

— Книгами?

Махакайя запнулся.

— Нет, у нас есть деньги… Караванщикам удалось кое-что утаить, когда на нас напали.

— Но разве мы с аргбедом тоже похожи на разбойников? — возвысил голос Чийус.

Аргбед что-то тут же сказал ему. Голос его звучал резко. Пуньятара не стал переводить, хотя Махакайя вопросительно глядел на него.

— Зато его речь правдива, — ответил Чийус аргбеду, и это Пуньятара перевел.

Тут послышался лязг, все замолчали, оглядываясь.

В айван входили Адарак и Готам Крсна. На ногах у них висели цепи. Одежда была грязной, мятой. Оба исхудали за это время. И глаза их утратили блеск… Но нет, глаза Адарака блеснули, когда он увидел марзпана и аргбеда. Все-таки невысокий стройный араб держался также прямо, как и раньше. А вот Готам Крсна согнулся; руки его плетьми свисали вдоль туловища, пегая бородка топорщилась клочьями; оттопыренные уши почему-то гноились. Несмотря на заступничество Девгона и просьбы Таджика Джьотиша и настоятеля Чаматкараны, их пытали. Это было ясно с первого взгляда.

Цепи на их ногах звякали и хрустели, как будто кто-то невидимый вцепился им в ноги и то разжимал, то стискивал безжалостно челюсти. По знаку аргбеда стражник остановил их поодаль. Но запах нечистых тел, запах несчастья и унижения вскоре достиг ноздрей всех, находившихся в этом айване. И ноздри марзпана дрогнули, тонкие черты лица слегка надломились. Он что-то бросил аргбеду.

— Эй, араб! Говори, кто ты и откуда! — громко потребовал аргбед Аспанак, взмахивая тяжкой дланью.

Но Адарак смотрел и молчал.

— Он не ведает вашего языка, — сказал Махакайя.

— Скажи ему! — обратился аргбед к толмачу.

Но и толмач не знал ни арабского, ни языка, который выучил Адарак, долго живя в Индии. Этот язык был ведом Готаме Крсне. Понимал его и Махакайя, но не настолько хорошо, чтобы ничего не упускать…

Готам Крсна облизнул растрескавшиеся губы и попросил воды.

— Как смеешь ты… — начал аргбед, но марзпан его прервал воздетой рукой.

— Там вода, — сказал он, указывая налево.

И Готам Крсна, звеня цепью, пошел к стене, где, оказывается, в нише была вода, и не стоячая, а проточная. Махакайя и до этого слышал неясное журчание, но теперь уразумел, откуда оно. Видимо, в жаркое время сюда направляли ток воды снаружи, из одного канала в саду. Готам Крсна встал на колени, но тут же к нему метнулся слуга и ударом ноги повалил его на пол.

Затем он поднял Готама Крсну и повернул лицом к марзпану. Но спрашивал его аргбед:

— Разве ты не знаешь, что воды у нас священны? И ты хотел осквернить их?!

— Я только хотел напиться, — прохрипел Готам Крсна.

— А не хочешь ли отведать раскаленного железа?! — прогремел аргбед.

Готам Крсна побледнел.

— Так говори же! Пока господин тебя слушает! — потребовал аргбед.

— Я… я… не могу…

— Господин, проявите милосердие! — подал голос Махакайя. — Об арабе я могу поведать все, что знаю.

Марзпан посмотрел на него и кивнул.

— Говори.

Махакайя рассказывал, а тощий Пуньятара переводил.

Родом Адарак из Сиратори, из Дамаска. И жил он там пока город не захватили войска халифа. Адарак служил в охране сына правителя. Спасаясь от преследования, сын правителя направился в Рум. Но дороги перекрыли воины халифа, и тогда они повернули в Персию. Там из-за возникших разногласий дороги Адарака с остальными разделились, и он ушел в Индию со своими людьми. Так и оказался на службе у раджи страны Синдху.

Аргбед усмехался, слушая перевод. А как Махакайя и переводчик закончили, сказал:

— Он просто наш защитник от змееголовых пожирателей зеленых ящериц, а не лазутчик. Почему мы должны ему верить, о мой господин?

Марзпан обернулся к Готаме Крсне.

— Если будешь правдив, то напьешься.

Пуньятара перевел Махакайе, тот — Готаме Крсне.

И Готам Крсна с трудом проговорил, что он Готам Крсна, служил великому Харше… Харшавардхану, и тот направил его с караваном книг этого уважаемого монаха, и это все. Марзпан слушал, поглаживая бороду в колечках. Выслушав, он сделал жест слуге.

— Дай ему воды.

Слуга принес в глиняной плошке воды из ниши. И Готам Крсна с жадностью ее выпил.

Адарак двинулся было к слуге с плошкой, но марзпан остановил его.

— Тебе тоже дадут воды, много. — Он помолчал. — Но позже. Мы тебе поверим, да, если ты… — если ты поклянешься, что слово твое верно и крепко. — И с этими словами он сжал в кулак пальцы, сверкающие перстнями.

Адарак выслушал перевод и сказал, что это так и есть.

— Хорошо, — отозвался марзпан. — Хорошо, араб. Правдивое слово для нас свято. Аша-Вахишта не раз выручала тех, чье слово бралось под подозрение. Молись ей, и, может быть, она поможет…

Аргбед что-то быстро проговорил марзпану. Тот выслушал, глядя на пленников; ответил. Аргбед на чем-то настаивал. И марзпан кивнул.

— Слушай же, араб. Ты свободен в своем выборе: погружение головы, пока бегун спешит за пущенной стрелой, питье горячего масла или принятие расплавленного железа на грудь. Таковы наши обычаи, обычаи народа, любящего Правдивое Слово.

В айване воцарилось молчание.

— Господин, — прервал его Махакайя, — дозвольте мне сказать.

Аргбед поднял ладонь, как бы загораживаясь от слов монаха. Но марзпан позволил:

— Говори, монах.

— Но вода священна для вас, масло дано благой коровой, и в раскаленном железе — огонь. А этот человек не вашей веры.

— Да, — согласился марзпан. — Но сейчас настали такие времена, что многое меняется. Когда арабы подступили к столице нашей империи Ктесифону и осадили крепость Бех-Ардашир на правом берегу Тигра, у защитников начался голод. И они ели кошек и собак. А собака почти равна человеку. И в святой «Авесте» о ней есть яшт. В нем поется, поется… — Марзпан щелкнул пальцами, взглянув на аргбеда.

И тот нехотя глухо проговорил:

— «Какое творение из этих творений Святого Духа, что суть творения Святого Духа, всю зарю до восхода солнца выходит тысячекратно убивать творения злого духа?»[322]

— Собака, благое творение, — отозвался на эти строки марзпан. — Что же будет с теми, кто причиняет вред благому творению?

И аргбед снова был вынужден пророкотать: «Его душа отлетит от будущей жизни, крича и воя громче, чем воет волк, бродящий в высокогорном лесу…»

— «Никакая другая душа не поддержит после смерти его душу в ином мире криком или воем, и две собаки, стерегущие Мост, не поддержат после смерти его душу криком и воем», — продолжил сам марзпан. — А здесь и сейчас такого нечестивца наказывают — как, мой аргбед Аспанак?

— «Восемьсот ударов пусть получит, восемьсот — приводящими к послушанию», — отозвался аргбед, мрачно вращая глазами.

— Да, ибо: «У собаки характер священника, у нее характер воина, у нее характер пастуха, у нее характер слуги, у нее характер ребенка…» Как же можно не только причинять ей увечья, но и убивать ее? И пожирать ее труп? — вопрошал, распаляясь марзпан.

И все молчали.

Марзпан брезгливо сморщился и провел по губам ладонью, а потом отряхнул руку, как бы сбрасывая нечистоту последних слов.

— Вот какие времена пришли, — сказал он, — вместе с арабами…

— …змееголовыми пожирателями зеленых ящериц, — подхватил аргбед. — Ты ими тоже питаешься?

Пуньятара все перевел Махакайе, а тот — Готаме Крсне, и уже из его уст все услышал араб.

Адарак молчал.

— Но все же, — сказал Чийус, — мы по-прежнему чтим воду, огонь и все благие творения Ахура Мазды. И потому вместо воды чан будет наполнен всеочищающей коровьей мочой, масло будет из семечек, а в раскаленном железе все же нет огня. И вот, араб, ты волен выбирать!

Пуньятара перевел сказанное. Махакайя перевел. И Готам Крсна.

Снова установилась тишина.

И наконец Адарак молвил:

— Железо.

— Выбор воина, — одобрил марзпан. — В назначенный день вас известят, — обратился он к Махакайе. — Идите. Да! И этого человека, похожего на обезьяну, можете забрать.

Готам Крсна едва удержался под грузом этих слов, когда толмач перевел их. Он зашатался, а потом взглянул на араба. Тот стоял прямо, не склоняя головы в рыжих грязных прядях.

Глава 53

Бодзик, салют! Что-то от тебя нету вестей. Все ли хорошо? Ты не простудился? В такую жару! Ну когда у нас жарковато, я налегаю на эскимо, одной порцией дело не ограничивается, сам знаешь, и — пожалуйста, ля-финита, пора заматывать горло бабушкиным оренбургским платком да есть мед пудами с горячим молоком, фу, ну и гадость же.

Но чего это я? Горло мое в порядке. Хотя и зной стоит над полями, и лесом за речкой, и над домом бабушки, и в самом дому. Да где тут взять мороженое? В сельмаг привозят все что угодно: селедку копченую, пиво, водку, разумеется, пряники, конфеты «раковая шейка», но только не мороженое. И знаешь почему? Холодильника нет. Поэтому и ничего мясного нет. И это вторая половина космического века и ускоренное приближение к коммунизму.

Ой, что это я затянула волынку бытовухи. Лучше помечтать о Рождественке, об этой горной, по сути, улице, о МАРХИ со вторым модернистским корпусом Кузнецова и усадьбой Воронцова, крестника Пушкина, о MDCCCLX и MDCCCXCII. Однажды мы с девочками услышали, как две тетеньки откуда-то из далеких далей, в платочках, гадали, что сие означает, да еще два панно у центрального входа с обнаженными вьюношами. В общем, порешили они, что это масонство, плюнули и, крестясь, удалились. Но Верка Тимофеева припустилась за ними и все объяснила, что, мол, левая дата — 1860, год организации здесь Строгановки. Ха, вспомнила, как ты ставил ударение на «а», умора, видно решил, что там учили орудовать рубанком — сиречь строгать. А вторая дата, 1892, — год окончания реставрации, затеянной академиком Соловьевым. И что одно время там была медакадемия, ну филиал, и в ней учился папенька Достоевского. А еще и первая в истории женщина, какая-то полячка. Ну и Стендаль в 1812-м здесь квартировал, захватчик.

Вот ведь какая ностальгия меня одолела. Всего-то месяц на лоне природы у бабушки с козьим молочком, земляникой в лесу за речкой, петухами по утрам, мышиной возней под обоями по ночам, с лунными дорожками в саду, среди которых можно и заблудиться и уйти не туда — а куда-нибудь к Борхесу на кулички, где расходятся уже аргентинские тропки. Но кстати, и китайские (ау, Сунь Укун). Он там в Зайсане слюнки пускает, глядя с горы на Поднебесную, несчастненький. Надо же, как ему не повезло. Но больше всех не повезло тебе, наш персидский поросенок, что бы там ни говорили всякие песчаные люди и заратустрики с цыганскими баронами. Сами-то в тепле и безопасности. А там, в ваших краях, кроме известной опасности, еще и целый ящик ханум Пандоры в чадре. Мой тщательно руки! И главное — не пей сырую воду.

А мы пьем морс бабушкин, на березовом соке, оч-ченно укусно. Сестра с семейством уже здесь. Тесновато стало. Я перешла спать на сеновал. За мной увязались и детки, Павлик с Нинкой. Самое интересное, что комарье туда не залетает. Чудеса, да и только. А пугали. И я их пугала. Но, как нам объяснил сосед, дядь Женя Архипович, аромат сена боронит нас. Вот что ты подумал, прочтя это? Что по нам бороной кто-то проходится? Нет. О великий наш и могучий русский язык! Боронить — оборонять. Бабушка, крестясь, всегда шепчет: «Борони, Осподи и Матушка Заступница». Она, как узнает, что я письмо написала тебе и несу на почту, так тоже осеняет его. Ну, тебе все равно (как и мне), а все-таки знать такое, наверное, приятно. Письма к тебе отсюда из воронежской глубинки идут крещеные. Цветок этот засушенный — василек, как ты догадался. Да уж если превратится в труху, то и не догадаешься.

По вечерам стрекот стоит — цикады напевают.

Тебе писал Конь про фестиваль? Он теперь истовый вагнереец. Или как? Вагнерианец? Слышится что-то неприличное, заразное. Удивляюсь, как это он вообще стал офицером-переводчиком? Зачем? Ему надо было в Гнесинку идти. Хм, тут же воочию увидела его лапищи. Если только в литавры бить да в барабан бухать… Но можно было пойти на дирижерский или заниматься музыкальной литературой, не знаю, есть там такой факультет? Он там познакомился с какими-то немцами, они его совсем охмурили. Да он небось в эту фройляйн уже влюбился. Это же Конь Фэ. Наверное, и фрак прикупил с бабочкой (Чжуан-цзы). Заставил меня искать «Мир как воля и представление» Шопенгауэра. Чуть не написала — Шопена. Да, Шопен размышлений в миноре. Федю там музыкальные выкладки интересуют. Ну прежде чем отсылать ему, я ради интереса заглянула. Ох, борони меня, Ушацъ, от этих выкрутасов. Весь этот буддизм — упадничество и меланхолия. Просто сгусток, желток Востока. Такая же у них и музыка, ужасно унылая в своем однообразии, топчется на одном месте, жует жвачку одной темы священная корова, мне довелось как-то поприсутствовать на концерте заезжих звезд Востока, пригласили соседи из Восточного института. Пиликали, дудели, били, клацали и щелкали, а все как будто на одной струне. В этой «музыке» никакого развития. Кружение и кружение одного и того же. Так и голова закружится. Я не досидела, ушла. Соседи-восточники теперь со мной не здороваются. Надеюсь, ты, наш главный восточник, меня понимаешь так же, как Федя. Но не уверена. Ладно. Так и что там у этого Шопена за мысли?

Он говорит, что музыка — это время, а не пространство. Вот и все. Потому-то я и не меломанка. Мой конек — пространство. Архитектура — это захват пространства, наполнение пустоты. О том же и наш Шопен: в его иерархии искусств архитектура и музыка на разных полюсах. Архитектуре не нужно время. Музыке — пространство. И спасибо Шопену за это, я прямо обрела крылья, запела: «Время меня дома не застанет! Я в дороге, я в МАРХИ». Вернусь на Рождественку, спою девочкам и мальчикам. Пусть станет нашим гимном. Шопен находит точку соприкосновения одну-единственную: симметрию в архитектуре и ритм в музыке. В здании — камни, в симфонии — такты. И вся симфония делится на симметричные части. Благодаря симметрии обретает цельность и архитектурная симфония. Но симметрия музыки — во времени. Симметрия архитектуры — в пространстве. Отсюда избитое — про застывшую музыку.

Шопен пишет, что эту остроту пустил Гёте. Как же мне осточертело это сравнение! Но, кстати, Гёте сказанул лучше: оцепеневшая музыка. Хотя, может, и хуже. В общем, оба хуже. Лучше всех скажу я: архитектура — это варенье. Ну как тебе? Бабушка Лиза варит как раз клубничное варенье, и я прошу, чтобы погуще. Люблю, когда оно почти как мармелад. Варенье времени и есть наш предмет. Нет, лучше сказать так: покоренное время. И мы, мархишники, его покорители! Но вот дальше этот Шопен с буддийским уклоном говорит мерзости, и я не буду их повторять и забуду навсегда, вычеркну из памяти. Так сказала я себе. А потом подумала, что надо быть интеллектуально честным человеком, а не трусливым страусом или пингвином. Ну-ка, что он там говорит? А говорит он, что аналогия эта чисто внешняя, формальная, а по существу — это земля и небо. И ему даже смешно ставить на одну доску «самое ограниченное и слабое из всех искусств и самое широкое и самое могучее из них». И я перечитала это место. Задумалась. Но — минуточку, минуточку, дорогуша. А кто сказал, что ограниченным и слабым он называет именно архитектуру? С чего я взяла? И я снова и снова перечитала этот пассаж. И так и не поняла, что же Шопен имел в виду. По мне так слабейшее из искусств — как раз-таки музыка. А «широкое и самое могучее» — конечно, архитектура. Дольмен Пентре-Ифан в Уэльсе стоит шесть тысяч лет, пирамиде Джосера почти пять тысяч лет, ну и дальше Парфенон, Колизей. Великая китайская стена, кстати. И вообще — кров и стены всей цивилизации. Где укрывались эти все музыканты в грозу, в снегопад? В архитектуре. Она и Адама с Евой, когда их выпер желчный старик, приняла и укрыла, как мать.

И тут я все-таки бросила читать. Шопенгауэр показался мне именно желчным стариком. Нет уж, борони Ушацъ!.. Конь пусть и жует это сено.

А я на сене буду спать. Дописываю тут в тиши это письмо, еле различая буквы. Сейчас прибегут после вечерней сказки по телику мои племяннички, и мы сначала повозимся, покувыркаемся, а потом заснем. Но и мне придется побыть тетей Валей. После смерти Л. И. Б. зверята Филя, Хрюша и другие исчезли из программы, и племяннички все это время протестуют, даже письмо отправить сестру-маму заставили с просьбой вернуть всех. Ну а пока сами и разыгрывают Филю и Хрюшу.

Пока! Спокойной ночи, малыш Бацзе.

Твоя Л. (по совместительству тетя Валя)

Глава 54

Назавтра в монастырь пришел Девгон. Он был в белом халате, в белой шапке, с мешком. Собака встретила его радостным лаем. Она даже как будто улыбалась, изо всех сил размахивая хвостом. Старик Таджика Джьотиш собрал все силы и поднялся и с помощью Хайи и Махакайи пришел к паритране, возле которой уже стояли шраманера и даже погонщики. Готамы Крсны, конечно, среди них не было, очищенный Осадхи-пати, с забинтованными ногами, на которых образовались язвы от железа, перемазанный снадобьями и напоенный травами, он спал беспробудным сном со вчерашнего дня.

Лицо Девгона защищало «третье ухо» его шапки с загнутым вперед наподобие клюва верхом, и видны были только его просторные синие глаза. Для Таджика Джьотиша принесли деревянное седалище с верхом из плетеного тростника, и он сел поблизости. Внутри никого не было, кроме Шкуха Клемха. Чаматкарана сюда не пришел. И все монахи тоже. Они пели мантры в храме. Но не в помощь иноверцу Девгону.

Девгон обвел небесными глазами погонщиков, Махакайю, шраманеру, старика Таджика Джьотиша, потом взглянул на небо, слегка щурясь, и вошел в паритрану. Дверь оставалась открытой. И вскоре из нее заструился пахучий сизый дымок. Девгон окуривал паритрану. А потом дверь плотно закрыл. Но все услышали его голос, несмотря на стены и дверь, он был чист и ясен, и Махакайя понял, почему все зовут его песнопевцем. Его голос был подобен звучанию какого-то музыкального инструмента, словно бы инструмента из глины и дерева — такого большого циня из глины и дерева, наполненного водой и ветром, ибо голос этот журчал и веял. Ничего подобного прежде Махакайя не слышал. Он растерянно посмотрел на старика.

— Что значит это пение? О чем его слова? — не удержавшись, спросил он.

Старик отрицательно покачал головой, покрытой серебристым пухом.

— Верно, славит Хаому…

И вдруг шраманера тихонько начал петь, отрывочно подпевать — но на языке, понятном Махакайе и старику: «Я есмь, Заратуштра, Хаома праведный, устраняющий смерть. Сбирай меня, Спитама, выжимай меня в снедь, воспевай меня для воспевания, как воспевали меня другие спасители…»[323]

Махакайя изумленно смотрел на трепещущее лицо шраманеры, на его губы, полуприкрытые глаза. Шраманера тихо повторял: «Поклонение Хаоме! Добр Хаома, хорошо сотворен Хаома, правильно сотворен Хаома, добр, раздатель, исцелитель, красив, добродетелен, победоносен, златоцветен, со свежими ветвями, чтоб его кушал лучший, и для души припас в дорогу в тот мир».

Караванщики подошли ближе, чтобы лучше слышать. Но они не понимали ни этого языка, ни того, что звучал в паритране. И все же с напряженным вниманием взирали на шраманеру. Все знали, что жрец огнепоклонников согласился провести обряд и напоить беспамятного священным зельем, смешанным с молоком. И теперь ждали чуда. И Девгон пел. Этот цинь ветра и воды дивно звучал, как будто на нем наигрывала невидимая небесная длань, а молодой шраманера ему вторил, негромко, с перерывами, но самозабвенно: «В тебя, о жёлтый, я влагаю своим словом силу дать мудрость, и мощь, и победу, и здоровье, и целебность, и успех, и рост, и крепость всему телу, и разумение разнообразное. В тебя я влагаю ту силу, чтобы я ходил на свете свободно, одолевая ненависти, поражая Друдж».

Старика, казалось, ничуть не удивило, что шраманера знает язык «Авесты» и так ловко переиначивает непонятные слова. Он слушал, закрыв глаза.

«И то, чтобы я одолевал всех ненавистников, дэвов и людей, колдунов и колдуний, притеснителей, кавиев и карапанов, злодеев, двуногих, ашэмаутов двуногих и волков четвероногих, и войска… — Девгон на некоторое время замолчал, но вновь запел. И шраманера тоже: — Выведи нас из ненавистей ненавистников, отними разум у притеснителей. Кто только в этом доме, в этом селении, в этой деревне, в этой области — человек враждебный нам, отними у его ног силу, омрачи его разум, сокруши его ум!»

И — после паузы — вдруг раздался удар. Все вздрогнули и задрали головы. Это был как будто гром. Но в бестрепетном небе ярко светило солнце. А может быть, снова начиналось землетрясение? И удар был снизу? Очень похожий на тот удар посреди пыльного дня.

В паритране настала тишина. И это была тишина пустоты, шуньяты, Махакайя ясно это понял. Пустота, за которой следовало зарождение ветра, ветра, сплетающегося в круг, алмазно отвердевающего…

Или все почудилось? Удар грома, удар землетрясения?.. И выход из Чанъани, путь по пескам, через горы, степи, вдоль вод Чистого Озера, в Железные Ворота, в Индии, к морю, и сюда, на холм с монастырем Приносящего весну фламинго, и неизвестные слова, красными пчелами жалящие сознание неведомого человека или этого Шкуха Клемха. И аргбед, марзпан, предстоящая казнь — а как еще назвать грядущее испытание? — Адарака. Махакайя внезапно почувствовал себя увлекаемым в какой-то поток, его кружило в вихре красок, форм, звуков, имен, названий, слов. И это была неведомая музыка. Он ее все-таки не слышал, а видел. И понимал, что никогда не сможет ее растолковать. Как не может истолковать видимые звуки звезд старик Таджика Джьотиш.

И раздался еще один удар. Махакайя не знал, слышали ли его другие, но он слышал или, скорее, чувствовал: толчок изнутри, как будто удар сердца земли, или воздуха, или всех миров сразу.

Это был проблеск сознания, вдруг догадался он. Проблеск в памяти этого человека по имени Шкух Клемх. Махакайя узрел его память. Она была невероятна. Это было воздушное полотно, испещренное знаками. Нет! Это был поток знаков. И они завихрялись. Это был ветер. И Махакайя ощутил на своем лице его веяние.

Мир сотворялся заново.

Но только все было перевернуто. Все было не так, как учили мудрецы, и мир опирался не на круг алмазного ветра, круг воды, а на холм с монастырем Приносящего весну фламинго. Здесь была его основа. И не здесь, внезапно осенило монаха. А где-то еще, во времени и пространстве, которых нет.

Он это теперь ясно видел-слышал. И у него начинала немного кружиться голова, потому что небо с солнцем были сбоку, с другой стороны — монастырь, паритрана с погонщиками, шраманерой, стариком, храмом, ступой, лежащим Буддой, а вверху далекие Снежные Горы, через которые они когда-то шли с одноглазым монахом, а внизу — холмы, над которыми ночью восходят звезды.

Он испытывал желание прочно встать, но это никак не удавалось. И поток воздуха сносил его. Надо было сопротивляться. В сопротивлении — залог победы. Но Махакайю утягивало куда-то в воронку тьмы. Нельзя пугаться того, что все перевернуто, нельзя опасаться непонятных слов, неведомых звуков, надо ими овладеть. Отсутствие времени и пространства могло быть иллюзией. Основа всего не могла находиться там. Она уже случилась, на ней круг воды высотой в один миллион сто двадцать тысяч йоджан. И дальше ярусы бытия. Горы, моря. Великие четыре куска земли. Озеро Анаватана, из которого изливаются Ганга, Синдху, Шита и Вакшу. И там растет древо Джамбу. А под ним — ад Авичи, в котором страдание беспрерывно. А в других — с перерывами. Мироздание как гора Сумеру. И чем выше, тем медленнее течет время. Солнце и луна опираются на ветры. Ветры кружат вокруг Сумеру и несут поток звезд. Но ниббана не наступала. Значит, то была не сфера мира не-форм, но и не один из адов, так как в адах время тоже замедляется. И не область мира форм, где обитают святые и боги, — ведь я не свят. Это был все еще явно первый из Трилоки[324] — мир желаний… Несомый в воронку желал остановиться, остаться. Но этот мир был нигде. И время его еще не настало. И потому напрасно «я» хватается за ветер — ветер рвется в его «руках». И створки воронки поглощают все и смыкаются.

И лишь бессильные слова моления еще звучали: «На блудницу волшебную, причиняющую сладострастие, предлагающую ложе, душа которой шатется как туча гонимая ветром, на нее, Хаома желтый, направляй оружие. На все, что служит к уничтожению тела праведника, Хаома желтый, направляй оружие».

Махакайя еще видел-слышал эту палицу, падающую безвольно и вязнущую в густой тьме.

Снова настала тишина. И ее прерывали только всхрапы верблюдов, которых выпустили пастись поблизости. Между ними ходил и старый белый Бэйхай.

Наконец дверь заскрипела и растворилась. Девгон вышел. «Третье ухо» его шапки было все также запахнуто на лице. Глаза уже не сияли и не были столь просторны.

Все ждали, что он скажет. А кто-то, наверное, надеялся увидеть, как за ним выходит сам этот Шкух Клемх. Шраманера и вытягивал шею, высматривая. Но никто больше не вышел. Зато внутрь юркнула собака. И послышался ее радостный скулеж. Все снова воззрились на выход. Но ничего не случилось.

Девгон устало молчал.

Таджика Джьотиш открыл глаза и поднял голову. И уста его растворились с тем же скрипом, что и дверь паритраны. Он что-то спросил. Девгон посмотрел на него так, словно впервые видел. А потом и на остальных обратил такой же нездешний взгляд. Потом снова взглянул на старика. И не ответил. Старик задал еще вопрос. Девгон, не оборачиваясь, уходил прочь. Он как будто не слышал или не понимал старика. Все смотрели ему вослед. И когда его фигура в белом уже маячила во вратах монастыря, за ним устремился шраманера. Махакайя подошел к двери и заглянул внутрь. Там пахло курениями и сизый дымок еще стлался по полу, таился в углах. Шкух Клемх лежал с плотно закрытыми глазами. Бледное его мокрое лицо показалось Махакайе измученным. Собака стояла на задних лапах, засматривая в сомкнутые глаза хозяина, и была в самом деле похожа на священника, как говорил марзпан Чийус. На деревянной подставке лежало что-то. Махакайя присмотрелся. Это был свиток. Махакайя сразу догадался, что это и есть берестяная книга Шкуха Клемха. Невольно он сделал шаг к книге, но остановился и повернул к двери.

Махакайя вышел. А у двери уже толпились караванщики.

Когда вернулся шраманера, Махакайя спросил, что ему говорил Девгон. Тот отвечал, что Хаома отказался сейчас поразить палицей немочь, ибо не настало время силы.

— А когда оно наступит? — спросил Махакайя.

— Когда придет Тиштрйа, — отвечал шраманера с потерянным видом.

— Когда взойдет твой Небесный Волк, — проскрипел Таджика Джьотиш.

— Долго еще ждать? — спросил Махакайя, хотя и сам знал, что нескоро.

— Ты уже будешь далеко… — проговорил старик. — И я тоже…

Махакайя посмотрел на шраманеру, хотел спросить о молитве, но тот уже уходил к паритране, мягко раздвигал любопытствующих и скрывался внутри. И в этих движениях его рук была странная осторожность, вкрадчивая грация.

— Я не успел попросить Девгона об Адараке, — проговорил Махакайя.

Старик отрицательно покачал головой.

— Это его уже не спасет, — сказал он.

— А что же может спасти? Неужели нет никакой надежды? Никакой силы?

Старик молча уставился перед собой. Наконец он вздохнул и ответил:

— Что-то есть… Но я еще не постиг что.

— Спроси! — тут же подхватил Махакайя.

Старик провел шишкастой рукой по белому мягкому ежику волос и усмехнулся, щуря посветлевшие, как-то обесцветившиеся за последние дни глаза, ставшие почти серыми.

— У кого?..

И Махакайя хотел ответить так: у своих звезд, ты же говорил с ними всю свою жизнь, и они откликаются тебе, если ты зришь звук звезд. Но промолчал и подумал, что старик сам уже похож на странную звезду или целое созвездие — Белого Ежика.

Он помог старику добраться до вихары и улечься. А сам пошел проведать Готама Крсну. Но тот все еще крепко спал, раскрыв рот. Махакайя сел рядом и принялся отгонять мухобойкой, сплетенной из тростника, мух. И он думал о только что пережитых мгновениях борьбы с беспамятством. Несомненно, это была именно такая борьба — с беспамятством чужого человека. Странного человека, укорененного не здесь и не сейчас. А где и когда?

Этого монах не мог понять, как ни старался. Иногда ему казалось, что это не он, Махакайя, думает о том человеке, а как раз тот человек думает о нем и даже видит его. Ну или слышит.

Как слышит старик звезды.

Глава 55

И уже на следующий день прибыл вестник цитадели Фарнарча Чийуса. Но прежде, чем те ушли, монах позвал Махакайю в вихару к Таджика Джьотишу.

Старик привстал на лежанке, загораживаясь от солнечного света, проникающего через верхнее окно, но тут же снова лег.

— Падачари, — проговорил скрипуче он, — я знаю, что надо твоему арабу… — Он отдышался и продолжил: — Ты говорил, что он читал стихи?..

— Да, — подтвердил Махакайя, — стихи своих соплеменников.

— И они были… как глоток студеной воды в песках… Так ты говорил.

— Не знаю… Но так мне показалось. Я толмач и ведаю, как это трудно. Мне довелось переводить много сутр с санскрита на ханьский. Адарак сначала говорил на своем родном языке, и он показался мне похожим на рокочущий и плещущийся горный ручей. А потом пересказывал уже на шаурасени[325]. За эти годы мне стал понятен сей язык. Но сам я говорю на нем плохо.

— Все равно. Так истинней… Пусть араб произнесет стихи.

— Но… зачем?

— Ты же видел, как там изукрашены стены, пол и потолок? И колонны? Фарнарч Чийус привечает мастеров керамики, мозаики, чеканщиков. Привечает и поэтов. В этом спасение араба… если… если только аргбед не помешает. Поэзия Аспанака известна: кровь, хруст костей и стенанья…

— Зачем же Чийус дает ему такую власть в своем царстве?

Старик вздохнул тяжко и ничего не ответил. Потом сказал:

— Иди. Да ведет вас Авалокитешвара.

И Махакайя с толмачом и Хайей отправились во дворец.

Но во дворец их не пустили, предложили ждать у входа. Через некоторое время и вовсе увели оттуда к мрачному дому аргбеда. Вид этого дома не предвещал ничего хорошего. Вскоре к ним вышел и сам аргбед, мощный, с тяжелой поступью, в штанах и рубахе багряного цвета, препоясанный ремнем с бляшками, на котором висели два кинжала разной длины в ножнах, покрытых жемчугом. С могучих его плеч свисал желтый плащ. На голове была шапка такого же цвета. Он пристально взглянул на монахов, и те поклонились.

— Идите за мной! — велел он.

Они обошли дом аргбеда и оказались перед квадратной постройкой из глиняных кирпичей. На площадке возвышался столб. Здесь были каменные глыбы с вделанными железными кольцами. Осмотрев все, аргбед ушел.

Еще через некоторое время послышалось звяканье цепи, и они увидели стражников, ведущих Адарака. Солнце било ему в лицо, и его грязные спутанные длинные волосы и бородка казались красноватыми. Махакайя сложил ладони в приветствии-вандане. Адарак слабо улыбнулся ему. И Махакайя пережил приступ стыда. Снова его долгое путешествие за книгами причиняло боль чужому человеку. И эта боль могла обернуться смертью. Стоят ли все книги, которые он собрал за столько лет, этого? Жизни этого отважного воина, уже потерявшего двух своих товарищей.

Махакайя хотел подойти и поговорить с Адараком, но стражники запретили, гортанно закричали на него, грозя копьями. И он отступил.

Они еще ждали, слушая пересвистыванье птиц в саду. Адарак переминался с ноги на ногу. Он спросил, как там Готам Крсна. Стражник прикрикнул на него. Но Махакайя ответил.

Адарак покосился на квадратное строение. Оттуда струился прозрачный дым, воздух над плоской крышей дрожал.

Наконец появились еще стражники и марзпан с аргбедом и еще одним человеком, невысоким, в белом одеянии, но в черной шапке с загнутым вперед верхом наподобие птичьего клюва. У него была редкая борода, покрывавшая толстые щеки в красных пятнах, толстый нос тоже в пятнах, крупные светлые глаза. И его сопровождали двое слуг.

Махакайя и монахи поклонились марзпану. Тот поднял руку в приветствии. Затем он сделал жест маленькому человеку. И тот, сложив руки на брюшке, сказал:

— Слава Ахура Мазде! Да будет над нами Аша-Вахишта! Да будет справедливо наше варах[326]. И я, датабар Гушнаспич, ручаюсь за это.

Датабар посмотрел на Адарака и возгласил:

— Vitaxt гоо apar var rextan!

— Испытание расплавленным металлом, — перевел толмач.

— Xvarastan! — снова возгласил датабар Гушнаспич, воздевая руки к небу.

— Место клятвы, — перевел толмач.

Дверь в квадратном строении открылась, и оттуда вышел Девгон в белом одеянии и в белой шапке, с запахнутым наполовину лицом, дабы не осквернять огонь, а слуги вынесли дрова, сложили их посреди площадки на каменном возвышении, затем принесли горящую ветвь и подпалили дрова. Но это был ритуальный огонь. А железо уже плавилось внутри помещения.

Датабар Гушнаспич воскликнул:

— Да станет скрытое явным! А сомнительное достоверным! И темное — светлым!

Девгон не смотрел ни на Махакайю, ни на монахов, ни на Адарака. В руке его были три прута. Махакайя уже знал, что это священные прутья — барсман, а в другой руке посох, украшенный каменьями и резьбой. Этим посохом он очертил круг перед огнем и велел туда встать Адараку. Но прежде с него сняли цепь. И Адарак повиновался. Ему предложили произнести клятву, обратив лицо к огню.

Махакайя пребывал в унынии. Фарс происходящего был очевиден. Адарак не был той же веры, что и эти люди, хотя и его божествами были огонь, солнце, звезды, дождь… И когда Девгон, помахивая перед собой прутьями и глядя на огонь, запел свою молитву, Махакайя не выдержал и громко воскликнул:

— Остановитесь!

Девгон прервал песнопение и наконец впервые устремил взгляд своих небесных глаз на него. Глаза его были как бы задернуты пеленой. Все смотрели на рослого монаха в шафрановом кашае, с обритой головой, с подстриженной очень коротко пегой бородкой и такими же усами, с густыми пегими бровями. Махакайя попросил толмача перевести. И тот повторил тонким голоском, вытягивая тощую шею:

— Остановитесь!..

— Дозвольте сказать!

Аргбед повелительно взмахнул рукой, запрещая ему говорить. Но внезапно подал голос Девгон.

— Говори!

Аргбед метнул в его сторону грозный взгляд. Но Девгон был спокоен. И он повторил повелительно:

— Говори.

— Ваше испытание тщетно! — воскликнул Махакайя. — Ибо Адарак не той веры, что и вы. Это все равно как вести суд на разных языках: датабар на одном языке, Девгон на другом, Адарак на своем…

Толмач переводил. Все внимательно слушали.

— А он прав! — Это произнес марзпан.

Сегодня он был в другой мантии, голубого цвета, на голове нарядная островерхая шапка в каменьях, длинная борода казалась тоже драгоценной, так она переливалась в лучах солнца.

— Они говорят на трех языках, — продолжал марзпан. — Датабар на одном, всем нам понятном, Девгон поет на священном языке нашей книги, араб — на своем… Верно! Но они отлично разумеют всё. Спросим араба.

И к Адараку обратился датабар, — толмач, а за ним Махакайя перевели.

Адарак ответил утвердительно.

— Вот видишь, монах, — сказал марзпан Фарнарч Чийус.

— И все же. Клятва огню сильна лишь в устах ваших, но не в его и не в моих. Я последователь учения Будды. А он учил нас не клясться ни огню, ни звезде, которые не слышат и не внимают.

Аргбед резко что-то сказал. Махакайя запнулся. Пожалуй, он сказал лишнее.

— Хорошо, монах. Мы спросим у датабара Гушнаспича, что говорит закон.

Датабар откашлялся и ответил:

— Клянущийся должен верить своей клятве.

— Но может ли он быть иноверцем? Как я — последователем учения Будды? — не отступал монах.

Датабар замешкался. Аргбед что-то сказал. Девгон молчал. Марзпан обратился к нему. Девгон ответил, не глядя на марзпана. Аргбед помрачнел. Марзпан Фарнарч Чийус оглядел всех собравшихся, задержал взгляд на чисто почти без дыма пылавшем огне и повернулся к Адараку.

— Слава Ахура Мазде! Аша-Вахишта да пребудет среди нас. Говори, араб, какова твоя вера? Во что ты веруешь?

Толмач перевел. Махакайя за ним. Адарак посмотрел прямо на марзпана и ответил:

— Я верю в Митру.

Повисло молчание, только слышно было потрескиванье дров.

Марзпан, не скрывая удивления, спросил:

— И значит — в Ахура Мазду?!

— Да, — ответил араб. — Но прежде всего в солнечного Митру.

Аргбед, не удержавшись, оглушительно ударил в тяжелые литые ладони.

— Но… если это так, — сказал марзпан, — если это и вправду так… проговори молитву ему.

Все замерли в ожидании, и только потрескивали дрова да пересвистывались птицы. Адарак попросил воды. И ему дали напиться. Он повернул лицо к солнцу, и его бородка и волосы снова стали красноватыми. Адарак начал не на шаурасени, а на своем языке. И голос его снова напомнил Махакайе звук горного ручья. Хороша арабская речь! И все слушали, пока Адарак не замолчал.

— Кто переведет это? — спросил марзпан, беспокойно озираясь. — Ты можешь сказать на понятном толмачам языке?

Адарак кивнул и заговорил. Толмач, а за ним Махакайя принялись переводить: «Солнце бессмертное, блистательное, быстроконное мы почитаем. Я почту Митру широкого выгона, тысячеухого, десятитысячеокого. Я почту палицу, благоопускаемую на головы дэвов Митрой широкого выгона. Я почту содружество, что есть наилучшее содружество между Луной и Солнцем…»

Адарак помолчал и продолжал: «Митру, всех стран царя мы почитаем, которого создал Ахура Мазда самым полным хварна из духовных язатов. Это пусть придет к нам на помощь, о Митра, высокий ахура. Солнце бессмертное, блистательное, быстроконное мы почитаем».

Кое-какие слова Махакайя не смог перевести.

Адарак посмотрел на Девгона, и тот ему кивнул. Адарак продолжил: «Митру я почту возлияниями. К нему приближусь с любовью и поклонением. Его я почту звучащим почитанием, Митру широкого выгона возлияниями, Митру широкого выгона мы почитаем хаомой с молоком и барсманом, искусством языка и мантрой, словом, деянием и возлияниями, правдиворечивыми речами»[327].

Снова настала тишина. Аргбед не мог скрыть довольной улыбки, растягивавшей его толстые губы, так что и нос его плющился. Глаза Девгона прояснились и стали огромны, как небеса над этим садом, дворцом и местом клятвы с огнем. Датабар Гушнаспич похлопывал себя по животу и кивал своим мыслям. А волосы и бородка Адарака сияли. Махакайя не знал, точно ли это так или только ему кажется. Все возможно. Как любят говорить в Поднебесной, смотри не на палец, указующий, а на луну. И это говорят не последователи учения Будды, а все. Но именно так и происходит с теми, кто принимает свое впечатление, свое зрелище за действительность. То есть все и видят палец, но не луну. Учители Индий привили ему привычку не верить сразу своим впечатлениям.

Но уже он знал, что происшедшее почти отрезало путь к спасению Адарака. То, о чем ему говорил Таджика Джьотиш уже было пылинкой… Пылинкой… Но тут и он вспомнил гатху знаменитого Хуэй-юаня, того самого, сочинившего трактат о непочтении монаха к императору, написавшего как-то Кумарадживе письмо с этой гатхой, из которой он сейчас смог вспомнить только одну строку: «Одна ничтожная пылинка способна сотрясти пределы»[328].

Как дальше? Махакайя наморщил лоб…

— Монах! — окликнул его марзпан Чийус. — Ты доволен?

— Я буду доволен, господин, если из этой груди, которую вы собираетесь прожечь горячим железом, изойдут и другие слова.

— Нам уже достаточно здесь слов! — оборвал его аргбед.

Но марзпан возразил:

— Пусть скажет. Какие слова ты еще хочешь услышать?

— Слова поэта.

Марзпан воззрился на Адарака.

— Ты… поэт?

— Я араб, — ответил Адарак.

Марзпан снисходительно кивнул.

— До сих пор мне не приходилось слышать стихов змееголовых. Неужели они способны творить стихи?.. Если так — читай!

Адарак взглянул на Махакайю, тот сложил руки у груди и склонил голову. Еще некоторое время араб раздумывал. И наконец Махакайя поднял голову и посмотрел на него прямо и с такой силой, что как будто некая пылинка соскользнула с его ресниц и вспыхнула на солнце.

И Адарак прочел на своем языке. Потом на другом, чтобы Махакайя смог перевести. Перевод его, конечно, был сумбурен, но что-то удалось передать.

Я обойду, скитаясь, целый свет,

Чтоб всем помочь, кто голоден, раздет,

Чтоб слабых защитить от произвола

И ограждать обиженных от бед.

Но если все неправда поборола —

Покину жизнь, в которой смысла нет…

Марзпан выслушал и спросил:

— Это ты сам сочинил, араб?

— Нет, — ответил тот, — Урва ибн аль-Вард. Моя поэзия иная.

— Какая же?

— Клинок Дамаска, конь. Разве могу я равняться с этими всадниками, которые скачут верхом на вихрях слов?

— И ты знаешь еще стихи?

— Да.

— Говори!

И Адарак прочитал еще:

Разве ты средство такое нашел,

Что ниспровергает судьбы произвол,

Времени сможешь осилить законы?

Или ты бредишь, гордец ослепленный?

Разве не все исчезает, как дым,

Разве хоть кто-то судьбой не гоним?

Где Сасанидов начальник, Хосрой?

Где же Шапур, несравненный герой?

Рума правители гордые где же?

Их вспоминают всё реже и реже…

Хадр, этот город за гранью оград,

Смыли, разрушили Тигр и Евфрат.

Что же осталось? Руины и тлен…

Совы летают у мраморных стен.

Замка Хаварнака мудрый хозяин

Понял, что мир ненадежен, случаен.

Может ли радовать пышный дворец,

Если погибнет и он наконец?

Те, что сокровища здесь накопили,

Разве не будут в холодной могиле?

Тщетны и слава, и власть, и успех —

Тленье в земле неизбежно для всех.

Все пролетает, проносится мимо,

Словно листок, ураганом гонимый…[329] —

а Махакайя, как мог перевел, а за ним и толмач, что далось ему с большим трудом, и худосочное лицо покрылось испариной от усердия.

Аргбед слушал, сдвинув брови, желваки под его бородой ходуном ходили, глаза были, как уголья. И когда толмач устало умолк, он разразился бранью. Толмач ее не переводил. Махакайя еще не уразумел, что к чему, но, похоже, стих задел аргбеда за живое. Да, соображал монах, там речь о Сасанидах, а шаханшах Йездигерд Третий — этой династии. Но что за город Хадр? И кто его разрушил? Неужели арабы?

— И этот стих твой? — спросил марзпан.

— Нет, — ответил араб. Его сочинил Ади Ибн Зайд из племени тамим. Он жил в столице вашей империи Ктесифоне и был советником Парвиза.

— Вот как?.. На чьей же стороне он оказался, когда к стенам города подошли ваши соплеменники?

— Говорят, к этому времени он уже умер. Но не сомневаюсь, что клятва верности царю была для него сильнее голоса крови.

Марзпан задумался. Аргбед начал что-то говорить ему. Марзпан слушал, оглаживая бороду в колечках.

— Да пребудет над нами милость Ахура Мазды! — провозгласил марзпан. — Пусть Митра, которому ты предан, сделает жгучее железо прохладным, как ручей.

И он повернулся к аргбеду. Тот отдал приказ, и двое служителей подошли к арабу, подвели к каменным квадратам и, заставив лечь, вдели его руки в железные кольца и привязали их. Одежду на его груди распахнули.

Из глиняного дома вышел служитель с железным сосудом, зажатым большими клещами. На руках его были толстые белоснежные рукавицы. На голове белая шапка, закрывавшая пол-лица.

Махакайя уставился в землю.

И в этот миг раздался голос Девгона. Махакайя поднял голову. Девгон обращался к датабару. Тот, выслушав, отвечал сначала уверенно, потом как будто против воли, как-то виновато посматривая на аргбеда. Служителю с расплавленным металлом приказали остановиться. Он замер, держа в клещах сосуд, над которым струился жар. Девгон уже что-то говорил марзпану Фарнарчу Чийусу. Потом заговорил датабар Гушнаспич.

— Что они говорят? — спросил Махакайя у Пуньятара.

Толмач отвечал, что… раз араб приверженец истинной веры, то… тогда… к нему в полной мере должен быть применим… закон варах. Аргбед возражал, но Девгон настаивал, что это дело о клятве, а не о договоре. А коли так… то… тогда и должно быть испытание другое.

— Другое? — переспросил Махакайя.

Толмач замолчал, слушая. Марзпан вскинул руку, прерывая спор Девгона и аргбеда. Фарнарч Чийус о чем-то прямо спросил датабара Гушнаспича. Тот ответил. Толмач не успел перевести этот ответ, как заговорил марзпан, и Пуньятара перевел уже его речь:

— Да пребудет над нами благость Ахура Мазды! Ты, араб, проявил мужество и не отступил от бога правды Митры и Аши-Вахишти. И наша милость безгранична! Твое испытание будет другим.

И он жестом велел удалиться служителю с клещами и сосудом.

И тут Махакайя вспомнил вторую строку гатхи Хуэй-юаня: «И, силу обретя, обрушить горы».

Но, похоже, пылинкой были не стихи этих странных арабов, а… что же?

Мужество Адарака.

Глава 56

Но еще было неясно, чем все закончится. Марзпан велел заменить испытание расплавленным железом на другое — водой. Девгон утверждал, что таков закон, огнем испытуется нарушитель договора, водой — нарушитель клятвы. И датабар, судья, подтвердил это.

И все переместились за стены города, на берег реки. Весть о предстоящем действе быстро разлетелась, и к реке стекался народ. Здесь были женщины в легких разноцветных накидках поверх простых одеяний, дети, босоногие и в обувке, ремесленники с жилистыми коричневыми руками, крестьяне, степенные мужи в шапках и тюрбанах, хлопковых и холщовых штанах и рубахах, некоторые в плащах. Из монастыря вышли монахи.

Марзпан восседал на украшенной колеснице, запряженной двумя вороными конями. Аргбед — верхом.

Когда все было приготовлено, Девгон, стоя у воды, пропел молитву, и не на языке «Авесты», а на понятном всему народу языке, и толмач переводил, как мог.

Я буду почитать воду — Арэдви Суру Анахиту,

с широкими бродами, целебную,

противодэвовскую, учения Ахуры,

почитаемую в плотском мире,

восхваляемую в плотском мире,

посевы растящую, праведную,

стада растящую, праведную,

живые творения растящую, праведную,

счастье растящую, праведную,

страну растящую, праведную.

Которая очищает семя всех, кто мужеского пола,

которая очищает чрево всем, кто женского пола, для рождения;

которая всем, кто женского пола, дает благие роды,

которая всем, кто женского пола,

приносит урочное молоко[330].

Это было восхваление вод. Девгон пел его над струями реки.

И он пролил в воду молоко.

Затем прочел молитву Апам-Напату, Сыну вод, но тут толмач совсем сбился, закашлялся, и, пока искал воды, молитва. закончилась. И стало тихо. Смолкли разговоры в толпе. К воде подводили араба. Его волосы и борода упрямо золотились в солнце. Вели его четверо служителей в белых одеяниях и белых шапках. Вскоре к ним присоединился и пятый. Все они вошли в реку. Река обмелела и едва достигала колен. Они остановились и оглянулись на берег. Аргбед подал знак, и на берег вышли лучник и бегун. Оба тоже были в белых рубахах и штанах и в белых шапках.

Махакайя вдруг обратил внимание на холм с монастырем. Хотя было далеко, но ему показалось, что среди монахов появились еще двое: белоголовый старик и сутулый, пригибающийся Готам Крсна.

И стало еще тише, так тихо, что все услышали журчание воды вокруг ног стоящих в реке людей. И Махакайя увидел вместо араба стайку изумрудно-синих-оранжевых птичек или даже стрекоз. Или — рыбок. Да! Полупрозрачные рыбки были его дхармами числом семьдесят два. И сейчас их хотели отпустить на волю. Что их держало вместе? Трудный вопрос. Может, имя — Адарак. Но это и не имя, а прозвище — Рыжий. Это признак имени. На самом деле араба звали А Ш-Шарран. Странное имя. Словно шелест и хруст песка под ногами верблюда. И сейчас от этого звука ничего не останется. Кем и когда вновь соберутся рыбки стайкой? Куда их вынесет река? Их соберет новое имя. Где тогда будет сам Махакайя? И все монахи этого монастыря?

Махакайя много думал о смерти. Ему хотелось бы уйти по-другому, так, как уходили многие монахи. Как, например, Ши Тань-хуэй, совершенно здоровый старик семидесяти трех лет, который после полуденной трапезы сообщил сангхе монастыря Шанминсы в Цзинчжоу о своей кончине; и сразу после еды он лег в своей келье на правый бок и скончался. То же и Ши Дао-ли, превосходный толкователь сутр и сочинений Лао-цзы и Чжуан-цзы, способный по семь дней находиться в позе созерцания — дхьяна: побывав на собрании Кумарадживы, он прочитал проповедь, потом молился несколько дней и умер, будучи совершенно здоров. Ши Тань-цзе, правда, заболел в семьдесят лет, но, сказав, что желает возродиться на Небе Тушита, он тут же радостно просиял ликом и умер.

Эти рассказы о монахах, чего-либо добившихся в своей жизни, были в ходу среди мирян и монахов Поднебесной, их долго и упорно собирал один монах именем Хуэй-цзяо, пока не составил труд «Гао сэн чжуань»[331]. Жил он почти сто лет назад. Но эти рассказы благодаря ему все еще помнятся. Он еще составил комментарии к «Нирвана-сутре»…

Ниббана — почему-то именно на языке пали это слово Махакайе было больше по сердцу — то, к чему и стремились и стремятся все монахи. Не просто смерть, а выход из темницы. Или — в буквальном переводе — безветрие…

Мысли эти неслись сейчас в остриженной голове монаха, словно стрелы, будто некий лучник пускал их с бешеной скоростью одну за другой, тогда как тот лучник в белом все еще медлил, глядя на Девгона. И Девгон тоже стоял неподвижно и просто смотрел перед собой.

Цепь следствий и причин привели араба А Ш-Шаррана к этой реке. Сначала из Дамаска — если он действительно родом оттуда — в Персию, потом в Индию и к великой реке, на берегу которой разыгралась схватка с разбойниками и слоном.

Махакайя вздрогнул, как будто вновь услышал буханье огромного тела, бросившегося в воду.

Но внизу была совсем другая река, тощая и жалкая. И в ней собирались попросту утопить этого рыжеголового по-юношески стройного и несгибаемого воина. Хотя лет ему уже было, наверное, столько же, сколько и монаху.

Пылинка… Пылинка… Какая еще пылинка могла спасти его?

Пранаяма — вот что. Правильное дыхание. Извечный ветер, заключенный в нас. Обузданное дыхание. Однажды А Ш-Шарран увидел, как Махакайя предавался этой второй ступени йоги: глубоко вдыхал одной ноздрей, правой, зажимая другую и обновляя солнечный ток, и с силой выдыхал через левую ноздрю, обновляя лунный ток, — и засмеялся, сказав, что монах похож на трубача. Махакайя попытался объяснить ему, что ветер пронизывает все наше существо; это тот ветер, который образует круг в начале новой кальпы вселенной, который веет в акаше, — и акаша, пространство звука, есть в нашем теле, это чакра чистоты, шейного узла, или лотос с шестнадцатью лепестками; и замедление ветра ведет к глубокому созерцанию и успокоению, которое дарит ясность уму, а дальнейшее замедление тормозит и само время так, что оно почти останавливается; Кесара, йогин, обучавший его, мог задерживать дыхание на долгое время и вовсе остановить этот ветер бытия. Когда Махакайя все это поведал А Ш-Шаррану, тот ответил, что полностью вверяет свой ветер судьбе, которая не зависит ни от какого дыхания. Махакайя отвечал, что дыхание судьбы и есть ветер, которым можно овладеть. Это сравнение, видимо, пришлось по душе знатоку бедуинских стихов, и он попросил поучить его. Конечно, он так и не овладел вполне пранаямой, не хватило терпения. Но все же Махакайя надеялся, что те несколько уроков сейчас пригодятся… Или нет?

Вот — от дыхания и зависит жизнь. И дыхание араба сливается с дыханием судьбы. Какое из них оборвется раньше?

Девгон, видимо, давал А Ш-Шаррану возможность успокоиться, освоиться в реке, чтобы, собравшись с силами, выдержать грядущее: набрать полную грудь воздуха и не дышать столько, сколько он сможет. Вернее — столько, сколько понадобится этому бегуну, чтобы догнать стрелу и вернуться. Не догнать, конечно, а найти ее, поднять и прибежать назад.

Махакайя пристально смотрел на лук, стараясь понять, каков он. Луки бывают разные. Хороший лук делают год и больше, составляя его из древесины особых пород. И он бьет далеко и служит долго. Другие луки делают быстрее, и стрела из них может поразить только близкую цель. Какой лук Девгон дал лучнику? Но тут распоряжался еще и датабар Гушнаспич, да и аргбед все время хотел командовать. Он был недоволен, что испытание заменили. Значит, у А Ш-Шаррана был шанс? Спасительная пылинка… На самом деле, от пылинок и зависит наша судьба, думал Махакайя. И только безумцы не понимают этого и заставляют тысячи тысяч скакать с копьями и луками, катить осадные орудия, гнать колесницы с лезвиями на колесах в толпу, направлять на людей боевых слонов. И почему-то этим безумцам подчиняются остальные. Причиной тому — авидья, невежество. Они не ведают истины пылинки. И думают, что способны ворочать глыбами, не повреждая узора судьбы. Тогда как узор этот — из паутины. В сражениях, нашествиях перемешиваются дхармы, рвутся все нити, сознание омрачается еще сильнее, — оно подобно увязшей в грязи повозке, подобно лотосам, изодранным и затоптанным в этой грязи. И так они и поступают, полководцы и правители, втаптывают в грязь лотосы сознаний, ибо их авидья, их омрачение подобно песчаной буре, которая неистовствует не день и не два, а годы и годы — всю их жизнь.

И этот марзпан Фарнарч Чийус, который держится с таким достоинством и, судя по всему, умен, захвачен вихрем авидьи. Можно знать очень много, но неведение главного и погружает в черный вихрь грязи. Повреждая любую жизнь, повреждаешь себя. В Индиях это известно с давних пор. Упоение в битве, упоение чужой смертью, кровью — есть упоение нечистотами.

Еще хуже то же — не в битве.

…И Девгон что-то провозгласил и воздел длань с барсманом. И как будто нож рассек небеса помыслов Махакайи. Этот возглас был как нож. Лица пятерых вокруг араба были обращены к нему. Сам араб смотрел в воду. Лучник поднял лук и наложил стрелу. Бегун изготовился.

Девгон воскликнул и махнул барсманом. Лучник пустил стрелу. Бегун сорвался с места, а А Ш-Шаррана погрузили в воду.

Вдруг Махакайя услышал легкий топот — это был звук стоп бегуна. Высохшая трава похрустывала под ним. Белая рубашка трепетала на его теле. Он бежал действительно быстро — быстро, как только мог. Бежал туда, куда унеслась стрела с белым оперением. Стрелы, конечно, нельзя уже было рассмотреть, она упала где-то среди степной травы и верблюжьих колючек. Оставалось надеяться, что бегун не только быстроног, но и глаза его остры. Он мчался, как антилопа. Толпа, затаив дыхание, следила за ним. Не слышно было ни одного голоса. Даже дети хранили молчание.

Махакайя перевел глаза на реку, в которой стояли пятеро: четверо держали араба за руки и ноги, а пятый — его погруженную в воду голову. В небе плыла пелена, и река сейчас была серо-синей.

Махакайя отыскал взглядом старика Джьотиша и Готама Крсну, если это были действительно они.

Карма всех, находившихся здесь, сейчас повреждалась. Ее отяжеляли эти мгновения. Марзпан Фарнарч Чийус всех увлекал за собой, как вожак стаи. И Махакайя увидел тропы земли, по которым во все стороны бежали людские стаи, они рыскали и рычали, вздымая не одну пылинку, а тучи пылинок, мириады пылинок, столько, сколько песчинок на брегах Ганги. И в этой мути и злобе свершалась кальпа за кальпой. И лишь иногда наступало просветление — когда в мир являлись будды, когда стае преграждали путь бодисатвы и архаты… Но они их сметали и устремлялись дальше, дальше, полные бессмыслия и жажды славы, крови, нечистот. И это была карма Земли. Среди бесчисленных миров — наихудшая. Махакайя сейчас и видел Землю, набухшую кровью, насилием и несправедливостью, как…

Но вдруг послышался вздох, раздались возгласы. Махакайя глянул в ту сторону, куда улетела стрела: и вот бегун уже спешил назад и в поднятой его руке трепетало белое оперение.

Махакайя сложил ладони перед грудью и посмотрел на серую, словно омертвевшую, реку, пытаясь удержать живительную пылинку в сознании. Он собрал всю свою волю и направил ее на эту былинку и не заметил, как перестал дышать сам.

Бегун мчался по выжженной солнцем земле, как вестник богов, вестник ветра. Он достиг толпы и устремился к реке. И встречный ветер сорвал с него шапку. Вестник тут же метнулся за ней, подхватил — и миг был упущен, все уже разрешилось. Серая река вдруг вспыхнула золотой рябью. Ветер снес с солнца пелену. И Махакайя ослабел, ссутулился. Лицо его свела судорога, и он обессиленно вдохнул.

А по реке шла золотая рябь, будто множество рыбок свободно плавали там и резвились. Люди в реке ослабили хватку, распрямились, когда бегун достиг воды.

Да, стайка золотых рыбок была свободна.

Но тут раздался возглас Девгона. Служители взглянули на него. Девгон пошел к ним, повелительно что-то крича. И они нагнулись и, подхватив безвольное тело, вытащили его на берег. В толпе зашумели. Люди придвинулись к реке, заслоняя берег и тех, кто там был.

— Что он сказал? — спрашивал Махакайя.

Но толмач уже тоже сошел вниз, и вокруг были только незнакомые горожане.

Махакайя пошел за всеми, но к арабу и Девгону было не протолкнуться. Что же там происходит? Махакайя взглянул на небо, — огненное око вновь задернула пелена, словно лицо Девгона и его помощников.

Вдруг все замерло, стихло — и, наверное, река.

Сколько это длилось, неизвестно.

И снова мир ожил, раздался надсадный мокрый кашель, люди задвигались, загалдели.

Сзади послышались окрики, все оглядывались на воинов, которые пробивали дорогу колеснице. Махакайя встретился взглядом с глазами Фарнарча Чийуса в голубом одеянии, в высокой зеленой шапке с драгоценной диадемой; в ушах его покачивались золотые серьги, борода лоснилась и чернела. Позади ехал аргбед. Колесница остановилась. Махакайя наконец увидел берег, лежащего А Ш-Шаррана и людей в белом.

Марзпан Фарнарч Чийус возвысил голос. И толпа стихла. К колеснице приблизился Девгон. Он что-то отвечал. Марзпан поискал кого-то глазами и окликнул. Вперед выступил датабар Гушнаспич с пятнами на лице. Марзпан вопрошал его. Тот отвечал сбивчиво и неохотно, бросая взгляды на аргбеда.

Махакайя ничего не понимал.

Люди опять зашумели, кто-то крикнул.

И тут служители склонились и подняли под руки А Ш-Шаррана. Шатаясь, он встал. С потемневших его волос и бородки стекала вода, глаза блуждали.

Марзпан поднял обе руки, и все затихло. И он заговорил торжественно и громко. В конце своей речи он поискал глазами Махакайю и, увидев его, указал на араба и что-то еще сказал. Затем его возница потянул за нарядные вожжи, и вороные кони начали пятиться, пятиться, и колесница покатилась медленно назад. Махакайя решил склониться. Что он и сделал, сложив руки перед грудью. И так стоял, пока колесница не развернулась и не уехала в город, сопровождаемая аргбедом и воинами. Махакайя сейчас готов был перечить Хуэй-юаню. Иногда монахи должны оказывать почести правителю.

Глава 57

Бацзе, салют!

Я знаю, саду цвесть. Пишу из моего воронежского деревенского пространства. Из моего цветущего и зеленого пространства — в твое, выжженное солнцем. Стараюсь по новостям из телевизора и газет что-то понять: как там у вас? Ты-то молчишь почему-то. Да если и напишешь, так ничего толком не расскажешь. Ясно, конечно, почему.

Надеюсь, Пандора в чадре и Марс в чалме к тебе благосклонны. Хотела бы увидеть этот твой город Газни. А на самом деле — нет. Или только его сады. Ты в последнем письме красочно описывал загадочный сад за стеной.

Тема эта для меня актуальна. На лето нам задали разработку концепции идеального града. О, мы вмиг стали такими Томмазо Кампанеллами. Он ведь не только фантазировал как мыслитель-писатель, но еще и чертеж Града Солнца наваял. Ну прямо скажем, примитивный план: окружность, разделенная четырьмя крестообразными проспектами, сходящимися у центрального святилища, от которого, в свою очередь, расходятся концентрические круги улочек. Жить в таком городе — скучища, хоть называй его Городом Солнца, хоть Луны или Марса…

Все началось с туманной Англии. Лондон к двадцатому веку стал промышленным монстром, вот один мечтатель и тиснул книжечку «Города-сады будущего», звать его Эбенизером Говардом, социолог-утопист, не архитектор, а вот поди ж ты. Да, сперва эта книжечка называлась очень незатейливо: «Завтра». И — ни тук-тук. Тогда он уже назвал по-другому. И пошло-поехало. Идея его проста: вблизи гигантов нужны города-сады. Типа городов-спутников, как наш вот Зеленоград. И два таких города-сада ему удалось построить вблизи Лондона. Но в первом жителей было всего 14 тыс., во втором — 7. После Второй мировой снова ухватились за идею и построили аж 14 таких городов. Думали, в них переселятся из Лондона, Глазго и др. до миллиона человек. Ан нет. Всего 200 с чем-то тыс. захотели там проживать. Увы и ах. Тогда идею подкорректировали: пригород-сад. И земля дешевле, и воздух другой, зелень, все такое. Но в большинстве своем туда тянулись не лондонцы и глазговцы, а, как в Москву — лимитчики, ну, типа того. И все равно в центре жить лучше. Об этом говорит статистика. Не нужен нам ни воздух, ни цветы с кронами, дайте угара газового, шума вавилонского, тесноты, пестроты, мельтешенья и всего такого прочего ядовитого и желанного. Вот как на рисунках еще одного фантазера, но уже архитектора итальянца Сант-Элиа, в его серии «La Città Nuova» («Новый город»): весь город — это машина. Кругом механизмы, между домами мосты, галереи, переходы, какая-то жуть, но все соразмерно друг другу и образует целостный гигантский организм или, скорее, какой-то великий мотор. Жаль, что парень погиб в окопах Первой мировой, может, в дальнейшем он и сумел бы соединить свой град-мотор с градом-садом того британца Говарда.

А вот именно это нам и предложили сделать. И мы теперь думаем, чертим, рвем и кромсаем. В печку бабы Лизы летят аэропланы моих проектов. Всё — не то. Никак не могу уяснить, что же должно быть в центре. Памятник? Кому? Может, именно ему, футуристу-архитектору Антонио Сант-Элиа в шляпе и с трубкой?.. Сразу задумываешься, как изобразить дымок… Его Città Nuova исполнен какого-то космического духа. Как будто он начитался современных фантастов, Айзека Азимова. Его «Железнодорожная станция в Милане, 1914 г.» как будто не в 1914 году находится, а в 4191-м — и на неведомой планете. Прибывают туда межгалактические поезда. Ту-ту, ваша станция Милан 235-го уровня, на выход.

Меня это вдохновляет, честно говоря. Чувствую, как становлюсь футуристкой. Удалось отыскать в Воронеже при помощи сестры его манифест — и это музыка и песня. И теперь и мне хочется «сокрушить все, что является нелепым, тяжелым и противоположным нам (традицию, стиль, эстетику, пропорции) и определить новые формы, новые линии, новую гармонию профилей и объемов. Создать архитектуру, которая соответствовала бы специфическим условиям современной жизни, нашему мировосприятию — и это стало бы ее эстетической ценностью. Эта архитектура не может быть покорной ни одному закону исторической преемственности. Она должна быть новой, как ново состояние нашей души…»[332]

И вот я хожу, цветы бабушкины поливаю, как сомнамбула, и думаю, как создать железобетонный сад? Рассматриваю картинки Сальвадора Дали и Дельво, Магритта, Кирико, Эрнста, Чюрлёниса — всё благодаря сестренке, Татьяне Ильиничне. Это настраивает на футуристический железобетонный город-сад. Ну то есть на размышления о нем. Например, у Магритта «Шторм»: стоят три объемные геометрические фигуры, прямоугольные, синеватого цвета, на зеленоватой плоскости, на черном фоне, а над ними и мимо них плывут беловатые, сизые и темные облака. У меня сразу ассоциация — наши многоэтажки, только без окон и дверей. Все освещено косым светом, фигуры отбрасывают тени. И где-то на краю плоскости, позади этих кубов, как будто крошечный сгусток краски. И я в него впериваюсь. Похоже на человечка? Или нет? Не человечек? Так что это? Стас! Мне становится не по себе от этой картины. Я думаю о тебе. Ведь это ты там, за колоннами каких-то афганских геркулесовых кубов на самом краю пустыни, только вовсе не зеленоватой, а кирпичного цвета. Почему ты не пишешь? Куда деваются письма? Или мои пропадают? Кто их читает? Сегодня ночью я проснулась на сеновале и поняла, что мои письма к тебе точно читает кто-то другой. Это не просто не очень-то приятно, а по-настоящему ужасно. Такое чувство я пережила. И посапывающие рядом племянник с племянницей показались мне персонажами какой-то картины этого Рене Магритта. Знаешь, полная безмятежность их сна, а в щели сеновала попадает свет то ли фонаря, то ли звезды. Томительно. Как-то душно. Хотя бы подул ветер. Когда это происходит, на сеновале становится чудесно. А в этих картинах Магритта нет никакого ветра, нет вообще движения. Нет воздуха. Это какая-то пустота, ей-ей. И у всех этих сюров то же самое. И главенствует какая-то арифметика и геометрия. Это мир чисел. Только числа обрели образы: «Домашний ангел» Эрнста — вздыбившиеся девятки, «Потерянный жокей» Магритта — восьмерки и 12 на лошади 14, «Меховой чайный прибор» Оппенгейма — 100, «Меланхолия и мистерия улицы» Кирико — 1000, а может, уже и 1 000 000, там фигурка бегущей девушки с развевающимися волосами, перед собой она катит колесо — ноль, у стены дома два тележных колеса, а по длинной стене другого дома тянется ряд арок, их вообще-то 15, я посчитала, и сверху 13 квадратных окон, так что нолей там больше шести, и тогда это не миллион, а — 10^30, и это называется нониллион. Архитектура — тоже числа. Поэтому и тянет все-таки рассматривать эти вымученные картины.

И я лежу на сеновале без сна и думаю.

Думаю — о тебе.

Расстояние — тоже числа. Между нами, по крайней мере, поменьше нулей, чем у той девицы Кирико, ну если мыслить в километрах, а не в метрах, конечно. Сколько вообще-то? Тысяч пять километров? А моя мысль одолевает это расстояние в мгновенье ока. И она уже у тебя. В Газни ведь тоже еще ночь. Разница между нами в полтора часа. У тебя время быстрее: здесь два часа ночи, в Газни — три с половиной. Мне можно дольше поспать. А тебе скоро вставать. Хотя — тоже еще поспишь. И может, мы встретимся во сне. В картине Магритта «Империя света» — явно предрассветное небо, синее с белыми облачками, а на переднем плане три дома, двухэтажные и трехэтажный, фонарь горит на столбе, мостовая, деревья, какая-то бельгийская или французская глубинка; но странность здесь вот какая — небо предрассветное, а в одном доме и во втором окна освещены: три окна и два окна, и только третий дом погружен в полный сон, а в этих двух кто-то не спит — кто и почему? А почему я не сплю в воронежском селе? И мои глаза как окна. И я воображаю город-сад. «Империя света»? Хорошее название. Таким и надо сделать название города-сада будущего. Корбюзье тоже проектировал такой град, он у него назывался «Лазурным городом». Ну прям Лазурный берег. Ой, сбрехала, сорри, — «Лучезарным», вот как. У него там в центре стеклянные небоскребы. Это город на 3 млн жителей. А площадь 70 кв. км. В Париже — 2,5 млн на площади 105 кв. км. То есть Корбюзье все уплотнил, но при этом каждый житель его града получит щедрую порцию солнечных лучей, так у него все там продумано и выверено, — потому и Лучезарный город. Но со стеклом проблемы, они выявились, когда все кинулись городить стекляшки: зимой холодно, а летом жарко, как в парнике. Этого маэстро не предвидел.

Да, в городе должно быть светло. В центре — свет.

А в центре многих городов — пустота, кстати. Навскидку — Москва. Да и Рим с Парижем, в Ленинграде — Стрелка Васильевского острова, площадь Сан-Марко в Венеции. Вот о каком городе я мечтаю. По-моему, лучший город-сад — это город-аквариум. Вода — то же зеркало. Она удваивает свет. Бликует, движется. А если еще сделать зеркальные окна — они прочнее и теплее обычных и не создают парникового эффекта, как стекла, — то вообще будет шик и блеск, как думаешь? А, мой сонный перс? Айда в Венецию? Я вот раскудахталась про сюрреалистов и футуристов, а больше всего мне нравится, знаешь, кто и что? Камиль Коро, его «Утро в Венеции», и всё тут! Гениальная свежесть и веяние сине-золотого ветра, даже запах есть, это запах воды и коры, наверное, потому, что много коричневого светлого, ну и гладь водная рядом. Монах в красной шапке топает с сумой. Какие-то кумушки у стены Дворца дожей, еще несколько фигур, а с ними перекликаются скульптуры на крыше библиотеки Сансовино и вокруг купола церкви Санта-Мария-делла-Салюте за каналом. А с фигурой монаха — скульптура крылатого льва на колонне. Монах идет навстречу солнцу. И лев туда же летит. И я с ними — на восток, отклоняясь к югу, в сторону Газни, к императору моего света.

Л.

Глава 58

На рассвете маленький караван выходил из монастыря Приносящего весну фламинго. Невольное затворничество на этом холме вблизи города Хэсина закончилось. В путь решили выступать немедленно, хотя и Готам Крсна, и А Ш-Шарран были еще слабы, но лучше было не искушать судьбу и уходить отсюда как можно скорее. Кто знает, что может прийти в голову аргбеду, какие еще испытания захотят учинить эти люди, омраченные авидьей.

Тело А Ш-Шаррана не отнесли куда-то на скалы, как это у них заведено, чтобы птицы очистили кости. И сейчас два стервятника кружили над холмами со скальными выступами, на которые жители и сносили своих мертвецов, и только поглядывали вниз в ожидании добычи, — а ее не было.

Самый лучший час для начала пути — раннее утро, когда еще не свирепствует солнце и воздух свеж. Да и соглядатаев нет.

Но монахи, почти все, вышли провожать их. Только Таджика Джьотиш остался на плетеной кровати. С ним Махакайя простился еще вечером.

Старик был совсем плох и слаб. Но смог поговорить с ним.

Сперва Махакайя поведал о спасении А Ш-Шаррана, хотя старик и так уже все знал, но ему хотелось услышать новые подробности.

Все решила… пылинка. Все решил… ветер. Оплошность бегуна дала повод Девгону вмешаться; он велел откачать испытуемого. И попытка удалась. Правда, возник спор, каков истинный исход этого испытания. Виноват ли бегун? Если бы он достиг воды с непокрытой головой, это нанесло бы оскорбление Сыну воды — Апам Напату. И это поставило бы под сомнение все испытание.

Но араб захлебнулся, не дотерпев, пока бегун коснется стрелой воды. Значит, он клятвопреступник?

Датабар так и расценил случившееся.

Но Девгон предложил подумать хорошенько, почему ударил ветер. Только по одной причине — Ваю вмешался в испытание. Ваю — божественный Ветер, дыхание жизни, дыхание самих богов, как всем известно.

И все с этим вынуждены были согласиться. Но датабар попытался возразить, заявив, что истинное намерение Ваю, остается сокрытым. Хотел ли он таким образом спасти араба? Или, наоборот, уничтожить?

И Девгон отвечал, что Ваю указал на несправедливость этого испытания.

Датабару ничего не оставалось, как только согласиться с его доводами. Но он заметил, что, возможно, арабу надлежит присудить семьсот ударов плетьми. На что Девгон напомнил о заточении араба, в котором ему довелось уже испробовать и цепи, и плети. Да и сегодня он умер и, побывав на мосту Чинват, вернулся. Всего этого достаточно.

И Фарнарч Чийус милостиво признал правоту Девгона.

— А однажды вихрь ветра унес жизнь, — вспомнил Махакайя. — Это случилось в прежние времена в монастыре, что в горах Лушань, где пребывал строптивый Чжу Дао-шэн, внук начальника и сын чиновника, порвавший с мирским. Уже в пятнадцать лет он проповедовал. Возмужав, сочинял трактаты и толковал сутры. И по-своему истолковал принесенную сутру ниббаны, еще не полную. Сангха возмутилась и прогнала его. Но когда получили полный текст, уразумели, что гонения напрасны. А монах этот уже жил в горах. И он истолковал сутру ниббаны для монахов еще раз, поднявшись на возвышение. И тут налетел пыльный вихрь, коснулся его, и монах мгновенно умер. А нашего иноверца ветер спас…

Тут Махакайя привел две строчки о пылинке.

— В этой пылинке… — проговорил Таджика Джьотиш, — вода и ветер… огонь и стихи… солнце… Митра — их бог солнца. Веру в него переняли солдаты Рима. И вот он… твой араб… Среди песчинок Ганги он отыскал одну — песчинку жизни. Так истинней…

— В этот момент я взывал к Авалокитешваре, — сказал Махакайя.

Старик вздохнул и ответил, что он тоже не раз взывал к бодисатве милосердия, но не всегда бывал услышан… и чаще — не услышан вовсе. Верно, по слабости призыва.

Махакайя признался, что в самый последний момент смирился с неизбежным и отпустил на волю бьющихся рыбок.

— Каких еще… рыбок? — с трудом спросил старик.

Махакайя рассказал о солнце и ряби и о рыбках-дхармах.

— У Дхармы[333], — отозвался старик, — восемьдесят четыре тысячи врат… И во все ли ты успел заглянуть, Падачари? Научился ли ты этому?.. В одно мгновение заглядывать в них, ища спасения себе или кому-то еще…

— Нет, Таджика Джьотиш, этому я так и не научился, — отвечал Махакайя. — Мой ум не столь быстр. Хотя в Наланде йогин Кесара учил меня уходить в рощу во время грозы и сосредоточиваться на молниях, чтобы оседлать их.

— Чему еще он учил тебя?

— Созерцанию солнца и луны и мгновенному освобождению от них, от их света, формы. Такое сосредоточение он называл лишенным семени или надутым парусом без ветра. Сначала сосредоточение различает форму, потом только свет, потом — ничто. Это и есть бесстрастие. И он называл это высшей целью истинного знания. И говорил о тонких ступенях этого: избирательность, что еще грубо, умное сосредоточение, что уже тоньше, затем внутренний подъем блаженства и только самость, то есть сознание единства с собственным «я»… Которого, как мы знаем с тобой, нет. Но йогин так не считал. Ну и далее — остановка сознания. Парус надут без ветра, лодка движется хоть по течению, хоть против течения.

— И… что дальше?

— Так обретается семя всезнания. Познание прошлого, настоящего и будущего. И проникновение в чужое сознание. И даже в сознание, еще не рожденного человека.

— Будущего ведь нет. Как и прошлого…

— Но Будда предсказывал конец Учения. Через пятьсот лет после паринирваны.

— …И уже столько лет минуло… — тихо проговорил старик. — Как же Дхарма может закончиться?

— В Индиях мне приходилось видеть совсем опустевшие монастыри, монастыри, в которых поселились обезьяны, и змеи, и шакалы, и совы. Монастыри, в которых трепещут листвой деревья, зеленеют травы, а каменные изваяния покрыты трещинами, и у них отваливаются уши, носы, руки.

— Неужели?..

— Да, так. Вот почему мой караван книг подобен кораблю Заратуштры, о котором ты мне рассказывал.

— Нет, — слабо возразил старик. — Не корабль… и не Заратуштры. Это был первый человек Йима. Ахура Мазда предупредил его, что настает великая зима, а потом — потоп, и надо строить Вар… Это не корабль… крепость на горе. И тот так и сделал, и сохранил там семена всех растений, семена всех животных и семя людей… — Старик закашлялся. — Этот Йима был поумнее такого же человека у иудеев. Вот у того, говорят, был корабль… Но он его нагрузил не семенами людей, животных и растений, а людьми и животными.

И так они говорили допоздна.

Таджика Джьотиш спрашивал, довелось ли Махакайе найти ответ на вопрос об атмане. Ведь Таджика Джьотиш уже чует порог, как говорится, за которым его ожидает — что? До ниббаны он так и не сумел подняться. Хотя много смотрел вверх — на звезды… Ниббана, конечно, не среди звезд, но все же так легче ее себе представить: находя черные провалы среди звездных троп, островков.

Махакайя отвечал, что он видел однажды купавшихся ночью мальчишек в Да-Хае, Индийском океане, когда они бросались в воду, тела их охватывало голубоватое свечение. Может, так и будет в черном провале ниббаны.

В Поднебесной, говорил Махакайя, споры об атмане и анатмане[334], не утихают, наверное, до сих пор. По крайне мере, раньше они были горячи. Начал сам патриарх Хуэй-юань, написавший трактат «Рассуждение о неуничтожимости духа».

— И ваш патриарх это утверждал? — проскрипел, а точнее уже почти прошептал Таджика Джьотиш.

— Да, — отвечал Махакайя, — но никто так и не узнал, зачем он это делал. Думал ли он сам, что шэнь — дух — есть и он неуничтожим?

— Зачем же тогда… говорить об этом…

— Для мирян Поднебесной, — ответил Махакайя. — Нет, все-таки первым начал не он, а другой, звали его Хуэй-линь…

Тут раздались какие-то скрипуче-булькающие звуки, Махакайя умолк, всматриваясь в лежащего старика, чьи худые плечи сотрясались. Оказывается, он смеялся, нашел в себе силы.

— В ваших именах путаешься… как в верблюжьих колючках…

— Этот Хуэй-линь, — продолжал Махакайя, — в своем трактате ниспровергал учение Будды.

— Он был мирянин?..

— Нет, монах. Приближенный государя. Но вот написал трактат «Рассуждение о белом и черном», в котором отрицал неуничтожимость духа тоже. Но не для того, чтобы быть во всем согласным с Учением. Он называл Будду варваром и доказывал, что никаких перерождений нет. Его поддержал наблюдатель звезд Хэ Чэнтянь. А потом ученый муж, писавший «Историю династии Поздняя Хань», Фань Е.

— Звездочет? — проскрипел старик.

— Да. Но говорил о листьях, а не о звездах: они опадают, но не уносятся потом никуда, а сгнивают, мешаются с прахом.

— Звезды? — не понял старик.

— Листья.

— А звезды сгорают… — пробормотал старик.

И Махакайя продекламировал:

Как в конце космической эпохи огонь

Не сможет сжечь пустое пространство,

Точно так же старость, болезнь и смерть

Не могут спалить дхармовый мир…[335]

— Это твоя гатха?

— Нет. Сарамати. Из его трактата о том, что в дхармовом мире не существует различий.

Старик помолчал и молвил:

— А она хороша… И очень хороша, когда огонь уже подбирается… И в нем исчезнет только моя кашая, исчезнет мой посох, патра, сандалии, волосы, которые я уже устал за столько лет сбривать… И глаза, которые столько ночей считали звезды… Но… но мое пространство останется. Так истинней?..

— …наполненное звездами, — откликнулся Махакайя.

— Жаль, — проговорил старик с одышкой, — жаль, что мы не потолковали об этом йогине раньше… Хотя… всего не перетолкуешь. Но… но как же его держали в Наланде? Ведь он иноверец?

— Да. Но, как и у нас в Поднебесной, патриархи нашего Учения знали трактаты и Лао-цзы, и Чжуан-цзы, Ку-цзы, и других мудрецов, так и в Наланде не пренебрегают чужими усилиями в познании, тем более таких продвинутых, как йогин Кесара. Он жил, конечно, не в самом монастыре, а в роще под горой, где у него были летняя хижина и зимняя пещера. Но мой наставник особо не препятствовал ни знакомству с ним, ни обучению его практике. А наши монахи писали комментарии к Лао-цзы и Чжуан-цзы, особенно любили «Вольные странствия» последнего.

— Я вижу… и ты хочешь его объяснить теперь? — спросил старик.

— Что ж, — отозвался Махакайя, — у меня за плечами не только книги, но и ночи и дни странствий.

— Твоя книга будет как одни из восьмидесяти четырех тысяч врат Учения, — проговорил старик.

— Нет, — возразил Махакайя. — Я только опишу путь.

— Но это и будет путь, ведущий к вратам.

Махакайя промолчал. Таджика Джьотиш тоже больше ничего не говорил. И так они пребывали в молчании долгое время, пока по соседству не захрапел монах, все это время прислушивавшийся к их разговору, как и монах по другую сторону. Никто не смел в вихаре прерывать их беседу, хотя время уже было позднее и обычно не дозволялось никому нарушать покой сна.

Махакайя встал. Старик Таджика Джьотиш не шелохнулся.

В предрассветных сумерках собравшийся уходить Махакайя лишь бросил взгляд на кровать со стариком, показавшимся ему каким-то совсем маленьким под покрывалом, — он взглянул пристальнее и, заметив равномерно вздымавшееся худое плечо, повернулся и направился к выходу. Перед выходом обернулся, сложив руки у груди, поклонился, а потом уже вышел.

Ему еще предстояло заглянуть в паритрану.

У стены возле двери, как обычно, лежала собака. При приближении монаха, она забила хвостом по земле. И только тут монах обратил внимание на то, что на ее морде, над глубокими черными глазами есть два пятна. И он вспомнил слова давнего спутника о четырехглазых собаках огнепоклонников, которые якобы видят твою смерть. Что видела эта собака? Чью скорую смерть?

Махакайя отогнал мысль о звездном старике, Таджика Джьотише.

Он открыл дверь.

Человек по имени Шкух Клемх лежал на спине, грудь его равномерно вздымалась и опускалась. Махакайя смотрел на его лицо. Где сейчас пребывало сознание этого человека? Какие тропы его вели? Что он слышал? Может быть, какие-то звуки и влекли его в акаше, этом особом пространстве, о котором толковал йогин Кесара, чья главная отличительная особенность — всепроницаемость. Кесара говорил, что акаша уже содержится в самом человеке, благодаря этому человек слышит. Санъяма[336], сосредоточение на связи слуха и акаши, дарит божественное слышание. А еще — способность быть легким для хождения по водам, затем — по паутине, по солнечному лучу и наконец возможность передвигаться в акаше, пронизывающую все: тела и сознание людей, древеса, дома и горы. Когда Махакайя изъявил желание это увидеть, Кесара, всегда в одной только набедренной повязке, загорелый, с впалым животом и выступающей грудной клеткой, на которую свешивались спутанные пряди густых пыльных волос, похожих на травы или даже корни деревьев, засмеялся и ответил, что для этого монаху надо тоже там оказаться.

Хотел бы Махакайя в этот ранний час оказаться там и попытаться помочь этому человеку по имени Шкух Клемх.

Но, может быть, он все-таки слышит?

Махакайя вздохнул и выдохнул, произнес: «Ом!» И он прочел Ниббану-сутру, третью главу о восьми причинах землетрясения, в которой сказано, что первая причина — это ветры, они колеблют землю; вторая — сосредоточенная мысль отшельника или брахмана; третья — нисхождение бодисатвы в утробу будущей матери; четвертая — когда он покидает утробу; пятая — когда Татхагата достигает благости; шестая — когда он запускает Колесо Учения; и седьмая — когда отрекается от остатка дней, отрекается от жизни; а восьмая причина землетрясения — когда он уходит в ниббану.

Эти причины объяснял своему ученику Будда: когда он сидел после сбора подаяний и предавался размышлениям в Весали у надгробия Чапалы, а любимый ученик отошел, и к учителю подступил Мара с призывом оставить жизнь, — тогда и случилось землетрясение. И причина его была — седьмая. Время пришло.

Но причина твоего землетрясения, говорил Махакайя, стоя перед беспамятным человеком, другая. Какая же? Я этого не ведаю. Может, ветры, а может, и чья-то мысль. Но тебе, Шкух Клемх, еще рано отрекаться от дней на земле, твой срок не пришел. Я хочу, чтобы ты услышал, осознал это и продолжил свой путь на коне и с собакой. Да свершится это!

— Да свершится! — тихо отозвался голос позади.

Махакайя обернулся и увидел шраманеру. Тот стоял, сложив руки у груди и склонив обритую голову, но Махакайе в сумерках почудилась грива волос, рассыпавшихся по хрупким плечам шраманеры.

Монах сделал благословляющий жест и направился к выходу.

— Простите, учитель, я не могу уйти с вами, — проговорил ему вослед шраманера.

— Я это знаю, — отозвался Махакайя, приостанавливаясь в дверях.

— Но я не покину стезю Дхармы.

— И пусть Дхарма не покинет тебя, — сказал Махакайя и вышел.

Во дворе он все-таки свернул к возлежащему на правом боку каменному Будде. Обойдя изваяние, он остановился у огромного лица, протянул было руку к урнакеше[337], но так и не посмел еще раз дотронуться…

А потом уже, когда небольшой караван спустился с холма и перебрел речку, направляясь к северу, и Махакайя обернулся, чтобы бросить последний взгляд на город Хэсину и монастырь Приносящего весну фламинго, он пожалел об этом. Надо было еще раз коснуться солнечной каменной родинки, чтобы ее свет заполнил сознание до самых потаенных уголков, свет, дарующий последнее и всепроникающее знание о пути, который проделал монах, о книгах, которые он вез, о людях, встречавшихся на этом пути, об их судьбах и о том, что ждет впереди.

Но движение каравана было неумолимым, согбенные фигуры А Ш-Шаррана и Готама Крсны верхом на верблюдах взывали о быстром движении вперед, дальше от этого города, и Махакайя помнил совет старика Таджика Джьотиша свернуть где-то в удобном месте с торной дороги и отклониться в сторону, там есть пути скотоводов: лучше сделать крюк, чем попасться людям аргбеда.

Махакайя ощутил мягкий тычок в плечо, оглянулся. Это был старый Бэйхай с небольшой поклажей. Грива его вольно ниспадала вдоль шеи. Взгляд был задумчив. Махакайя погладил его по плоской большой щеке. В холщовых мешках на его спине хранились самые заветные сутры и шастры, и главная среди них, ради которой и отправился в дорогу монах — «Йогачарабхуми-шастра»[338]. Ее еще предстояло переводить на язык Поднебесной, как и другие шастры и сутры. Еще предстояло вникнуть во все и попытаться все разгадать. Но монах уже знал главную цель этого делания — уподобить сознание солнцу, чтобы касаться лучами без слов слуха владеющих заветным пространством. Как коснулся его нос Бэйхая.

Конь вздохнул, и в лицо Махакайе повеяло теплым ветром.

Книга вторая

Индия

Моей дочери Чоин Палмо (Анастасии)

Там, где омытые Гангою кедры,

Там, где олени, где мускусом пахнет,

Там, где киннары[339] поют неумолчно…

Калидаса

Глава 1

«Я, монах Поднебесной, много слышавший о других монахах, отправлявшихся в Западный край за сутрами и шастрами, дабы распространять у нас, на востоке, свет Будды, дерзко вознамерился поступить так же. Мечта об этом зародилась у меня давно. Но окончательное решение было принято после того, как в нашем монастыре в Чанъани появился индийский наставник Дхармы Бомопидоло и поведал о монастыре Наланда, полном мудрецов, главный из которых Шилабхадра очень стар, но еще жив и передает истину, великолепно толкуя „Йогачарабхуми-шастру“, полную живительных слов, будто плодоносная туча дождя, — а в Поднебесной из-за неверных переводов этой шастры и многих других шастр и сутр и трактатов, уже наступала засуха. Привести эту тучу к нам — разве мог я не подумать об этом? И мне наконец приснился сон, в котором сам Будда явился мне и велел это свершить. И уже я не в силах был противиться.

И в четвертую луну третьего года под девизом Чжэньгуань ваш бедный и недостойный монах, Ваше Величество, презрев запрет, выступил в путь и направил свой посох в Западный край. Я миновал жаркие пески, одолел горные кручи с ледяными языками, широкие степи, города, полные торговцев и ремесленников, воинов, музыкантов и певцов, служителей разных вер в своих храмах; достиг Железных Ворот, переплыл великие реки, прошел Большие Снежные Горы, в которых видел гигантских каменных Будд, и наконец достиг Наланды, где меня встретил Шилабхадра, ветхий и высохший, но обрадовавшийся мне, ибо и ему было предзнаменование о приходе странника издалека, который облегчит страдания его лет. Но избавление это он обретет в даянии, ведь название монастыря того требует: Наланда означает Ненасытный в даянии. И, завидев меня, старец поднял руку и приветствовал своего избавителя.

Как и я жду приветствия моего императора — не старца телом, но умудренного опытом управления великой страной. Может быть, и я, недостойный, сумею Вам послужить, воспринимая величественные даяния и держа ответ на все Ваши вопросы о Западном крае и многих царствах Индий, об их нравах и обычаях, о правителях и монахах, мудрецах и святых. Мне довелось пройти Индию от Инда до Страны Льва у океана Да Хай. И я льщу себя надеждой заслужить прощение моего государя привезенными книгами Учения, а также многими изображениями Будды и бодисатв и тем, что во все время этого пути, растянувшегося на многие годы и тысячи ли, я утверждал, как мог, славу великой Тан, переводил трактаты наших мудрецов, Лао-цзы и Чжуан-цзы. И „Вольные странствия“ из трактата последнего теперь намереваюсь истолковать в свете своего опыта и тоже поднести Вашему Величеству, равно как и все, привезенное мною.

Для уведомления о том и направляю Вам это послание с моими благородными и мужественными спутниками», — дописал монах и вымыл кисточку.

Написанное на бумаге он присыпал песком, потом сдул лишнее и, убедившись, что все просохло, бережно свернул письмо, положил его в трубку из грубой бумаги и отдал вестовому, чьи обязанности исполнял один шраманера монастыря на дороге в Чанъань. Настоятель этого монастыря именно так и рекомендовал поступить, когда выслушал историю монаха и его сподвижников, разместившихся у него на ночлег, перед тем как войти в столицу. Столица уже лежала рядом. Махакайя мог видеть исполинский город, взойдя на склон ближайшей горы. Вестника вызвались сопровождать Хайя и А Ш-Шарран. Готаме Крсне тоже не терпелось увидеть столицу, но Махакайя напомнил ему, что он послан Харшей главой каравана, вот и должен быть во главе, когда они войдут в Чанъань. Он и А Ш-Шаррана пытался отговорить, заявляя, что неизвестно, как эту весть о вернувшемся нарушителе запрета воспримут во дворце. Но А Ш-Шарран отвечал, что он-то не нарушал еще никах запретов, чего же ему опасаться?

— А чем обернулась прогулка в Хэсину? — напомнил монах.

— Чтением стихов! — ответил араб, встряхивая рыжими прядями, ниспадающими из-под коричневого тюрбана. — Надеюсь, ваш император тоже сможет их оценить.

И он поехал вместе с Хайей, надевшим новую кашаю шафранового цвета и тщательно, до блеска обрившего голову и лицо. Оба не ведали языка хань, его знал только вестник. Но эти иноземцы придавали убедительность посланию. Так все решили в монастыре.

И оставшиеся принялись ждать.

Махакайя, глядя вечером со склона на Чанъань, подернутый дымкой от очагов и дневных испарений, хотел читать какую-либо сутру или мантру, но в голову ему лезли строки из трактата Чжуан-цзы.

Вот они: «Родное царство, родная столица, взглянуть на них издали — какое счастье! Пусть это даже скопление холмов и курганов, заросших травами и деревьями, но девять из десяти вернувшихся все же будет счастливы, а особенно когда увидят…»[340] Тут Махакайя запнулся в мыслях, мгновенно вспомнив их речи со звездным стариком Таджика Джьотишем о созерцании звуков. Но дальше о звуках и было: «…уже виденное, услышат уже слышанное. Это словно башня в десять тысяч жэней высотой, которой любуется весь народ».

И эта башня сейчас и звучала, и пела на все лады, и монах ее видел и слышал.

И вдруг понял, что на нее предстоит подняться.

От этой мысли монах почувствовал слабость в ногах, сердце его оробело, стеснилось. Но длилось это мгновенье. Все же уроки йогина Керасы со спутанной гривой, впалым животом и выступающей вперед мощной грудной клеткой — и впрямь похожей на клетку, населенную диковинными птичками, — не прошли даром. И Махакайя облекся в камень бесстрастия, он стал как придорожный валун. Этому его научил Кесара с глубоко сидящими глазами, заставляя часами восседать у пещеры, вперившись в камень, это была санъяма на камне — до тех пор, пока серый кусок скалы, обвалившийся когда-то у входа и чуть не убивший йогина, вошедший в землю, как тяжкий топор, пока он не обрел легкости пуха, а тело монаха не стало таким же увесистым, что грозило тоже войти в землю.

Махакайя вздохнул, и каменная скорлупа треснула и свалилась с его плеч. И он был спокоен.

На самом деле он знал, что как бы ни поступил император, книги, привезенные им, уже сделают свое дело. Даже если монаху предстоит понести наказание, книги будут неподсудны, ибо, по слухам, монастыри и последователи Будды процветают в Поднебесной и в столице. Конечно, ему хотелось бы пережевать этот воз сутр самому, дабы избежать ошибок, разночтений и кривотолков. Но славные переводчики в Поднебесной не перевелись со времен Кумарадживы. Еще особая забота — свиток из коры индийской березы, что растет на склонах Обители Снегов. Эта «Березовая книга», как ее называл Махакайя, оказалась в мешке среди других свитков и бамбуковых книг, разложенных для просушки уже за великой рекой Фочу, во время переправы через которую они и намокли. Как эта книга попала в мешок, было неведомо. Готам Крсна предположил, что ее нарочно подбросили по наущению из дворца, чтобы, догнав, обвинить в краже и разделаться уже со всеми. Махакайя не мог в это поверить. Хотя они по совету Таджика Джьотиша, набредя на хорошую дорогу, уводившую в сторону от главной, все-таки свернули. Может, потому и остались целы и невредимы, как знать. А Ш-Шарран порывался отправиться на разведку, но был слишком слаб, а остальные хотели только одного — подальше унести ноги от столицы этого царства.

В мире разгула страстей все возможно и уцелеть сложно. И Учение унимает страсти. Страсти, замешанные на неведении, — вот причина всех бед, вот удобрение для всех зол, что вьются колючками, рвут живущих в кровь. И люди шарахаются среди этого леса колючек, ничего не понимая, истекая кровью и кидаясь от отчаяния друг на друга, — вместо того чтобы принять великий обет ахимсы — обет непричинения вреда живому, ненасилия. Они молятся, постятся, свершают жертвоприношения, возводят храмы, но все это не стоит и выеденного яйца, говорил йогин Кесара, медленно жестикулируя. Все это мишура и пыль, если не соблюдается ахимса. И все религии и учения таковы без ахимсы — одна забава глупцов. И пение мантр не спасет.

Посланники вернулись под утро, разбудив всех. Махакайя всматривался в лица А Ш-Шаррана и Хайи, вестника, стараясь угадать, какой ответ они привезли.

И ответ был таков:

— Нам ничего не сказали, — сообщил молодой вестник.

— Но мое письмо вы смогли передать во дворец? — спросил Махакайя.

— Да, чиновник его принял.

— И это все?

— Все, Махакайя, — грубо проговорил длинный и нескладный Хайя с лошадиным лицом и прозрачными глазами. — И мы только напрасно прождали, так что нас уже не хотели выпускать из ворот. Пришлось снова возвращаться и отыскивать того чиновника. Хорошо, что какие-то дела задержали его и он еще не ушел домой.

А Ш-Шарран был возбужден и доволен. Сверкая глазами, он говорил, что много видел городов и столиц, но теперь понял, что видел какие-то селения и городишки. И теперь ему ясно, почему эту империю называют Поднебесной. А Ш-Шарран умудрился осушить чару вина в лавке.

— За эту столицу столиц! — подтвердил слова Хайи араб, поглаживая рыжую бородку и улыбаясь. — Надеюсь, ваш император не будет устраивать мне испытания ни огнем, ни водой.

— Хайя, хорошо ли ты все растолковал тому чиновнику? — беспокоился Махакайя.

— Если этот шраманера правильно переводил, то — все.

И потянулись дни ожидания. Караванщики отдыхали, араб с Крсной, как обычно, не могли усидеть на месте и совершали поездки по окрестностям. Махакайя хотел взяться за толкование главы Чжуан-цзы, обещанное императору, но в монастыре не было этого трактата. Тогда Махакайя попросил шраманеру-вестника сходить в Чанъань в его монастырь и, передав поклон всей братии и настоятелю, испросить трактат, объяснив, зачем это нужно прямо сейчас. Шраманера поехал на лошади из каравана. Вернувшись, он рассказал, что настоятель монастыря уже сменился, прежний умер. Монаха, отправившегося в Индию много лет назад, он не знает, как и большинство монахов. Но нашлись все-таки два-три монаха, которые помнят неуемного молодого монаха, дерзнувшего нарушить запрет, поступивший из дворца.

— Наверное, это те монахи, которых не пустил дальше в пустыню начальник заставы, — проговорил Махакайя.

Книгу вестнику так и не дали. При новом настоятеле действовал запрет на мирские книги.

Махакайя пытался восстановить в памяти давно читанное, — а память у него была крепкая да цепкая, что служило поводом для насмешек йогина Керасы: мол, как же так вы, ученики Будды, утверждаете, что сознание — словно лужицы, капельки после дождя, а не непрерывное течение? Разве не этой ли непрерывности благодаря ты все так хорошо и помнишь? И значит, твое сознание едино и непрерывно.

Но сейчас он как раз и не мог выудить из этого якобы единого потока слова той главы, которую так любили толковать монахи прежних времен. А имена этих монахов он помнит: Чжу Дао-цянь, младший брат канцлера династии Цзинь, странствовавший в сандалиях и с циновкой по горам Шаньшань и живший в скиту, — в этих же сандалиях он разгуливал и по императорскому дворцу, когда был принят там; спокойно он проходил через красные двери, в которые имели право вступать только знатные, и когда кто-то сказал ему об этом, он ответил, что думал, будто двери из соломы; еще монах Чжи Дунь из монастыря Баймасы, — его толкованием восхищаются до сих пор; Ши Хуэй-юань, написавший кроме этого и трактат «Монах не поклоняется государю», а также и ту гатху про пылинку…

Махакайя вспоминал холм на краю столицы Хэсины, где остались монахи монастыря Приносящего весну фламинго, настоятель Чаматкарана с удивленными глазами, старик Таджика Джьотиш… Жив ли он? Может, и поправился и теперь по вечерам поднимается на свою башенку, чтобы следить за течением звездной великой реки. Кесара говорил, что есть йогины двух ступеней: мадхубхумика — пребывающие на сладостной ступени, и праджняджьотиша — обладающие звездной мудростью. На эту ступень, видно, и сумел взойти старик. Хотя он и не йогин… Но ведь его созерцания звезд и есть санъяма на светилах, которой и занимался усердно йогин Кесара в окрестностях Наланды.

Возможно, Кесаре и не составило бы труда узнать, как обстоят дела на холме Хэсины. Йогин утверждал, что научился проникать в акашу, особое пространство звука, мысли, знания и чувств. Он говорил, что становится там паучком, которого несет легкое дуновение ветерка. И он проникает сквозь горы, деревья, глиняные стены. А если ему хочется созерцать тех, кто невидимый для остальных проносится в воздухе и реет в небесах, то он просто свершает санъяму на собственной черепной коробке.

Кроме того, ему доступно и чужое сознание, он помещает свое сознание, как хрусталь, в поток чужого, и хрусталь неизбежно окрашивается, потому что лишь у достигших просветленности этот поток бесцветен и чист. Правда, ему не удается видеть какие-то посторонние обстоятельства этой жизни, ее реальность, но только поток восприятия этой реальности.

Этому он учил и Махакайю, невзирая на то, что он приверженец Дхармы. Однажды под руководством йогина Махакайя сумел воздвигнуть кристалл хрусталя в потоке сознания пришедшего к Кесаре купца, и, когда основание кристалла начало окрашиваться светло-коричневой и буроватой жижей, его замутило и чуть не вырвало. Кесара улыбнулся, но тут же нахмурил лохматые брови и сказал, что до обретения бесстрастия Джаладе далеко, — так он называл Махакайю, узнав, что тот пришел из Поднебесной: Джалада — Водотворец, то есть Облако. Пока Джалада наполнен испарениями сансары и слишком тяжел, и мутен. Но осваивать это умение Махакайе уже совсем не хотелось, он зарекся проникать в потоки чужих дхарм. Правда, случившееся в Хэсине во время пыльной бури, озадачивало. Возможно, это происходило теперь и помимо желания Махакайи, что свидетельствовало о его недостаточной продвинутости на самом деле. Все, чему учил и учился когда-то сам Кесара, называлось Пуруша, или Зритель. Зритель среди потоков дхарм. Но — Зритель, контролирующий все свои зрелища. И абсолютно бесстрастный. Овладеть этой способностью в полной мере Махакайя так и не смог.

Кесара был щедр к нему, иноземцу и иноверцу, как может быть щедр только сознающий свою силу и обладающий великими богатствами. Но Махакайе приходилось много времени тратить и на другие дисциплины: он изучал санскрит, который уже знал, но не в должной мере; изучал язык Страны Льва пали; изучал языки, на которых говорили вокруг: шаурасени, магадхи, джайн-шаурасени; и без устали устремлялся снова и снова в главные хранилища этого необыкновенного места — в библиотеки, наполненные истинными сотами слов и света. Древние словеса Наланды сияли… А ведь Кесара утверждал, что именно сияние — определяющая характеристика акаши. Но нет, это было обычное пространство каменных зданий, только хранились там необычные созерцания мудрецов Индий — Будды, его учеников, Нагарджуны, его последователей Буддапалиты, Бхававивека, великого логика Дигнага, автора «Абхидхармакоши» Васубандху и его брата Асанги. И многие из них сами пребывали здесь.

В Наланде о Кесаре отзывались с большим почтением, хотя и порицали его учение санкхья-йоги и вызывали его на диспуты, чтобы разбить это учение в пух и прах, и если это не удавалось, то негодовали и просили настоятеля обратиться к махарадже с просьбой изгнать йогина подальше в лесные дебри. Но Шилабхадра отвечал, что надо не лениться и лучше готовиться к прениям и усерднее заниматься йогой Дхармы. И ведь не изгоняются из Наланды брахманы, учителя — да, иноверцы, но мудрецы, знающие священные тексты и астрологию, медицину, языки, географию, изобразительное искусство, литературу; среди них греки, арабы, персы и многие другие.

Может быть, этот йогин с гривой спутанных волос и птичьей клеткой грудью, на которую ниспадала черная раздвоенная борода с серебряными прядями, да совершенно высохший и действительно похожий на паучка Шилабхадра и были олицетворениями Индий…

Как беспределен Мир,

Непобуждающий и непобудимый.

В безликом нечто он являет нам свое изображенье,

Сметая пустоту, передает свой лик[341], —

снова пришел ему на ум Хуэй-юань, написавший трактат о монахе и императоре. Именно об этом сейчас и следовало думать. Ведь с императором Махакайя и вступил в отношения, нарушив его запрет. И это деяние было в полном соответствии с трактатом Хуэй-юаня. Говорят, и сам Хуэй-юань был обликом, как император. Рассказывают, что один монах решил преподнести ему в дар бамбуковый жезл исполнения желаний, изогнутый, инкрустированный, крепкий и изящный; но, явившись в горный монастырь, где пребывал Хуэй-юань, этот монах два дня все примеривался, да так и не сумел побороть робость и просто положил посох на край циновки Хуэй-юаня и, подобрав полы одеяния, убрался восвояси. А другой направился к нему в горы, чтобы сразить своими вопросами, — а удалился, не раскрыв рта.

Когда Хуань Сюань, сын военного и государственного деятеля, вознамерившийся узурпировать трон, проходил во главе войска через горы Лушань, он послал вестника в монастырь с приглашением Хуэй-юаню явиться в лагерь у Тигрового ручья. Тот сослался на болезнь и не спустился со своих высот. Что ж, тогда сановник сам поднялся в горы, хотя приближенные его отговаривали. И там он поведал о целях своего карательного похода, на что монах отвечал ему короткой проповедью о мире.

Ну а потом уже, позже, когда Хуань Сюань узурпировал власть и потребовал, чтобы монахи оказывали ему почести и написал письмо Хуэй-юаню с обоснованием такого требования, тот отвечал ему, что монах сумел рассеять мрак и невежество и ступил на дорогу превращений, по которой движется, как звезды и облако, — и этот путь воистину вызывает восхищение, в нем настоящее величие, ведь монах не боится сверзиться и сломать себе шею, и кашая на нем — не платье чиновника, а патра — не драгоценный кубок для пира, — кому же он принадлежит?

И узурпатор с ним согласился и написал письмо, в котором дозволил праведникам не оказывать почестей государю.

А монах и сочинил свой трактат, заканчивающийся такими словами: «Дух познания мчится во весь опор, следуя во всех направлениях».

И это было великолепно! Только обуянный гордыней безумец мог после этого требовать, чтобы мчащийся во весь опор во всех направлениях дух познания кланялся ему, — этак и сломаешь себе шею и превратишь познание в кульбиты артистов на рынке.

Но в конце концов этот разумный Хуань Сюань бежал на Запад, а подобающее место занял император, и он тоже следовал в горах Лушань, и советник государя требовал, чтобы Хуэй-юань спустился к нему с изъявлением верноподданнических чувств, но монах, как уже заведено, сослался на болезнь в письме. Государь ответил, что сожалеет.

Болезнь! Кто же тут болен? В этом мире безбрежном до звезд. Кто же в нем желает называться правителем и Сыном Неба? Как будто не было Будды и его учеников, бодисатв, архатов.

Хуэй-юань спускался к другим, тем, кто был равен ему, — и встречал их у Тигрового ручья, а потом провожал до этого же ручья. Его можно назвать императором Тигрового ручья. Там всюду росли сосны, и в близком ущелье гремел водопад, а облака приходили в гости в кельи. И роща для самосозерцания с камнями, укрытыми мхом, была краше любых палат.

Начало и конец всего откуда происходят?

Возникновение и уничтожение имеют ли предел?[342]

Таков же был и его младший брат Ши Хуэй-чи, ходивший в соломенных сандалиях и одеянии из лоскутов. Он сопроводил тетушку, монахиню, в столицу, где остановился с ней в монастыре Дунъаньсы. Пока тетушка пребывала в том монастыре — еще не устроили женского, — он по просьбе начальника стражи выправил текст «Мадхьямагама-сутры», — так началось его возвышение на стезе Учения.

Расставшись позже со своим старшим братом, он направился в земли Чэнду. И на пути встретился с узурпатором Хуань Сюанем, тот пытался приблизить монаха, но и младший брат был вольного нрава, он ускользнул и продолжил свой путь, пока не достиг обители Лунъюань посреди полей с колодцами и садов. Там он поселился и добился всеобщей любви. Вскоре в тех землях начался мятеж, и монах ушел дальше. Но сын мятежника достиг мест, в которых обосновался Ши Хуэй-чи. И вот после карательного похода войско пришло в монастырь. Как сообщает Хуэй-цзяо в своем «Жизнеописании достойных монахов», воины и кони истекали кровью, а монахи, дрожа от ужаса, разбегались. Но Ши Хуэй-чи оставался там и был спокоен. Он умывался. И тут сын мятежника подступил к нему, вращая глазами, еще не остывшими после боя. А Ши Хуэй-чи? Он щелкнул пальцами и указал на мешок, сквозь который текла вода, очищаясь от мельчайших тварей, дабы даже так монах не мог повредить чью-то жизнь. И воитель, устыженный, ринулся прочь.

Путах паванах![343] Мешок очищающий! Вот и все, что вам нужно, люди. Путах паванах!

Это и было сокровенное знание Махакайи. Многажды он убедился, что только путах паванах спасет человечество. И он даже решил написать шастру «Путах паванах».

Но не все правители были столь умны, как одуревший от войны сын мятежного предводителя или сам узурпатор Хуань Сюань. Циньский государь, как о том повествует Хуэй-цзяо, задумал привлечь ко двору весьма одаренных монахов Дао-хэна и его ученика Дао-бяо. И он отправил им повеление явиться во дворец, уведомив, что своим указом лишает их уставных монашеских одежд. Но те ответили, что стать вероотступниками — выше их сил. Первый министр пожаловался на монахов закононаставникам Кумарадживе и Сэн-люэ. Закононаставники ответили, что оба эти монаха с малолетства в пути и зачем же мешать их чистым и сокровенным устремлениям? Но двор требовал монахов к себе, обещая высокие должности, обслугу и прочие привилегии. Тогда монахи ушли в горы, забились в глушь и там жили в чистоте и созерцании, питаясь растительной пищей, а государь закрыл границы и разослал своих людей для их поимки, но тщетно, горы и деревья надежно укрыли их и прятали до конца жизни. И монахи отвечали горам и деревьям любовью.

Путах паванах, государи всех наций и мастей!

Путах паванах!

Глава 2

Ожидание затягивалось, и Махакайя печалился. Сколько раз он представлял этот миг возвращения!.. Но миг превращался в ночи и дни. Впрочем, его спутники ничуть не удивлялись всему происходящему. Нравы дворцов были им ведомы, и всюду они примерно одинаковы. Правда, вот настоятель нервничал, не зная, чего ожидать ему за то, что приютил преступившего запрет своевольного монаха. Но ему совестно было и выпроваживать гостей.

Как вдруг в полдень на дороге что-то показалось: кто-то приближался к монастырю, это был всадник, да, — и вот он явился, гонец с перьями фазана за плечами, как это принято у гонцов, и, оставив лошадь у ворот, вошел в обитель, спросил настоятеля и, склонившись, объявил высочайшее веление прибывшему из Западного края монаху завтра следовать в Чанъань вместе со своим караваном.

Араб хлопнул в ладони, узнав новость, и коснулся пальцами золотистых усов.

— Наконец-то! Мне по нраву пришлось ваше вино на рынке! — сообщил он монахам. — Как он называется?

— Раз вы входили через ворота Цзиньгуанмэнь, то это Западный рынок, — ответили ему.

— Что значит это название ворот?

— Золотое сияние, — сказали ему.

И А Ш-Шарран рассмеялся, поглаживая свою золотистую бородку и подкручивая усы.

И они начали готовиться к завтрашнему вступлению в Чанъань: заново стирали свои платья, чистили лошадей и верблюдов, постригали бороды и волосы. Настоятель повеселел, ему не терпелось выпроводить очень интересных, спору нет, но и опасных гостей. Легко навлечь немилость судьбы.

И утром после трапезы караван двинулся в Чанъань. Степенно вышагивали глазастые верблюды; фыркая и мотая гривами, шли лошади с тюками. Это шествовала целая библиотека. Погонщики намотали новые тюрбаны из яркой материи оранжевого, синего, красного цвета. Готам Крсна накинул фиолетовый плащ, и настоятель начал убеждать его переменить плащ.

— Почему это? — не понял Готам Крсна.

— Это цвет высшего ранга, — отвечал настоятель.

Махакайя и забыл уже эту иерархию цветов Поднебесной.

— Разве мой ранг командующего этого каравана низок?! — воскликнул Готам, задирая переломленный нос.

— Лучше надеть плащ другого цвета, — просил настоятель.

— Хм… И какого же?

— Я думаю, лучше всего вам подойдет зеленый.

— Это каков же ранг? Сколько их всего?

Настоятель отвечал, что всего девять рангов. Девятому и восьмому прилично носить одежду синего цвета, седьмому и шестому — зеленого, четвертый и пятый носит красный, а три высшие — фиолетовый.

— Высшие — это кто же? — не унимался Готам Крсна.

— Три наставника императора, три наставника наследного принца, члены императорской семьи…

— А третий?

— Цзайсян, министры.

— Цзай-сян?

— Канцлер.

— Вот как! Но после Больших Снежных Гор, после Большой Пустыни Текучих Песков, после ущелий, степей с вихрями я и чувствую себя министром и даже канцлером дорог! — торжественно провозгласил Готам Крсна, выслушав перевод.

И если бы не гнусавый тон его голоса, то все это можно было бы принять за чистую монету… Хотя, с тех пор как ему переломили нос, трудно было понять, когда он шутит, а когда говорит серьезно. Но Махакайя уже научился различать его речи по глазам: если Готам Крсна шутил, то его агатовые глаза как бы немного вращались. Правда, в сильном гневе происходило то же.

— И что же бывает тому, кто неправильно перекрасится? — полюбопытствовал Готам Крсна.

— Его бьют палками, — ответил со вздохом настоятель.

— Ну я ведь не подданный вашего императора, — заключил Готам Крсна и не пожелал менять плащ.

Караван двигался по дороге слева от реки, уходящей к городу, а справа высились горы и леса. По обочинам иногда попадались деревянные столбы с табличкой наверху — хуабяо, дорожные указатели. Караван прошествовал мимо яма, почтовой станции, с конюшней и стойлами для ослов, а также гостиницей, и начальник в зеленом халате и черной шапке вышел приветствовать их.

— А этот наставник хотел уравнять меня с ним, — пренебрежительно заметил Готам Крсна.

— Мы тоже везем послания, — ответил ему Хайя. — Послания Будды и его учеников.

— Надеюсь, нас не поколотят палками, — сказал Готам Крсна.

— И выслушают мои стихи! — воскликнул А Ш-Шарран.

Крестьяне, обрабатывавшие поле, оставляли свои мотыги и, сдвигая на затылок большие соломенные шляпы, глядели на караван. Навстречу им проехала двухколесная тележка, груженная мешками. Потом дорогу перегородило стадо коров. Караванщики покрикивали, взмахивали плетками. Пастух ответил гневно, но, увидев Махакайю и Хайю, тут же переменился в лице и, сложив ладони у груди, склонил голову в красной повязке.

— Он узнал Учителя? — спросил Готам Крсна.

— Он узнал Дхарму, — возразил Хайя.

— Значит, учение еще не иссякло за годы странствий, — сказал Готам Крсна. — И мы можем рассчитывать на постой, на мягкую постель и жирную похлебку.

Монастырь, в котором они останавливались, оказался не так близко от столицы. Хотя со склона горы та и была как на ладони. Но они шли и час, и два, и три, а город был еще далеко. Неожиданно на дороге появились всадники, это были вооруженные люди в доспехах.

— Посторонись! Посторонись! — зычно кричали они.

И Махакайя тут же велел всему каравану сойти на обочину.

Вскоре показалась нарядная повозка, запряженная двумя лоснящимися каурыми лошадями в окружении всадников в халатах зеленого цвета. Они свысока взглянули на караванщиков и монахов и проехали мимо.

— А наставник хотел, чтобы я вырядился, как один из этих слуг! — снова воскликнул Готам Крсна, провожая взглядом повозку и всадников.

— У даосов есть пословица, — сказал Махакайя: — «Одет в рубище, но за пазухой нефрит». Мне она нравится.

— И мне нравится, когда за пазухой и в карманах нефриты и жемчуга! — с хохотом прогнусавил Готам Крсна.

Погонщики выводили караван на дорогу. И снова верблюды размеренно вышагивали, позванивая колокольцами, топотали лошади. И Махакайя вдруг думал, что уже видел и переживал нечто подобное… Где же? Когда? Здесь. Сейчас. И в то же время несколько эпох раньше.

Неужели он в самом деле возвращается? Да уже и вернулся. Вон и стены Чанъани, башни и ворота.

— Почему у этих крыш такие загнутые концы? — спросил А Ш-Шарран, указывая плеткой на крышу врат.

— Злые духи не могут по ним скользить, — ответил Махакайя.

И караван приблизился к воротам.

— Но в прошлый раз мы через другие входили, — заметил А Ш-Шарран.

— Это другие, нам велено идти через них. Кайюаньмэнь, так они называются, что значит Врата Открытой Дали, — вспомнил монах.

— А ваш император, похоже, поэт, — заметил А Ш-Шарран.

Перед вратами Махакайя спешился и обратился к стражникам. Те выслушали его, и один из них ушел и вернулся с командиром. Тот посмотрел на монаха, потом окинул взглядом караван и махнул рукой. Значит, их ждали и приказ был получен. И караван направился в ворота. Махакайя ожидал на обочине, пока все пройдут и за последней лошадью — а это был его старина Бэйхай — въехал в Чанъань сам.

Чанъань! Древняя столица. Город Долгий мир. Гигантская чаша среди восьми потоков и гор на плодородной равнине. Потоки текут в разные стороны, как будто хотят охватить все страны света. И — возвращаются вспять людскими потоками. Прислушайся, и ты узнаешь голоса всего мира: голоса Индий, Западного края, Персии, Византии, Ченла, Линьи, империи Шривиджайя, Пью[344], стран из-за морей. И гора Чжуннань, словно матушка-хранительница, озирает своих многоголосых чад. Каких нарядов здесь не увидишь! Пестрые халаты, хлопок и шелка, платки в птицах, платья, расшитые золотом, причудливые шляпы, яркие повязки. Торговцы, умельцы, лекари, звездочеты, странники, книгочеи, студенты, поэты, художники, музыканты, ученые мужи и послы — все они, попав сюда, не могли и не хотели покинуть этот город и через месяц, и через полгода, и год спустя. Иные и оставались навсегда: сдавали экзамены кэцзюй и служили при дворе.

Здесь было все: гора Чжуннань, речки Ба и Чань, Вэй, большое озеро Цзянцюэчи, пруды с белыми лилиями, по которым плавают лодки, — но не только с праздными зеваками, а с работниками, доставляющими по водным путям товары и продукты к складам, кухням, домам; деревья вдоль прямых и широких улиц, дающие тень в зной; персиковые рощи, виноградники, вишневые сады, Западный парк и Восточный с широкими полями для игр; Запретный парк; кварталы обучения игре на музыкальных инструментах и пению; школа танцоров; двор императорских музыкантов; мастерские по изготовлению этих инструментов; школы Сыны Государства, Великое Обучение, Четверо Ворот и еще школы законов, математики и каллиграфии; Литературная академия, библиотеки; главная широкая улица от Врат Лучезарной Добродетели до императорского дворца; Чанъань восточный — Ваньнянь, и западный — Чанъань; Ваньнянь Чанъань — Мир, длящийся десять тысяч лет; квартал Юннин — архив и Астрономический приказ, о котором Махакайя рассказывал старику Таджика Джьотишу; и еще святилища и монастыри, храмы Будды, дао, огнепоклонников. Улицы были покрыты белым песком.

И по белому песку ступали верблюды и лошади этого книжного каравана. Караванов в город прибывало немало. Так что на этот никто особенного внимания и не обращал. Только когда он не свернул, а направился прямиком к Императорскому городу, на него стали оглядываться. Обычно караваны сворачивали на Западный рынок, где находились склады и постоялые дворы. На Восточный рынок попасть было немного сложнее.

Но этому каравану велели прибыть в Императорский город. И он дошел до обнесенного стеной Императорского города, но не проследовал в ворота, а направился вдоль стены на юг, до следующих ворот Шуньимэнь, за которыми располагались императорские конюшни, — Махакайя это помнил, об этих конюшнях ему рассказывал сын тамошнего распорядителя Шаоми.

Ворота Чанъани — из названий можно было составить стихотворение: ворота Красной птицы, Умиротворения вышних, Взлелеянных добродетелей, Распространения радости, Благодатного ветра, Покоя и благополучия, Следования долгу, Счастливых изменений, Весеннего сияния, Благоухающих рощ, Ясной зари; и на юге — Начинающегося лета… Можно бродить от врат Красной птицы до Благодатного ветра, помышляя об этой невиданной птице и надеясь уловить веяние этого ветра. И шагать поперек города с запада на восток — от Ширящейся гармонии до Ширящегося рассвета. И с севера на юг — от Ясной зари — до Мирных изменений. Йогин Кесара сразу велел бы настроиться на санъяму на улицах.

Перед вратами их остановили и заставили ждать, но недолго. Явился распорядитель в зеленом халате и повел караван за собой. Они вошли в Императорский город. Здесь Махакайе довелось бывать, когда он относил челобитную настоятеля с просьбой о разрешении путешествия в Западный край. Об Императорском городе ему рассказывал и Шаоми, чей отец служил здесь, в Конюшенном приказе до похода за курыканскими конями.

Налево виднелся Императорский храм Предков, а дальше алтарь Земли и Зерна. Прямо перед ними находились надзоры и приказы, управления и гвардии.

Севернее виднелся Дворцовый город с воротами Восприятия воли Неба, Вечной радости и Вечного покоя, но, разумеется, туда их никто не собирался вести. И так-то им оказали великую честь, пустив в Императорский город.

И где-то там, в глубине Дворцового города, были дворцы Двух начал — Неба и Земли и Благодатной росы, где и жил, дышал Сын Неба — император великой Тан.

На караван взирали чиновники в зеленых одеждах. Мелькали среди них и красные халаты. Караванщики ежились под этими взглядами, и только А Ш-Шарран воинственно топорщил золотистые усы и выставлял золотистую бородку да Готам Крсна что-то гнусаво бормотал под перебитый нос, оправляя фиолетовый плащ.

Неожиданно явился другой распорядитель, в красном халате и сетчатой черной высокой шапке, он приказал всему каравану идти к воротам в Дворцовый город! Махакайя растерялся. Там даже пронырливому Шаоми не доводилось бывать.

И через нарядные ворота Чэнтянь — Восприятия воли Неба — эти верблюды, лошади, погонщики ступили, как будто на облако. У Махакайи немного закружилась голова, в чем он не хотел себе признаваться… Где же его годы обучения йоге?.. Но это так и было. За годы странствий монаху приходилось бывать в огромных дворцах, блещущих роскошью. Хотя бы дворец великого раджи Харши чего стоит. Но этот Дворцовый город, о нем он лишь слышал и не встречал ни одного человека, бывавшего там. Хотя туда были вхожи и слуги, и стражники. Но это были особые слуги, особые стражники.

Что же случилось? Зачем они вошли сюда?

Махакайя и остальные таращились на громадные строения с деревянными красными колоннами и серыми черепичными крышами с загнутыми концами; стены этих великих зданий были покрыты резьбой и затейливыми рисунками, казавшимися золотыми. Или они и были золотые? Между зданиями тянулись галереи, под ними зеленели ивы и сосны, алели и желтели цветы, синели воды. Птицы пели повсюду, и всем вошедшим казалось, что поют как раз эти золотые и киноварные фениксы с огромными хвостами и распахнутыми крыльями. Сразу, как они вошли, их охватило благоухание со всех сторон. И лишь верблюды, лошади не подавали виду и помахивали хвостами, жевали мягкими губами, спокойно на все взирая, как будто именно они и достигли нужной степени бесстрастия. Махакайя, взглядывая на них, надеялся лишь на чудо и взывал мысленно ко всем животным, дабы они крепились и не посмели осквернить чистые каменные плиты этого сокровенного пространства.

Среди строений появлялись чиновники в красных халатах; позже прошествовали двое в фиолетовых халатах с драгоценными нефритовыми поясами, на которых болтались золотые рыбки.

Вдруг грянул гром, и воздух завибрировал, ударил туго в уши. Все оглянулись и увидели, что у огромного барабана и красного камня стоит барабанщик с колотушками. Он снова заработал ими, наполняя все дворы глухим рокотом.

Когда звуки барабана стихли, распорядитель в красном выкликнул Махакайю, предложив ему выступить вперед. Монах вышел. Распорядитель сделал жест, призывая выйти еще дальше. Махакайя повиновался. Распорядитель жестом остановил его. И так Махакайя стоял, озираясь. Но за этим ничего не последовало. Никто не появился здесь, не сошел по огромным каменным ступеням. Лишь чиновники между зданий стояли и смотрели на караван.

Неизвестно, сколько это длилось. Наконец тот же распорядитель велел монаху достать какую-либо сутру и прочесть ее вслух.

Махакайя ответил, что знает много сутр наизусть. Но чиновник повторил требование, и тогда монах обернулся к своему Бэйхаю, — верный коняга тоже был здесь, и вдруг именно это и показалось Махакайе великим чудом. Старый подслеповатый конь с длинной расчесанной гривой, выслушавший не одну сутру в этом пути, помахивал хвостом и слегка даже покивал хозяину, как будто ободряя. Как же он добрался сюда? Перейдя через все гремящие ледяные потоки среди камней, спасаясь от камнепадов, увязая копытами в горячих песках, проваливаясь в топких низинах Индий, мотая головой в тучах насекомых, голодая и не раз пробавляясь корой деревьев и жесткой соломой — он остался цел. И внезапно в каком-то ослеплении, а точнее в сиянии, монах и увидел своего коня и чуть не заплакал. Сколько лишений и трудов ему довелось претерпеть!.. Ради чего? Ради этого мгновения?

И Махакайя, не удержавшись, поцеловал коня в теплую большую щеку. Конь громко вздохнул.

Достав первый попавшийся свиток, Махакайя развернул его. И это была «Сутра сердца». Махакайя начал читать: «Ом, хвала Благословенной Праджняпарамите!..»[345]

Хайя склонил голову и эхом откликнулся: «Ом!»

«Материя не отлична от пустоты. Пустота не отлична от материи. Материя — это и есть пустота. Пустота — это и есть материя, — читал Махакайя. — Все дхармы имеют пустоту своим сущностным свойством. Они не рождаются и не гибнут, не загрязняются и не очищаются, не увеличиваются и не уменьшаются… Нет заблуждения и нет прекращения заблуждения и так вплоть до отсутствия старости и смерти и отсутствия прекращения старости и смерти. Нет страдания, причины страдания, уничтожения страдания и Пути. Нет мудрости и нет обретения, и нет того, что было бы обретаемо».

Чиновники замерли и слушали. Именно эту сутру Махакайя уже перевел на язык хань, так что все им было понятно. И хорошо слышно, потому что голос монаха гулко раздавался среди стен и строений: «По той причине, что бодисатвы опираются на праджня-пармиту, в их сознании отсутствуют препятствия. А поскольку отсутствуют препятствия, то отсутствует и страх. Они удалили и опрокинули все иллюзии и обрели окончательную нирвану».

Но вряд ли им так же хорошо были понятны эти слова: «Все Будды трех времен по причине опоры на праджня-парамиту обрели аннутара самьяк самбодхи.

Посему знай, что праджня-парамита — это великая божественная мантра, это мантра великого просветления, это наивысшая мантра, это несравненная мантра, могущая отсечь все страдания, наделенная истинной сутью, а не пустопорожняя. Поэтому и называется она мантрой праджня-парамиты. Эта мантра гласит: Гате, гате, парагате, парасамгате, бодхи, сваха!»

Махакайя перевел дух и добавил: «Сутра сердца праджня-парамиты закончена». И, замолчав, Махакайя вдруг понял, что даже и птицы здесь перестали петь. Он стоял, склонив голову и держа свиток.

Внезапно снова зарокотал барабан, и птицы запели. Как будто только этого дозволения и ждали. Распорядитель приказал поворачивать, и караван тем же путем, каким вошел сюда, удалился.

Вскоре караван уже был и вне Дворцового города, и вне Императорского города — на шумной улице Чанъани. Уже другой чиновник в зеленом халате сказал, что сейчас их отведут в монастырь, где следует сгрузить все книги, изображения, изваяния; после этого караванщики и животные отправятся на постоялый двор с конюшней к Западному рынку, а монахи могут остаться в монастыре и ждать дальнейших высочайших распоряжений.

И караван двинулся по белым пескам Чанъани среди разноцветных толп и рядов деревьев.

— Зачем мы туда входили? — спрашивал недоумевающий А Ш-Шарран.

— Чтобы узнать, как тут много ворот, — отвечал с усмешкой Готам Крсна.

Махакайя пытался им объяснить, в каком месте они побывали…

— Но зачем?! — недоумевал А Ш-Шарран.

— Предстать пред очи Сын Неба, — сказал Махакайя.

— Сына Неба? Императора Тан?

— Да.

— Который же из них был? Я припоминаю, там двое мелькнули в таком же плаще, как и у меня, — проговорил со значением Готам Крсна, окидывая взглядом свой фиолетовый плащ.

Махакайя покачал головой.

— Думаю, император взирал на нас из галереи.

— Из галереи?.. Но там они всюду… Из какой же?

— Этого я не знаю, — признался Махакайя. — Но уверен, что так и было. И его слуха касалась благая сутра.

— Хм, значит, ты прощен, учитель? — заключил Готам Крсна, выпячивая подбородок и делаясь и впрямь похожим на настоящую обезьяну.

— Ну если его голова все еще здесь, а не там, — сказал араб, кивая назад, на Императорский и Дворцовый города, — значит, прощен.

И усы его и борода золотились в солнечном свете, а лицо как будто истаивало, так что монаху вдруг вспомнился Шэньша шэнь, дух Глубоких песков. И он внимательнее взглянул на араба, потом перевел глаза на Крсну. И вся его история представилась ему какой-то странной повестью, исполненной всяких чудес и неожиданных поворотов, — в духе писаний Гань Бао, его «Записок о поисках духов», которые взрослые зачитывали по вечерам в домах, нагоняя страху на всех слушателей, и особенно на детей. Хотя что ж, эти записки многими воспринимаются как правдивые, и ученый Фань Е в своей «Истории Поздней Хань» много их цитирует.

А ведь в моей истории, думал Махакайя, нет ничего выдуманного. Правда, и самому она уже кажется порой невероятной. Словно кто-то перехватил поток моих дхарм, чтобы все рассказать по-своему. Может, такой же йогин, как Кесара, проникший в сияющее пространство звуков, которые можно только видеть. Но тогда и этот караван, верблюды, лошади, и эти погонщики, и Хайя с лошадиным лицом, араб, Крсна, и я — все мы движемся в этой странной сияющей трубе. А ведь это не так. Нет! Над нами синее небо с легкими облачками, шелковое небо, щедро развернутое над столицей, полной многоголосых людей, детей, домашних животных, птиц, храмов, домов с утварью, постройками, деревьями. И мы движемся по широкой улице, деревья на которой отбрасывают тени, как и люди, верблюды, лошади. Конечно, можно представить все это потоками дхарм. И скорее всего, неясным потоком и должны быть мы и остальные, как об этом говорил Кесара, — потоком, посреди которого водружен чьей-то волей кристалл хрусталя, окрашивающийся в разные тона…

Но на самом деле это не так. Нет, не так. Мы живы, мы дышим, смотрим, и на шеях у нас пульсируют горячие жилки.

Хотя — и это все лишь иллюзия.

Гате, гате, парагате, парасамгате, бодхи, сваха!

Глава 3

Люба, здравствуй!

Паршивая эта зима продолжается. На улицах Плауэна слякоть и туман. Пройдет курильщик — и долго висит мокрое, вонючее табачное облачко. Когда-то я и сам такое оставлял, не замечая, а как бросил курить, сразу реагирую, если чую.

Стас тоже, небось, хочет курить. Как в себя придет, покурим. Может, во сне он и курит, не зная про мой зарок. Наверняка видит сны. О чем? О ком? Какого времени? Ты замечала, глазные яблоки движутся быстро? Это первый признак сна. На сны, говорят, многое влияет: звуки, запахи, положение тела. Что если распылять одеколон? Духами и так пахнет, от тебя. А еще можно включать какую-нибудь музыку. Ведь музыка, как говаривал старина Шопенгауэр, могла бы существовать даже и без мира. То есть — без пространства в первую очередь. Наш Бацзе сейчас как раз в таком состоянии и находится. Для него не существует госпиталя, Москвы, СССР и всего мира.

Теперь я слушаю одного простачка, как его называли, — Брукнера. Одни считают его простаком и архаичным, другие — новатором. Дескать, в своем девятнадцатом веке он мыслил звуками двадцатого. Мыслить звуками?

Но, кажется, именно это и происходит. Мысль и есть звук, потому как мысль, не ставшая словом, и не мысль вовсе. А слово всегда звучит.

Но где слово Бацзе? Куда оно запропастилось? И куда он запропастился сам?

Вот тоска. Представляю, каково тебе. Но знай, что мы с тобой и с ним, вся наша лингвобанда толмачей: я, Конь-дракон, Сунь Укун и Ша Сэн.

Кстати, Сунь Укун нарыл про особый вид буддийского пространства. Он тебе писал про это? Про такое пространство, в котором существует только звук, а значит, музыка.

Мне сразу представились такие кротовые ходы. Дело за малым — обернуться нотным кротом и устремиться к вам в Москву. Может, Стас там как раз и обретается. Ну то есть в этом особом пространстве? Кто знает. Но вообще-то привязка к Москве и необязательна в таком случае. Он может находиться где угодно — снова в Газни, в своей любимой Персии, а то и в Китае, на родине Сюань-цзана, или в Париже, куда и пришли герои незабвенного нашего спектакля.

И у этого спектакля должно быть продолжение. Только теперь мы будем выручать нашего Бацзе… Как?!

Крепости тебе душевной, Любочка.

Моя немецкая проводница в музыкальных мирах, фрау Памела прислала заметку о зиме и Брукнере и навела меня на размышления о пространстве. Надеюсь, у тебя найдется пара минут.

Фрески Брукнера

У зимы формат симфоний. Третья симфония по своему волевому, величавому духу соответствует тому, что говорил Заратустра. Эта симфония и могла бы называться «Так говорил Заратустра».

Когда зима загораживает горизонты, симфоническая музыка и взламывает замки и разворачивается пересекающимися пространствами. Хайдеггер в «Метафизической концепции Ницше и ее роли в европейском мышлении» цитирует запись Ницше: «Уединение на некоторое время необходимо для оздоровления и проникновенного утверждения в своей сути. Но: Новая форма общения: воинственно утверждаться. Иначе дух становится вялым. Никаких „садов“ и никакого „бегства от толпы“. Война (но без пороха!) между различными мыслями! и их владетелями!»[346]

Брукнер воинственно утверждался, как, впрочем, и любой творческий человек. Творческий — значит, воинственный. Третью симфонию и называют героической и вагнеровской. Он служил органистом в Линце и учился у знаменитого музыкального венского теоретика Симона Зехтера. Чтобы сэкономить, часто отправлялся по Дунаю со сплавщиками плотов.

Вторую симфонию он обозначал нулевой, выводя ее за пределы девяти симфоний. Блеск! У каждого есть вещи — нулевые.

А у Брукнера 0-симфония оказалась отшлифованной вещью, любой другой ею гордился бы.

Война Брукнера продолжалась.

Вторая месса была исполнена только через три года после создания. А первую мессу и вообще свою первую серьезную вещь он написал в сорок лет.

И — на войне как на войне — после душевного кризиса Брукнер приобрел манию считать все предметы: окна, булыжники, узоры обоев и так далее. Случилось это с ним в 43 года.

Но вот тут интересно вспомнить, что одно из простейших медитативных упражнений, связанных с дыханием и очищением сознания, зиждется на счете. Считая в такт счету, вдыхая и выдыхая, ты не даешь чувствам и мыслям возникать. Цифры их вытесняют.

Кроме того, музыка — это звучащие числа. Связь ее со вселенной чисел очевидна. Шопенгауэр говорил, что музыку можно свести к «численным сочетаниям». И он же утверждал, что музыка могла бы существовать, даже если бы мира и вовсе не было, — как могли бы существовать без мира числа. Музыка предшествует всякой форме, как и число, — снова Шопенгауэр. Не забудем и Лейбница: «Музыка — бессознательное упражнение души в арифметике». Правда, Шопенгауэр его удачно поправляет: скрытое упражнение в метафизике души, не сознающей того, что она философствует. И далее говорит, что, соединив эти две сентенции, мы получим философию чисел в духе Пифагора, древних китайцев.

Так что едва ли эту новую особенность Брукнера можно назвать недугом. Просто числа в его сознании зазвучали громче. И его ум, как говорят философы, в эти мгновения не принадлежал никому, даже и ему самому. В мировом уме и содержатся чистые числа. И чистая музыка?

Вот еще сводки с фронтов Брукнера: премьеры Третьей симфонии он ждал четыре года, Четвертой — семь лет, а пятой — так и не услышал, был болен. Полностью услышать Шестую симфонию ему удалось раз в жизни — на репетиции.

Седьмую симфонию Брукнер писал два года. Два года. Ты сидишь и слушаешь ее — час. Два года и предшествующие годы уложились в час Брукнера. Спрессованное время воина. Хотя внешне на воина этот человек совсем не был похож. И его судьба была связана с монастырем Святого Флориана, где он начинал певчим после смерти отца. В монастырь он возвращался. Хотя монахом не был. Иконописцы тоже необязательно были монахами. Так и он — писал звуками свои фрески. Фрески Брукнера.

И все-таки надо вдуматься в это время симфонии: час, шестьдесят минут, — и два года, двадцать четыре месяца.

В этом сопоставлении есть что-то космическое. В фантастических рассказах и в байках про инопланетян так и бывает: исчез некий землянин, пробыл день в космосе, а на землю вернулся — тут уже другая эпоха.

Со временем симфонической музыки ведь происходит что-то подобное. Время человека, погрузившегося в музыку, явно другое, нежели время, текущее за окном. Симфоническое время — спрессованное время. Очень легко ощутить себя астронавтом, путником во времени — надел наушники. И такому астронавту-музыконавту не нужно никакое пространство, как и числу, музыке.

Начальная тема Седьмой симфонии была сочинена Брукнером во сне. Ему приснился друг из Линца и продиктовал тему, которую Брукнер тут же записал. «Запомни, эта тема принесет тебе счастье!» — сказал друг во сне.

И Седьмая симфония принесла Брукнеру мировую славу.

Это была грандиозная фреска числа и времени. А ведь больше ничего в музыке и нет.

Адажио — глубоко, пронзительно, исполнено веры. Эту часть Брукнер писал в дни после смерти Вагнера, с которым он был знаком и которого почитал, посвятив ему Третью симфонию. В Вагнере он любил напор. Как представляется, именно это понятие, определяющее в творчестве творца «Кольца нибелунга» — напор. Его можно сравнить с космическим ветром… Который невозможен в условиях вакуума!

Да, стоит напомнить о провале Третьей симфонии, которой дирижировал сам Брукнер, — слушатели покидали зал целыми отрядами. В музыкальных битвах это поражение, а не победа, если кто-то покидает поле сражения.

И вот итог битвы: только в 67 лет Брукнер стал свободным художником, уйдя из консерватории на пенсию. К этому времени им было написано все, кроме Девятой симфонии, и видеть солнце и небо ему оставалось пять лет. Но он подарил нам свое завоеванное небо и солнце, хотя чаще в этом небе облака и тучи, и смерчи. И это небо музыки Брукнера, наверное, только и с обычным небом свернется в свиток, а так пребудет долго, восхищая к себе слушателей.

Девятая симфония Брукнера — гениальная, распахивающая широкие пространства для странствий. Это одухотворенное пространство, океаническое, как «Солярис» Тарковского. Ну или Лема.

Его создал, вопреки утверждению о том, что музыка — не пространственное искусство, Halb Genie, Halb Trottel, как его называли: полугений-полудурачок, сын сельского учителя, так и оставшийся сельским церковным музыкантом, но село это — вселенная. Неспроста, будучи еще учителем музыки, Антон Брукнер первый же урок посвятил рассказу ученикам о Солнечной системе. И школьное начальство сделало ему выговор.

Финал Девятой остался незавершенным, но он прекрасен, это как угасание, вхождение в нирвану буддистов.

Торжество зимы? Смерти?

Симфоническая музыка — что-то вроде околоплодных вод, пронизанных реликтовыми излучениями мироздания. В симфониях окунаешься в прабытие. И оно никогда не замерзает.

Твой Фэ Конь

Глава 4

Здравствуй, Фэ Конь!

Стасик все там же, все в том же госпитале и в том же состоянии. И это земля — и небо, если вспомнить тот госпиталь в Ташкенте. Светлана Михайловна все время благодарит тебя, а твоего дядю просто боготворит.

Но и московские светила не всесильны.

Лечащий врач твердит одно и то же: все может быть, мэм. Ему под сорок. В круглых очках, с усиками и бородкой. Похож на негра вообще-то. То есть смуглый, толстогубый, черные курчавые волосы. Михаил Семенович — ну на самом деле Майкл Соломонович, как его за глаза кличут, наверное, потому, что на черного американца он и смахивает. Меня его обращение раздражает. Мэм — это от «мадам», занимающей значимое положение. В американской армии так обращаются к офицеркам.

Но все это ерунда, конечно. Дело-то не в этом, не в этом.

А в чем? В ком? Короче, кто виноват, да? Пустое.

Вот — что делать? Что делать?

Ничего, говорит доктор, ждать. Ждать и ждать. Приводит примеры. Мол, какой-то генерал полгода так лежал, а потом вдруг как ни в чем не бывало открывает глаза и говорит: «Где адъютант?» Все обомлели, разумеется. А он: «Срочно! У меня важное сообщение!» Так никому и не сказал, что за сообщение, и от кого, и для кого. Но потом расслабился и начал жить.

Стасу вводят препараты против судорог, вливают глюкозу, нормализуют температуру тела, мы с его матушкой обтираем его. Светлана Михайловна снимает комнату, подрабатывает уроками, тянет всяких дебилов-двоечников, денег мало, комнату оплачивает отец Стаса.

Не знаю, что ему снится. Кома вообще-то в переводе с греческого — глубокий сон и есть. Да, глаза под веками бегают, бывает, а то и совсем неподвижны.

Реакции у него по шкале специальной: глаза открываются на болевой стимул, сдавливание ногтя. Этот результат оценивается как 2. Не самая плохая оценка. Хуже — 1, хорошо — 4. Вербальный ответ тоже на 2, непонятные звуки. А вот двигательная реакция — на 4! Отводит руку, если ущемляют ноготь. Пытки какие-то. Но — необходимо. Это шкала комы Глазго. Михаил Соломонович использует ее на свой страх и риск, то есть он просто читает западные научные журналы по нейрохирургии. Там на самом деле какая-то сложная формула окончательного подсчета. В общем, по этой шкале Стасик в тяжелой форме комы.

Угораздило же его в день рождения сидеть в той чайхане проклятой. Генка Карасев по своим каналам узнавал подробности. Сообщили, что это был подрыв намеренный, — как это называется? Дистанционный. Майора, который сидел с ним рядом, убило сразу. Стасика далеко отбросило взрывной волной…

Пишу, и мурашки, бегают, и не обращай внимания на разводы.

Господи, хочется сказать.

Да, я взяла и зашла в церковь, когда ездила в Воронеж. Есть там Казанская церковь. Бабушки, свечки, запах специфический. Явно выдается желаемое за действительное. Чувствовала себя как дура. Быстро ушла. Что толку? Как будто в моем сознании до всего этого, до взрыва в Газни, не звучала просьба, такая вот самодельная молитва за Стаса? Лишь бы все с ним было ок, так я думала и говорила про себя. Неужели этого мало? Вот, как ты и пишешь, это мое пожелание и должно было устремляться — туда куда-то, по кротовым ходам. Нет, это Генка, по-моему, дал такое определение: кротовые ходы, ну пространство буддийское. Очень плохое определение. Кроты все-таки в земле роются. В ад, что ли? Да ну. Лучше уж назвать это логоходы, — от логоса. А куда эти ходы ведут, в недра ли земли, в небесные выси, — от ходока и зависит. Только все это несерьезно. Как и вообще всё, всё, всё.

Рядом человек, ведь живой, теплый, любимый. Жизнь в нем держится. Только ты в ней не участвуешь. Тебя там нет. А кто там? Что? И сколько это будет продолжаться? И чем закончится?

Прогнозы, Федя, неутешительны. Светлане Михайловне я наговариваю воз и маленькую тележку оптимизма, а сама-то знаю, что… Да и она тоже все понимает. Но цепляется за мои прогнозы, как утопающий за соломинку.

Майкл Соломонович со мною честен. И прямо говорит, что все возможно. Через месяцы этой схватки, все может обернуться полным поражением. То есть абсолютным. Ты понимаешь. Но если и не абсолютным, то тоже ничего хорошего: инвалидность. Частичная или полная бездвижность. Есть и шанс, как у того генерала. Но он все-таки не вернулся к исполнению служебных обязанностей, как ты догадываешься. Отправился на заслуженный отдых. Но и лет ему было не двадцать четыре. Стать пенсионером в двадцать четыре или двадцать пять?

И я думаю все: а ради чего? Что-то тут не так. СССР им помощь, дехканам этим, а они в ответ — за мотыгу, чтобы хорошенько поблагодарить. Несознательные? Темные и забитые? Так тут академий заканчивать и не надо, чтобы понять, что к чему. Вот твоя деревня, твое поле, и едут какие-то… инопланетяне с помощью. Начинают ставить на твоем поле мины. И ничего не скажи против. Они знают лучше, что именно тебе надо. Карл Маркс вместо Магомеда. «Интернационал» вместо азана.

Ох, не люблю я этот Восток. Ни ближний, ни тот, который дальний, ни даже наш средний. Это топтанье на месте, угнетение женщин, жадность, завистливость, лукавство и лживость — и все под соусом мудрости тысячелетий. А в основе всего — неумение устроить цивилизованную жизнь. Ну не получается, как в Нью-Йорке или Женеве. Да и не у них одних, как ты и сам знаешь. И тогда тянут всякую философию за уши: вековые традиции, особый путь развития, таинственная душа и прочее и прочее. Скучно!

А кто-то на этих противоречиях и затевает большую игру. Пешки и разлетаются во все стороны. И от всех этих логосов, Федя, не хочется мне ни размышлять, ни задумываться, ни читать, ни учиться — ничего не хочется. Какие зачеты? Лекции?

Лекция теперь у меня только одна: не поменялись ли данные шкалы Глазго? Ну хотя бы на один пунктик? Полпунктика, а, Майкл мой Соломонович, сэр? Расскажите об этом. И что там пишут передовые журналы по нейрохирургии?

А все-таки шанс есть. Пусть даже шансик, микроскопический, как… как не знаю что. Как бабочка Брэдбери. Только там снежный ком событий покатился из-за раздавленной бабочки. А я верю в бабочку живую: проходя по тропинке где-то там, в Газни или Персии начала нашей эры или двухтысячного года, какого-нибудь двадцать второго года третьего тысячелетия, Стас вовремя ее заметил.

И вот об этом я и молюсь.

До встречи.

Люба

P. S. Да уж, зима измотала. Жить без солнца — тоска. Но еще страшнее жить без надежды. Статья твоей немки, наверное, хорошая. Но ты же знаешь, что я ни бум-бум в классике.

Л.

Глава 5

Император великой Тан сидел на подушках перед ними. Монах стоял. Он так и не опустился ни на оба колена, ни хотя бы на одно, как того требовали приближенные Сына Неба, — а лишь склонил, войдя в юрту, голову. Правда, его спутники вынуждены были встать на колени по примеру сопровождавшего их чиновника в фиолетовом халате. Но окружающие зароптали, а один приближенный в фиолетовом халате даже грозно вскричал, и монах вынужден был преклонить колени. Император, плотный и крепкий человек со смуглым лицом и раскосыми глазами, с редкими усами и жидкой пегой бородкой, в желтом халате, расшитом драконами, в простой черной шапке, подал голос:

— Не болят ли у монаха ноги?

— Нет, Ваше Величество, — отвечал Махакайя.

— Почему ты не встал сразу на колени? — резко вопрошал советник в фиолетовом халате и высокой шапке.

— У меня есть этому объяснение, — отвечал смиренно Махакайя.

И он повторил название трактата Хуэй-юаня.

— Что это означает, почтенный Фа-и? — спросил император, слегка обернувшись к пожилому человеку в даосской накидке с широкими рукавами изумрудного цвета, но в фиолетовом халате, с «лотосовой короной» — чашечкой из нефрита, в которую были убраны его длинные волосы.

Тот отвечал ему негромко.

— Почему же тогда ты нарушил завет вашего учителя? — спросил император.

— Потому что прежде я, недостойный и дерзкий, нарушил ваш запрет, мой государь.

— Но последовательность не та, монах, — заметил даос Фа-и, помахивая мухогонкой с оленьими хвостами, отгонявшей не только мух, но и злых духов и наветы.

Махакайя кивнул и ответил, что невозможно вернуться в то время и все делать в нужной последовательности. По лицу императора пробежала быстрая улыбка.

— А если бы это было возможно? — спросил он. — Как бы ты тогда поступил?

Махакайя снова склонил голову. На нем была новая кашая ярко-шафранового цвета, голова тщательно выбрита и даже подбородок выбрит и сбриты усы. Монастырский лекарь дал ему мазь и раздражения кожи не наступило. И Махакайя казался много моложе императора, хотя на самом деле разница у них была в один год.

— Чжуан-цзы говорил, что, если налить в углубление на полу воды и опустить туда горчичное зернышко, оно будет как лодка в море. Но если поставить туда чашку, вода выйдет из берегов. И слабый ветер не поддержит огромные крылья. Но Феникса несет сильный ветер, и он устремляется на юг.

— Ты сравниваешь себя с Фениксом? — тут же спросил даос Фа-и, колыхая прозрачной бородой.

— Нет, ваша милость, — отозвался Махакайя. — С Цикадой, которая и смеялась над Фениксом, как вы помните, недоумевая, зачем подниматься на девяносто тысяч ли и отправляться куда-то на юг, когда можно быстро перелететь на зеленое поле, склевать три зерна и быть сытой.

— Но ты не удовольствовался тремя зернами, — сказал император.

— И в этом моя вина, — ответил Махакайя. — Цикада все-таки позавидовала Фениксу.

— И научилась странствовать в беспредельном? — спросил император.

— Нет, Ваше Величество. Но на моем пути встречались такие люди.

— Летающие в беспредельном?

— В беспредельном мире помыслов. Хотя я слышал о человеке, который и в этом мире взлетал с ветром и пересекал поле.

— Вот как?

— Да, на бумажных крыльях змея. И это был подданный Вашего Величества.

— Кто же это? Как его имя?

— Ученик Хуэй-юаня Хуэй-яо, живший в горах без водяных часов — вместо этого он бросал в ручей двенадцать лепестков и узнавал время по тому, как они проплывали.

— Но если он был учеником Хуэй-юаня, сочинившего трактат о неоказании почестей нам, императорам, со стороны монахов, — заметил император, — значит, давно уже умер? Где же ты его мог встретить?

— В беспредельных небесах «Жизнеописаний достойных монахов».

Император усмехнулся:

— Монах, мне уже начинает казаться, что и мы находимся в каких-то таких пространствах.

И окружение императора засмеялось.

— Между тем это всего лишь юрта. Ты удивлен, что вас принимают здесь? — продолжал император, и его глаза стали совсем узки.

— Ничуть, Ваше Величество.

— Как? — переспросил он, посмеиваясь и призывая окружающих в свидетели. — Как? Разве ты ожидал увидеть в Дворцовом городе это жилище степняков? — спрашивал он, поводя рукой и предлагая получше осмотреть просторную юрту, убранной цветными шелками и коврами и украшенную драгоценными вазами с цветами и развернутыми живописными свитками с изображением лошадей.

И тут взгляд Махакайи и остановился на свитках.

— Всем известна ваша любовь, мой государь, к лошадям, — сказал он.

— И что же? Я же не в конюшне вас принимаю?

Тут все засмеялись уже громко.

— Родина лучших коней — степь, — проговорил Махакайя. — Лучшие владельцы лучших лошадей и живут в юртах.

Император взмахнул веером и рассмеялся, сверкая зубами:

— Я вижу, ты действительно многому научился в Индиях. А мне советовали и вовсе не пускать тебя пред мои очи. Ведь ты преступник, монах. И не Сыну Неба подобает вести разговор с преступниками, а судье и палачу.

Махакайя склонил голову, а помолчав, попросил подвергнуть наказанию только одного его, ибо спутники вообще никогда не бывали в Поднебесной. Таким образом он напомнил императору о все еще стоявших на коленях Хайе, Готам Крсне и А Ш-Шарране. Император и обратил свой взор на них. Помолчав еще немного, он повелел:

— Встаньте!

Но те не шелохнулись. Махакайя перевел. И тогда его спутники вскинули головы и встали, распрямляя плечи.

— Кто такие? Пусть говорят, — распорядился советник в фиолетовом халате и черной высокой шапке.

И первым заговорил Готам Крсна; за ним Хайя, а последним — араб.

— Что ж, — молвил император, поводя покатыми плечами, — с твоими спутниками мы будем не менее справедливы, чем с теми попугаями, белым и пятицветным, что нам доставили из Тямпу[347].

И все присутствующие, кроме Махакайи и его спутников, расхохотались.

Видя, что ни Махакайя, ни его спутники не оценили его слов, император сделал знак придворному с одутловатым бабьим лицом в красном халате, чтобы тот разъяснил шутку. Оказалось, что несколькими годами ранее из Тямпу прибыло посольству, и среди даров были два великолепных попугая, белый и пятицветный. Они всем очень понравились. Но, изнеженные в других условиях, стали мерзнуть и болеть. Так что император издал указ, дарующий птицам свободу, и попугаев доставили обратно на родину. А в память о них осталась ода.

— Итак, твоих спутников спасают попугаи, — сказал император. — А тебя, монах, — продолжал он, устремляя пронзительный взгляд на Махакайю, — лошадь.

Махакайя не знал, что и подумать, и лишь взглядывал на императора, склонив голову и приложив ладони к груди.

— Да, монах, благодари своего старого белого коня, — добавил император. — Это он мне посоветовал помиловать тебя.

И Махакайя склонил голову, благодаря императора, а советник в фиолетовом халате потребовал, чтобы монах преклонил колени. Но император остановил Махакайю, уже готового исполнить это требование:

— Встань на колени перед свои конем!.. У него есть имя? Откуда этот конь?

И Махакайя рассказал о Бэйхае и о том, как тот спас ему жизнь в Большой Пустыне Текучих Песков.

— Значит, он спас тебя дважды, — сказал император. — Но что означает его имя? Это ведь Северное море?

И тогда монах поведал о своем друге Шаоми и о том, как дал имя коню, когда умирал от жажды в песках, потому что ему и померещилось то далекое и чистое Северное море, где обитают курыканские кони.

— Курыканские кони? — переспросил император, оглаживая легкую бороду. — Могу сказать, что они уже где-то на подходе к Поднебесной. Их ведут ко мне. Да. И твой Шаоми сможет нарисовать их… и они будут не хуже этих. — И он кивнул на свитки с конями. — Это мои шесть любимых скакунов-цзюнь. Они, как и твой Бэйхай, спасали меня не раз в походах против мятежников в степь Восточного каганата, к крепостям Когурё. И каждому я посвятил восхваление. — Император обернулся к служащему с бабьим лицом и в красном халате: — Где эти цзани, Гуань Пинчжун? Здесь?

— Да, мой повелитель, — отозвался с низким поклоном Гуань Пинчжун в красном халате и, отойдя, достал из ларца красного дерева книгу-складку из дорогой желтой хрустящей бумаги.

— Читай! — велел император, но тут же махнул рукой. — Нет, дай, я сам прочту.

Пинчжун с поклоном поднес ему складку. Император развернул ее и прочел:

″Красный чыртпад — цвет его чисто-красный; ходил под седлом, когда усмиряли Ван Ши-чуна и Доу Цзянь-дэ; был поражен четырьмя стрелами спереди и одной стрелой сзади.

Панегирик ему такой:

Когда Чань и Цзянь были еще неспокойны,

Топор и секиру простерло мое величество;

Багряный пот — стремительные копыта!

Голубые стяги — триумфальное возвращение!″[348]

Император устремил взгляд узких глаз поверх книжки-раскладки на монаха, потом посмотрел на его спутников и, кивнув, сказал:

— Переведи для них.

Махакайя начал переводить, но сбился. Император повторил стих. Он следил за выражением лиц и, что-то узрев на лице араба, щелкнул пальцами.

— А он так же любит лошадей!

— Ваше Величество, да, это так, — подтвердил Махакайя. — Но и Хайя их любит не меньше. Ведь его имя означает — Конь.

Император воззрился на монаха и хлопнул в ладоши.

— Мы и смотрим, кого это напоминает этот монах с длинным лицом?!

Окружающие сдержанно засмеялись.

Махакайя сказал, что настоящее имя монаха Дармадев, он из монастыря Шраманера, что неподалеку от Ступы Возвращения Коня, того места, где царевич Шакьямуни сбросил дорогие одежды и украшения, отпустил своего коня, предпочтя посох странника уздечке и седлу и сказал: «Здесь я выхожу из клети, сбрасываю оковы». Этому монаху подчиняются все лошади каравана, можно сказать, беспрекословно. Вот почему его стали звать Возвращение Коня, а коротко: Хайя.

Лицо императора просветлело, видно было, что говорить о лошадях доставляет ему удовольствие. И он продолжил этот разговор:

— Другой конь, Желто-серый чалый носил меня в поход в Когурё. Но его сразило копье неприятеля. Печали нашей не было предела… И мы сочинили мелодию, чтобы Желто-серый мог звенеть струнами, как копытами. Это «Двойная песнь о Желто-сером»…

Император снова оглянулся на Гуань Пинчжуна, собираясь, видимо, потребовать цинь, но тут вперед выступил советник в фиолетовом халате; склонившись, он напомнил императору о ждущих делах. Император развел руками.

— Но вы сегодня ее не услышите. Нам пора заканчивать. Итак, монах, погрузись в труды, переводи на благо Поднебесной те сутры, что ты привез. Твои спутники могут отдыхать в столице и, когда заблагорассудится, вернуться к себе. Но помни, — добавил он, воздев указательный палец, — во-первых, ты обещал толкование главы Чжуан-цзы, а во-вторых, мы ждем твоих историй о Западном крае и Индиях. Ежедневно ты будешь приходить сюда, время тебе укажут.

И он благосклонно распростер обе руки. Монах, склонившись, начал пятиться.

Выйдя из ворот Императорского города на улицу Чанъани, Махакайя глубоко вздохнул и прочел мантру благодарения. Хайя ему вторил.

Мимо проскакали всадники, бряцая сбруями и оружием и обдав Готам Крсны и А Ш-Шаррана облаком пыли.

— Почему он принимал нас в шатре? — спросил Готам Крсна, искренне недоумевая. — Хотел ли этим указать, что мы недостойны иного приема?

Махакайя не знал, что отвечать, он был растерян.

— Тогда бы он не стал читать про своего скакуна! — воскликнул А Ш-Шарран. — От этих речей, — продолжал он, подкручивая золотистые усы, — у меня проснулась жажда.

Он озирался.

— Что ты высматриваешь? — спросил Хайя.

— Винный погреб, — честно ответил А Ш-Шарран.

— Успеется, нам надо проводить монахов в обитель, — сказал Готам Крсна.

И хотя Западный рынок и постоялый двор, где разместились с караванщиками Готам Крсна и А Ш-Шарран, были неподалеку, они все-таки направились по улицам Чанъани в монастырь у горы.

Настоятель Чжугэ Юй, узнав подробности приема в Дворцовом городе, сказал следующее:

— В жилах Сына Неба течет и кровь степняков, табгачей. Недаром они называют его Небесным Каганом. Покорив тюркютов Восточного каганата, император не стал расправляться с ними, но многих переселил в Поднебесную. А когда его генерала из тюркютов ранили, он высосал яд.

— Сам император? — переспросил А Ш-Шарран.

— Так говорят, — отвечал худосочный настоятель с впалыми щеками и кустистыми бровями. — Варвары, как здесь называют степняков, — продолжал он, не уточняя, что в Поднебесной вообще всех не ханьцев считают таковыми, — занимают чиновничьи должности, служат в войсках. И дым и пыль стоит над городом Чанъань. А раньше это был сигнал тревоги: идут к крепости на границе кочевники. Теперь же даже старший сын императора Ли Чэньцянь стал носить двубортные одеяния степняков хуфу, едва достигающие до колен, и шапку хумао из войлока, сапоги и требовал, чтобы подавали барана целиком, и сам резал тесаком тушу и ел. Он и говорил по-тюркютски.

— Что с ним стало? — спросил монах.

— Он вступил в заговор с генералом, заговор раскрылся, старший сын императора был понижен в звании до простолюдина и отправлен в изгнание, где жил под арестом, да и скончался уже. Кто знает, не его ли привычки варварские довели до такого… — Настоятель вздохнул. — И даже женщины щеголяют в уйгурских платьях с узкими рукавами, и талиями, и воротниками, воткнув в волосы шпильки с качающимися подвесками. Да что там говорить! Они даже обряжаются в мужскую одежду, чтобы ездить верхом! И все одержимы варварскими игрищами: скачут на лошадях с загнутыми палками, гоняют туго сплетенный шар. А эти круглые шатры стоят во дворах у многих знатных. И все чанъанцы пожирают горы варварских лепешек хубин и шаобин, лепешки с кунжутом, жаренные в масле и паровые. Но еще хуже лепешки гулоуцзы: старинные башни с бараниной, бобами, маслом и перцем. А простолюдье уплетает рыбьи и лошадиные потроха! И все это под музыку варваров на визгливых дудках и барабанах цзегу да с танцами-прыжками, которые уже перекинулись и на детей.

Лицо настоятеля выражало брезгливость. Но закончил он так:

— Скорее всего, Сын Неба выказал вам особое расположение. А главное, дозволил трудиться над сутрами. Это ли не высочайшее благо?

И Махакайя с ним согласился.

Глава 6

Но что означали слова императора о рисунках его коней? Кто их выполнил? Была ли это шутка? Или здесь какое-то недопонимание? В монастыре о Шаоми ничего не знали. Говорили о живописце, рисующем лошадей для императора. При дворе трудились братья живописцы Янь Лидэ и Янь Либэнь и второй, занимающий должность заместителя начальника ведомства наказаний, как раз и рисовал императорских коней. Он нарисовал также на стене восемнадцать знаменитых ученых мужей, а совсем недавно, тоже на стене, исполнил «Двадцать четыре достойные похвалы чиновника во дворце Линъян», — огромная, по слухам, работа.

Махакайе не терпелось повидаться с Шаоми. Но пока надо было разобраться с книгами, подыскать вместе с настоятелем подходящее хранилище, разложить все, составить списки книг, священных вещей, изваяний и изображений будд и бодисатв. Этим Махакайя и занялся, вернувшись из Дворцового города и выслушав соображения настоятеля.

Книг было великое множество. При взгляде на них глаза разбегались у всех монахов. Это было истинное богатство. Бесценные свитки на пальмовых листьях, на хлопке, на бамбуке.

— И даже на бересте, — сказал Махакайя, показывая берестяную книгу настоятелю.

У того кустистые брови взлетели, и он осторожно взял свитки из бересты, вставленные один в другой.

— Это сутры?

— Нет, — сказал Махакайя. — Это книга иноверца-огнепоклонника.

— Их храмы есть в кварталах Бучжэнфан, Лицюньфан, Пунинфан и еще Цзингунфан, — с неодобрением перечислил настоятель, насупливая брови. — Чтобы надзирать над ними, даже учреждено ведомство Сабаофу. За это время появились и храмы других иноверцев. В квартале Ининфан возвели персидский храм.

— Огнепоклонников? — переспросил Махакайя.

— Нет, сияющей веры.

И Махакайя вспомнил ночевку в горах в доме хозяина, добывавшего серебро и евшего вместе с работниками у огня за одним столом. Значит, сподвижники дождались своего вероучителя и отправились в Поднебесную. А Махакайя шел тогда в другую сторону — в Индию…

И об этом он уже рассказывал на следующий день во дворце императора, куда был вызван утром, — точнее, не во дворце, а в павильоне Линъяньгэ у пруда с соснами и кипарисами. В этом павильоне всюду были вывешены свитки с портретами чиновников, а также другие. Увидев, что монах с жадностью разглядывает эти свитки, император в розовом халате с оторочкой из меха соболя и в шапочке ученого с двумя «крыльями» нахмурился.

— Мы видим, что красочные мертвецы вызывают больше внимания, чем живые Сыны Неба, — сказал он.

Махакайя тут же оторвался от изображений и, склонив голову и сложив руки перед собой, молвил:

— Мне, недостойному, приходилось видеть изображения повсюду, в Западном крае, в Индиях, но могу заверить, живописцы Поднебесной никому не уступят в мастерстве.

— И ты привез изображения?

— Да, Ваше Величество.

Император обернулся к Гуань Пинчжуну и велел завтра же доставить для обозрения эти изображения во дворец.

— А ты знаешь, что и мы ценим книги, — сказал император, поглаживая инкрустированные подлокотники кресла из красного дерева. — И наш художник Янь Либэнь даже это изобразил. Здесь этот свиток?

Гуань Пинчжун ответил, что здесь, и тут же пошел искать в огромных резных ларцах, стоявших у стены. Вскоре он вернулся и, подозвав слуг, приказал им развернуть свиток. Там изображены были монах, сидящий в кресле, перед ним какой-то, судя по всему, ученый, между ними еще один монах, а слева двое слуг, готовящие, вероятно, напиток.

Император с интересом следил за лицом Махакайи.

— Тебе неизвестен этот монах? — спросил он наконец.

— Нет, Ваше Величество.

— Это Баньцай. До нас дошли сведения, что в его монастыре хранится свиток «Стихотворения, сочиненные в Павильоне орхидей». А мы давно мечтали его заполучить и рассылали в разные места своих людей, но те возвращались ни с чем. И мы уже потеряли всякую надежду стать обладателем свидетельства Праздника Весеннего Очищения, когда стихотворцы собираются в павильоне у потоков да и затевают игру в хмельной кубок: к кому кубок с вином подплывает — тот, осушив его, должен вписать свое стихотворение; гости выпили тридцать семь кубков и создали тридцать семь стихотворений-кубков, а начертал те стихи, а также изумительное «Предисловие» своей непревзойденной кистью великий Ван Сичжи[349]. И вот поступило еще сообщение, что свиток у этого Баньцая. И наш чиновник Сяо И был отправлен тоже в странствие за священным для нас свитком, ибо мы боготворим сей род искусства. Письмена даны нам Небом. И в письменах, исполненных трепетной рукой великого мастера, живет небесная сила и мудрость. Сяо И пришел в тот горный монастырь под видом ученого мужа и осторожно выведал все, а именно — то, что свиток у них. Тогда он предложил монаху деньги за свиток, но предложение было сразу отклонено. К чему монаху деньги? И то верно. Правда, он не ведал, что перед ним правнук императора Юань-ди династии Лян. Хотя, наверное, он, этот монах, как и ты, знаком с трактатом «Монах не должен оказывать почести императору», а тем более внуку императора, — добавил с усмешкой император. — Так что же его могло убедить? Как думаешь, учитель? — вопросил он, сощуривая и без того узкие агатовые глаза и поглаживая прозрачную длинную и острую бороду.

Махакайя задумался.

— Я, к сожалению, — сказал он наконец, — не знаю это «Предисловие».

Император тут же оглянулся на евнуха. Но тот сказал, что свиток хранится во дворце.

— Хорошо, не будем терять время, — решил император. — Смерть и жизнь величественны обе, утверждал Чжуан-цзы, а Ван Сичжи в «Предисловии» с ним спорит, говоря, что уравнивать жизнь мудреца и едва родившегося и тут же умершего младенца — пустая болтовня. И жизнь несравненна.

— Это противоречит Будде, — сказал Махакайя.

— Верно, — ответил император с удовлетворением. — Именно это и сказал мой Сяо И. Так стоит ли держаться за такие глупые и ветхие слова? И монах с ним согласился. И свиток мы обрели. Ну а теперь мы готовы слушать о том, как ты, учитель, обретал свои свитки. Займи место здесь и рассказывай.

И он указал на низкое сиденье слева от себя, там был и маленький столик из яшмы на выгнутых бронзовых ножках; тут же слуга поставил на столик кувшин для воды и чашу.

— Пей, когда в горле пересохнет, и говори, — сказал евнух в красном халате, и слуга наполнил сразу чашу чистой водой.

Махакайя поблагодарил императора и евнуха и сел за столик, взял чашу, поднес ко рту и чуть было не пригубил, но вовремя учуял странный запах. Брови его поднялись, он в смятении взглянул на императора.

— Но… здесь вино, Ваше Величество, — пробормотал он.

Император поджал губы, насупился и затем метнул грозный взгляд на евнуха.

Тот начал низко кланяться и говорить, что произошла ошибка, досадная ошибка, это слуги виноваты.

— Десять… двадцать плетей! — отрезал император.

— Позвольте сказать недостойному, — проговорил монах.

Император нехотя кивнул.

— Под действием такого предисловия и вода превратится в вино, Ваше Величество, — произнес монах. — Слуга заслушался.

Император устремил упрямый взгляд на монаха, и вокруг его глаз собрались морщинки, ноздри длинного носа дрогнули.

— Хорошо, мы простим эту ошибку, если рассказ учителя будет не хуже нашего предисловия.

Бледный слуга быстро унес кувшин и чашу и тут же вернулся с другими чашей и кувшином и налил воды, руки его дрожали.

— Давай, — сказал император, — постарайся.

И, пригубив воды, Махакайя повел свой рассказ о Большой Пустыне Текучих Песков, о незнакомце в тростниковых плаще и шляпе. Рассказ произвел большое впечатление на императора и остальных, а кроме евнуха там были еще двое мужей в фиолетовых халатах, пожилой даос с нефритовым лотосом на макушке и четверо чиновников в красных халатах; писец в синем халате сидел за соседним столиком и делал какие-то быстрые записи на бумаге, обмакивая кисть в тушечницу в виде бронзовой лягушки.

— Уже мы можем сказать, что спина слуги избавлена, — объявил император. — Но продолжай, учитель.

И Махакайя рассказал о переходе через Небесные горы и о Горячем море, в котором так безрассудно выкупался его спутник Ши-гао.

Пора было заканчивать, о чем уже намекали приближенные, но императору не терпелось узнать, как же распорядился жизнью Ши-гао каган. И вообще он с великим интересом слушал о кагане и обычаях, царивших в его землях, задавал разные вопросы.

Наконец император вынужден был прервать монаха и отпустить его с предупреждением, чтобы тот явился завтра в то же время.

Кланяясь, Махакайя, удалился из павильона.

Сопровождавший его чиновник у ворот остановился и сказал следующее:

— Учитель, вы обязаны не забывать о десяти тысячах дел, решения которых от Сына Неба ждет великая Тан и все народы, ее населяющие. Старайтесь говорить кратко и по существу. А посему хорошенько готовьтесь.

И, вручив ему пайцзу, верительную бирку, в виде медной рыбки на шнурке, выпроводил монаха за ворота Дворцового города.

Дальше монах шел один по Императорскому городу мимо Приказа жертвоприношений и Приказа придворного этикета до врат Чжуцюэмэнь. И оказался на улице Чанъани, шумной и многоликой, перевел дыхание. Хорошо читать трактат о монахе и императоре, но самому быть этим монахом непросто.

В монастыре его встречали почти с почестями, но Махакайя просил не усердствовать в этом и тут же пошел в книгохранилище. Принимать пищу после полудня он не мог. Хотя настоятель дозволял ему это ввиду особых условий, но Махакайя предпочитал поститься. Вместе с несколькими прилежными монахами он бережно разбирал свитки. Но вечером все же испросил разрешения у настоятеля выйти и отправиться к воротам Весеннего сияния. Улицы были прямы. Весь Чанъань напоминал гигантскую доску для игры чатуранга[350]. В чатурангу Махакайю научил играть махараджа Харша. Солнце уже нависало над крышами домов и над башнями и вратами западной стороны. Махакайя с тревогой туда посматривал, споро шагая в противоположном направлении. Уже наступило Время Петуха[351], и чиновники Привратного надзора чэнмэньлан призвали восемьсот мэньпу и выдали этим привратникам ключи с бирками-рыбками, на которых значились именования всех врат Чанъани для закрытия. Врат в Чанъани множество. Махакайя не видел больше нигде в мире таких городов. Врата внешней стены, врата Императорского города, врата Дворцового города, а еще и врата в каждом квартале. И все они должны запираться с наступлением ночи. В кварталах Чанъани Махакайя то и дело терялся еще и до похода на запад. В лабиринтах этих легко было заблудиться. И теперь он боялся, что произойдет то же самое. Надо было успеть до первого часа Времени Пса[352]. И он поспешал. Навстречу ему попадались мужчины и женщины в светлых и темных халатах и платьях, в шапках и платках, покрывалах. Слуги пронесли паланкин с чиновником, судя по всему, шестого ранга. И все встречные останавливались и, давая дорогу, почтительно кланялись. К своим местам службы прошествовали солдаты с луками, колчанами, возглавляемые командирами с мечами на поясах. Из каналов, которые тянулись вдоль улиц с рядами деревьев, то и дело выскакивали собаки, и Махакайя вспоминал Хэсину, где собак почитали почти такими же животными, как коров в Индиях. В квартале Цзингунфан он увидел храм, похожий на виденное в Хэсине: колонны, купол, под ним каменное основание — наверняка для огня. И он сообразил, что этот квартал и упоминал настоятель, говоря о храмах огнепоклонников. Как раз в это время по дороге из храма, усаженной стройными молодыми тополями, шагал чернобородый мужчина средних лет в белых одеяниях и шапке с загнутым вперед наподобие птичьего клюва верхом, и Махакайя остановился, подождал, пока тот приблизится, и, сложив руки у груди, приветствовал его. Мужчина сдержанно ответил. Махакайя назвал себя, сообщил, что он вернулся из путешествия на запад. Мужчина был не ханец, но по-ханьски говорил хорошо. Он отвечал, что знает о путешествии и о возвращении монаха. Чанъань слухом полнится. Этот огнепоклонник взирал на монаха свысока и отчужденно. Махакайя заколебался, обращаться ли к нему с просьбой.

— Мне приходилось видеть храмы вашей веры, — сказал монах, — в Западном крае.

— И мне доводилось, — ответил с иронией священник.

Махакайя понял, что рассказами о Западном крае этого человека, видимо, не заинтересуешь, и решил сперва разузнать у настоятеля о зороастрийских священниках, как их называют греки, к кому из них лучше обратиться с просьбой о прочтении берестяной книги.

— В Чанъани их стало больше с тех пор, как я ушел отсюда, — заметил монах.

— Благодарение Сыну Неба, — ответил священник.

— В Хэсине, — сказал монах, — живет ваш священник-песнопевец, у него голос исключительной красоты и силы.

Священник кивнул.

— Как же его имя?

— Девгон. Вы не слышали?

Священник усмехнулся и ответил, что Хэсина слишком далеко отсюда. И Махакайя окончательно решил ничего не говорить о книге и, сложив ладони у груди, слегка поклонился, пожелал доброго вечера и пошел своей дорогой.

Когда он переходил по большому каменному выгнутому мосту реку, послышался какой-то далекий звук. Махакайя замер посредине моста и резко обернулся в сторону Дворцового города. А оттуда уже неслись по городу неведомые всадники на небесных — курыканских! — конях. Это бил главный барабан ворот Чэнтяньмэнь.

— Пес, Пес залаял! — закричали весело мальчишки на берегу реки. — Гав! Гав! Гав!

Монах так и остался стоять на мосту. А мальчишки на него как будто и лаяли.

Удары не стихали, а нарастали. Их уже была сотня, потом еще сотня, еще сотня и еще одна. И как только главный барабан у Дворцового города смолк, вдруг заговорили барабаны повсюду. Все врата Чанъани запели глухо и грозно, будто десятки драконьих глоток издавали эти звуки.

Это означало, что врата Дворцового города уже запираются на ключи привратниками и ключи будут сданы на хранение до предрассветного часа, когда снова загрохочут барабаны и врата Дворцового города распахнутся.

Следом за этими вратами закроются врата Императорского города.

Потом и ворота крепостных стен.

А за ними и ворота кварталов. И уже никому не удастся никуда пройти. По улицам двинутся гвардейцы. Стражники у всех врат встанут с луками и мечами.

— Нет, — сказал монах, качая головой, — я уже не успею. Отвык от расстояний нашей столицы… Отвык от этих ворот.

И он повернулся и медленно сошел с моста и побрел назад. Можно, конечно, было бы заночевать у Шаоми. Но, во-первых, он не предупредил настоятеля и не испросил на это дозволения. Во-вторых, кто знает, цел ли дом Шаоми? Да и жив ли сам художник?

И монах шел назад. На вечерних улицах было не так уже многолюдно. Над крышами домов вились сизые дымки, чанъанцы отдыхали от дневных забот, готовили ужин, а кто-то уже и трапезничал. Из одного дома слышался детский плач. В другом звучал мужской голос, зло отчитывающий слугу. А из дома, обсаженного кипарисами, доносились звуки флейты. И Махакайя вспомнил свой дом в Коуши, дом на постаменте из утрамбованной земли, облицованной мрамором с синими прожилками, дом с тройной черепичной крышей и кипарисом во дворе, а еще и волчелистником… Жива ли матушка? Отец умер давно. И давным-давно мальчиком тринадцати лет Махакайя покинул родной дом, чтобы стать монахом и толмачом, жителем Чанъани, а потом странником.

И он вспомнил, как впервые с братом вступил в этот город, как сразу же они потерялись в нем… И вдруг весь этот гигантский город представился ему космическим лабиринтом судьбы. Как будто он никогда и не выходил за его врата, за которыми ничего и не было, лишь черная пустота. Чанъань увиделся ему откуда-то с высоты как изощренный иероглиф, написать который не под силу даже Ван Сичжи. Изведать весь этот иероглиф, расшифровать все его черточки — не хватит и целой жизни.

Зачем же я уходил?

…Меня повела звезда Небесного Волка и, как оказывается, звезда Будды. Зов звезды оказался сильнее различных обстоятельств, запретов, страхов.

Но теперь я вижу, как прекрасна столица.

И он снова вспомнил ответ императорской канцелярии, гласивший, что Чанъань, столица великой империи, устроена в соответствии с гексаграммами «И Цзин» и небесами. И Дворец императора севернее центральной оси — как Полярная звезда и Северный Ковш. А разные приказы — звезды Пурпурной Малости, что южнее Полярной звезды и Северного Ковша. Кварталы и рынки, Восточный и Западный, — словно сонм других звезд, что кружат вокруг главной — Полярной звезды. И кварталов тринадцать, а это значит: двенадцать месяцев года и один добавочный. И кварталы, что впритык ко дворцу — по четыре с запада и востока, — это осень и весна, зима и лето. И главная улица Чжуцюэдацзе идет прямо с юга на север, длинная и широкая, как Серебряная Река, Млечный Путь. Какой же светоч надобен еще монахам? Разве император не сияет подобно Полярной звезде? А мудрецы чиновники не горят вокруг звездами?

Но ведь только благодаря своему дерзкому путешествию монах теперь может лицезреть Полярную звезду. Разве смел он об этом подумать в те далекие годы? Что его будет внимательно слушать Сын Неба?

Махакайя встряхнулся, как бы сбрасывая этот морок и напомнив себе трактат Хуэй-юаня.

Да, патриарх был во всем прав. Но… но, может быть, эти беседы сослужат добрую службу всей сангхе Поднебесной. Монах не обязан оказывать почести императору, но если есть возможность послужить сангхе, то должен ее использовать.

Монах услышал следующую волну барабанного боя. Это уже закрывались врата Императорского города.

Потом и третья волна его нагнала на усыпанной белым песком улице, и закрылись врата крепости.

И вот четвертая волна его настигла. Но монах уже видел свой монастырь у горы. И у входа — фигуру в старой поблекшей застиранной кашае. Он уже узнал этого человека, еще хорошенько не рассмотрев его лица. Но, подойдя, понял, что как раз по лицу и не признал бы в этом сутулом почти старике — Чанцзе, старшего брата.

Они обнялись.

— Чанцзе…

— Брат…

— Жива ли матушка?

— Наша матушка покинула сансару.

И Махакайя тут же вспомнил недавнюю фразу про рождение и смерть и на мгновенье усомнился в своем истолковании: рождение матушки было подобно раскрытию неба и света, а смерть — мгле. Мгла и захватила его в эти минуты встречи со старшим братом. И ее надо было рассеять.

Глава 7

Поведав о Небесных горах, о Железных Воротах, о статуях посреди Больших Снежных Гор, Махакайя молвил:

— Перейдя Черный Хребет, вступил в пределы Иньду…

Император и его окружение как-то оживились, задвигались, переглядываясь и кивая друг другу, словно бы и они только что перевалили Черный Хребет. О чем не преминул заметить сын императора Ли Чжи, большеухий, невысокий, плотный, с маленькими губами, он пришел тоже послушать монаха; а также явились: зрелая женщина в темно-синем платье, вышитом золотыми фазанами, и молодая женщина в светло-зеленом платье, вышитом темно-зелеными листьями ивы; жидковатую прическу первой венчала тонкая корона с золотыми и нефритовыми цветами; а пышные черные волосы второй были украшены цветочными шпильками.

Все заулыбались. Император напомнил о том, что самое время полакомиться и смочить горло. И первый протянул руку к чаше с вялеными фруктами. Слуга налил из кувшина вино. Женщины последовали его примеру. Остальные лишь почтительно на них взирали. Монах умолк, ожидая дозволения продолжать.

И оно было вскоре получено.

— Раньше, — говорил он, — эту страну называли Тяньчжу, а в старину Шэньду, произносили и Сяньдоу. Но правильнее говорить так: Иньду. Или Пять Индий. Иньду в переводе на танский означает Луна. И я оказался на Луне вместе с одноглазым черным монахом Джанги и еще одним монахом, присоединившимся к нам в Гандхаре, по кличке Дантах, что означает Зубы. У него все время болели зубы. Он с нами и пошел, чтобы вылечить их у какого-нибудь всесильного архата или йогина, да у кого угодно. Кличку эту ему и дал Джанги. И мы вступили на Луну.

— И повстречали там зайца, толкущего снадобье бессмертья в ступке?[353] — с улыбкой спросила женщина, и золотые хрупкие цветочки в ее короне закачались, поблескивая.

— Нет, — отвечал монах. — Мы повстречали много поломэнь, или брахманов. И посему свою страну тамошние жители так и называют Поломэнь. С трех сторон там океан, на севере — Большие Снежные Горы. И среди океанов и под защитой гор государств там семьдесят. Земли влажные и воздух жаркий. Почвы жирные, а посему много трав и деревьев, лесов. Но есть и каменистые и совсем бесплодные земли. Три месяца там льют беспрерывные дожди, и монахи предаются дхьяне в пещерах, монастырях и хижинах и сочиняют гатхи — стихи…

— Какие же? — спросил пожилой осанистый чиновник с высокомерным взглядом, облаченный в фиолетовый нарядный халат с поясом из золотых и нефритовых вставок.

— Еще бы нашему Фан Сюаньлину[354] не захотелось этого узнать! — заметил император. — Но у нашего монаха нет с собой свитков. Как же он прочитает?

— Я многое помню, — скромно отвечал Махакайя, — и могу прочесть по памяти.

— Так чего же ты ждешь? — спросил император.

И Махакайя продекламировал гатху, которая ему особенно полюбилась, — и потому он ее перевел на язык хань:

Когда журавлиха, завидев черную тучу,

Расправляет ослепительно белые крылья

И в страхе, стремясь укрыться от ливня, летит к скалам,

Аджакарани-река бывает тогда так прекрасна!

Когда журавлиха, завидев черную тучу,

Взмывает вверх, белизною слепящей сверкая,

И в страхе, не зная, где скрыться, расселину ищет,

Аджакарани-река бывает тогда так прекрасна!

Да и как тут в восторг не прийти

От раскидистых джамбу,

Что украшают берег реки

За моею пещерой?

Лягушкам здесь не угрожает змеиное племя.

Важно квакая, они говорят друг другу:

«Еще не время уходить от горных речек;

Аджакарани надежна, благостна и прекрасна»[355].

Монах умолк, и некоторое время никто ничего не произносил, пока молодая женщина не вздохнула так громко и выразительно, что все тут же заговорили, — но все же только после императора, он первый нарушил молчание, спросив у советника, каковы, по его мнению, эти стихи? И тот ответил сдержанно:

— В них много чувства… лягушкиного.

— Я знаю, кто по достоинству оценит это, — подала голос зрелая женщина.

— Кто? — переспросил император.

— Янь Либэнь[356].

— Именно! — ответил император. — Позовите же художника сейчас же! А учитель пусть продолжает, да. Или кто-то еще хочет сказать? Чу Суйлян?[357]

По широкому добродушному лицу чиновника в черной шапочке ученого и фиолетовом халате пробежала улыбка.

— Кто бы что ни сказал об этом стихотворении, а выпорхнуло оно вовремя — чтобы мы и отправились на нем в Индию, — ответил он.

Император одобрительно кивнул.

— Да, так. Что же, учитель, — обратился он к монаху, — направляй дальше свою журавлиху.

И Махакайя продолжил.

— Брахманы, — говорил он, — высокородные люди. Из них выходят учителя, ученые, правители. За ними следуют высокородные воины — кшатрии. Из них тоже выходят правители, а также полководцы и сановники. За ними — купцы. Эти все почитаются дваждырожденными. Четвертые — крестьяне, работники, слуги. А еще есть те, кто живут обособленно, в отдалении от сел и в городах в предназначенных для них кварталах, — это обычно мясники, рыбаки, певцы и певички, актеры, палачи и уборщики нечистот. Они всегда идут с левой стороны.

— А кем же становятся дети ученого и воина или воина и купца? — спросила молодая женщина.

Император засмеялся:

— Разве у них могут быть дети?

Молодая женщина смутилась.

— Я хотела сказать…

— …про детей смешанных браков, — пришел ей на помощь монах. — Это почитается нарушением правил. Но если отец брахман, а мать из рода воинов, то ребенок принадлежит роду отца. То же и род воинов, и род купцов. Но самый тяжкий проступок — связь слуги или крестьянина с брахманкой, такой ребенок считается самым низким из людей. Так гласит их закон Ману.

— А что говорит Будда? — спросил император.

— «Брахманом становятся не из-за спутанных волос, родословной или рождения. В ком истина и дхамма, тот счастлив и тот — брахман», — продекламировал Махакайя «Дхаммападу». — Будда говорил: «Я называю брахманом того, кто не убивает и не заставляет убивать, кто не поднимает палку на живые существа, трусливые они или храбрые»[358].

Император слегка переменился в лице. Фан Сюаньлин прервал речь монаха замечанием:

— Если бы все там были брахманами, то Индия превратилась бы в страну самых низких людей… Как их называют?

— Чандалами. Но… почему, ваша милость? — в недоумении произнес монах.

— Завоеватели низвели бы их до такого состояния. Они заставили бы их стать уборщиками нечистот.

Император улыбнулся. Советник продолжал, глядя свысока на монаха:

— И мясниками, палачами, рыбаками. Кто же препятствует этому? — вопросил он, воздевая руки, и широкие рукава его халата взвились как птицы. — Воины. Как их род называется?

— Кшатрии, — ответил монах.

— Да! — подтвердил советник.

— Этим брахманам повезло, — проговорил император, — что есть род воинов.

— Но смею сказать, для того и явился Будда, чтобы изречь свою истину. И если она всюду распространится, то рано или поздно отпадет надобность в воинах, — смиренно, но твердо отвечал Махакайя.

В этот момент появился слуга и доложил, что живописец Янь Либэнь явился. Все устремили взоры на человека примерно тех же лет, что и монах; на нем был халат коричневого цвета с желтой оторочкой и круглым воротом, узкими рукавами, голова повязана черным платком путоу с большой «шишкой» для собранных на макушке волос и красной вставкой на лбу. Лицо его было светлым, с каштановыми нитями усов и длинной прозрачной бороды. Но больше всего поражали его глаза — они как будто взлетали и вот-вот готовы были оставить этот лик и упорхнуть.

Махакайя вспомнил глаза старика Таджика Джьотиша, они тоже устремлялись куда-то прочь, к звездам…

Живописец встал на колени и поднялся, встал снова на колени и снова поднялся. Император дозволил ему совершить ритуал до конца, и тот в третий раз встал на колени и поднялся. Император взглянул на монаха.

— Живописец — не монах, — проговорил он. — Хотя тоже поклоняется чему-то высшему. В «Шу цзине» император Шунь поет… Что он поет про руки-ноги? — вопросил император.

И евнух тут же пропел:

Если руки и ноги преисполнены радости,

То первоначало-голова высоко поднята,

А…

— …сотни дел разрешаются благополучно![359] — подхватил император. — Каково толкование этой песни? Чу Суйлян?

Каллиграф ответил:

— Первоначало-голова — это образ государя, а руки-ноги — его подданных. И они едины во плоти.

— Верно, — откликнулся император. — Так что церемония поклонов необходима в первую очередь не государю, а Небу, дабы оно проявило благосклонность этой плоти — великой Тан. Но и первоначало-голова свершает поклонение Небу. — И с этими словами император встал и поклонился.

Затем он попросил монаха повторить то стихотворение про журавлиху для Янь Либэня. Что и было исполнено.

— Что ты скажешь? — вопросил император.

— Скажу, Ваше Величество, что это изысканная и необыкновенная живопись.

— Да, — согласился император. — И мы желаем, чтобы ты нарисовал эту журавлиху над индийской рекой и горами.

— С радостью сделаю это, Ваше Величество, — ответил живописец.

— А пьяница Шаоми сделал бы это сразу, тут же, — сказал император. — Растер бы тушь, осушил бы пару чаш и, окунув кисть, брызнул на бумагу или шелк, да еще окунул бы и свою бороду, весь перемазался бы, но журавлиха уже летала бы по этому залу.

— Простите, но мне необходимо время, — ответил Янь Либэнь.

— Знаю, знаю, — отозвался император. — Да и пьяницы сейчас нет. Но в твоей журавлихе будет больше плоти, а значит, и жизни. Так что рисуй.

Махакайе не терпелось спросить о Шаоми, но император потребовал продолжать рассказ об Индии. И монах подчинился.

Он поведал, что Индия состоит как бы из трех миров: на севере это огромная плодородная равнина с двумя великими реками Индом и Гангой, обнимающими будто гигантскими дланями всю Индию с севера; далее лежит плоскогорье с горами; затем еще две реки отделяют эти две части от третьей — южной. И никто из завоевателей, как приходивших издалека, так и индийских, не мог захватить царства юга.

— Туда можно попасть морями, но путь слишком опасный и долгий, о чем ярко повествует мой предшественник монах Фа-сянь. Сами индийцы не очень хорошие мореплаватели, земля им милее. Да и удобных бухт на побережье мало. И на этих землях и живут индийцы. Дома свои строят из бамбука и стволов деревьев. Великие дома с каменными стенами или со стенами из обожженного кирпича. Крыша из тростника и травы. Полы обмазывают глиной с коровьим навозом и то и дело усыпают цветами. Деревянные кровли, столбы — все изукрашено резьбой. Некоторые дома очень высоки. Двери открываются на восток. И окна смотрят на восток и юг. Сиденья плетеные. У государя трон льва из дерева, украшенный жемчугами, драгоценными каменьями. Одеяния любят белые.

— Как наши простолюдины? — удивленно спросил сын императора.

— Да.

Но одеяния эти ослепительны и с цветочными узорами. Голову зачастую не покрывают или надевают венок из цветов, а их там великое изобилие. Одеяния из шелка дикого шелкопряда, из конопли, шерсти, тончайшего войлока, из шерсти диких зверей. Иноверцы украшают себя павлиньими перьями и ожерельями из черепов…

— Человеческих? — спросила зрелая женщина.

— Да. А иные ходят и вовсе без одежды, без единого лоскута, ничуть не стесняясь, ибо преодолели мерки обычного мира, и все это понимают и смотрят на них благосклонно. Могут носить покровы из трав, из дощечек, любого цвета…

— И уборщик нечистот может вырядиться в зеленое или… или красное? — спросил советник с возмущением, не решившись упомянуть фиолетовый цвет.

— Да.

Зато монахи нашего учения всегда облачены в одежды трех видов — это сангхати, то есть верхняя одежда, уттарасанга, оплечная одежда, санкакшика, нижняя рубашка, всё желтого или красного цвета.

Ходят почти все босые.

— Монахи? — уточнил сын императора.

— Все жители.

Зубы красят в красный или черный цвет. Уши прокалывают. Глаза у них большие. Очень любят чистоту, тщательно умываются перед трапезой и после.

— Но во время пиров говорят? — спросил советник Фан Сюаньлин.

— Говорят. И во время еды могут говорить. А наши монахи — нет, никогда. И не говорят, пока не умоются после еды.

— Почему?

— Мы боимся нарушить ахимсу и во время говорения проглотить живое существо.

— А сейчас? — с усмешкой спросил советник.

— Когда ты делаешь что-то одно, то внимание не разбегается.

Вчерашнее не едят. Посуду старательно моют. После еды жуют ивовые веточки и умываются, а без этого не прикасаются друг к другу. Справив нужду, моются. Тело всегда умащают.

— Чем? — спросила женщина.

— Сандаловым деревом и юйцзинем, пряным растением.

— Как же они умудряются натираться… деревом? — удивилась она.

— Порошком из дерева.

— И от них хорошо пахнет?

— Да, Ваше Величество. А если государь свершает омовение, то гремят барабаны и звучат всякие инструменты, раздается пение.

— Будем и мы это делать, когда барабан у ворот возвестит Час Петуха, — с улыбкой заметил император.

— Речь их мягка и чиста, слушать ее приятно, словно бы внимаешь неторопливому потоку среди камней, покрытых листвой и мхами. Изучают древние книги — веды, а также книгу произношения и написания слов — «Сиддхавасту». Грамматику Панини, мудреца древности. Математику. Медицину. Логику. Философию. Но более всего уделяют внимание ведам. Всего четыре веды: Ригведа — книга гимнов богам, Яджурведа — книга о жертвоприношениях, Самаведа — книга песен, Атхарваведа — книга заговоров.

— И вы, учитель, видели эти книги, внимали им? — спросил живописец Янь Либэнь, устремляя на него ясные глаза с черными пронзительными точками зрачков.

— Да. В Наланде, а это высшая школа Индии из нескольких монастырей, домов для житья и преподавания, учителя читали веды для всех желающих. И я им внимал, чтобы знать. Ведь веды — четыре черепахи или четыре кита этой страны. С них начиналась ее ученость. Будда пришел позже. Веды — источник всей речи, его индийцы почитают священным. Эта речь передана, как они считают, богами — поэтам и риши, то есть мудрецам. Веды и означает — услышанное. От самих богов. Они называют это шрути. А все остальное — смрити, то есть воспоминание, то, что передается по памяти. Таковыми они считают и сутры — нити.

— Удалось ли вам, учитель, привезти и эти книги? — спросил Ли Чжи, сын императора.

— Я, недостойный, перевел несколько гимнов. — Тут монах перехватил взгляд евнуха и слегка кивнул ему, подтверждая, что помнит его наказ и хорошо подготовился. — И они у меня с собой. Если позволите, я кое-что прочту.

И Махакайя, достав из холщовой сумы свиток, развернул его и прочитал Вступительный заговор «На сохранение священного знания»:

Ом!

Трижды семерых коловратных

облеченных во все обличья

их силы мне Владыка Речи

их сути мне даруй сегодня.

Вновь прииди Владыка Речи

совокупно с бессмертной мыслью

да пребудет Владыка Блага

откровенье во мне со мною.

Призываем Владыку Речи

призови нас Владыка Речи

да сольемся мы с сокровенным

откровенье да не утратим[360].

Махакайя закончил и обвел взглядом лица присутствующих.

Император посмотрел на даоса с нефритовым лотосом на макушке. Тот имел вид насупленный. Наверное, ему не только не по нраву были эти иноплеменные гимны, но и вообще то внимание, которым оделял император какого-то жалкого монаха, по сути преступника, достойного наказания или хотя бы презрения. Но император не сводил с него взора, и тому пришлось сказать:

— Так чье это моление? Поклонников Будды или еще чье-то?

— Это моление брахманов. Они поклоняются Творцу Брахме, которого мы отрицаем.

— Почему же вначале поется это «Ом»? — с брезгливостью спросил даос.

— Так и поется.

— Но и у вас это поется, — напомнил даос.

— Это священный звук всей Индии, а Будда был ее сыном.

— Хорошо, — сказал император. — Можешь прочесть что-нибудь еще?

И Махакайя прочел «Гимн вещей птице», который заканчивался такими словами:

Ты вещая птица провещай нам благо

не вещая птица укажи нам счастье

воспаряя птица прозвучи как цитра

среди общины да воспарим мы в слове[361].

— Истинно, ты, монах, воспарил на слове, как на той журавлихе с ослепительно белыми крыльями, — сказал император. — Мы готовы и дальше странствовать с тобой на этих крыльях, но… но…

— Десять тысяч дел! — возгласил евнух.

— Да, — со вздохом добавил император. — Поднебесная необъятна, четыре моря глубоки, и все изменяется. И требует нашего участия.

И на этом все закончилось.

Глава 8

На следующий день как бы второй поход в Индию — теперь уже в слове — продолжился. Слушателей стало еще больше. И все собрались уже не в павильоне, а в Палатах Цифэнгэ, Отдыхающего феникса. Здесь было просторно. Темно краснели колонны, матово лоснились мраморные полы; вытягивали шеи и головы бронзовые черепахи с иероглифами на панцирях; сверху свешивались бронзовые резные шары, куда помещались светильники; посредине зала стояли громадные водяные часы: вода постепенно вытекала через клюв бронзового феникса и падала в поставленный на весы сосуд; счет шел на кэ[362].

Император, восседавший на троне, над которым нависал медный дракон с жемчужиной в пасти, обвел собравшихся широким жестом и сказал:

— Учитель Трипитаки, скоро вам придется выступать на площади.

Монах склонил голову, подумав тревожно об ушах и глазах императора: ему уже известно прозвище. Все разместились на низких сиденьях и богато украшенных циновках. Монаха усадили справа от императора на небольшом возвышении, так, чтобы его лицо, хотя бы в профиль, видели все, — но прежде всего Сын Неба. В установившейся тишине зазвучал голос монаха и мгновенно отделился от него. Махакайя вдруг начал видеть свой голос. Он мерцал и переливался и напоминал ту птицу в изумрудном и оранжевом одеянии из перьев, с острым нацеленным дротиком клюва — нацеленным на смысл. Махакайя созерцал свой голос-птицу. Птица повисла над его обритой головой, трепеща крыльями и полетела к императору в сиреневом халате с крошечными золотыми звездами, сделала круг над его головой и затем воспарила, видимая всем, но ее никто, кроме монаха и не замечал, взоры собравшихся были устремлены на Махакайю и императора. Кто-то смотрел на благородную супругу Гуй и на талантливую супругу.

Да, это была птица зимородок, а вовсе не журавлиха с белыми ослепительными крыльями. И он устремился к цели.

Какова же была эта цель? Поведать обо всем виденном, удивительном? И только? Нет, конечно. Ради этого и не стоило никуда ходить.

— Битва всегда кипит в Индии, и это — битва умов. Здесь множество наставников, учителей, риши, йогинов, брахманов, и за ними следуют два-три ученика, десять, сто и целые толпы. Школой может быть бамбуковая роща у дворца, лес возле города, гора, берег реки или озера, моря. Слова поучения звучат повсюду: на площадях столиц и совсем крошечных городов, в больших селениях и маленьких горных деревнях. Мудрецом и знатным человеком может обернуться нищий в лохмотьях, выпрашивающий подаяние, чашку риса и лепешку, ибо у каждого индийца четыре возраста: возраст ученика, возраст домохозяина, возраст лесного отшельника и наконец возраст нищего. Учителем не может быть склонный к дурному, слава всегда опережает или нагоняет учителя, скверная или добрая. К ученикам учитель суров, нерадивого запирают, как солдата, сбежавшего с поля боя. То и дело возле школ, монастырей, во дворцах даже на площадях разворачиваются ристалища ученых — сходятся последователи и одной школы и одного учения, и разных направлений учения, и разных верований. Даже в Дхарме восемнадцать школ. И приверженцы каждой пытаются доказать преимущества своей. Спор может продолжаться день, два, три. И победителя осыпают цветами и усаживают на богато убранного слона, и слон шествует по улицам города под музыку. Правители одаривают победителя щедро. Но обычно тот все раздает ученикам, бедноте и вдовам. Самому ему только и надобны чашка риса да вода. А те, которые принимают дары, пускают их на покупку книг, изображений, изваяний и на строительство ступ или приютов для странников, а также храмов. Иные выкупают у мясников диких животных и птиц и выпускают их на волю. Ибо сердце Индии — ахимса, несотворение вреда живому. Множество людей вообще не употребляют в пищу не только мяса, птицы и рыбы, но даже молока, яиц. И они ходят с покровами на нижней части лица, чтобы случайно не проглотить мошку, и держат метелку, чтобы сметать со своей тропинки муравьев, даруя им жизнь, а себе чистую карму. Все просто. Деяния человека сказываются не только в будущих рождениях, но и прямо сейчас. Отнимающий жизнь у другого, отнимает и часть себя. Вот почему нравы в Индии мягки. Преступления усердно расследуют и вместо казни дают возможность жить или умереть, сажают в темницу, в крайнем случае отрезают нос, ухо, а то и руку и ногу или прогоняют в лес, в пустыню. Чаще определяют штраф. Допрос без плеток и палок. Бывают испытания огнем, водой и ядом…

Махакайя хотел поведать об испытании водой, которому подвергли араба, правда, не в Индии, а в Хэсине, но зимородок увернулся и понесся дальше. Да, ни к чему бросать тень на А Ш-Шаррана.

— Погребения трех родов: в огне, в воде и в лесу на съедение диким зверям.

— Живого?! — невольно воскликнула молодая женщина со вспыхнувшим взором.

— Нет, трупа.

— А живого, бывает, провожают так: устраивают прощальную трапезу под музыку, потом сажают осужденного в лодку, и, достигнув середины Ганги, тот бросается в воду. Но это когда человек сам того пожелал из-за болезни или крайней усталости от жизни. Мы почитаем этот обычай диким и глупым. Государство стремится облегчать бремя налогов и повинностей. Крестьяне возделывают землю, торговцы торгуют, воины несут службу. Государственные стройки всегда оплачиваются всем. И на них не гибнут изнуренные работники…

— Что же они едят? — поспешно спросил евнух.

— Виноград, персики, гранаты, абрикосы, рис, пшеницу, тыкву, сыр, мясо, молоко, горный мед; рыбу, баранину — изредка; ни коров, ни ослов, ни слонов, ни собак, лисиц, обезьян, львов и тигров не едят. Кто ест — тот презираем и живет вне селения.

— Пьют вино? — спросил советник.

Махакайя отвечал, что пьют виноградное вино и вино из сахарного тростника. Едят пальцами из посуды по большей части из необожженной глины.

— Почему же так? — спросила зрелая женщина.

— Чтобы чаще ее менять… И вошли мы в страну Нагара, где неподалеку от монастыря со ступой, построенной Ашокой, в пещере появляется тень Будды. Меня отговаривали туда ходить, но я все же отправился к этому монастырю один. Джанги сказал, что все-таки ему дорог последний глаз и он не хочет, чтобы его выбили. А Дантах с утра мучился зубами, и ему посоветовали пойти к какому-то лекарю. Я же мечтал узреть тень Будды. Правда, она не всякому и не всегда показывается. И я решил получить ответ, добился ли хотя бы чего-то на пути Дхармы.

— Это был ваш экзамен, учитель, — сказал император.

Почему-то он теперь обращался более церемонно к монаху, возможно, из-за присутствия множества слушателей. Но вид, с которым он обратился к монаху, не выражал благосклонности. Лик императора был строг, брови сдвинуты. Он о чем-то напряженно думал. Но и слушал внимательно.

И зимородок устремился в пространство, наполненное зримыми звуками. Зимородок вонзился в поток и выхватил из него рыбок, и это были рыбки-понятия, смысл которых ускользал, но при этом окрашивал птицу в кровь, дым, крик, звон и скрежет.

— И чем он закончился? — снова подал голос император.

Монах очнулся и продолжил:

— Я направился по пустынной дороге, достиг невысоких гор и возле них увидел стены и строения монастыря. Вошел во двор. Там были великолепные залы для собраний и созерцаний. Посредине возвышалась ступа, возведенная Ашокой, великим царем империи Маурьев. Основал эту империю Чандрагупта Маурья, и он, как говорят, был шудрой, то есть выходцем четвертой низшей варны. Но другие утверждают, что он был кшатрием. Завоевав большие территории, он принял учение Махавиры Джины. Джин — значит победитель страстей. Его последователей называют джайнами, они радетели ахимсы, несотворения зла живому. Этот Махавира и ходил голым, потому и многие джайны поступают так. И основатель империи уморил себя голодом.

— Зачем? — не выдержав, резко спросил советник Фан Сюаньлин.

— Он отрекся от мира, противоречащего ахимсе. Но моя речь не о нем, а о царе Ашоке, внуке Чандрагупты. Его называют Деванампия Пиядаси, что означает Возлюбленный Богов. Он завоевал царство Калингу и на скале высек указ, в котором сказано, что было взято в плен сто пятьдесят тысяч, сто тысяч казнены, но еще больше погибли. И зрелища разрушений, крови и страданий обратили Ашоку к Дхарме. Он отрекся от дигвиджаи — завоевания мира, от идеи, которая была путеводной звездой всех предыдущих царей. И стал приверженцем дхармавиджаи — распространения Дхармы. Он сказал: вместо поклонения барабанам войны — поклонение Дхарме. Слова его были просты: слушайся отца и мать, уважай все живое, говори правду. И больше его войска не ходили в походы. А вместо солдат шли монахи, проповедники. И сам он совершал поездки с целью проповеди, оставляя всюду изречения на скалах и каменных колоннах. И его чиновники делали то же, они назывались дхарма-махаматра. Распространяя Дхарму, они облегчали наказания, отменяли смертные приговоры. Ашока созвал третий собор последователей Дхармы. И сутры зазвучали в камнях. Он отправил своего сына в Страну Льва, и там Дхарма стала господствовать. После затмения солнца Ашока последовал к месту рождения Будды. Мне довелось стоять перед скалой и читать речение Ашоки. Там было выбито: «Вот свыше двух с половиной лет, как я упасака, но не очень старался на поприще Дхармы. Уже больше года, как я посетил сангху, и очень стараюсь»[363]. Он вел завоевание с помощью Дхармы. Отменял пышные процессии и приемы. Призывал щадить и не обижать рабов и слуг. И царство процветало.

— И сколько оно процветало после его смерти? — спросил высокомерный Фан Сюаньлин.

— Наследники его разделили, — сказал Махакайя. — Брахманы и другие иноверцы подталкивали их к этому, недовольные тем, что Ашока выше других учений ставил Дхарму.

— Сколько лет существовало это царство? — настойчиво повторил советник.

— Говорят, сто тридцать или сто сорок лет.

— Наше пробудет столько же? — вдруг вопросил император, окидывая взором всех.

Наступила тишина.

— Дольше, Ваше Величество, дольше, — отозвался наконец пожилой Фа-и в даосской накидке с широкими рукавами изумрудного цвета, в фиолетовом халате, с лотосовой короной-чашечкой. — Дольше! — повторил убежденно он и взмахнул мухогонкой с оленьими хвостами.

— Почему вы так думаете, досточтимый Фа-и?

— Потому что в Чанъани множество храмов и учения свободно живут.

— Но слушаем мы все этого монаха, — возразил император.

— И все же рядом с вами не только он, — скромно заметил даос, качая головой с лотосовой макушкой.

— Дальше начались преследования монахов и наставников Дхармы, — сказал Махакайя. Монастыри и храмы разрушались. За убийство монаха давали награду. И за это царство поплатилось. Царей убивали полководцы и министры. Враги совершали набеги отовсюду. И теперь только скалы и каменные столбы гласят о великом царстве. Но еще и ступы Ашоки, а он возвел их великое множество. И еще имя его с благодарностью повторяют монахи, и ученики, и многие миряне. Ашока прославил Дхарму. Дхарма озарила Ашоку… И ступу его я узрел в том монастыре. Но монастырь был пуст. Ни одного ученика, ни одного монаха там не было нигде — ни в просторных залах, ни в вихаре. Только птицы перелетали. Печальное зрелище. Но что поделать, преходят дома с семействами, монастыри и целые царства, как и вся вселенная однажды будет разрушена, чтобы возникнуть вновь на круге ветра.

Выйдя из монастыря, я побрел к гремящему водопаду. Воды низвергались со скалы, образуя внизу озеро. На другом берегу высилась скала, и в ней чернел вход в пещеру, похожий на кривой рот дракона. Так и говорят, что там обитает дракон Гопала, бывший ранее пастухом, что доставлял царю молоко, пока не совершил какую-то оплошность, за которую его наказали; и тогда он свершил жертву и бросился со скалы и после смерти возродился драконом; и только вознамерился убить царя и разорить всю страну, как ему явился Татхагата, усмиривший его и оставивший свою тень в пещере, дабы дракон при злом порыве глядел на нее и снова усмирялся. И я поднялся по крутой тропинке к пещере, найдя перед входом два квадратных камня, похожих на игральные кости. Испытывая судьбу, я словно тоже бросил игральные кости и вошел в пещеру. И сразу погрузился в глубокий мрак. Было очень тихо. Но вскоре стали различимы звуки струения воды. Протянув руку, я ощупал каменную стену. По ней стекала вода. Дальше она бежала по каменным желобам. Я почувствовал жажду и набрал воды в ладони, но выпить не успел — внезапно раздались шаги, я оглянулся. Кто-то заслонил вход. И уже я хотел взмолиться Будде, как вдруг вошедший противно гаркнул. За ним показался еще силуэт. За тем — другой. Вспомнив предупреждения жителей города, я решил затаиться. Но они тут же прошли дальше, вытянув руки со скрюченными пальцами, наткнулись на мои плечи, лицо, схватили меня и выволокли наружу. Там был еще один человек. Все они имели злобный вид. Один из них тут же влепил мне затрещину, остальные засмеялись. Они начали что-то требовать, но я не разумел их язык. Тогда они стали обшаривать мою кашаю, а также вытрясли из котомки патру, горсть риса, изюм, прибор для письма и пустой свиток. Это разозлило их еще больше. И они стали пинать меня, а один подхватил дубину и уже собирался размозжить мне голову, но замер. И все остолбенели. Тут и я покосился назад — и узрел тень на скале. Видение длилось несколько мгновений, но произвело на злодеев неотразимое впечатление. Ведь они наверняка знали историю пещеры. Опустив дубину, человек в грязном балахоне начал пятиться. Его товарищи тоже отступили. И тут раздался душераздирающий вой, словно дракон Гопала вынырнул из горных вод, и эти люди снова онемели, а когда вой повторился, разом подхватились и пустились наутек.

В зале для экзаменов установилась полная тишина. Нет, стало слышно, как из клюва бронзовой птицы капает вода. И все невольно обратили лица к ней, а потом снова посмотрели на фигуру гладко обритого монаха в шафрановой кашае.

— Внизу меня повстречал Джанги, — продолжил Махакайя. — Он сказал, что не утерпел и отправился следом за мной, чтобы показать свою диковинку: конх, морскую раковину, как только он увидел ее в одном монастыре в городе, то взмолился отдать ее ему, дабы разгонять демонов на пути монаха из Поднебесной, идущего за священными книгами. А с этими раковинами он научился ладить еще в детстве и одно время был непревзойденным исполнителем в Зенгибаре. И когда те монахи услышали его игру, они поклонились и подарили ему этот конх. «Я же все время трубил, пока шел за вами, учитель, — сказал Джанги, сверкая глазом. — Неужели вы не слышали?» Нет, не слышал, видно, ветер сносил. А тут, когда он заблудился среди скал и затрубил изо всех сил, ветер как раз стих. Я поблагодарил его за спасение. «Йиихху! — воскликнул он. — Так это Дракон Гопала и есть! Клянусь зубом Будды!» Так он с тех пор называл свою раковину, трубить в которую и вправду был большой мастер. От этого звука мурашки бежали по коже, с деревьев срывались птицы и, если мы ночевали в лесу, в чащобе раздавался треск из-за убегающих зверей.

— Но чья же то была тень? — спросил Фа-и, не в силах скрыть своего любопытства.

— Джанги, узнав о ней, утверждал, что как раз вскарабкался на скалу с той стороны озерца, а сквозь облачную пелену прорвалось солнце, и, значит, то была его тень.

— Так выдержали вы экзамен или нет? — сурово спросил император.

— Нет, — ответил вместо него надменный советник Фан Сюаньлин.

— Да, — возразил Фа-и.

Они посмотрели друг на друга.

— Но это была тень человека, — напомнил советник холодно.

— Но она появилась именно тогда, а не позже или раньше. Это похоже на веление Неба, — заявил Фа-и.

— У монаха другие повелители, — сказал советник.

— Тогда — на веление Будды? — спросил Янь Либэнь, живописец с добродушным лицом.

— И это надо нарисовать, художник, — заявил император.

Янь Либэнь поклонился и сказал, что ему надо было отправиться вместе с монахом в Западный край и Индию.

— За бегство с сообщниками нам пришлось бы покарать монаха, — сказал император. — Его выкупила лишь отвага идти в одиночку и возвращение со столькими книгами. За двоих — книг должно быть в два раза больше.

Услышав это, монах порадовался, что ничего не сказал о тех спутниках, что много лет назад вышли тайком с ним из Чанъани.

— …Вернувшись в город, мы отыскали Дантаха и утром двинулись дальше, на юго-восток через горы и, пройдя, пятьсот ли, прибыли в страну Гандхару и ее столицу Пурушапуру[364]. Страна подчиняется Капише, своего царя нет. Селения в разорении, жителей мало. А всего в изобилии: хлеба, цветов, плодов, сахарного тростника. Но люди пугливы, идут по улице и озираются. Дети разбегались врассыпную, как только Джанги сверкнет своим глазом. Хорошо еще, что он не дудел в Дракона Гопалу, конх. Жители в основном иноверцы, любят книгу, ученость. Родом отсюда Асанга, много писавший для Дхармы, Васубандху, его младший брат, написавший «Абхидхармакошу», Дхарматрана, Маноратха, учитель Васубандху. И видели мы много монастырей, около тысячи, но почти все безлюдные, совсем или частично разрушенные. В городе была деревянная башня, в которой хранилась патра Будды, но теперь она в другом месте, а от башни осталось лишь основание. В окрестностях города священное дерево пиппала, гигантское, древнее, под ним сидел и Татхагата, придя сюда в своих странствиях. Неподалеку царь Канишка построил ступу. Он здесь охотился и погнал белого зайца в лугах. Заяц бежал, подпрыгивая, и вдруг исчез. Царь озирался и увидел мальчика-пастушка в рощице. Подъехав, Канишка разглядел, что пастушок там делает: он строил маленькую ступу. И царь воспринял это как предзнаменование и веление. И он, во-первых, обратился к Дхарме, а во-вторых, возвел здесь ступу. Говорят, если принести жертву цветами, то излечишься. И Дантаха так и сделал, нарезал цветов целую охапку, так что еле ее дотащил и усыпал землю перед ступой. В скале там высечены два изображения Будды, одно — в полный рост, другое — Будда, сидящий со скрещенными ногами под древом бодхи, и, если солнце освещает скалу, Будды становятся золотыми. Говорят, тут жили муравьи такого цвета, были они величиной с палец, они-то и прогрызли в скале эти изображения. А вот изображение на каменной стене ступы создал человек, художник. И это странное изображение. Ниже груди — одна фигура, а выше — две. Было так. В давние времена к художнику явился бедняк с просьбой начертать облик Татхагаты, но мог он заплатить лишь одну золотую монету. Художник согласился. И тут пришел еще заказчик, и тоже бедный и с одной монетой. Художник изобразил Будду. Заказчики явились в назначенное время. Художник показал им одно изображение. «Но нас же двое, — сказали они. — И заказов столько же». Художник призвал их сосредоточиться и взглянуть еще раз, что те и сделали. И тогда они увидели разделившееся изображение. И таким оно существует с тех пор.

— Вот видишь, Янь Либэнь, — сказал император, — как бывает? А твои изображения не двоятся.

— Потому что Ваше Величество платит больше двух монет, — отозвался живописец, изо всех сил удерживая глаза на лице.

— И художник следовал Дхарме, — заметил монах.

— Я следую Дао, — сказал Янь Либэнь.

— Но во многом эти учения схожи, — откликнулся император. — Так ли это, учитель Трипитаки?

— Не во многом, но кое-что идущие путем Дао подмечают верно. Потому-то так часто наши патриархи толковали «Дао дэ цзин» и «Чжуан-цзы».

— Например? — спросил император.

— Пустота, бесстрастие, анатман, то есть не-бессмертие души, — отвечал монах.

Император обернулся к Фа-и.

— Что вы скажете, досточтимый Фа-и?

— Чжао Прекрасный бросил играть на цине, ибо уличил сам себя в пристрастности.

— К чему?

— То к одному тону, то к другому. А это несовместимо с целостностью дао, — объяснил Фа-и. — Чжуан-цзы говорит, что страшно и печально всю жизнь трудиться, а так и не увидеть плодов своего труда, как скорбно, что тело, а с ним и сердце обратятся в прах.

— И это хорошо сказано, — подхватил монах. — Смею напомнить то, что говорил Будда. Он вопрошал: «Как вы думаете, о подвижники, это тело является вечным или невечным?» — «Оно невечно, о Благодатный». — «Невечное является счастьем или страданием?» — «Оно мучительно, о Благодатный». — «Но разве разумно думать о невечном, преходящем и мучительном: это мое, это есть Я, это и есть моя вечная душа, моя нетленная самость?» — «Нет, конечно, о Благодатный». — «Следовательно, о подвижники, все тела в прошлом, настоящем и будущем, как наши собственные, так и других существ, как прочные, так и хрупкие, должны быть поняты соответственно их подлинной природе: это не мое, это не Я и это не моя вечная душа»[365].

— Чжуан-цзы сказал, что для настоящего человека нет собственного «я», — подтвердил Фа-и.

— А о пустоте? — напомнил император.

— О ней говорил Лецзы. Некто спросил его, почему он ценит пустоту? И тот отвечал, что нет ничего лучше покоя и пустоты, в пустоте обретаешь свое жилище.

— Это же ученик ученика Лао-цзы? — уточнил монах. — Как хорошо сказано! Как будто о ниббане.

— Да, мы видим, что ваши слова подтверждаются, — произнес благосклонно император. — Но продолжайте, учитель Трипитаки.

И монах поведал еще о статуе Будды, что излучает свечение, а по ночам всем кажется, будто она передвигается.

Там неподалеку есть разрушенный монастырь, в нем келья Паршвы, о чем свидетельствует надпись на стене. Этот Паршва был ученым брахманом, а как ему исполнилось восемьдесят, он встал на путь Дхармы, обрядился в рубище и покинул дом, сопровождаемый насмешками взрослых и улюлюканьем детей. И старик дал клятву постичь Трипитаку, обрести шесть чудесных способностей, а до этого не ложиться на циновку. И три года он провел в бдениях и учениях, изучил Трипитаку, обрел шесть чудесных способностей…

— Каких же? — спросил Фа-и.

— Первая — охватывать весь мир форм мгновенным взором; вторая — слышать все, что слышимо; третья — знать помышления живых существ; знать все прежние рождения; пребывать в любом месте; уничтожать заблуждения.

— А вы? — тут же спросил советник Фан Сюаньлин.

Махакайя смутился, но быстро взял себя в руки.

— Мне, недостойному, приходилось больше уделять времени изучению языков и переводам. В Наланде я перевел на санскрит «Дао дэ цзин».

Император взглянул на Фа-и и молвил:

— Неспроста вы поддержали в нужный момент этого монаха.

— Ваше Величество, мне лишь дорога истина, — ответил Фа-и.

— Надо и нам, — сказал император, — учинять диспуты ради истины.

— Только пусть проигравший не потеряет язык, — откликнулся Махакайя и рассказал, что в том же монастыре есть и келья Васубандху, в которой он составил «Абхидхармакошу», а рядом башня учителя Васубандху Маноратхи, который из-за поражения на диспуте отрезал себе язык и умер. — Языка и жизни ему стоила оговорка, что дым предшествует огню. Царь и противники Маноратхи подняли крик, что так не бывает.

— Разве они неправы были? — спросил Фан Сюаньлин с иронией.

— Мне, недостойному, приходилось добывать огонь огненным кристаллом, — ответил монах. — Поймав луч солнца, я направил его на сухую труху, и сперва появился дымок, а как я подул — вспыхнул и огонек.

— Я такое тоже видела, — внезапно подала голос молодая женщина.

Все воззрились на нее. Молодая женщина, дородная, с круглыми щеками и вспыхивающим и тут же гаснущим взором, быстро взглянула на императора. Тот кивнул, и она продолжила:

— Мой отец У Шихоу издавна торгует лесом в Личжоу, и на праздники все показывают свои умения: одни рубят толстые бревна, другие бегут с бревном на плечах наперегонки, третьи переплывают на бревнах реку. А еще — трут огонь, как все это называют. И у кого первого пламя вспыхивает, то получает награду.

— Жаль, что у того мудреца не было такой помощницы, — с улыбкой заметила зрелая женщина.

— Но он же был монахом Дхармы? — возразила молодая женщина.

— Совершенно верно, — подтвердил Махакайя.

— Когда мы почием на желтых водах[366], — с некоторой торжественностью произнес император, — вы тоже станете монахиней.

И темные глаза молодой женщины загорелись. Но тут же потупившись, она спросила:

— Разве монахам и монашкам этого учения можно быть вместе?

— В некоторых случаях — да, — отвечал Махакайя. — Когда монашка странствует, что случается, конечно, очень редко, то ее принимают в мужской монастырь, если поблизости нет женского. Но долго она там не может оставаться. Мне доводилось встречать девушку, по какой-то причине скрывавшуюся под видом шраманеры, послушника в мужской обители. В том городе, да и вообще нигде поблизости просто не было монастыря для женщин.

— Учитель Трипитаки, — громко возгласил евнух, бросивший взгляд на водяные часы, — Феникс уже излил шесть кэ.

— Но позвольте узнать, — сказала зрелая женщина, — цветочная жертва была напрасной? Вы так и не сказали.

— Перестали ли болеть зубы у Дантаха? — переспросил монах и развел руками.

— Чуда не случилось? — иронично спросил советник Фан Сюаньлин.

— Вскоре мы переправлялись через реку Субхавасту[367], чтобы войти в город Пушкалавати, древнюю столицу Гандхары, и Дантах упал в воду с лодки, быстрое течение его подхватило… Джанги бросился за ним, но только чуть сам не утонул. Дантах не умел плавать. Субхавасту забрала его.

Глава 9

Махакайя по дороге в монастырь думал о вопросе советника Фан Сюаньлина и видел ясно, что в нем таилась опасность. Кому дозволено проникать в мысли Сына Неба? И если кто-то обладает такой способностью, то он опасен для государственных дел. По сути, это лазутчик. Йогин Кесара предупреждал Махакайю об этом. Махакайя и сам потерял желание овладевать этим умением после того случая. Но, видимо, семена, посеянные йогином, подспудно вызревали и вот дали неожиданные ростки. Только все получилось помимо воли монаха и совсем не так, как учил Кесара в своей пещере. В сознании монаха воздвигся не кристалл хрусталя. Вместо хрусталя — зимородок. Это было неожиданно. Но что же этот зимородок «увидел»? Какую «рыбешку» он схватил? Это были рыбешки звучания мыслей императора?

Придя в монастырь, Махакайя уединился в своей келье, — наставник, видя, сколь велик интерес двора к монаху, переменил свое отношение к нему. Махакайя предался санъяме на зимородке. Надо было очистить сознание от присутствия этой птицы. Он снова и снова вызывал в воображении ее образ: острый клюв, оранжево-изумрудно-голубое оперение, бусины глаз, стремительный полет. И, вызвав образ, начинал рассеивать его. Для этого он создавал поток ветра. И ветер, настигнув птицу, разрушал ее: подхватывал оранжевые перья, голубые перья и перья изумрудные и летел дальше, завихряясь, кружась, и это уже был просто поток воздуха, окрашенный в голубое, оранжевое и изумрудное, и эти цвета бледнели, исчезали, пока вовсе не растворились: в пустоте веял лишь ветерок, чистый и прозрачный…

Под вечер шраманера пришел и сказал, что в монастырь явился заместитель начальника ведомства наказаний господин Янь Либэнь. Махакайя вышел ему навстречу. На художнике был все тот же халат коричневого цвета с желтой оторочкой и круглым воротом, узкими рукавами, голова была так же повязана черным платком путоу с большой «шишкой» для собранных на макушке волос и красной вставкой на лбу. Махакайя снова поразился его глазам, чем-то напоминавшим стрекоз или узких бабочек с четким узором.

— Я пришел посмотреть привезенные вами, учитель, книги, изображения и изваяния, — сказал художник.

И они пошли в хранилище, где все, что собрал за много лет странствий монах, было сложено вдоль стен на полках и в деревянных больших ларцах.

— Им, конечно, здесь тесно, — сказал художник.

И Махакайя сразу проникся к нему симпатией. Он тоже думал как-то так о свитках и буддах из глины, камней и бронзы. Махакайя доставал свитки и некоторые осторожно разворачивал; вынимал изваяния, и художник их разглядывал так, словно сам все мгновенно ваял, — столь ясны и напряженны были его глаза. Больше всего ему понравились красочные картинки на хлопке и досках. Точнее — поразили его. Все-таки они были слишком яркими и…

— Они слишком горячие, — сказал Янь Либэнь. — Пламенеют. Я полагал, что уравновешенность — главная черта вашего учения. Но по этим работам так не скажешь. Наше художество, художество мастеров Поднебесной более гармоничное и сосредоточенное. Вы так не находите, учитель?

— Наверное, вы правы, заместитель начальника Ведомства наказаний господин Янь Либэнь.

Художник поморщился.

— Прошу вас, учитель, называйте меня без моей должности, просто мастер Либэнь. Как вы можете догадаться, главное, чем я занимаюсь, — это художество. Мой брат Янь Лидэ в лучшем положении, он занимает должность министра общественных работ. Но, честно сказать, к наказаниям я не имею никакого отношения.

Они помолчали, разглядывая изображения бодисатв, будд.

— До путешествия на запад, — сказал Махакайя, — я подружился с живописцем, его имя Шаоми. Знаете ли вы его, мастер Либэнь?

По лицу художника пробежала улыбка, глаза-стрекозы затрепетали прозрачными крыльями.

— Знаю.

— Где он сейчас? — живо спросил Махакайя.

— Где-то в степях. Ведет лошадей в Чанъань.

— Курыканских?! — уже и вскричал монах.

Мастер Либэнь кивнул.

— Возможно. Именно за ними и отправилось посольство почти год назад. Как вы знаете, Его Величество неравнодушен к этим созданиям. И, узнав, что его предшественник уже пытался заполучить небесных коней, он не мог поступить иначе. А Шаоми всюду об этом рассказывал в винных погребках Западного да и Восточного рынка. Канцелярии это стало известно. Поэтому Шаоми и вызвали во дворец. И он показал свое искусство… — Мастер провел рукой по нитям бороды, улыбаясь.

— Как вы находите его работы?

— А вот в них и есть такая же горячность, — сказал мастер Либэнь, кивая на индийские изображения. — Но талант Шаоми — как подогретое в чайнике вино, и его картины им пропитаны. А эти индийские мастера?

— Индия, мастер Либэнь, пламенеет, языки ее помыслов тянутся к небу. Это изначальное опьянение жизнью, музыкой, мыслью и природой. Но помыслы их строги. Ученых в Индии больше, чем в Поднебесной, языковедов, переводчиков, звездочетов, архитекторов. Пойди в любой лес Индии, и повстречаешь там араньяка, лесного отшельника. Жрецов там великое множество. Джняна — знание — разлито в воздухе, и отшельники улавливают его в созерцании. Древний мудрец Уддалака говорил, что по одному комку глины узнается все, сделанное из глины. Все видоизменения — лишь имя, форма, слова, а основа — глина.

— Это как Ком Дао, — сказал мастер Либэнь.

— Ком пустоты?

— Да. На нем зиждется мироздание. И пустота всюду. Из сочетаний пустот рождается картина. И руина говорит сердцу больше, чем целый дом.

— Как хорошо вы заметили, мастер Либэнь, — сказал Махакайя. — Мне не раз приходилось испытывать эти чувства в Индии, руин там много. Но и много новых городов и построек и людей с шульбасутрами на устах. Шульба — это веревка, струна, канат. Шульбасутра — собрание правил измерений с помощью веревки, а также правила исчислений, ориентировки по странам света, построения квадрата, равновеликого сумме или разности двух квадратов. Они говорят: «Как гребешок на голове павлина, как драгоценный камень, увенчивающий змею, так и ганита на вершине наук»[368]. Ганита — арифметика. И они перед счетом десять ставят знак пустоты, которая именуется шунья. Это дыра, небо, пустое предшествует единице, двойке и так далее. Точка и маленький кружочек. Все это и многое другое записано в труде великого ученого Арьябхаты. Мудрец писал, что Земля не стоит на месте, а кружится среди неподвижных звезд.

— Разве это возможно?

— Думаю, нет. Что может быть прочнее земли?.. — И тут Махакайя вспомнил землетрясение в Хэсине и поправился: — Хотя бывает и по-другому… А еще он утверждал, что солнечное затмение происходит потому, что Луна закрывает Землю, а если на Луну падает тень Земли, то бывает лунное затмение.

— Это безумие! — воскликнул мастер Либэнь.

— Думаю, что так, — согласился монах. — Но такое безумие и заставляет разгораться пламени мысли. Потому вся Индия и пламенеет. Потому там и явился на свет Татхагата. Учение Упанишад начинается с пяти огней, на которых боги свершали жертвоприношение. Первый огонь — иной мир, второй — Парджанья, из него дождь, третий — земля, из нее пища, четвертый — мужчина, из него семя, и пятый — женщина, из нее зародыш. Так учат иноверцы, но дхьяна на пяти огнях помогает и в Дхарме. Татхагата учил созерцанию всего мира, без изъятий. Главное — верное понимание всего существующего, в том числе и различных учений.

— Как и Дао.

— Совершенно верно.

— Мне по душе ваше учение, — признался мастер Либэнь. — Но я предпочитаю оставаться на пути Дао… И не только Дао, но и учения Кун-цзы. Можно сказать, я приверженец давней традиции ветра и потока[369].

— Патриарх ветра и потока, — подхватил Махакайя, — Чжи Дунь, был последователем Дхармы.

— Не спорю. Но в ветре и потоке много Дао. Чего стоят стихи Чжи Дуня о путешествиях к бессмертным. А ведь вы не признаете бессмертия. Но в ветре и потоке это было. И он составил комментарий к главе «Вольные странствия» из «Чжуан-цзы», которые продолжают всех восхищать и поныне. Именно это толкование привело в восторг великого каллиграфа Ван Сичжи, когда он на пути в Шаньсянь проходил округ Гуйцзи и решил навестить этого монаха, слава о котором уже распространилась, в монастыре Линцзясы.

— Мне помнятся строки из его оды: «Упорнее, упорнее трудитесь! Восшествие на Путь еще не совершилось…»

— «Прильнем к божественному Дао при полном придержании недеяния-увэй», — подхватил мастер Либэнь, и его сияющие глаза сверкали, как крылья стрекоз на солнечном ветру. — Устав от пребывания в столице, куда его пригласил император, он написал прощальное письмо, в котором скорбел об отсутствии гуманности, — со вздохом добавил художник. — И учил, что при недеянии-увэй Поднебесная сама собой способна двигаться, а наказания и награждения сами собой могут свершаться. А его путь — в горы, где он хочет питаться овощами и пить воду из чистой канавы. Ибо его влекут необъятные просторы, и он обращает взор свой к востоку. И под конец он просит императора отпустить его как птицу в чащобу. А потом и сам выпустил на волю подаренного почитателем журавля.

Мастер Либэнь умолк, глядя куда-то в сторону.

— Чжи Дуня называют мастером, внимавшим музыке без звуков, — молвил задумчиво Махакайя.

— Он был мастером стилей цаошу и лишу и заслужил похвалу самого Ван Сичжи. Сообщалось, что художник Дай Куй проходил мимо его могилы и сказал, что слава его еще не простерлась далеко, а могильное древо в цвету. Чжи Дунь умер, когда ему исполнилось пятьдесят с чем-то… И я, учитель, изобразил его могилу и то цветущее дерево, узрев это в воображении.

— Мастер Либэнь, хотелось бы мне увидеть это, — откликнулся Махакайя.

— Но все-таки даосы на меня в обиде, — проговорил мастер Либэнь с усмешкой. — Когда-то я приехал в Цзинчжоу и узрел там картины Чжан Сэн-яо, которые поначалу показались мне пустопорожними. Но на следующий день я снова пошел посмотреть их… Хм, кое-что в них мне понравилось. Кисть мастера двигалась порой вольно, как ласковый ветер. И на третий день я туда заглянул… И ветерок мастера проник за отворот моего халата, захолодил виски, и я уже не мог оторваться, все смотрел и смотрел, наслаждаясь каждым движением кисти, каждым ударом тушью, пустотами и сгущениями, смелыми линиями. Ведь в линии — всё. Если ты не схватил ее, остальное бесполезно. Там я приобрел картину Сэн-яо «Охмелевший буддийский монах». Позже монах из Чанша Хуай-су написал к ней стихи:

Все угощают его вином — он не покупает.

Весь день среди сосен висит кувшин.

Когда творения выходят из-под кисти, безумие охватывает мастера.

Его можно перенести в картину «Охмелевший монах»[370].

И надо сказать, что даосы потешались над этим хмельным малым и говорили, что все буддийские монахи таковы: уединяются в глуши и напиваются допьяна, а врут, будто странствуют в беспредельном благодаря посту и созерцанию. Что ж, ваши монахи обижались на это. И однажды ко мне явились несколько монахов и выложили собранные связки монет — сто тысяч связок. И попросили написать картину «Пьяный даос». И я сделал это! — Мастер Либэнь развел руками. — Не ради денег, а ради справедливости.

Махакайя улыбнулся и согласился с ним.

— Хорошо, — сказал Либэнь, — а пока продолжим смотрение индийских чудес… А кто эти улыбающиеся женщины в розовых, голубых и белых платьях? Монахини? Разве и они не остригают волос?

— Нет, мастер Либэнь, — отвечал Махакайя, — это танцовщицы и певицы. Они являют собой яркий пример сансары. И всадники тоже.

— А эти голые женщины с огромной грудью?

— Сцена из джатаки — назидательной истории о предыдущих рождениях Будды.

— А эта обнаженная женщина, возлежащая на боку в окружении таких же обнаженных красавиц? — изумленно спросил Либэнь. — Тоже назидательная история? О чем же? — Его глаза лукаво искрились.

— Это сон Майи, мастер Либэнь, — отвечал Махакайя. — Ей приснилось, что в бок ей вошел белый слон. И тогда она родила Будду.

— Уважаемый учитель, — сказал мастер Либэнь, — вряд ли следует показывать эти назидательные картины молодым монахам. Пожалуй, глядя на этих дородных женщин, они затоскуют о мире. Тем более что сейчас полнотелые женщины в почете во дворце, как вы могли заметить. А раз во дворце, то и во всей Поднебесной.

— Кто там присутствует? — спросил Махакайя.

— Благородная супруга[371] Гуй, а та, что помоложе, — талантливая супруга У Мэй. Хотели бы послушать и другие супруги, но допущены только эти.

— Мне дарили эти изображения, и отказать я не мог. Может быть, вы и правы. И смотреть на это можно лишь укрепившимся на пути Дхармы.

— И старцам, — с улыбкой добавил мастер Либэнь, бережно беря каменную статуэтку сидящего Будды с полуприкрытыми глазами, сложенными на коленях руками. — Ваш учитель излучает спокойствие, — заметил он. — А что за круг позади?

— Колесо Дхармы. Он повернул его, и время пошло по-другому.

— А у этой фигуры слона круг под ногами.

— Это круг мироздания, ветер, что крепче алмаза.

— Слон?..

— Он из сна Майи.

— И в хоботе цветок.

— Лотос. Так в давние времена предпочитали показывать Будду.

Мастер Либэнь долго не выпускал из рук эту статуэтку из белого мрамора с прожилками цвета морской воды. Прожилки особенно густо светились в лотосе, и он казался зелено-синим, небесным. И таким же был круг ветра.

Глава 10

— Неподалеку от древней столицы Гандхары мы с Джанги, горюя об утонувшем собрате, нашли старый монастырь. Он был почти пуст. Осталась лишь горстка монахов, приверженцев малой колесницы. Вместе с ними мы устроили моление о Дантахе. Принесли жертву цветочную. Монахи сказали, что здесь трудился Дхарматрата, создавал «Самъюктабхидхарма-шастру». Возле монастыря — ступа, возведенная Ашокой, с деревянной резьбой и камнями, покрытыми узорами. Поистине, хороша. Шакья Будда в прошлых перерождениях был здесь царем. И однажды пожертвовал свои глаза. И драгоценности каменных ступ поблизости были подобны его прекрасным глазам, но как только Татхагата вошел в конечное угасание, эти драгоценности обернулись камнями. И мы их видели, и они нас тоже.

— Кому же он пожертвовал глаза? — спросил император.

Был он в золотистой накидке с черной оторочкой, под нею алый халат с зелеными узорами, на голове светло-коричневая островерхая шапка с отворотами, усыпанная жемчугом. В зале сидели остальные: надменный высоколобый советник Фан Сюаньлин, мастер Либэнь, даос Фа-и, евнух Гуань Пинчжун в красном халате и черной сетчатой высокой шапке, с отечными глазами, ученый каллиграф Чу Суйлян с широким добродушным лицом в неизменной черной шапочке ученого и в фиолетовом халате, обе супруги в новых нарядах, благородная супруга Гуй — в сине-фиолетовом платье, расшитом белоснежными орхидеями и с затейливой прической, увенчанной золотой короной; талантливая супруга У Мэй в пестром платье с крыльями и с высокой прической, пронизанной золотыми стрелами заколок; сын императора Ли Чжи — большеухий, невысокий, плотный, с маленькими губами, в черной шапочке, перевязанной драгоценными нитями вверху, и в оранжевом расшитом змеями и птицами халате, и еще несколько слушателей, а также слуги и стражники у входа.

— Брахману, — отвечал Махакайя. — Об этом рассказано в джатаке. Царь Шиби, так звали Будду в этом воплощении, щедро одаривал всех нуждающихся. Но вдруг ему в ум вошла мысль, что эти дары ничтожны. Другое дело пожертвовать чем-то истинно ценным. Чем же? Своей плотью. И когда он выехал на украшенном слоне из дворца, на пути ему попался нищий брахман. И был тот брахман слеп. Царь спросил, чего брахман желает? И тот отвечал: зрения. Тогда царь и понял, что желание его свершается, и он может пожертвовать больше, чем серебро и золото. Он повернул слона и позвал брахмана за собой. Так они вернулись во дворец. Царь призвал лекаря и сказал:

Я знаю, Сивака, ты близок мне и предан.

И дело знаешь. Слушай же меня:

Возьми мои глаза — я так хочу —

И нищему их положи в ладонь.

Лекарь пытался остановить царя, но тот был непреклонен. Сивака вынул было нож, но смутился и нашел другое средство. Посыпал синий лотос порошком и поднес его к левому глазу царя. Из глаза царя заструились слезы, глаз в глазнице подался. Лекарь хотел прервать деяние, но царь настаивал, и глаз повис на жилке[372].

— О Небо, — молвила благородная супруга Гуй, обмахиваясь веером.

А молодая талантливая супруга У Мэй усмехнулась и тоже взмахнула нетерпеливо веером, как будто сама была тем лекарем. Махакайя заметил, что веер очень ярок, изумрудно-синий с оранжевым.

— Лекарь в последний раз спросил Шиби, не желает ли он, чтобы глаз вернулся на место. Нет! И он отсек жилу. Царь простонал, пачкая все кровью, но сумел взять глаз в ладонь и посмотреть — левым глазом на правый.

— Позвольте, мой государь! — воскликнула талантливая супруга, обращаясь к императору.

Тот кивнул ей.

Она обернулась к монаху.

— Как же мог вырванный глаз смотреть на глаз, который находился еще в глазнице? — спросила она, жестикулируя рукой с ярким веером перед лицом с блестящими глазами и зардевшимися щеками.

И Махакайя понял, что этот веер украшен перьями зимородка. И внезапно эти перья сложились в птицу, и зимородок устремился в поток дхарм талантливой супруги У Мэй. Он окунулся в звук этих дхарм: они кипели вином, смешанным с кровью соперниц, в котором всплывали отрубленные белые ноги и руки.

Махакайя вдохнул воздух и задержал дыхание, прикрыв глаза, — и тут же поток ветра развеял зимородка, но не веер У Мэй, не ее вспыхивающие лихорадочно глаза. Монах склонил голову.

— Прошу прощения, Ваше Императорское Величество, — обратился он к императору, — я ошибся. Лекарь Сивака удалил первым правый глаз.

Император кивнул и ему. Монах продолжил свой рассказ:

Вняв настоянию Шиби-царя, Сивака волю исполнил его —

Извлек глаза из глазниц и брахману их передал.

И брахман очи обрел, царь же остался слепым.

И простые и знатные жители царства — все печалились о том и дивились поступку царя. А он решил вообще удалиться и жить отшельником, оставив управление царством сановникам. Хотел идти, но его отнесли в парк на золотых носилках. Там он и поселился, в парке, в роще у заросших прудов, вне города, попросив протянуть веревку до отхожего места.

— Разве нет в этом учении безумства? — не выдержав, спросил советник Фан Сюаньлин. — Мало того что монахи оставляют дом, родителей, семью, умаляют себя, сбривая волосы, данные родителями, голодают, так еще и сильнее себя уродуют.

— Тело для нас ничто, — ответил монах. — Будда в прошлых рождениях жертвовал не только глаза, но и всего себя — голодной тигрице и ее тигрятам, бросившись со скалы слоном. Ибо тело — гнездилище нечистых помыслов, желаний, болезней, старости и мучительной смерти.

— Так лучше вовсе не родиться? — спросил Фа-и задумчиво.

— Это зависит от кармы, — сказал Махакайя. — Если она обесцветилась, то и не будет больше рождений, цепь прервется.

— Позвольте узнать, — подал голос мастер Либэнь, — какого цвета она бывает?

— Карма бывает черной и белой, черно-белой и не белая, и не черная. Черная — у злодеев. Бело-черная у вершащих добро и зло. Белая — у подвижников. Не белая и не черная — у отшельников, очистившихся от страстей и готовых к ниббане.

— Могу ли я спросить? — снова подала голос У Мэй.

Император сделал знак, и она спросила:

— Значит, и монах готов расстаться со своими глазами? Или руками? Ногами? Если их отсечь?

И веер в ее руке полыхал.

— Глупый вопрос! — запротестовал император. — Можете не отвечать, учитель. Но должен признаться, что поступок этого царя и нам показался странным. Ведь глаза царю нужнее, чем нищему брахману, не так ли? От брахмана зависит только он сам. От царя — царство и его подданные.

— Смею напомнить, — сказал евнух Гуань Пинчжун, — что Ваше Императорское Величество жертвует всего себя своим подданным.

И все посмотрели на евнуха, У Мэй быстро подняла веер, скрывая улыбку.

— Прошу дослушать джатаку до конца, — молвил Махакайя. — Слепой царь в парке предался дхьяне, и трон царя богов Шакры припекло снизу. Он понял, что слепцу надо вернуть зрение. Ведь явиться царю в образе нищего брахмана решил именно он, как только его достигли помыслы царя о желании жертвы. И предводитель богов Шакра снова предстал перед царем и спросил, чего тот желает. Шиби отвечал, что желает одного — смерти. «Потому что ты слеп?» — спросил Шакра. — «Да». — «Нет, ты не умрешь, а получишь глаза, но другие». И зрение вернулось к Шиби. И стал он видеть далеко и сквозь скалы и стены. Глаза эти назывались очами совершенства в правде. И прослышавшие о том люди стали собираться у дворца. И царь Шиби к ним вышел и молвил так: «Жители царства Шиби! Посмотрите на мои чудом вернувшиеся глаза и отныне не принимайте трапезу, не поделившись ею с кем-нибудь».

Советник усмехнулся.

— И ради того стоило выдирать глаза? — спросил он, взглядывая на монаха, потом на императора.

— Ваша милость, — отвечал ему монах, — когда мне довелось переправляться через Гангу, лодочник правил совсем не к тому месту, куда нам нужно было и где ожидал его брат, разжегший костер, потому что было уже поздно, а много выше — на повисшую низко над водами звезду. И на мой вопрос, зачем он правит на звезду, лодочник ответил, что всегда надо править выше, выше, ибо течение снесет.

— Разумный ответ, — одобрительно произнес император. — Вы удовлетворены, почтенный советник? — Он улыбнулся. — И мы уже раздумываем, не назначить ли во дворец монаха? Чтобы выслушивать его советы?

Это была, конечно, шутка. И собравшиеся встретили ее улыбками. Но Фан Сюаньлин не улыбался.

— Ваше Императорское Величество, — сказал он, — боюсь, в таком случае десять тысяч дел Поднебесной обернутся десятью тысячью безделиц и все придет в расстройство.

— Но царство… Ашоки? — Император взглянул на монаха. — Ашоки царство, оно процветало. Хотя он окружил, как мы поняли, себя монахами этого учения. И сам вступил на путь Дхармы.

— А окружали это царство такие же мирные царства? — спросил сановник, хмуро взглядывая на монаха. — У воинов луки расцветали? И в колчанах были лотосы?

Император улыбнулся, присутствующие засмеялись.

— За Великой стеной в степях лотосы не цветут, — продолжал сурово сановник Фан Сюаньлин, и его высокий лоб бликовал в отсветах из окон. — И в сердцах степняков не птицы поют, а воют волки.

Император от удовольствия даже зажмурился и чуть было не захлопал в ладони, но просто сложил руки.

— Но прекратим споры, — сказал он, — и лучше послушаем учителя. Сведения о странах удивительны и всем нам полезны. Продолжайте, учитель.

— Дальше лежал город Балуша. Здесь царевич Судана подарил брахману прекрасного белого слона своего отца-царя и был изгнан, ибо не отец, а горожане, подданные, разъярились такой щедростью и закричали, что для управления царством царевич слишком щедр и мягок, путь уходит. Пребывая на горе Даньдолоцзя, он отдал брахману своего сына с дочерью. Такова была его щедрость. Тому учит Татхагата: раздавайте, и вы будете чисты; и многое вам вернется. Так случилось и с царевичем, — ему вернулось царство, а народ выкупил его детей.

— Это сказки! — не выдержав, молвил евнух. — Полезны ли они?

— Джатаки — создание народа Индии, — отвечал Махакайя. — Им можно верить, можно и не верить. Но знать их — значит, знать и тот народ.

— Хороший довод, — рек император.

И Махакайя продолжал рассказывать о пути из города Балуша, к монастырю у горы, на которой жил тот царевич, и брахман стегал лианой его детей, и кровь, пролившаяся от наказания, окрасила там землю, — и до сих пор камни и травы красного цвета.

— Я видел это собственными глазами. Поблизости обитель одного древнего риши, которого совратила блудница, да так, что поехала в город на его плечах.

И при этих словах талантливая супруга У Мэй взмахнула своим веером и бросила взгляд на большеухого плотного Ли Чжи.

— А дальше есть гора, и на зеленом камне там проступает изображение прекрасной супруги Махешвары[373] по имени Бхимадэви. К камню стекается народ из всех стран Индии. Но допускаются к смотрению лишь те, кто семь дней будет поститься полностью. Мы не постились и не смотрели, презрев ритуал иноверцев. Дальше лежит город Удакабханда на правом берегу Синдху. Город — полная чаша. И жители его богаты и радостны. На базарах множество торговцев со всех стран. Но мне интереснее этих богатств богатства другие. Хотя Джанги и спорил со мной и даже хотел оставить меня, чтобы подольше побыть в том изобильном городе. Но меня влекло селение на северо-западе, ибо там, как сказали монахи, родина великого человека Буквы. Имя его — Панини. Он составил в древние времена «Вьякарана-шастру» и иные труды. Он хотел привести в порядок письменность Индий. И долго странствовал, пока не повстречал дэва Махешвару, который обещал ему помощь. И глаза, ум Панини исполнились остроты и ясности. В копилке у него была тьма слов. И он осветил своим разумом ту тьму и создал великую книгу в четыре тысячи сутр «Аштадхьяи» — «Восьмикнижие». Это книга о языке. Это чистое море, в которое должен окунуться любой переводчик с санскрита. И я в нем омылся. А также в трудах его учеников Катьяны и Патанджали. «Йога-сутры» Патанджали хранились в пещере йогина Кесары, о котором я еще поведаю. Панини изучал санскрит. Это священный язык. Хотя Будда и говорил: «Вы не должны перелагать слова Будды на ведийский язык. Поступающий так совершает грех. Я говорю вам, бхикшу, учите слова Будды каждый на своем собственном языке». Но все же санскрит стал языком Дхармы, а еще и пали, язык Страны Льва. Панини говорит о многом, упоминает предшествующих мудрецов и рассуждает о музыке: музыкантах, певцах, инструментах. И даже о танцах. И его труд — это музыка букв, музыка слов. Раскрой его — и она звучит зримо…

— Простите, учитель, — остановил его даос Фа-и, — как это? Музыка — то, что мы слышим. Слышим мы ушами. — И он коснулся мухогонкой с оленьими хвостами своих ушей. — А видим — глазами.

— Музыку и звуки можно видеть, — ответил Махакайя.

— И вы это умеете? — быстро спросил советник, остро глядя на него.

— Нет, — ответил монах.

— Это правда? — не отступал советник.

— Лишь иногда, — вынужден был признаться Махакайя, уклоняясь от пачкающей карму лжи. — Но мне доводилось встречать тех, кто умел это делать. Селение Полодуло, где родился Панини, довольно большое. И там обитает много риши и учеников. Все взыскуют мудрого Слова. Говорят, что сам Панини был тупым учеником. Да, пока не встретился с Шивой. Еще рассказывают про ступу посреди селения: это место, где архат, пришедший из Кашмира, спас от побоев ученика брахмачарина. Брахмачарин — это тоже ученик брахмана, но тот юный отрок, которого он таскал за волосы и колотил, был на самой первой степени ученичества, а брахмачарин уже и стар. И архат спросил, зачем он это делает? Брахмачарин отвечал, что заставляет его выучить «Шабдавидью» Панини, то есть «Науку о языке». А юный отрок не разумеет. И архат ему открыл тайну: этот отрок и есть Панини. Круг перерождений вынес его, как круг ветра пылинку, сюда, снова в это селение. Только он уже постиг тщету всех книг и писаний и постиг мудрость Дхармы, что выше письменных слов. Ведь даже птицы могут это постичь. На берегу Южного моря стояло сухое дерево с дуплами, в коих жили пятьсот летучих мышей. И купцы, остановившись под ним, развели огонь, и один стал читать «Абхидхарма-питаку», и, хотя древо было объято огнем, летучие мыши внимали чтению и не улетали. Так и погибли. Но переродились людьми и стали мудрецами Дхармы. Царь Канишка созвал в Кашмире святых для составления «Вибхаша-шастры» — числом пятьсот. И это были те самые летучие мыши из сухого дерева на берегу Южного моря. Старый брахмачарин сказал, что все-таки те летучие мыши внимали книжному слову. «Они внимали, — ответил архат, — только звукам и стали святыми». — «Но звукам книжного слова», — снова заметил старик. «Звукам истинной мудрости», — сказал архат. И старик достиг просветления в этот миг и отпустил отрока с архатом следовать путем Дхармы.

— Так это был Панини? — спросил каллиграф Чу Суйлян. — Где же он сейчас?

— Может быть, среди ваших учеников, мастер, — ответил Махакайя.

— Но среди моих учеников нет варваров, — возразил Чу Суйлян с добродушной улыбкой.

— Панини мог явиться и в облике ханьца, — сказал Махакайя. — Если, конечно, в том перерождении ему не удалось добиться кармы не белой и не черной.

— А может, это вы, учитель? — спросил тогда Чу Суйлян, посмеиваясь и поглаживая седую бородку.

— Мне далеко до совершенства Панини, — отвечал монах и продолжил: — Дальше лежала виноградная страна Удьяна. Виноград там в изобилии, его давят, готовя сок, вино, сушат в глиняных сооружениях с дырами в стенах, чтобы сквозь них веял воздух. По склонам гор растут леса, и дерева для построек достаточно. Фруктов много, а вот хлеба скудные. Жители отличаются робостью и склонностью к обману. Много книжников, ученость в почете. Заклинателей почитают. Предпочитают носить белые одежды. Монахов и монастырей Дхармы все меньше.

И вот мы шли дальше и приблизились к Великим Горам[374] и пили из родника дракона Апалалы, которого усмирил Татхагата, ибо тот вредил жителям. Из этого родника и начинается река Субхавасту, унесшая жизнь Дантаха. И Джанги даже порешил, что дракон снова взялся за старое и начал вредить людям. Поэтому он читал мантру Устрашения демонов над родником: «Ом Сарва Татхагата Мани Шата Дхиваде Джвала Джвала Дхармадхату Гарбхе Мани Мани Маха Мани Хридая Мани сваха!» Ниже по течению, на берегу реки на каменной плите следы ног Татхагаты. Они делаются то длиннее, то короче, это зависит от кармы пришедшего. Но мы не знали, какова их длина была до того, как пришли, а спросить было не у кого, и, совершив подношение цветами, мы двинулись дальше и еще ниже по течению увидели камень с отпечатком одеяния Будды — он здесь стирал свою кашаю. Горы подступали к реке, склоны были покрыты цветами и деревьями с плодами, и птицами. Ручьев множество, всюду пропасти, квадратные камни, и то и дело слышались голоса и музыка, хотя места были безлюдные. Но нас предупредили о том, что место это священно, ибо Татхагата тут в прошлом рождении слушал гатху из уст якши; но якши пропел только половину, и ради того, чтобы услышать все двустишие, Будда отдал свое тело на съедение этому полубожественному существу, а на самом деле богу Индре в образе якши. Мы с Джанги гадали, какова же была эта гатха? Но так и не узнали. Зато поняли, каковы должны быть стихи и что можно отдать, чтобы их услышать. А Великие Горы на нас глядели и сами были подобны гигантским гатхам. Хотя они стояли, как мираж. Но позже мы к ним приблизились, я еще поведаю вам об этих Великих Горах. А пока мы пришли в монастырь Махавана, что означает Большой Лес, и отдохнули там, на склоне горы, слушая джатаку монахов о пребывавшем здесь в свое рождение в облике царя Сафодада Татхагате, страдавшего от недуга и потерявшего престол.

Путь наш, таким образом, проходил по местам Будды. И это вдохновляло нас. Отрадно было всюду находить священные знаки его пребывания на земле в том или ином облике. Наши сердца наполнялись светом. Даже и не имея целью обретение книг и каких-то иных знаний, стоит пускаться в такой путь. Странствие от священного места к другому священному месту очищает тебя, это сродни глубокой дхьяне. И неистовый Джанги был со мной согласен. Он много странствовал и не только имел к тому склонность сердечную, но и был хорошо приготовлен к этому рождением в крепком, поджаром и мускулистом черном теле с длинными ногами и хваткими руками. Хотя сейчас его тело постарело и ослабло. Но его восклицания «Йиихху!», песнопения на родном языке далеких островов, а теперь еще и трубные гласы морской раковины, конха, который он именовал Драконом Гопала, очень бодрили и вселяли какую-то целительную надежду и радость. Хотя временами я и вспоминал Шэньша шэня, духа Глубоких песков, с его раковиной, в которую он тоже вострубил, прежде чем исчезнуть; и цвет лица его был тоже необычен, правда, густо-желт, а у Джанги — красновато-черен, а иногда темно-синь… да, порой отливала его кожа синевой. И тогда вспоминались изображения злых духов с такого цвета лицами, слуг восьми адов. Правда, и у Вайдурья-прабха-раджи — Владыки Лазуритового Сияния, Будды исцеления, тоже темно-синее лицо. Что ж, Джанги и впрямь исцелял скорбь и уныние. И странствовать с ним было легко.

Глава 11

…Когда мы спустились с горы, то увидели другой монастырь — Моюй, а в нем ступа и квадратный камень с отпечатками ног Татхагаты. На этом камне стоял он, Будда, и возглашал всем людям и богам свои прежние рождения, и отсюда били лучи света во все стороны, достигая и монастыря Махавана вверху, и склонов гор, поросших лесом. А в основании ступы — желтый камень, источающий масло. Здесь Татхагата, будучи бодисатвой, расщепил свою кость, чтобы записать канон своей кровью. Таковы были его перо и чернила. И все мы, толмачи, толкователи, поэты должны брать пример с Татхагаты.

И мы шли здесь уже вечером, солнца не было, но по стволам деревьев скользили блики, будто отсветы того давнего славного события. Шли, пока не увидели ступу Ашоки, возведенную в ознаменование кормления Буддой, родившимся в облике царя, куском своего тела орла. И место это наречено Замена Голубя. Орел хотел съесть голубя, но бодисатва заменил его своей плотью. И мы помышляли о Замене Человека. Будда это и хотел сделать — Замену Человека. Он и принес себя в жертву орлу страданий, сансаре, завещав то же и нам.

Впереди грохотала среди камней река Шаньнилошэ, на берегу возвышалась белая ступа, а за нею разливалось озеро. И на скале видны были следы как будто птичьих лап. Так и есть, сказал нам рыбак. Следы оставлены павлинами, которых приводил сюда их глава — Будда в облике павлина. На берегу другой реки, к которой мы вышли, громадный белый камень напоминал слона. И нам сказали, что это слон и есть, точнее — был, на нем царь Уттарасена вез долю мощей Татхагаты, и здесь слон свалился мертвым.

Переночевав там под пологом леса, мы шли и шли на северо-восток в горах и по долинам, переходя ущелья по висячим мостам, которые раскачивались под тяжестью путника и от ветра. Глаза застилали слезы, холод пробирал до костей. Внизу серебрилась ниточка воды. Вверху кричали вороны, а то и клекотали орлы. Куда мы шли? Зачем? Такие вопросы сами собой вспыхивали. И нечем было погасить это пламя. Но мы все-таки продвигались и достигали другого края бездны, чтобы начать восхождение по выбитым в скале ступеням…

И вот зачем мы шли. Мы это увидели наконец.

На реке в большом монастыре статуя Авалокитешвары лучится золотом, а вырезана из дерева архатом Мадхьянтикой. В этой статуе какая-то живая сила заключена, и она почти двигается и дышит. Мы во все глаза на нее смотрели, шепча мантры. И от дерева струилось тепло. «Ты это чувствуешь?» — спросил я. «Клянусь зубом Будды! — отозвался Джанги, прищуривая глаз и поджимая толстые губы. — Чтобы погреть так руки, стоило качаться над пропастями». И он протянул большие ладони к статуе.

А мне подумалось, что Джанги прав и уже здесь можно закончить путь и никуда не идти дальше — ни вперед, ни назад. Служить в этом монастыре и оберегать статую, возносить ей моления и свершать цветочные жертвы. Слушать клекот орлов и следить за облаками. День за днем очищаться, чтобы однажды войти в ниббану…

Но Небесный Волк звал дальше, дальше… Я увидел его дневное слабое свечение. Не пугаясь солнечного света, он пришел и встал над горами.

И мы тронулись в путь рано утром, поклонившись на прощание Татхагате, так тепло изваянному из благородного дерева.

Переправились через реку Синдху поздно вечером, и лодочник правил на звезду, а на другом берегу горел костер его брата. Утром мы увидели Синдху во всем блеске. Воды чисты и напевны, изгибаются чудными зеркалами. Небесные жители в них смотрятся. Нам сказали, что часто здесь налетают шквалы и лодки с товаром, фруктами, драгоценностями переворачиваются, люди редко спасаются. «Йиихху! — отозвался Джанги. — Хорошо это знать уже на этом берегу».

Началась страна Такшашила. Она принадлежит Кашмиру. Хлеба там изрядные, всюду текут реки, много фруктов и цветов. Тепло, и люди храбрые и легкие. Монастырей достаточно, но обитаемых не так много. Вышли к озеру дракона Элапатры с чистейшими водами, в которых парят лотосы разного цвета. Джанги тут же захотел искупаться. Я его отговаривал, помня, чем закончилось купание моего спутника Ши-гао в Горячем море. Но Джанги не хотел слушать. «Йиихху! Я всю жизнь мечтал выкупаться в лотосах!» И, скинув одежду, оставшись в пропотелом исподнем, он вошел в воду и поплыл. И казалось, что он и сам парит среди розовых и белых лотосов. А вот кто действительно летал над озером — так это белые цапли. Иногда они взмывали и выстраивались полукругом, словно лотос небес.

Не слушал меня Джанги, а ведь и бхикшу когда-то не внял предостережению будды Кашьяпы и сломал священное дерево Элапатра, за что и переродился драконом. Купание Джанги видели паломники, пришедшие сюда, чтобы испросить дождь или, наоборот, солнце, как повелось издавна. И они громко порицали купальщика и грозили ему. А потом один из них куда-то побежал. Я велел Джанги выходить и одеваться. Нехотя он подчинился. И мы поспешили прочь. Но на прощанье Джанги не удержался и протрубил в раковину. И отовсюду взмыли птицы: белые цапли, лебеди, утки. И мы остановились, не в силах оторваться от этого зрелища. Это была великая птичья мандала. И она отражалась в водах озера уже как мандала лотосов.

Мы с Джанги не двигались, презрев опасность. И Джанги начал читать «Лотосовую сутру»[375]:

Если ты пожелаешь отбросить леность,

Ты воистину должен слушать эту Сутру!

Очень трудно услышать эту Сутру

И трудно встретить тех,

Кто верит в нее и воспринимает.

Человек, захотев пить, ищет воду

И копает колодец.

Видя иссохшую землю, он знает,

Что вода еще далеко.

Видя грязь, которая становится все влажнее,

Он знает, что вода уже близка.

Царь Врачевания!

Ты воистину должен знать:

Те, кто не слушает Сутру о Цветке Дхармы,

Очень далеки от знания Будды.

Если же они будут слушать эту глубокую Сутру,

Которая определяет для «слушающих голос» Дхарму,

Если, прослушав эту Сутру,

Которая царь над всеми другими сутрами,

Они будут усердно размышлять об услышанном,

То, ты воистину должен знать:

Эти люди уже приблизились к мудрости Будды!

Если человек проповедует эту Сутру,

То воистину он входит в обитель Татхагаты,

Надевает одежды Татхагаты

И садится на место Татхагаты!

Он без страха приближается к людям

И широко проповедует им Сутру,

Различая их по способностям.

Великое сострадание он делает своей обителью,

Мягкость, спокойствие и терпение —

Своим одеянием…

Джанги замолчал, оглядывая подошедших паломников, монахов и повторил: «Да, своим одеянием!»

Люди эти догнали нас, чтобы, видимо, схватить, но сразу не стали это делать, а принялись слушать черного монаха, сверкающего своим единственным глазом и ослепительно белыми зубами. И тот вдохновенно продолжал:

Учение, что дхармы пусты —

Своим местом.

Опираясь на это, проповедуй Дхарму!

Если во время проповеди этой Сутры

Найдутся люди, которые будут злословить,

Поносить тебя, избивать мечами,

Палками, камнями,

Думай о Будде и будь воистину терпелив!

В тысяче, десяти тысячах, коти[376] земель

Я выявляю мое чистое неразрушимое тело

И неисчислимые коти кальп

Проповедую Дхарму живым существам.

Пришли сюда и слуги вместе с каким-то важным господином, и они тоже слушали.

Собирать их вместе

И побуждать слушать Дхарму.

Если какой-нибудь человек захочет со злостью

Напасть на них с мечами,

Палками или камнями,

Я направлю тогда посланцев в облике человека,

Которые будут защищать их.

Если человек, проповедующий Дхарму,

Будет в одиночестве пребывать в уединенном месте,

В котором царит покой,

Где не слышно человеческих голосов,

И будет читать и декламировать эту Сутру,

Тогда я выявлю перед ним

Мое чистейшее и сияющее тело.

Все взгляды были устремлены на сухопарого жилистого черного монаха в потрепанной застиранной одежде, которая еще и намокла от мокрого исподнего, на его посох из красного сандала. И он продолжал:

Этот человек будет с радостью

Проповедовать Дхарму,

Разъясняя ee без препятствий,

Так как будды будут охранять его

И помнить о нем.

И он приведет к радости великое собрание!

Тот, кто приблизится к этому Учителю Дхармы,

Вскоре достигнет Пути бодисатвы.

Тот, кто прилежно учится у Учителя Дхармы,

Увидит будд, бесчисленных,

Как песчинки в Ганге.

И Джанги умолкнул. Но лишь на мгновенье. Вынув из мешка раковину, он приложил ее к толстым губам и затрубил так, что дрожь пробежала рябью по лицам собравшихся. И они ему поклонились. А кто-то сказал: «Уж не Царь ли Врачевания сам явился?» И я подумал, что Джанги удачно выбрал именно это место из великой сутры. Ведь и у Царя Врачевания, бодисатвы, лик был темно-синий. По крайней мере, таким его иногда изображают. И Джанги поклонился им в ответ. Поклонился и я. И, сопровождаемые почтительными репликами и даже восхищенными возгласами, мы пошли своей дорогой.

«Почему ты выбрал именно это место сутры?» — спросил я, когда мы ушли на значительное расстояние и вошли в проход между горами, где поблизости возвышается ступа Ашоки. «Клянусь зубом Будды, я больше ничего не знаю из „Лотосовой“, — ответил Джанги. — Выучить про Царя Врачевания мне посоветовал один слепой бхикшу в Кашмире». — «Слепой?» — «Да. Когда мы с ним заговорили, он спросил, каков я обликом? Я ответил, что без глаза и иссиня-черен. Тогда он и посоветовал мне знать назубок эту гатху. И она меня не раз выручала. И я благодарен тому прозорливцу слепцу».

Пройдя между гор, мы оказались у разрушенного монастыря. Но там нашлась келья, где мы и заночевали, слушая подвывания шакалов и уханье сов. Утром путь привел нас к другой ступе Ашоки, которая в дни праздника, как нам сказали, светится, а с неба на нее падают цветы. Здесь исцелилась женщина, больная проказой. Она молилась, убирала мусор и нечистоты и рассыпала цветы, а с озера принесла лотосы и тоже устелила им землю, и тогда ее проказа исчезла, а сама женщина стала красива и благоуханна, как лотос.

«Мне кажется, — сказал Джанги, выслушав эту историю от местного монаха, — и я уже благоухаю лотосами после купания». Монах потянул носом и поморщился. «Что, нет? — спросил Джанги. — Да, я не женщина». — «Ты купался в Элапатре? — спросил монах. — И не утонул?» — «Освежил знание „Лотосовой“». — «Ты коснулся четвертого сокровища, — сказал старый монах, тряся лысой головой. — Татхагата говорил: Вот четыре махараджи, стерегущие четыре великих сокровища: Пингала в Калинге, Пандука в Митхиле, Элапатра в Гандхаре и Шанкха в Варанаси». — «Ради этого стоило сбивать ноги», — ответил Джанги. «Лишь бы потом не потерять голову», — заметил монах, тряся головой. «Что такое ты говоришь?» — вспыхнул Джанги. — «Как? Разве вы не знаете, что Татхагата, будучи здесь бодисатвой в облике царя Чандрапрабха, принес жертву, отрубив себе голову? И хотя ты не бодисатва, но — береги голову», — сказал монах, и его лысая голова на жилистой шее всё тряслась, как некий плод под ветром. «А ты свою, как видно, не уберег, — бросил на прощание Джанги. — И знай, мое имя — Айдхабхарт аджмасья. Разве твои наветы заставят свернуть Воина пути?» И он засмеялся, показывая крепкие зубы совсем не пожилого человека. Эти сверкающие белизной зубы, хотя и с большой прорехой в верхнем ряду, по моим наблюдениям, многих озадачивали и заставляли внимать словам, перелетающим подобно птицам такие снеговые вершины, с особым чувством. Образ Джанги двоился, как та роспись на ступе. Был он почти стар и в то же время молод.

Я начал порицать его за грубость, но Джанги отвечал, что сам, как четырехглазая собака огнепоклонников, видит смерть и нечего ему заговаривать дорогу.

«Но ты хотя бы оказал почтение стенам монастыря, в котором писал книги Кумаралабдха, светильник мира, патриарх Дхармы». — «Почтение Кумаралабдхе! — воскликнул Джанги, останавливаясь и, обернувшись к монастырю, кланяясь. — Но не монахам, здесь живущим, — добавил он. — Монастырь в запустении». — «Монахов мало». — «Да и те — гадатели».

И мы продолжили наш путь и вскоре пришли к ступе, которую возвел Ашока в честь царевича, лишившегося зрения из-за навета мачехи. А было так. Царевич, сын первой царицы, был красив и добр. Мачеха пыталась совратить его, но тот отверг ее, и тогда она задумала недоброе, посоветовала царю дать в управление сыну область Такшашилу, а когда царевич стал там править, послала приказ царя, скрепленный отпечатком его зубов, как было принято, выколоть глаза царевичу за какие-то прегрешения. Что и было сделано чандалой. И слепой царевич покинул дворец, ходил повсюду, прося подаяние, зарабатывая игрой на ви́не. Однажды он вновь попал в родной город, и царь услышал его игру и песнь, узнал его. Злое деяние раскрылось, мачеха была наказана. А царь просил архата в Монастыре Дерева Бодхи вернуть сыну зрение. И тот собрал людей и начал читать им проповедь, попросив собирать слезы, если слова проймут их. И слушатели плакали. И теми слезами омыли глазницы царевича, и он прозрел.

Джанги обратил свой глаз на меня и сказал, что бывал уже здесь и, узнав историю этой ступы, хотел испытать это средство. Но потом передумал. Почему? Да одним глазом он видит сильнее и больше, глубже. И такова его карма — быть одноглазым. Наверное, в предыдущих рождениях он что-то сделал не так. Бремя кармы надо нести без стенаний. Хотя иногда и кажется это несправедливым. Ведь прошлое перерождение — было ли оно? Если прошлого времени просто нет. Нет и будущего. И только искра настоящего нам доступна… Или тоже неуловима.

«Но раз все имеет причину, то и настоящее ее имеет, — сказал я. — Одна дхарма занимает свое место настоящего. Потом ее сменяет другая дхарма. Не могут одно и то же место занимать две дхармы. И дхарма ушедшая — это уже прошлое, дхарма не пришедшая — будущее. Между ними — дхарма настоящего. И она — причина последующего». — «А влияет ли на нас будущее?» — спросил Джанги. «Надеюсь, удастся это и многое другое узнать в Наланде». — «Я бывал там, — сказал Джанги. — Провел почти год, но так и не узнал. И ушел дальше…» — «Сам?» Джанги растянул толстые губы в улыбке: «От тебя ничего не скроешь. Меня прогнали за строптивость. И я туда не хочу возвращаться… Но тебя провожу, Черная голова».

И мы пришли в страну Сэнхэбуло, на западе которой протекает Синдху. Там было холодно, моросил дождь. Жители были храбры на вид и грубы. У них нет правителя, а подчиняется страна Кашмиру. Рядом с городом есть ступа Ашоки, окруженная десятью прудами с берегами, выложенными камнями. Отовсюду льются ручьи, очень быстрые, звучные, будто драконы. И рядом пустой монастырь. А подальше и место священное для иноверцев джайнов: здесь Махавира Джина обрел свою истину. Ему темным и жестоким казалось учение вед. Ритуалы, кровавые жертвы… Взять хотя бы ашвамедху, приношение в жертву коня. Лучшего коня выпускали на волю, а за ним по пятам следовал царь с войском. И правители земель, на которые приходил конь, должны были покориться. Если не соглашались, начиналось сражение. И так продолжалось год. Год кровавых жертвоприношений. Поля сражений пропитывались кровью, реки окрашивались кровью, кровь испарялась под солнцем и проливалась красным дождем. И наконец в столице собирали покоренных правителей, выводили на деревянный помост умащенного и украшенного цветами и драгоценностями того коня. К нему восходил не жрец, а сам царь в белых одеждах, с острым мечом. И под пение брахманов он убивал коня.

— Варвары! — не выдержав, воскликнул император. — Мои боевые кони все доживают до старости, их моют, задают им отборный корм, и музыканты услаждают их слух игрой на цинях и флейтах. Нет лучше и преданней животного, чем конь. И вы это знаете не хуже меня, учитель.

Махакайя склонил гладко обритую голову в знак согласия.

— Хорош ли уход за вашим конем Бэйхаем? — спросил император.

Махакайя удивленно взглянул на него. Император запомнил его имя. Монах сказал, что всего у коня в достатке.

— Мы можем распорядиться о предоставлении места в императорских конюшнях, — сказал император.

Монах поблагодарил, но отказался, сославшись на то, что каждый день разговаривает с конем.

— Но вы и со всеми нами каждый день здесь разговариваете, — возразил император. — Вот и сегодня снова пришли. Не лучше ли вам переселиться во дворец?

Махакайя благодарил императора, но и от этого предложения отказался, говоря, что в монастыре его настоящее место, вместе с сангхой; там и свитки.

— Ну, во дворце достаточно места для свитков, их можно разместить в Тайной библиотеке или в Тайных палатах с книгохранилищами. Не так ли, Гуань Пинчжун?

Рыхлое круглое лицо евнуха стало озабоченным. Он отвечал, что места хватает, но вряд ли… вряд ли полезно для свитков, привезенных издалека, перемещаться так часто. Да и монаху надо прийти в себя.

— Сколько же вам, учитель, надо времени, чтобы освоиться? — спросил император.

— Год, — не задумываясь, ответил Махакайя.

— Вы так отвыкли от городской жизни в варварских пределах? Там ведь тоже есть города и столицы?

— Города, подобного Чанъани, нет нигде, — отвечал монах.

И он ничуть не лукавил. Хотя ему доводилось видеть в Индиях великолепные города.

— Хорошо, оставим это на год, — снисходительно рек император, щуря узкие свои темные и проницательные глаза. — Продолжайте.

— …Жертвенные огни всюду пылали, и в них бросали мясо, зерно, лили молоко и масло. Обряды могли продолжаться днями и даже месяцами. И если жрец сбивался, обряд считался слабым или вовсе пустопорожним, и надо было начинать заново. Песнопевец наизусть произносил тысячи стихов.

По лесам и в горных пещерах скрывались отшельники, порицавшие эту пышность и это расточительство. Они доискивались истины без утомительных жертводеяний. Их становилось все больше и больше. Появлялись большие учители. Пурана Кассана, Аджита Кесакамбали, Пакудха Каччаяна, Санджай Белатхипутту, Нигантха Натапута. Они учили, что мир существует свободно, воля богов ничто, после смерти нет жизни и нет перерождения. Самым сильным учителем среди них был Госала, что значит Коровник. Так его звали потому, что он жил с бедной матерью в коровнике. Госала учил о судьбе — нияти. Прошлое, настоящее и будущее в нияти, как нити в клубке. Что заложено, то и вьется. И надо только крепче держать нить в руке и следовать за нею. Все люди равны перед судьбой. Паривраджаки, бродяги, распространяли это учение.

Но с еще более сильным учением и явился Махавира. Он не верил в святость вед и действенность жертвоприношений и говорил, что нет никакого бога-творца. Его последователями были шветамбары — одетые в белое, и дигамбары — одетые в воздух. Махавира ушел из дома, странствовал двенадцать лет, одолел страсти и стал свободен. Он учил, что надо воспитывать себя, преодолевать свои слабости, соблюдая ахимсу — непричинение вреда живому. Учил о душе и достижении вечного блаженства. И душа имеет форму тела. Так он говорил. И подарил последователям три драгоценности: совершенное воззрение, совершенное знание и совершенное поведение. И его последователи не могли быть ни земледельцами, ни скотоводами, ни рыбаками, ни охотниками, не только монахи, но и миряне. Ибо эти занятия наносят вред живому. Зато они могут быть торговцами, ювелирами, гончарами. И среди них много ученых мужей и даже женщин.

О Махавире нам поведал на месте обретения света монах, совершенно голый, несмотря на холод, — правда, он сидел у ямки с пылающими углями, коричневый от солнца, с пучком волос на самой макушке. Но Джанги, оказывается, знал больше. И он об этом сказал: «Самое важное другое у вашего учителя». Голый монах поднял на него глаза, красноватые от жара углей, и спросил: что же? «Анэканта-вада», — сказал Джанги. Голый монах кивнул, протягивая руки к углям. «Значит, ты, одноглазый, уже проник в это. Тогда объясни сам ему», — сказал он, кивая на меня.

И Джанги объяснил так: «Посмотри на ступу отсюда, и ты увидишь только купол и скажешь, что ступа — это купол: отойди в сторону, и ты увидишь одну стену и купол, и скажешь так; взгляни на нее сверху, и она будет совсем другой. Любое твое слово об увиденном будет немного правдой и немного враньем». Но если обойти ее, возразил я, — осмотреть и ощупать? «Как ты увидишь ее сверху?» — «Был один монах, взлетавший на большом змее из бумаги и бамбука». — «Все равно что-то упустишь. Не сможешь взглянуть изнутри».

«Ты плохо рассказал, — задумчиво молвил голый монах. — Ведь слон и семь слепцов лучше». И он поведал о семи слепцах, которые ощупывали слона и утверждали каждый свое: что слон — это удав, что слон — это дерево, что слон — это опахало, что слон — это веревка, что слон — это тугой барабан, что слон — это два копья, что слон — это стена. «А если забраться внутрь, то все станет еще занятнее, клянусь зубом Будды! — воскликнул Джанги. — Так и мы в брюхе мира барахтаемся. А вывалившись с какашками, думаем, что это нирвана». — «Наше освобождение истинное, — убежденно сказал голый монах, грея большие ладони над сиреневыми углями. — И к нему указал путь в своей первой проповеди Махавира здесь». — И монах обвел рукой вокруг себя.

Глава 12

— По железному мосту перешли мы пропасть и, миновав долины, вышли в Кашмир.

Кашмир — страна, окруженная высокими горами, как верными и грозными воинами. Они и защищали издавна страну. Здесь протекает большая река. Отовсюду в Кашмир приходят за славными конями драконовой породы и шафраном, огненным жемчугом и чудодейственными травами. Холодно, и жители носят шерстяные одеяния. Лица их привлекательны. Но обычаи легкомысленны, хотя сами люди учены весьма. И верований здесь — как зерен у колоса пшеницы, а то и больше. Потому и храмов, святилищ множество. Есть храмы и монастыри Дхармы. Есть огромный храм Солнца. И другие храмы. И приверженцы одной веры говорят, что их великий герой осушил здесь озеро, и на его месте и возникло царство, а другие утверждают, что это сделал их вероучитель. Говорят, что благодатная эта долина — олицетворение супруги бога Шивы Умы. Наши монахи рассказывают, что Татхагата видел эту местность с высоты и предсказал, что архат Мадхъянтика установит здесь государство. Так и случилось. Он покорил дракона, жившего в огромном озере, и осушил его. Во времена Ашоки, когда он еще не обратился, от его преследований здесь скрылись пятьсот архатов. Царь Канишка передал в дар монахам эту страну. Здесь составлены древние тексты Дхармы. Но потом царство захватывали иные племена иных вер, потому и по сей день так много всяких святилищ.

Джанги бывал здесь, и он повел меня к северу от старого города в монастырь, что стоит на теневой стороне большой горы. В ступе там хранится реликвия. Джанги попросил монахов, узнавших его, показать нам ее. И они показали зуб Будды — длиной примерно полтора цуня, желто-белого цвета. Монахи сказали, что в дни поста зуб сияет. «И я видел это», — подтвердил Джанги и, как обычно, поклялся. Зуб этот был обретен так. Один монах возвращался в Кашмир после того, как гонения на приверженцев Дхармы здесь прекратились, и в лесу его окружили слоны, они трубили и увлекали его в чащобу, поневоле ему пришлось туда отступить, а там оказался большой слон с куском бамбука, застрявшим в ране, и человек извлек бамбук, а в награду получил золотой сосуд, и в нем — зуб Будды. Сосуд ему протянул в хоботе слон. А остальные слоны поклонились на прощание.

Из Кашмира в Поднебесную приходили многие учители. Здесь постигал премудрости великий переводчик Кумараджива. Но родился он в стране Куча, что в оазисе у Большой Пустыни Текучих Песков, куда перебрался из Индии его отец. И когда он пребывал еще в утробе, его матушка, младшая сестра правителя Кучи, ставшая супругой выходца из Индии, внезапно стала разуметь санскрит. И она стала монахиней, родив сына. С ним ушла в Кашмир и постигала с сыном Дхарму под началом закононаставника Бандхудатты. Мальчик узнал сутры в миллион слов. Правитель, прослышав о талантливом мальчике, пригласил его во дворец, и риши вступили с ним в спор, сначала с легкостью опровергая его, но потом отступая, путаясь, — пока и вовсе не признали победу мальчишки. И правитель назначил ему содержание: двух вяленых гусей, мешок риса и меру творога. А наставник монастыря, в котором жили мальчик с матерью, приставил к нему пятерых шраманер. Обо всем этом рассказано в книге Хуэй-цзяо «Жизнеописания достойных монахов», которой с давних пор зачитывался я. И отсюда Кумараджива с матерью вернулись в государство Куча, а оттуда уже попали и в Поднебесную. И как много доброго Кумараджива там сотворил!

Из Кашмира пришел другой толмач — Сангхабхадра. И управляющий дворцовой библиотекой Чжао Чжэн в Чанъани просил его перевести «Абхидхармавибхашу», которую Сангхабхадра знал наизусть, и он произносил ее, другой монах, тоже индиец, записывал на индийском языке, еще один индиец делал устный перевод, а уже Минь-чжи записывал с его слов по-ханьски. Переводили они и другие тексты.

Из Кашмира в Чанъань явился и толмач Сангхадева, в дальнейшем он обошел всю Поднебесную, распространяя Учение.

Дхармаяшас тоже родился в Кашмире и до тридцати лет предавался аскезе и познанию, не боясь тигров в лесных чащобах, пока во сне не услышал веление проповедовать в чужих землях, и тогда пришел к нам, в Чанъань. Потом он ушел на юг в Цзянлин и остановился в монастыре Синьсы, и когда предавался самосозерцанию в келье, к нему являлись по верхушкам деревьев бхикшу.

Пуньятара тоже родился в Кашмире, пришел в Поднебесную и у нас трудился. В монастыре Приносящего весну фламинго был тоже монах под таким именем, с ним мы ходили во дворец тамошнего правителя-огнепоклонника.

Вималакша, что означает Чистый взором, из Кашмира. Когда он пришел в Куча, Кумараджива был среди его учеников. Потом он пришел к нам и много переводил и проповедовал, изучил в совершенстве наш язык. Монах Хуэй-гуань распространял его сочинения, и в народе была такая прибаутка:

Вималакши изреченья

Едва Хуэй-гуань записал,

Столицы жители взялись за списки —

Ценней бумага стала, чем нефрит[377].

У Вималакши глаза были голубые, и его нарекли Наставником в виная с голубыми глазами.

И мы в Кашмире видели жителей с глазами цвета небес над вершинами суровых гор. Но я хочу упомянуть и других кашмирцев, трудившихся на ниве переводов и толкований в Поднебесной. Это рыжеусый Буддхаяшас, прозванный Рыжеусым Вайбхашиком, ушедший в монахи по велению отца-иноверца, который прогнал бхикшу, и у него отнялись руки-ноги, и тогда он вернул того монаха, а потом и вовсе отдал сына ему в ученики; проведя много лет у нас в Поднебесной, он все-таки вернулся в родной Кашмир; Буддхаджива в седьмом месяце первого года правления династии Сун под девизом Цзин-пин[378] прибыл в Янчжоу из Кашмира, чтобы переводить и проповедовать; Дхармамитра со сросшимися бровями, за что его и прозвали Наставником в дхьяне со сросшимися бровями… Видел я в монастыре Приносящего весну фламинго тоже человека со сросшимися бровями, иноверца, у него была книга на древнем языке огнепоклонников, исполненная на бересте.

Сказав это, Махакайя внезапно умолк, ибо перед его мысленным взором мелькнуло оперение зимородка, устремившегося в сверкающий вихрь пространства звука, и мгновенно он осознал, что видит звуки, исходящие из монастыря Приносящего весну фламинго, и они означали чью-то кончину и пробуждение. И тут же все прекратилось. Махакайя так и не уразумел, что же это было, но сразу подумал о старике Таджика Джьотише. Означало ли это, что он умер? Но он уже был пробужденным. Кто же тогда пробудился?

…Продолжалось все это не дольше вздоха или полувздоха.

И Махакайя продолжил перечислять монахов, приходивших из Кашмира, тем более что это доставляло удовольствие императору Поднебесной, страны, притягательной для мудрецов. Он упомянул яблоневый сад в тысячу деревьев, который насадил Дхармамитра, перейдя Зыбучие пески, в Дуньхуане, — но еще больше он насаждал по всей империи ростков Дхармы. И они до сих пор дают цвет и плод. Наставник в дхьяне Сэнцзянаньто из Кашмира приплыл в Поднебесную морем. Монах Сангхадева пришел из Кашмира и перевел «Сердце Абхидхармы» и «Тридхармика-шастру».

— В Кашмир уходили и наши монахи, — говорил Махакайя. — Здесь был и Фа-Сянь. И мы спрашивали о нем, но уже никто не помнил людей, приходивших двести лет назад. Это, конечно, была тщетная попытка сыскать в потоке времени песчинку. Но Индия — страна чудес, здесь всякое возможно. И уже в заброшенном монастыре у большой горы мы узнали о том, что сюда, к ступам, в которых хранятся мощи архатов, горные обезьяны приносят цветы и плоды, свершая жертву. И там всюду много странных следов, будто кто ездил на конях по скалам и ходил по стенам. Джанги говорил, что это местные шраманеры и архаты рисуют, дабы ввести путников в изумление. Но кто его знает. Про ступу другого монастыря говорят, что она возведена над прахом одного архата, который был очень тучен и ел много, и над ним смеялись, а он перед вхождением в ниббану поведал, что был до этого перерождения слоном в царском слоновнике, а потом достался монаху, бродившему по всей Индии в поисках сутр и священных писаний, и так как слон возил сутры, то и получил в заслугу перерождение человеком и монахом, правда вот, аппетит у него остался прежний — слоновий, хотя он и сдерживал себя.

Оттуда мы пришли в страну Баньнуцо, где тепло и влажно, много фруктов, сахарного тростника, а жители мигом воспламеняются, ибо очень храбры. У Джанги произошла стычка с дорожными рабочими, укладывавшими камни. Им не понравилось, что Джанги уронил кожуру плода с прилипшей мякотью на уложенные камни и не поднял ее. «Ты нам швыряешь свои объедки?!» — закричали они. «Разве я похож на обезьяну? — спросил Джанги. — И вы совсем не похожи». — «Но поступаешь ты, как обезьяна!» — не отступали они. «Клянусь зубом Будды, это произошло случайно». — «Докажи!» И тогда Джанги достал конх и начал выводить мелодию. Смуглые полуголые работники дивились, но самый неуступчивый из них сказал: «И что же это доказывает?» — «Разве обезьяна так умеет?» — спросил в свою очередь Джанги. «Ну хорошо, нет». — «Вот видишь. На это способен лишь человек. И человек — настоящий, клянусь зубом Будды». Работники засмеялись и позвали нас разделить с ними трапезу. Но, понимая, что с этими горячими людьми лучше поменьше соприкасаться, дабы снова не обжечься, мы поблагодарили и, сказав, что уже сыты, пошли дальше. На повороте Джанги протрубил в конх. И они засвистели в ответ. Джанги признался, что у него и прежде случались здесь всякие недоразумения.

Дальше мы вышли к стране Хэлошэбуло, всю в холмах и теснинах, со множеством рек, ручьев и родников, так что пахотной земли там совсем мало, оттого, видимо, и жители грубы до свирепости, и монастырей и монахов немного. Джанги даже сказал, что все это не Индия, а лишь дурная ее тень.

И это замечание только усиливало наше стремление идти и идти вперед. И мы шагали за нашими верблюдами и моим верным Бэйхаем по дорогам, то каменистым, то пыльным и песчаным, а в лесах — мягким и черным. В лесах слышали птиц и крики обезьян, один раз вдалеке мелькнули полоски тигра. Нас привечали в монастырях, расспрашивали о проделанной дороге. Я всюду рассказывал о нашей великой Тан.

В древнем городе с остатками крепостных стен, богатыми жителями и немногими храмами Дхармы и других верований нам поведали о былом правителе Махиракуле, владевшем многими землями Индии. Он возжелал встать на путь Дхармы и приказал монахам дать ему достойного учителя. Но никто не горел желанием быть наставником этого правителя. Однако при дворце был старый слуга, приверженец Дхармы, умелый в речах, его сангха и просила наставлять правителя. И случилась катастрофа. Махиракула взорвался. Давать ему в наставники жалкого прислужника?! И он велел по всем Пяти Индиям громить буддийские монастыри и прогонять монахов. Он направил в соседнее царство Магадху, где правил Баладитья, почитавший Будду, войско. Баладитья с людьми укрылись на острове в море. Махиракула последовал за ним и потерпел поражение и попал в плен. В тоске он спрятал лицо под покрывалом и не хотел говорить, представ перед победителем. Тогда Баладитья обрек его казни. Но матушка Баладитьи поговорила с пленником, и он открыл ей свое диковинное лицо, а было оно уродливо и цвета лебеды. И она сказала сыну, что лучше его помиловать, чтобы ему не снилось это лицо цвета лебеды. Царь отпустил его. Махиракула ушел в Кашмир, вероломно убил принявшего его тамошнего царя, напал на Гандхару и учинил там истребление монахов и жителей. Людей рубили на берегу Синдху, так что воды реки стали красными. Устав рубить, стали топить. Он вернулся со своим войском в Кашмир, где забавлялся зрелищем бегущих от людей с факелами и гонгами и срывающихся на острые камни с круч слонов, пока не заболел; через год умер.

— И что же, его лицо не снилось тому правителю? — спросил высоколобый советник Фан Сюаньлин с едва заметной улыбкой на узких губах.

— Об этом не говорят, ваша светлость, — отвечал монах.

— Может, ему снились падавшие и разбивавшиеся, как перезрелые плоды, слоны? — продолжал советник.

Махакайя не отвечал.

— Вот к чему ведет неумеренная добродетель этого учения, — сказал советник.

— Но нет сомнения, что карма его черным-черна, — отвечал монах. — А карма Баладитьи легка и светла.

— Покажите мне ее, — потребовал советник, вскидывая руки и обращая вверх длинные изящные и сильные пальцы с ухоженными ногтями. — И тогда я поверю.

— Ваша светлость, — спросил монах, — любите ли вы весеннее пение птиц?..

Все оживились, У Мэй взмахнула зимородковым веером. Советник снисходительно улыбался.

— К чему спрашивать, если ответ очевиден…

— О нет, — подхватил монах, — как раз и не очевиден. Где эта любовь? Покажите нам ее, ваша светлость.

Все заговорили сдержанно, кто-то улыбался, качал головой. Император одобрительно кивал.

— По моему лицу можно понять, что я наслаждаюсь в цветущем саду щебетом и свистом, — проговорил советник.

— Тоже и по лицу праведника можно понять, что карма у него светлая.

— Может, вы, учитель, поведаете нам о карме присутствующих? — спросил евнух, обводя зал рукой в широком рукаве красного халата.

И при этих словах обе женщины прикрыли лицо веером. Император нахмурился и сказал, что это уже лишнее, лучше продолжить всеобщее странствие по Индии.

— …В стране Чинабхукти было жарко, там росли груши и персики, которые привезли туда во времена Канишки заложники из Западного края, а для них — Восточного края. И меня там называли Человеком с Востока.

«А меня почему вы так не зовете? — спрашивал Джанги. — Я же иду оттуда, из тех краев». — «Ты — Человек с Юга, — говорили ему. — Выплыл из солнца».

Джанги сверкал своим глазом и напевал что-то на своем языке, он его за столько лет не позабыл. Я спрашивал, не хочется ли ему вернуться на свои острова в далеком океане? «Иногда они мне снятся, — признавался Джанги: — синие волны, белый песок, пальмы и хижины, крытые пальмовыми листьями. Мой отец в лодке, полной рыбы. Мне кажется, это была какая-то чужая жизнь, иное рождение. Но разве это имеет значение, Черная голова? Место рождения? Не важнее ли то место, куда ты в конце концов придешь? Я бы желал оказаться в Чистой земле, наполненной звучаниями Дхармы». Цзинтусы, монастырь Чистой земли в Лояне, сказал я. Там я начинал путь Дхармы в тринадцать лет.

Джанги воззрился на меня и хлопнул в ладоши: «Йиихху! У тебя, Черная голова, место отправления и место прибытия счастливо совпадают». — «Но монастырь Чистой земли это еще не сама Чистая земля».

Джанги начал распевать Амитабха-сутру:

Желаю обрести чистый голос Будды!

Голос Дхармы, повсюду достигающий безграничных миров,

Возвещающий о вратах обетов, сосредоточения и усердия,

Проникающий в глубочайшие, тонкие и чудесные дхармы.

Желаю, чтобы моя мудрость стала великой и глубокой, подобно морю![379]

— Наш патриарх Тань Луань говорил, что упование на Амитабху и чтение посвященных ему сутр, это легкий путь в лодке, тогда как другие идут пешком, — заметил я.

«Мы то идем пешком, сбивая ноги, то плывем в лодке, — ответил Джанги. — И это верно. Одного произнесения имени Амитабхи мало. Хотя я и слышал, что в имя можно войти, как в акашу». — «Где ты это слышал?» — заинтересовался я. «Та-а-м, — отозвался Джанги и махнул рукой в сторону дымчатых влажных гор. — В Наланде. И я пытался это сделать, — добавил он и усмехнулся, показывая зубы с прорехой. — Но, видно, посох мешает. — И он постучал согнутым пальцем по своему посоху. — А оставить его я не могу». И он снова запел строки из той же сутры:

Они созерцают ту чудесную,

Невообразимо прекрасную, превосходную,

Наделенную всеми величественными заслугами и добродетелями страну,

С которой не могут сравниться иные страны Будд.

И мне казалось, что мы уже достигли пределов Чистой земли Амитабхи. Хотя это было не так.

Пройдя за столицу той страны на юго-восток, мы попали в большой монастырь Тамасавана, в котором обитают триста монахов и шраманер. Название это означает Темный лес. Тамошние монахи производили сильное впечатление. Каждый выглядел истинным учителем. Вокруг много ступ и каменных келий, в которых хранятся зубы и кости подвижников.

«Может, мне позаимствовать в этих пещерах один?» — весело спросил у тамошнего монаха Джанги, указывая на прореху в своих чистых белых зубах. Монах же ответил, что лучше было ему позаимствовать у родителей ума побольше. «Я ущербный!» — воскликнул Джанги, сверкая глазом. Шутка шуткой, но тот монах так и следовал за нами, следил, чтобы мы и впрямь не стащили зуб из пещеры. На прощанье Джанги ему поклонился и возгласил: «Клянусь зубом Будды, я не взял в этих ртах ни единой косточки!»

И пещеры действительно зияли, как открытые рты.

Мы шли дальше и вышли в долину между двумя реками, это была страна Шэланьдало[380], через которую проходит Уттарапата, Дорога на север, выстроенная еще Чандрагуптой, великим раджей империи Маурьев, она идет с севера, от Больших Снежных Гор к устью Ганги, к морю. Местность славится своими лошадями. За ними прибывают покупатели отовсюду. Склоны гор в густых лесах и цветах. Жарко. Все богаты. Облик жителей суров, мужчины носят пышные усы и отличаются грубостью. А женщины смуглы, черноглазы и очень бойкие. Джанги вступил в пререкания с одной торговкой рисом и пожалел об этом. Ему показалось, что рис затхл, и торговка тут же возвысила голос. Скоро она просто кричала. К ней присоединились другие женщины, торговавшие фруктами, рыбой. И в нас полетели гнилые фрукты, а потом и даже рыба.

«О Амитабха! — воскликнул Джанги. — Это же щедрый дождь!» И он подхватывал рыбу и фрукты, но, увидев, что они испорченные, отбрасывал, а вот рыбы набрал нам на похлебку. Но надо было поспешать, а то на этот концерт уже потянулись хмурые усачи с увесистыми кулаками. И мы почти вприпрыжку проследовали по древней Уттарапате. Благодарение Чандрагупте! Наши верблюды охотно побежали, за ними и Бэйхай, а следом мы.

Оставив позади этот город голосистых торговок, мы свернули в лес и расположились у ручья. Джанги зажег костер с помощью солнечного кристалла и быстро почистил рыбу. Бросил ее в котел с водой, насобирал каких-то трав вокруг и заправил уху. Когда все было готово, он снял котел и уселся на траве, позвал меня. Но я отказывался есть, соблюдая ахимсу. Джанги принялся убеждать меня, что эта рыба и в самом деле послана нам Амитабхой на нашем пути к Чистой земле и отказываться от дарованного угощения грешно. Это значит проявлять неуважение к Амитабхе. Я не выдержал и рассмеялся: «Почему ты решил, что Амитабха послал эту рыбу?» — «А кто же? Только я попел Амитабха-сутру, как рыба и явилась». — «Ну, ты пел это уже четыре дня назад», — напомнил я. «Да? — удивился Джанги, вперивая в меня свой глаз. — Не может быть… — И он хлопнул себя по лысой черной голове. — А! Да я ведь постоянно про себя напеваю и строки этой сутры и других и мантру: Намо Амитабхайа Татхагатайа Тадхьятха Амритабхаве… — Джанги закашлялся от прихлынувшей слюны, справившись с кашлем, упорно продолжил: — Амритасамбхаве Амритавикранта Амритавикрантагамини Гагна Киртичаре Сваха! — Снова проглотив слюну, он сказал: — Я живу не так, как остальные. Остальные живут от восхода до заката и от заката до восхода. А я: от Амитабха-сутры до Лотосовой сутры, от мантры Пустоты: Ом Шуньята Джняна Бендзра Свабхава Тмако ’Хам, — до мантры Десяти Заповедей: Ом Ваджра Нама Яма Нияма Я. Поэтому мое время другое. Так что, на самом деле, едва я прочел Амитабха-сутру, как на нас просыпался дождь из цветов и рыб». — «Разве нам бросали и цветы?» — удивился я. В ответ Джанги начал читать Амитабха-сутру: «„В той стране Будды каждый раз в момент трапезы дует легкий ветерок. Он касается сетей и драгоценных деревьев, издающих чудесный звук. Звук страдания, пустоты, непостоянства. От деревьев такой аромат, — кто вдохнет, вовек не испытает усталости. Этот ветерок дарует спокойствие. И от его веяния с деревьев осыпается множество сияющих разноцветных цветов. Эти цветы устилают землю Будды. Цветы одного цвета ложатся в одном месте. Лепестки разных цветов не смешиваются между собой. Эти сияющие цветы мягки, нежны и чисты подобно пуху. Когда ступаешь на них, нога погружается на четыре пальца. Когда поднимаешь ногу, цветы снова прежние, нет следов. Когда время трапезы проходит, эти цветы сами собою исчезают, и великая земля предстает совершенно чистой. Когда же приходит срок, все повторяется снова без какого-либо отличия. Такой дождь из цветов идет там шесть раз в день“.

Вот что происходило, когда эти достойные женщины, черноокие красавицы облагодетельствовали бедных путников Будды. Правда, не на этой земле, а на той, — он указал пальцем вверх, — на Чистой земле Амитабхи. И время трапезы пришло, — закончил Джанги, указывая на ароматный котел. — Приступим, и там, — он снова указал вверх, — полетят цветы».

И я не мог уже удержаться, доводы этого, в высшей мере странного, монаха меня сразили. И мы приступили к трапезе. А наши животные в тени деревьев уплетали сочную зелень, разросшуюся по берегам ручья, и по их бокам, шеям, мордам скользили солнечные пятна. Все были довольны тенью, обилием корма и свежей мгновенно меняющейся воды.

На пути к Чистой земле неизбежно очищаешься, если помышляешь о Дхарме, читаешь сутры и держишь направление, как тот лодочник, — на чистую яркую звезду.

Глава 13

Юра, здравствуй!

Последние новости: Стас открыл глаза и смотрит. Глядит.

Это произошло так неожиданно, что я просто ошалела. Пришла, как обычно, в воскресенье утром в госпиталь, переговорила с медсестрами, с мамой Стаса, потом уселась у его кровати, набираясь терпения и снова думая, что Генка прав: надо постигать практику йоги. Как часто нам не хватает именно выдержки. Как много нам надо терпения. Йоги умеют быть изваяниями, и при этом оставаться остро мыслящими и глубоко чувствующими людьми. Они обуздывают брата осла, как называл Франциск Ассизский тело. Не помню, кто это говорил, Конь или Укун.

Врач Соломоныч со мной заигрывает, хотя у самого жена и любовница медсестра, я это прекрасно вижу, не проведешь. Но я ему тоже строю глазки в ответ. С одной целью, пусть будет покладистее, пусть шевелит мозгами.

И каждый день молюсь на шкалу Глазго.

И вот я сижу, все это обдумываю, смотрю на белые простыни, смотрю в окно на голые унылые деревья в ледяной коросте и галку, усевшуюся на ветку с какой-то добычей, на открытые глаза Стаса. Меня как током ударило. Глаза открыты не потому, что надавили на ноготь, это не реакция на болевой стимул, а — сами собой. Просто открылись, и всё. И устремлены в потолок — то ли на люстру, засиженную мухами, то ли чуть дальше. Глаза — влажные, карие, ресницы моргают. Смотрят! И не закрываются. Мне, как Колумбу, хотелось заорать, что есть мочи: вижу! Вижу две Америки глаз. Я застыла, не могла ни рукой пошевелить, ни ногой двинуть. Превратилась в йога. Боялась спугнуть этих… этих бабочек, что ли, или нет, даже не знаю, на что они были похожи. На что похожи глаза? На каких-то инфузорий. Да, у них ведь и форма — туфельки, и реснички имеются. И они заплавали вдруг, то есть — глаза Стаса. После упорного стояния на месте начали двигаться. Шарили по потолку. И тогда я медленно поднялась, очень-очень медленно встала, надеясь попасть в поле его зрения. И правый глаз уже явно меня узрел. За этим ничего не последовало. Тогда я вплотную придвинулась к кровати и стала наклоняться над Стасом. Губы мои были сжаты. Хотя все во мне кричало: Стас! Стас, это я! Но, скорее, надо было кричать: Стас, это ты, ты! И я оказалась в поле его зрения. Но он смотрел сквозь меня. Его глаза, как какие-то радары, пронзили меня, прошли сквозь мое лицо, сквозь мой череп, сквозь мой мозг, Юра. И дальше — сквозь потолок, сквозь верхние этажи с койками, тумбочками, столиками, больными, шкафчиками, полными ванночек со шприцами и всякими лекарственными препаратами, сквозь чердак, крышу — и дальше, в мутные холодные задымленные городские небеса. И я не выдержала и прошептала: «Стас…» Глаза продолжали прошивать меня и не видеть. Или видеть что-то больше. Я облизнула абсолютно сухие губы и повторила: «Ста-а-с…» Потом назвала его полностью: «Станислав На-у-мен-ко». Глаза переместились, отплыли в сторону, я пропала, оказалась вне поля зрения. Но я и не была в нем. Меня не было там, в поле зрения…

Тут раздался громкий голос. Кто-то окликал меня по имени. Я быстро оглянулась. Это была любовница Соломоныча, рыжая Риточка в накрахмаленном, как обычно, наутюженном коротеньком халатике, в кокетливо пришпиленном колпаке. Она спрашивала, что произошло? Видимо, моя застывшая фигура была слишком красноречива. Я сразу отвернулась, чтобы не утерять открытых глаз Стаса. Но они были открыты. Это увидела и сестра, она быстро спросила, не трогала ли я Станислава. Я отрицательно мотнула головой. Риточка заставила меня посторониться и встала у постели. Она подняла руку и поводила ею у самого лица Стаса, потом взяла его за руку и громко спросила, слышит ли ее Станислав? После паузы она повторила вопрос. Он не отвечал. Она снова спросила. Подождав немного, попросила его просто прикрыть глаза, если он слышит и понимает ее. Я во все глаза глядела на бледное лицо Стаса, на его глаза. Они продолжали бесцельно плавать. Ресницы ритмично опускались, когда он моргал, и поднимались. На вопрос медсестры он никак не реагировал. Я предложила позвать Майкла, то бишь Михаила Семеновича. Но медсестра напомнила, что сегодня воскресенье. Позвоните ему, сказала я. Она раздумывала, пытливо глядя на Стаса. Потом согласилась и ушла. Я не могла оторвать взгляда от лица, глаз Стаса. Что он слышал? Что видел? Что чувствовал? Может, не мог понять, где находится? Скорее всего. Может, эти месяцы для него и не существуют. Разрыв между тем ужасным днем в Газни и этим холодным днем в Москве. Взрыв и был, и этот взрыв и поглотил дни, недели, месяцы. Туда все провалилось. Юра, меня всю трясет, как представлю тот день его рождения. А я в это время ходила по цветочкам полянки в саду у бабушки, спала на сеновале, корпела над летним заданием. Какие-то архитектурные фантазии. Город будущего. Когда уже мы научимся думать о городе настоящего? Все будущее, будущее. По Хрущеву, мы уже должны жить при коммунизме.

Я снова попыталась попасть в поле зрения Стаса. Дурацкий оборот: в поле зрения. Но так ведь и есть. Генка Укун пишет про поля Будды. Дескать, Будда создает мысленные такие поля, по сути, целые миры, и в них попадают якобы усердные буддисты, ну кто желает, переродиться в одном из полей Будды. Но мы не буддисты, хотя и участвовали в спектакле про буддийского монаха. Как же давно это было! И как все славно было тогда. Просто не верится. Все живы-здоровы, молоды, как пионеры, задорны, дерзки. Водружали флаг на Эйфелеву башню и провозглашали какую-то «Сутру мира» оттуда. А что толку? Мир как воевал, так и воюет.

Стас меня не видел. Я заговорила. Начала что-то рассказывать про себя, про тебя, Сунь Укуна, Коня. Федька пишет про музыку, мол, музыкальная терапия. Но тут ведь лежат еще пятеро. Я говорила и говорила. Про деревню в Воронежской области, про племянничков, про города будущего, говорила и говорила, спешила, чтобы успеть все сказать.

Только когда меня взял кто-то за руку, опомнилась. Смотрю, край простыни уже мокрый — с меня нападало слез. Это был дежурный врач. Он приказал мне замолчать, а потом и вовсе вытурил из палаты, потому что у меня началась истерика. Не думала, что так слаба в коленках, как говорится. Рита дала мне успокоительное. А меня всю трясет. Даже не могу толком спросить, что сказал Соломоныч. Когда успокоилась немного, вернулась в палату. Но Стас уже лежал снова с закрытыми глазами. Зато на меня отовсюду глядели во все свои глаза остальные больные, ну не все, а только те, что могли, двое.

И все-таки так долго и без болевого воздействия Стас еще не смотрел!

На радостях я полетела к Светлане Михайловне в Петровское-Разумовское, далековато от госпиталя, сначала она жила ближе, но хозяева вдруг заломили цену, и ей пришлось искать другое жилье. Тут в госпитале она познакомилась с преподавательницей Сельхозакадемии, навещавшей старичка-коллегу, забавной старушенцией, и та, узнав, в чем дело, пригласила ее к себе. Она живет в древнем двухэтажном, наполовину деревянном, наполовину кирпичном доме, примыкающем к самому Петровскому лесу этой академии, тому самому лесу, где в гроте Нечаев прикончил студента и тем самым дал сюжет Достоевскому, его «Бесам». Там перед домом летом будут цветы и ягоды. А до лиственниц и дубов с елками — рукой подать. Как бы я хотела в таком месте жить со Стасом. Живая архитектура деревьев и начала двадцатого века, а дом и был тогда построен, — мне это все вдруг в последнее время стало милее «Городов-садов будущего» Эбенизера Говарда да бетонно-стеклянных вывертов футуриста Антоши Сант-Элиа. Вот когда первый раз там побывала, попила чаёк с малиновым вареньем, слушая Зинаиду Владимировну, седовласую, с такой дворянской посадкой головы, с очками на крупном носу, и тявканье ее собачек, и скрип половиц и чувствуя запах старых книг, — а полками там все заставлено, и глядя на картины Маковского и Куинджи, копии, разумеется, но превосходные, и на бюстики натуралиста Карла Линнея, нашего Бекетова с бородищей, потом на портрет Лютера, не религиозного реформатора, а американского ботаника, он вывел замечательный сорт картошки, это его так зовут, а фамилию я не помню, — ну короче, так уютно мне там стало. Вот переселилась бы из общаги. А Зинаида Владимировна уже предлагает перевезти туда Стаса! Как узнала, что он смотрит. Это я прилетела и все рассказала. Светлана Михайловна уронила свои книжки-тетрадки и сразу засобиралась, и мы помчались обратно, а Зинаида Владимировна вдогонку и крикнула не по-дворянски, мол, давайте его сюда, на петровский воздух. У нее муж тоже воевал, а сама она в войну таскала раненых, была медсестрой.

Вот и заявились мы. Но там все по-прежнему. Как будто ничего и не произошло. Я это еще на улице, в метро отметила. Все скучные, хмурые, в кроличьих шапках да в вязаных. Чем-то озабоченные. А у нас — событие.

Но в палате всё по-прежнему. Лежит наш небесный маршал Чжу Бацзе с плотно закрытыми очами.

Все, заканчиваю, Юрочка. Уже поздно, темень на улице, во всех домах окна погашены. Завтра с утра надо в институт, но мы договорились со Светланой Михайловной, что я позвоню — дежурной медсестре ровно в десять, и она будет стоять и ждать и все мне скажет.

Стас, приснись с открытыми глазами.

До свидания, Ша Сэн.

Люба

Глава 14

— Страна Цюйлудо окружена горами, густыми рощами и зелеными пастбищами. Вдалеке под сапфировыми небесами блистают вершины Снежных Гор. Еще их называют Гималаи — Обитель снегов. Индийцы говорят, что там, среди сияющих снежных пиков, обитают боги Индра, Шива, Варуна, Сурья, Вишну. Там раскрыты белоснежные страницы вед. Оттуда скатываются маруты, божества бури, грома, молний, сверкая золотыми мечами и топорами. Они вздымают тучи пыли, обрушивают дождь, валят деревья, выводят реки из берегов, чтобы затопить равнины с деревнями и городами. Я слышал, что богов три тысячи триста девяносто девять. И в царстве Гималаев им есть где разместиться. Среди тех вершин живет Вач — что значит Речь. Речь стекает тысячами ручейков на благодатную Индию, и вот уже сверкает в лучах Сурьи, солнечного бога, и на языке брахманов, лесных отшельников, йогов, монахов, воинов, торговцев, раджей, гимнопевцев, не гнушаясь и уст самых презренных людей — чандалов, уборщиков нечистот, мясников, могильщиков. Божество речи и в их устах сияет. Хотя им и запрещают слушать и произносить что-либо из вед или мантр, сутр, шастр. Но Джанги сказал мне, что никогда не упускал случая, чтобы передать им слово Будды. У иных брахманов и раджей, торговцев и воинов сердца как раз чандалов, тогда как в глазах неприкасаемых ему не раз удавалось увидеть чистый свет.

Мне приходилось читать о них еще у Фа-сяня. Неприкасаемые у них даже акробаты, плясуны, охотники, конюхи…

Тут император возмущенно надул щеки и с шумом выдохнул.

Махакайя продолжал:

— Нечаянное прикосновение к этим людям требует очищения, возжигания благовоний и молитв. Они живут отдельно, как правило, в деревнях, вне города или в особых кварталах. Брать воду из их колодцев нельзя. И выказать им презрение считается правильным.

И, глядя на эти сияющие снеговые индийские вершины, мне, недостойному, было непонятно, как можно разделить Речь? Она нисходит ко всем. И кто может запретить смотреть на эти великие Гималаи?

Но в столице этой страны мы видели, как неприкасаемого избивали плетьми. Джанги спросил, в чем его вина. И люди ответили, что он коснулся дваждырожденного. Наверное, брахмана, или торговца, или воина. Джанги спросил, почему же за него никто не уплатил? Ему ответили, что некому. Тогда он обратился ко мне. Я был готов это сделать, хотя у нас уже и нечем было платить. Если только продать верблюда?

Да наказание неприкасаемого как раз закончилось. И тут Джанги возвысил голос. Он произнес во всеуслышанье: «Нельзя ударить брахмана, но и брахман не изливает свой гнев на обидчика. Позор тому, кто ударил брахмана, и еще больший позор излившему гнев на обидчика». Тут же нас окружили люди. Вперед выступил человек в белой длиннополой рубахе, белых штанах, в сандалиях и в тюрбане такого же цвета, как наши одеяния, с пышными усами и большим носом. «Что такое ты тут говоришь?» — «Это не я», — отвечал Джанги. «А кто же? Он?» — И человек указал на меня. «И не он». — «А кто?» — «Будда». — «Будда твоими устами оскорбляет брахманов!» — отвечал тот человек. «Брахман сам себя может оскорбить не устами, а делами», — сказал Джанги, отходя к нашим верблюдам и Бэйхаю. Я последовал за ним. Но тот человек не отступал. «Нет, погодите. Кто вы такие и куда идете? И почему затеваете здесь смуту? Не заодно ли вы с этим негодяем?» — «А что он совершил?» — спросил Джанги, отвязывая наших верблюдов от деревьев. «Этот презренный коснулся дваждырожденного». — «Вас, уважаемый?» — «Моего господина». — «А чем занимается ваш господин?» — «Как чем? — спросил человек, оглядываясь на людей. — Он дает людям благо». — «Какое?» — «Какое, люди?» — в свою очередь вопросил этот усач.

Послышались голоса: «Господин Гхатоткачи берет в горах красную медь и огненные кристаллы, а также серебро и желтую медь». Усач поднял вверх пухлые ладони, словно ловя эти слова и взвешивая их.

«Ваш господин из варны кшатриев?» — спросил Джанги. «Нет, вайшьев». — «Вот видите, уважаемый! — воскликнул Джанги, выходя с верблюдами из тени деревьев. — А Будда говорил о брахмане. Все слышали? — громче спросил он. — Слова Будды о брахмане?» И люди с ним согласились. Усач лишь растерянно глазел на Джанги, на верблюдов, на Бэйхая и меня. И мы с миром пошли улицами этого города дальше.

Джанги усмехался: «Я сразу раскусил, что этот Гхо… Гху… что роет красную медь и желтую, что этот Желтомедный — вайшья, но намеренно повысил его. Раз им все это так важно. Хотя на самом деле, важно только одно. Что, как ты думаешь, Черная голова?» — «Ом мани падме хум»[381], — ответил я.

И Джанги рассмеялся, показывая белые зубы с прорехой и вращая единственным глазом. «Йиихху! — воскликнул он, потрясая своим красным отполированным посохом. — Клянусь зубом Будды, ты прав!.. Но не возьму в толк, как этот неприкасаемый акробат умудрился коснуться Желто-медного? Что за прыжок он сделал для этого?» — «А он акробат?» — спросил я. Джанги кивнул: «Да, я слышал, как говорили в толпе… Толковали и что-то про сына. Может, он коснулся сына?»

Рассуждая обо всем этом, мы покинули город и шли на юг, пока не вступили в страну Шэдотулу, где много хлебов, золота и серебра и покладистые умные жители носят белый шелк. «А говорят, ваша Поднебесная — страна шелка. Ходит ли у вас так много жителей в шелке?» — спросил Джанги. «Если они из шелка делают леску и рыболовные сети, а также струны для музыки, то эта страна многого добилась», — отвечал я.

И мы спросили у старика, похожего на вяленую грушу, так ли это? Он отрицательно покачал головой в клочьях белых волос, а потом поинтересовался, откуда мы путь держим. Узнав, что как раз с родины шелка и что у нас рыбаки ловят на шелковую леску, а музыканты натягивают шелковые струны, он спросил, шамкая: «А нет ли у вас там волос из шелка?» — И подергал себя за жалкие клочья. «Если бы ты, отец, — поучительно сказал Джанги, поглаживая себя по гладкой голове, — вовремя отсек мирские заботы и желания, то и не мечтал бы сейчас о несбыточном». Старик закивал: «Да, да, я вижу, что ты от многого отказался, от волос, от глаза и от ума. Иначе ты не говорил бы мне всего этого и сумел бы увидеть своим единственным глазом, что на самом деле мне уже ничего и не нужно». И старик показал в улыбке два или три желтых зуба. Джанги вынужден был признать свое поражение.

В стране Болиедало мы узнали об особом сорте риса, который вызревает быстро, через шестьдесят дней. Прошли эту страну, населенную спокойными людьми, видели ступы, монастыри, высохшее озеро, по берегам которого ходил Татхагата, и макака поднесла ему мед, который с благодарностью был принят, так что от радости она запрыгала, свалилась в яму и умерла — чтобы возродиться в мире людей… Иногда мне кажется, что это был наш Готам Крсна.

И уже оттуда мы дошагали до страны Стханешвара, до столицы великого царства Харши, речь о котором впереди. Земли вокруг плодородны, хлебов изобилие, потому и жители богаты и неоглядно щедры и почему-то любят колдовство, всяких магов. Мы видели на площади, как один из них танцевал с кобрами, а его напарник играл на дудке. Этот танцор сам извивался, как кобра. Смуглое его тело в одной набедренной повязке было гибким, искусным. И кобры вились вокруг него, как заговоренные танцовщицы. Но потом случилось вот что. Появился мальчик, на угли бросили благовонные травы, повалил дым, и маг достал веревку — и вдруг веревка встала, как кобра, а мальчик полез по ней вверх. Толпа ахала и восклицала. Музыкант выводил свою мелодию, и мне в какой-то миг даже показалось, что эта веревка — мелодия и есть. Я был озадачен всем этим. Но Джанги лишь ухмылялся. Потом он мне сказал, что знает эту уловку. Толстую веревку закрепляют на другой, тонкой прочной, выкрашенной очень ловко в цвета неба и облаков и протянутой между домами, вот и все. На угли нарочно бросали травы, чтобы все смазать и затушевать. А у кобр вырван ядовитый зуб.

Но не этим славна страна. Есть там поблизости великое поле Курукшетра. Его называют Дхарма-кшетра, Поле дхармы, Поле праведности. Но это не та Дхарма и не та праведность, которой учил Будда. Это поле закона древних иноверцев, брахманов.

Издавна враждовали два рода. И однажды во дворце сели они играть в кости и одни нечестно выиграли, так что проигравшим пришлось отправиться в изгнание на много лет, а когда они вернулись, противники не захотели впускать их и отдавать трон и дворец. Но народ возроптал, все устали от войн. Кто же прав? Цари не могли заставить своих подданных разрешить спор на поле боя. Но вдруг одному из них приснилась книга, книга на шелке, хранящаяся в пещере. И он велел искать ее. Вскоре ту книгу обнаружили. Что же там было написано? «Сражайтесь, потеряв тело, обретете небесные заслуги и вечную благодарность народа, и радость». Такова, кратко говоря, главная мысль этой книги.

При этих словах лицо советника просветлело, и он впервые благосклонно взглянул на монаха. Зимородок мгновенно перехватил этот взгляд, как прозрачную рыбку в потоке. А потом и вторую — из льющихся дхарм императора. И третью — из глаз евнуха.

— Но тогда я еще не знал всей книги, — гася сияние зимородка, проговорил Махакайя. — Ее смысл нам открыл один иноверец брахман. А войти в эту книгу мне дозволено было позже, в Наланде. И не все там было так просто. Книга была полна натянутых луков противоречий. Это был лабиринт. И я в нем продвигался с осторожностью, пока не извлек жемчужину, озарившую поле битвы Куру, куда мы, по совету того брахмана, и отправились…

Император поднял руку, и монах замолчал.

— Постойте, учитель, — сказал он. — Вашу речь должен услышать Пэй Синцзянь. Как раз завтра он прибывает в Чанъань из великого наместничества Аньси, что на краю той пустыни, в которой вам предстал дух песков. Пусть отдохнет и насладится столичным уютом, а послезавтра вместе со всеми станет внимать вам. Генерал в свое время сдал экзамен на степень минцзин, знатока канона второй степени, но получил бы и первую, если бы его не захватили иные дела, а именно — искусство войны. На этом поприще он добился многого. Так что мы назначили его помощником наместника приграничных земель. Он воевал с тюркютами каганата. И сейчас сдерживает их. Он рад будет услышать об этой великой битве. Это великий воин… — Император обернулся к евнуху и попросил его рассказать что-нибудь о Пэй Синцзяне.

Евнух встал и, поклонившись, начал:

— В походе против степняков войско встало лагерем, солдаты выкопали рвы и насыпали оборонительный вал, все устали и хотели спать. Как вдруг последовал приказ снять лагерь и перейти на близкий холм. Солдаты зароптали. Командиры не понимали, что происходит, и тоже выражали свое неудовольствие. И только Пэй Синцзянь был неколебим и спокоен. Он требовал неукоснительного исполнения приказа. Пришлось солдатам все собирать: палатки, котлы, оружие, снова впрягать лошадей в повозки, седлать лошадей. И они двинулись к холму уже в темноте. Только взошли на него и принялись обустраиваться, как разразилась буря. Кто успел установить палатку, а кто и нет, и тем пришлось залезать под повозки, укрываться рогожами и щитами, многие вымокли. Но могла случиться и бо́льшая беда — внизу уже бушевал поток из грязи, камней и воды и весь лагерь смыла бы эта бешеная река. И солдаты, и командиры дивились прозорливости Пэй Синцзяня и ясным утром спрашивали у него, как ему удалось все предугадать? Он лишь хмыкал, а потом молвил. Он сказал, что впредь все должны беспрекословно исполнять его повеления. И все в знак согласия склонили головы и встали на одно колено, вложив кулак в ладонь. Все с тех пор и были также едины, как кулак и ладонь.

Император кивал и улыбался. Советник Фан Сюаньлин глядел одобрительно.

Глава 15

На этот раз император пожелал слушать рассказ в Палатах Сянлуаньгэ, Парящего феникса. Все там было то же, что и в Палатах Отдыхающего феникса, только вместо водяных часов — часы ароматные, сделанные из курительных палочек в красных пометках на равном расстоянии, и время здесь буквально тлело и благоухало в клюве бронзового феникса с распахнутыми крыльями.

Слушатели были всё те же, но прибавилось трое мужей, и один из них статный, высокий, дородный, с черными бровями и черными усами и румянцем на щеках, в варварском степном двубортном коротком халате кричащего желтого цвета с узкими рукавами и круглым воротником, в узких штанах и мягких кожаных сапогах и в шапке из леопарда и был Пэй Синцзянь. Хотя поначалу монах принял его за кого-то другого, скорее за сопровождающего двух мужей в летах — так он был молод.

После всех церемониальных возгласов и поклонов все наконец уселись и приготовились внимать рассказу монаха с гладко выбритой головой в шафрановой одежде. Почему-то Махакайе почудилось, что он не один, что кто-то готов помогать ему, он даже невольно покосился направо и налево, но, конечно, никого рядом не было. Наверное, просто он погрузился накануне в воспоминания о походе на поле Куру, а ходили они туда вдвоем с Джанги и с тем брахманом.

— …Поле Куру лежит поблизости от столицы страны Стханешвара к востоку. Что мы увидели там? Зеленую равнину с редкими деревцами и маленькими речушками. Эти деревца вдруг и напомнили каких-то героев той древней поры. Говорят, вся эта равнина была усеяна телами, как снопами сжатого хлеба. Много их было, полегших воинов с одной и другой стороны. Много имен. Но сохранились лишь некоторые для потомков. И они и стоят, как эти зеленые деревья равнины Куру. Брахман нам их назвал: Арджуна, Кришна, Дурьйодхана, Бхишма, Друпада, Вирата, Карна, и Дрона, наставник всех этих героев, вставших друг против друга, хотя он и был брахманом, но любил искусство войны и обучал с любовью своих подопечных.

Из-под клюва зимородка брызнула целая стайка рыбок густо-красного цвета над леопардовой шапкой Пэй Синцзяня. Глаза помощника наместника излучали крайнее любопытство.

— И теперь все его ученики встали друг против друга. Обе стороны принадлежали к одному роду. Но они были листвой двух ветвей. А Карна так и вовсе был в близком родстве с теми, против которых по недоразумению встал. Он был братом своих противников, братом по матери. Его матери Кунти один мудрец открыл мантру призывания Сурьи, бога солнца, и она взяла из любопытства и произнесла ее. Явился блистающий бог. Узнав нелепую причину призыва, он велел выбирать девушке: либо соитие с ним, либо наказание ей и тому мудрецу, и она выбрала первое. Так и родился Карна с золотого цвета кожей, крепкой, как броня. Родила она тайно и в корзине доверила ребенка реке. Его нашли и воспитали. И перед битвой настоящая мать открыла сыну тайну его рождения и молила не сражаться против братьев. Карна ей отвечал, что раз она его бросила, то уже и не мать ему. Но все же обещал не разить братьев — всех, кроме лучника Арджуны. Ведь Карна тоже непревзойденный лучник, и пусть боги решат, кто лучший.

И так они выстроились друг против друга. Развевались стяги, блестели щиты колесниц, ржали и фыркали кони, ревели слоны. И вострубили в морские раковины умельцы. Но прежде чем войска сошлись, Арджуна, великий воин, сказал своему колесничему, что дух его смутился от того, что напротив стоят его сородичи, деды, отцы, наставники, дяди, товарищи, братья, как он может разить их стрелами из своего огромного и ужасного лука с именем Гандива? Лук этот был подобен радуге. Арджуна отрекся от победы, счастья, царства и наслаждений, чтобы не утвердилось нечестье, не смешались варны, не упразднились законы, вековые устои. Лучше пусть его безоружного, не противящегося убьют. В этом больше отрады.

И колесничий ему отвечал. А надо сказать, что колесничим у него был бог Кришна, еще его называют Говинда, что значит — Получающий коров, называют Мадхусудана, что значит Убийца Мадху, называют Джанардана, что значит Жаркие лучи, и много у него еще имен. А имя Кришна значит Черный. Это было девятое воплощение богов: Вишну, Бхагаван, Нараяна. Но он же и просто черный раджа, двоюродный брат тех, на чьей стороне стоит его колесница.

И мой Джанги, конечно, воскликнул: «Йиихху!» И шепнул мне на ухо, так, чтобы брахман не услышал, что иногда чувствует себя десятым воплощением Кришны. А я, недостойный, сейчас чувствую себя тем сказителем Санджаем, которому был дан дар ясновидения и яснослышания, чтобы рассказывать слепому и старому радже Дхритараштре, дяде одних и отцу других, все, что он видит и слышит на поле Куру.

Махакайя замолчал. В зале стояла полная тишина. Ароматно курились палочки времени. Потом вздохнул и заговорил:

— И возничий Арджуны сиятельный черный Кришна отвечал, что это все малодушие, его лучше отринуть. Но Арджуна продолжал. Как он вонзит стрелы в дядю Бхишму, в наставника Дрону? Уж лучше быть нищим. Да, лучше крохи подаяний, чем жирная окровавленная пища, ибо она станет на все время отравой. Дворец будет наш, а небесные чертоги? А комнаты чистых помыслов, чистого сердца, чистой души?

Возничий отвечал так: «Тела — это одежды. Их надо сбрасывать, как старые ветхие одеяния. Раз родился — значит, умрешь. Умерев, снова родишься. Носитель тел неуязвим. Коли ты родился кшатрием, воином, то и надлежит свершать свое предназначенье. Не свершать — значит навлечь на себя позор. Главное — не ради плодов стараться и оставаться бесстрастным, чему учит йога. Йога — это равновесие. Дело, конечно, ниже йоги мудрости, если свершать его с пристрастием, ибо от привязанности желание, от желания гнев, от гнева заблуждение, а оно погружает память в потемки, и сознание гибнет, с ним — человек. Но необходимое дело свершай, это лучше бездействия. Да оно и невозможно, тело живет — значит действует. В бездействии бывает действие. И наоборот. Йога! Она очищает, дает бесстрастие, и потому даже любое дело не пачкает, как не пачкаются ослепительно белые листы лотоса, хотя плавает он в грязи. Очищенный йогой не различает ком земли и ком золота, хвальбу и порицание. Поэтому надо сражаться, ни о чем не заботясь».

Монах перевел дыхание и в это время император взглянул на помощника наместника молодого Пэй Синцзяня и просто поднял брови.

Пэй Синцзянь, еще немного помолчав, сказал:

— Этот Кришна, черный властитель, истинный мудрец, как наш Сунь-цзы[382]. Он говорил, что полководец, который, выступая, не ищет славы, а отступив, не прячется от наказания и помышляет лишь о благе государства и народа, — настоящее сокровище. То же самое, что и Кришна, черный правитель.

Император взглянул на монаха.

Тот отвечал:

— Ваша светлость Пэй Синцзянь, могу сказать, что вы правы. Но в речах Кришны есть противоречие. Он восхваляет бесстрастие к похвале и порицанию, а сам вначале грозит Арджуне позором. Но для овладевшего йогой нет позора, если он во всем следует йоге. Он свободен от себялюбия. Кто боится порицаний, уже не свободен.

— Сунь-цзы не был йогом, но не пугался порицаний. Когда его призвал владыка царства У и, забавляясь, предложил покомандовать отрядом из наложниц, тот спокойно принял командование. Наложницы не подчинялись, хихикая. И тогда он обезглавил двух, хотя правитель возражал. Но полководец ему ответил, что в военном деле правитель должен уступать полководцу.

— Не думаю, что это было правильно, — возразил Махакайя.

— Если бы это было неправильно, армия, которую доверил ему правитель, не одержала бы верх над армией царства Чу, а потом и над армиями других царств. Так что вскоре царство У стало могучим. Если полководец слаб, слабо и войско. Он как обруч бочки: даст обруч слабину — и появятся щели, все рассохнется, форма воды исчезнет. Войско и полководец держат форму государства. И ради ее сохранения можно пожертвовать головами.

Император восхищенно смотрел на Пэй Синцзяня.

Тот продолжал:

— Сунь-цзы учил о пяти опасностях полководца: стремление к гибели, стремление к жизни, гнев, излишнее себялюбие и любовь к людям. Все это он должен отринуть. Только тогда полководец возьмет победу.

— Не должен любить людей? — переспросил император.

Пэй Синцзянь кивнул.

— Даже если полководец ласково говорит с солдатами, это означает одно: он потерял войско. И с этой мыслью Сунь-цзы я согласен. А также он говорил, что следует запретить всякие сомнения и предсказания, и тогда умы солдат будут направлены только к победе. Так что этот черный правитель Кришна еще уступчив, коли не пресекает вопросы лучника.

— Глубокое понимание лучше бездумья, — возразил Фа-и.

Пэй Синцзянь усмехнулся:

— Когда на тебя с копьем летит всадник уйгур, нет места пониманию или не пониманию, а есть только одно — умение защищаться и бить.

— Да, да, это так, — со знанием дела откликнулся император, который и сам не раз участвовал в рубке, даже будучи императором.

Однажды, во время похода на Когурё, его окружали всадники, и он сумел расправиться с ними, стреляя из лука, а лучником он был превосходным. Наверное, как Арджуна.

— Зачем же, Ваше Величество, нам слушать эти россказни, когда мы готовимся к новому походу против степных варваров? — резко спросил советник Фан Сюаньлин.

Император обернулся к нему.

— Ну-у… мы же не солдаты, дорогой Фан Сюаньлин. И можем позволить себе размышление. Верно, Пэй Синцзянь?

Пэй Синцзянь открыто улыбнулся, и мелкие зубы резко контрастировали с черными усами.

— Размышление — это не гнев и не злоба, из-за которых Сунь-цзы воспрещал полководцу и государю начинать войну.

Махакайя молчал. Император посмотрел на него.

— А что вы скажете, почтенный учитель?

Махакайя поднял на него глаза.

— О чем, Ваше Величество?

— О войне.

Махакайя ответил с поклоном:

— В той книге было сказано: «У кого же нет творческой силы — нет мира, а если нет мира, откуда быть счастью?»[383]

Дородное лицо императора помрачнело.

Пэй Синцзянь встал.

— Война — великое дело для государства. Сунь-цзы называл ее почвой жизни и смерти, — громко провозгласил он, окидывая присутствующих горячим взглядом из-под черных бровей. — И он же учил, что можно загодя узнать, победа будет или поражение, достаточно ответить на вопросы. Кто из государей обладает Путем? У кого все приказы исполняются? И офицеры с солдатами обучены? И им по заслугам дают награды? И главное: талантлив ли его полководец? — Он посмотрел на монаха с пренебрежением. — А та книга говорит, что война означает бездарность? Но — да! да! — вдруг вдохновенно продолжал он: — Бездарный полководец проигрывает, а талантливый — побеждает. Сколько побед одержал наш император, еще будучи полководцем прежней династии! Разве для того, чтобы овладеть троном, а потом всеми новыми землями на западе и на севере, разве для сражений с умелыми варварами на конях, подобных ветру, не надобен был талант?

И в этот миг зимородок ворвался в поток дхарм этого молодого человека с блестящими глазами.

— Книга славит воинскую доблесть, — отвечал Махакайя, ощущая вкус крови. — И Кришна наставляет Арджуну сражаться. Но, блуждая по лабиринтам этой книги, я, недостойный, обнаружил эти строки, и они показались мне сияющей жемчужиной.

— Это собачье дерьмо, а не жемчужина! — потеряв терпение, воскликнул советник Фан Сюаньлин, сдвигая брови.

Зимородок резко свернул к нему и понесся в его дхармах серо-холодных, иногда липких, подкрашенных алым.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — справившись с негодованием, молвил советник с поклоном.

— Но что же случилось дальше? — спросил последователь учения дао Фа-и.

Махакайя наклонил голову и, доставая из рукава свиток, продолжил:

— Кришна явил Арджуне свои образы. И наиболее ужасный — лик Времени. И сияние было, как от тысячи солнц. И сыпались молнии из очей Кришны, хребет его был звездным, в груди вращались солнца и луны, и сияющий ветер вращался над ним диском, и увидел Арджуна, как в зев его вступают сородичи с той стороны поля Куру — Бхишма, Дрона, вожди — и повисают на клыках с разбитой головой, вспоротой грудной клеткой, и пламенные уста слизывают их… У Арджуны волосы встали дыбом, кожа покраснела от жаром пышущего видения. И Кришна изрекал… — Тут Махакайя и развернул свиток с записанным отрывком и принялся читать: «Я — Время, продвигаясь, миры разрушаю, для их погибели здесь возрастая. Я — начало, конец всего преходящего мира. Я — вкус в воде. Я — блеск луны и солнца. Живоносное слово, звук в акаше. Чистый запах. Я — мудрость мудрых. Сила сильных. Я — приношение жертвы. Я — жертва. Я — возлияние предкам, Я — корни, Я — мантра, Я — чистое масло, Я — огонь, возношенье. Я — этого мира Отец, Мать, творец, предок, Я — предмет познанья, Я задерживаю и посылаю дождь, Я пламенею, Я — бессмертие, смерть. Ищущие у Меня крова, хотя б они были дурного лона — женщины, вайшьи, даже шудры — идут путем высочайшим. Размышляй обо Мне, Меня почитай, Мне жертвуй, Мне совершай поклонение. Так ты придешь ко Мне, Мне предавшись, поставив Меня высшей Целью»[384].

Махакайя свернул свиток и, быстро окинув собравшихся взглядом, продолжил:

— И Арджуна закричал, прося, чтобы Кришна смилостивился и принял свой прежний вид. Но еще Кришна сказал, что уже поразил всех врагов Арджуны и они мертвы, а лучник в его колеснице будет лишь орудием, свершающим предназначенное. И вновь затрубили раковины, забили барабаны, и войска сошлись. Сражение длилось много дней, и всюду лежали тела людей, лошадей, сломанные колесницы, мертвые и издыхающие слоны, а земля набрякала, набухала кровью, так что звезды ночью плавали в испарениях и все казались красными, а солнце утром купалось в крови, и всюду летали перепачканные, отяжелевшие вороны, роняя с клювов красные капли. Сражались, вздымая тучи пыли, и ничего вообще не было видно, только и слышались вопли людей, ржанье коней, и рев слонов да треск сшибающихся колесниц, звон мечей и хруст костей, крики о пощаде и рык ответный, и это великое облако над полем уже не оседало и ночью. Не успевало осесть — с первыми лучами солнца войска снова сходились, и так продолжалось, пока Арджуна и его сподвижники не победили. Но страшен был вид того поля, когда облако пыли и крови осело. Тут Джанги достал конх, морскую раковину и вострубил над давно заснувшим полем Куру, — проговорил Махакайя в полной тишине дворцового зала. — Так он почтил память павших здесь людей. И брахман склонил голову и сложил руки в молитве.

Махакайя умолк. И никто ничего не говорил. Сказанное еще витало в воздухе, будто прямо здесь, в Яшмовом зале дворца и являлся образ черного божества Индии.

Наконец император нарушил молчание:

— Хотел бы я иметь такого возничего!

И все зашевелились, заговорили вполголоса.

— Ваше Величество, слух Сына Неба отверзт для велений свыше, — проговорил Фа-и.

Император взглянул на него.

— Но вы для чего-то сидите подле императора. Как и советник Фан Сюаньлин. И другие. Нет, мы ценим высоко прозорливые советы, пусть они даже будут и нам неприятны и порой дерзки, как то не раз случалось с Вэй Чжэнем[385], и мы даже желали его наказать, но усопшая императрица вдруг явилась в торжественных одеждах и поздравила нас с тем, о чем толковал один мудрец: если правителю говорят горькую правду, не боясь, значит, он праведен. Жаль, жаль, что Человек-зерцало покинул нас. — Император вздохнул, упираясь в колени обеими руками и немного покачиваясь на троне. — Правителю необходимы такие чистые зерцала. — Он взглянул на монаха. — Нужны ему и вы, учитель, — сказал он.

— Ваше Величество, — молвил Фан Сюаньлин, — смею вспомнить речение Кун-цзы: «Увлеченность чуждыми суждениями приносит только вред».

— Но, как я помню, он сказал, что следует быть ученым, как благородный муж, а не быть ученым, как малый человек, — отвечал император. — Не так ли?

Фан Сюаньлин склонил голову в знак согласия.

— Как же этого достичь, не внимая и чуждым суждениям? — Он обернулся к монаху: — Ведь у вас, учитель, не предают проклятию и забвению книги иных учений и вер?

— Это так, Ваше Величество, — ответил монах.

— И вы нам ярко показали это, пересказывая ту книгу и те речи вашего проводника о сражении на поле… поле…

— Куру.

— Да. — Император глубоко вздохнул, озирая всех ясно. — Однажды Кун-цзы решил уйти жить к варварам, к восточным варварам. Ученики воскликнули, как это возможно, если они грубы. И что им ответил Кун-цзы? — вопросил император.

— Какая грубость может быть там, где благородный муж? — отвечал Пэй Синцзянь.

— Верно! — воскликнул император, с приязнью глядя на генерала в варварской одежде. — Так и Сын Неба не должен бояться любых учений, любых книг и историй. И на этом закончим.

Все встали.

Глава 16

Под вечер в монастырь явились гости, Готам Крсна и А Ш-Шарран. Выглядели они отдохнувшими. Готам Крсна сменил свою индийскую одежду на ханьскую, халат цвета морской волны, расшитый черными волнистыми узорами и черный платок путоу, ловко повязанный на небольшой каркас. А Ш-Шарран тоже переоделся. На нем был черный варварский халат, но на голове крепко повязанный тюрбан, тоже черного цвета. А с пояса свешивались брусок для заточки, два ножа, кошель, кнут. Они уселись в монастырском саду среди зеленых кустов.

Готам Крсна сказал, что императорская канцелярия выделила средства для него и слуг как для посольства и у них достаточно всего.

— Только недостаточно времени, шриман Бхикшу Трипитак, чтобы все здесь посмотреть. Глаза разбегаются.

Неугомонный Бандар, Обезьяна, снова называл его господином Монахом Трипитаки.

— Наши города богаты и хороши, а столицы и велики, но Чанъань всем столицам столица. Здесь надо ездить верхом. И я так и поступал, пока не свалился, — признался Готам Крсна, с улыбкой почесывая за оттопыренным ухом.

— Что же произошло?

Готам Крсна весело взглянул на А Ш-Шаррана. И тот, подкрутив золотистые усы и сверкая глазами, прочел какой-то стих. Потом сказал, что славил дым алое, дыхание девиц и ароматное вино.

Монах укоризненно покачал головой.

— На винные лавки вам, видимо, времени не жалко.

— Ему и нечего жалеть, — отозвался А Ш-Шарран, кивая на Бандара. — Посольское житье привольное и долгое. У воина путь всегда короче. Я ухожу на войну.

Монах растерянно воззрился на него.

— Когда?

— Завтра. Или послезавтра. А может, через несколько дней. Нам дадут знать. Все уже готово.

— Ты записался в войско?

А Ш-Шарран кивнул.

— В императорскую конницу.

— Но… ты ведь не знаешь языка? — проговорил монах.

Араб взмахнул рукой.

— Там есть арабы, уже умеющие говорить по-вашему.

— Ты нашел соотечественников?

— Да. Где только их нет!

Монах покачал головой.

— Да, конечно, ведь тут есть всякие кварталы иноземцев… Но это торговцы, музыканты, мастера, — вспомнил он.

— Араб любит войну больше торговли, это его природное ремесло, — сказал Готам Крсна гнусаво. — Ежели б не это, мне не только нос перебили бы, но и сломали хребет, — добавил он и потрогал свой нос.

— Если ты снова накинешься на то пшеничное вино, то и хребет сломаешь, — с усмешкой ответил А Ш-Шарран.

— Ну, теперь мы ходим пешком, — ответил Готам Крсна. — Смотрим петушиные бои, игру на конях в мяч.

— Невиданное зрелище! — воскликнул жарко А Ш-Шарран. — Ведь это игра персов. Но у них мяч гоняют мужчины, а здесь — женщины! Как это возможно?!

— Хороши красотки, — заметил Готам Крсна.

— Да, умеют не только ловко скакать и бить мяч, но и завязывать эти платки, — сказал А Ш-Шарран, кивая на Бандара и притрагиваясь к своему платку. — А еще и как поют, танцуют, играют… И благоухают.

Он прикрыл глаза, держа перед лицом сложенные щепоткой пальцы.

— Опомнись, раб страстей, — одернул его Готам Крсна. — Мы в монастыре.

— Скоро и я буду как монах — в походе, — распахивая глаза, ответил А Ш-Шарран.

Махакайя вздохнул.

— Лучше бы ты тоже играл в мяч.

А Ш-Шарран пожал плечами и взлохматил свою золотистую бородку.

— Только если вместо мяча была бы голова врага.

— Игры воинов таковы, — проговорил, разводя руками Готам Крсна.

Видя монаха опечаленным, А Ш-Шарран решил сменить тему:

— Удалось ли узнать, что написано в той берестяной книге? — спросил он, приглаживая бородку.

— Нет. Пока нет.

— Я был в нашем храме, — сказал А Ш-Шарран. — И если успею перед походом, снова туда пойду. И тогда скажу священнику об этом. Его зовут Исатвастра.

— Хорошо, — ответил Махакайя.

Они еще попили приготовленного шраманерой чаю, удивляясь этому напитку, разглядывая свои чашки на свету, нюхая, причмокивая, а потом встали и начали прощаться.

— Не хотел опечалить своими речами, — сказал А Ш-Шарран. — Но таков мой путь.

Махакайя молча смотрел на него.

— И благодарю за все, — добавил А Ш-Шарран и поклонился.

— А я еще приду, шриман Бхикшу Трипитак, — гнусаво промолвил Готам Крсна. — Мой поход по Чанъани продолжается.

На выходе, в воротах А Ш-Шарран приостановился и оглянулся, и его усы и бородка сверкнули на солнце, — и они скрылись.

Махакайя предавался печальным размышлениям весь вечер.

На следующий день в воротах Дворцового города ему было сказано, что прием переносится на завтра. Затем — еще на два дня. Все это время Махакайя занимался привезенными книгами, составляя подробный список с двумя помощниками. Неожиданно шраманера пришел и сказал, что у ворот его ожидает священник иноверец. Махакайя вышел, приводя в порядок кашаю шафранового цвета, и увидел того священника из квартала Цзингунфан, он был все в тех же белых одеяниях и шапке с загнутым вперед наподобие птичьего клюва верхом; густая борода его отливала синевой на солнце. И Махакайя невольно подумал о Джанги.

Они поздоровались. Махакайя предложил священнику войти в монастырь, но тот вежливо отказался. Махакайя уже достаточно знал об этих людях, служителях своих богов, предпочитающих поменьше общаться с иноверцами, блюсти чистоту. Но песнопевец Девгон вел себя иначе.

Исатвастра кивнул на склон горы, стоявшей за монастырем, и они направились туда. Здесь, на берегу узкой речки, росли древние тополя и ивы. Они были мощны, как слоновьи ноги. В ветвях перепархивали птицы. С улицы и из кварталов доносились разнообразные звуки дневного города. Взлаивали собаки. Кричали петухи. Блеяли овцы. Весело кричали дети. Где-то в кузне ударяли по наковальне. А с другой стороны долетал дробный стук вальков — женщины стирали. Столица Чанъань свободно дышала посреди Поднебесной.

— Слухи о вашем путешествии, — начал священник, — ходят из дома в дом. Говорят, что Его Величество, Сын Неба, часами внимает вашему рассказу.

— Нет, — возразил Махакайя, невольно следя за полетом зеленых стрекоз над водой. — Каждый день не более шести кэ.

— Но это все равно много! — искренне ответил священник.

— Мне не хотелось бы отнимать это драгоценное время, — заговорил монах, отрываясь от стрекоз и взглядывая на чернобородого лобастого священника, — о чем я уже и говорил Его Величеству. Я вижу, что написание книги — единственно верное решение. И Его Величество со мною, недостойным, согласен. Но ведь и для чтения необходимо время?

— Да, так, — согласился священник. — И у вас много дел. Слышно о тысяче книг, привезенных из Западного края и Пяти Индий.

Махакайя улыбнулся.

— Наполовину меньше.

— И все равно много. Ведь их надо перевести?

— Да.

— Ко мне приходил араб, — сказал священник, — сопровождавший вас из Индий. И он говорил, что среди прочих книг есть книга на священном языке Авесты. Это правда?

Махакайя кивнул, щурясь на проглянувшем сквозь листву солнце. Задувал с речки ветерок.

— Лучшего переводчика, чем я, Исатвастра, вам, уважаемый, не сыскать, — с некоторой гордостью заявил священник. — Не смотрите, что есть другие храмы Ахура Мазды с огнями. Не все здешние наши священники знают священный язык. Я же его знаю с рождения. Дом моего отца был наполнен молениями великой книги. И даже мать знала их и баюкала меня.

— Где был ваш дом?

— В Фохэ.

— Мне довелось там побывать. Говорят, это родина Заратуштры?

Исатвастра скороговоркой произнес короткую молитву и ответил:

— Нам всем хочется так думать. И верить, что и его могила где-то там.

Махакайя рассказал о Фохэ. Исатвастра слушал, немного склонив голову и глядя правее монаха на бликующую в солнце листву, и эти отсветы пробегали то и дело по его умному лицу.

— Новый монастырь все так же принадлежит монахам вашего учения? — спросил он.

— Да.

— А строили его для славы Ахура Мазды, — произнес священник, и его лоб упрямо светился в отражениях листвы, играющей на солнце. — И в нем пылал негасимый огонь.

— Огонь мысли горит в нем и поныне, — отвечал Махакайя.

Исатвастра медленно перевел взгляд на него.

— И может быть, — продолжал Махакайя, — человек — главное святилище. Один старик в монастыре Приносящего весну фламинго, звездочет, друживший с детства с песнопевцем Девгоном, рассказывал, что у вас слово и мысль в почете…

— Верное слово и чистая мысль, — тут же добавил священник, внимательно глядя на него исподлобья.

— Да. Благая Мысль, Истина. И ваш рай — Дом Блага, Обитель Лучшей Истины. Так мне объяснял старик.

Он подождал, что на это скажет священник. Тот ничего не говорил, а лишь смотрел на монаха.

— И дороги мыслимые ведут туда, — продолжил Махакайя. — И это похоже на акашу. В акаше идет звук. Звук может быть видимым. Надо овладеть этим умением.

— Для чего? — спросил священник.

— И тогда можно там странствовать. И войти в Благую Мысль. — Махакайя помолчал, припоминая все, что говорил ему Таджика Джьотиш. — Старик звездочет рассказывал про озеро, в котором хранится семя Заратуштры, у Горы Господина. Из этого озера и должен явиться Спаситель. Как наш Майтрейя. Старик говорил, что он узнал у песнопевца: Шкух Клемх за тем и шел.

— Кто это? — спросил священник.

И Махакайя рассказал о странном пришельце по имени Шкух Клемх и обо всем, что с ним случилось.

Наступило молчание. Слышны были голоса детей где-то на речке.

— Каково же ваше решение? — наконец спросил священник.

— Видимо, этой книге суждено было прибыть сюда, — ответил Махакайя.

И они вернулись к монастырю.

Исатвастра остался поджидать у ворот на улице, а монах сходил в хранилище и вскоре появился с завернутой в холстину берестяной книгой. Священник протянул руки. И принял книгу. Но прежде чем она оказалась в его руках с длинными пальцами, сквозь них пронесся цветной вихрь зимородка.

Глава 17

В воротах Императорского города Чжуцюэмэнь монах, как обычно, показал пайцзу, часть медной рыбки на шелковом шнурке, которую прикладывали к другой части, находящейся у привратника; да его уже и так знали стражники. Хотя время от времени они и менялись.

Дальше он проследовал по Императорскому городу мимо Приказа придворного этикета, потом мимо Приказа жертвоприношений и оказался у нарядных ворот Чэнтянь — Восприятия Воли Неба. Здесь он тоже протянул стражнику пайцзу. Скуластый воин в кожаных доспехах, при мече, велел ему пройти дальше и ждать. Вскоре дежурный начальствующий пристав Привратной гвардии его обыскал. Все это неукоснительно повторялось.

Махакайя вошел в ворота и остановился уже на другой стороне, в Дворцовом городе. Здесь он всегда ждал прихода евнуха. Передвигаться по Дворцовому городу можно было лишь в сопровождении.

И он стоял, смотрел на величественные здания дворцов и павильонов с черепичными крышами и драконами, на дорожки и широкие пути, усыпанные белым песком и вымощенные каменными плитами. Дворцовый город казался безжизненным. Только птицы прыгали по веткам деревьев, кипарисов и кедров и оставляли следы на белом песке. Но вот промелькнула чья-то фигура и скрылась. Впрочем, у дворцов и павильонов стояли стражники. Но они казались уже и не людьми вовсе, а такими же статуями, как и статуи предков в воинском облачении из красноватого гранита и серого песчаника, возвышавшиеся повсюду на каменных шарах. Стражники из плоти несли службу здесь, на квадрате Земли, а на круге Неба эту же стражу несли Предки.

Махакайя снова удивленно вспоминал, как они вступили в первый день целым караваном в запретный Дворцовый город, чтобы их мог рассмотреть из галереи император, еще не решивший, казнить или миловать ослушника. Может быть, то была прихоть наложницы У Мэй. Монах уже слышал о ней всякие истории. Однажды, глядя на строптивого коня, которого пытался объездить умелый уйгур, У Мэй сказала, что знает верное средство укрощения. «Какое же?» — спросил император. И она ответила, что вначале коня следует отхлестать железным прутом, если это не поможет, то ударить его кувалдой, а как и кувалда не возымеет действия, — пусть мясник острым ножом вырежет ему язык. Говорят, император, большой любитель лошадей и отличный знаток и наездник, с ужасом взглянул на молоденькую наложницу. И даже не захотел, чтобы она разделяла с ним ложе… Но почему-то она умела всюду сопутствовать ему. Ее звали Всепроникающей У. И часто именно она затевала какие-то необычные представления во дворце, например, спектакль, в котором играли не люди, а собачки; или гонки крыс с подожженными хвостами, — чтобы хвосты горели, их обмазывали маслом дикого огня. Правда, случалось это, когда император участвовал в военном походе или отъезжал куда-либо в провинцию.

Махакайя, вспоминая полет зимородка в ее дхармах, снова удивлялся: как это еще верблюдов и лошадей книжного каравана в тот день не заставили танцевать и не сделали что-нибудь еще с ними — забавного, по мнению Всепроникающей У.

По дальней дорожке просеменили две нарядные девушки. Появились слуги, они что-то несли в корзинах. И снова Дворцовый город опустел.

Монах ждал. Может, о нем не доложили?..

Но через еще какое-то время его окликнул какой-то мелкий чиновник в светло-зеленом халате. Он спросил, чего ожидает монах? Махакайя ответил. Чиновник сказал, что евнух занят и ждать можно бесконечно.

— Что же мне делать? — спросил Махакайя.

— Идти.

— Куда?

На мгновенье тот человек замешкался, но ответил, что в павильон Линъяньгэ у пруда.

— Но как же я пойду один?

И тот сказал, что не один, он сам его будет сопровождать. И они пошли по плитам, потом по песчаной дорожке. И когда впереди уже появились кипарисы на берегу пруда и павильон, сопровождающего кто-то громко окликнул. Тот оглянулся, отозвался и, сообщив, что ему надо срочно отлучиться, торопливо ушел.

Махакайя остался один. В первые мгновения он даже не сообразил, что произошло. А сообразив, успокоил себя мыслью, что это быстрая заминка, сейчас все образуется и тот человек в зеленом халате и с каким-то стертым лицом вернется.

Но человек в зеленом халате не показывался. Махакайя растерянно озирался. Ему были известны строжайшие правила Дворцового города. Нахождение здесь гостя без сопровождения было преступлением и каралось удавлением. Из-за стен дворцового города и стен Императорского города доходили слухи о несчастных… Нет, в Императорском городе это правило не действовало, а только во Дворцовом. Но и стены Императорского города охватывали Дворцовый город. Не так-то легко было пробиваться слухам. Где же этот человек?

Махакайя пытался вспомнить его лицо и не мог. И не помнил имени. По имени ли его окликнули? Что же делать? Подождав еще, Махакайя в нерешительности повернул назад, но, увидев, что до ворот далеко, а до павильона уже близко, — пошел туда.

Стражники преградили ему путь в павильон. В его руке тускло блеснула пайцза. Узкие глаза стражников поймали этот блеск, но на них это никак не подействовало.

— Его Величество ждет меня, — сказал Махакайя.

Стражники переглянулись. И один из них сказал, что сегодня павильон пуст.

— Куда же мне идти? — растерянно спросил монах.

Стражник пожал плечами.

Постояв еще перед входом в павильон, монах повернулся и спустился по каменному крыльцу, намереваясь уходить к воротам. Но тут его окликнули. Это был второй стражник с насмешливым дерзким лицом.

— Идите, наставник, туда! — сказал он, указывая вправо. — Там уже можно проходить свободно.

И монах направился туда. Это было боковое крыло дворца Тайцзидянь — Шангэ. Там действительно не было гвардейской стражи, хотя монах приближался к сокровенным местам Дворцового города. Монах понял, что ошибся, пойдя сюда. Но было уже поздно.

Навстречу ему шли двое.

— Стойте! — приказал один в панцире из металлических пластин, покрытых кожей, с кругами на груди, приподнятыми плечами и в металлическом шлеме с гребнем.

Он был как будто в металлической раковине, странное мыслящее существо.

— Я, чжунланцзян[386] Фу Цзи, требую от вас ответа: кто вы и почему находитесь здесь один?

Махакайя ответил, кто он, и зачем сюда явился, и как оказался один.

— Имя и должность водившего вас человека? — спросил Фу Цзи.

Этого Махакайя не знал.

— Пойдемте, — приказал Фу Цзи.

Махакайю привели в башню. Они поднялись на второй ярус, и там, в просторной комнате, их принял чжанши[387] Ли Чун-сы с одутловатым лицом, мокрым от какого-то недомогания, он то и дело отирался шелковым платком и обсасывал кончики жидких бесцветных усов. Вопросы повторились. Махакайя отвечал то же. Выслушав, Ли Чун-сы утерся и вывел монаха из комнаты второго яруса.

Выйдя из башни, они направились к востоку от ворот и пришли в небольшое здание Привратного надзора. В одной из комнат их принял цзянцзюни[388] Фан Чжоу, скуластый светлоглазый сухощавый мужчина средних лет. Вопросы были заданы те же. Ответы даны те же. Но когда монах добавил, что император ожидает его, Фан Чжоу резко ответил:

— Это не так!

Но объяснять больше ничего не стал и сказал, что о дальнейших шагах узнает у да цзанцзюня[389]. С этими словами он вышел. Его не было долго. Махакайя чувствовал какую-то сновидческую странность происходящего. Вообще все эти дни, что он ходил во дворец, казались ему такими же. Пусть он и бывал во дворцах, во дворце того же Харши, но дворец Сына Неба за двойной защитой стен был и впрямь чем-то подобным Полярной звезде. Жители Поднебесной в основной своей массе ни разу не видели ни этого дворца, ни императора. Сын Неба для них и впрямь обитал где-то на небесах. И Махакайя никак не ожидал, что из преступника превратится в собеседника Сына Неба. Это было невероятно. И когда Фан Чжоу вернулся и приказал увести его и они вернулись к воротам, а потом направились куда-то из Дворцового города в Императорский город, Махакайя подумал, что наконец-то пробуждается.

Его передали страже Императорского города и доставили в Приказ наказаний. И здесь закрыли в полутемной комнате с зарешеченным крошечным окошком, циновкой на полу, тазом для отправлений и глубокой глиняной посудиной с водой и черпаком. И вот тогда-то Махакайя и понял, что сон о павильонах и залах Дворцового города закончился. Уж слишком все получалось удачно.

Удача сопутствовала ему с того далекого дня, когда он и его товарищи вышли из Чанъани и отправились на запад. В пути его поджидали различные трудности и опасности, но как заговоренный он одолел все.

Конечно, с первого дня его преследовала мысль о расплате… Ну не преследовала, а нет-нет да являлась, и чем ближе на обратной дороге была встреча со столицей Чанъань, тем чаще. Император славился умом и вниманием к людям одаренным, ученым, художникам, поэтам, подвижникам. Он говорил: «Вот и получается, что, когда на корабле переплывают море, работают веслами, когда птица поднимается в облака, она пользуется крыльями, а когда правитель занимается государственными делами, он непременно прибегает к помощи мудрых людей. Поэтому, когда государь ищет их, он усердно трудится, а когда использует — отдыхает. Жемчужины, освещающие по двенадцать колесниц, тысячи золотых монет разве можно сравнить с силой воинской рати и со значением одного мудреца? В этом состоит важность поиска мудрых»[390].

Махакайя знал, что включен в разряд лиц, милостиво приглашенных. Каждое утро во дворец являлись чиновники и военные для аудиенции, их было много: столичные чиновники пятого ранга и выше; чиновники Привратного надзора и Надзора Срединных документов, левые и правые непременные служители, мо́лодцы-служители при желтых вратах, мо́лодцы-служители Надзора Срединных документов, левые и правые великие мужи-увещеватели, срединные податели дел Привратного надзора; домочадцы при срединных документах Надзора Срединных документов; подневные регистраторы Привратного надзора; подневные регистраторы Надзора Срединных документов; домочадцы по препровождению Надзора Срединных документов; левые и правые восполнители упущенного; левые и правые подбиратели оброненного; Великий муж державного наблюдения; срединные помощники державного наблюдения; державные наблюдатели; внутридворцовые державные наблюдатели-служители; расследующие державные наблюдатели, заместители начальников всех отделов шести частей Правительственного надзора, знатоки ритуала Приказа Великого постоянства, князья.

Все это ему однажды по дороге к Палатам разъяснял евнух Гуань Пинчжун, намекая на то, что император чрезвычайно занят и лучше уже сказаться больным, дабы не отнимать драгоценное время своими россказнями.

Махакайя замечал, что среди приближенных императора, как говорится, зреет недовольство этими встречами. Советник Фан Сюаньлин, кое-кто еще явно противились этим встречам и норовили доказать императору их никчемность и даже опасность. Сказывалась здесь застарелая неприязнь прежде всего к учению Будды. Странно, правда, что Фа-и, наоборот, иногда поддерживал монаха. А ведь должен был бы подыгрывать советнику. Но кто знает, почему он так поступал. Махакайя и раньше слышал, что дворец — это вместилище миллиона желаний, воль, пучина страстей. Каждый его служитель или посетитель норовит всецело завладеть вниманием Сына Неба. Теперь он и сам в этом убедился.

И оказался ниспровергнут. Конечно, он предпочел бы с самого начала заниматься другим: работой с привезенными книгами. Предстояло так много сделать. Переводы текстов занимают не меньше времени у монаха, чем аудиенции у императора. Монах тоже император — речений священных. Но Будда редко отказывался от встреч с властями предержащими. Просветленный правитель очень многое может сделать для учения. Ашока понастроил тысячи, как говорят, ступ в Индиях, а также монастырей, вихар. То же и Канишка. Великая школа Наланда процветает сейчас во многом благодаря махарадже Харше и другим правителям, которые не скупятся на пожертвования.

Но сейчас он вспоминал всех тех подвижников учения, которые всячески уклонялись и отказывались от милостей царей. Буддхабхадра, родом с родины Будды Капилавасту, в его жилах текла кровь царя Амртодана, и он внял просьбе явившихся из Поднебесной монахов отправиться на восток и, преодолев горы и пустыни, пришел в Чанъань и стал проповедовать. Слава его росла. Но он предпочитал жить уединенно. Наставники сангхи обвинили его в разных прегрешениях, в пустых предсказаниях, в попустительстве ученикам и прогнали, он покинул Чанъань. А когда император послал за ним вдогонку гонцов с приказом немедленно вернуться, отвечал, что императорские приказы его не касаются. И он бродил по дорогам Поднебесной с посохом и патрой, прося подаяния.

Дхармакшема тоже был родом из Индии; когда его двоюродного брата, мастера приручения слонов, нечаянно сгубившего белоухого царского слона, казнили и бросили, под страхом смерти запретив к нему касаться, он схоронил брата; негодующий царь призвал его и услышал, что брат был казнен по закону, но и похоронен по закону, и тогда монах был отпущен. Дхармакшема пришел в Западный край. Его влекла «Нирвана-сутра», но всюду он находил лишь ее отрывки. В поисках всей сутры он перешел в царство Куча, потом в Гуцан. Ночуя на почтовой станции, прятал отрывки сутры под голову. Остановился в землях Хэси[391]. Тамошний правитель его принял и просил перевести «Нирвана-сутру». Но сперва надо было изучить язык, и монах три года предавался этому. И он перевел «Нирвана-сутру», но не полностью. За полным текстом он отправился снова на запад, в Хотан и раздобыл там средний раздел сутры. Вернувшись, перевел его. Вскоре отыскал и последний раздел. И все же перевод был неполный. К правителю земель Хэси император Тау-у-ди направил послов с приглашением Дхармакшемы, и приглашение заканчивалось предупреждением, что в случае отказа император явится с войском. Правитель отказал послам. Он слишком ценил монаха и боялся, что его уход убавит силы царства, а императору — прибавит. Войны не последовало. Но в конце концов Дхармакшема заявил, что снова пойдет на запад за недостающей частью «Нирвана-сутры». Правитель пытался отговорить его, но тот отвечал, что дал клятву. И правитель снабдил его провизией, деньгами, но замыслил погубить наставника. И Дхармакшема это увидел в своем озарении. Но выступил в путь и в дороге был убит подосланным злодеем.

Зов сутры был для него сильнее волений властей предержащих.

Тут Махакайя упустил нить своих помыслов и принялся думать именно об этой сутре. Переводы Дхармакшемы попали в монастырь Даочансы, и закононаставник Хуэй-гуань, который когда-то уходил вместе с Буддхабхадрой и был его учеником, захотел раздобыть недостающие части. Для этого он обратился к императору с просьбой о денежном содействии. Просьбу удовлетворили, и монах Дао-пу с десятью писцами выступили на запад за сутрой. На переправе через реку лодка перевернулась, поранив монаха, и он умер, сказав на прощанье, что династия Сун так и будет лишена всей сутры…

Махакайя привез «Нирвана-сутру». Но суждено ли и ему дать свой перевод?

…И зимородок, сверкая изумрудом, небом и шафраном, устремился в гатхи этой сутры.

Гатхи сутры переливались красками то влажно-дымчатыми, то ярко-сухими, в них была печаль, пронизанная светом, — все-таки печаль мимолетности пребывания здесь, печаль уходящей жизни, но и зарницы будущего, о котором нечего сказать, ибо нет таких слов. Ниббану только и можно передать звуками.

В соответствии с поучениями йогина Кесары, зимородок не должен был постигать конкретный смысл этого потока чужих жизней. Но ведь Махакайя хорошо знал эту сутру, и он снова переживал и видел воочию все происходящее на холме, называемом Вершиной Коршуна, тем более что и сам туда понимался с Джанги.

Там пребывал Татхагата и его любимый ученик Ананда. Туда прибыл брахман, посланный царем Магадхи, чтобы испросить предсказания о наступлении на соседнее царство. И Татхагата говорил брахману, взошедшему на гору, что пока то царство следует путем праведным, пока там почитают старейшин, не угнетают женщин, свершают жертвы и моления, покровительствуют святым и дают приют мудрецам, — ему не грозит упадок и разорение. И говорил, что он бывал в том царстве, в Весали, и учил, и, пока жители не забудут его поучений, они будут преуспевать. И царь Магадхи не победит их. И брахман понес эту весть своему царю.

Так, с вести мира, начинается эта сутра.

Оттуда Будда отправился в свое последнее путешествие, ибо он предвидел скорый уход.

«В путь, Ананда, пойдем в Наланду!» — сказал он.

И они пришли в Наланду и остановились в манговой роще.

Наланда…

Будда в этой же сутре говорил, что есть четыре главных места, которые надлежит посещать с благоговением и почтением: одно — место рождения Совершенного, второе — место прозрения, третье — поворот Колеса Учения, четвертое — место перехода в ниббану.

Он говорил: «Кто, Ананда, в будущие времена, веруя, совершит хождение к тем местам, после смерти возродится он, когда разрушится тело, в небесных обителях счастья!»[392]

И такое время наступило для Махакайи. Прежде всего он и направлял свои стопы к этим четырем местам.

От поля Курукшетра туда они и двинулись, по пути посетив разные страны: Сулуциньна на реке Ганга с простосердечными людьми, большими спорщиками о словах, что дает возможность лучше постигнуть сокровенное, — и там они с Джанги сидели на берегу Ганги. Река широко и вольно несла свои голубые воды к морю, в волнах играл золотой песок, а вкус воды был сладок. Они с Джанги испили ее. А жители ее называют водой заслуг и очищают даже множество грехов простым купанием. Такова их вера в мощь этой реки. Таких почитателей вод Махакайе не приходилось нигде встречать… А, нет! Он тут же вспомнил Горячее море, в котором на свою беду выкупался Ши-гао. Но все-таки вера жителей Индий в реку была сильнее. Они и топились в ней, считая, что тут же возносятся на блаженные небеса.

Джанги сказал, что не верит ни капли этим чудакам, но все же с удовольствием выкупается. И он тут же скинул кашаю, остался голым и бросился в воды Ганги. Немного помешкав, и Махакайя решил все-таки искупаться в этой великой реке, чтобы смыть пыль и пот странствия, но и не только. Он полюбил реки с тех пор, когда отец плавал с ним и братьями по большой реке Лохэ, что впадает в Хуанхэ. И на любой реке ему слышался звук шелковых струн пипы, что перебирал искусный старший брат, и пение известняка, по которому ударял один гребец. Вообще, когда он думал о доме в Коуши, то испытывал особенные ощущения. Время-пространство текло сквозь него, как река. Акаша и представлялась ему рекой — но рекой звуков. И эти звуки надо было не слушать, а созерцать. Так потом его учил Кесара.

…И, выкупавшись, мы двинулись дальше и достигли страны Модибуло, изобилующую плодами и цветами, с царем, который был по происхождению шудрой. Здесь жил когда-то знаток учения Гунапрабха, сочинивший множество шастр, но страдавший, впрочем, от гордыни. Брахман, водивший нас на поле Курукшетра, извлек из той книги «Гиты» одно изречение, и оно гласит: «Осуществляй прилежно отреченье от плодов всех действий, собой владея. Ибо знание лучше, чем упражнения, размышление — знания лучше…»[393] А этот Гунапрабха накопил много знаний, и они были для него выше размышлений, иначе разве не понял бы он, что влечется к плодам своих дел и гордится без меры? Он выразил свое почитание неглубоким поклоном, что было недостаточно, а в ответ на упрек начал спорить. Так в ярости и гордыне и удалился в леса.

Мы с Джанги думали над этим изречением «Гиты». Размышление выше знания?

— Да, так, клянусь зубом Будды, — сказал Джанги.

— Но разве может быть знание без размышления?

— Опыт гордеца Гунапрабхи об этом и свидетельствует. Он был как эти верблюды — когда они пойдут обратно, нагруженные книгами, — отвечал Джанги. — Я это вижу, верь мне, Черная голова.

Каждый раз, когда он так называл меня, мне думалось, что он к себе и обращается: ведь это у него лысая голова была черной.

— Но и авидья — незнание — камень преткновения на пути, — напомнил я.

— Можно знать и не понимать, — сказал Джанги. — Таково сознание большинства, толпы. Они знают и думают, что уже этого достаточно. А на самом деле — верблюды, нагруженные книгами. И ты, Черная голова, хочешь еще нагрузить и своих черноголовых Поднебесной.

— Книга не простое знание, — отвечал я.

— Йиихху! А какое же?

— Книга как твой солнечный кристалл — увеличивает силу луча и воспламеняет. Так рождается размышление.

Джанги воззрился на меня своим единственным глазом.

— Почему же этого Гунапрабха книги не воспламенили?

— Нет, все-таки гордыня может сопутствовать размышлению. Не так просто мысли стреножить страсть.

Споря и рассуждая, мы шли дальше и оказались в монастыре, где умер еще один знаток, Сангхабхадра. Он изучил «Абхидхармакошу» Васубандху и сочинил обширный комментарий, называемый «Разгром Абхидхармакоши», призвал своих сподвижников и отправился в поход на Васубандху. «Только так и должны ходить в походы и сражаться люди на этой земле», — заметил старый монах этого монастыря, рассказывавший про то давнее событие. И ведь Сангхабхадра и говорил, как полководец: пойдем сокрушим Васубандху, сломаем острие его логики, да не будет он безраздельно царствовать.

А Васубандху? О, этот великий полководец ума, прослышав о движущемся к нему «войске», тут же велел своим ученикам погрузить книги на спину и уходить. Ученики были в растерянности. «Как, учитель? Вы убегаете?! Разве смеет кто-либо из ныне живущих ставить себя выше вас?» А тот отвечал, что устал от пустословия и одряхлел. И надо все устроить так, чтобы Сангхабхадра со своими лучшими учениками прошествовал дальше, в Срединную Индию, и пускай там сразится с мудрецами.

Но Сангхабхадра, дойдя до этого монастыря, куда мы и пришли с Джанги и где слушали рассказ старого монаха, внезапно прозрел. И написал покаянное послание ушедшему полководцу Васубандху. И внезапно умер. А ученик догнал Васубандху с тем письмом. Тело Сангхабхадра сожгли, а кости заключили в ступу, которую старый монах нам и показывал среди деревьев амалака.

Так закончилось это сражение.

Но как же поступил Васубандху с той шастрой, написанной против него? Ведь ее судьбу вверял ему мятежный автор? Он сказал, что не станет опровергать эту шастру. Пусть так все и будет, эта шастра позволяет на самом деле лучше понять «Абхидхармакошу».

— Это будто продолжение прежней истории, — молвил Джанги. — Размышление как молния вдруг озарило знание. Поистине, размышление выше знания.

Там же, в той роще, была и ступа с мощами Вималамитры, который тоже был знатоком и много ходил по Пяти Индиям, совершенствуясь и накапливая знания, а когда он возвращался на родину в Кашмир, то остановился здесь и, касаясь ступы Сангхабхадра, провозгласил его светочем мудрости и заявил, что продолжит его дело ниспровержения Васубандху… Да тут у него горлом хлынула кровь, тело ослабело. Прежде чем скончаться, он успел тоже покаяться, как и Сангхабхадра, надиктовал письмо давно умершему Васубандху.

Таковы поля сражений Индии.

И мне, недостойному, довелось в них участвовать.

Глава 18

Тот старик, что рассказывал про Васубандху, послушав наши рассуждения, вдруг загорелся идти с нами. Но был он не столь бодр, как тот же Джанги, хотя разница у них в летах была небольшая, может, лет пять-семь. И, погоревав, старик все же нашел решение — отправил с нами шраманеру, наказав ему слушать наши разговоры, запоминать, а самое интересное и записывать. Джанги сказал, что чувствует себя каким-то императором. И это — империя вольных странствий. Старик тут же шикнул на шраманеру, мол, давай уже и записывай. И шраманера, звали его Мрга-сава. Олененок, и вправду записал это речение Джанги на пальмовый лист. А был шраманера и действительно похож на олененка, с большими выпуклыми глазами, убранными густыми ресницами, с легкой походкой, поджарый. Нам он понравился. Вызвался с нами идти, дабы совершить поклонение Четырем местам, и монах Пушадева, средних лет, добродушный коротышка. Так мы и пошли.

И вышли к Вратам Ганги. Это город Моюйло[394].

Где-то в Гималаях, что высятся уже близко, Ганга берет свой разбег, а здесь она вырывается на просторы равнин. Течение ее стремительное, захватывающее, вольное. Ганга обнимает, словно матушка, этот город протоками. Жители добывают медную руду, горный хрусталь. И в лавках повсюду мы видели хрустальные сосуды, даже изображения божеств. И все зажиточны, приветливы. Большинство иноверцев. Они молятся в огромном храме у реки, в котором, как говорят, свершаются разные чудеса. Жители Пяти Индий стремятся сюда попасть, дабы окунуться в быстрые воды Ганги и обрести первозданную чистоту, как они думают. Правители возвели Дом заслуг, который и принимает странников. Там есть склады, в которых хранятся запасы лекарств и еды для сирот, вдов и одиноких людей. И это знаменательно. Джанги изрек очередную мудрость, которую тут же записал наш писец Мрга-сава: «Йиихху! Исток Ганги — источник добра, клянусь зубом Будды». Только шраманера захлопал оленьими глазами, не зная, как перевести первое слово.

— Смею ли спросить, что оно означает? — проговорил он.

Джанги важно кивнул и ответил:

— Почти то же, что и Ом. Только немного жарче, суше. И если «Ом» — растекается широко, то «Йиихху» устремляется сразу ввысь.

Мы любовались волнами и струями Ганги и не могли оторваться. Джанги сказал, что испытывает неодолимое желание броситься в этот поток и уплыть в океан.

— Проще взять лодку, — возразил Пушадева.

— Но я не могу, — ответил Джанги. — Дал обет довести этого черноголового до Наланды.

— Передоверьте этот обет нам, — ответил Пушадева.

— Это повредит моей карме, — отрезал Джанги.

Нам рассказали, что там, посреди Гималаев, есть страна Суфаланацюйдало, где добывают много золота и правят женщины. Потому она называется еще Восточной Страной Женщин. Мужчины там пашут и воюют. Все ходят в мехах из-за холода.

— А я думал, — сказал простодушный Пушадева, — что все войны от мужей-правителей.

— Все войны, монах, от жадности, — возразил Джанги. — Разве жадность не свойственна женщинам?

И шраманера записал его изречение.

И мы отправились дальше, достигли города Говишана под защитой гор. Город, как ожерельем, окружен цветущими рощами и озерами. Сюда приходил Татхагата и проповедовал. Наверное, поэтому жители добры и искренни, хотя в большинстве своем иноверцы. Но истинное слово сеется и потом возрастает, и возрастает в сердцах, передаваясь от отцов и матерей потомкам. Вот почему странствующие монахи заслуживают уважения — они несут истинные слова. Примерно так рек Джанги. Получив в сопровождение писца, Джанги уже не мог слова в простоте молвить, его так и подмывало вещать. Мне забавно было наблюдать за этим. Но думаю, что старик-настоятель нарочно послал с нами этого паренька: не столько записывать какие-то там мудрости, сколько научать его. Кроме того, шраманера всюду передавал весть своего настоятеля другим настоятелям и монахам, а еще и свершал жертвы цветочные в священных местах не только от себя, но и от пославшего. Старик был все-таки еще и шутник. Так он испытывал нас. И, кажется, многоопытный Джанги попался, как говорится, на удочку… Или тоже шутил?

В любом случае все это очень разнообразило наш путь. Хотя он и без того был занимателен.

Между тем мы пришли в город Эсичидало на левом берегу Ганги. Вокруг зеленели леса, полные родников и зверей. Здесь живут мягкие люди, приверженцы Дхармы. Потому и монастырей много, а в них обитает тысяча монахов. Но есть и поклоняющиеся дэве Ишваре, которые обмазываются золой.

Мы снова переправились через Гангу и попали в страну Пилошаньна. Здесь уже мало монастырей Дхармы и монахов. И вот — нравы дикие, люди склонны к жестокости. Увидев, что шраманера что-то записывает, двое жителей потребовали, чтобы он прекратил это делать. На вопрос почему — они отвечали, что мы похожи на лазутчиков. И конечно, они имели в виду прежде всего нас с Джанги. И Джанги им отвечал следующее: «Если мы и лазутчики, то лазутчики истины и света в вашем царстве тьмы и грубости».

В ответ просто полетели камни, и Джанги попало по голове, у шраманера порвался лист и сломалась писцовая палочка. И мы поспешили прочь, прочь из этого города. Вскоре глаз Джанги затек.

— Они хотели выбить мой единственный глаз, чтобы я не видел их грехов, — бормотал Джанги, прикладывая мокрую тряпку к глазу. — Стервятники. Но я увидел своими собачьими глазами, что скоро земля здесь сотрясется и крыши рухнут.

Шраманера вырезал новую палочку для письма и записал это предсказание Джанги.

А вот в следующей стране Цзебита монастырей и монахов Дхармы уже было много: четыре и тысяча, и жители отличались хорошим нравом, склонностью к учености.

Поблизости от города большой монастырь с изображениями и статуями и тремя лестницами, по которым нисходил с небес Будда, и одна была хрустальной, другая золотой, а третья — серебряной. Будда выбрал золотую, а по другим ступали Брахма и Шакра. Говорят, эти лестницы погрузились потом в землю, а правители возвели кирпичные и каменные. Там же, во дворе монастыря, и столб Ашоки, один из многих, пурпурный, увенчанный львом.

Мы шли, задрав головы, и лев как будто тоже двигался. Говорят, если путник того достоин, лев может посмотреть на него. Но в этот раз он смотрел только на центральную лестницу. Джанги хотел обратить на нас его внимание и немного потрубить в свой конх, но я запретил ему это делать.

— Хорошо, — уступил Джанги, — но я вострублю в конх моего сердца.

Пушадева и Олененок замерли, широко открыв глаза и взирая то на черного Джанги с заплывшим глазом и шишкой на голове, то на льва. Жилы на потной шее Джанги вздулись, щеки надулись… Невольно и я стал смотреть на льва. Но его каменный взгляд был по-прежнему устремлен на ту лестницу, по которой нисходил Татхагата.

— Йиихху! — негромко возгласил Джанги. — Он посмотрел, клянусь зубом Будды.

И с радостным лицом он направился прочь. Когда мы его догнали, Пушадева спросил, что хотел сказать Джанги? Ведь лев так и не обратил своего взора на нас.

— Глупец. Как я мог своим подбитым глазом это увидеть? — вопросил Джанги.

Пушадева растерянно смотрел на него.

— Но я увидел. Все это слышали? — продолжал назидательно Джанги. — Размышляй, монах.

Пушадева пожал плечами. И мы пошли дальше.

Там было место вхождения Татхагаты в самадхи. Теперь стоит вихара — основание стены со следами стоп Татхагаты со знаками лотоса, и малые ступы. В этом месте стояла бхикшуни, женщина Утпалаварни, которая первой хотела узреть Будду, спускающегося по лестнице. А, как говорят, Субхути пребывал тогда в своей пещере и, помышляя об этом событии, нисхождении Будды после проповеди в небесном дворце, не знал, как ему поступить: спешить ли к тому месту или оставаться в пещере. И он вспомнил, как Будда говорил о пустоте дхарм и о том, что все, имеющее форму, — тело Дхармы. Значит, можно и мысленным взором увидеть дхармовое тело Будды.

И позже Будда сказал той женщине, бхикшуни, что не она первой узрела его, а был это отшельник в своей пещере Субхути.

Услышав этот рассказ от тамошнего монаха, Джанги обернулся и взглянул сквозь щелку заплывших век на Пушадеву и шраманеру.

— Теперь вы поняли меня?

И монах со шраманерой почтительно склонили головы.

— Запиши это, — обронил Джанги шраманере.

Да, Джанги начал писать свою книгу задолго до меня.

И мы шагали с нашими верблюдами и белым конем на северо-запад, отдыхали в тени деревьев, на берегу ручьев или рек, собирали милостыню, если проходили через селение, вкушали рис и плоды, иногда пили молоко. И прибыли в страну Каньякубджа…

…Ударил колокол, это был сигнал для барабана, и вот большой барабан у центральных врат Дворцового города — Чэнтяньмэнь — зазвучал, возвещающий время. И тут же барабанщики других врат подхватили сигнал, и раскаты барабанного боя полетели по всей столице. Это был Час Обезьяны.

Махакайя и не заметил, как прошло время.

Что ж, темница — неплохое место для дхьяны, для воспоминаний-рассказов… Только кто же слушатели? Махакайя озирался.

И в это время послышались шаги и дверь открылась. Служитель сказал, что принес обед. На подносе у него что-то было, но Махакайя не стал даже смотреть и напомнил, что после полудня монахи не принимают пищу. Служитель замер, пытливо взирая на него.

— Но если есть питье, то оставьте. Ведь эта вода для умываний, а не для питья? — спросил монах, кивая на большую глиняную емкость с водой и черпаком.

Служитель кивнул. Он оставил плошку с водой и ушел, заперев дверь.

Махакайя напился.

За столь короткое время он многое повидал в Дворцовом городе: залы, павильоны, галереи, дворцы, — а вот и темницу. Забавно, конечно, что за все время путешествия его ни разу никто не заключал в темницу. А оказаться в ней выпало на родине.

Сколь усложнена жизнь в Дворцовом городе. Строгости здесь на каждом шагу. Все должно действовать как совершеннейший организм. Ничего лишнего, все по расписанию. Здесь на самом деле множество людей: гвардейцы Птицы счастья, солдаты левой и правой Доблестной гвардии, солдаты левой и правой Привратной гвардии, наконец, солдаты левой и правой гвардий Нетупящихся мечей, охраняющие самого императора; слуги и работники и повара на кухне; слуги во дворцах, павильонах; работники в парках; чиновники разных рангов; лекари; архивисты и библиотекари, писцы; музыканты[395]. Как говаривали мудрецы Индий: несть числа песчинкам Ганги, которых тоже, как песчинок…

Но на первый взгляд переходы, дорожки, лужайки, парки Дворцового города казались безжизненными. Все эти люди умели оставаться незаметными. Правда, надо иметь в виду и особое устройство Дворцового города. Пространство его было огромно, но поделено стенами, строениями так, что все превращалось в какой-то бесконечный лабиринт. Одному заблудиться здесь было очень легко.

В северной части Дворцового города был Западный Внутренний Парк, где, как говорят, будто в раю разгуливают олени и павлины, живут заморские птицы и цветут яркие цветы, а пруды полны лотосов.

…Зимородок уже было туда и наладился проникнуть, но внезапно путь его резко изменился, и он стремительно понесся в другом направлении: сквозь горячие пески Большой Пустыни Текучих Песков, сквозь ледяные пики Небесных гор, сквозь марево степей Западного края, сквозь Большие Снежные Горы — в направлении к другому парку, названному Оленьим.

Глава 19

Геночка, здравствуй!

Спасибо тебе, родной, за все! И твоей сестренке Рае, надавившей на тестя. Стаса осмотрел профессор Гаранян. Правда, сам он к нам не приехал, хотя мы готовы были его доставить — светило есть светило. Но теперь Стас выездной, и мы погрузили его и коляску в авто мужа твоей сестренки и быстро доехали. Хорошо, что там есть лифт. Гарегин Георгиевич Гаранян долго обследовал Стаса. Мы со Светланой Михайловной ждали как на иголках. И профессор наконец позвал нас, попросив санитара выкатить Стаса, — это меня сразу порадовало! Ага, подумала я: мы правы, правы — что читаем ему всякие книжки и, прежде всего, разумеется, Сунь Укунчик, твои переводы «Записок о Западных странах эпохи Великой Тан». И даем ему слушать музыку по настоянию Федьки Коня. Ну, музыка это музыка, ее и коровы, говорят, понимают и улучшают надои. А вот книжки — другое дело. И профессор, шевеля кустистыми бровями и постукивая очками в золотой оправе по портсигару, прокуренным баском нам вещал. Что он сказал? Ну если в сухом остатке: фифти-фифти. Он так и сказал. Это его вердикт. Фифти-фифти. Ведь то, что Стас теперь бо́льшую часть дня смотрит — это, это, я не знаю что. Это как покорение Альп Суворовым. Раньше ведь спал, спал, спал. Или не спал, а пребывал черт-те в каком состоянии и неизвестно вообще где — в каких краях и на каких планетах. А теперь он — здесь! Ну на самом деле, кто его знает, конечно, здесь ли он. Но глаза открыты здесь. И в его глазах отражаются: я, мама, медсестра — любовница Соломоныча, сам Соломоныч с черными пышными баками и шнобелем, окно, свет лампочек и солнечный свет; а на улице, на аллее, по которой мы его катаем, отражаются и деревья, лиственницы и березы, облака даже — я это видела, не придумываю. Синее небо. А однажды промелькнула птица. И знаешь, он, кажется, ее увидел и понял. Так-то он никак не реагирует на всё: на наши рожи, слова, жесты — ни-как. То есть он смотрит — и не видит. Или видит слишком много, но не подает виду. Тавтология, да. Может, ты прав, он, как твои буддийцы, пребывает в супермедитации. Ведь насколько я поняла, бесстрастность — то, чего они все и добиваются, эти всякие йоги. Ох, завидую им. И подумываю, где бы отыскать их ячейку, чтобы вступить. Но сразу полетишь из комсомола, а там и из МАРХИ. А мне этого не хочется. У меня зреют грандиозные архитектурные проекты городов будущего. И главное, что в них будет, — лифты, лифты, лифты. Всюду! В магазинах, музеях, кинотеатрах, библиотеках. И подъемники для кресел тех, кто сам не может ходить. И в автобусах, в трамваях. Таких людей ведь уйма. И никто про них не думает — ни партия, ни правительство. Вот это будет перестройка. Город будущего — город человека, а не чиновника и всех остальных работников, более ценных и менее ценных. Чиновники-то себе устроили удобную жизнь на «Волгах». Я тараторю, прыгаю с пятого на десятое, прости.

Так вот однажды в его глазах промелькнула птица, и он ее заметил, и он о ней подумал. Это точно, Сунь Укун!

Так что светило Гарегин Георгиевич Гаранян подарил нам всем весы: фифти-фифти. Я еще перед встречей выучила назубок его имя-фамилию-отчество. И задавала вопросы без запинки. По-моему, он оценил. Он отнесся положительно к прогулкам, чтению и музыке. А то ведь Соломоныч утверждает, что это пока бесполезно. Мы спорили.

Зинаида Владимировна предлагает вообще перевезти Стаса к ней в Петровское. Мол, лес рядом. Да, у нее там просто замечательно. Светлане Михайловне очень нравится, только вот дымит Зинаидушка беломором нещадно. Да что поделаешь, фронтовая привычка. Но Стасу необходимо наблюдение врача, хотя бы и такого, как Соломоныч. На самом деле он продвинутый, читает всю зарубежную литературу по специальности. Просит меня помочь с переводом: мэм, нельзя ли? Ну, я нашла старых подружек времен ВИЙЯ. Узнав, в чем дело, одна согласилась безоговорочно, Афган — это святое. Ну для кого как. Век бы о нем не знать и не слышать.

Фифти-фифти.

А ведь сам Гарегин Георгиевич Гаранян чашу весов уже качнул в нашу сторону, попросив перед разговором санитара увезти Стаса. Как думаешь? Я думаю — да! Для чего? Чтобы беседовать с нами о нем без него! Фифти-фифти. А вдруг услышит и поймет?

Сунь Укун, твои переводы просто класс. Наконец можно узнать, как там все было на самом деле у нашего кумира, пришельца из седьмого века.

Иногда я на Стаса смотрю и чувствую, что он тоже какой-то пришелец. Может, потому и молчит, что не понимает нашего языка? Не понимает вообще нашего времени? Может, он Сюань-цзан и есть? Хотя уместнее быть ему каким-нибудь персиянином. Он же с детства ее почему-то любит, Персию. Хлебникова читал, тот в Персии бывал с революционной миссией, и у него есть персиянские стихи. Вот она, Персия, и отплатила ему. Или Афган это не Персия? Ну в любом случае, Азия. И я ее не люблю, извини, конечно.

И вот он, перс, или Сюань-цзан, явился по этой трубе, про которую ты толкуешь. И Конь тоже говорит, мол, музыкальная кротовая дыра, кротовый ход. И он хочет кротовый ход заполнить классикой. Нет уж, мы Стасу даем немного послушать спокойную эстраду: Джо Дассена, Пола Саймона и Артура Гарфанкела, оркестр Джеймса Ласта.

А Конь штудирует Шопенгауэра.

Как я понимаю, все эти выкладки, логические штурмы направлены на то, чтобы все-таки показать такую трещинку в каменных небесах материализма и вообще реализма, вот. Это я читала Роб-Грийе, недавно переведенный роман «В лабиринте». Там по городку бродит солдат с коробкой. Он кого-то ждет на перекрестках, но не может вспомнить, кого именно. В кафе выпивает стакан вина, снова блуждает по городку. Встречает все время мальчишку. А то какую-то женщину. И снова и снова петляет по улицам, холодным и мокрым, б-рр. Что происходит? Кто он такой? Ни имени, ни фамилии. Потом попадает в солдатский приют, лежит там и бредит. Но, по-моему, бред начинается с первой страницы романа. Все беспросветно и сыро. И вот только всюду он замечает трещинку — то на стене, то на потолке. И тут появляются мотоциклисты, враги, они подстреливают убегающего солдата. Того подбирают женщина и врач в меховом пальто. Но солдат умирает. А перед смертью говорит, что у него в коробке: письма и какие-то личные вещи погибшего друга, которые он и должен был передать его отцу то ли в этом городе, то ли в каком-то другом.

Свинцовый роман. И только эта трещинка как будто дает надежду. Хотя на самом деле ничего такого там и не светит — в трещинке. И может, автор ничего и не имел в виду. А вот читателю мерещится. И наверное, не всякому. А только мне.

Коробка эта… Все, что остается от солдата. Письма.

Безнадега. Лучше бы я и не читала совсем. Ведь бродил, бродил солдат этот по лабиринту, а ради чего?

И вот только за эту трещинку и цепляешься.

То же и Федькины рассуждения о музыке. Какие цитаты он присылает из Шопенгауэра: «Музыка стоит совершенно особняком от всех других искусств. Мы не видим в ней подражания, воспроизведения какой-либо идеи существ нашего мира…»[396] Ишь как завернул старик! Как будто есть какие-то существа не нашего мира. И дальше, что она велика и прекрасна, могуче воздействует на душу, глубоко понимается в качестве всеобщего языка, который превосходит даже язык наглядного мира; вот потому мы и должны видеть в ней нечто большее. Да что именно? Ох не люблю я эти недомолвки, экивоки, подмигивания. Дайте ясную конструкцию, господа-товарищи. Но Шопенгауэр, как пишет Конь, сам говорит, что его разгадка музыки недоказуема, потому что «она принимает и устанавливает отношение музыки как представления, к тому, что по существу никогда не может быть представлением, и требует, чтобы и в музыке видели копию такого оригинала, который сам непосредственно никогда не может быть представлен»[397]. Каково, а? И дальше сообщает, что должен ограничиться лишь изложением этой найденной разгадкой дивного искусства звуков, уповая на музыку, которая звучит в читателе. Мол, всё вместе, музыка и его мысль, и дадут нужный результат. То есть, по сути, это и не философское произведение, а какая-то пьеса. Но какая музыка должна звучать в памяти читателя? Опять этот Вагнер? Как он мне надоел. Так надоел, что вот пойду рано или поздно и посмотрю-послушаю. Чего уж с ним так все носятся: Шопенгауэр, Федька Конь… Это же был любимый композитор Адольфа Гэ. Ну правда, Шопенгауэр об этом еще не знал. Когда я об этом напомнила, Федька, знаешь, как возмутился. Сразу на дыбы. Мол, ты еще то же самое и про Ницше скажи. Но Федька честно написал, что у Шопенгауэра вовсе и не Вагнер за главного. Там упоминаются Гайдн, Бетховен. Философ выше оперы ставил инструменталку. У музыки свой язык, бессловесный. А слова — это уже одежки для абстракций. Такая популяризация, короче. В общем, Великий немой (не кино, а б-г, как называют это Нечто продвинутые) заговорил. То есть — на языке классической музыки. Как озаренно мне написал Конь. А что толку-то? Ведь и для этого языка нужен переводчик… Опять — перевод, перевод. Никуда не денешься. Честно тебе скажу, что иногда жалею об уходе. Все-таки там была особая атмосфера, да. И я встретила таких ребят, как вы. Тут, в МАРХИ, тоже есть всякие чудаки и заумные. Даже свои святые, тот же Ушацъ. Бабушка в деревне как услышала мое: борони меня, Ушацъ, — так сразу перекрестилась, а потом спросила, кто такой. Да кто, кто. Объяснила, что был такой студент по фамилии Ушацъ, учился до революции в Строгановке, которая размещалась в здании нашего теперешнего института, и что он всюду ставил пометки, свою фамилию. Как-то привезли новые мольберты, он ночью пробрался в мастерскую, выбрал мольберт покрепче и подписал. А наутро все пришли — глядь: на всех мольбертах написано «Ушацъ». Не помню, рассказывала я тебе эти все байки. И, сдавая экзамен, лучше его помянуть.

Но наша лингво-банда была неповторима. О ней до сих пор говорят. Даже в МАРХИ однажды кто-то вспомнил наш угарный рок-н-ролльный спектакль. Удивляюсь все-таки, как нам не запретили буржуазную музыку?

А вот эта цитата из Шопенгауэра придется тебе, Сунь Укун, по сердцу: «Невыразимо-задушевное всякой музыки — то, благодаря чему она проносится перед нами, как родной и все же далекий рай, столь понятная и все же столь необъяснимая, — это основано на том, что она воссоздает все сокровенные движения нашего существа, но вне всякой реальности и далеко от ее страданий»[398]. Ну чем тебе не нирвана?

Слушай, да Конь тебе уже и без меня наверняка все уши прожужжал этим Шопенгауэром. И Вагнером с кольцом. Но, может, он и прав насчет этого символа — кольца зла. Ярко и сильно. А как его разорвать? Что ему противопоставить?

Как разорвать молчание Стаса? Какие найти слова, чтобы он услышал их и отозвался? В каких мирах блуждает наш Бацзе?

Может, действительно дать ему послушать симфонию? Или даже прямо отвезти на концерт Вагнера? Надо что-то делать. Оставлять Стаса одного нельзя. Но он и не один ведь? Мы ведь с ним? Но — знает ли он об этом?

До свидания, Сунь Укун!

Всегда жду твоих писем из Зайсана.

Люба

Глава 20

Ударили Час Мыши. Уже было темно. Значит, закрылись ворота Дворцового города, а затем и ворота Императорского города и ворота всей столицы. И были сданы ключи от врат на хранение, а перед рассветом их снова вручат привратникам, и врата начнут отпираться, и перед временем Зайца ключи вернутся опять в хранилище.

Но зимородку ни к чему были ключи, нипочем были все замки и стражи гвардии Птицы счастья с луками, стрелами в колчанах, секирами и самострелами и ни к чему были срочные разрешения пропускного отдела Судебной части для открытия в неурочное время врат. И лучники гвардии Птицы счастья, патрулирующие лабиринты Дворцового города, а также лучники других гвардий, стоящие на постах по всей столице и шагающие по ее улицам с фонарями, не могли поразить зимородка стрелами, хотя и славились своей меткостью.

…И снова перед ним лежала страна Каньякубджа, столица царства великого Харши на Ганге с высокими стенами, башнями, в окружении густых лесов и лучезарных озер, подобных зеркалам, в которые смотрятся боги, полная всяких диковинных товаров, плодов, хлеба, драгоценностей, изваяний, картин, ковров.

Джанги бывал здесь и раньше. И эта страна ему еще раз пришлась по сердцу. Как и остальным.

Улицы там лучатся, как озера вокруг, улыбками. Жители богаты, склонны шутить и петь. Много красивых лиц. И одеяния пестры, изысканны. Дома в цветах. Ученость процветает. Монастырей много, монахов десять тысяч…

Махакайя провел рукой по лицу, как бы снимая мглу темницы в Чанъани.

«Но для кого я это продолжаю рассказывать?» — спросил он себя, устремляя взгляд во тьму. Да, он как будто снова повествует о своем путешествии. Будто его слушают монахи далекого монастыря Приносящего весну фламинго. Или — здесь, в Палатах Отдыхающего феникса. Рассказывает он и монахам здешнего монастыря, и своему брату. Просто все это — слова будущей книги, которую он хотел написать. Но напишет ли?

Как легко здесь оступиться. Слухи об этом доходили всегда. Дворец — пример неукоснительного исполнения различных предписаний, а их великое множество. И странно, что среди этих хитросплетений в расписании неотложных дел нашлось время для его историй. Но, похоже, уже все и закончилось.

Темница приняла его, а выпустит ли? Если его не удавят, то, возможно, накажут по-другому? Что ж, он готов пребывать здесь, лишь бы дозволили заниматься переводами привезенных книг и писать свою книгу.

Премудрости йоги, которыми с ним щедро делился Кесара со спутанной гривой, дали ему стойкость в принятии всего. Йогины были и в Наланде, и именно йогины Дхармы, а не Санкхьи. Но с Кесарой никто не мог сравниться. И он, в общем-то, не жаловал последователей Дхармы, но почему-то к Махакайе проникся симпатией. Возможно, потому, что монах пришел из далекой Махачины. Или из-за того, что увидел сандаловый красный посох и спросил, чей он. Махакайя ответил, что его. «А кому он принадлежал раньше?» И, услышав имя Джанги, уточнил, не одноглазый ли это шрамана? Крсна?[399] На утвердительный ответ широко улыбнулся. «Этот Посох еще жив? Еще пылит по дорогам?.. Жаль, что когда-то он не согласился стать моим учеником. У него большие способности». И попросил Махакайю рассказать о нем.

…В Наланду и шли они, проведя несколько дней в столице царства раджи Харши. В тот раз Махакайе не довелось увидеть этого великого правителя. Но уже много о нем пришлось слышать.

Когда умер отец, трон занял старший брат Харши. В это время его сестра попала в плен после поражения ее мужа, правителя страны Маукхари. На освобождение сестры Раджьяшри и отправился старший брат; нанес поражение врагу, но был предательски убит.

И тогда сановники и народ просили взять власть его. Харша пребывал в молитве перед изваянием Авалокитешвары, пока не услышал от нее наставления, и тогда он занял престол, но первые годы правил вместе с освобожденной сестрой. Воины не снимали доспехов пять и больше лет. В сражения ходили пять тысяч слонов, тысячи пеших воинов, тысячи конников. И Пять Индий им покорились. И после того Харша установил великий мир. Вышло повеление не есть мяса. Всюду возводились ступы и приюты для странников с запасами еды и лекарств. В святых местах он строил монастыри. А раз в пять лет происходит в стране мокшамахапаришад, большое собрание, посвященное мокше, сиречь — освобождению. Это необыкновенный праздник дарения украшений, денег, одеяний, съестных припасов, и в первую голову одариваются вдовы, немощные, одинокие, бедные, — так что казна пустеет и там гуляет только ветер.

Раз в году в столице устраиваются собрания шраманов из разных стран, они прибывают загодя, чтобы освоиться и подготовиться, потому что потом в течение трех-семи дней происходят настоящие сражения умов. Послушать диспуты собираются все жители. Это тоже праздник — но уже праздник дарения мудрости. Проигравшие получают насмешки и понижения, выигравшие возводятся на трон Дхармы, и им внимают правитель и остальные. Преступивших правила монашеской жизни изгоняют из страны. Проявить себя могут приверженцы разных учений. Пока не наступил сезон дождей, Харша совершает поездки по стране, хотя в провинциях сидят наместники. Налоги там необременительны: владельцы земель платят одну шестую часть урожая.

В молодости Харша был иноверцем, но благодаря сестре Раджьяшри в зрелые годы его сердцу близко стало учение Дхармы.

Четвертую часть дохода от личных земель Харша предназначает для вознаграждения ученых и литераторов. При дворе живет знаменитый Банабхатта, написавший «Харшачариту», историю Харши, и поэму «Кадамбари». И сам Харша сочиняет…

Махакайя вспомнил попугая, выкрикивавшего имена героев одной драмы Харши.

На Харшу было совершено покушение, затеянное брахманами, недовольными тем, что он оказывает много внимания учению Дхармы. Но Харша остался жив.

А все-таки иноверцы там процветают.

И словно в доказательство того они, покинув столицу, вскоре узрели храм Солнца из синего камня, покрытого затейливой резьбой, а рядом другой большой храм Махешвары, такого же небесного цвета, богатый и прекрасный. И в каждом храме по тысяче прислужников, и днем и ночью там слышны песнопения и музыка.

Неподалеку на южном берегу Ганги ступа, построенная Ашокой. Татхагата там учил о непостоянстве и нечистоте тела…

И сейчас Махакайя ощутил с новой силой всю справедливость этого поучения. Тело и темница слились в одно целое. Но кто в нем пребывал? Монах с именем? Это всего лишь наименования, слова. Ведь «я» этого монаха призрачно, иллюзорно, словно дуновение ветерка: фью… Слово — лишь звук. Звук как флажок для слова. Но что такое слово? Соседство букв. Оно может быть любым. Также и дхармы, из потока которых все и состоит. Флажками люди пометили всё в мире. И как-то договорились это учитывать. Слова зависят от людей. Люди зависят от слов. Разве это не зыбкая связь, не зыбкая основа? Нет ничего, что не было бы пратитья самутпада, то есть причинно-зависимым. Все имеет причину, все зависит от чего-то. Так учил Нагарджуна, один из первых настоятелей Наланды. Он учил о том, что нет ни единой дхармы, которая бы не была причинно обусловленной. Нет ни одной дхармы, которая бы обладала свабхавой — своебытием. У каждой дхармы отсутствует «я». Они пустотны. Пустотен и набор дхарм, находящийся сейчас здесь. И все слова бессильны.

Может быть, это не темница монаха Махакайи, а того несчастного по имени Шкух Клемх? По сути, все мы в темнице. И как же из нее выбраться?

Только обретя понимание всего и достигнув состояния Будды…

«Но и это — слова, — вдруг подумал монах. — И я снова в плену слов. И меня снова манит иллюзия найти такое слово, или два слова, или больше — которые даруют свободу, за которые можно ухватиться, как за ноги птиц, взлетающих после отдыха с болотца. Пусть это будут вообще бессмысленные звуки. Такие же бессмысленные, как голоса птиц. Может, только таким звучаниям это и дано. И разве не это — спасительные слова — я надеюсь отыскать в привезенных книгах?»

Но почему-то на предельные вопросы Будда предпочитал молчание.

Были безответные вопросы и у Кесары, но когда Махакайя настаивал на ответе, он говорил так: «Некоторые вопросы надо рассекать мечом и на одну часть отвечать да, на другую — нет. Например, является ли человеческая форма рождения лучшей? Если сравнивать с животными, то — да. Но если сравнивать с богами и риши, то нет. И есть вопросы безответные. Имеет ли конец круг сансары не для достигших освобождения, но для всех вообще? И тут лучшим ответом будет молчание».

Нагарджуна все же хотел нарушить молчание о многом. Он написал книгу, которая называется «О том, что Вишну не мог сотворить мир». В ней мудрец продолжает свои рассуждения об отсутствии у всего своебытия, о том, что все имеет причину, — значит, и весь мир. Говорят, эта причина — Творец. Хорошо, пусть так. Но тогда и Творец должен иметь причину. Но тут почему-то все пресекается. Далее — нет причин, вообще нет ничего.

Если что-то сотворяется — значит, для чего-то. Значит, в этом есть надобность. Но какая надобность есть у Творца, если это Предельная полнота? Разве может быть какая-то недостача у Предельной полноты? Тогда это не Предельная полнота.

И как мир мог возникнуть из ничего?

Но все же Кесара давал ответ на вопрос о Творце Вселенной — это Изначально Совершенный, Ишвара. Но Махакайя уже изучал «Абхидхармакошу» Васубандху и потому возражал, что если бы Вселенная возникла из одной причины, пусть эта причина носит наименование Ишвара, тогда она возникла бы одновременно, а не последовательно. А последовательность говорит о том, что у Ишвары на разных этапах возникали различные желания, но и они должны быть одновременны, а это не так. Значит, Ишвара не единственная причина. А вот если сказать, что цепь причин непрерывна и безначальна, — тогда Махакайя согласен с таким утверждением, это не противоречит учению Будды.

«И какова цель Ишвары, ответь Кесара?.. Повергнуть все живые существа в череду страданий?.. Знаешь, что по этому поводу воскликнул Васубандху? Почтение такому Ишваре! Не его ли восхваляют в „Шатарудрии“ так: тот, кто сжигает дотла, кто яростен, кто свиреп, кто могуществен, кто пожирает мясо, кровь и костный мозг?!» — «У тебя, Харидхар[400], — отвечал Кесара спокойно, — в твоей черепной коробке есть полость, в которой должно появляться яркое свечение при сосредоточении на мысли о Творце. И затем возникает озарение и наступает всеведение. Если пустота твоей черепной коробки остается темной и ничем не заполненной, то значит, что ты еще не достиг нужной ступени. Ишвара не может быть увиден с помощью представления об Ишваре. Этого мало. Есть четыре йогина. Первый — тот, кто избрал лучший образ жизни. Второй — тот, кто находится на сладостной ступени, третий — наделенный светом мудрости, четвертый — вышедший за пределы. Ты, Харидхар, еще только на первой степени, для тебя свет мудрости лишь появился».

Нет, Кесара так и не сумел убедить его за все время пребывания в Наланде, что у этой сансары с музыкой воплей, стенаний и скрежета зубов и мечей есть благой Творец. Хотя Махакайя и научился наполнять полость в черепной коробке светом, как глиняную плошку светильника маслом.

Кесара все-таки дал ему много.

Барабан возвестил время Быка.

…И мы переправились через Гангу и пошли на юг, в страну Аюйто, утопающую в цветах, тучную хлебами и плодами, с людьми добрыми и внимательными, почитающими ученость и искусства. В ста монастырях три тысячи монахов. Но самый знаменитый монастырь — древний, тот, в котором создавал свои труды Васубандху. Мы побывали в зале среди руин, в котором когда-то звучали поучения этого мудреца, а сейчас лишь пересвистывались птицы и по камням пробегали ящерицы.

— Что говорил Васубандху? — спросил Джанги, стоя посреди этого зала без крыши, и солнечные лучи скользили по его черной голове.

Я хотел ответить, хотя тогда и не все еще знал его труды, но Джанги сам ответил:

— Истинно только одно: причина всего — виджняна[401]. Как причина того, что все это — эти руины, ящерок, и Олененка, и Пушадеву, а также Черную голову, — видит мой единственный глаз, клянусь зубом Будды.

И он остановил величественным жестом шраманеру Олененка.

— Не записывай. Это изречение не Воина Путника, а того, кто проповедовал здесь, в этих стенах, — сказал Джанги.

И сейчас, в темнице Дворцового города в Чанъани, Махакайя с удовольствием вспомнил эту мысль, она явилась ответом на его безответные недавние вопросы.

…А очень скоро мы подошли и к другому древнему монастырю в роще деревьев амра, в котором уже мудрец Асанга, старший брат Васубандху, наставлял всех и создавал свои труды и прежде всего — прежде всего книгу, которая и была моей путеводной звездой, — «Йогачарабхуми-шастру». За ней я и пришел сюда.

И сердце мое преисполнилось радостью и благоговением.

Монах показал нам Зал Принесения Известий Асанге. Именно в этом Зале однажды, когда Асанга ночью читал ученикам проповедь, погасли светильники, а потом вспыхнуло сияние. Как говорят, младшему брату явился уже умерший старший, обещавший после кончины дать какой-либо знак. Но прошло уже полгода, а никакого знамения так и не было. И наконец это произошло.

— Не произойдет ли и сейчас что-нибудь такое? — простодушно вопросил Пушадева.

— Почему что-то должно случиться? — поинтересовался местный монах.

Пушадева указал на меня и сказал, что я пришел издалека за книгой Асанги.

Монах засмеялся.

— Мало ли сюда приходит монахов!

— Ты зря смеешься, — заявил Джанги. — То, что этот монах не испекся в Большой Пустыне Текучих Песков, не заледенел в Небесных и Больших Снежных Горах, не утоп в реке Фочу и в реках Инду и Ганге, не застрял в Железных Вратах, не сложил свою черную голову в пещере Тени Будды под ударами разбойников — и стоит здесь, в зале, где проповедовал Асанга, написавший ту самую книгу, ради которой монах и выступил в путь, — разве это не знак?

— Знак чего? — спросил монах.

— Знак избранничества, клянусь зубом Будды, — ответил Джанги. — И отныне я буду называть его Варах[402].

И мы пошли дальше, провожаемые долгим взглядом того монаха. Олененок и Пушадева, кажется, окончательно убедились, что посланы с нами не зря. Ведь я ненароком слышал, как они толковали на этот счет, выражая свои сомнения и полагая, что монах и настоятель, отправившие их в путь, просто выстарились и впали в сумасбродство преклонных лет.

Еще дальше было новое знаменательное место — в древнем монастыре на северном берегу Ганги, где встретились братья Асанга и Васубандху, пришедший из Северной Индии и пренебрегавший Махаяной. Но уже ночью он услышал в этом монастыре чтение сутры, и его настигло прозрение. И так велико было его раскаяние, что он схватил нож и хотел тут же отрезать себе язык, поносивший Махаяну. Да явившийся Асанга удержал его, сказав, что лучше теперь этим языком славить учение. Так и случилось потом. Больше ста шастр «большой колесницы» было создано Васубандхой. И многие из них он читал вслух монахам.

Малая колесница и большая, а уже двинулась в путь и третья колесница — Алмазная. И позже мне довелось повстречаться с ее колесничими.

Ну а тем временем мы переправились через Гангу и вошли в земли Хаямукха, в которых достаточно монастырей и монахов «малой колесницы», а также живут иноверцы. Здесь бывал Татхагата, в ступе из синего камня хранятся его волосы и ногти. В монастыре поблизости от статуи Будды, каменные прекрасные строения возвышаются всюду.

Страна Праяга на острове меж двумя реками. Хотя монастырей здесь только два и монахов совсем мало, а храмов дэвов, наоборот, множество, нравы жителей приятны. Но поступки не всегда разумны. Есть храм дэвов, изрядно украшенный, в нем творятся всякие чудеса, кто жертвует одну золотую монетку, получает потом заслуг на тысячу; а ежели покончить в нем жизнь, то и того больше будет заслуг на небесах. И перед входом под древним древом с густой раскидистой кроной валяются кости этих неблагоразумных людей. Печальное зрелище!

И мы видели, как туда пришел один человек, по виду брахман, молодой, статный. И он забрался на древо, чтобы кинуться вниз и сломать себе шею. А внизу просили и стенали его близкие, заламывала руки черноокая жена с растрепанными волосами, плакали мальчик и девочка, старуха мать. Но гордец был непреклонен.

— Учитель Варах, — обратился ко мне Олененок, — неужели он совершит это?

Я молчал.

— И мы ничего не сделаем? — снова спросил он, расширяя свои и без того большие глаза.

— Как это не сделаем, — возразил Джанги и велел ему доставать палатку из вьюка.

Джанги схватил палатку и, увлекая нас, устремился к древу. И только мы успели растянуть палатку, и некоторые из пришедших тоже ухватились за ее края, как брахман, ломая ветви, рухнул вниз. Ткань выдержала это обрушение, и брахман только слегка ушибся и разодрал ухо. И он возопил. Мы думали, что от боли. Но нет. Он сетовал на нас, лишивших его небесного блаженства, ведь дэвы уже так сладко пели в вышине, призывая его.

— Лечи ухо, — сказал ему Джанги, — и, может, услышишь песнь истины.

Брахман разозлился и велел слугам схватить нас, но те лишь окружили нас, отвели в сторону и, с поклоном поблагодарив, отпустили. Более того: через некоторое время нас нагнал слуга и, снова благодаря, передал золотые монеты от супруги того брахмана. Джанги не пожелал их брать. Не взял и я. Но Пушадева со вздохом протянул руку и забрал их, сказав, что путь неблизкий и золото нам пригодится.

А Джанги остановил уже собравшегося уходить слугу и сказал ему следующее:

— Так вот, юноша, наше поучение. Спасение любой жизни и есть золотая монета, которую мы всегда жертвуем. И она нам возвращается сторицей. Ты сам это видел и скажи о том всем.

Олененок сел обочь дороги и, достав письменные принадлежности, стал записывать речение Джанги.

А вышли мы, оказывается, на знаменательное место у слияния двух рек, покрытое мельчайшим нежным золотистым песком и называемое Полем Великих Даров. Сюда и приносят разные драгоценности, богатые дары слуги Харши раз в пять лет, и за ними являются нуждающиеся: монахи, нищие, больные, вдовы, сироты.

— Ну что я говорил? — спросил Джанги, сверкая своим глазом. — С этим монахом, — и он указал на меня, — знак следует за знаком. Запиши, шраманера, его истинное имя: Варах.

Выйдя из города, мы вскоре оказались среди густых благоуханных лесов. И только обрадовались, как услышали топот и хруст ветвей. Кто-то приближался к нашему каравану. Мы остолбенели. И вот из зарослей выломился молодой слон. Неизвестно, что послужило причиной его яростного бега, — может, укус змеи, или стрела охотника, или что-то еще, но вид его был угрожающ, словно это мы и были причиной его ярости. Увидев нас, он задрал хобот и вострубил, мотая головой. Тогда Джанги выхватил свою раковину.

— Не делай этого! — успел крикнуть я.

Джанги замер с поднесенной ко рту раковиной.

Все происходило слишком быстро. Это и есть настоящее, оно доступно именно в такие мгновения, ибо в них, кратких мигах, сосредоточивается вся вселенная, пространство, миры, история — все вмещается в миг, как океан в каплю.

Двоюродный брат Будды Девадатта, завидовавший ему и пытавшийся уже убить его, сбросив валун со скалы, однажды напоил слона вином и напустил его на Татхагату, мирно шедшего со своим любимым учеником и тоже двоюродным братом Анандой. И что же случилось? Ананда загородил собой Татхагату и не слушался его призывов уйти. Но слон не растоптал его, потому что Татхагата заставил землю под ним убегать назад, а потом наконец направил на слона метту, дружелюбие, и слон успокоился.

Вспомнил ли я тогда об этом?

И вот уже кшана сменилась другой кшаной. И в ней, как в увеличенной прозрачной капле, слон начал расти с топотом, он мчался на нас, небольшую группу людей и животных, и в следующей кшане, как в увеличенной капле, заржал и встал на дыбы Бэйхай. Олененок схватил его за поводья, но конь рванулся прочь и побежал, Олененок за ним, слон — уже в следующей капле-кшане повернул башку с огромными налитыми кровью глазами в сторону убегающих и тут же перескочил в другую каплю-кшану и погнался за конем и юношей; и они переметнулись в следующую кшану, в которой разъяренный слон уже настигал их, но конь бросился дальше, в другую кшану, а юноша в иную, их кшаны разделились, и слон совершил рывок, и настиг юношу в его кшане, и тут же сбил его с ног, и начал катать, стараясь поддеть и проткнуть бивнями; тогда Джанги вострубил в своей кшане, и слон поднял голову, размахивая ушами, увидел трубящего и побежал; Джанги рванулся в следующую кшану, слон — туда же; и тут Пушадева погнал вперед одного верблюда, и кшана верблюда оказалась на пути кшаны слона, столкнулись, и возникла их совместная кшана, в которой слон уже преследовал убегающего верблюда; кшана верблюда и слона с хрустом вломилась в лес; и дальше уже мы слышали только рев слона, храп верблюда и треск веток, а потом все стихло.

И на самом деле все это была одна кшана.

Мы замерли.

Потом Джанги поспешил к лежащему шраманере. Тот был жив, но истекал кровью. Надо было вернуться в город. Да как довезти юношу?

Джанги сказал, что надо перевязать раны, а он на лошади и с верблюдом поскачет в город за лекарем. Так и поступили. Шраманера держался молодцом. Лежал молча, вперив взгляд в крону дерева.

Пушадева отыскал за деревьями воду, чтобы обмыть раны. Но как туда донести шраманеру? И он тогда намочил материю и осторожно начал отирать окровавленное лицо. Я спросил, не хочет ли он пить. Шраманера едва заметно отрицательно повел головой. Я пошел за Бэйхаем, вытянул руку и подозвал его. Конь раздувал ноздри, сверкал белками глаз. По его коже пробегала дрожь. Оглаживая шею, щеки, я пытался успокоить его. Конь косил глаза в ту сторону, где скрылись слон и верблюд. Что случилось с бедным двугорбым животным?

С Бэйхаем я вернулся к Пушадеве и шраманере. Пушадева читал негромко мантру:

«Ом! Гате, гате, парагате, парасамгате, бодхи. Сваха!

Ом! О уводящее за пределы, переводящее за пределы пределов, ведущее за пределы пределов запредельного, пробуждение. Славься!»

Что еще может монах противопоставить страданию в этом мире? Если шраманере суждено уйти, то пусть слова мантры вдохновят его. Да, так. Это простоватый Пушадева читал самую нужную в этот момент — в эту кшану — мантру.

А кшаны следовал друг за другом, как сбегающие по карнизу бытия капли: одна за другой, одна за другой, безостановочно. И трудно было сказать, касались ли они несчастного. Скорее всего, он пребывал вообще вне кшан. Но разве это возможно?

Наконец послышался звук раковины, которым Джанги извещал о своем возвращении, и это сперва мне не понравилось, показавшись опасным, но, увидев просветлевшее лицо Пушадевы, а потом и шраманеры, я понял, что Джанги все сделал правильно. И вот среди деревьев показалась повозка, ее влек верблюд, а Джанги восседал на моем коне. В повозке был лекарь, еще молодой, в темно-красном халате и таком же тюрбане. Мы приветствовали его, когда он легко соскочил с повозки и быстро подошел к лежавшему шраманере. Осмотрев его и ощупав, лекарь покачал головой и сказал, что у юноши сломаны ребра и пальцы на одной ноге и выбиты зубы. Рану на боку он может прямо сейчас зашить. Но ему нужна вода. А бурдюки с водой были на убежавшем верблюде. Пушадева сказал, что обнаружил тут неподалеку источник. Лекарь помог шраманере лечь на повозку с ворохом чистой зеленой травы, и мы все переместились к деревьям, из-под которых вытекал источник. Лекарь велел Пушадеве отгонять мух. Он снял рваную кашаю со шраманеры, велел мне острогать чисто палочку и дал ее шраманере зажать зубами; в его ловких быстрых руках с длинными пальцами появилась игла с ниткой, и ею он принялся стягивать края раны на боку юноши. Тот не выдержал и замычал, как теленок. Эта его кшана была доверху наполнена страданием, как тугой рыбий пузырь. Говорят, пузырь нужен рыбам, чтобы находиться на определенной глубине. Страдание тоже помогает нашему плаванию — туда, где его нет. Зачем же любому богу нужно было сотворять этот мир, наполненный, как рыбий пузырь, страданием? Если цель всего живого — избавление от страдания. Или ради этого труда избавления? Но не слишком ли высока цена? Хотя и награда велика.

Лекарь закончил и отрезал блеснувшим в солнце ножом нитку, вымыл руки, иглу. Шраманера разжал зубы, но палочка так и оставалась во рту, пока я осторожно не вынул ее. А шраманера лежал с плотно закрытыми глазами. Я посмотрел на лекаря. Он обнажил зубы в улыбке и сказал, что все в порядке.

И мы вернулись в город.

Глава 21

Шраманера был молод, и молодость брала свое, рана не загноилась и быстро заживала; но костям нужно было время, чтобы прочно срастись. И мы оставили его в монастыре, заплатив настоятелю теми золотыми, что в этом городе и получили, а также заплатили и лекарю и двинулись дальше. Записи, которые вел шраманера, Джанги не взял, пожелав ему сыскать нового наставника, чьи изречения и поступки будут столь же выразительны. На что шраманера ответил обещанием побыстрее выздороветь и непременно нагнать нас. Он просил назвать города и страны, через которые мы собираемся пройти. В последний момент и Пушадева решил остаться. Хотя ему и хотелось сопровождать нас, но ведь настоятель отпускал его в путь именно вместе с шраманерой. Как же он вернется без него? Шраманера снова сказал, что обязательно нагонит нас. Но Пушадева отвечал, что хотя наш путь и нацелен на Четыре Места, в дороге всякое может случиться и никто не знает точно, когда мы туда попадем. Да и с самим шраманерой неизвестно что может приключиться.

И мы распрощались с ними и выступили в дорогу, но теперь уже с большой толпой идущих по своей надобности людей: одни были купцами с товарами, другие паломники; двое чиновников со слугами. Только так и ходят через эти леса, объяснили нам. Кроме диких слонов путникам здесь досаждают и тигры. «Досаждают», — звери просто набрасываются и уволакивают жертвы в дебри.

И толпа шла через леса с грохотом и звоном, да, в два барабана колотили барабанщики и днем и ночью, не давая спать, и били в гонги. Это были кшаны, наполненные буханьем и трезвоном, криками ослов и погонщиков, ржаньем лошадей. И звери не выходили к нам.

По ночам лагерь окружали костры.

Сидя у костра, Джанги и завел речь о случившемся. Он напомнил такую же почти историю с пьяным слоном Девадатты. В самом деле, эти истории были похожи. Но как разительно отличаются их завершения.

— Что ты, Варах, думаешь об этом?

— Что именно тебя волнует, Джанги? — переспросил я, глядя на языки пламени, на фигуры людей и животных.

— Меня волнует, — сказал Джанги, морща толстый нос от жара и заслоняясь рукой, — меня волнует множество чудес, случившихся не со мной. И не с этим, например, шраманерой Олененком… Нет, нет, — поспешно добавил он, отмахиваясь от жара, — я знаю, что слону Девадатты противостояли сам Будда и его любимый ученик бодисатва Ананда, а не какие-то шраманера и шраманы. — И тут он отнял руку от лица и прямо вперил свой глаз в Махакайю. — Ответь, Варах, прямо: веришь ли ты во все эти чудеса?

— Я об этом давно размышляю… Но всегда нахожу именно такое объяснение, которое и пришло на ум тебе, Джанги. А в этот раз… такое объяснение показалось мне, недостойному, слабым, — ответил я честно.

— Неубедительным? — уточнил Джанги.

— Да.

— Йиихху! — воскликнул Джанги, прихлопывая ладонями по коленям. — Я так и знал, Варах! — И он наставил указательный палец на меня. — Оставь сомнения, шрамана. И подумай, вот о чем. Не Ананда ли твой шраманера?

— Но…

— Да! — воскликнул он жарко. — А ты Будда, клянусь его зубом! Разве не каждый из нас Будда?

Я знал эту мысль, но сейчас смутился.

— Все просто. Смотри, Варах: мы все живы. Разве это не чудо?

Я хотел напомнить о верблюде, но Джанги меня перебил:

— Верблюд или жив, или уже переродился человеком. В чем причина несчастья шраманеры? Только в том, что ты, Варах, еще недостаточно Будда. Как и я или Пушадева. Дай проявиться Будде вполне! Разве не таково требование Дхармы? — Он остановил меня движением ладони. — Постой. Скажу дальше. Если бы ты был еще менее Буддой, то у шраманеры были бы сломаны все ребра и расплющена голова. Если бы ты, Варах, был еще менее Буддой, то и Пушадева, и я, и сам ты были бы покалечены и растоптаны. Что ты скажешь на это?

И мне нечего было сказать.

Пройдя благополучно на этот раз дремучие леса, мы оказались в стране Каушамби и узрели в древнем дворце статую Будды из сандалового дерева, ее поставил царь Удаяна, и многие правители хотели ее заполучить, и тогда ваятелям разрешили делать копии.

Джанги потряс своим сандаловым посохом и сказал, что и у него имеется копия! И я ни на мгновение не усомнился в его правоте. Красноватое дерево его посоха лучилось тем же светом, что и статуя. И суть всех странствий этого посоха была дхармовой.

Мы видели двухъярусную башню, в которой обитал когда-то — на самом верху, в келье — Васубандху. А дальше от монастыря нашли руины, служившие некогда приютом для Асанги, написавшего здесь продолжение «Йогачарабхуми-шастры» — «Восхваление святого учения», и настоятель подарил мне этот труд.

В былые времена царь этой страны велел устроить диспут между мудрым иноверцем, написавшим книгу, порочащую учение Будды, и приверженцами Дхармы, чтобы определить победителя: мудрец проиграет, тогда ему отрежут язык, а если приверженцы Дхармы — тогда начнется разрушение всех монастырей. Противостоять мудрецу вызвался молодой монах Дхармапала, с тем чтобы в случае его поражения всё списали на его юные лета. Но он блестяще выиграл словесное сражение, и мудрец хотел отрезать язык, да монах остановил его, предложив просто принять Дхарму. Там и возвели ступу Укрощение Иноверца Дхармапалой. Правда, ступа уже обрушилась. Но нерушима память о юном Дхармапале.

В стране Вишакха Джанги попросил показать нам одно древо, выросшее из веточки, которой Будда прочистил зубы, — и с тех пор выросшее из нее древо не становится ни больше, ни меньше, хотя все идут сюда и ломают ветки для чистки зубов.

— Сломаем и мы! — воскликнул Джанги, протягивая руку к ветке. — Чтобы наши зубы и речи были всегда чисты, клянусь зубом Будды!

И мы с благоговением чистили зубы после вкушения пищи этими веточками. Разве для того, чтобы это свершить, не стоило так долго шагать по земле, переправляться через реки? И никакого иного смысла и никакой иной цели уже и не нужно для странствия. Просто прийти в страну Вишакха, где много хлеба и цветов, среди трав лежат руины, а рощи отражаются в водах озер, — и почистить зубы.

…И испить воды в колодце соседней страны Шравасти, где проповедовал Татхагата и пил воду. Царь Ашока построил в честь этого ступу, и ступа эта то курится благовониями, то источает небесную музыку.

— Ты чуешь? Слышишь, Варах? — вопросил Джанги.

И когда я в ответ отрицательно покачал головой, он горестно покивал, провел сильными пальцами по своей черной лысине и сказал, что, значит, сейчас я менее Будда.

Мы еще пробыли там, стараясь изо всех сил уловить благовония и музыку, но тщетно. Зато в Саду Джетты Джанги сразу почуял запах, как он заявил, распутной женщины. Но вокруг не было ни души. Я сказал об этом Джанги. Джанги усмехнулся.

— Варах, в свое время иноверцы, решив оклеветать Учителя, убили распутницу и, закопав ее здесь, объявили, что с ней он и согрешил, а потом убил. Об этом они и объявили во всеуслышанье.

— И что же? — спросил я, не знавший это истории.

Джанги обратил лицо к небесам.

— «Клевета!» — так пропели небеса. Имя Татхагаты было очищено… А запах… — большой нос Джанги заходил ходуном, — а запах остался.

— Глупости, это пахнет землей и листьями.

— Запах женщины и есть.

— Но не распутницы?

— Смерть смыла с нее все грехи. Как и дожди омывают всю скверну земную.

И там есть вихара со статуей сидящего Будды, а к востоку подальше храм дэвов, и вот утром встает солнце и тень от храма так и не дотягивается до вихары, а когда солнце на западе — тень от вихары полностью покрывает храм иноверцев. Узнав об этом, Джанги предложил остаться и наблюдать живое чудо. Мы так и поступили. И вечером Джанги воскликнул:

— Она растет, клянусь зубом Будды!

Я посмотрел. Действительно, тень от вихары медленно ползла по земле, по кустам и цветам с пчелами и шмелями, мухами и бабочками, по деревьям с поющими птицами, она ширилась, как туча, надвигаясь на храм иноверцев. И это была благостная туча, полная Дхармы.

Наконец Джанги хлопнул в большие ладони и снова воскликнул:

— Так и есть! Свершилось!

Тень вихары полностью охватила храм дэвов.

— Значит, не зря ей дали название Вихара, Покрывающая Тенью, — сказал Джанги. — И ведь именно здесь Татхагата состязался в диспуте с иноверцами, и они были повержены.

Ночью над вихарой и храмом дэвов горели звезды. Но утром восход был смазан облачной пеленой, и мы так и не увидели вторую часть представления. Нам не хотелось задерживаться здесь еще на ночь.

И мы пошли дальше. Мы шагали на восток, потом свернули на юг и оказались в месте под названием Возвращение Войска. Когда-то царь Вирудхака шел, пылая злобой, чтобы отомстить оскорбившему его роду шакьев, но увидел сидящего под высохшим древом Будду. Царь сошел с колесницы и спросил, почему тот сидит под пустым древом, не дающим тени? И Татхагата отвечал, что его род и есть ветви и листья, и если род будет истреблен, то и тень, защищающая от палящего солнца, исчезнет, — так он прозревает будущее. И царь смутился и повернул войско назад.

Этот царь был рожден женщиной низкого происхождения, чем однажды его и попрекнули люди рода шакья.

— В юности, — сказал Джанги, — зависть и обида терзали мое сердечко, ох — да. Клянусь зубом Будды, я был таков. Пока мой наставник не показал мне однажды запаршивевшую вшивую собаку, которая яростно чесалась, а потом поросенка в коросте, который тоже изо всей силы скребся то одним, то другим боком о кору дерева. И наставник сказал, что я подобен им, паршивой собаке и шелудивому поросенку, и обиды никогда не сойдут с моей шкуры, если я не приму сердцем строфы «Дхаммапады» — вот они: «Он оскорбил меня, он ударил меня, он одержал верх надо мной, он обобрал меня. У тех, кто таит в себе такие мысли, ненависть не прекращается. Он оскорбил меня, он ударил меня, он одержал верх надо мной, он обобрал меня. У тех, кто не таит в себе таких мыслей, ненависть прекращается. Ибо никогда в этом мире ненависть не прекращается ненавистью, но отсутствием ненависти прекращается она. Вот извечная дхамма». — Джанги набрал воздуха, с силой выдохнул и продолжал: — И цари подобны паршивым собакам и шелудивым поросятам. Обидчивый царь чешется о кору, чешется… Хуже, когда и целый народ начинает расчесывать свою паршу. Тогда и начинаются войны. И древо народа облетает, как то сухое дерево. И нет под ним тени. Небось и твой император воюет?

Я вынужден был ответить утвердительно.

— Что ж, — сказал Джанги, — когда ты вернешься на родину с караваном книг, может, это остудит его пыл… Как этот ветер, — вспомнил Джанги наш разговор, когда мы оставили место Возвращения Войска и пришли в Рощу Обретения Зрения и узнали ее историю от маленького сухонького монаха с птичьим лицом.

История такова. В этой стране когда-то бесчинствовала шайка разбойников, и царь, отец Вирудхаки, окружил их и пленил, велел всех ослепить, и с тех пор они бродили толпой, стеная и мучаясь, пока один отшельник не посоветовал им обратить свои мольбы к Будде, что те и сделали. И Татхагата услышал их стенания, пребывая поблизости. Исполнившись милосердия к несчастным заблудшим, он окликнул чистый ветер из Снежных Гор, Гималаев, и ветер потек с белоснежных вершин, устремился по горным лугам и сосновым ущельям, цветущим долинам, набираясь целебной силы, достиг сего места и наполнил чаши глазниц этих грязных и оборванных слепцов, и они прозрели и сразу увидели Почитаемого в Мире. Все как один обрели просветление, побросали свои посохи и ушли. Посохи так и торчали в земле — пока не проросли. И загустела здесь Роща Обретения Зрения.

Я внимательно взглянул на Джанги, на его заросшую кожей чашу выклеванного глаза, не зная, предлагать ли остановку на ночь в этом месте — или нет? Не хотелось бы заставлять печалиться этого пожилого странного человека. Вместо меня это сделал тот монах с птичьим лицом. Он так и сказал:

— Останьтесь здесь. В Рощу Обретения Зрения за этим и приходят.

Джанги слушал его, склонив голову и опершись на свой посох. Позади жевал губами наш верблюд, еще дальше мой верный Бэйхай хлестал себя хвостом и прядал ушами, сгоняя мух.

— И моя глазница прорастет зрением, как посох разбойника? — глухо спросил Джанги.

— Иные обретают здесь зрение, — прочирикал подвижный монах с птичьим лицом, быстро оглядывая нас маленькими черными глазками.

Казалось, еще немного — и он хлопнет руками по бокам да и вспорхнет.

— Хорошо, — согласился Джанги.

Прямо в Роще Обретения Зрения останавливаться было нельзя, да и лучшее место для ночлега было совсем рядом, в монастыре, куда нас привел монах с птичьим лицом, его и звали Мрга, что означает Птица. Нашим четвероногим спутникам настоятель любезно позволил пастись на лугу у реки. Время настало послеполуденное, и вкушать пищу уже было поздно. Мы просто напились воды и устроились в саду в окружении монахов, чтобы поговорить о нашем странствии. Мой путь из Поднебесной в Индию и обратно — это бесконечное повествование. Порой мне казалось, что я уже и не живой человек, а некий набор буковок, звуков. И кто-то пишет их, произносит, помещая «меня» в особый род пространства, именуемый акашей. Кто-то в будущем. То есть «я» для него — в прошлом. И ему уже все известно. Это как воспоминание прошлых воплощений. Но порой мне кажется, что это «я» сам прозреваю свои будущие воплощения. Но все очень смутно. И как будто думаю и говорю на неизвестном языке.

А мое настоящее? Здесь, в темнице Чанъани? Или где-то еще? Точное время и место?

Подобное состояние охватывало меня то в пустыне, то посреди гор или дремучего леса, у великой реки, отражающей звезды. И «я» терялся, не понимая, в каком из миров Будды, в какой из мыслимых Татхагатой земель нахожусь? Ведь может быть и так. Полей Будды, то есть мыслимых земель, земель, созданных его волей множество. Проникнуть туда можно, сосредоточившись. И мне дано пройти одну из них, одно из полей Будды. Правда, наименования здесь понятны не только мне, последователю Дхармы, но и последователю Дао или Шивы. И мы одинаково воспринимаем многие вещи, события. Возможно ли это в одном из полей?

И когда «я» погрузился в созерцание уже поздно вечером, оставшись один в келье, — а Джанги ушел с позволения настоятеля в Рощу, чтобы провести там ночь в ожидании мягкого целебного ветра Гималаев, — мне дано было постигнуть простую истину: в полях Будды все возможно.

Тогда и чаша глазницы Джанги может наполниться зрением?

Глава 22

Ночью в мою келью остро и ясно заглянул Небесный Волк, и вода в глиняной чаше серебристо-сине задрожала, как будто потревоженная чьим-то дыханием. Я завороженно смотрел… Приближение к месту рождения и просветления и первой проповеди Татхагаты наполняло меня волнением. Уже давно мы встречали его следы. Это были путеводные знаки для странников. Не могу сказать, что я был свидетелем каких-то чудес в своей жизни. Трезвый, ясный ум — основа основ, учил Татхагата. И я пытался им овладеть. Но всегда было нечто — обжигающе яркое… Точнее не определить. Это подобно языку чистого пламени, зачастую холодного, но всегда прекрасного. И в нем хотелось полностью сгореть. И порою это как будто и происходило, и все исчезало, вся скверна, свойственная любой жизни, любому телу, любому сознанию. И это было подобно чуду наяву. Оно и манило…

А что же будет с Джанги?

Я сидел на своем лежаке и читал мантры, созерцая зрак Небесного Волка.

И хотел узреть его в глазнице Джанги.

Настало утро.

Джанги вернулся. Он выглядел усталым. Глазница его была по-прежнему пустой. Он хотел что-то сказать, что-то насмешливое, но увидел глиняную чашу и протянул руку, взял ее, медленно поднес к губам и осушил. Некоторое время он молчал, склонив голову и как будто к чему-то прислушиваясь. А потом поднял голову и посмотрел на меня. И мне показалось, что в келье прозвучали какие-то слова, хотя он и не открывал рта.

Мы смотрели друг на друга и молчали.

Так ничего и не сказав, он лег и тут же уснул.

Во второй половине дня Джанги проснулся и засобирался. Пришедший к нам Мрга быстро оглядел смятое поздним сном лицо Джанги и проговорил:

— Эта ночь была безветренной.

— Останемся, Джанги, — предложил я.

Но тот покачал головой, провел по ней пятерней.

— Уходим, Варах. Ветер Гималаев всюду веет. И где-то над вершинами реет тот хищник с моим глазом.

— Я пойду с вами, — неожиданно чирикнул Мрга.

Мы воззрились на этого маленького сухого человечка с острым носом, маленькими глазками и непонятным выражением лица — то ли смеющегося, то ли готового ороситься слезами.

— Зачем? — спросил я.

— У настоятеля есть послание к настоятелю Монастыря Шраманеры за Лумбини.

— Мы можем его передать, — напомнил Джанги.

Мрга — то ли насмешливо, то ли плаксиво — посмотрел на него и ответил:

— Это послание вне букв.

Мы уставились на птичьего человечка.

— Хм… — Джанги кивнул в мою сторону. — Раджа этого государства двенадцати ног — он, Черная голова, Варах. Ему и решать.

Мрга захихикал.

— Что тебя насмешило? — спросил Джанги. — Посчитай, сколько у нас и верблюда с конем ног.

Мрга замотал головой.

— Нет. Только я не понял, кто у вас раджа? Черная голова или Варах?

Джанги усмехнулся и снова провел по своей голове.

— У всех у нас черные головы, и лишь ветер Снежных Гор несет просветление.

Мрга быстро захлопал глазами, затем всплеснул широкими рукавами своей потрепанной кашаи и прочирикал радостно:

— Именно поэтому я и хочу с вами пойти.

— Поэтому? — переспросил Джанги. — Почему это?

— Потому, — ответил Мрга.

И Джанги расхохотался, сверкая глазом и зубами с прорехой посередине. Мрга тоже захихикал. Улыбался и я.

И наш странный караван вскоре выступил в путь, благословляемый настоятелем монастыря Рощи Обретения Зрения. И мне казалось, что мы действительно обрели здесь нечто… вне слов.

И Мрга подтверждал это. Он живо напомнил мне голубоглазого согдийца Рамтиша. Тот тоже знал и любил птиц, пересвистываясь с ними. Только Мрга и был сам птицей, словно выпорхнувшей из мелодий Рамтиша, из его исканий. Он все время хихикал и чирикал, крутил головой во все стороны и кому-то подмигивал, кому-то что-то сообщал своим чириканьем. Можно было подумать, нас сопровождает некая свита, требующая внимания.

— Эй, почтенный Мрга, — окликнул его Джанги. — С кем это вы беседуете?

Но Мрга лишь захихикал в ответ.

— Варах, — пробормотал озадаченный Джанги во время стоянки у ручья, из которого мы и пили и над которым то и дело мелькали птицы, — а ты заметил, что птиц стало больше? Как будто мы вступили в царство птиц?

И точно. Каких только птиц мы не видели. Конечно, и раньше их было множество, поистине Индия — птичья страна. Но если раньше они все-таки предпочитали держаться от нас подальше, свистя и крича, ухая, каркая и щебеча в лесных дебрях, то теперь Индия будто распахнула нам свои птичьи объятия. Птицы были повсюду. Они в самом деле сопровождали нас. Это мы поняли, когда, пообедав у ручья, двинулись дальше. Просто теперь мы обращали на это внимание. И увидели, что по обеим сторонам дороги летят птицы, то и дело пересекая наш путь и оглашая лес своими криками. Голоса этих птиц были разнообразны и причудливы. Вот куда надо было направить свои стопы Рамтишу. Иные птицы кричали отрывисто, как глашатаи на площади, другие протяжно и зазывающе, будто торговцы на рынке; голоса одних были подобны звукам трубы, а у других — певучие флейты; были птицы стонущие, как если бы с ними что-то стряслось; а еще — птицы хохочущие, мы заметили, что больше всего Мрге они и нравились, он сразу начинал хихикать им в ответ. Это было заразительно. Толстые губы Джанги растягивались; глядя на Мргу, и сам я не мог удержаться от улыбки.

— Почтенный Мрга, — спрашивал Джанги, явно преисполнившись уважения к этому маленькому человечку, — что вас так радует и смешит?

И каков же был его ответ? Хихиканье.

Мы уже не удивлялись, когда та или иная птаха вдруг опускалась на тюки верблюда или Бэйхая и так ехала с нами, а то и повисала, трепеща крыльями, прямо перед личиком Мрги.

— Не червячками ли они вас кормят?! — восклицал Джанги.

На этот раз ответом было не только хихиканье. Мрга быстро проговорил:

— Это я кормлю их.

— Позвольте узнать чем же?

— Посланиями, — невозмутимо ответил Мрга.

Джанги сверкнул глазом на меня и снова обратился к нему:

— Хотелось бы и нам их узнать.

Мрга сразу ответил:

— Вы не птицы.

— Но нас учат, что родиться человеком лучшая участь, лучше даже, чем родиться в мире богов, — возразил Джанги.

— Я и не говорю, что это не так.

— Но мне почему-то как раз и захотелось быть птичкой, — сказал Джанги, разводя с растерянным видом руками.

— Когда-то и Татхагата был дятлом, — молвил я, припомнив, как рассказывал пустынному ворону эту джатаку о дятле, избавившем льва от застрявшей кости во рту.

И мы шли дальше.

Но близость и обилие этих птиц, думал я, были бы в высшей степени полезны и поучительны не только для согдийца Рамтиша, но и для живописца Шаоми, потому что у них не только голоса были разнообразны и чу́дны, но и вид их вызывал изумление. Перед нами как будто некий художник и взмахивал кистью, смочив ее во рту, как это обычно и делают художники, приступая к работе. И в воздухе вспыхивали краски: изумрудные, шафрановые, индиго, желтые, алые, белоснежные, густо-черные, голубые. И струились очертания коротких и длинных крыльев, хвостов, резко очерчивались изогнутые и острые, тупые и даже тройные клювы, — эту птицу с тремя клювами звали птицей-носорогом. Мрга по нашей просьбе сообщал названия птиц, но, конечно, всех я не запомнил. Мы видели уток и гусей, видели лебедей, попугаев и царственных павлинов. А однажды над озерной гладью пронесся зимородок, да, но это был какой-то странный зимородок, с бурой головой и слишком длинным и ярко-алым клювом. Мрга сказал, что его называют младшим братом аиста как раз из-за клюва. Он, конечно, много меньше аиста, но явно крупнее тех зимородков, что доводилось видеть мне в Поднебесной. Мрга добавил, что эта птица довольно бесстрашная, и если, к примеру, даже орел нарушает границы владения, то он мчится на него, как пика Шивы. И орел предпочитает убраться восвояси. Еще он сказал, что у него есть другой собрат, с белой грудью, и тот не рыбак, а предпочитает охотиться на мышей.

— Говорят, йогины тоже могут летать, как эти птицы, — проговорил Джанги. — Но не хотел бы я жрать мышей и рыб.

Мрга легко взмахнул рукой, как бы смахивая реплику Джанги, и ответил:

— Неважно. Перед нирваной Будду потчевал кузнец Чунда мясом вепря.

— И сразу после трапезы его одолела немочь, он почувствовал боль в животе, — напомнил Джанги. — Зачем же он вкушал это мясо? Я никогда не мог уразуметь этого, клянусь зубом Будды.

— Зачем? — переспросил Мрга.

…И Махакайя внезапно очнулся от своего повествования, будто снова ударили барабаны Чанъани. Он тут же подумал о берестяной книге Шкуха Клемха. Да! Она называется, как сказал Девгон, «Заклинание против вепря». Ведь так? Да, да…

О чем же эта книга? Что в ней может быть написано? Каков ее срок? Откуда она? Когда ее переведет священник огня?

Он вспоминал, что говорил об этой книге старик Джьотиш… Мол, не богоборческая ли она? Вепрь у огнепоклонников — божество Победы. Зачем же его заклинать?

И в этот миг Махакайя испытал чувство невесомости и как бы полета над временем. Он вдруг увидел, что многие события перекликаются — через сотни и тысячи лет. Вопросы задают год, два, триста, пятьсот лет назад — а отвечают сегодня или завтра, через тысячу триста тридцать восемь лет.

Махакайя оперся локтем о стену, — да, рядом была стена, а внизу циновка, под головой жесткий валик, хранящий запах чьих-то волос, страхов, надежд.

Это — время империи Тан. Чанъань. Дворцовый город. Или его вывели оттуда в Императорский город, чтобы поместить в эту темницу?.. Махакайя уже и не знал, где точно находится. Но ясно, что в Чанъани.

Или — в Индии?

И где-то еще?..

Глава 23

Здравствуй, Юра!

Что новенького в Йемене?

Ты пишешь, что снова идут разговоры о морской командировке. Да, это здорово, пожить на море, а не в пыльных горах. Но ты писал, что наши тральщики вроде выловили все мины в Красном море, то есть в проливе, как его — Баб-эль-Мандебский? Верно? Не переврала? Когда замирятся север и юг? Какие там песни поет йеменский ветер?

Сразу вспомнила фразу из письма меломана Коня о его любимчике Ницше, который музыкой своих песен, своей души побеждал страдание. Его донимали головные боли.

Ну, боль и разлад одного человека, наверное, и можно так унять, но, конечно, не разлад целой страны.

По настоянию Коня мы даем Стасу слушать музыку. Но как это действует на него? Нет ответа. Стас молчит, как Рублёв у Тарковского. Конь пишет, что это молчание — кольцо зла, и его надо разорвать. Только как? Не упади со стула. Походом в Индию. Конь уже переключился со своих фрицев, Бахов и Вагнеров, на Скрябина. Писал он тебе про это?

Ладно, так и быть, перескажу. Заветная мечта Александра Скрябина — создание «Мистерии» — не была осуществлена из-за смерти композитора. Композитор сумел набросать эскизы этого эпохального произведения, которые озаглавил так: «Предварительное действо». Оно должно было осуществиться в Индии, в предгорьях Гималаев. И это было бы концом и началом света. Композитор Александр Немтин уже больше десяти лет создает-воссоздает это музыкальное полотно. В нем три части: «Вселенная», «Человечество», «Преображение».

Этот Немтин откуда-то с Урала, работал в электронной студии в музее Скрябина, писал для синтезатора. У него есть сюита «Прогнозы». И в начале семидесятых исполнили первую часть «Действа» в консерватории. Говорят, уже готова и вторая часть, и полным ходом идет работа над третьей.

Скрябин хотел, чтобы peoples двинулись к Гималаям, — а там их уже ожидает немереный оркестр и невиданные софиты. Вот человечество устраивается — наверное, на принесенных с собой раскладных рыбацких стульчиках, а кто-то просто на ковриках, в позе лотоса, разумеется. Видимо, наступает вечер, чтобы ярче световое шоу было, и режиссер-дирижер дает отмашку. Поехали.

А я думаю, зачем еще какие-то прожектора, когда закатное солнце и так будет расцвечивать снежные вершины Гималаев? Как у Рериха. А потом покажутся и суперперсонажи космоса — разноцветные звезды. Там же воздух чистейший. И нет городской подсветки. Это в Москве звезд не увидишь и в самую глухую ночь. А над Гималаями уж явно все по-другому.

Сколько это должно было продолжаться? Первая-то часть Немтина всего сорок минут. Это не то что «Кольцо нибелунга», которое наш Конь только и мог осилить. Но вроде бы и Скрябин хотел, чтобы это длилось дня три. Ведь он, как пишет Федя, тоже был болен Вагнером, и его это «Действо» — по сути продолжение «Кольца», русско-индийский вариант борьбы со злом. Наш ответ немецкому злу.

Ну и вот. Финита ля комедия. Гаснут космические софиты. Человечество обновлено.

Юра, Ша Сен, я ерничаю, а сама, сама как дура ему верю. Федьке, Вагнеру, Скрябину — всем. И Гарегину Георгиевичу Гараняну, короче Георгину этому, цвету и светочу медицины, профессору. Хотя он, наверное, нас всех обманывает, меня, маму Стаса, Зинаиду Владимировну, она тоже прониклась, переживает фронтовичка.

А Стасу все равно. Он молчит. Молчат и его глаза. Ты такое видел? Когда открытые глаза молчат? Не знаю, может, как эти звезды над Гималаями…

Небеса тоже смотрят на нас и молчат. Заговорят ли они под музыку Скрябина? Разорвется ли это кольцо?

Какие же глупости! И это все Федька нас морочит. Сунь Укун тоже поддался, попался, толкует про особый вид пространства — для звуков, просветление, «Ом», индийские раги и песнопения. И просит давать их слушать Стасу, мол, это же музыка просветления. Нет, все-таки, хоть я и не любительница этой классики, Чайковского с Глинкой и Скрябиным, но все же у них есть ясность, определенность, архитектурная цельность конструкций. А эти раги — как затянут одну и ту же волынку на полчаса, ужас. Будто Стас и пребывает в состоянии возникновения Вселенной и ему следует произнести хотя бы два звука: «о» и «м» — и все пойдет как надо. Начнется процесс визуализации. Дескать, увидеть молочное море и посредине лотос, — ну и т. д. Даже пересказывать не хочу.

А сама нет-нет да и думаю про все это. Не отделаешься от их Индии преображения. Да еще Генка продолжает присылать перевод глав книги Сюань-цзана. Но там наш монах вполне себе трезвый такой географ. Скрупулезно описывает нравы, климат, дорогу. Правда, и всякие легенды буддийские рассказывает. Если, конечно, Генка чего-то от себя не прибавляет, не фантазирует в духе У Чэнъэня. Хотя все фантазии там объяснимы, он же шел от монастыря к монастырю, то есть — от одной опиумной курильницы, по Марксу, до другой. Хотя Генка всячески и выгораживает буддизм, мол, атеистическая религия. А во что же они верили? В просветление и преображение с переходом в нирвану. Да переход всем обеспечен — что марксистам, что попам, что буддистам с мусульманами. Вопрос куда? Ну назовите это нирваной, — то же небытие, смертушка. Но они же верили и верят в реинкарнацию. Я вот этого никогда понять не могла, а ты, Ша Сен? Бывает это самое дежавю — и что? Психический эффект, не более. И почему-то это свойственно тому региону, индийскому. А мы что, все такие Иваны, не помнящие родства? Иваны да Гансы с Джонами? Индусу дано, а саксу или русскому — нет. Шовинизм какой-то расистский.

Там у них в буддизме вообще проблема с сознанием, «я», душой — с целым миром: не поймешь, иллюзия это или реальность? Пустота?

Почему же мы все так мучаемся в этой иллюзии? Мучения-то уж точно не иллюзия. Боль в голове у того же Ницше. И сколько ее во всем мире, боли. Кольцо боли, и его никак и никому не разорвать, никакой музыке не исцелить.

Федька просто, как и профессор, шлет свое успокоительное — письмо за письмом. И Генка. Не становится ли он уже писателем? Только ты и трезво все оцениваешь, ибо — настоящий воин и есть. Спасибо. Да, надо не пробавляться действительно уж иллюзиями, а… А что? Чем жить дальше? Ты поминаешь раба Эпиктета: различай, что от тебя зависит, а что нет, и не рассчитывай на последнее, так станешь свободным. Очень верно!

Стоицизм — вот рецепт и спасение. Не верь, не жди, не бойся. Так говорили узники?

А мы все узники и есть.

Обнимаю.

Люба

Глава 24

— Заместитель начальника ведомства наказаний Янь Либэнь! — провозгласил охранник, открыв дверь.

И в темницу вошел Янь Либэнь в своем обычном одеянии: в коричневом халате и в черном платке путоу с большой «шишкой» для собранных на макушке волос. Как обычно, лицо его было светлым, каштановые нити усов и длинной бороды оттеняли его, и карие глаза все так же устремлялись за пределы лица, норовя упорхнуть со скул.

Махакайя встал с циновки, чтобы поприветствовать художника, но тот остановил его жестом.

— Ни к чему, учитель. Я и сам сяду.

И он опустился на принесенную слугой плетеную низенькую сидушку. Слуга не уходил.

— Пусть он принесет… — Либэнь запнулся, — хотел сказать «вина», забыв ваше звание. — Он улыбнулся. — Сока?

Но Махакайя отказался, поблагодарив, и тогда Либэнь отпустил жестом слугу. Дверь закрылась.

— Простите, учитель, — сказал Либэнь, — что не пришел к вам сразу, но донесли позже, а кроме того, во дворце была суматоха с отъездом Его Величества.

— Его Величества нет в Чанъани, господин заместитель начальника ведомства наказаний Янь Либэнь? — спросил Махакайя.

Либэнь кивнул:

— Его Величество отправился на охоту, а затем намеревается встретить посольство курыканских коней, которое уже близко.

— …И мои дела плохи, — тут же заключил Махакайя.

Либэнь устремил на него взгляд своих беспокойных глаз.

— Расскажите, учитель, как вы здесь оказались? Все ли соответствует докладу? Вы без сопровождения вошли в Шангэ?

— Господин заместитель начальника ведомства наказаний Янь Либэнь… — начал Махакайя.

Но художник его перебил:

— Мы же договорились, учитель? Называйте меня просто мастер Либэнь.

Махакайя склонил голову и ответил, вздохнув:

— Ваша должность сулит мне надежду…

— Разумеется, дорогой учитель, — ответил Либэнь. — Не сомневайтесь, я приложу все усилия, чтобы сегодня к вечеру вас не удушили.

И он с любопытством взглянул на монаха. Тот молчал и сохранял спокойствие.

— Итак, вы без сопровождения вошли в Шангэ? — повторил Либэнь.

Монах кивнул.

— Как же это получилось? — спросил Либэнь.

И Махакайя все подробно рассказал.

— М-да, — произнес озабоченно Либэнь, барабаня пальцами по колену. — Уголовные установления Тан гласят, что самовольный вход в Высокие палаты наказывается удавлением, ибо из палат открывается возможность попасть во внутренний двор, в помещения, где обитает Его Величество. Но так как у входа не оказалось караульных, а это случается, потому что для входа уже не требуются привратные списки, к находящимся здесь больше доверия, — так вот поэтому ваш проступок карается все-таки двумя с половиной годами каторги. — Либэнь помолчал, откашлялся. — Этот случай рассматривается, как неправильное появление в Шангэ. Вы в данном случае имеете положение того, кому полагалось войти по высочайшему повелению.

Он замолчал, ожидая, что скажет Махакайя, но и монах ничего не говорил. И тогда Либэнь продолжил:

— Вам повезло, что тогда императора не было в Шангэ. Уголовные установления неумолимы: «Тот, кто вошел в палаты Шангэ или в какие-либо из ворот, ведущие внутрь, будучи с оружием либо без оружия, достиг места, где пребывает державная особа, и в том и в другом случае наказывается обезглавливанием. — Либэнь читал развернутый свиток. — Даже не удавлением. Но далее Уголовные установления гласят: — Если заблудился и ошибся, тогда подают прошение на Высочайшее имя и повинуются Высочайшему распоряжению».

Художник взглянул на монаха.

— Но император уехал, — сказал Махакайя.

Либэнь развел руками, положив свиток на колени.

— Это так. Таков поворот вашей судьбы, учитель.

— Предусмотрен ли такой случай? — спросил монах.

— Уголовными установлениями? — Либэнь покачал головой: — Нет.

— На чье же имя мне писать прошение?

— На имя Ли Чжи, наследника, он остался вершить дела империи Тан. Наследник по натуре добр и следует вашему учению. И знаете, что он уже предложил отцу?

— Что, мастер Либэнь?

— Возвести пагоду Больших Гусей для хранения привезенных вами книг.

— Гусей? — переспросил Махакайя.

— Да. Вас именно это удивляет? Название пагоды?

— Один человек уже вплетал этих птиц в мое будущее…

— Но, учитель, — продолжал Либэнь, и глаза его беспокойно двигались на светлом лице, — следует все-таки понимать всю серьезность и опасность вашего положения. Советник Фан Сюаньлин остался при наследнике, и он достаточно влиятелен, и его отношение к вам… — Либэнь щелкнул пальцами, — оставляет желать лучшего.

Монах ответил, что и сам это знает.

— Не буду скрывать, учитель, он уже осведомлен о случившемся и настаивает на наказании.

— Удавлении? — спросил монах.

— Настаивает на ссылке на два с половиной года за две тысячи ли. Но корчевание влажных дебрей на юге по пояс в иле и в тучах кровососов может закончиться довольно быстро… Вы-то не привыкли к такой работе, учитель. Те края гибельны для северян.

— Что ж, — сказал монах, — мне доводилось жариться в песках пустынь, изнывать и в сырых горячих лесах, полных змей и насекомых. В сезон дождей мы обитали на островке и думали, что разлившиеся воды поглотят нашу хижину…

— Но вас ведь не понуждали там корчевать лес? Таскать бревна? Рыть каналы? Насыпать дамбы? Прорубать дороги в скалах? — возражал Либэнь, и глаза его были полны сочувствия, так что уже и не могли слететь с этого лица.

Монах замолчал. Потом ответил:

— Надо испытать все превратности сансары. Опыт странствий и обучения йоге там и пригодится.

— Но не забывайте, — сказал Либэнь, — вам надлежит свершить труд перевода привезенных книг. Переводчиков, подобных вам, нет в Поднебесной.

— Книги могут и подождать своих переводчиков. Тем более если для них задумали выстроить пагоду.

Глаза Либэня вдруг устремились прочь, он даже взмахнул рукой, как бы пытаясь перехватить их, и воскликнул:

— А я уже захотел ее написать, эту пагоду! Или летящих из-за гор гусей. Се Хэ[403] в своем трактате говорил, что первый закон живописи — одухотворенная гармония и живое движение. Так вот: пагода и летящие гуси, если их соединить, — то уже и будут исполнены эти два требования старинного мастера, верно?

— Мне она тоже увиделась, — откликнулся монах. — И теперь мне кажется, что это произошло давным-давно, когда я еще шел в Индию среди Больших Снежных Гор с моими спутниками Джанги и Тамачи.

— Ах, я вам завидую, учитель, — сказал мастер Либэнь. — Когда-то я написал картину «Лао-цзы отправляется на запад»… Ее хвалили, но я-то знаю, что не сумел передать неизвестность, ждущую старца. Если бы мне довелось пройти с вами в Западный край, то я уверен, что смог бы изобразить эту неизвестность.

— Но тогда бы она исчезла, — возразил монах, — неизвестность?

— Для меня, но не для зрителя, — отвечал мастер Либэнь. — В незнании нет ни дали, ни тайны. Вы, учитель, побывали в Западном крае, в Индии, скажите, разве они стали для вас менее загадочны и чудесны?

Махакайя удивленно взглянул на художника и признался:

— Нет.

— Я думаю, — сказал Либэнь, — ту картину мне следовало писать так: пальцем на белом шелке контур старца верхом на быке и всё… — Мастер Либэнь вдруг улыбнулся. — Но это должна быть небольшая картина. Белый шелк слишком соблазнителен. Однажды я по велению императора предпринял розыски картин одного из двадцати двух сыновей императора Гао-цзуна и, значит, брата Тэна, умершего к тому времени. Мои ищейки вышли на след. И вот я самолично явился в дом, чтобы выкупить два экрана с картинами Тэна. Но нас ждало великое разочарование! Дочки владельца раскроили два экрана и сшили себе платья. Изображения были смыты. А именно: два царства — рыб и драконов и птиц и ветров. Экраны-то были из белого шелка. Каковы красавицы?

— А владелец?

— Он-то и ни при чем. Умер. А его вдова, ничего не понимающая в живописи, им разрешила. Судьба картин причудлива, как и книг, — проговорил в задумчивости мастер Либэнь. — Сколько картин пропало бесследно в Поднебесной. Исчезли даже имена их творцов. Но есть свитки несравненного Гу Кайчжи: «Снег на горах пяти вершин-старцев» и другие, от Цао Бусина уцелела одна только голова дракона, хранящаяся в Тайном павильоне. Дай Куй из Цзиня тоже оставил свои работы, но сохранилась только деревянная скульптура индийского святого, — по ней многие и рисуют жителей Индии… А вы, учитель, так долго жили среди них. Что бы вы могли сказать об этих людях? Каковы они? В чем самая главная разница между ханьцами и тамошними обитателями?

И Либэнь устремил карий взгляд на монаха.

— В пяти огнях, — не задумываясь, отвечал монах.

— Вы уже говорили об этом. На пяти огнях боги свершали жертвоприношение, и так появился зародыш человека и весь мир, — ясно вспомнил мастер Либэнь.

— Да, и в древнем учении у них говорится, что те, кто знает это учение пяти огней, идут в пламя, от пламени — в день, от дня — в свет полумесяца, от света полумесяца — в полугодие, в которое солнце движется к северу. От полугодия — в год, от года — в солнце, от солнца — в луну, от луны — в молнию. Это у них Пуруша, который не принадлежит роду человеческому. Он ведет их к Брахману. Таков путь к богам. — Махакайя кивнул, прикрыв глаза, словно припоминая что-то. — Именно так мне все объяснял йогин Кесара в Наланде. И в это суть тех жителей. Они пламенеют молитвенно.

— А мы?

— Ханьцы?

— Какова наша стихия?

— Стихия земли.

— Но с древних пор толкуем о Небе, — напомнил мастер Либэнь. — Наш император — Сын Неба.

— Да, ибо небесное и заключено в земное. И эти начала противоборствуют, и наши мудрецы издревле искали идеальные весы, дарующие гармонию. У нас — весы, у индийцев — струны, их три.

Глаза мастера Либэня энергично устремились прочь с лица, но, конечно, остались на месте.

— Что это?

— Они называются гунами. Саттва — ясность, гармония, раджас — движение, стремление, тамас — тьма, тяжесть. И эти струны пронизывают всю природу. Как волокна они переплетаются и создают ткань всего сущего. Индиец стремится овладеть игрой на них, он музыкант. И однажды я повстречал араньяка, оленного человека и музыканта…

— Трех человек или одного? — не понял мастер Либэнь.

— Одного, — сказал монах. — Араньяка — лесной отшельник, и книги учения у них так называются — араньяки, Лесные книги. Оленный человек — тот, кто всюду следует за оленями и во всем им подражает. Оленные люди бродят вместе, но этот ходил один. Звали его Без-имени. Так он сказал. Забавно, но до этого нас сопровождал один ученик по имени Олененок, его чуть не убил слон, и он остался на излечение в монастыре. Я сразу подумал о нем, когда повстречал этого оленного человека Без-имени. Олененок-то был и похож на олененка. А этот Без-имени — ничуть, хотя он и закручивал волосы в рога, и на плечах у него висело одеяние из бересты; но глаза были совсем не оленьи — темные и пронзительные; только вот борода со светлой прядью посередине казалась оленьей, хотя и слишком длинной. Имей олень такую — враз попался бы в когти тигру или под стрелу охотника, запутавшись ею в ветвях…

В этот момент послышались шаги и на пороге появился слуга. Он склонил голову и выставил сцепленные руки в почтительном жесте и сказал, что начальник ведомства наказаний просит господина Либэня явиться к нему.

Мастер Либэнь с сожалением взглянул на монаха.

— Учитель, я вынужден уйти. Но обещайте, что расскажете про этого оленного человека Без-имени.

Монах наклонил голову. И Мастер Либэнь ушел, дверь закрылась.

Глава 25

Человека Без-имени я повстречал уже после трехлетнего пребывания в Наланде, когда возобновил свое путешествие и двинулся сначала к востоку, а потом на юг Индии, в сторону Страны Львов.

А пока мы вступили в страну Капилавасту. Наконец мы достигли этой страны! Ее можно сравнить с центром лотоса, с его ароматной солнечной сердцевиной.

Но нам предстало печальное зрелище покинутых городов, руин, оплетаемых зелеными дланями природы, пустых храмов и монастырей. Пустых — для нас с Джанги, но не для Мрги. В монастырях и храмах обитало множество птиц, и они вылетали к нему, щебеча и чирикая. Мрга входил в заброшенный храм и кормил там птиц — сыпал крошки, рис, и они садились уже к нему на руки, на плечи. Это напоминало какие-то невероятные храмовые службы. Прислужниками Мрги были птицы. Они же были и мирянами, собравшимися на проповедь. Но Мрга только бормотал что-то и сам временами посвистывал… Да куда ему было до оленного человека Без-имени! Вот бы у кого ему поучиться.

Царский город тоже пребывал в полном запустении.

— Джанги, — не удержался я от замечания, — не сбываются ли пророчества Будды о том, что Дхарма придет в упадок после пятисот лет?

И Джанги вместо ответа прочел из «Нирваны-сутры»: «Внемлите, о братья, увещеваю вас: все сотворенное погибает, — ревниво трудитесь на пути спасения! Последнее утоление Совершенного наступит скоро, через три месяца от сего дня скончается Совершенный. Зрелы мои годы, жизнь подходит к концу; я оставляю вас, я отхожу, уповая на одного лишь себя. Усердствуйте, братья, будьте святы, премудры, будьте стойки в великом решении! Бодрствуйте духом! Кто не унывает, но верит в Закон и Истину, тот пересечет это море жизни, сокрушит скорбь до конца»[404]. И ему вторили птицы в руинах и обезьяны, вышедшие поглазеть на нас.

И, укрепленные словами Будды, мы вошли в дворцовый город и нашли фундамент опочивальни царицы Майи. Здесь белый слон во время сна матери Будды вошел ей в бок. Одни утверждают, что это случилось в ночь на тридцатое число месяца Уттарашадха, весеннего месяца, другие говорят, что это произошло двадцать третьего числа. Там стоит вихара, и в ней обитают монахи. Поодаль — ступа Знамений, проявившихся в день рождения Будды. Ее построил Ашока. Ближе к южным вратам другая вихара с изображением супруги царевича Гаутамы Шакьямуни Яшодхары и их сына Рахулы. Поблизости руины зала для игр и занятий царевича. Еще мы видели изображения старца, больного, умершего, шрамана, — их видел во время своей прогулки царевич Гаутама, что и заставило его искать спасения.

«О, неужели мои глаза все это видят», — не в силах справиться с волнением, проговорил я. И мне уже казалось, что я вижу живого Будду. Вот он юный царевич, смеющийся, с блестящими глазами, его оберегают слуги по приказанию отца от зрелища всяческой немощи. Но вот он уже возмужавший царевич. И его глаза ширятся, и в них отражаются фигуры страдающей жизни землян. Поистине, космическое событие. Сама земля страдающая, полная горя лежит посреди миров. И ее решает спасти царевич Гаутама. Он отпускает колесничего и остается в одиночестве ради этого поиска. Он отрекается от семьи, власти, богатства. Это событие подобно возникновению новой земли, нового неба, новых пяти огней.

Джанги вдруг запел. Это была мантра «Праджня-парамита»: «Гате, гате парагате парасамгате бодхи сваха». Мрга захихикал и внезапно начал прихлопывать по бокам руками и пританцовывать на месте. А я просто стоял, сложив руки перед грудью, и глубоко вдыхал через нос и выдыхал, но выдыхал без желания, мне хотелось напитаться этим святым воздухом. Вся моя жизнь длилась ради этого мгновения — вдохнуть воздух этого невидимого лотоса…

Но это еще было не место рождения Татхагаты, не место его просветления, не место первой проповеди. И они, эти места, уже звали нас и неудержимо влекли.

Мы прошли мимо ступы, поставленной там, где под деревом Гаутама предавался первой дхьяне, созерцая пахаря в поле. И солнце уже садилось, но тень от дерева лежала на прежнем месте, как будто солнце все еще стояло над ним, — и это было незримое солнце Дхармы.

Далее мы вошли в рощу ньягродха, в которой встретились отец Шуддходана и сын Шакья Татхагата, Будда. Отец так просил сына вернуться, не бросать царство и семью ради жалкой участи отшельника, который бродит каждый день с патрой, выпрашивая подаяние, спит где придется и бывает на волосок от гибели в диком лесу, в горах или на дороге с бесчинствующими разбойниками. Отец посылал своих советников, чтобы они убедили царевича вернуться. Но тот не согласился. И вот наконец он внял зову и пришел в родные края. И отец выехал со своими приближенными навстречу и увиделся с сыном здесь, в этой роще: сын шел в окружении бхикшу в бедных одеждах, но с просветленными лицами; и лик самого сына был подобен месяцу.

И мне чудилось, что отсветы этого месяца до сих пор скользят по стволам деревьев. И это наполняло меня неизъяснимым чувством блаженства, как будто я достиг уже рая Амитабхи.

Блики деревьев, они отражались на моем лице и на лицах спутников — на черном лице одноглазого Джанги и на птичьем личике Мрги, — словно у этих деревьев под корой тек солнечный сок. Поучения этих мест, с чем их сравнить? Это вечные звучащие сутры. О звучащих местах мне потом и толковал оленный человек Без-имени. У каждого места свой звук. Он это постиг в совершенстве и слушал звучащие рощи, поля и долины.

А пока мы шли от одной святыни к другой. Вот и другая ступа, которой обозначено то место, где тоже под деревом сидел Татхагата, глядя на восток, а его тетка дарила ему шитую золотом кашаю. Дальше храм Ишварадэвы, и в него когда-то внесли только что родившегося царевича.

Дорога привела нас к лужайке, на которой царевич упражнялся в стрельбе из лука и пронзил летящий диск, упавший на землю с такой силой, что стрела вошла дальше и погрузилась в землю по оперение, — и там забил родник. Родник Стрелы — так его с тех пор и называют, и мы встали на колени и испили из него хладной и чистейшей воды. И мне показалось, что серебряное как бы блюдце этой воды легло на мое темя. И кусты рядом, цветы, камни и деревья — все стало серебряным. Это продолжалось мгновение. Но тот серебряный вкус я храню до сих пор как одну из главных реликвий моего путешествия. Отсюда больные и страждущие уносят не только воду, но даже глину. Взял комочек глины и я.

И уже под вечер мы приблизились к роще Лумбини. Среди деревьев увидели сверкающие воды, это было озеро, полное цветов, поблизости от северного берега нашли высохшее дерево: здесь родился Будда.

— Почему же оно высохло?.. — вырвалось у меня.

— Это неважно, — быстро проговорил Мрга.

Он приблизился к дереву и начал кланяться ему, напевая мантру. И вскоре корявые белесые ветви дерева как будто начали оживать, но вместо листьев на них появлялись птицы. Они слетались отовсюду из рощи Лумбини. И это было самое невероятное зрелище, которое я когда-либо видел в своей жизни. Джанги смеялся, сверкая своим глазом и зубами с прорехой посередине. Через некоторое время здесь стали собираться другие паломники; среди монахов и мирян, приверженцев Дхармы, были иноверцы, и немало. Они тоже пришли в эту рощу, чтобы почтить Блаженного. Но сейчас я видел одного блаженного — Мргу. И думал о том, что человек уподобляется зеркалу и отражает то учение, которому следует. Пусть даже это случается лишь в краткие миги. Но эти миги озаряют всю его жизнь. И надо стараться не утратить свет.

На ум мне пришло и Зерцало Правды поучения Будды из «Нирвана-сутры». Сетуя на докучные расспросы, он произнес поучение об истине, именуемой Зерцалом Правды. И он говорил так: «Каково же, Ананда, то Зерцало Правды? Это сознание, что истинный ученик имеет веру в Будду, — верит, что Блаженный есть Святой, Совершенно-просветленный, Мудрый, Праведный, Счастливый, Мироведатель, Превышний, Укротитель злых людских сердец, Учитель богов и людей, Архат-Будда; верит ученик в Истину, верит он, что Блаженным возвещена Истина, благая для мира, непреходящая, желанная всем, ведущая к спасению, ее же разумный ради себя самого должен достичь; и верит ученик в Братство, верит в общину учеников Блаженного, восходящих по четырем ступеням восьмеричной благородной стези, праведных, справедливых, хранящих Учение; верит, что община Будды достойна почитания, привета и приношения, воздаяния славою, что она великая пашня, что в ней цветут добродетели, освобождающие людей, прославленные Мудрым, неотуманенные желанием будущих жизней, верой в силу пустых обрядов, ведущих к святым и высоким думам. Таково, Ананда, Зерцало Правды…»[405]

Зимородок мой уже устремлялся в «Нирвана-сутру», и снова помчался там, среди ее певучих облаков, и он сделал круг над тем высохшим деревом, исполненным разных птиц и радости Мрги…

Рождение Будды произошло в весенний месяц вайшакха. И сквозь ветви этих деревьев в лицо Будды глядела звезда Небесного Волка, или, как ее называют здесь, Сван — Пес.

Она, эта звезда, и привела меня в рощу Лумбини. Словно во сне я брел среди деревьев, озираясь. Увидел колонну Ашоки с конем наверху. Но мне уже говорили, что эта колонна была повержена, преломлена пополам и валялась на земле. А я ее видел стоящей. Неподалеку течет Масляная Река. Вода ее и вправду маслянистая. И пахнет, как масло, будто где-то в верховьях подоили корову, а потом начали сбивать в ущельях ее молоко, да оно и само сбивалось, проносясь по каменистому ложу, прыгая по валунам, низвергаясь с отвесных стен, бело пенясь и благоухая. И эта молочная река омывала мое сердце здесь, в роще Лумбини. Я чувствовал вкус молока.

Молоком кормила Майя своего сиятельного младенца недолго, всего лишь семь дней. И умерла. Но все почитают ее в веках, и это древо на самом деле не засохло.

Я оглянулся. Среди стволов мелькали люди, голосов их не было слышно, зато доносился щебет и свист птиц, усеявших древо. И мне показалось, что оно сейчас просто взлетит. Поэтому я вернулся и окликнул Мргу и Джанги. Они пошли за мной. Хотя люди и протестовали, и спрашивали: кто мы, и откуда, и куда держим путь. Мы насилу отбились от них, укрывшись в монастыре.

Назавтра мы углубились в дикие леса, вышли в страну Раму, где всё в запустении и людей совсем мало. У озера мы нашли ступу с частью мощей Татхагаты, и подальше стоял монастырь Шраманеры, куда и направлялся Мрга. В монастыре мы узнали его историю. Настоятель там шраманера. И вот почему.

Когда-то сюда пришел один шраманера и увидел стадо слонов. Они его поразили. Эти слоны счищали хоботами ветки и листву, пыль со ступы, приносили в хоботах воду и поливали цветы. Шраманера, видя это, заплакал и решил остаться и пренебречь дальнейшим посвящением в монахи, а следить за ступой, исполняя работу слонов. И так он и остался шраманерой. А впоследствии здесь выстроили монастырь, в котором он и был настоятелем. И так с тех пор и повелось, что всеми делами руководит здесь шраманера.

Мрга здесь остался. Хотя Джанги и предлагал ему пойти с нами. Но Мрга ответил, что все передал нам, что должен был, и захихикал.

И тут, услышав наше предложение, отозвался другой монах, долговязый, с прозрачными глазами.

— Почту за благо сопровождать вас.

— Если настоятель не возражает, — отвечал я.

Мне сразу понравился вид этого монаха, его открытый взгляд. Шраманера отпустил монаха до Ступы Возвращения Коня.

Мы шли по дороге, оставив позади монастырь Шраманеры, вступили в большой лес, миновали его, вышли к ступе, и только здесь Джанги наконец произнес:

— Наставление Мрги было сильным, клянусь зубом Будды. Хотя сам он как воробушек.

Мне оставалось только согласиться с ним. А наш сопровождающий вдруг так громко засмеялся, что проходивший мимо лесоруб бросил:

— Хайя!

И далее мы почти одновременно с Джанги спросили: я — о том, что сказал лесоруб, а Джанги — о ступе.

И монах отвечал:

— Конь. Возвращение Коня.

«Хайя» означало конь, а ступа называлась Возвращение Коня. Тут уже засмеялись мы с Джанги.

— А как же тебя зовут на самом деле? — спросил Джанги.

— Дармадев, — отвечал монах.

— Чему ты так смеялся? — спросил я.

Монах махнул рукой, пожал плечами и просто помотал своей крупной, действительно похожей на лошадиную головой. Он уже забыл.

Осмотрев ступу, мы стали было прощаться с ним, но монах попросился идти с нами и дальше. На наше возражение, что же скажет почтенный шраманера, отпустивший его только до Ступы Возвращения Коня, этот монах со светлыми прозрачными глазами отвечал:

— На этом месте когда-то царевич вернул коня со слугой, а сам отправился в долгое странствие, почему бы и мне не поступить так же?

— Но ты не царевич, — напомнил я.

— А конь, — вдруг произнес Джанги. — Хайя.

— И Татхагате надо было забрать его с собой, — убежденно ответил монах.

И мне, монаху, сдружившемуся с верным Бэйхаем, его ответ пришелся по сердцу.

— Ладно, — сказал я, — пойдем.

И с тех пор этого спутника стали звать Хайя. Он хорошо знал все эти места и уверенно повел нас вперед к другому дереву-знаку, яблоне, — и снова с засохшими ветвями. Поблизости была малая ступа. Хайя рассказал, что именно здесь царевич скинул дорогие одеяния и облачился в оленью шкуру, обменявшись с охотником на оленей.

И я вскричал:

— С Небесным Волком?!

Хайя удивленно прозрачно посмотрел на меня.

— Звезда Мргавьядха, Охотник за оленями, — сказал я.

— Он обменялся одеяниями со звездой? — быстро сообразил Джанги.

Хайя заржал, то есть засмеялся, как только он умел смеяться.

— Нет, это был дэва Шанакаваса, а не звезда.

Наверное, поэтому и появились оленные люди, спрашивал я позже человека Без-имени, но тот отвечал, что его учение древнее учения Будды.

А здесь, где потом соорудили эту ступу, царевич сбривал свои длинные волосы. Правда, они потом отросли, и Татхагата больше не срезал их.

Далее путь лежал через огромный лес. Какие-то торговцы звали нас с собой, но Хайя не советовал нам идти с ними, посчитав, что вид их сомнителен. С ними пошли другие купцы. А Хайя повел нас какими-то тропинками и кружными дорогами, но в конце концов мы миновали этот лес и оказались в столице Кушинагара и там же повстречали тех купцов — их ограбили. Хорошо еще, что им оставили жизнь, обобрав, правда, до нитки. Так что мы уделили им кое-что из своих съестных припасов. Тот лес славился лихими людьми, как узнали мы.

Хайя попросил меня написать послание наставнику монастыря Шраманеры с рассказом о случившемся, чтобы оправдать таким образом проступок монаха. Что я и сделал с удовольствием. А письмо мы передали другим путникам, направлявшимся в обратную сторону, но уже караваном с вооруженными людьми. Так что мы понадеялись на благополучную доставку нашей почты.

Чудно́, конечно, было видеть этот караван, выходящий из столицы… Откуда взялись эти люди? Ослы? Лошади? Ведь столица представляла собой груду развалин, пустых кварталов, пустых домов, хаоса повалившихся стен, строений. Хотя жители там и обитали, совсем немного. Они казались какими-то призраками. Или так и должно быть в месте ниббаны Будды?

Ведь это случилось здесь.

Глава 26

Здесь центр мандалы. И мой зимородок снова был там и в рукавах строк «Нирвана-сутры», хватая клювом серебряных рыбок дыхания Будды, последних его поучений: «О Ананда, сами светите себе, сами охраняйте себя, в самих себе найдите убежище! Не ищите опоры ни в чем, кроме как в самих себе!..» И эти рыбки звенели, ударяясь о мой клюв, наполняя рукава сутры чудесными звучаниями: «И кто бы он ни был, Ананда, теперь или после моей кончины, кто сам будет светить себе, сам будет охранять себя, не прибегая ни к какому внешнему убежищу, но свет себе найдя в Истине, убежище узрев в Учении и нигде не ища убежища, — тот среди учеников моих достигнет высочайшей вершины!»[406]

Это была лучшая мантра света. Ничего больше не надо было знать. Так говорил Будда, уже зная, что скоро ветер его уст угаснет, о чем свидетельствовали разные знаменования. Ананда об этом и спрашивал, мол, отчего было землетрясение, и молнии прорезали небо? Татхагата отвечал, что земля стоит на водах, воды на ветрах, ветры на пространствах, и когда колыхнутся великие ветры, тогда и сотрясаются воды, пространства, а с ними и земля. Еще это может вызвать могучая сила мысли обуздавшего свои чувства отшельника или брахмана — порыв его мысли, как ветер… Происходит это и оттого, что Совершенный отрекается от остатков дней своих.

А так и было: побуждаемый Марой, Будда отрекся от жизни, ибо обещал, что так и поступит, когда чистое учение разольется по свету.

Ананда, верный и любимый ученик, принялся упрашивать Будду остаться в этой кальпе на радость всем. Но Татхагата отвечал, что миновало время просьб, и рожденное, ставши существом, в самом себе несущее начало своего разложения, — должно исчезнуть. Таков закон жизни, с неумолимостью предполагающий смерть. Таков закон ветра, зарождающегося в начале возникновения мира-вместилища и движущего мировые воды, так что они вскипают золотом, как сливки, и вырастает гора Сумеру, вокруг которой, подчиняясь ветру, шествуют луна, и солнце, и все звезды, а затем входит ветром жизни в область между сердцем и межбровьем, там, где у каждого есть акаша, в чакру чистоты, что подобна лотосу с шестнадцатью лепестками, внутри которого голубое пространство, в центре которого белый круг, а в нем белый слон, различить коего очень трудно, — для того едва хватает целой жизни; но когда это происходит, все озаряется тем светом Зерцала Правды, и оно столь чисто и сильно, что рано или поздно воспламеняет лотос сердца, и пламя все поглощает, так что остается только пепел, но и тут поднимается штормовой ветер, и он все развеивает без остатка и тогда иссякает совсем и утихает. Ниббана и есть безветрие.

И оно наступило здесь.

Но прежде Будда принял еще приглашение кузнеца Чунды и явился к нему рано утром, чтобы отведать нежного риса, сладкого печенья и вяленого мяса вепря. Но печенье и рис он отдал своим сопровождающим, а сам поел мяса вепря. Остатки же мяса велел зарыть.

И мы обошли вокруг ступы, возведенной именно на месте жилища кузнеца. А вот колодец, из которого кузнец брал воду для питья, и готовки, и всяких нужд — чтобы охлаждать выкованные изделия, — колодец цел, и вода в нем чиста.

В дубовой роще Будда возлег на правый бок и подпер голову рукой. И лик его стал яснее ясного, о чем он и предупреждал Ананду, говоря, что дважды его лицо истинно проясняется: в миг бодхи под древом бодхи и в миг угасания ветра под двумя дубами в дубовой роще.

Перед полным уходом он еще принял нищего иноверца, и тот обратился и стал последним его учеником. Каково было его последнее слово?

Вот оно: «Внемлите, ученики, увещеваю вас: в гибели жизни сотворенного, трудитесь ради спасения со всей ревностью!»[407]

И тогда настало абсолютное безветрие, ибо ветер его стал подобен изначальному, алмазному, на круге которого и покоится мир.

Но следом за тем снова сделалось землетрясение, небеса разодрались громом и молниями.

И это событие свершается снова и снова, когда сюда приходят странники.

— Что с вами? — обеспокоенно спросил Хайя, посмотрев на меня.

Я взглянул на него — лицо у него было бледное, как молоко. Потом перевел глаза на обернувшегося Джанги.

— Это не бледность, — сказал тот.

Я провел рукой по лицу и глубоко вздохнул.

— А что же? — спросил Хайя.

— Встань сюда, — велел ему Джанги. — Вот сюда, напротив учителя.

— Зачем? — растерялся Хайя.

— Надо проверить, не отбрасываешь ли ты тень.

— Перестань, Джанги, — укоризненно молвил я, отворачиваясь. — Просто мне действительно стало немного не по себе.

Я отошел в сторону и опустился на траву. Мои спутники сели рядом. Но Хайя вскоре забеспокоился, как там наши животные, и ушел туда, где мы их оставили привязанными. Больше всего он заботился о Бэйхае, разумеется.

— Хороший нам спутник достался, — сказал Джанги. — Усердный, как конь. Одним словом — Хайя.

— Давай помолчим, — попросил я.

И мы погрузились в молчание и так просидели там до самого вечера, а затем вышли к Хайе и отправились дальше. Хайя показал нам ступу и сказал, что ее называют Спасением Утопающих Оленем. Когда-то, пребывая в теле оленя, Татхагата спасал бегущих от огня и наводнения животных, переправляя их через разлившуюся реку, но сам погиб.

Потом мы вернулись к городу и хотели переправиться через реку, чтобы достичь места сожжения Татхагаты, но было уже слишком поздно, и нам пришлось искать пристанище в развалинах города, — да, он тоже пребывал в запустении, и это печалило нас: как же могут находиться в таком жалком состоянии великие места? Здесь должны процветать монастыри и храмы, и всегда идти службы, все должно быть в цветах.

— Зато, — возразил Джанги, глядя на луну, взошедшую над руинами, — здесь зримо само время.

— Но разве оно радует? — спросил я.

Мы расположились неподалеку от реки, на краю заброшенного города. Джанги хотел развести огонь, но Хайя попросил не делать этого, чтобы не привлекать злых людей. И он был прав. Да и луна светила ярко. Ее отражение сносили воды реки, но оно оставалось на месте.

— Так и человека уносит жизнь, — молвил Хайя, — и остается его карма. Чему же здесь радоваться?

Мы посмотрели на его крупное лицо, освещенное луной, и согласились. Неподалеку в лунном свете вырисовывались силуэты верблюда и Бэйхая.

Среди развалин позже затявкали шакалы или бродячие собаки. Где-то вдалеке послышался крик.

— Надо спать по очереди, — сказал Хайя.

Так мы и поступили. И я охранял сон моих спутников последним и видел, как далеко за лесом и горами всходило туманное солнце. На ум мне снова пришли слова Будды о свете, который должны мы все хранить, облачившись в него, как в броню. С момента ниббаны Будды, случившейся здесь неподалеку, прошло, как говорят одни, больше тысячи лет, а по словам других, девятьсот лет, но свет его слов так же чист и мощен, как это солнце над горами, — оно уже сбросило покрывало тумана и ярко блистало, заставляя птиц петь, рыб плескаться в реке.

Я встал и пошел, отвязал Бэйхая и верблюда и повел их к туманящейся слегка реке, чтобы они вволю напились.

И в этот миг сквозь обрывки тумана помчался голубой и оранжевый, изумрудный вестник… вестник чего? Я не знаю. Это был зимородок. Он стремительно скользил над водой против течения.

Солнце всходило выше, и где-то на озере закричали лебеди: ганг-ооо! ганг-ооо!

Я умылся в реке, поплескал водой на Бэйхая и спросил его, помнит ли он бескрайние пески той страшной пустыни, где мы едва не сгинули?

Бэйхай смотрел на меня. Верный мой конь. Я обнял его за шею и поцеловал в крепкую, большую, мокрую щеку.

Вкусив пищи, мы собрались и переправились через реку вброд, его быстро отыскал Хайя, порасспрашивав оборванцев мальчишек, вышедших из городских лачуг к реке половить рыбу.

На том берегу мы вышли к ступе, обозначающей место сожжения Татхагаты, то есть — его тела, завернутого в тысячу лоскутов чистой шерсти, осыпанного цветами, окрапленного благовониями. И до сих пор земля имеет желтый и черный цвет от огня и золы. Мы взяли щепотку и завернули в чистый лоскут.

Внезапно все и увиделось мне в таком цвете: и эти деревья, и склоны дальних гор, и небо, и солнце, и мы — как будто написанные золой на черном и желтом. И я еще подумал, что надо будет запомнить это и потом рассказать Шаоми и попросить, чтобы он все так и написал тушью на черном шелке.

Но где Шаоми? Когда он вернется?

…Итак, это был центр мандалы, написанный золой. От него расходились концентрические круги из песка, камней, древесины, листвы, воды, снега, глины, огня, железа, золота, серебра, шерсти, перьев — всего того, что сопровождало меня в этом пути, что попирали мои ноги, что видели мои глаза. Но еще и круги моих помыслов, круги мантр и сутр, круги воспоминаний.

Возможно ли такую мандалу когда-либо воспроизвести?

И все-таки она была далека от совершенства, ведь путь мой еще не окончен.

Совпадал ли центр моей мандалы с этим центром из пепла и желтой и черной земли?

Боюсь, что нет. Я этого не почувствовал. И мне подумалось, что своего центра я еще так и не достиг. Где же он?

— Чем вы озабочены, учитель? — спросил Хайя.

Я хотел ответить как-нибудь уклончиво, но прозрачные глаза этого человека взирали на меня с полным доверием. И мой ответ был таков:

— Отсутствием центра.

Хайя выслушал, склонив голову, и, еще немного подумав, спросил:

— Чего?

Я ответил, что только что созерцал мандалу.

— Пойдемте дальше, — предложил он.

И мы простились с местом сожжения, прочитали мантры, поклонились и углубились в огромные леса. Хождение лесное было похоже на обряд очищения. Нас будто проскребли эти косматые ветви, вековечная тишина омыла наши сердца, а потаенные воды ручьев и родников обновили наши гортани; и благодаря голосам зверей и птиц стал особенно чутким наш слух.

Хайя умело нас вел по лесным дебрям; то и дело мы уходили в сторону с торной дороги — так он сбивал со следа возможных злодеев. Ему доводилось уже здесь бывать.

И наконец со склона горы Хайя указал на лежащую в зеленой долине страну, сказав, что это и есть Варанаси. Мы жадно глядели на поля и сады, селения и на столицу этой страны, через которую протекают великие сияющие воды Ганги.

Варанаси — край первой проповеди Будды.

— Иноверцы говорят, — сказал Хайя, — что этот город основал Шива и это и есть пуп всей земли. И видите три холма, на которых стоит сей град? Иноверцы утверждают, что это зубцы трезубца Шивы.

Мы следили за облаками, проплывающими над долиной, и за их тенями, движущимися по кронам деревьев, крышам хижин, полям и садам, дорогам. Мир этот как бы двоился. Он отражался в наших глазах. И точно был иллюзорен именно в них. Но был ли он действителен там, внизу и вокруг? Нагарджуна отвечал в своих размышлениях: нет. Нет, ибо каждая дхарма этого мира не самостоятельна, каждая малая частица возникла от другой и поэтому зависима. Не иллюзорно лишь то, что ни от чего не зависимо. Где же это?

— Потому-то сюда и направился после просветления Будда с первой проповедью, раз здесь самое гнездилище иных вер, — сказал Джанги. — И теперь мы туда спустимся и разгоним их, клянусь зубом Будды!

И он потряс своим красноватым посохом, как мечом или копьем.

Хайя заржал, глядя на одноглазого черного Джанги.

— Перестань, Джанги, — попросил я.

Тот расплылся в улыбке:

— Учитель! Я только хотел выразить мое настроение и настроение всей Сангхи.

И когда мы спустились в долину и вошли в город, далеко протянувшийся по правому берегу Ганги, город великий и шумный, пестрый от рядов торговцев товарами отовсюду, фруктами, овощами, рисом, изюмом, хлебом и медом, с домами, просторными и крепкими, с чудными садами и рощами и множеством храмов иноверцев, наполненных людьми, поющими и молящимися, и с несколькими храмами и монастырями нашего учения, Джанги не утерпел и вопросил в отчаянии:

— Да почему же их так много здесь?! Будто тут медом намазано и они слетелись со всей Индии.

— Медом и намазано, — весело отвечал Хайя. — Только мед их речей фальшивый.

Остановившись в одном из монастырей, мы узнали, что монастырей Дхармы тут около тридцати и монахов около трех тысяч, а храмов дэвов сто, иноверцев под десять тысяч, и кто бреет голову и бороду, а кто, наоборот, отращивает, так что волосы путаются под ногами и скрывают срам, ибо они ходят нагишом, другие мажутся золой; иные аскеты — как скелеты, и этим гордятся; одни стоят целыми днями на одной ноге, другие сидят посреди улицы в позе лотоса и не пьют подолгу, а не едят неделями; иные пьют свою мочу и едят кал; другие употребляют в пищу коровий навоз; иные всю жизнь проводят на кладбищах и, если им позволяют, сидят на трупах; говорят, они и пожирают человечину; мы видели, по крайней мере, как они пили из человеческого черепа; они называют себя неужасными — а-гхорами, и таким образом доказывают, что все условно и равно, нет разницы ни между изысканными яствами и отбросами, нет разницы ни между кастами, ни между религиями; их всюду сопровождают собаки; еще есть капалики — носители черепов, они ходят в ожерельях из черепов, они живут возле мест сжигания трупов; на самом деле, они ничем не отличаются от первых, только вместо собак у них женщины, шакти-пуджа, по ночам они совокупляются на золе погребальных костров, пьют вино из черепов. Нам сказали, что весной и осенью они предаются настоящим оргиям, чтобы земля была плодородной и зима сытной. Среди всех этих иноверцев есть охотники за головами, приносящие жертвы свирепой Кали, богине кровавой. И нас предупреждали, чтобы мы в лесах и горах были настороже. Эти сведения и зрелища наводили тень на наше ожидание Индии. Но такова Индия и есть. Именно ее и можно уподобить лотосу с белоснежными лепестками и солнечной сердцевиной посреди бурчащей грязи и квакающих лягушек да клацающих зубами тварей.

Кроме всех этих иноверцев были и другие. В лесах обитают аскеты всех мастей, с женами и без жен, аудумбары, которые едят только фрукты, растения и коренья; они приверженцы ритуальных огней и всюду их возжигают, ночью, если подняться на какую-либо возвышенность, обязательно увидишь мерцающие огни среди лесной чащи, на вершинах гор, у рек и озер, — и пусть не все эти огни ритуальные, но вот плывущие по воде — почти наверняка огни аудумбаров; вайринчи, созерцатели Нараяны, и они дни и ночи напролет созерцают свое божество, предпочитая умереть от голода и жажды, нежели оторваться от своих созерцаний, но добросердечные селяне и горожане не дают им умереть, навещая их и подкармливая; валакхильи ходят с гривами пыльных и грязных волос и в одеждах из коры и сами напоминают какие-то деревья; пхенапы тоже созерцают Нараяну, добиваясь освобождения, едят, что валяется на земле, и количество пищи зависит от луны — чем полнее она, тем обильнее еда. Этих всех отшельников сопровождают жены. Без жен отшельников больше. Все-таки отшельничество с женой — половинчатое. Легко отказаться от теплого дома, постели, очага, труднее отказаться от людей, и уже настоящий подвиг — отказ от женщины.

Есть отшельники, живущие, как голуби. Есть те, кто употребляет в пищу только высушенное солнцем. Кутичаки странствуют от одной обители к другой, за один раз они съедают только восемь кусков пищи; бахудаки носят только красные одежды и подаяние берут лишь у брахманов; хамсы не остаются на одном месте дольше суток, а едят коровий навоз и пьют коровью мочу; парамахамсы живут на кладбищах, одеяний на них вовсе нет, добиваются растворения в Атмане и не смотрят, кто им подал еду, брахман, вайшья, шудра или чандала, ибо все равны перед Атманом. Есть те, кто ничего не практикует и похож на самого заурядного обывателя, но живет он с всепоглощающей мыслью: «Я есмь Вишну». Дураги — идущие далеко, погружены в космическое сознание — лунное, солнечное или звездное. Бхрумадхьяги — идущие через межбровье, поднимающие прану[408] от пяток до межбровья, дабы достичь единения со вселенским Духом.

А еще джайны, кришнаиты, брахманы, аджвики, то есть ведущие особый образ жизни, напоминающий о том, что их учитель Госала жил с матерью в хлеву, а в молодости был рабом, разносившим кувшины с маслом, они отрицают богов и все сверхъестественное, кроме одного — нияти, судьбы, в ней, как в зерне, заложено все: высота роста, изгибы, отростки, время; акриявадины, отрицающие всякое деяние; локаятики, отрицающие богов, карму, душу, нирвану аджнянавадины, предпочитающие не отвечать на вопросы о мире и богах, ибо мир этот непознаваем.

И несть им числа!

Многих называли просто «паривраджаками» — странниками, бродягами.

Я называю их искателями. Таков настрой Индии — искательство истины и свободы. А ради этого можно и коровью лепешку съесть, и не дышать сутки, спать на камнях, и не обрезать или, наоборот, обрезать волосы, ходить нагишом или в одежде из коры дуба. Все делать не так, как нам велит плоть, плыть против течения. И только там, где-то в верховьях, взойдет солнце правды и ты сам станешь этим солнцем. Или луной.

Таков воздух Индии, воздух Варанаси, Ганги, Дарованный Лес Оленей, — а именно в этом месте и прозвучала первая проповедь Будды. И мы туда направились, с трудом вырвавшись из этого космического котла — Варанаси, или Каши, Града Света, как в древности еще назывался город. Как сказал Джанги:

— Прочь, прочь, пока нас не сварили заживо и не съели. Пусть этот череп, — и он постучал себя по голове, — наполняют мозги, а не вино этих пожирателей нечистот.

— Вино их пьянит, — отвечал Хайя с усмешкой.

— А мои мозги поют, — ловко продолжал Джанги. — Они звучат бесконечной мантрой. И это трезвит.

— Что ж, братья, — сказал я, — вперед, в Дарованный Лес Оленей, да снизойдет там на нас окончательная ясность.

Глава 27

И уйдя от реки Вараны, — а город стоит меж двух рек: Ганги и Вараны, — на северо-восток, вскоре мы увидели монастырь Оленья Пустынь. Он крепок и хорош, окружен стенами; между постройками в несколько этажей тянутся галереи; всюду резные деревянные и каменные колонны, плодовые деревья, цветы и ручьи; изображения Будды из желтого золота, статуя Будды из медного камня; каменные ступы, сияющие на солнце, — одну поставил Ашока, и хотя она разрушена, но все еще высока и слепит глаза отполированной яшмой — это место вращения колеса Дхармы.

Здесь Будда, обретя просветление, говорил свою проповедь. И его слушали два оленя и бхикшу.

Он сказал, что жизнь есть страдание… И дал всем людям возможность исцеления. Он рек всему человечеству: не будь алчным.

Алчба — пламя, сжигающее мужчину, женщину, царя, воина, народ, страну. Только в ней причина всех бед.

И колесо Дхармы повернулось, заскрипели алмазные скрижали Вселенной. Случилось это тысячу и сотни лет назад.

Но алчба все так же пожирает мужчину и женщину, царя и воина, народы и страны.

И Будда предвидел это. В другом месте, на горе Гридхракута, Скале Коршунов, он предсказал явление Майтрейи, Будды Будущего, чье тело будет сиять и чьи речи обратят всех живущих в истинную веру, тогда угаснет алчба и установится ясный мир.

Все это по вдохновению говорил я своим товарищам. И закончил так:

— А покуда мы должны быть тем фазаном, что окунался в поток, взмывал ввысь и отрясал капли с крыльев, дабы погасить бушующий лесной пожар, в котором гибли гнезда с птенцами и норы с детенышами зверей. Это был бодисатва. И владыка дэвов, увидев это, изумился, вскричал, что он безумец… И, устыдясь своей силы и беззаветности фазана, зачерпнул пригоршню вод и тут же погасил пламя. И мы в ожидании пригоршни — но не владыки дэвов, а Майтрейи, пригоршни новой Дхармы, должны быть фазанами.

— Кто это такой? — спросили монахи, собравшиеся незаметно, чтобы тоже послушать.

— Это? — переспросил Джанги. — Китайский Будда.

Монахи были огорошены. Они смотрели на него, одноглазого странника в запыленной одежде, с красноватым посохом, на Хайю с прозрачными глазами и на меня.

— Зачем ты так говоришь? — наконец укорил его один старый монах в пигментных пятнах на лице и лысой голове и даже на руках.

На что Джанги смиренно ответил:

— В каждом есть Будда. В ком больше, в ком меньше.

Монахи раздумывали над сказанным, снова озирая нас с головы до ног. Мы, конечно, выглядели странно. Хотя сюда являются люди отовсюду. Но все же мои раскосые глаза, и один глаз Джанги, и лошадиное лицо Хайи — да, в этом было что-то привлекающее всеобщее внимание…

— Что-то мне не нравится во всем этом, — наконец изрек старик.

— Пусть пойдут к озерам и выкупаются, — предложил кто-то из окруживших нас монахов.

Старик подумал и согласно кивнул. Джанги засиял зубами с прорехой.

— О да, братья, нам и впрямь пора хорошенько помыться.

И нас повели к озерам. Их было три. Небольшие, но чистые и глубокие. В одном Татхагата свершал омовение. В другом он мыл посуду. А в третьем — свою кашаю. На квадратном камне остались отпечатки его кашаи. Тут мы узнали, что в озерах обитают кумбхиры — длинноносые крокодилы. И если в воды погружаются люди с праведными помыслами, то они их не трогают; а если люди с нечистым сердцем, то кумбхиры их пожирают.

Услышав это, Хайя запротестовал:

— Вы не можете подвергать опасности ни нас с этим черным монахом, ни тем более учителя из далекой страны, прошедшего пустыни и горы, чтобы принять здесь живую весть Дхармы и доставить ее назад, в свою великую империю. Этой вести, между прочим, дожидаются не только тамошние монахи и миряне, но и сам могущественный император.

Монахи усмехались, слушая его. Старик пренебрежительно махнул рукой, как бы отпуская нас на волю. Но тут Джанги стал решительно снимать пыльную кашаю. В одном исподнем он подошел к воде. Глубина начиналась сразу, у берега. И он, не рассчитав, буквально рухнул, ступив в воду. Вынырнув, он не поспешил к берегу, а, наоборот, поплыл прочь.

Все замолчали и наблюдали за пловцом. Черная голова Джанги сияла посреди воды. Он достиг середины озера, сделал небольшой круг и поплыл обратно. Мы с Хайей помогли ему выбраться.

Джанги обратил лицо к старику в пигментных пятнах и спросил, доволен ли он. Старик ничего не ответил, лишь присел на корточки, зачерпнул воды из озера и, обмыв свою голову, встал.

— Я за всех искупался, — сказал Джанги.

Монахи не возражали. Они потянулись за стариком.

— Да, благодетели, а в этом озере сам Татхагата купался или в другом? — окликнул их Джанги.

Ему ответили, что в этом озере Татхагата мыл посуду.

И Джанги хлопнул себя по мокрой голове и воскликнул:

— Я и чувствую себя патрой, клянусь зубом Будды!

Монахи не выдержали и засмеялись. Когда они ушли, я тоже снял кашаю и окунулся. Вода была прохладна и доставляла какое-то необыкновенное удовольствие. Хайя тревожился, глядя на меня.

— Неужели ты не проверишь свои помыслы? — спросил у него Джанги.

Хайя отрицательно покрутил головой.

— Не проверю, ибо не верю в гадания, предсказания, которые свойственны иноверцам.

Джанги ударил в ладони и заявил:

— Так, выходит, это ты нас всех тут проверил?!

В ответ Хайя заржал, по своему обыкновению.

— Нет, учитель, ты слышал? — спрашивал Джанги, помогая Махакайе вылезти на берег. — Вот где водится настоящий кумбхира! — И он приставил палец к своей голове, а потом указал на Хайю. — И он всех нас сожрал, клянусь зубом Будды.

Да, Хайя отличался трезвомыслием. И он совершенно не умел плавать и боялся воды как огня.

Обсохнув на солнце и ветру, мы облачились в наши кашаи и пошли дальше.

В Оленьей Роще мы так и не увидели ни одного оленя, хотя они здесь обитают, по утверждению монахов. Их здесь никто не трогает. Когда-то Будда сам был оленем в этом месте — царем оленей. Оленье стадо жертвовало одним оленем для царской трапезы. И однажды очередь дошла до оленихи, которая была беременна, и вместо нее во дворец пошел сам царь оленей. И раджа не принял этой жертвы и вообще освободил всех оленей от жертводеяния. С тех пор олени живут здесь припеваючи. А лес называется Оленьей Рощей, Оленьей Пустынью и Дарованным Лесом Оленей. Оленей мы не увидели, но зато встретили оленных людей, которые бродят за оленями и во всем им подражают. Правда, среди них уже не было человека Без-имени, он покинул их и странствовал в одиночестве. С ним мы повстречались много позже.

А пока мы стояли на краю Оленьей Рощи, прощались с ней и не могли проститься. Место это притягательно. У подножия деревьев растут шелковистые травы. В деревьях поют птицы. Растекается аромат растений… Ветерок Гималаев веет нежно…

Когда-то отсюда так и не смогли уйти пятеро посланных за царевичем, трое были из рода отца Гаутамы Шакьямуни, а двое дядья по матери. И они скитались в поисках, пока не пришли сюда. И здесь внезапно почувствовали, что сами хотят отрешиться от прежней жизни и встать на путь отшельничества и аскезы. И между собой они поспорили, как достигается совершенство? Двое считали, что путем спокойствия и радости, а трое — посредством страдания.

Радость или страдание?

Махакайя тоже думал об этом. И всегда мгновенный получал ответ — видение того зимородка в детстве. И это был образ радости.

И они нашли царевича, предавшегося аскезе. Трое обрадовались, ибо это было свидетельством их правоты и отвержения радости, двое опечалились и ушли. Но и трое оставшихся были страшно разочарованы, когда царевич после шести лет аскезы внезапно принял рисовую кашу на молоке из рук пастушки Нанды, воссел под древом бодхи, достиг просветления и отверг путь истязаний, избрав срединный путь, а эти трое отреклись от него. От древа бодхи он вернулся сюда, вспомнив о сподвижниках, дабы им первым возвестить обретенную истину. Их было уже снова пятеро, те двое так и не смогли надолго покинуть Оленью Рощу. Увидев приближающегося среди деревьев Будду, они все решили не вставать и хранить молчание. Но как он подошел, не выдержали сияния, исходившего от его лица, встали и поклонились.

Для них он и произнес проповедь. И еще его слушали два оленя, щипавших траву неподалеку, да так и оставивших свою трапезу и только прядавших ушами и смотревших во все свои выпуклые оленьи глаза на сияющего Будду. И он отражался в их глазах, как статуэтки множества будд будущих храмов.

С тех пор при взгляде на эти статуэтки в храмах я всегда думал, что это оленьи глаза.

И все-таки мы зашагали прочь от Оленьей Рощи и вскоре достигли высохшего озера и ступы под названием Доблестный Герой. Когда-то здесь обитал отшельник, многое умевший: превращать камешки в драгоценности, пыль и песок — в кушанья, преображать животных и людей. Но ему не были подвластны ветры, как риши, которые повелевали ими и туманами и, оседлав южный или северный, западный или восточный ветер, летали в разные страны. А также умели продлевать жизнь. Отшельник отыскал древние книги и в них прочел, что следует сделать — надо найти доблестного человека, который сможет на краю построенного алтаря с длинным ножом в руках простоять, затаив дыхание и не молвив ни слова с вечера до утра. А желающий обрести умение и мудрость риши должен сидеть посредине алтаря тоже с длинным ножом и читать заклинания. Если герой так и не произнесет ни звука, утром читающий заклинания станет риши и воспарит с ножом, превратившимся в золотой меч исполнения желаний.

И отшельник искал такого человека и однажды повстречал в городе горько плакавшего работника, которого прогнал хозяин, не заплатив за пять лет службы из-за какого-то проступка. Отшельник позвал его с собой в тростниковую хижину, накормил и одарил. Работник хотел отплатить за его добро, и отшельник согласился: возвел его на край алтаря, дал в руки нож, наказал молчать до утра и сам сел рядом с ножом, начал читать заклинания.

Наступила ночь.

Отшельник читал. Работник стоял с ножом.

Ночь почти миновала, вот-вот забрезжит рассвет… И лес вдруг огласился вскриком работника-героя.

Тут же грянул гром, молния упала на лес и хижину, занялся пожар, оба едва спаслись в озере.

Днем, сидя среди пепелища, они разговаривали. Работник рассказывал, что все шло хорошо до середины ночи, а там он как будто впал в состояние сна, и вот явился прежний хозяин, добродушный, радушный, с платой за пять лет; но работник молчал и не отвечал на его приветствия, и тот начал гневаться и поносить его, грозить всеми карами, а потом и убил его. «И я обрел теневое тело», — сказал работник. То есть — он умер. Ему было очень жаль этого мертвого тела, и он едва не расплакался, но удержался, вспомнив, что давал кому-то обет молчания…

И он молчал много лет, молчал век, молчал другой век и еще века…

Он рождался в разных местах Индий: на севере у гор, на востоке у моря, на западе — тоже у моря, и на юге, то в семье воина, то в семье торговца, а то в семье брахмана. И всегда хранил молчание, что бы ни произошло: смерть родителей, женитьба, рождение ребенка, даже проникновение воров в дом и укус кобры, землетрясение и наводнение из-за проливных дождей, — тогда он просто покидал пожитки в лодку, помог туда сесть старухе матери, дочке и жене, взял петуха и собаку и отчалил от наполнившегося мутной водой дома, и делал все это, не проронив ни звука. Учась у брахмана, он тоже безмолвствовал…

Безмолвствовал…

И это продолжается и сейчас, вдруг понял «я».

Находясь в темнице, «я» молчу. Все «разговоры», которые здесь как будто звучали, — не более чем наваждение Мары.

И все слова, сказанные с тех пор, как «я» появился на свет в кедровом доме в Коуши с пышным кустом волчелистника под окнами, осыпанным сизыми мелкими ягодами, и древним кипарисом, — слова в «разговорах» с дедом, отцом, матушкой, старшим братом Чанцзе — когда они шагали с ним по дороге в монастырь Цзинтусы в Лояне, монастырь Чистой земли, и «мне» было тринадцать лет; «разговоры» с монахами того монастыря, с наставником, и с монахами и наставниками всех монастырей — в Чанъани, на пути в Западный край, в Западном крае, в Индиях, а потом на горе у Хэсины, в монастыре Приносящего весну фламинго; «беседы» со стариком Джьотишем под звездами, с одноглазым черным Джанги, с переводчиком Тамачи, с каганом Тун-Джабгу, с пьяницей живописцем Шаоми, музыкантом Рамтишем, с древним дряхлым наставником Шилабхадрой, обучавшим «меня» в Наланде, с йогином Кесарой, с махараджей Харшей за шахматами, с Мргой, похожим на птицу, с Хайей, чей смех так напоминает конское ржание, с шраманерой Кисалая, с арабом Адараком и Готамой Крсной, с настоятелем монастыря Приносящего весну фламинго Чаматкараной, с Фарнарчем Чийусом, правителем Хэсины и его грозным аргбедом, с песнопевцем Девгоном, наконец, с императором Ли Шиминем и его приближенными, — как много было встреч, знакомств, дружб в этом его рождении, и слова, горы слов и реки слов, омывающих эти горы, — но все слова не более чем иллюзия? Они ведь не звучали на самом деле. Но они были? И «я» их каким-то образом видел… Видел?

Об этом была «речь» на горе монастыря у города Хэсины, когда мы поднялись на деревянную постройку, называемую Агара Таракая, Звездный Дом. Зреть звук звезд — так это определил старик.

Зреть звуки — этому много лет учился оленный человек Без-имени. Для этого надо иметь божественный глаз. И в конце концов он сумел достичь большего — зреть молчание. И «я» просил научить «меня» этому.

Человек Без-имени сидел у океана. Его мы увидели, миновав много земель, оставив позади Варанаси с Оленьей Рощей, страну Вайшали с Садом Амры, женщины, увидев которую, Будда рек, что лучше быть в пасти тигра, чем рядом с красивой женщиной, и все же принял от нее в дар этот Сад; оставили позади страну Вриджи с берегом Обращения Рыболовов, на котором Будда заставил рыбаков, поймавших огромную рыбу, отпустить ее, после того как все они выслушали ее рассказ о прежнем рождении в облике человека, поносившего Дхарму и сутры; оставили позади страну Непалу[409] посреди Снежных Гор, чьи жители дики, коварны и резки, как и тамошний климат, а обликом безобразны; а оттуда вернулись в Вайшали, переправились через Гангу и оказались в стране Магадхе, где большинство народа предпочитает городам селения, где тепло и люди добры и хороши обликом, а рис необычайно крупный, ароматный и Дхарма процветает; там в руинах лежит древняя столица царства Маурьев Паталипутра, а прежнее название — Кусумапура, Цветок, и даже руины среди зеленых рощ напоминают цветок; а подальше от древней столицы есть вихара, и посреди нее камень со следами ступней Татхагаты со знаками колеса, и рядом каменный столб Ашоки с надписью, гласящей: «Царь Ашока, движимый своей непоколебимой верой, трижды преподносил в дар буддийской общине Джамбудвипу и трижды за драгоценные сокровища выкупал ее снова»; еще дальше ступа Установления Звона Гонга, поставленная в честь одного примечательного события: монахи Дхармы проиграли диспут иноверцам, и царь запретил им ударять в гонг, созывая общину, и гонг безмолвствовал двенадцать лет; Нагарджуна, узнав об этом, послал своего ученика, который выиграл новый диспут, и гонг обрел свой голос; чистый и дивный «голос» обрел в рождении и Ашвагхоша, бывавший здесь, это голос сердца, голос высоких помыслов, которым он сразил одного красноречивого брахмана, жившего здесь и наполнявшего свой «голос» злыми чарами; и неспроста «голос» Ашвагхоши был силен, благодаря ему этот великий человек написал «Буддхачариту», поэму о жизни Будды, чьи слова льются, как сверкающий на солнце поток:

Так Бодгисаттва, в день, как был рожден,

Из правого он появился бока;

Из чрева постепенно исходя,

Лучи по всем струил он направленьям.

Как тот, кто из пространства порожден,

А не через врата вот этой жизни,

Через несчетный ряд круговремен,

Собой осуществляя добродетель,

Он в жизнь самосознательным вошел,

Без тени всеобычного смущенья.

В себе сосредоточен, не стремглав,

Украшен безупречно, выявляясь

Блистательно, он, излучая свет,

Возник из чрева, как восходит Солнце[410], —

и мы шли и шли в тех местах, как будто озаренные не только обычным солнцем, но и этим солнцем Ашвагхоши, а еще и третьим солнцем — солнцем Будды, так что жизнь наша не только двоилась, но и обретала новое измерение, за этим и ходит паломник, чтобы попасть в иные измерения мира; и мы видели у монастыря большую мраморную гору, покрытую раскидистыми деревами, среди которых обитают змеи, звери и святые риши, там некогда пребывал Будда в самадхи, и здесь была выстроена и украшена драгоценностями ступа, но с течением времени драгоценности померкли и обратились в камень, и люди не смеют восходить на эту гору, только издали смотрят, как звери, змеи и риши обходят вершину с песнопениями. «Что за песнопения у змей?!» — тут же вопросил Джанги, и ему не ответили, но позже ответ дал человек Без-имени, он умел слышать и песнопения змей; а мы шли дальше и оказались у монастыря на возвышении, прижавшегося к большой отвесной скале, — здесь когда-то обитал великий брахман, которого никто не мог осилить в споре, пока сюда не явился бодисатва Гунамати, и шесть дней у них длился диспут при стечении народа, знати, и сам царь их слушал, а на шестой день у брахмана пошла изо рта кровь и он скончался; еще дальше одинокая гора и монастырь на месте селения, в котором Шилабхадра тоже одержал победу в диспуте, и он, когда взял меня в учение в монастыре Наланде, сам рассказывал, что, будучи брахманом по происхождению, много скитался по Индиям, а в монастыре Наланде встретил мудреца Дхармапалу, который его и обратил, и он стал ревностным приверженцем Дхармы; а в Южной Индии жил искусный иноверец — прослышав о мудреце Дхармапале, он пришел издалека и попросил царя устроить диспут, и тот вызвал Дхармапалу сюда, но вместо него явился ученик Шилабхадра и разбил все доводы иноверца в пух и прах; да, мы приближались к Наланде, и вокруг все громче звучали имена мудрецов и наставников этого великого центра учености; и, переправившись через реку Найранджану, вошли мы в город Гайя; город Гайя и гора Гайя, украшенная перьями скал, куда издревле восходят цари, вступая на царство, а Будда на ней читал сутру; и мы переправились через другую реку и оказались у стоп горы Прагбодхи, на которой Татхагата предавался аскезе шесть лет, взыскуя просветления, но так и не достиг его, пока не вкусил каши на молоке; а мы, вкусив благостной тишины той горы, прошли еще немного на юго-запад и узрели — да, древо бодхи, но нет, еще только стену из кирпича, которой древо и окружено, как будто панцирем черепа ум, и древо стоит на алмазном троне, который покрыт песком, и подумалось, что этот трон должен быть круглым — алмазным кругом ветра, на котором и покоится наш мир; там множество статуй будд и бодисатв с лицами, обращенными на восток, и говорят, что когда их покроет песок, настанет конец Дхармы, и статуи уже в песок ушли по грудь; древо бодхи когда-то было большим и ветвистым, а сейчас уменьшилось, ствол его желто-бел, а листья изумрудны, его поливают чистой водой, молоком, исполняя музыку и сыпля цветы; а когда-то его рубили и жгли, дабы искоренить Дхарму, но древо вновь произрастало, даже после того, как это место поливали соком сахарного тростника, чтобы убить ростки, оно вырвалось из плена; так и в черепе человечества пробиваются ростки, ветвятся помыслы об ином устроении жизни на земле, жизни справедливой, без насилия, алчбы, гармоничной и прекрасной, как лотос с тысячью лепестками — с мириадами лепестков-людей; но всегда находятся противники этого, снедаемые алчбой, завистью к соседу, дальнему жителю, царю, целому народу, сумевшему устроить лучшую жизнь, всегда кто-то делает хуже свое дело и отстает, но, вместо того чтобы учиться и упорно трудиться, берется за меч и сокрушает древо, а оно вновь растет, и земля — как череп, берегущий это древо наших чаяний: здесь царевич Гаутама стал Буддой; и, уже уходя, мы увидели, что крона древа все-таки возвышается над охранительной броней кирпичей, а сразу этого и не заметили — или оно выросло за то время, пока мы там пребывали? Течение времени в таких местах нарушается, оно особенное, иногда замедляется, а иногда мчится, как будто поднимаешься в мирах и опускаешься, — ведь чем выше ступень благих форм существования, тем время идет медленнее и совсем почти останавливается в высшей точке мира не-форм; правда, и в сферах ада оно замедляется; пятьдесят человеческих лет — сутки богов низших сфер чувственного мира, и эти сутки, по мере движения вверх, длятся пятьдесят, сто, двести, четыреста, восемьсот и тысячу шестьсот человеческих лет. Йогин Кесара уверял, что способен замедлять свое время или убыстрять и проникать в будущее, чему обучал и Махакайю, и порой кажется, что зимородок стремглав летит сквозь толщи времен и оказывается в каком-то неведомом времени неведомой северной страны, если, конечно, это не полет в обратном направлении — по реке времен в безвременье, которое предшествует кальпе созидания, когда все пребывает в рассеянии, и остается лишь акаша, пока не начинают веять легкие ветерки, крепнущие и образующие круг, круг на котором зиждется мироздание — или это круг молчания, круг мучительного будущего, и его надо разорвать? Круг нового существования? Так чей же зимородок странствует по эпохам? Кто сейчас пребывает в темнице Чанъани? Или в темнице нового сознания, скованного молчанием? А разве сознание может молчать? Сознание всегда говорит, звучит неслышно, эти звучания и видит любой человек, это язык мысли, и если нет внутреннего звука, значит, сознание спит, и это сон без снов, а может, и сон с видениями, которые не поддаются контролю, а безостановочно плывут, как тени и отражения на реке. И не такая же ли тень и отражение этот монах Махакайя в темнице Чанъани?

Глава 28

Здравствуй, Федя!

Конечно, я зачитываю вслух Стасу и твои письма, и письма Генки, и письма Юры и даю ему слушать музыку. Генка присылает переводы «Путешествия на Запад». Не знаю, насколько они соответствуют подлиннику. Иногда такое впечатление, что наш Сунь Укун несет отсебятину. Но кто его знает. Читать-то интересно. Не знаю, интересно ли все это слушать Стасу…

Читала и последнее большое письмо, в котором ты так умно и тонко рассуждаешь о Скрябине и об этом суфии, музыканте индусе Хазрат Инайят Хане, о его влиянии на решение Скрябина создать «Мистерию». Живо представила их встречу в заснеженном Петербурге.

Скрябин был мечтатель, что уж тут говорить. Если немец Вагнер свои мечты преобразил в костюмы и арии «Кольца нибелунга» и тем сковал себе золотое кольцо, то наш Скрябин так и продолжал парить в облаках. Хотя вот первую часть «Мистерии» (или «Предварительного действа») сумел исполнить этот Немтин, как ты писал. Но разве Скрябин мечтал об этом? Ему же нужен был всемирный поход к Гималаям, а не в зал консерватории.

Что-то подобное и у нас. Нам нужен поход в молчание Стаса. Это молчание как Гималаи. А получается только визит в зал. То есть в зал на концерт.

Честно говоря, и мама Стаса, и я, мы, знаешь Федя, не очень в это верим. Это мягко говоря. А вот Зинаида Владимировна загорелась и развила бурную деятельность. То, что музыка неизвестно как действует на Стаса, да и чтение писем, книг, ее не убеждает ни в чем. Она говорит, что есть лекарства, чье действие не сказывается сразу, — накопительный эффект, так она это называет. О Стасе она говорит, что он как иллюстрация известной поговорки: чужая душа — потемки. И вообще он как будто еще в утробе. И наша задача, чтобы этот ребенок был правильно выношен, а в нужное время и рожден. Ее речи шокировали маму Стаса. Но вдруг и одушевили. Глаза Светланы Михайловны как-то буквально ожили, наполнились каким-то таким светом, блеском. Материнский инстинкт всегда берет верх над любыми доводами. И я вот написала, что мы не очень-то в твои идеи верим, а, правду сказать, маму Стаса надо исключить тоже: она уже с надеждой слушает и твои письма, и рассуждения Зинаиды Владимировны, тем более что та человек ученый, биолог, и говорит, что даже растения реагируют на звуки.

Вот слушай, что Зинаида Владимировна в своем доме возле Петровского леса, потчуя нас чаем с медом и травами (все местное, у них тут пасека учебная и огороды) и чадя нещадно беломором, выдала нам.

Оказывается, американцы, шведы уже озаботились этой проблемой и экспериментально выявили роль музыки в жизни растений. Американка Дороти… дальше не помню, как ее, устраивала концерты зеленым своим подопечным, и те, что слушали музыку, дали лучший рост. Она еще и вот, что сделала: проверила, какая же именно музыка больше нравится зеленым. Федя, поздравляю, ты нас всех оказался умнее. Классику зеленые принимают на ура, урожайность растет, а от тяжелого рока они попросту загибались. От классики зеленые ярче зеленели и пышно цвели. А от простого рока были высокими, но тощими, и не зацветали, а потом и вовсе окочуривались. Такой еще момент: к классике зеленые тянулись, то есть к динамикам, а к року — не-а. Выходит, что классика на них действует как свет. А теперь — внимание. Дальнейшие опыты проводились с органными вещами Баха и индийскими рагами. И к Баху, и к индийцам зеленые тянулись с желанием, но сильнее наклонялись к рагам. Как будто вы с Зинаидой Владимировной договорились.

Шведы установили, что плазма растительных клеток движется быстрее при музыке. Американец Карлсон (живет на ферме, а не на крыше) придумал метод «Озвученный цветок» — воздействие музыки на семена, а потом и на растение. Куст помидорный вымахал на пять метров, с него он собрал восемьсот с чем-то помидоров.

Зинаида Владимировна тоже затеяла опыты. И уже установила со своими студентами, что комнатные цветы лучше реагируют на песни бардов, чем на эстраду.

Признаться, я ушам не верила, и даже у меня закралось подозрение, что Зинаида Владимировна просто дает нам всем «наркотик» — надежду. Но когда она все-таки озвучила вполне научное резюме, тут я уже призадумалась.

Все дело в звуковых частотах, воздействующих на растение. Они не должны превышать 6 кГц. Частота классической музыки и не превышает. А при 10 кГц растение гибнет. То есть благотворно воздействуют низкочастотные звуки — как на растения, так и на людей. Низкочастотное звучание у леса, ручья, шмеля, даже грома. Резонанс тут всему причиной. То есть собственная частота совпадает с частотой внешнего источника. Амплитуда колебаний вырастает, что способствует накоплению световой энергии и увеличению скорости обмена веществ в клетках.

Каково?

Зинаида Владимировна сказала, что китайцы уже оборудовали свои теплицы источниками низкочастотных звуков. Правильно, им же нужно накормить свои миллионы. Получается — накормить музыкой.

На Западе обрабатывают семена ультразвуком, а также и растения, потому что ультразвук для них тоже полезен. Обработанные им семена активнее поглощают воду, а в листве тогда больше хлорофилла. Пшеница, горох, картошка, свекла растут лучше. Ну и там уже выпускают специальную музыку для семян, растений. Фантастика просто.

И ты оказался прав насчет индийской музыки, да и насчет твоего Вагнера со Штраусом, который Рихард, а еще и насчет Скрябина.

Но все-таки мы сперва со Светланой Михайловной были удручены этим докладом в петровском доме. Светлана Михайловна посмотрела на меня, как утопающий. И я ее поняла и, не стесняясь, выдала биологине: как вы можете сравнивать живого человека с помидорным кустом?!

А Зинаиду Владимировну это ничуть и не смутило. Милочка, сказала она, а что тут такого? Мы ведь и впрямь растения, только разумные. И она достала новую папиросу, смяла мундштук гармошкой своими прокуренными пальцами, чиркнула спичкой и, окутываясь дымом, спокойно продолжила свою лекцию.

Аристотель, оказывается, это и утверждал. Его методология была такова: критерий жизни для одушевленного и неодушевленного — ум, ощущение, движение и покой, а также питание, упадок и рост, — ежели хотя бы один признак есть, то вот вам и одушевленное тело. Растения питаются, растут, размножаются? Значит, они наделены жизнью. Далее он, Аристотель этот, говорил, что растительная душа присуща не только растениям, это первая и самая общая способность любой души, благодаря ей жизнь присуща всем живым существам; ее дело, растительной души, — воспроизведение и питание. Правда, Аристотель утверждал, что растения лишены ощущений, мол, у них есть лишь часть души и они что-то осязают, например, холод и тепло, короче говоря, они лишены органов чувств и мозга. Но заключение его таково: всему, что живет и обладает душой, необходимо иметь растительную душу от рождения до смерти. Эту идею подхватил Фома Аквинский, он разработал представление об иерархичности души — это три уровня: высший — разумная душа, ниже — животная, еще ниже — растительная. Бруно толковал о том, что каждая вещь обладает толикой духовной субстанции. Ж. О. Ламетри в восемнадцатом веке написал труд «Человек-растение», в котором сравнивает чресла и канал грудной полости человека с корнем, кожа у него — кора, ну а легкие, разумеется, листья, руки и ноги — лепестки, молочные железы — нектарины, половые органы женщины — столбик, рыльце, пестик и околоплодник, пуповина — оболочка семени. Вот вам изоморфизм структуры человеческого организма и растений.

Это нам все вещала седовласая Зинаида Владимировна, восседая в своем старом кресле, под одобрительное тявканье и ворчание ее собачек, на фоне пейзажей Маковского и Куинджи, под взглядами Карла Линнея, Бекетова и других. И мы ее покорно слушали. Точнее, сначала непокорно, а потом все покорнее. У этой женщины есть какая-то харизма, смесь чего-то такого старорежимного, дореволюционного и — окопного, что ли? Лучше не скажешь. Ну или чего-то студенческого, коммунального. Откуда я знаю, что такое окоп. И мы слушали дальше вместе с ее болонками и дворняжкой хромоножкой.

Ламетри четко обозначает и различия. Растения лишены возможности передвижения. Тут Зинаида Владимировна прищелкнула прокуренными пальцами и воскликнула: «Как бы не так!» Да, всякие там перекати-поле, иерихонская роза, воспетая еще Буниным. И она вспомнила, что Уолт Уитмен в своем дневнике записал, как в старости, взяв плед, пошел в дубраву и задремал на пригорке под солнышком, и приснилось ему, как дубы стали похаживать и говорить. Зинаида Владимировна хрипло рассмеялась, закашлялась. Невольно улыбнулись и мы. Впрочем, Ламетри отказывал растениям, продолжала она, в наличии души. Но под конец проговаривался, что душой растение обладает в наименьшей степени. А вот ребенок, сосущий грудь кормилицы, для него — стопроцентная аналогия растения. А у Энгельса таковы и вовсе английские рабочие. М. Шелер говорил о чувственном порыве растения к жизни. И я это повсюду наблюдаю, говорила нам Зинаида Владимировна. Мои студенты — настоящие растения, этакие подсолнухи, поворачивающие лица к свету. Сходите в музей имени Пушкина и постойте немного перед «Подсолнухами» Ван Гога, и вы всё поймете.

Признаюсь, Федя, я так и поступила. Стояла перед этой картиной, смотрела на подсолнухи, на их рыжие, какие-то остриженные лица, слепо глядящие на меня, и плакала, пока уже ко мне не подошел какой-то парень с большой папкой, бородатенький такой, синеглазый и спросил, что случилось. Я лишь качала головой и мычала, глотая слезы.

Потом увидела его под могучими тамошними лиственницами, он покуривал трубочку. Короче — студент МГАХИ Сурикова, Ваня Журавлев, как же тут без трубочки. Он еще не видел, чтобы перед картиной плакали. И не мог просто так уйти. Не отставал, и мы познакомились. В каком-то смысле мы коллеги. Есть о чем поговорить… Сказал, что нарисует мне эти подсолнухи, если они так подействовали на меня. Не знаю, пошла ли Светлана Михайловна тоже туда, к «Подсолнухам»…

И Ваня действительно нарисовал подсолнухи эти, только не красками, а углем, очень оригинально получилось. Оригинально? Копия с картины? Хоть и углем? Но он говорит, что все есть копия, все передирают друг у друга, и оригинален только взгляд младенца. Вот еще один философ появился…

А что говорил твой суфий? Что музыка выше живописи. И выше поэзии. Потому, что преодолевает форму? Разве это не хаос? А концерт, симфония — это же четкая форма? Ах да, он же согласен с богословами, что в начале был звук. То есть в начале начал еще не было ничего, и в пустоте раздался звук. И симфонии туда и восходят. Но, по-моему, делают это композиторы, в соответствии с математикой и заключая свои творения в форму. Да, я уже начала это все слушать и думать обо всем этом. Так что уточни, пожалуйста, эту мысль твоего суфия. А Стас о нем не знает? Я не помню, чтобы писал или говорил. Надеюсь, еще узнает!

В общем, Зинаида Владимировна уже достала билеты на будущий концерт в консерватории. Это «Прометей» Скрябина. Четыре билета. Для себя и Светланы Михайловны, для меня и для Стаса.

Всех благ.

Люба

P. S. И к нам присоединяется неожиданно нагрянувший в отпуск Сунь Укун! Дело теперь за вами, Конь и Песчаный монах. И наша банда будет в сборе. Только собирайтесь быстрее!

Л.

Глава 29

Держа в руках зеркало, вошли мы в вихару… Это все было странно. Нам все объяснили, дали зеркало. Так здесь все и поступают. Когда-то община искала живописца, который сумел бы написать Татхагату, только что ставшего Буддой. Надо было передать этот момент перехода, озарения. И долго никто не откликался, а потом все же нашелся художник, и он попросил запереть его в вихаре, дать лампу и масло для заправки, пищу и воду. И долго он пребывал там, в заточении, по сути… Как и «я» здесь. Как и все мы, даже если находимся снаружи темницы, дома, крепости, города. Таков наш удел. Как же получить свободу?.. И вот мы и пошли, чтобы узнать это. Зеркало нес Джанги. Оно было медным, круглым. В глубине помещения мерцала лампа, она горит там круглые сутки. И надо было поймать зеркалом свет так, чтобы озарилось изображение Будды. Но у Джанги почему-то ничего не получалось, он снова и снова пытался поймать свет, а — тщетно. Тогда зеркало взял Хайя. Мелькнуло изображение и исчезло. Джанги предложил попробовать мне. Я взял тяжелое прохладное на ощупь зеркало и направил его на лампу. Наконец свет был пойман и удачно направлен на стену. Изображение проступило так, будто сам сидящий Будда явился. Его тело казалось объемным. Он сидел, скрестив ноги, одна рука лежит, другая опущена вниз, указывая на землю. Лицо обращено на восток, — и как будто его озаряет только-только взошедшее солнце. Мы все узрели этот свежий необыкновенный свет бодхи. В изнеможении я опустил руки с зеркалом, и все погасло. Они вышли.

— Тебе это дано, — сказал Джанги, — озарить потемки сознания.

— Отразить свет, — поправил его Хайя.

— Удачно повернуть зеркало, — уточнил я.

Говорят, преследователь Дхармы царь Шашанка хотел стереть это изображение, но, увидев его, смутился и уехал на колеснице, а потом приказал сановнику сделать это. Но тот убоялся и просто велел выстроить из кирпича стену и на ней уже изобразить дэва Махешвару.

Хайя, Джанги и я после созерцания в вихаре были тихи и задумчивы. Неподалеку от того места мы узрели место хождения Будды взад и вперед после просветления, и его шаги были отмечены цветами. Еще увидели здесь статую Будды с особенными глазами. На этом месте сидел Будда, не отрывая глаз от древа бодхи семь дней. Такова была его благодарность этому древу.

— Синие птички! — воскликнул Хайя обрадованно, указывая на кусты.

А это уже была невероятная удача. То же самое произошло здесь тысячу с лишним лет назад, — Татхагату окружила стайка синих птичек, что было счастливым предзнаменованием.

— Где? Где? — спрашивал Джанги, вращая своим глазом.

— Там, где кусты с красными цветами.

Не знаю, действительно ли они там были или Хайе почудилось, но и я их как будто увидел, и это оказало на меня невыразимое действие.

И это действие усилил аромат ступы Пряность Юйцзинь, которую поставили купцы, перевозившие морем пряности и спасшиеся именем Авалокитешвары, — имя это развеяло великую гору рыбы-макары с двумя ужасными солнцами глаз, вставшую на пути корабля.

Стоит там и ступа в ознаменование каши на молоке, которой потчевала Будду дочь пастуха.

Далее озеро с чистейшей водой, на берегу камень, доставленный сюда из сердцевины Гималаев.

Мы видели то место, где Будда спускался к реке Найранджане свершить омовение, а вылезти на берег уже не мог из-за того, что ослабел в аскезе, и ему помогла пастушка, которая потом и покормила его.

А еще есть ступа в честь вкушения зерна и меда, что поднесли ему два купца. И это были те купцы из Фохэ, которых звали Трапуша и Бхаллика, они вернулись на родину и поставили там первые ступы, руины этих ступ мы видели с Тамачи.

«Мы» с Тамачи… Как это было давно уже тогда, возле древа бодхи, а еще больше времени прошло сейчас, когда «я» в Чанъани или в каком-то мешке с красными пчелами воспоминаний. Они жалят сознание. Чье сознание? Может, того человека по имени Шкух Клемх? Или чье-то еще? Какого-то неведомого безымянного человека, мучающегося в своей темнице. И «я» хочу его освободить. Направить луч медного зеркала из той вихары с изображением сидящего Будды, послать отражение его свежего раннего света. Или хотя бы свет звезды Небесного Волка. Но как увидеть отсюда эту звезду? Лучше бы оказаться посреди Большой Пустыни Текучих Песков с этим зеркалом, начищенным до ярого блеска. Но и зеркала нет. Если только самому стать им. Свет способен преодолевать огромные вселенские расстояния. Но если на его пути встают звезды? Миры? А на земле — горы.

Свет и звук — одно, говорил человек Без-имени. Для звука есть рукава пространства, и уж им нипочем препятствия. Свет, соединенный со звуком, — вот что надо. Как им овладеть? Человек Без имени утверждал, что знает способ.

…Но — где же мы: Махакайя, монах, склонный к полноте, одноглазый черный Джанги, Хайя с прозрачными глазами и крупным лошадиным лицом?

У озера, по которому некогда шествовал Будда, точнее, он шел не по самому озеру, а поблизости, после того как невиданный ливень все затопил вокруг и спасать его поплыли на лодке иноверцы Кашьяпа с братьями. Как увидели ступающего по воде Будду, так и обратились.

Мы не могли оставить эти места и ходили как заведенные кругами. И видели место, где слепой дракон прозрел, узрев Будду. Видели, ступы, монастыри с изображениями и изваяниями, реликвиями, цветами, драгоценностями, книгами, слышали речи монахов и скитальцев отовсюду, музыку и пение мантр, вкушали подношения и ароматы, и снова возвращались к древу бодхи, видя издали его крону, как разветвление благой мысли, и мнилось, что мы бродим лабиринтом великой мандалы. Здесь ее центр. Только средина монаха Махакайи не совпадала с ним почему-то.

Где же центр моего странствия?

Не может быть, чтобы он находился не здесь. Так решил я. И ошибся.

Мы столько кружили там, что забыли, в каком монастыре, в какой вихаре, в каком пристанище оставили наших верблюда и коня. Но Хайя помнил. И мы наконец переправились через благую Найранджу, вошли в густой лес и оказались у ступы Слона Гандха. Так звали бодисатву в его воплощении, и он жил здесь, опекая свою слепую мать-слониху, срывая лотосы и травы и поднося ей, пока один человек не заблудился в лесу и не начал причитать, тогда слон Гандха вышел к нему и вывел его, а человек рассказал царю про чудесного слона, и тот явился за ним и пленил; но слон тосковал в заточении и отказывался от прекрасного корма, и наконец царь спросил его о причине, Гандха поведал о своей слепой слонихе-матери, и царь велел выпустить его.

— Встречали ль мы говорящих слонов? — спросил Джанги. — Нет.

— Не будь этой джатаки, — отвечал я, — лес сей померк бы.

И мы переправились через другую реку, Мохэ, и нашли в лесу каменный столб, тут совершенствовался иноверец Удра Рамапура, царь весьма его почитал, приглашал к трапезам во дворце и сам ухаживал за ним. А однажды уехал и оставил дочку вместо себя, наказав привечать мудреца, тот явился, сел за яства и случайно коснулся руки девичьей — и загорелся яростным желанием, насилу вернулся в свое уединение и, предаваясь созерцанию, потерпел неудачу, а потом и вовсе поклялся переродиться зверем, дикой кошкой с птичьими крыльями, и пожрать всех тварей в лесу, что с ним и приключилось через 80 000 кальп.

И в этом лесу нам было не по себе, так и мерещилась эта гибкая хищная крылатая кошка со стекающей по клыкам кровью. И это был лучший образ алчбы.

А посредине другого леса высится диковинная гора Куккутапада, Петушиная Нога, вся в пиках, скалах, с пропастями и головокружительными водопадами, которые так буйно бьются, что всегда над горой восходят туманы, и кажется, по ним легко вскарабкаться на небеса. Когда ветер Будды угасал, он передал свою золотом шитую кашаю ученику Кашьяпе, и тот хранил реликвию и всячески распространял Дхарму, но в конце концов пресытился пребыванием в сансаре и явился сюда, чтобы оборвать свой круг ветра, что и свершилось, когда он встал среди скал и распахнул золотую кашаю, и каменные перья обрушились и разорвали этот круг, так Кашьяпа достиг безветрия.

Нам говорили, что на горе есть ступа и по ночам от нее исходит свет. Мы ночевали у подножия этой горы, но так ничего и не увидели из-за густого тумана, зато продрогли; утром все наши покрывала и кашаи, а также безропотные, с поклажей, верблюд и конь были в холодной росе. Но затем нам было явлено удивительное зрелище. Проглянувшее солнце превратило лес в золотую кашаю. Каждая ветка дерева, каждый листок, на котором повисли капли росы, сияли. Даже ресницы Бэйхая и уши верблюда переливались золотом. Так что Хайя, не любивший иметь дело с безымянными конями и верблюдами или даже ослами, дал ему прозвище: Золотые Уши.

— Это знак, — заявил Джанги. — В будущем, как говорят, здесь произойдет окончательное избавление гордецов, последней толпы заблуждающихся, которых приведет сюда Будда. И вот наш верблюд обрел здесь имя. Но теперь, Хайя, следи за ним в оба, а то ведь позарятся на имя.

— Украдут имя? — тут же уточнил Хайя.

Джанги вздохнул.

— Каких только имен у меня не было. В детстве на моем острове мама звала меня Дивный. — Джанги усмехнулся. — Но вообще — Яро, что значит Сын. Потом меня звали Трубач, из-за способности трубить в раковину. Позже мне дали имя Щербатый, затем — Одноглазый. Наконец — Айдхабхарт аджмасья, Воин пути. А также — Посох и Джанги. А… где же я? Кто на самом деле? Читта, сознание, заключенное в эту шкуру, в эти кости. — Джанги погладил себя по черной голове, похлопал пятерней по плечу, коленям. — И сознание зависит именно от кожи, костей, черепа. У одноглазого — одноглазое сознание. У хромого — хромое. Но в том и наше преимущество, что мы возгоняем замутненное сознание до чистого. Как то и произошло с Татхагатой под древом бодхи. Его сознание было вишуддха — очищенное. Верно, учитель? — обратился он ко мне. — Каково в тот миг было его имя? Сиддхартха Гаутама Шакьямуни?

И я отвечал:

— Сознание созерцало сознание. Читта-матра, только-сознание, вот что это было. Свет бодхи хлынул и обрушился на него, наполнив до краев алая-виджняну, сознание-сокровищницу, полную семян пристрастий, и семена прокалились до невсхожести. Поэтому его и стали называть Буддой, Татхагатой — Так Приходящим, Милосердным. Прокаленные семена не дадут больше всходов кармы, и все закончится.

— Значит, все мы идем к утрате себя, к утрате имен, и я был бы только рад, если мое имя навсегда и безвозвратно похитили бы, а еще лучше — если бы его унес ветер, — сказал Джанги.

— Да, — согласился я, — ведь как раз то, что уже нельзя поименовать, что остановилось, и есть паринишпанна — совершенно завершенное.

И мы пошли дальше, к горе Буддхаванна с пропастями и скалами, среди которых есть камень, благоухающий сандалом до сих пор, — на нем растирали сандал, чтобы умастить Татхагату.

— Надо подняться и понюхать, — сказал Джанги.

— Поднимись, — откликнулся Хайя.

— Ты моложе, — сказал Джанги Хайе.

Но Хайя только задрал голову и вдохнул.

— Кажется, пахнет.

— Ну а мне достаточно запаха моего посоха, — заявил Джанги и в свою очередь втянул крупным носом воздух, — чтобы вообразить.

И надо же, через три ли[411] мы вошли в лес, называемый Яштивана — Лес Посоха. Джанги погладил свой посох и заявил, что мы на верном пути. В этом лесу жил когда-то упасака Джаясена, кшатрий, он писал сутры и складывал их в маленькие ступы из ароматного порошка, а когда ступ становилось много, возводил для них большую ступу. И прожил больше ста лет в этом лесу, а его ступы излучали свет…

— У него был посох? — не понял и переспросил у рассказывавшего нам эту историю монаха Джанги.

— Наверное, — ответил тот.

— Чем же его посох прославился? — не унимался Джанги.

Монах пожал плечами и сказал, что ничем.

— Так почему же лес так называется?!

— А! Это? — переспросил монах и поведал другую историю про брахмана, который захотел измерить рост Будды и вырубил бамбуковый шест такой длины, каким был, по слухам, рост Будды, но когда приблизился с этой меркой к святому, шест оказался короче, и брахман оставил шест здесь, воткнув его, тот пустил корни.

— Наша мерка для Будды всегда коротка, — заключил Джанги и, по своему обыкновению, добавил: — Клянусь зубом Будды.

На что монах погрозил ему пальцем и посоветовал не клясться и не читать никаких заклятий. И он рассказал еще одну историю — про одного умельца заклинаний, который привел сюда тринадцать друзей, чтобы увидеть нечто в пещере…

— Вон в той горе, — сказал он, указывая на лесистый склон.

И они поднялись туда и внезапно вступили в город из хрусталя, в котором их встретили прекрасные девушки, они поднесли пришельцам золотые блюда с цветами и благовониями и попросили всех выкупаться в озере, после чего умаститься благовониями и украситься цветами, а заклинателя они попросили войти первым, и он последовал их приглашению, а за ним и его друзья, но в водах озера все впали в сонное состояние и вдруг обнаружили себя сидящими посреди рисового поля к северу отсюда за сорок ли.

— Хотел бы я очутиться… — пробормотал Джанги хрипло и замолчал.

— Где? — спросил Хайя.

Но Джанги махнул рукой и ничего не ответил.

Миновав горы, мы пришли в самое сердце страны Магадхи — в город Кушагарапура — Город превосходного тростника, или, как его называют теперь, Раджагриха. Тростника здесь и впрямь изобилие, и он имеет сильный запах; но с этим запахом соперничает аромат деревьев канака с золотистыми цветами, растущих вдоль улиц и дорог этого славного города.

— Мы вступили в страну ароматов, — провозгласил Джанги, — клянусь… — Но тут он умолк, видимо, не позабыв поучения того монаха.

— По-моему, вся Индия такова, — отвечал ему я.

Как раз за северными воротами города место, где пьяный слон чуть не растоптал Будду. Ступа так и называется Укрощение Слона.

Между горами и городом есть Сад Дживаки, врачевателя, который взрастил сад для Будды, и тот пребывал здесь и проповедовал; а сейчас там лишь заросли да пни, а от древнего колодца остались лишь руины.

И наконец мы узрели знаменитую Гору Коршуна. Над ней действительно парят черные и красные коршуны. И кричат пронзительно.

— Этот крик! — воскликнул Джанги. — Еще немного — и мой второй глаз прозреет!

И он озирал с жадностью кружащихся в небе птиц.

— Смотри, — предупредил его Хайя, — здесь Мара обернулся коршуном, чтобы помешать созерцательному сосредоточению Ананды.

А каменная вершина горы играет разными красками, отражая цвет небес, будто отполированное зеркало. Рядом с ней стоит вихара, там подолгу живал Будда. И эта вершина как перст, указующий в небеса. Видели мы и тот валун, что Дэвадатта сбросил на Будду в стремлении его погубить.

Среди окружающих город гор есть долина Пятисот Родников; правда, сейчас родников уже не так много, но они, холодные и теплые, всё так же целебны, как и встарь, и паломники со всего мира стекаются сюда, чтобы обрести исцеление; и ручьи всюду журчат, переливаясь на солнце, играя, и блики воды оживляют каменные фигурки слонов, драконов, львов, которых здесь множество; множество и отшельников; и все приходящие сюда норовят наступить на следы святых, чтобы избавиться от тягостных и страшных воспоминаний.

— Как это просто они хотят сделать, — проговорил Джанги, качая головой. — Ни к чему дисциплина, чтение мантр и сутр, пранаяма, йога… Учитель, много у тебя таких воспоминаний?

Что я мог ему ответить? Разве есть хотя бы один человек без подобного груза? К середине жизненного пути каждый из нас похож на ослика, несущего в переметных сумах камни — кто больше, кто меньше. И порой эти камни вдруг делаются огненными и прожигают насквозь. Кем бы ты ни был — вельможей, царем, мужчиной, женщиной, нищим, монахом, воином, ученым или поэтом, — груз висит, давит на шею, на бока. Но если монах или праведник стараются хотя бы не увеличивать его, глупцы и алчные только и делают, что набивают мешки златом, сребром, но нет, все их золото, все их дела оборачиваются камнями. В камни превращаются наши злобные мысли, речи, деяния. Но и весь мир так устроен, что с отрочества каждый начинает ходить на четвереньках с этой поклажей, да так, вырастая, и не выпрямляет больше хребет. Если, конечно, его сердца не коснется звук или слово, искра или капля, заставляющие глядеть ввысь. Этому учат наставники разных вер. И это — главное: смотреть вверх и идти поперек человеческой участи.

Подумав, я обо всем этом и сказал. И Джанги слушал, прикрыв свой глаз. А Хайя ухаживал за конем и верблюдом. Когда я закончил, Джанги попенял ему, что он пропустил эту проповедь.

— Бэйхай, — возразил я, — наслушался этих речей, пока мы блуждали вдвоем в пустынях и лесах, и теперь передает их безмолвно.

Хайя тряхнул головой и сам был похож на коня.

За теплыми родниками на склоне горы стоит древняя замшелая башня Пиппала, в ней живал Татхагата, а потом пребывали в аскезе многие бхикшу, но иногда там являются тени льва или дракона, и увидевшему их грозит помешательство. Когда-то там предавался созерцанию один бхикшу, и ему явилась дева с просьбой не распевать громко мантры, ибо они проникают глубоко в землю и беспокоят ее род.

Недалеко от северных ворот города шумела под ветром Бамбуковая Роща Каранды, купца, подарившего ее сперва иноверцам, а потом Татхагате. И тот принял этот передаренный дар.

— О чем она шумит? — вопросил Джанги, оглядывая своим единственным зрячим глазом качающиеся макушки.

— О силе сангхи, — отвечал Хайя.

— И о том, как все неоднозначно и противоречиво, — добавил я.

— Не слишком ли охотно принимал Татхагата дарения разных людей? — не унимался Джанги. — Ведь говорят, Амра была блудницей, а многие вельможи и цари, купцы жадные и грубые люди, иные и человекоубийцы.

— У нас в Поднебесной в монастырях для воды применяют фильтр. И однажды грозный воитель ворвался в обитель с воинами в доспехах, забрызганных еще кровью недавней схватки, и подступил прямо к монаху Хуэй-чи, стоявшему возле умывальни, тогда как остальные монахи, трепеща от ужаса, разбежались. И что же сделал Хуэй-чи? — И тут я тоже поднял руку и щелкнул пальцами, как и тот монах больше двухсот лет назад. — Щелкнул и указал на воду, очищенную от тварей. Воитель был ошеломлен смелостью, дерзостью и мудростью монаха. И тут же ушел, сказав своим людям, что это поистине великий человек. Если монах великий человек, то что же говорить о Будде?

— Он — великий Фильтр! — тут же воскликнул Джанги.

— Путах паванах! Мешок очищающий! Вот и все, что нам нужно, люди. Путах паванах!

В шести ли от Бамбуковой Рощи Каранды есть южная гора, на ней Кашьяпа созвал собор для составления Трипитаки[412] после ниббаны Будды.

А узнал о ниббане он так: шел с учениками и повстречал брахмана, несущего цветок, — он узрел этот цветок, будто некий огонек в роще. Спросил у брахмана, откуда он идет и несет этот цветок. И тот отвечал, что получил его там, где уже собрались монахи, ученики, мудрецы для свершения приношений даров Будде, вступившему в ниббану.

Услыхав об этом, я сказал себе, что надо запомнить этот случай и рассказать о нем Шаоми, чтобы тот запечатлел эту встречу тушью на шелке.

…И вот я здесь, в Чанъани, а где Шаоми?.. — в который уже раз спросил я, перестав вспоминать путь в Индии. Может быть, прибегнуть к тому, чему выучил меня йогин Кесара? И отправить зимородка навстречу каравану из северных земель.

Так раздумывал я.

Оставалось поудобнее усесться, наладить дыхание — и погрузиться в сосредоточение. Главное, чтобы мой зимородок ни на что не отвлекался, перехватывая на лету сторонние дхармы и тем более дхармы еще не существующие, дхармы будущего.

Глава 30

Любочка, здравствуй!

Я изо всех сил стараюсь с досрочным отпуском за свой счет, не знаю, что получится. Начальство вроде бы благосклонно. Но, сама знаешь, как это бывает. И служба есть служба. Но билет мне пускай ваша Зинаида Владимировна купит, я заплачу в любом случае. И наверное, все же позвоню дядюшке. Потому что событие намечается грандиозное. Действительно, как поход к Гималаям. Очень рад, что приобрел соратницу в лице вашей биологини.

Вообще научный взгляд не склонен к сентиментальности. Здесь суждения могут быть суровы, строги. Но тем ценнее поддержка этого ученого человека с беломориной.

Подает какую-то надежду и другой мудрец, Шопенгауэр. Я ведь так и не бросил его трактат «Мир как воля и представление», мусолю, хотя и не все понимаю. Но уразумел главное: он — за то, чтобы голова человека была подвижна как у Аполлона, статуи с гордо посаженной головой — так гордо, что она уже как будто и не зависит от тела. Он приводит в пример эту статую, Аполлона Бельведерского. Человек и есть воплощенная воля и носитель идей с двумя полюсами: полюсом гениталий и полюсом мозга. Силы, идущие от этих полюсов, перекрещиваясь, дают вспышку. Желание и познание.

Он не раз ссылается на знаменитую пещеру Платона, в которой сидят люди, и шеи у них зафиксированы, нельзя повернуться, только и видят тени на стене от света, что проникает во вход. А кто-то уже выбрался оттуда и ходит пьяный от солнца и видит все, как оно есть на самом деле. Ты понимаешь, о чем я. О ком. Но не факт, что мы и есть те, что уже выбрались. И вдруг все наоборот? Мы-то и сидим в пещере, а он — снаружи. В такие моменты потрясений, ударов молнии и так далее у человека открываются иногда сверхспособности. Писали об этом. Кто-то вдруг заговорил на древнееврейском и санскрите, кто-то вспомнил мельчайшие подробности своей жизни, а кто-то и вообще — былые рождения.

Шопенгауэр любил посещать сумасшедший дом. Это, видно, и дало ему пищу для рассуждений о гениальности, что гениальность граничит с безумием. У гениев редко хорошо получается жизненный путь, потому что они не умны в обычном смысле. Умный познает все с помощью лампы, которая освещает узкую дорожку и ведет его. А гений, у него вместо лампы — Солнце, и весь мир залит его светом. Он приводит стих Попа:

Великий дух всегда безумию сродни,

Стеною тонкою разделены они[413].

Все дело в памяти. Безумство — исчезновение памяти. И в этом бывает спасание, пишет Шопенгауэр. Природа таким образом целительно избавляет человека от пережитого ужаса. И человек может даже погрузиться в фантастическое прошлое, то, которого и не было вовсе.

Никто не знает, где и с кем бродит Стас. Как перекинуть мост из его мира в наш?

И тут Шопенгауэр превозносит музыку: мол, если всякие иные искусства свидетельствуют лишь о тени, она же — о существе. Короче, музыка мощнее и глубже всех иных искусств. И это и есть взгляд — прямо на Солнце.

Отлично, что выбран именно «Прометей», или, как еще эту вещь называют, «Поэма огня», это ведь в сжатом виде «Мистерия». А будет цветовая клавиатура? Если да, то вообще супер.

Насчет формы и бесформенного. Суфий имел в виду, наверное, абстрактность музыки. То есть — то, что нельзя сформулировать. Об этом речь ведет и Шопенгауэр. Если бы можно было все разложить по полочкам понятий в музыке, то весь мир был бы сразу и окончательно объяснен, и это стало бы единственно истинной философией. А так — ты права. Ведь музыка — это струение числа. Как же оно может быть бесформенным?

Мой роман с Памелой, кажется, близок к завершению. Она воспринимает спокойно, потому что предвидела это. Ну, во-первых, разница в возрасте, во-вторых… А что во-вторых? Она немка? На другом берегу, как говорится? Но у нас мост — язык. Ходить можно спокойно. Да и возраст, подумаешь, несколько там годков.

В общем, так или иначе, а я ей благодарен, конечно. Она многое мне дала — и как женщина, ну в древнегреческом смысле, и как образованная, особенно в музыке, особа. Короче, учительница Сократа. Та учила его философскими притчами о красоте и любви, а моя немецкая Диотима — тетралогией Вагнера. В «Кольце нибелунга» — вся мировая стихия. Что бы ни толковали, а в основе всего именно этот магнит власти. Наш Прометей, Скрябин, и мечтал разбить молотом своей музыки, «Мистерии», это кольцо и вывести человечество из ловушки. Все должно было начаться с колокольного шествия, то есть под колокола все народы и двинутся в Индию. Интересно, пешком? Или в экипажах? Но уже вовсю автомобили гоняли по Петербургу и другим городам. А сейчас? На авто, на поездах, на самолетах? Тут уже не колокольное шествие, а какая-то какофония сигналов «би-би», стука колес, рева турбин и моторов. Будь я композитором, то именно с этого и начал бы «Новую Мистерию».

У подножия Гималаев, по Скрябину, всех ждал невиданный храм. Это должна была быть какая-то прозрачная, текучая архитектура с колоннами из благовоний. И эта архитектура наконец-то и оживет в своей метафоре: архитектура — застывшая музыка. Храм будет подвижным, в зависимости от музыки, то есть зазвучит музыка, и все перестроится под нее мгновенно. Там ведь будут уже и какие-то суперновые музыкальные инструменты, с новыми, небывалыми тембрами, с тончайшими градациями высоты. Даже не все будет реально звучать. Иные звуки — только воображаемые. Он даже хотел, чтобы и хор исполнял свои партии на новом синтетическом языке. Тогда это понятие стало модным — синтетическое искусство, после Вагнера с «Кольцом», ну сплав драмы, танца, поэзии, оперы. Скрябин хотел еще добавить цвет. Чтобы все окрашивалось в тона Духа — синие, в тона материи — красные. Или наоборот, я уже не помню. И это должно длиться семь дней. У Вагнера — четыре. Но то, что немцу смерть, нам — отрада.

Ну а в итоге — двадцать четыре минуты «Прометея».

24 мин. 1440 сек. Наполненных звучанием.

И мы туда двинемся, в этот храм звучащих секунд. Где горит огонь Прометея. Он либо спалит нашу надежду, либо все преобразит.

Очень надеюсь, что все получится и я подоспею. Да, это и вправду уже похоже на какую-то «Neue Mysterium»[414]. Ну если взять во внимание всё — и наш спектакль, и наши письма друг другу, — ведь их тоже можно как-то так озвучить… Твои — флейтой, Генкины — барабаном, Юркины — трубой, мои — саксофоном? Шучу, лучше альт. А Стасовы? Как ты думаешь?

Кстати, Шопенгауэр снова рассуждает там об архитектуре. Но хватит, не буду больше распространяться, приеду и расскажу. Главное, чтобы концерт не отменили и чтобы мама Стаса не передумала. Молчание, сковавшее его, должно быть разорвано. В нашем спектакле мы спасали тебя, Сюань-цзан, а теперь надо спасать твоего «ученика». Генка тут мне написал, мол, что бы на все это сказал сам Сюань-цзан? Обрадовался бы, что его дело, как говорится, живет и процветает? Правда, буддистами мы так и не стали. Хотя Генка, по-моему, близок к этому. Вот что значит быть слишком страстным переводчиком. Нас же учили мудрые наставники ВИИЯ: не влюбляться в то, что переводишь. Действительно, ведь переводить можно и вражьи речи. У толмача, как у чекиста, — холодное сердце, горячая голова. Или наоборот?

Меня так всего в жар бросает, как подумаю о предстоящем, честно скажу. Такой же пожар, что в финале охватывает. Вальхаллу. Замок-то сгорел, а кольцо осталось. Но это — у немца.

А нам предстоит русское чудо.

Обнимаю, привет Стасу, Светлане Михайловне и Зинаиде Владимировне.

Ваш Ф. Конь

P. S. Но каков наш Укун? У него поистине какое-то прозрение, он летает, аки тот самый Царь обезьян. Я и моргнуть не успел, писал ему в Зайсан, и вдруг твоя приписка: Генка в Москве. Царь обезьян точно так же перемещался в романе того китайца. Раз — и в Небесных чертогах пред Нефритовым или каким там императором… Хоть бы за меня слово замолвил.

Ф. К.

Глава 31

И вот мы, еще раз осмотрев город Раджагриху, город брахманов, ибо Ашока и подарил этот город брахманам и в нем нет простолюдинов, двинулись на север и наконец достигли великолепного и огромного монастыря Наланды рядом с озером и рощей деревьев амра, что означает Ненасытный в даянии. Это место принадлежало знатному человеку, он разбил тут громадный сад. И пятьсот купцов за десять золотых монет выкупили его и отдали в дар Будде. И затем многие цари возводили здесь монастыри и школы, учить в которые являлись мудрецы отовсюду, а жаждущие знаний и посвящения — учиться. Так и процвела слава Наланды с населением ученых и учеников в несколько тысяч.

И как только показались вдали многие высокие строения, крыши храмов и вихар, библиотек, Джанги встал как вкопанный. Бэйхай всхрапнул и дернулся прочь. Хайя удержал его. Верблюд Золотые Уши продолжал ступать величаво, как ни в чем не бывало. И Джанги не удерживал его, отпустив поводья.

— Что такое? — спросил я, внезапно догадавшись…

— Это все, — проговорил Джанги, — клянусь… Да, клянусь зубом Будды. Хоть тот монах и поучал не читать никаких заговоров и не клясться, чтобы не уподобиться тем тринадцати и одному, вмиг оказавшимся в рисовом поле вместо озера… Кхм, кхм, — откашлялся он в кулак и посмотрел на меня. — Варах, дальше я не пойду. Здесь мы расстанемся.

И я это уже вспомнил.

— Почему ты так говоришь? — недоуменно спросил Хайя, тревожно провожая взглядом верблюда.

Джанги растянул толстые губы в усмешке, обнажил зубы с прорехой.

— Не хочу, чтобы меня еще раз отсюда прогнали, друг.

— Так ты уже здесь бывал? Учился? — опешил Хайя.

Джанги кивнул и погладил свою голову.

— Надо остановить его. Эй! — Хайя позвал верблюда, но тот шагал, покачивая крупной головой, и даже не прядал золотыми ушами.

Тогда Хайя передал мне поводья Бэйхая и поспешил вдогонку за верблюдом.

— Куда же ты пойдешь? — спросил я.

— К морю, — ответил, не задумываясь Джанги. — К морю, мой учитель.

— Но и я хочу выйти к морю, побыв какое-то время здесь.

— Ты пойдешь к восточному морю, — возразил Джанги, — ведь так? А мне надо, — и он повернулся вправо, — на запад.

— Почему? — не понял я.

— Потому что там, где заходит солнце, спят мои острова в океане.

— Ты… ты хочешь вернуться домой?

— А как же, Черная голова! — воскликнул Джанги, сверкая глазом.

— Но прежде ты вообще желал остаться по ту сторону Снежных Гор, в той Вихаре Странствующих в Фохэ?

Джанги кивнул, поглаживая ладонью свой блестящий черный череп.

— Ага, точно, мой учитель. Но не забыл ли ты, что у меня способности четырехглазой собаки огнепоклонников?

И он уставился на меня своим единственным глазом так, что мне стало не по себе.

— Да, помню…

— Ну и вот я посмотрел-посмотрел да и решил идти с тобой.

— То есть… — догадался я. — Но ты же в тот раз на краю Фохэ сказал, что все у меня будет благополучно, и я вернусь в Чанъань, и только там смерть принесут на крыльях дикие гуси? А про Тамачи ничего не сказал, и он подумал, что обречен. А ничего с ним не произошло.

— Как же не произошло?! — воскликнул Джанги. — Ты забыл? Тамачи скончался, став монахом, и сейчас у него другое имя.

— Ну хорошо, а я?

— А ты мог скончаться, и не раз, вспомни-ка наш путь хорошенько. — Джанги закивал. — Вот поэтому я и рассек Большие Снежные Горы.

И, выпустив поводья, я склонил голову и сказал:

— Благодарение Будде и тебе.

И Джанги мне поклонился.

— Благодарение Будде и тебе, Черная голова. Пройдя с тобой, я уже почти обрел самадхи. Не хватает буквально одного звука, удара, сна, вздоха. И я его обрету на островах.

Мы еще молча стояли друг перед другом со склоненными головами и сложенными у груди руками. Хайя дожидался поодаль с верблюдом.

— Прощай, — молвил наконец Джанги и протянул посох из красного сандалового дерева, срубленный в горах Страны Льва. — Пусть он тебя туда и приведет, — сказал Джанги. — Ведь ты хочешь обойти всю Индию?

Я принял этот подарок, и мы разошлись. Но еще Джанги достал из сумы на боку Бэйхая свою патру и накидку. Я настаивал, чтобы он взял кое-что из наших припасов, ведь в Наланде нас покормят, и Джанги согласился. Сложив еду в мешок, закинул его за плечо, быстро повернулся и направился на запад. Странно было видеть, как он размашисто шагает, не постукивая своим посохом. Все мы за время долгого пути привыкли к этому постукиванью… И теперь посох был у меня — моим проводником. Еще постояв и посмотрев на удалявшегося скорым шагом Джанги, я тоже повернулся и, взяв поводья, повел Бэйхая к Хайе. Но и Бэйхай вдруг приостановился и повернул голову, навострив уши.

— Да, он уходит, — шепнул я ему на ухо. — Пойдем и мы.

Но Бэйхай упрямо стоял и смотрел вослед уходящему. И это необъяснимо, ведь Хайя, например, был намного заботливее Джанги.

Конь не мог уразуметь, зачем спутники, так помогавшие друг другу, рано или поздно расходятся. А так уж это и должно быть. Странник на самом деле всегда один. Ведь и в самадхи погружаешься в одиночестве, тем более — в ниббану. А это тоже странствие. Странствие туда, о чем нечего сказать.

Достиг ли Джанги своих островов? И вступил ли в самадхи, а там уже и в ниббану? Мне довелось потом побывать на западном побережье Индии, и, дыша соленым солнечным ветром, я вглядывался в желто-синюю даль, стараясь угадать хотя бы призрачные очертания его островов. Но тщетно. Слишком они далеки.

Мы приближались к Наланде. Среди всех построек выделялся огромный прямоугольник, возведенный из кирпичей, с резными колоннами и фигурками львов, будд и слонов. Но вскоре мы уже видели только верхние этажи строений, колонн, крыши, переливающиеся цветной черепицей, — Наланда была обнесена стенами, как крепость. И это и была крепость ума, знания, это был манас — ум, мозг, возвышающийся посреди Индии. Так во внезапном озарении мне и увиделся этот ученый город.

Хайя оглянулся на меня, оробев. Признаюсь, и я почувствовал себя выскочкой, самонадеянным монахом, которому лучше бы усердно сидеть за сутрами и шастрами в родной Поднебесной. Приходилось уже слышать о высоких требованиях, предъявляемых всем желающим обучаться здесь или вести диспуты. Многие мудрецы именно за этим и приходят сюда — чтобы скрестить мечи познаний с наставниками Наланды. Диспуты, бывает, затягиваются на много дней. Спорщики иногда теряют сознание, потому что забывают вкушать пищу и утолять жажду. Ведь выйти из Наланды победителем — это высший знак учености. Но лишь единицам это удавалось, да и большинство из них предпочитало и вовсе не покидать ученых стен. Раджа Харша подарил Наланде деревни, чтобы учителя и ученики могли не отвлекаться на четыре необходимости: кров, пищу, одежду и лекарства, а все время посвящать обретению знаний.

Общий оттенок Наланды был красноватым из-за множества кирпичных строений. И этот цвет как будто пульсировал в лучах щедрого солнца Индии. Биение жизни Индии и можно было видеть здесь.

На вратах были выведены имена знаменитых ученых, наставников, которые пребывали когда-то здесь. Мы с Хайей стояли, привязав наших животных к деревьям поодаль и смиренно читали эти надписи. Монахи, шраманеры входили в ворота и выходили, едва взглядывая на нас. Тут таких пришельцев-ротозеев хватало.

Светоч имен ослеплял: Дхармапала, Чандрапала, Гунамати, Стхирамати, Прабхамитра, Джинамитра, Джняначандра, Шилабхадра… Высоко в голубом небе кружилась стайка птиц, и может быть, это тоже были имена учителей и мудрецов, знатоков Дхармы, медицины, поэзии, звездной науки и науки чисел, а также — языка.

Нагарджуна, — это имя сияло ярче всех. Бывали здесь и братья Асанга и Васубандху, создавшие школу йогачара. У них были ученики, у тех — другие ученики, и один из них — нынешний наставник Наланды Шилабхадра. Об этом мудреце я слышал давным-давно, еще в Чанъани, а может, и в Лояне, в монастыре Чистой земли, куда пришел в тринадцать лет за братом. Нет, вспомнил! Индийский монах, появившийся в Чанъани, и поведал о Наланде и Шилабхадре, знатоке особой школы йогачара, которая учит достигать самадхи и ниббаны с помощью йоги. Но не только этому. Прежде всего она учит — жить, буквально плыть, как на лодке, в потоке дхарм и ничего не бояться. Обо всем этом я узнал, разумеется, позже.

На нас с Хайей что-то такое нашло, и мы всё стояли у ворот, не решаясь войти. На нас уже насмешливо посматривал привратник, монах с синими глазами. Но и он ничего не говорил.

Мы знали, что каждому прибывшему многоопытный привратник задает вопросы, и ответы на них и служат ключом к Наланде. Вообще я снова пожалел, что нас покинул Джанги. Все-таки он был мастером мгновенно находить нужный ответ…

И в этот момент издалека вдруг раздался могучий звук. Сомнений быть не могло! Это Джанги трубил в свою раковину. Я так и застыл. Хайя заулыбался, обернувшись на звук. Звук моря, островов повторился.

Неожиданно в воротах появился запыхавшийся шраманера. Он о чем-то спросил у привратника, тот пожал плечами и ответил. И они устремили взгляды на далекую рощу, откуда и прилетел звук. И только после этого шраманера посмотрел на нас с Хайей и остановил взгляд на мне, Махакайе. После продолжительного разглядывания он что-то сказал привратнику. И тот громогласно вопросил, взмахнув рукой:

— Эй, вы! Подойдите наконец и скажите, кто вы такие и откуда прибыли?!

Мы переглянулись с Хайей, и он учтиво — или боязливо? — отступил, предоставляя возможность мне отвечать. Что я и сделал.

Шраманера тут же хлопнул в ладони и воскликнул:

— Скорее входите! Наставник, как видно, вас и ожидал!

Мы с Хайей снова посмотрели друг на друга.

— Нас? — переспросил я.

— Уж одного из вас это, наверное, касается, — ответил шраманера.

— Мы вдвоем пришли сюда, — сказал я.

— Да, да, проходите! — нетерпеливо предложил шраманера.

И Хайя, оставив меня, поспешил за конем и верблюдом. Неужели нас так и пропустят? Без входного экзамена?

Но привратник все же поднял руку, направив на нас ладонь, и спросил:

— Разве конь и верблюд способны учиться?

— Этот конь миновал Большую Пустыню Текучих Песков, — с уважением к коню отвечал Хайя. — Как бы он смог, не будучи ученым?

— А верблюд, — добавил я, — прошел Железные Врата и Большие Снежные Горы.

— И у них есть имена?

— Бэйхай и Золотые Уши, — тут же отвечал Хайя.

— Что значит Бэйхай?

— Северное море, — объяснил я.

— Это он? — догадался привратник, указывая на коня, и, услышав утвердительный ответ, важно кивнул. — Хорошее имя.

— Да, животные с такими именами уже в одном шаге от благоприятной кармы и перерождения в человеческом облике, — вставил Хайя.

— Возможно, им только и не хватает посещения Наланды? — нахмурив брови, спросил привратник.

— Уж нам — точно, — ответил Хайя.

— В каждом из нас есть конь и верблюд, — со вздохом подтвердил я.

И привратник с шраманерой засмеялись, глядя при этом не на меня, а на Хайю. И мы были пропущены в это государство света, которым правил Шилабхадра. И ведь именно к нему нас и повели.

Мы обошли огромное прямоугольное здание на каменном фундаменте, с деревянными колоннами, выкрашенными в красный цвет, что мне сразу напомнило наш дом в Коуши. И я даже увидел наше окно, под которым рос густой волчелистник. И себя с каким-то свитком. Наш дом тоже был маленькой школой для меня и братьев, и дед и отец руководили нами.

И вот, пройдя полмира, я достиг другой школы, славной и великой, полной речений, мыслей и книг.

Мы шагали по улицам, вымощенным каменными плитами и обсаженным деревьями. Всюду было много красного цвета. Как будто все стены прокалило солнце. Как будто сандаловый посох Джанги в моей руке был той же природы — природы Наланды. Хотя Джанги срубил его в далекой Стране Льва.

В Наланде было безмятежно. С дерева на дерево перепархивали птицы. Розовели и желтели цветы на лужайках. Посреди лужаек стояли изящные деревянные беседки. И между ними прохаживались ученики, которым что-то читал тучный чернявый учитель в зеленом одеянии и ослепительно белом тюрбане. Некоторые ученики поворачивали головы и смотрели на нас.

Шраманеры поливали кусты, осыпанные фиолетовыми цветами, один из них подрезал ветки. На лужайках стояли колонны с навершием в виде льва или слона; также мы увидели статуи Будды и Авалокитешвары. Изваяний и примечательных сооружений было так много, что глаза разбегались, и можно было подумать, что мы оказались в каком-то саду камней, в одном из полей Будды, а может, и прямо в раю Амитабхи.

Мы проходили мимо вихар, в которых жили монахи, ученики со всего света. И то и дело нам встречались представители разных народов с глазами раскосыми, черными, крупными и синими, светловолосые, с обритой головой, а то и с пышной шевелюрой и бородой до пупа. Одеяния тоже были разнообразны, больше всего, конечно, наших, цве́та шафрана и желтых, но мелькали одеяния иноверцев и мирян. Казалось, здесь собрались по какому-то высшему повелению все народы мира. И значит, что-то великое и необыкновенное, судьбоносное для всей Вселенной здесь должно произойти.

Коня и верблюда у нас забрал слуга и повел их в конюшни на краю этого города.

А мы обогнули храм с каменным фундаментом, изукрашенным великолепными вырезанными фигурками, перемежающимися знаком колеса, и ступили на узкую дорожку, ведущую к небольшому одноэтажному кирпичному домику с крыльцом и двумя колоннами, увенчанными фигурами ланей.

— Стойте здесь, — сказал шраманера и, быстро взбежав по ступеням, исчез за дверью.

Мы взглянули друг на друга и стали молча дожидаться, озираясь. Место, в котором стоял этот домик, нам понравилось. Над ним росло мощное наклонившееся дерево, отбрасывавшее тень на окна, и, когда задувал ветерок, листва трепетала, трепетали и тени, и окна оживали — смотрели на нас.

Наконец дверь открылась и, поддерживаемый шраманерой, вышел старик. Лицо его было бледным. Громадный череп походил на какую-то шкатулку из потемневшего выстарившегося до звонкости дерева; уши низко свисали, почти касаясь дряхлых плеч, под подбородком болтался птичий зоб. Глазки были маленькие, мутные.

Он смотрел на нас и молчал. Потом поднял слабую руку. И шраманера провозгласил:

— Наставник Шилабхадра приветствует вас, бхикшу!

И тут только мы опомнились и рухнули на колени, уткнули лбы в нагретый камень дорожки.

— Перестаньте, — проговорил едва слышно наставник, — это нехорошо…

— Встаньте, — попросил шраманера громко. — Наставнику не нравится.

Мы встали. Но я ничуть не смутился и сказал, что в Поднебесной давно известен трактат монаха Хуэй-юаня «Монах не должен оказывать почести императору». Вопрос задан и ответ дан. Монах не должен поклоняться императору власти.

— Но я бы пополнил этот трактат следующим соображением, — проговорил я. — Поклоняться власти ума и Дхармы — обязанность монаха.

— Кто такой этот Хуэй-юань? — медленно спросил Шилабхадра, пошевеливая кустистыми седыми и черными у основания бровями.

Я сказал, что это настоятель монастыря в горах Лушань и создатель учения «Белого лотоса», суть коего в достижении Чистой земли Амитабхи, — и ради этой цели жизнь свою следует уподобить чистому лотосу, и я посвящен в это учение.

Старик покачал головой, подышал и произнес:

— Так я и знал.

И он повернулся и прошел в дом, шраманера помогал ему, но тут же вернулся и с поклоном сказал нам:

— Настоятель зовет вас в дом. Он давно ждал вашего прихода.

Тут уже ни я, ни Хайя не могли скрыть своего изумления.

— Нашего? — переспросил я озадаченно, прижимая для убедительности руки к груди.

Шраманера подтвердил сказанное.

Я замешкался.

— Но… мы хотели бы привести себя в порядок, умыться, прежде чем предстать перед великим мудрецом.

Шраманера тоже растерялся и наконец спохватился:

— И то правда… Просто учитель так давно ждал, что позабыл обо всем, узнав о вашем приходе, — объяснил он с улыбкой и снова скрылся, а потом уже повел нас в вихару, где мы смогли и умыться, и поесть, и немного отдохнуть.

И уже вечером снова отправились в дом настоятеля.

Глава 32

Настоятеля, еще до того, как он достиг столетнего рубежа, мучили боли в суставах. После ста лет боли нарастали, пока уже не стали невыносимыми. Никакие лекари и снадобья не помогали. Хотя сам махараджа Харша, прознав о немочи наставника, направлял ему целителей, велев не жалеть никаких средств. И они потчевали его пилюлями, заставляли принимать ванны из трав и грязи, мяли его тело сильными руками до треска в костях. Все было бесполезно. Отступившие было боли быстро возвращались и, будто служители адов, принимались выкручивать ноги и руки старику, — словно расплавленный металл наполнял его кости и взламывал их изнутри. Старику хотелось просто разбить свои колени и локти, кисти, щиколотки камнем, чтобы выпустить этот жгучий гремучий металл — и умереть. Он этого уже желал всем сердцем, всем телом. Долгое житье на земле не мед. Старик знал йогу, но ни асаны, ни пранаяма не спасали. Он даже послал за йогином, жившим в окрестностях Наланды, в кленовом лесу, за Кесарой. Но тот, недолюбливавший порядки Наланды и Дхарму, ответил, что не пойдет никуда, а если Шилабхадре нужно, то пусть сам и приходит. Шилабхадра уже сталкивался в былые времена с этим строптивым йогином, пытаясь отвадить от него приверженцев, а точнее — переубедить его самого, чтобы склонить к принятию Дхармы. Но тщетно. Кесара следовал своему пути, пути санкхьи. Шилабхадра хотел доказать, что, по сути, санкхью можно согласовать с Дхармой, только следует устранить некоторые противоречия. Ведь суть йоги в том, чтобы увязать все силы, превратив их в путь достижения просветления и освобождения. В общем, о том же велся разговор и позже, когда уже и Махакайя пришел в кленовую рощу Кесары.

«Разве не согласны наши учения в том, что, например, грязны не действия, а прежде всего намерения?» — спрашивал Махакайя. «Различны наши устремления», — возражал Кесара. «В чем же?» — недоумевал Махакайя. «В том, что вы желаете отъединения ото всего в ниббане. А я — единения со всем миром, моя ниббана — ниббана Брахмы». На это Махакайя отвечал, что и последователи Будды не все оставляют сансару, достигнув самадхи, а остаются в ней, чтобы способствовать освобождению других существ, и тогда они становятся бодисатвами. «Но для тебя Брахма ведь пустой звук?» — спокойно вопрошал йогин, проницательно взирая своими глубоко посаженными глазами. И он был прав. Нет Брахмы, нет Пуруши, нет Ишвары, нет души, нет сотворения мира, все эти имена, понятия — заблуждения прежних веков. Но уже вспыхнула весть под древом бодхи, озарившая все: давние времена, настоящее и столетия и тысячелетия будущего. Зачем же закрывать на это глаза? «А главное, — настаивал Махакайя, — в вашей книге „Санкхья-карика“ сказано: „В силу тройственных страданий возникает желание знать их причину“[415]. И Будда говорит то же самое и находит причину страданий: алчба желаний». — «Но ваш учитель для устранения этой причины отрицал аскезу, — парировал Кесара. — А мы — нет».

Но если спор между Кесарой и Махакайей закончился взаимной симпатией, и более того Кесара, йогин со спутанными волосами и дремучей бородой и грудной клеткой, будто наполненной птицами, согласился посвятить узкоглазого пришельца в премудрости йоги, то спор с Шилабхадрой обернулся еще большим отчуждением, почти враждой. Вот почему старик так и не принял приглашение Кесары.

— Но ведь вы, наставник, знаток и толкователь йогачары? — спросил Махакайя.

То есть он хотел сказать, что наставник должен и сам быть искушенным в йоге.

Шилабхадра взглянул на него из-под нависающих бровей и ничего не ответил сразу, но позже сказал, что у Махакайи превратные представления о йогачаре.

— Я и пришел научиться верному представлению, — ответил Махакайя.

Старик усмехнулся:

— Только представлению?

— Нет, — спохватился Махакайя, — всему.

Так вот, старик был изнурен болями в суставах и все чаще думал, что достаточно пожил и пора войти в тихое угасание. Ну не бросаться же со скалы, как это сделал Кашьяпа? Или перерезать горло, как тот бхикшу, который не мог добиться просветления в уединении и полоснул себя по горлу ножом, и пятна крови, как говорят, до сих пор цветут на камне у города Раджагрихи. Ну а иноверцы, те так вообще просто топятся в Ганге.

Нет, Шилабхадра решил усмирить боль, а вместе с нею и тело голодом. Но только он начал голодать, как во сне — или даже наяву, в голодном видении, ему явился Авалокитешвара и попросил подождать, ибо далекие земли севера прозябают без подлинного знания йогачары. Шилабхадра, придя в себя, сперва недоумевал: что все это значит? Но один из учителей Наланды, выслушав его, сказал, что сюда уже приходили некогда узкоглазые монахи-странники, из Чжунго. Значит, гостей оттуда и надо ждать.

— Это наверняка был Фа-сянь! — воскликнул Махакайя.

— Фа-сянь? — переспросил старик.

— Да. И я часто шел по его стопам. Он выступил в путь уже стариком…

— Сколько же ему было тогда? — с интересом спросил Шилабхадра и, услышав, что пятьдесят девять, рассмеялся каким-то шуршащим бумажным смехом. — Хехшшш-хехшшш-хе…

— Но когда он вернулся, то ему уже было семьдесят один, — сообщил Махакайя.

Но старик все равно смеялся:

— Хехшшш-хех-шшш-хех… — А успокоившись, спросил: — Так значит, он вернулся?

— Да, побывав в Стране Льва, потом на других островах. На корабле он прибыл в Поднебесную и написал «Записки о буддийских странах».

— И он действительно бывал в Наланде? — спросил старик.

Махакайя подтвердил это.

— Хм, почему же я его не помню? — пробормотал старик. — Годы и боли делают свое дело…

— Но это было слишком давно, — сказал Махакайя.

— Как давно?

— Очень давно.

— Четверть века назад?

Махакайя отрицательно покачал головой.

— Полвека?

— Нет.

— Семьдесят лет?

— Больше, наставник Шилабхадра.

— Век?

— Два века.

Шилабхадра затряс свои зобом и возмущенно огляделся по сторонам, как бы ища кого-то.

— Но мне сказали, что помнят этих пришельцев из Чжунго?!

— Наставник, видимо, сюда приходили другие монахи. Ведь слава о Наланде давно тревожит и зовет монахов Поднебесной.

— Что ж, — продолжил старик, — вот я и принялся ждать… Фа-сяня? — И он с улыбкой взглянул на меня. — Боли мои немного поутихли. А сейчас, кажется, и вовсе прекратились. Я беру тебя в ученики, пришелец.

Услышав это, Махакайя низко поклонился, а потом спросил, удостоится ли этой чести и его спутник, Хайя?

— Но Хайя ведь житель Индий, — возразил Шилабхадра и отрицательно покачал головой. — Не-е-т, пришелец. У Шилабхадры силенок только и осталось, что на одного ученика. Хайя пускай отыщет здесь себе другого учителя в той области, которая ему… А что ему ближе? Что он хотел бы изучить?

— Больше всего он любит лошадей, — вырвалось у монаха признание.

— Хехшшш, — прошелестел старик. — Хочет стать конюхом Наланды?

Махакайя снова поклонился и попросил дозволения Хайе действительно выбрать себе учителя и направление. Шилабхадра согласился предоставить ему такую возможность. И Хайя, немного освоившись, примкнул к слушателям «Абхидхармакоши» и вообще Абхидхармы.

…И дни наши потянулись в Наланде. И об этом можно было бы написать совсем другую книгу — книгу ученых диспутов, наставлений, кропотливых изучений сутр, шастр. «Типитака» — «Три корзины» Дхармы высились здесь незримо тремя громадными храмами; а вокруг были еще храмы различных школ, и ступы всевозможных толкований, и колонны смелых воззрений. «Три корзины» лучше бы назвать по-другому — «Тремя морями». А нас — искателями и ловцами жемчуга. Впрочем, искать-то жемчуг и не приходилось, моря были переполнены им. Искать… А что же надо было искать? Чему учиться? Движению мысли. Это главное. Мысль всюду и всегда должна находить верный путь, то есть путь, не противоречащий Дхарме. Ну а для этого необходимо досконально знать Дхарму, «Три корзины», прежде всего, и многое другое. Идти с проповедью к брахманам, надо вооружившись их знаниями. У нас — это знания даосов и последователей Кун-цзы.

Я хотел постичь йогачару. И Шилабхадра растворил передо мной врата «Йогачарабхуми-шастры», но прежде велел все забыть, что я когда-либо читал или слышал об этом.

— Твое сознание должно стать снегом, — проговорил он, — а ты сам — вершиной в Гималаях.

— Это чрезмерное требование, наставник Шилабхадра, — откликнулся смиренно я.

— Хе-шшш, хе-шшш… Ну хорошо. Будь хотя бы склоном у подножия Гималаев. Или и этого много?

Я кивнул.

— Крышей монастыря в Гималаях, — продолжал старик. — Ты бывал в тех горах? Нет? Только у подножий? А я, будучи таким молодым, как ты, мечтал туда уйти насовсем. Скрыться в снегах Гималаев. Что может быть лучше?.. — Он покашлял, погладил костлявую грудь. — Той чистоты снежной и голубизны небес… — Старик как будто задумался, все поглаживая грудь и глядя себе под ноги.

Глаза его под кустистыми бровями были опущены… или вообще закрылись. Я сидел рядом в его доме на циновке и старался вообще не дышать. Старик продолжал безмолвствовать. Сколько это продолжалось? Не знаю. И я забеспокоился, громко вздохнул. Старик тут же пошевелился, поднял на меня глаза.

— Ты практиковал сейчас пранаяму?[416] — спросил он.

— Да.

— На сколько ты можешь останавливать жизнь? — с любопытством спросил старик, приподнимая брови и задрав костистый горбатый нос.

Я ответил, что на четверть кэ[417].

— Хешшш, — засмеялся старик. — Мало.

— Смею ли спросить, а вы, наставник?

— И того меньше. — И он снова засмеялся над моим растерянным видом. — Хешшш, хешшш… Ты все еще удивлен? Как наставник йогачары не способен удерживать прану дольше того же Кесары в Кленовой роще? А он это умеет делать и задерживать вдвое дольше тебя. Да ведь не в этом дело. Йогачара не то, что тебе блазнится… Ладно. Ты сам все поймешь. — Он глубоко вдохнул правой ноздрей, а выдохнул с шумом левой, и вопросительно взглянул на меня. — Хешшш… Но и пренебрегать йогой нельзя. Так что дыши правильно: вдох — по солнечному правому столбу, выдох — по лунному левому. Ты, конечно, знаешь это?

— Нет, — признался я.

— Но ты не похож на дремучего варвара.

Я едва удержался, чтобы не сознаться: варварами в Поднебесной считают всех, кроме ханьцев, даже жителей Индий.

— Но это же все очень легко уяснить, — продолжал старик устало: солнечный столб справа, лунный слева спинного хребта. По ним и надо пускать прану. Но при этом представляя солнце и луну. Вдох — солнце, выдох — луна. Вдох — горячий, выдох — охлаждающий. Подыши, — велел он.

И я послушно подобрал ступни, прижимая их к внутренним сторонам бедер, руки положил на колени.

— А дхьянамудру ты забыл? — спросил старик.

И я сложил кисти рук, повернув их вверх и соединил большие пальцы.

— Дыши, — приказал старик, подняв два пальца с уродливыми растрескавшимися ногтями, похожими на скорлупу речных раковин.

И я выдохнул, а потом вздохнул глубоко.

— Ты смешал солнце с луной! — воскликнул старик.

— Но как же мне тогда быть с дхьянамудрой? — спросил я.

— Разве ты не умеешь дышать то одной, то другой ноздрей, не зажимая их пальцами?

— Нет, наставник.

Старик махнул рукой.

— Еще научишься…

Помолчав, он сказал:

— Я не могу передать тебе видение чистых гималайских снегов, в которых пребывал только что, пока ты не дышал. Для этого разрешаю тебе подниматься на самую высокую крышу Наланды, туда, где наблюдают за звездами, но не по ночам, а рано утром и поздно вечером, чтобы созерцать далекие снега. И когда твое восприятие станет им подобно, мы начнем.

Уже вечером с помощью шраманеры я и в самом деле поднялся на самое высокое здание Наланды, где были различные приспособления для наблюдений за звездами, огляделся и успел спросить, где же Гималаи? Шраманера указал на север. Он ушел, а я, заняв удобное место для созерцания, принялся всматриваться… Нет, конечно, сперва я с любопытством разглядывал раскинувшуюся внизу Наланду: дорожки с деревьями, беседки, храмы, колонны, статуи и людей, — в этот час многие прогуливались и отдыхали после напряженного дня учений.

Люди в оранжевых одеяниях казались какими-то ломтями солнца… А солнце лежало огненным шаром на западе, на лесистых покатых горах, окрашивая золотой дымкой деревни, поля и рощи вокруг Наланды. И это было как солнечный выдох. Где-то в нем затерялся наш спутник Джанги. Отовсюду долетали деревенские звуки, мычанье коров, лай собак, крики детей. С запахом дыма очагов доносился аромат крестьянского ужина… У кого-то подгорел рис.

Но пора было выполнять урок Шилабхадры. И я устремил взгляд на север.

Но что же там увидел? То же, что и на западе: поля, рощи, округлые горы вдалеке, подернутые розовой пеленой. Никаких Гималаев и в помине!

Так я сидел, всматриваясь, но Гималаи не проступали на горизонте. Зато, когда солнце погрузилось в пучину ночи, и его бронзовый отсвет на перистых облаках померк, и те стали серебряными, а я оглянулся на звук шагов, то увидел под этими облаками зрак Небесного Волка. Потом разглядел и двух человек, они взошли сюда наблюдать за звездами. Мы приветствовали друг друга. Они спросили, что я здесь делаю, я объяснил.

— Вы хотите увидеть Саганатха? — спросил один из них.

— Или Чо-мо-лунг Ма? — спросил второй.

— Что это? — не понял я.

Они переглянулись.

— Вы даже не знаете имен того, что желаете узреть, — пренебрежительно молвил один, и другой отвернулся, потеряв ко мне интерес.

Отвернулся и первый.

Еще посидев там, я тихонько спустился и направился в свою вихару, где нас с Хайей разместили, но в сумерках заблудился и вышел к пруду. И прежде всего увидел отражающуюся в воде звезду — Небесного Волка. А потом разглядел человека в белом, сидящего на берегу. Приблизившись, я кашлянул и попросил помочь мне найти мою вихару. Но человек никак не отреагировал на мою просьбу. Он сидел в падмасане, позе лотоса, с открытыми глазами, направленными, кажется, на отражение звезды, и глубоко неслышно дышал, его плечи равномерно вздымались и опускались. Постояв еще немного около него, я повернулся и тихо удалился.

Что было делать? Я устал за этот день, полный разных впечатлений, хотелось спать. Было тепло. И я просто нашел укромное место среди кустов на другом берегу этого пруда и устроился на сухой и теплой земле. Но не тут-то было! Меня окружили насекомые, комары, мошки. И я никак не мог уснуть, ворочаясь с бока на бок и отгоняя кровососов. Это было настоящим наказанием. Я извертелся… как вдруг услышал голос. Прислушался. Кто-то окликал кого-то. Какого-то Махакайю. Сперва я подумал о том человеке, сидевшем в созерцании Небесного Волка. Потом — потом подумал об этом человеке, покусанном кровососами. Что он здесь делает? И наконец опомнился и, встав, отозвался. Вскоре ко мне пришел Хайя. Обеспокоенный моим долгим отсутствием, он не смог спокойно спать и отправился на поиски. Я благодарил его. И мы пошли прочь. Но я еще приостановился, оглянулся на того человека и спросил у Хайи, почему же ему все нипочем.

— Как знать, может он намазался травами, — предположил Хайя.

Мы вернулись в вихару, пробрались в темноте среди спящих монахов, на свои места и, раздевшись, улеглись.

Утром я, как обычно, явился в дом настоятеля. Вместе со мной к нему приходили и другие монахи, учителя; он, как император, выслушивал доклады, жалобы, какие-то соображения по улучшению жизни учащихся и учителей. Потом все удалялись, а я оставался, чтобы получить наставления. И уходящие поглядывали на меня то ли с любопытством, то ли с завистью или даже с осуждением. Но большинство все же смотрели на меня доброжелательно, потому что слух о болезни и исцелении Шилабхадры дошел до многих. Старик действительно выглядел получше. Глаза его прояснились, и лицо немного порозовело, складки у губ стали не столь беспощадны.

Когда я занял свое место на циновке, старик спросил, каковы мои успехи. Я ему все выложил начистоту.

— Звездочеты, — молвил старец, качая головой, и зоб его затрясся, — почитают дела земные мелкими, как мошка.

Я спросил, о чем они или о ком они говорили? О местных ли божествах? Или о каких-то великих монастырях в Гималаях, которые и можно отсюда разглядеть? Старец едва заметно улыбнулся.

— Первое — имя великой горы на непальском языке, означает Небесную вершину. Второе — тоже имя на языке жителей Тибета, означает Божественная Мать Ветра… Какое тебе больше нравится?

— Второе.

— Мне тоже, — согласился старец. — В младые годы мне… — Он хрипло вздохнул, помолчал и продолжил: — Мне довелось видеть ее вблизи. Ведь я все же не смог противиться зову снегов Гималаев, да-а… И добрался до одного монастыря в тех горах. — Старик снова замолчал, а потом живо спросил: — Но почему Джо-Мо-Лунг Ма?

И я ответил по наитию:

— Потому что ниббана — это безветрие.

Старик поднял лохмы бровей, и они показались мне кустами на двух холмах.

— А для этого надо погрузиться в ветер?

— Да.

Старик хлопнул в ладони, и ногти, подобные речным раковинам, издали странный звук.

— Именно это и свершил царевич Сиддхартха, — сказал он. — Иначе как бы он познал страдание? Ибо отец Шуддходана всячески опекал сына от сострадания, опасаясь, что предсказание сбудется и сын оставит царскую стезю и предастся отшельничеству. — Глаза старика выражали благосклонность. — Хорошо, мой ученик Фа-сянь из Чжунго… Хорошо.

Да, старик называл почему-то меня так, и сколько его ни поправлял я сам и все остальные — бесполезно: он соглашался и буквально несколько минут еще мог называть мое действительное имя, но вскоре то ли забывал его, то ли — что? Имя моего предшественника казалось ему лучше?

— Оно втемяшилось старику сразу, — сказал Хайя, посмеиваясь. — Так и бывает не только со стариками. Многие еще в детстве путают слова, звуки, да так потом всю жизнь и произносят с ошибками. Наставник моего монастыря всегда говорит: Гаутяма вместо Гаутамы. И Люмбини вместо Лумбини. И считает, что голубые лотосы, о которых то и дело говорят, на самом деле существуют. Задумчиво бормочет, что видел их в нашем пруду прошлой весной… что же случилось?

— Но все-таки он ошибается на двести лет, — отвечал я. — Впрочем, в ученом мире время течет по-особенному. Событие здесь — диспут, появление шастры, возведение ступы. А великие книги, такие как «Абхидхармакоша» или «Йогачарабхуми-шастра», появляются раз в сто лет или даже в двести и триста… Когда вернусь в Чжунго, отправлюсь на юг в монастырь, где провел последние годы Фа-сянь, чтобы ему поклониться… А может, как он, взять и вернуться морем?.. Хм, поневоле начинаешь чувствовать себя Фа-сянем. Или кем-то еще, неведомым человеком то ли далекого прошлого, то ли далекого будущего. Загадка перерождений неизбывна. Иногда все это кажется выдумкой. Но вдруг, попадая в незнакомое место, начинаешь узнавать пейзаж, улицы, дома и людей.

…Как и там, в Наланде. То и дело возникало такое чувство. Что это значит? Ведь в пустыне пришло осознание двух предыдущих попыток путешествия, и они трагически обрывались именно там. Значит, здесь он все-таки впервые?

— Как же мне увидеть Гималаи? — спросил я скорее у самого себя.

— Надо дождаться ветра, — ответил Хайя. — Ветер развеет испарения рек, болот, рисовых полей, и все станет видно.

— Ты так думаешь?

— Да. Тем более что имя той горы — Божественная Мать Ветра. Она и пришлет ветер.

— Хайя, — укоризненно отвечал. я. — Это же предрассудки, сказки. Разве гора может услышать чьи-то молитвы?

И я снова поднимался на то здание, слуги меня знали и пропускали. Усевшись на краю плоской нагретой за день крыши, я обращал лицо к северу. Но сколько ни вглядывался, а не мог рассмотреть ни Божественную Мать Ветра, ни хотя бы намек на горные белые хребты. Всходил я туда и рано утром, при полной луне на западе, — а справа всходило уже солнце. И было похоже, что сам мир сосредоточенно дышит, пуская правой ноздрей солнечный столб воздуха и выдыхая левой ноздрей по лунному столбу. И я, пользуясь этим совпадением, тоже предавался пранаяме.

— Ну что, Фа-сянь из Чжунго, ты уже овладел снегами Гималаев?

Старик глядел на меня из-под лохматых бровей сурово. Лоб его был похож на вылизанную солнцем вершину.

— Нет, — признался я. — Но мое дыхание совпало с пранаямой утра: слева была луна, справа — солнце.

— И это все?

Я кивнул.

Старик качнул головой, и его зоб мотнулся недовольно.

— Все-таки ты дикарь, пришелец. Даже солнцем и луной не смог овладеть. Уходи.

И я в унынии ушел. А утром снова уселся на крыше.

И оно произошло — постижение утра. В какой-то момент мое дыхание точно совпало с дыханием всего, и солнце загорелось у меня в правом виске, а луна прохладно округло наполнила левый висок.

Когда я явился в дом настоятеля, он, едва взглянув на меня, кивнул и слегка растянул бледные губы в улыбке, пошевелил бровями и позволил говорить;

— У тебя хорошая новость, говори.

Я рассказал о своем опыте.

— Так что же дальше? — спросил он.

Я пожал плечами и ответил, что не ведаю. Но моей силы зрения недостаточно, чтобы увидеть Гималаи. А ветра все нет.

Он приподнял брови, вопросительно глядя на меня, и я поведал о догадке Хайи. Старец хмыкнул и сказал, что, кажется, недооценил моего спутника.

— Значит, надо ждать ветра? — спросил я.

— Ах, зачем ждать, — ответил старик хрипло. — Надо его выманить у старухи… Хехшшш, хехшшш…

Я удивленно посмотрел на него.

— У Божественной Матери Ветра?

— Ну да.

— Но… ведь это только пустой звук имени?

Старик щелкнул пальцами с растрескавшимися скорлупками ногтей.

— Да, Фа-сянь из Чжунго, да. Как и Шилабхадра, Фа-сянь, Нагарджуна, Асанга, Васубандху, Наланда, твоя Чжунго, Пять Индий, Страна Льва. И мы пребываем среди имен-звучаний, что-то воображая за ними. И все есть только наше представление.

Вечером я не пошел на крышу, чтобы мне не мешали звездочеты, а утром был там. Правда, луну туманила дымка, и вставшее солнце тоже было подернуто легкими облачками. Но я принял позу лотоса, настроился и начал дышать и задерживать дыхание. В какой-то момент глаза мои закрылись. Но вдруг я почувствовал веяние воздуха и, открыв глаза, увидел, что и луна и солнце очищенно сияли: солнце красно и жарко, луна — успокоительно и бледно. И тогда я бросил взор вдаль, глаза мои как будто всплеснули крыльями — и зрение устремилось к далеким Гималаям. Понадобилось время, чтобы одолеть это пространство, наполненное воздухом, светом солнца и луны, а внизу — зеленью трав, деревьев, желтизной полей и синевой рек, — и затем взор резко взмыл ввысь, еще выше — и утонул в ослепительной белизне Божественной Матери Ветра. Это и был чистый снежный ветер.

Увидев меня в своем доме, настоятель Шилабхадра сделал знак и, помолчав, молвил:

— Что ж, пришелец из Чжунго, Фа-сянь, теперь мы начнем.

Глава 33

И так, между луной и солнцем, в созерцании снегов Джомолунгмы в следовании наставлениям Шилабхадры прошли три года.

Три года Наланды.

Прежде всего это пять частей «Йогачарабхуми-шастры», каждая из которых делится еще на множество подуровней, подразделов, обителей — двенадцать обителей, которые соответствуют состояниям погружения в созерцание: обитель неотъемлемых способностей этой жизни, обитель практики с уверенным решением, радостная обитель, обитель усиливающейся поведенческой дисциплины, обитель усиливающегося разума в состоянии самадхи, обитель увеличивающейся мудрости, связанной с пробуждением, обитель увеличивающейся мудрости, связанной с истинами, обитель увеличивающейся мудрости, связанной с прекращением будущей жизни, обитель без признаков, обитель без признаков, достигнутая мгновенно, обитель понимания без препятствий, обитель высшего достижения бодисатвы, — и это, а также многое другое только в первой части «Основного уровня»… И Шилабхадра неутомимо вел меня по этим частям, по этим обителям. Так что в конце концов я понял истину, о которой он толковал в первый день: йогачара — это прежде всего йога ума, сознания. А также вник в следующее умозаключение: «Что касается трех миров, то они есть не что иное, как только лишь сознание»[418]. Так сказано в основополагающем труде йогачары — «Дашабхумика сутре», «Сутре десяти ступеней». Но источник всего вовсе не сознание, тем более не пракрити[419], ибо вообще все — безначально.

Как же? Ведь вот я. Когда-то впервые открыл глаза, получил имя, встал на ноги, учился, рос и, обрив голову, отправился в далекое странствие.

Но точно ли это было началом? Не матушка ли мое начало? И отец? А их начало — дед с бабушкой… Можно лишь говорить о начале моего имени, не более. Сознание? Но и это иллюзия, от которой тоже можно избавиться, превратив его в чистое зерцало, устранив какие-либо предпочтения смотреть на цветок или на облако, на книгу или на женщину. Из этого зерцала уже лишь один шаг до ниббаны.

Зерцалом ведь был и сам Будда, как однажды мне сказал Шилабхадра, и это была самая поразительная новость, услышанная мною от него.

— Ты думаешь, Татхагата говорил все то, что нам передают сутры и шастры? — спросил меня он однажды под вечер жаркого отпылавшего дня.

Старик в этот день казался особенно уставшим, даже измученным, лицо его покрылось красными пятнами, шраманера то и дело прикладывал к его лысой голове полотенце и обмахивал его веером.

Я отвечал, что полагаю это правдой.

Старик покачал головой, зоб его тоже закачался.

— Нет, Фа-сянь!.. С ночи пробуждения под древом бодхи и до ночи угасания Татхагата не вымолвил ни единого слова.

— Как?! — невольно вскричал я.

Старик помолчал с поникшими плечами и опущенной головой, потом взглянул на меня и кивнул.

— Да, мой ученик, знай это.

— Но… как же это возможно? А все поучения? Четыре благородные истины?

— Возможно, — отвечал Шилабхадра. — Ибо он уподобился зерцалу.

— И что же?

— Когда к нему приходили с вопросами, ответы и являлись в нем.

— В ком? — не понял я.

— В зерцале.

— Безмолвные?

— Да, мой догадливый ученик, да, пришелец из страны Чжунго.

— А уже потом и записывали его ответы?

Старик снова кивнул и выжидательно уставился на меня. И я ответил на его безмолвный вопрос:

— Вот почему в некоторых сутрах есть противоречия и неточности…

Пергаментное лицо старика покрылось морщинами улыбки. Он был доволен.

— Надеюсь, и ты уже начал постигать безмолвную Дхарму, — проговорил он. — И можно считать твое учение у меня оконченным. — Он помолчал и неожиданно добавил: — Как и учение у Кесары.

Я смутился и начал объясняться, но старик явно перестал меня вообще слышать, что в последний год случалось с ним все чаще. Он кивал и отрицательно качал головой, и его зоб качался, и старик снова напоминал большую птицу. Впрочем, сосредоточившись на губах, старец угадал мои слова. Да, он теперь делал это по движению губ говорящего. Шилабхадра молвил, что прекрасно знает о моих визитах в Кленовую рощу. И я признался, что йогин Кесара действительно многому меня выучил.

Прану я уже был способен задерживать на треть кэ[420]. А также вызывать тепло в ногах и руках и во всем теле при холодной погоде и вдыхать и выдыхать, не зажимая ноздрей пальцами, погружаться в поток чужого сознания, использовать любую касину, предмет, сосредоточившись на котором, можно достигнуть самадхи: это может быть кора дерева, гнездо, осколок стекла, монета, паутинка в углу комнаты или трещинка в потолке. Конечно, санъяма на луне или солнце, Небесном Волке позволяет достичь этого быстрее. И раствориться в заходящем солнце или восходящей луне — захватывающее приключение. Но и превращение твоего тела и сознания в трещинку на потолке тоже интересно и значительно.

Но главное, чему меня научил Кесара, заключается в следующем.

— Знай, Джалада, — сказал этот удивительный человек с гривой спутанных волос и длинной бородой с серебряными прядями, ниспадающей на вздымающуюся при вздохах грудную клетку, подобную клетке для птиц, — что ни чтение молитв, ни любые жертвы, голод, самые глубокие знания и умения, пранаяма, йога со всеми ее асанами[421] и ухищрениями — все это, Джалада, лишь пустой звук, мусор, скорлупка, если в основе не сокрыто золотое зерно, а скорее — зерно, зазеленевшее от всхода: это ахимса. Сказано так: «Поистине, тот — брахман, кто в той мере, в какой он хочет принять многие обеты и соответственно отказывается от насильственных действий, обусловленных небрежением, придает ненасилию все более совершенную форму»[422]. Ты это должен впитать в себя, как настоящее облако впитывает земные испарения, чтобы пролиться дождем.

Джалада, Облако, повторю, так он звал меня, узнав, что я родом из Поднебесной. Может быть, даже именно это имя, пришедшее ему на ум, и вызвало его симпатию и он согласился руководить моими упражнениями.

— И ты должен стать Великим Облаком, — продолжал он, — а для того и принять Великий обет. Что это означает? Учитель Вьяса[423] о том говорил: есть ненасилие ограниченное. Ненасилие касты. Ненасилие кшатрия — он убивает только в битве. Ненасилие, ограниченное временем. Ненасилие, ограниченное жертвами. Йогин должен презреть все это, ибо он выше каст, выше времени и даже выше богов. Посему его ненасилию нет ограничений, нет рамок. Всегда и ко всему он соблюдает ахимсу — ненасилие. Это и есть Великий обет. Насилие — это блевотина, и не уподобляйся собаке, что возвращается к своей блевотине. Ты от нее избавился не для того. Избавился? — И его глубоко посаженные глаза пронзали меня насквозь. — Или иногда хочется кого-нибудь прибить? — с насмешкой спросил он, восседая в своей хижине посреди Кленовой рощи, полной птиц. — Так лови это намерение, эту мысль за хвост крысиный. Люди делятся на крыс и птиц. Ты — птица. Помни, что насилие есть трех видов: из жадности, гнева и заблуждения. Первое — из-за мяса и шкуры. Второе — из-за мысли о причиненном вреде. Третье — по невежеству. Так думает солдат, что его наградят. Ты — не солдат навсегда. И не монах даже. Ты — птица. Помни, что даже просто в твоем присутствии у всех будет исчезать злоба и жажда крови. Мы недоступны для крыс. Солдаты и правители — крысы, присмотрись, из-под их платьев, доспехов торчат голые хвосты, а в сердцах вьются шерстинки. Вся челядь, все придворные поэты, воспевающие подвиги раджи, — тоже крысы. Поэт при царе — стихотворная крыса. Не будь крысой. Убивающий другого и себя убивает и потом ведет жизнь призрака, хотя и не подает вида и всячески прячет свою убитую жизнь. Но изнутри у него все выела крыса. Ибо война — это крыса. Знай это и помни, Джалада. И дыши ровно, глубоко, с пониманием. А для этого постигай асаны: героя, лотоса, свастики, палки, журавля, сидящего слона или сидящего верблюда. Какая тебе больше по нраву?

Я отвечал, что — зимородка. Кесара немного удивился и сказал, что пока и сам не освоил такой асаны. В следующий раз он напомнил мне об этом и сказал, что надо представлять эту птицу, летящую над рекой и ныряющую, — и тогда задерживать дыхание; выныривающую — и тогда выдыхать. Затем Кесара поинтересовался, почему выбрана эта птица. Я ему все рассказал.

— Я бы назвал эту асану Летящим копьем, — молвил йогин.

— Не противоречит ли это принципу ахимсы?

— Нет, Джалада. Копье йоги никогда никого не поражает, а летит в одну цель — ложные наполнения сознания, чтобы разбить вдребезги этот пузырь неведения, себялюбия, влечения, враждебности, жажды жизни.

— Как можно разбить вдребезги пузырь? — усомнился я.

— Можно, ибо это пузырь позолоты, твердый на ощупь, — ответил Кесара и, взмахнув рукой, швырнул с силой невидимое копье.

Я даже невольно проследил, куда же попадет оно…

— Но я же и сказал тебе, Джалада, что ты птица.

— Не означает ли это, что в предыдущих рождениях я и был зимородком?

— Ты и сейчас таков. Как и я и многие отшельники, монахи. Птицы, нарисованные солнцем. Но обросшие плотью. И к чему же мы стремимся? Чтобы стать только птицами, вот и все. Птицами счастливыми, ибо безо всякой надежды в сердце.

— Как это? — не понял.я.

— Лишь тот, кто потерял надежду, подлинно счастлив.

Я смутился, ведь у него была надежда, была. Надежда на возвращение в Поднебесную с книгами, которые надо будет переводить.

— Гаруда, царь солнечных птиц, — вот кто должен быть нашим наставником, — добавил Кесара.

Все это время, когда выдавался свободный час, я ходил в окрестностях, посещая монастыри и чем-либо примечательные места. И вышел к горе Индрашайлагуха, чьи скалы и леса выглядят очень мрачно, но притягательно. И поднялся на гору к монастырю на восточном склоне, увидел ступу. Монахи сказали, что ее называют Ханса — Гусь. Когда-то в этом монастыре исповедовали «малую колесницу» и вкушали три чистых вида мяса. Но однажды не смогли раздобыть ни кусочка, зароптали, и в этот миг пролетала гусиная стая, и один гусь кинулся вниз и разбился у ног монаха. Все расценили это как знак горестный, гуся похоронили, воздвигли ступу и пересели в «большую колесницу», вовсе прекратив есть мясо.

Пройдя дальше на северо-восток, я нашел монастырь Капотака — Голубь. Будда здесь читал свою проповедь, и к нему явился птицелов, пожаловавшийся, что из-за шума людей, собравшихся послушать Будду, он не поймал ни одной птицы, и его жена и дети будут голодны. И Будда велел ему развести костер, и когда языки пламени заплясали, из рук Татхагаты выпорхнул большой голубь и кинулся в огонь. Ловец отнес изжарившуюся птицу домой, но был так поражен случившимся, что больше не сумел вести прежнюю жизнь и встал на путь Дхармы. И его прежнее имя заменили на новое — Капотака. А он заложил первый камень в строительстве монастыря.

Эти места словно подтверждали сказанное Кесарой о птицах. Сам он не напоминал никакой птицы, но его грудная клетка походила на клетку как раз птицелова почему-то. А в Кленовой роще птицы гнездились.

Когда я передал Шилабхадре слова Кесары о солнечных птицах и Гаруде и их повелителе, он неожиданно согласился со своим давним противником и рассказал об отшельнике Карамбии, который научил этих птиц тайной мантре, помогавшей в их извечной борьбе с нагами, змеями.

— Так что не крысы им противостоят, а змеи, — сказал он. — А еще и вот что. Ведь в одном из предыдущих воплощений Татхагата и сам был их царем, царем солнечных птиц… Не-е-т, упрямый йогин Кесара глубок в своих прозрениях, глубо-о-к, — с чувством добавил старик.

К югу от этих мест стоит одинокая гора, славная своими цветами и чистыми потоками, на ней много святилищ; всех влечет статуя Авалокитешвары с лотосом в руке. Многие держат здесь пост, чтобы на исходе седьмого дня узреть, как статуя окутывается светом и возникает образ Авалокитешвары. Рассказывают, что царь страны Синхалы, находящейся в Южном море, как-то утром подошел к зеркалу и не увидел себя, а вместо этого узрел гору в окружении пальм тала и Авалокитешвару, и он проделал длинный путь сюда и возвел святилища и вихару. В дар постоянно приносят благовония, цветы и музыку Авалокитешваре.

Стоя у статуи, я и подумал впервые о ее имени, принесенном индийскими паломниками: Аволокитесвара, что значит Внимающий Звукам Мира. И у нас это имя стало звучать так: Гуаньшиинь — Созерцающий Звуки Мира.

Монахи на горе, которым я рассказал об этом, ответили, что да, таково древнейшее имя бодисатвы — Аволокитесвара.

Об этой горе говорил я и Кесаре, вопрошая, что это означает созерцать звуки?

И тогда он учил об акаше, о том, что между сердцем и межбровьем у каждого есть акаша, но акаша и вокруг простирается, и надо соединить их. Там и возможно узреть звуки. И может быть, звуки мира.

— Но я не музыкант, — сказал Кесара. — Патанджали толкует о санъяме на различии между словом, предметом и значением, что дает возможность постигать звуки вообще всех существ. Но у меня не получилось, Джалада. Может, тебе посчастливится?

Поймав мой недоверчивый взгляд, он глубоко вздохнул, откинул прядь спутанных волос с лесным сором и продолжил:

— Вот Вьяса разъяснял это положение, приводя в пример «корову» как слово, «корову» как живое существо и «корову» как понятие, утверждая, что тот, кому ведомо различие всех трех, поистине обладает всеведением. И мне оно ведомо, Джалада, — признался он с улыбкой. — Но обыкновенного звука «му» я так и не услышал, не говоря уже о звучании всего мира, всех существ или хотя бы собак, птиц, лошадей, слонов, тигров и верблюдов. А вот слушание звука «ом» я освоил, поднимаясь по артерии сушумне, каналу праны. Это очищает и освобождает, Джалада. Для дальнейшего пути тебе следует повстречать другого проводника, мастера нада-йоги.

И он объяснил, что это такое. «Нада» — звук. Это йога звука.

Я понимал, что время моего пребывания в Наланде близится к концу, но не мог решиться покинуть эту империю света. Шилабхадра, другие наставники и мудрецы, библиотеки, — все и всё меня не отпускали. И я готов был остаться здесь до скончания дней.

Но Шилабхадра мне сказал:

— Третий раз раджа страны Камапура, благословенный потомок Нараянадэвы, Бхаскараварман присылает тебе приглашение. Он прослышал о диспутах, которые блестяще ведет пришелец из далекой страны Чжунго. О тебе уважительно отзываются не только последователи Дхармы, но также иноверцы. Ты много добился за это время, Фа-сянь. К правителю Камапуры стекаются одаренные люди. Он ценит ученость, хотя вокруг него преобладают иноверцы. Но раз он так настойчиво зовет шрамана, это хорошая возможность наставить его на путь истинный. И потом, в моем сне-видении Авалокитешвара призвал ожидать пришельца ради чего? Подумай.

Старик замолчал, наклонив лысую голову и шевеля кустистыми бровями.

— Я это помню, — отвечал я. — Ради распространения в моей Поднебесной верной Дхармы.

Старик качнул головой.

— Да. И рано или поздно тебе все равно надо покинуть Наланду. Да и слух мой уже затворяется… Я услышал все твои ответы. Больше мне слушать нечего.

И еще через какое-то время старик велел нам собираться и покидать Наланду.

И мы простились.

Шилабхадра, благословляя меня, спросил:

— Так ты вернешься в Чжунго морем?

И я мгновенно ответил:

— Да.

Он удовлетворенно кивнул и попросил:

— Хорошо. Тогда скажи там в Чжунго, что старик Шилабхадра помнит другого пришельца. — Он вздохнул: — По имени Сюань-цзан.

Я взглянул в лицо старика, и он спросил:

— Что чувствуешь ты?.. Благодарность?

— Нет, — сказал я.

— Почему?

— Я отрешился от имени.

И наставник окончательно отпустил меня.

Мы вышли с Хайей и еще двумя монахами, изъявившими желание следовать с нами, из этого города сутр и шастр, ведя в поводу Бэйхая и Золотые Уши и еще двух лошадей, подаренных настоятелем и нагруженных книгами и чашами, статуэтками будд и бодисатв. Я попросил идти через Кленовую рощу, и мы так и сделали. Кесара знал, что я ухожу. И он предпочел ничего не говорить, а просто взмахнул рукой, как будто выпуская на волю птицу, а может, и всех птиц, что обитали в его грудной клетке, — по крайней мере, она опустилась, сжалась так, словно опустела. И наверное, нас сопровождали его незримые птицы некоторое время. А когда поблизости мелькали настоящие птицы, садились на ветки или даже на тюки и свистели или чирикали, я думал, что это тоже посланники Кесары. Отделить первых от вторых было невозможно. А ведь именно в этом и была задача санкхьи-йоги: отделить пракрити от пуруши, природу от духа. И теперь птицы Кесары словно забавлялись моей растерянностью. Ведь он и пытался научить меня этому различению. Но я так и не поверил в его утверждение, как не поверил и в утверждение атмана, души, оставаясь неколебимым в идее анатмана, не-души.

Не удержавшись, я спросил у Хайи, видит ли, слышит ли он этих птиц Кесары?

— Да, — откликнулся он. — Только это не птицы Кесары.

— А чьи же?

— Птицы Мрги, — отвечал Хайя, прозрачно взглядывая на меня.

И тогда я увидел себя зимородком.

Глава 34

Мы прошли страны Хираньяпарвата, Чампа, Пундравардхана. В низинной теплой стране Чампа на южном берегу Ганги есть остров со скалами, испещренными кельями, окруженными цветущими деревьями, прудами и низвергающимися водами, а посредине возвышается храм дэвы. Остров опасен тем, предупреждали нас, что, побывав на нем, можно забыть обратный путь. С меня достаточно было Наланды, но монахи хотели туда попасть, не слушая возражений. Неужели наша Дхарма не убережет нас, вопрошали они. Что ж, мы остановились в удобном месте, в роще манговых деревьев, где были сочные лужайки для наших животных, а двое монахов переправились на остров. Договорились, что, если до следующего утра они не вернутся, мы с Хайей пойдем дальше. Ведь нас ожидает правитель Камапуры.

Монахов мы не увидели ни вечером, ни утром. Под вечер Хайя спросил меня, что важнее: ждущий неведомый раджа-иноверец или наши монахи? Я согласился, и он окликнул проплывавшего лодочника. Я смотрел, как лодка с Хайей удаляется в сторону острова. Хайя отличался трезвомыслием и выдержкой. Не было сомнений, что он сумеет вызволить наших монахов.

Я присматривал за лошадьми и верблюдами, разговаривал со стариной Бэйхаем и громко распевал мантры, направляя их в сторону острова. Даже ночью иногда напевал, распугивая лягушек и каких-то речных зверей.

К вечеру следующего дня показалась лодка. В ней сидели монахи. Я с облегчением вздохнул. Но когда лодка приблизилась, я не увидел ни одного знакомого лица. И это были вовсе не монахи, а если и монахи, то иной веры. Поначалу в сумерках я не смог рассмотреть цвет их одеяний. Они вышли на берег. На вопрос о моих спутниках они ничего не ответили.

Наступила ночь.

Неужели Хайя все забыл, думал я. Ведь он предупрежден, что возвращаться следует на полдневное солнце, — Ганга на юге. Выйдя на реку, можно будет легко отыскать мою манговую рощу.

И тогда я развел большой огонь. Языки пламени отражались в черной воде, убегая рдеющей дорожкой к острову. Фыркали мои лошади. Громко нараспев я читал мантру Устрашения демонов: «Ом Сарва Татхагата Мани Шата Дхиваде Джвала Джвала Дхармадхату Гарбхе Мани Мани Маха Мани Хридая Мани сваха!»

И эти слова, срываясь с моих губ, как будто падали на огненную дорожку на воде, устремляясь к острову. А вверху расходились дорожки звезд, словно тоже знаки, складывающиеся в слова. И я вдруг резко оборвал свой голос и прислушался к небу.

Дорожки звезд хранили молчание. Они всегда молчали и молчат. Мысли могут грохотать в голове, а помыслы, запечатленные в звездах, безмолвствуют. Или звучат? Но как их услышать? Что для этого надобно?

Над водой разнесся крик ночной птицы. Чем-то он напомнил ту историю с человеком, хотевшим стать риши и молчавшим для этого всего-то одну ночь его помощником. Помощник не выдержал и под утро вскрикнул… Всего ночь? А на самом деле, как он рассказал потом, безмолвие длилось много жизней. И кем только не довелось ему побывать. И он молчал, помня, что дал обет и от этого зависит чья-то жизнь, мудрость…

Как молчит сейчас кто-то.

Да, мне слышно это молчание с тех пор, как в Хэсине произошло землетрясение.

Молчание ли это Шкуха Клемха?.. Или чье-то еще?

Но мне, в отличие от того человека, хотевшего стать риши, чтобы повелевать ветрами и тучами и летать с ними, и для этого построившего алтарь, как сказано было в древней книге, отыскавшего бедняка, который согласился встать на краю алтаря с ножом в руке, затаить дыхание и безмолвствовать с вечера до утра, — мне, в отличие от него, не нужна была эта жертва молчания. Наоборот, я хочу, чтобы молчащий наконец заговорил, разорвал бездну безмолвия. Ибо в этом мне чудится его спасение. Как первозвук, нада был началом всего. Даже боги, говорил оленный человек Без-имени, возникли из звука: Брахма, Вишну, Махешвара. У Вселенной каркас звука. Там нет слов, а есть звук. Но этот звук непроявленный. Как и звук молчащего сейчас человека. И он будто Вселенная.

Что его может расковать? Только звук.

А что же заставило того бедняка, простоявшего всю ночь с ножом на краю алтаря под утро вскрикнуть?

Он рассказал потом об этом. В одну из жизней он был брахманом, у него была жена, родился недавно сын, хотя ему уже исполнилось шестьдесят пять лет. И все это время он молчал. Но тут жена, потеряв терпение, подступила с ножом к ребенку и пригрозила его убить, если муж наконец не заговорит… И он сломал эту великую печать. Тут же раздался гром, сверкнули молнии, лес вокруг загорелся, и те двое еле спаслись, добежав до озера. С тех пор это озеро называют Озером Спасения Жизни.

В берестяной книге, как говорил Таджика Джьотиш, тоже речь об озере спасения… Может, это озеро нада? Озеро звука? Озеро звуков, которые могут спасти все и всех? Именно звуков оно преисполнено, ибо слова все уже известны, но им не верят.

Но достаточно и одного единственного звука.

Звук должен принести почтальон ветра в узелке.

Так мне помнилось сейчас в темнице Чанъани. И я снова принялся читать мантру. Но не здесь, а там, на индийском берегу.

…Рано утром чадили головешки, плескалась рыба, вода туманилась, и весь остров был подернут завесой. Надо было что-то предпринимать. Я нашел лодочника, но не смог с ним поговорить, он не разумел санскрита, хотя, надо сказать, этот язык был в ходу не только между брахманами, кшатриями, мудрецами-иноверцами и монахами Дхармы. Его знали иные торговцы-вайшья и даже некоторые шудры-крестьяне. И это было поразительно. Мы в Поднебесной считали этот язык священным. И вот на нем говорит потемневший от солнца, высушенный ветрами крестьянин в ветхой одежде и с недостающими зубами. Как же было мне не думать — особенно в первые дни, — что я достиг блаженной земли? Индия, пело все во мне, Индия!..

Но этот лодочник меня не понимал. И он не говорил на пали, который еще до недавнего времени называли языком Магадхи и на котором написано множество сутр и шастр. И я в Наланде изучал пали. А его язык был другим. Индия напитана языками, как дождями тяжелая туча, ползущая с океана. Не говорил он и на шаурасени, который я тоже немного освоил.

И вот теперь он только выразительно пялил на меня свои светло-карие глаза и жевал бетель[424], сплевывая красную слюну — но не в воду, а на ладонь, которую вытирал о ногу. Договориться о переправе можно было и жестами, но я хотел попросить его о том, чтобы пришел кто-то из его семьи или родственников, друзей и присмотрел за нашим лагерем. Вообще жители этой страны показались мне довольно открытыми и честными. Но все-таки теперь я заботился не только о сбережении животных, одежды, съестных припасов, но и о полученных в Наланде книгах — а они были попросту бесценны.

Что же было делать?

Я попытался объясниться знаками. То, что мне надо на остров, он уже понял. И, кажется, уразумел и другую нужду. Но не уходил, чтобы вернуться с кем-то, а так и сидел в лодке и все жевал бетель и сплевывал, кивал и приглашал меня в лодку. Не знаю, то ли он не считал мои опасения обоснованными, то ли просто не хотел делить выручку с кем-то из соплеменников.

На мое счастье лодочника позвали. Это был дородный брахман с пучком волос на самой макушке обритой головы, по пояс голый, ниже замотанный в белую материю, с перекинутым через плечо плетеным шнуром дваждырожденного, с бусами и знаком на лбу, нарисованным пастой — наверное, из сожженного коровьего навоза и каких-либо цветов; это был трезубец, знак Шивы, его власти над небом, землей и адом. Я уже научился читать эти знаки.

В свою очередь я окликнул этого человека и почтительно склонил голову. Он воззрился на меня. Лодочник поплыл к нему, а я пошел по земле и, приблизившись, обратился к нему на санскрите. Он тут же отвечал. Выслушав меня, он жестом подозвал одного из слуг и все ему объяснил. Тот тут же направился прямиком к нашему лагерю. А со вторым слугой брахман сел в лодку, пригласив и меня. И так все устроилось, и мы отчалили и поплыли к острову, уже скинувшему покрывало тумана и манившему изумрудной зеленью и сверкающими на солнце скалами. Некоторые скалы в причудливых пятнах растительности напоминали лица неких бородачей с длинными носами, узкими глазами, красноватыми скулами и даже бровями. Над ними кружили белые птицы, словно помыслы этих голов…

— А когда-то все горы были с крыльями, — вдруг сказал брахман.

Я взглянул на него.

— Да, — произнес он с важностью. — То и дело та или иная гора поднималась в воздух и совершала свой полет.

— Наверное, это… мешало, — предположил я.

Выслушав меня, брахман со значением кивнул.

— Так. Это досаждало богам и пугало людей. Крестьянин ожидал дождя, но вместо тучи солнце затмевалось горой. Страдали и отшельники. Только устроится отшельник на склоне горы, соорудит жилище, как вдруг гора, покачнется, оторвется от земли и поднимется к орлам или коршунам, чтобы покружить с ними. И хижина отшельника рушится, а сам он едва успеет ухватиться за какой-либо ствол или корень, а то и за пучок травы. Боги и отшельники жаловались Индре, и он тогда отсек всем горам крылья и водрузил их на свои места стоять неколебимо.

Здесь лодка качнулась, и все мы почувствовали себя такими отшельниками на древней крылатой горе. Брахман чуть заметно улыбнулся. Но вид его был серьезен. Он верил в то, что говорил. Или нет? Я попытался всмотреться в его глаза, но они как-то ускользали от моего взора.

— Но, — продолжил он, — Майнака сумел спрятаться вовремя у друга.

— Смею спросить, кто это? — подал я голос.

Он снисходительно скользнул взглядом по моему лицу.

— Сын Мены и Гималая. А Индра оказался бессилен.

Я хотел узнать про Мену и Гималая, но вместо этого спросил:

— Почему?

Брахман поднял указательный палец.

— Потому, что друг его Океан.

— И Океан могущественней Индры? — догадался я.

Брахман отрицательно покачал головой.

— Нет. Но в своих пределах — да.

— И эта гора… Май… — начал я.

— Майнака. Он остался с крыльями.

Я смотрел на брахмана, не решаясь спросить, где же эта гора? Но он, видимо, был достаточно проницателен и сам ответил на мой вопрос:

— Эта вершина — Майнака — там, — он кивнул на север.

— В Гималаях?

— Да. В царстве нашего господа Шивы. Там он пребывает, погруженный в созерцание, ибо Шива есть абсолютный йогин, отец всех йогинов.

Тут уже невольно улыбнулся и я. Брахман обратил на это внимание и нахмурился, так что крайние острия трезубца на его лбу сблизились со средним острием.

— Вы, странствующий монах, считаете иначе? — спросил он.

— Нет, просто мне пришла на ум наша одна гора…

— Какая же гора? И откуда вы явились? — спросил он неторопливо, будто пробуя каждое слово на прочность и вкус.

Я отвечал, что из страны Чжунго, а гора, вспомнившаяся мне, носит название птицы: Гора-Зимородок. О ней повествует наша древняя географическая книга «Нити гор и морей»…

— «Сутры гор и морей»? — тут же уточнил он, ведь слово «сутра» и означает «связь, нить».

— Можно и так сказать.

— Чем же она примечательна? — вопрошал он.

Я пересказал сведения из «Шань хай цзин», ну то, что на ней пальмы, внизу бамбук, много золота и нефрита, а также быков, горных козлов и кабарги, и еще птиц черно-красного цвета, птиц лэй. Немного помедлив, я добавил, что у них две головы, четыре ноги и они могут предотвращать пожар.

Брахман нисколько не удивился и лишь поинтересовался, отрубил ли бог страны Чжунго крылья этой горе? Я ответил, что о том ничего не сказано в книге. Но точно известно, что к востоку в нескольких ли есть гора Обезьяньи Крылья и на нее никто не может взобраться. Правда, летает ли эта гора, тоже неизвестно. А вот в разделе «Шань хай цзин» «Каталог южных гор» первыми названы Сорочьи горы и среди них гора Блуждающая. Так вот о ней-то говорится, что гора Блуждающая подходит к Западному морю.

Брахман, выслушав, потрогал ягоды-бусины ожерелья на шее и с удовлетворением молвил, что бог Чжунго не отрубил этой горе стопы.

— Какие же еще в вашей стране Чжунго есть горы? — спросил он.

И я с удовольствием стал перечислять некоторые горы, упомянутые в «Шань хай цзин»: Абрикосовый Свет с оленями-лушу, которые кричат так, будто поют, и если опоясаться их шкурой, то будет много детей и внуков; Зеленый Холм славен тем, что на нем обитают девятихвостые лисицы с голосами наподобие плача ребенка, а еще и птицы гуаньгуань, владельцы которых лишаются всяких сомнений; Крыло-гора, на ней ничего не растет, но в щелях живут змеи, о ее полетах ничего не сказано.

— Почему же она так называется? — спросил брахман.

— Когда-то в Поднебесной началось наводнение, и один герой по имени Гунь пытался с ним справиться, строя дамбы, но вода всё размывала. И Гунь сумел подняться к небесному владыке, чтобы выпросить у того особой небесной земли. Владыка отказал ему. И все же Гунь умыкнул мешок той земли и принялся насыпать в прорехи дамб, и те укрепились, воды усмирились. Но владыка неба наказал Гуня — сослал его на гору, которую все время как будто опахивало крыло, сорившее перьями — снегом. Там Гунь и замерз.

— Воровство — тяжкий грех, — согласился брахман.

— Но ведь Гунь старался не ради себя, — напомнил я.

— Это, конечно, имеет значение, — откликнулся брахман, — но разрушение приносит обновление. Рано или поздно воды схлынули бы.

— Схлынули, унеся множество жизней.

— Ну и что, — спокойно отозвался брахман. — Наводнения или пожары можно считать большими жертвоприношениями.

— И войны…

— Да. Кумара это любит.

— Кумара?

— Сын Шивы… Когда-то, противясь любовным чарам и не желая иметь потомства, Шива, восседавший среди снегов Гималаев в глубокой дхьяне, сжег третьим глазом бога любви Каму, но цветочная стрела уже проникла в его сердце. И Великий Йогин все же зачал ребенка с Умой, добивавшейся его любви и тоже предававшейся аскезе в облачении из древесной коры. И эта ярость его взгляда вошла в сына, Кумару, бога войны.

— Шива разрушитель, — пробормотал я, уже много слышавший об этом божестве.

Брахман меланхолично перебирал бусины из сушеных крупных священных ягод и кивал.

— Да, странник из страны Чжунго, это так. В нем ярость, но и та цветочная стрела Камы, они сплелись и трепещут, как сплелись насилие и любовь на этой земле. Вы, последователи Будды, хотели бы разорвать эту связь. Но что за этим последует? Безволие и покой. Уравновешенность гун вызывает пралаю, растворение. Сплетение трех гун — саттва, раджас и тамас[425] — в ткань мира лишь в противоречивом напряжении дает всему проявиться. А их уравновешенность вызывает пралаю, растворение. Надеюсь, тебе, странник, это известно? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Мир есть пища и ее пожиратель. Созидание и разрушение. Насилие и любовь.

Лодка вплывала в рощу, растущую прямо в воде, деревья стояли на мощных корнях, как артисты на ходулях. Или, скорее, эти корни напоминали костлявые лапы каких-то существ, охраняющих остров. В прозрачной воде сновали рыбки, а под одним корнем медленно проплыла большая черепаха. Остров встречал нас птичьим гомоном и ароматами цветов. На корни опускались стрекозы и бабочки. Дальше, за деревьями, белела полоса песка. И за нею виднелась буроватая земля в кустах и деревьях. Среди кустов краснели и пестрели цветы. Мы вплывали в арку деревьев, растущих на выступах берега, за ними лежала бухточка с изумрудно-чистой водой. Солнечные блики отражались от воды, играя на листве этих деревьев, и казалось, что мы входим в солнечную живую арку. Но она и была живой.

Поймав мой восхищенный взгляд, брахман молвил:

— В той книге «Сутр гор и морей» нет такого острова. И ты, странник, сможешь ее пополнить. — И чуть слышно добавил: — Если захочешь… — И дальше что-то неразборчиво.

Лодка мягко ткнулась в песок, и мы высадились. На берегу стоял какой-то седой человек в сером одеянии, очень смуглый, так что серая ткань его одеяния казалась ослепительно белой, как и волосы, собранные на макушке. Он с поклонами встречал брахмана. Вскоре из тени деревьев вышли и еще двое, совершенно голые, вымазанные пеплом. Они тоже кланялись, но не так низко, как первый, и брахман сам кланялся им.

Я успел поведать брахману мою заботу и теперь ждал, что он мне как-то поможет. И действительно, седой человек подошел ко мне и поманил. Правда, я предпочел бы идти вместе с брахманом, но тот уже удалялся в сопровождении обмазанных пеплом в одну сторону, а мой проводник уводил меня в другую.

Мы вошли под сень раскидистых деревьев. Цветами запахло сильнее. Пройдя среди деревьев, мы оказались перед скалой, по которой сбегали ручьи, наполнявшие пруд с лотосами. Обогнув пруд, мы вышли к другой скале, и там тоже был пруд, поменьше, но такой же прекрасный. Так что я залюбовался им и, наверное, на миг позабыл, зачем вообще прибыл сюда. Мы шли дальше и дальше по тропинке среди кустов, скал и больших и маленьких прудов. Среди ветвей порхали птицы, иногда мелькало мохнатое тельце обезьянки. Тропинка то и дело разветвлялась, огибала очередной пруд или причудливую скалу. Кроны смыкались и были столь густы, что солнце почти не пробивалось сквозь них. И тут я подумал, что, находясь в таком лесу, и не сможешь определить: где юг, где север. Но все-таки над иными прудами светило солнце. А вот отличить один пруд от другого, одну скалу с ручьями от другой, было невозможно.

Мы вошли в примечательный лес, где росли сплошь деревья ньягродха[426]. Это удивительное растение-душитель, одно такое может быть как целый лес. Оно как бы роняет себя со всех ветвей и поднимается из земли новой порослью. Семя его попадает в щель в коре какого-либо другого дерева и дает росток, который испивает все соки хозяина и в конце концов уничтожает его. Семя может застрять и в трещинке дома и тоже разрастись. Но дерево ньягродха похоже на аскетов, иссушенных воздержанием до костей. И мы сейчас как будто шли среди толпы таких молчаливых серых отшельников, и они слепо взирали на нас. Мне стало как-то не по себе. Вдруг вспомнились пески Большой Пустыни и тот человек в тростниковой шляпе и таком же плаще с трезубцем. Шэньша шэнь, дух Глубоких песков!.. с трезубцем, желтоликий, как Вайшравана. И с раковиной, припомнил я и сразу же подумал о Джанги. Если Шэньша шэнь был воплощением Вайшравана, то и Джанги мог им быть? Возможно ли это?

— Послушайте, почтенный! — позвал я своего проводника.

Тот остановился, оглянулся. На его лбу тоже был трезубец, нарисованный белой и красной пастой.

— Могу ли я спросить? — проговорил я, подходя ближе.

Седой человек кивнул, опираясь на посох.

— Известно ли вам имя Вайшравана?

Седой приподнял брови и кивнул.

— Да, о разумный. Яснослышащий у нас часто поминается под именем Куберы, обитающего на горе Кайлас в окружении небесных певцов и музыкантов и пожирателей людей с дурной кармой.

— На этой же горе пребывает и ваш господин Шива?

Седой снова кивнул и ответил:

— Оба дружны. — Прозвучало это так, будто речь шла о каких-то горожанах, живущих по соседству в одном доме. Но следующая фраза исправила это впечатление: — Ом санкарасакхайя![427]

— Он только слушает своих музыкантов?

— Кубера — податель благ и богатства. Позвольте узнать, почему вы спрашиваете о нем?

— В нашем учении это бодисатва, охранитель сангхи… И у него есть трезубец и раковина, полная звуков и света.

— Вы ее сейчас слышите?

— Нет, но вижу трезубец на вашем челе.

Седой поднял руку и провел ею перед своим лицом.

— Почему же его нет на вашем? — спросил он.

— Есть, он незрим, — отвечал я.

— Как это понять? — с интересом спросил седой.

И я ему поведал историю, приключившуюся со мной в Большой Пустыне Текучих Песков. В его светлых глазах кроме любопытства появилось выражение какого-то беспокойства. Затем я упомянул и Джанги с его раковиной. Седой внимательно всматривался в меня, о чем-то думая. Его тревога явно нарастала.

— Но вы иноверец, — молвил он. — Как такое возможно?

— А мы считаем иноверцами вас, — отозвался я, разводя руками. — И все же в этой точке света мы сходимся, и блага Вайшраваны проливаются как на вас, так и на нас.

Седой погрузился в молчание, опираясь на свой посох.

— И в ваших силах, чтобы эта благая чаша снова наклонилась над нами, поспособствуйте, — продолжал я.

Он поднял на меня светлые, а сейчас потемневшие голубые глаза.

— Приведите сюда моих спутников, — сказал я и, сложив руки перед грудью, склонился и выдохнул по какому-то наитию: — Ха!

Седой вздрогнул и уставился на меня в упор; он не спускал с моего лица взгляда своих голубых глаз — не знаю, сколько это длилось, может, чуть-чуть, а может… может…

И наконец он разлепил губы и вот что молвил негромко, но твердо:

— Ждите.

Повернулся и ушел среди тощих фигур неведомых одеревеневших отшельников-корней.

А я опустился на землю под деревом и предался сосредоточенному молчанию, дыша и задерживая дыхание.

Ха.

Неизвестно, сколько прошло времени, но вот послышались шаги и неясные голоса. Я открыл глаза и увидел идущих гуськом по тропе двух монахов и Хайю. Вел их все тот же седой с коричневым лицом. Они мне сейчас показались какими-то ожившими корнями ньягродхи.

— Хайя! — воскликнул я, вставая и выходя на тропу.

Тот посмотрел на меня как-то странно, без каких-либо чувств, словно и не узнал. На его лбу краснел знак трезубца. И у других тоже.

— Хайя, — повторил я, приближаясь и беря его за руку.

— Поспешите, — глухо сказал седой, указывая посохом в направлении воды.

Но никакой воды отсюда невозможно было увидеть. И мы пошли по тропе дальше в молчании. Это было странно. Я снова и снова почти воочию видел моих спутников какими-то древесными существами. И они безмолвно двигались за мной. Да, теперь их вел я, думая, что седой оставил нас. Снова появлялись пруды с лотосами и ручьями, тропинка вилась среди них, и я уже опасался, что мы заблудились. И в одном месте раздался окрик: «Не туда!» Я оглянулся и увидел седого, все-таки он сопровождал нас. Его посох указал верное направление, и мы повернули. Потом он еще раз указывал, куда идти. И наконец мы достигли берега.

Я быстро его оглядел, боясь, что ни одной лодки с лодочником здесь не окажется. Ведь уже властвовали вечерние сумерки. И действительно, берег был пуст… Но тут же среди деревьев, стоящих на своих костлявых длинных пальцах корней, заметил лодку. Человек, сидевший в ней, удил рыбу.

И тогда наш проводник тоже выдохнул:

— Ха! Тебе, о разумный, в самом деле покровительствует Кубера.

И он позвал лодочника, тот оглянулся и вскоре уже причаливал к нашему месту. Мы заняли места в лодке и отплыли. Я повернулся. Седой стоял на полоске белого песка, одеяние его тоже казалось белым, как песок и как волосы, на смуглом лице ясно вырисовывался знак трезубца. И чем дальше мы отплывали, тем все более смутной, зыбкой делалась фигура этого человека, — пока вовсе не растворилась в песчаных сумерках…

Глава 35

Расплатившись с лодочником, мы направились к лагерю. Все было на месте. Слуга того брахмана встретил нас. Я тут же хотел собраться и уходить отсюда. Мои спутники словно спали на ходу. Отвечали невпопад и односложно. Поэтому все мои вопросы, по сути, так и повисали в воздухе, словно дым из курильницы, и чем больше было вопросов, тем гуще становился этот дым. Я выдохся и замолчал. Но все же еще спросил у слуги брахмана:

— Что здесь происходит?

Тот пожал плечами и покорно ответил:

— Ничего, о господин, ничего не происходит.

Позже он все-таки признался, что кое-что происходит: голод делает свое дело, нельзя ли его чем-то утолить? И я дал ему риса и лепешку.

— А остальные? — участливо спросил он.

Я ответил, что монахи не вкушают после полудня.

— Но сейчас и не полдень, а полночь, — отозвался он, кивая на взошедшую над островом половину луны.

Нет, в таком состоянии мы не могли двигаться дальше; лошади паслись, верблюд спал, улегшись; наевшийся слуга брахмана устроился у костра; а я сидел и смотрел на воду, по которой тянулась зыбкая дорожка лунного песка, уходящая к острову. Остров этот высился тоже зыбучей громадой, и мне мерещилось, что, если снова набрать полную грудь воздуха и выдохнуть: «Ха!» — она рассыплется. Как выдохнул однажды Вайшравана во время битвы богов с асурами, полубогами, происходившей на горе Меру; достигнув середины горы, он произнес только слог «Ха», и этот слог устремился, окутываясь паром, на войско асуров и повалил его; так Вайшраване было дано еще имя — Выдыхающий. Это все мгновенно пришло мне на ум в разговоре с седым. И, похоже, всего лишь один слог, по сути, два знака звучащие, решили исход этого странного дела.

Задремал я только под утро. И, открыв глаза, не сразу уразумел, где я: в Большой Пустыне Текучих Песков или на берегу Большой Текучей Воды? Хотя так Гангу и не называют. Жители этой земли часто ее величают Ганга-Ма, Матерь Ганга. Мои спутники как ни в чем не бывало готовили рис, поили и чистили лошадей, осматривали нашу поклажу. Один монах у воды читал мантру. Слуга брахмана куда-то ушел и не появлялся. Я сразу спросил о нем. Но никто его и не видел. Остров с его лесами скалами, величественным храмом со сверкающей разноцветной черепицей заливало солнце, и он был, конечно, не из песка, а из крепкой земли, камня, дерева, листвы, воды… и чего-то еще, чего-то необъяснимого. Я вспомнил лотосы. Что же в них необъяснимого? Или корни ньягродхи? В которые чуть и не превратились мои спутники?

Я смотрел на них. Нет, это были люди из плоти и крови.

Вот ко мне подошел Хайя. На его лбу уже не было никакого трезубца.

— Мы останемся здесь или уже отправимся дальше? — деловито спросил он.

— Зачем же еще нам здесь пребывать? — отозвался я вопросом на вопрос.

Он оглянулся на остров.

— Тебе не хочется там побывать?

Я уставился на Хайю.

— На острове?.. Но… я там уже бывал. Как и вы.

Хайя заразительно засмеялся, по своему обыкновению, — заржал, сказал бы Джанги.

— Ну да! — воскликнул он. — Ха-ха-го-го!.. В одной из прошлых жизней!

— Да, и эта жизнь случилась одну ночь назад, — подтвердил я.

— Если это была ночь Брахмы[428], то остается только удивляться твоей памяти, учитель.

Я ловил взгляд Хайи. Наконец мы посмотрели друг другу в глаза. Умытые глаза Хайи на его длинном лошадином лице были, как всегда, прозрачны и умны. Он отвернулся и окликнул монахов — Синхаварману и Вишялаварману, спросил, любопытен им еще этот остров или нет?

— Но учителя ждет раджа Камапуры, — отозвались они. — А день Шивы хотя и не так долог, как ночь Брахмы, но тоже может растянуться.

— Значит, после трапезы уходим, — объявил Хайя.

Я переводил глаза с одного на другого. Они продолжали выполнять свою работу, свежие после умывания, с блеском в глазах. Без трезубцев на лбах. Отправился и я к воде и хорошенько умылся в надежде прийти в чувство. Похоже, они сговорились поводить меня за нос.

В полном, как обычно, молчании вкушали мы рис с овощами и изюмом, зачерпывая ароматные горстки пальцами и отправляя их в рот. Потом пили сок манго. Но и после вкушения не стали говорить, это запрещено. Лишь снова умывшись после еды можно обращаться друг к другу. Таково правило.

— Хайя, Синхавармана и Вишялавармана, — обратился я к ним, уже направившимся было к нашим лошадям и верблюду. — Постойте.

Они приостановились, обернув ко мне лица.

— Где вы были все эти дни и ночи?..

Они смотрели на меня.

— Два дня и три ночи, — уточнил я.

— В пути, — сказал Хайя.

Остальные согласно закивали.

— В пути по острову? — снова задал я вопрос.

— Джамбудвипа[429] и есть остров, — отвечал невысокий круглоголовый Вишялавармана.

Его товарищ, сухощавый с глубоко запавшими глазами Синхавармана подхватил:

— И мы давно по нему держим путь, даже пребывая на месте, в Наланде. Дхьяна — это девятиступенчатое странствие, вы же знаете, учитель, начиная с уничтожения внутренней привязанности, когда созерцаемое саморазворачивается, потом вхождение в глубокую сосредоточенность, потом следует самадхи, когда грань между внутренним и внешним исчезает, затем бодхи, всецелое и совершенное созерцание истинной сущности всего, что уже можно считать окончанием пути, но и далее следуют ступени: проникновение в бесконечное пространство, и потом бесконечное восприятие, созерцание ничто, невосприятие и не невосприятие, и наконец ниродха-самапатти, прекращение волнения дхарм.

— Странниками дхьяны нас и можно считать, — добавил его товарищ, качая круглой головой.

— Скажите мне прямо, — заявил я, теряя терпение, — вы были на том острове?

И я указал на возвышающийся за полосой воды остров.

— Дхьяна позволяет нам бывать всюду, — ответил Синхавармана, убежденно взирая на меня своими глубоко запавшими глазами.

— Ты и сам, учитель, сумел созерцать чистые снега Божественной Матери Ветра в Гималаях, — напомнил Хайя.

Я уставился под ноги, потом поднял голову и обвел их взглядом.

— Вы хотите сказать, — начал я, — хотите сказать, что… что ваши тела… они не отсутствовали здесь, на этом вот месте, — и для убедительности я притопнул ногой, — два дня и три ночи?

— Учитель, может быть, это вы пребывали на одной из ступеней дхьяны? — спросил круглоголовый Вишялавармана.

— Я? — переспросил я, прижимая руки к груди.

И они все закивали. А Хайя мне поклонился и молвил, что даром три года в Наланде на выучке у Шилабхадры не прошли. Я хотел говорить, но вместо этого просто смотрел на их лица, на чисто выбритые головы с порезами от бритв, — а вчера их головы были занесены порослью волос, как мхом.

— Пойдемте, пойдемте, — прервал эту сцену Хайя, — раджа ждет нас.

Я оглянулся в какой-то надежде, да, мне хотелось увидеть кого-нибудь еще, слугу брахмана или его самого, лодочника, возившего меня, а потом и всех нас, но никого не было, только воды сверкали, чуть колыхаясь под ветерком и бликуя золотыми россыпями, да на ветке дерева покачивалась большая птица, ее иссиня-черное оперение горело, а один ярко-красный клюв загибался вниз, но другой — вверх. Мне уже приходилось видеть эту птицу, ее называли носорогом за костяной нарост на клюве. В этой птице было что-то поистине божественное. Несмотря на свой внушительный размер, она очень ловко прыгала по ветвям и срывала сладкие плоды. Один плод свешивался над водой, и носорог упал за ним, распахнув крылья, сорвал его своим гигантским клювом, взмыл ввысь, подбросил в воздух, поймал и проглотил. Зрелище было захватывающее, но мои спутники даже и не смотрели, направляясь дальше, к лошадям. И я просто подумал, вспомнил, что здесь Индия, Пять Индий, и молча последовал за остальными.

Караван тронулся и неспешно пошел дальше.

Ха…

И вскоре нам повстречалось большое стадо диких слонов, они заметили нас, но только обмахивались ушами, покачивали скалами голов. Нас предупреждали, что на юге этой страны их царство, царство диких слонов. И в самом деле, слоны нам попадались каждый день пути; любопытные слонята даже пытались подбежать к нашему каравану, но их всегда рано или поздно заворачивали неожиданно прыткие мамаши; то и дело в лесах раздавались трубные звуки.

Опасна жизнь в индийском лесу! Нам рассказывали о свирепых тиграх, которые неслышными тенями крадутся за антилопами, но могут при встрече напасть и на людей; о носорогах — зверях, не птицах, которые никогда и никому не уступают дорогу; о стаях диких собак и волков; о ядовитых змеях и пауках.

Земля индийская изобильна жизнью, дыхание ее цветущее, а порой гнилостное; ветер кармы здесь тяжек, но тем удивительнее порыв к свободе. К свободе от чего? От этой земли, от этого душистого или смрадного ветра. Отшельник, аскет, монах, учитель, мудрец направляет свой посох в страну Великого Безветрия. И остальные жители ждут от него вести, знака, сигнала, свидетельства о свершившемся чаянии, чтобы отправиться за ним.

И мы шли куда-то…

Увидели через несколько дней высокую башню на берегу Ганги. Она сложена из кирпичей и камней и покрыта изумительной резьбой; в нишах изображения Будды и дэвов, а наверху статуи Будды. И рядом нет ни города, ни селения, ни монастыря. Только воды Ганги да тенистые леса, полные птиц и зверей.

И мы вступили в страну Пундравардхану, хлебную, цветущую, с низинными влажными плодородными землями; здесь стоят монастыри Дхармы, храмы иноверцев; много ниргрантхов, которые ходят нагишом и навевают какие-то помыслы о сущности человека вообще. Ведь многое в современном человеке лишь одеяние, а так ли уж он отличен от дикого животного, от обезьяны, например? На человеке много одеяний из слов. Но что такое слова? Набор букв, звуков, знаков. Их можно менять, перестанавливать. Человек цепляется за слова, прикрывается ими. Мудрецы учат видеть кости всего, остов мира, прожигать взглядом до сути, испепеляя разноцветные блещущие и шуршащие одеяния слов. Если бы все научились такому взгляду, то многое изменилось бы. Может быть, вообще всё. Сильные мира сего этого боятся — остаться голыми. А многие речи их — о благе подданных, добродетели — только раскрашенные тряпки слов. Ими они сокрывают свои пороки и настоящие устремления. Главный порок — желание вечно властвовать.

А вскоре нам довелось узнать властителя особого рода. Это был махараджа Харша.

Но прежде в стране Камапура с влажными землями и мягким воздухом, населенной людьми невысокого роста и темнокожими, весьма своевольными, почти дикими, но при этом влекущимися к учености, только вот не верящими в Дхарму Будды, а лишь в своих дэвов, — в этой стране нас принял раджа Бхаскараварман с титулом Кумара. Но ведь это бог войны? А Бхаскараварман был вовсе не свиреп, хотя и похож обликом на своих подданных. Его окружали ученые брахманы. Только все иноверцы. Узнав о пришельце из дальней страны, он захотел увидеть меня. Трижды присылал вестника в Наланду, пока уже Шилабхадра не посоветовал мне отправиться на зов, с тем чтобы просветить раджу. И он меня слушал со всем вниманием, но больше, чем учение Будды, его заинтересовали подробности о Поднебесной, об императоре, о Чанъани, и он жадно внимал и расспрашивал и даже воскликнул, что только заботы о подданных и делах царства да горы и реки препятствуют его желанию пойти туда прямо сейчас.

Но вместо этого он собрался в гости к Харше на мокшамахапаришад — праздник, устраиваемый махараджей раз в пять лет в Праяге, священном городе, где сливаются Ганга и Джамна, и который длится семьдесят пять дней. И он объявил, что уже получил повеление явиться вместе с чужеземцем, обучавшимся в Наланде и снискавшим известность, то есть со мной. Мне не оставалось ничего иного, как согласиться.

О собрании мокшамахапаришад, во время которого тысячи монахов Будды, брахманы, джайны, йогины, нищие, вдовы и больные получают царские дары, я уже рассказывал, как и о самом Харше, о его упорной борьбе, кровопролитных сражениях и теперешней приверженности миру, необременительных налогах, помощи странникам, вдовам и бедствующим и о том, что в его дворце собрались видные ученые и поэты, на которых он жертвует четвертую часть дохода от личных земель, и о том, что и сам махараджа писал драмы. Знатоком одной — «Жемчужного ожерелья» — был попугай Сарика, изумрудного цвета, с кольцом розовых перьев вокруг шеи. Попугай выпорхнул со страниц этой драмы, там ведь тоже был попугай Сарика, и эта птица указана среди действующих лиц даже под двойным именем: Медхавини (Сарика). Она-то, подслушав девичий разговор, и поведала радже о любви к нему девушки, потерпевшей кораблекрушение и найденной на берегу океана, потому и названной Сагарика, от «сагара» — океан.

На самом деле попугай мало слов знал из этой драмы. Но потом, когда подарили эту птицу, мне казалось, что она способна пересказать всю драму, так умны и проницательны были ее черные глаза в желтом ободке перьев. И может быть, сейчас Сарика восседает на ветке сандалового дерева, сжимая ее, как посох, и распевает всю драму, а слушатели ее — птицы, лисы, ежи и олени. И называется она так: «Чатуранга: изумруд и рубин».

Глава 36

Чатуранга: изумруд и рубин

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Харша, махараджа.

Махакайя, монах.

Медхавин, брахман-шут.

Сарика, попугай.

Слуги.

Во дворце за круглым столом сидят махараджа Харша в простом светло-коричневом одеянии, ниспадающем мягкими складками, но с золотыми браслетами и перстнями на руках, в тюрбане того же медового цвета, украшенном коротким черным пером с белым концом, и бритый рослый плотный монах в одежде шафранового цвета. Деревянная доска в рубиновых и зеленых клетках, а фигуры на ней, тоже двух цветов, дивно выделанные из рубина и изумруда. Тут же и Медхавин в зеленой накидке, горбоносый, дородный, бритый, как и монах, но с хохолком и тремя белыми чертами на лбу.

Харша (взглядывая на монаха). Итак, почтенный шриман Махакайя, вы уже в достаточной мере овладели этим искусством. По правде сказать, ничего другого мы и не ожидали от вас, закаленного в баталиях с брахманами и риши. (Обращаясь к брахману.) Не так ли, мой друг?

Медхавин (улыбаясь так энергично, что его горбатый нос еще сильнее горбится, касаясь кончиком верхней губы). О, наш гость настоящий полководец, хотя и выглядит не как обычный кшатрий.

Харша. У них в стране Чжунго нет этих разделений.

Медхавин. И все-таки по духу он кшатрий. Мы видели и слышали, как отважно и умело он водит в бой свои полки слов, колесницы сравнений, слонов идей.

Харша (медленно кивая). Ты прав, мой друг. Кроме того, и Будда был кшатрием. Так что ничего необычного в нашем кшатрии нет.

Медхавин (в сторону). Только кшатрий, будто покусанный пчелами или всю ночь кутивший с певичками.

Харша. Бросать кости, чтобы определить, чей ход, мы не будем. И брахманы, и Будда порицали эту азартную игру в кости. Не так ли?

Махакайя. Боюсь, и эту.

Медхавин (оборачиваясь к слугам). Где же наша истинная мудрость, почему она молчит?

Слуга вносит золотую клетку, все смотрят на попугая в изумрудном оперении с ярким оранжевым ожерельем.

Медхавин (хлопая в ладоши). Молви нам «Гимн игрока» из «Ригведы»!

Сарика клонит голову направо, налево.

Харша. Обещай ей награду.

Медхавин. Обещаю орехи и любимую орхидею. Слово брахмана! (Щелкает пальцами в кольцах.)

Сарика (распевает гортанно, переступая с лапы на лапу)

Ведь кости усеяны колючками и крючками.

Они порабощают, они мучают, испепеляют,

Одаряют, как ребенок, победителя они вновь лишают победы.

Но неистовство игрока обмазывает их медом![430]

Харша. Прекрасно!

Сарика (повторяет, не в силах остановиться). …обмазывает их медом! …медом! …медом!

Медхавин. Достаточно, о умнейшая из умнейших!

Харша. Как можно сравнивать кости и эту благородную игру чатурангу? Здесь поле сражения умов, а не страстей и случая.

Махакайя (вздыхая). Любое сражение, противоборство горячит, как хмельной напиток.

Медхавин (всплескивая руками). О, это перл, достойный кшатрия полководца! Бей барабан! Эй, барабан! (Щелкает пальцами, снова оборачиваясь к птице.)

Сарика. Достаточно!.. Достаточно!..

Медхавин. Нет, достопочтеннейшая птица. Достаточно было того, что ты пропела из «Ригведы». А теперь пропой про барабан из «Атхарваведы». (Щелкает пальцами, потом прищелкивает языком.)

Сарика (распевает)

Боевой барабан громобойный лесной

Богатырь покрывающий рыжих коров

Ты стучи дроби дави супостатов

Львиным рыком прорекая победу.[431]

Харша. Но мы, как наш предшественник Ашока, барабанам войны предпочитаем теперь поклонение дхарме.

Махакайя (сокрушенно). Учитель порицал игру в кости…

Харша. А разве мы не порицаем? Что говорит «Артхашастра», мой друг?

Медхавин. Даже раздел, посвященный этому, назван так: «Бедствия, проистекающие от пороков людей».

Харша. И что же там сказано?

Медхавин (торжественно). «Из двух пороков — страсти к игре и страсти к женщинам — первый есть большее зло. Игрок играет беспрестанно, ночью, при светильнике и даже если собственная мать умирает. Если его в случае надобности просят прекратить игру, то он приходит в ярость. Если же кто-нибудь одержим страстью к женщинам, то все же возможно в отдельных случаях, когда такое лицо совершает омовение, одевается или ест, спрашивать его о делах, связанных с религией, и денежных. Далее, женщину можно сделать полезной для государя. Также возможно путем тайных средств устранения или, причинив женщине болезнь, устранить ее или заставить удалиться самой».

Махакайя. Смею ли спросить об этой книге?

Харша. Разумеется. Но сперва надо определить, чей первый ход?

Медхавин. Спросим сиятельный птичий ум. (Обращаясь к птице.) Скажи, а мы растолкуем! Первое слово! Ну! Ну? (Ударяет пальцами одной руки о пальцы другой, и его кольца издают тонкий перезвон. Затем начинает бить кольцами о массивные золотые серьги в своих отвислых ушах.)

Сарика (подпрыгивая и взмахивая крыльями). Крэк! Крэк!

Медхавин (чешет лысую голову). Ты изъясняешься загадочно, сиятельный ум.

Харша (поглаживая густые черные толстые усы). Нет, видно, без костей никак не обойтись.

Приказывает принести кости, их тут же подает слуга, махараджа вынимает из маленькой коробочки, украшенной драгоценностями, кости и, снова поместив их в коробочку, предлагает монаху встряхнуть ее, тот отказывается. Махараджа передает коробочку брахману, но и тот не хочет ее встряхивать, но находит выход: подносит открытую коробочку к клетке и просит попугая вытащить кость, тот косится на него одним глазом и наконец вытаскивает одну кость и роняет ее на поднос, потом другую, — но вторая кость тут же исчезает в его клюве. Все поражены, молча глядят на птицу.

Харша. Милая, что это значит?

Медхавин. Только одно: ответа нам придется ждать долго… Если прямо сейчас не накормить ее обещанными орехами и орхидеями. И чем-нибудь таким из слабительных снадобий.

Харша (морщась). Мой друг, насилие недопустимо.

Медхавин. О, если бы все властители воевали яствами! На поля сражений вывозились бы горы фруктов, риса, изюма, сладостей, пряностей. И гигантские кувшины вина. Хотел бы я стать героем такой битвы!

Харша. Да, победа несомненно была бы за тобой, мой друг… Но мы никак не начнем.

Махакайя. Прежде мы обходились без костей.

Харша. Первый ход в первой игре был предоставлен гостю, — вам, шриман. И дальше мы просто менялись фигурами. Но затем был перерыв в игре, и кто начинал в прошлый раз, я уже не помню, как и вы… Хорошо. Пусть снова будет ваш ход, шриман. Как будто начинается новая кальпа.

Слуга переворачивает доску с расставленными фигурами так, что рубиновые слоны, раджа, его советник и прочие оказываются перед монахом, а изумрудные перед махараджей. Монах устремляет пытливый взгляд на доску, протягивает руку, берет фигурку и делает первый ход колесницей.

Харша (потирая руки). Сразу пустить в дело колесницы?.. Мм… Помню, Шашанка так и поступил в битве при Ганге, в долине царства Маукхариев. Тогда как начинать лучше все-таки конницей, чтобы точно знать, нет ли впереди ям, рвов. Для лошадей они преодолимы, для колесниц — нет. Ям там не было, но колесницы Шашанки вопреки обычаю были запряжены лошадьми низших кровей и быками, тогда как у меня — лошадьми высших кровей. И потому мои пехотинцы сумели выстоять и выдержать этот натиск… А когда вперед устремились мои колесницы, управляемые умелыми и знатными воинами, они посеяли панику и ужас в рядах противника. И воины Шашанки убегали, как зайцы, подтверждая верность имени своего господина! Ведь Шашанка в переводе с их наречия — Заяц…

Медхавин (поднимая палец). Злой и прехитрый, как лисица, Заяц. Вашу сестру, повелитель, он заключил в темницу, убив ее мужа, Маукхарского правителя Грахавармана. И тогда ваш старший брат, бесстрашный Раджьявардхан, ставший уже правителем, стремительно напал во главе конного отряда и освободил сестру, да был подло убит этим Зайцем.

Махакайя. Говорят, он был гонителем последователей нашего учения.

Медхавин (качая головой с хохолком). Но сестру Раджьяшри он не тронул… Она-то и стала наставницей для младшего брата, нашего махараджи Харшавардхана. (С сожалением.)

Харша. Мой ход будет осторожным и простым… (Передвигает изумрудного воина.) Мудрый друг, вы преувеличиваете влияние сестры. Вспомните наши походы во все стороны света. Мы ходили даже в Кашмир и Синд, доходили на востоке до океана…

Медхавин (наклонив голову). И вы стали господином всего Уттарапатха[432]. И стало это вопреки проповедям вашей сестры, а только лишь из милости Величайшего, Ом намах Шивайя! (Воодушевляясь.) Повелителя миров, чей образ подобен дороге в небеса, кто вне пути тьмы и кто умиротворен, чист, постоянен, непостижим посредством мирского знания, самосияющ и неизменен, чей образ обособлен, чист, лучезарен, свободен от иллюзии, является знанием-блаженством, непреходящ по природе, вечное блаженство, исполнен радости по поводу плодов истины и процветания и есть источник славы, чей образ можно представить в категориях видьи, совершенного знания, который отличен от неодушевленных объектов, который есть высочайшая сущность и святейшее из всего, что освящает[433].

Сарика (резко, гортанно). Шивайя!.. Мирров!.. Мирров!

Медхавин. Да, повелитель миров. И смею заметить, наш махараджа никогда не стал бы господином всего Уттарапатха, если бы проповеди сестры сразу достигли его сердца. Заяц гауда[434] уже наследил бы своими кровавыми лапами всюду и здесь, и стал бы вторым Михиракулой[435]. И сбрасывал бы Заяц слонов в пропасти по-прежнему. Разве мог и сам Будда запретить ему это? Если даже древо бодхи Зайцу гауди позволил вырыть и разрубить на мелкие кусочки.

Махакайя. Но сколько он ни копал, пытаясь вырвать все корни древа, они уходили глубже и глубже.

Медхавин (вздергивая горбатый нос). И он выжигал их огнем нещадно!

Махакайя (кивая). И как говорят, даже поливал соком сахарного тростника, чтобы уморить все корни.

Харша (слушая заинтересованно). Не знал этой подробности.

Медхавин. А Будда… Где же был Будда?

Махакайя. Татхагата уже тысячу лет как пребывал и пребывает в ниббане. Но усилия Шашанки были напрасны. Корни бодхи пустили новые ростки. И вот мы видим, как древо на два чжана[436] возвышается над стеной, которой его обнес раджа Магадхи Пурнаварман.

Медхавин. Да. Но неизвестно, взросло бы оно, если бы этот раджа не велел доить тысячу коров и поливать тем млеком корни.

Харша. Заяц действовал, как вепрь.

Махакайя. Вепрь войны.

Харша. Это у персов… Ваш ход, шриман.

Махакайя (делая ход слоном). Мне приходилось бывать в их краях.

Медхавин. Ведь вепрь и послужил причиной смерти Будды! И это знаменательно! Сколько ваш учитель ни заклинал его, а так и не смог заклясть.

Харша. Мой друг, по-моему, ты ошибаешься. Просветленный не был убит. Он сам покинул этот мир. (Смотрит на монаха.)

Махакайя. Да, после трапезы у кузнеца Чунды Татхагата почувствовал сильные боли в животе, и причиной было мясо вепря. Но после этого он еще жил и наставлял учеников.

Медхавин. А мясцо вепря делало свое дело!.. Да и свело его на костер.

Махакайя. Срок оставление мира Татхагата точно предсказал за три месяца. Он это знал и готовился.

Харша (пытливо взирая на монаха). Если он все знал, зачем же ел это мясо?

Махакайя (проводя рукой по лицу). Мне кажется, это еще предстоит узнать.

Харша (светло глядя). В землях персов?

Медхавин. Зачем мерить истину шагами?! Мы же не зайцы и не кабаны! Она уже здесь! Хватайте ее немедленно, как хватает клювом игральные кости мудрейшая птица Сарика!

Харша (косится на брахмана). Тогда скажи. (Делает жест рукой.)

Медхавин (оборачиваясь к клетке). О мудрейшая Сарика! Не молчи! Скажи! (Начинает постукивать костяшками пальцев по столу.)

Сарика переступает с ноги на ногу на свое жердочке, клонит голову вправо, потом влево и вдруг топорщит перья, разевает клюв.

Сарика

Возгласи барабан первогласье

восшуми на хребтине земной сверкая

ты ощерься на вражьи рати

чаще бей барабан ликуя[437].

Медхавин смеется, сверкая длинными черно-карими глазами. Харша смотрит удивленно на птицу, но вдруг спохватывается и грозит брахману пальцем в сияющих кольцах.

Харша. Мой друг, ты схитрил. Зачем барабанил по столу?

Медхавин. О мой господин, махараджа Харшавардхан! Только эта музыка барабана хранит наше царство от посягательств. Только ее звуки отпугивают всех зайцев с острыми зубками и вепрей с алчными глазками. Боевой барабан — лучшая защита.

Харша. «Артхашастра» учит, что есть шесть методов политики. Это мир, война, выжидательное положение, наступление, искание защиты и двойственная политика… Ватавьядхи утверждает, что только два и есть метода: мир и война. Каутилья ему перечит. И он все же тоньше, мудрее. Ибо считает, что мир может быть разным. Например, выжидательным, безразличным или заключением союза, договора. Политика может быть двойственной: то мирной, то военной. Правда, он советует сильному не выжидать, а наступать, хорошенько подготовившись. Но (берет фигуру воина, поднимает ее)… но нам кажется, что лучше… лучше этого не делать. (Передумывает и возвращает воина на место, а выдвигает вперед колесницу.)

Брахман хочет возразить, но махараджа останавливает его жестом.

Харша. Каково основание моего утверждения? Оно в «Артхашастре». Ибо в ней сказано: если государь, стоя на точке зрения применения какого-либо метода, видит, что, придерживаясь такового, он будет в состоянии проявлять деятельность по постройке в своих владениях укреплений, оросительных сооружений, торговых путей, по заселению пустырей и разведению ценных лесов и таких, в которых содержатся слоны, вредить таким же действиям врага, — и действительно применяет этот метод, то будет успех[438].

Медхавин. Ах, ах! Все так, все так! Если бы не один камешек в этой перине!

Харша вопросительно взглядывает на него.

Медхавин. …Вредить таким же действиям врага!

Харша. И впрямь — камень. Так и что же?

Медхавин (теряя терпение). Ну так вы, мой господин, именно этого и не свершаете! А как раз «Артхашастра» гласит, что непричинение вреда врагу в конце концов приводит к поражению. Если муравьи не подтачивают постройку, она и не рухнет. А только увеличится за счет пристроек.

Харша. Мы все-таки люди, а не муравьи. Пусть дома стоят.

Медхавин. Но в них копятся силы врага.

Харша. Мой друг, твои речи так согласны с речами моих советников. Уж не подговаривают ли они тебя? Сколько я тебя просил: будь празден.

Медхавин. Я и стараюсь, мой государь. Но и праздность должна приносить пользу. Верно, мудрейшая? Сарика!

Сарика глядит на брахмана, клацает клювом.

Медхавин. Даже ее клюв звенит мечом! То барабаном, то мечом! Государство должно расширяться, а значит, воевать. Иначе происходит застой, как сказано в нашей «Артхашастре». Уважаемый шрамана, ведь и ваша далекая великая империя воюет?

Махакайя смотрит на брахмана и молча кивает.

Медхавин. Вот чувство истины и не дает покоя вашему слуге, господин.

Махакайя. Или ваше учение?

Медхавин (пронзительно глядит на монаха). Наше учение — учение разума…

Махакайя (берясь за коня). …разрушения и войны.

Медхавин. За которыми следует мир. Таков пульс мира, шрамана Махакайя.

Махакайя. А наше учение — учение только мира. Этого недостает всем.

Харша (внимательно глядя на коня в руке монаха, бормочет). Ашвамедха мира…

Медхавин (вскидывая руки). О неужели моих ушей коснулось божественное слово?!

Махакайя смотрит на него, продолжая держать рубиновых коня и колесницу.

Медхавин. Вы молвили ашвамедха, мой господин?

Харша (немного смутившись и оглаживая толстые черные усы). Да, мой друг…

Медхавин. Как давно сей высокий и чудный обряд не проводился в Пяти Индиях! Все по настоянию другого махараджи, которому нашептывали иноверцы (бросает взгляд на монаха).

Харша. Ашоки?

Медхавин. Да, да, мой повелитель. Он пресек нашу традицию, берущую начало в ведах, как Ганга и Инд берут начало в Гималаях. Он превратил многое в пустыню.

Харша. Его империя процветала.

Медхавин. И быстро пала после его смерти! Как переспелый плод манго на истончившейся ветке. Мудр человек, умеющий всюду найти достойное изучения и из каждой незначительной вещи извлечь полезный для себя урок. А шествие и жертва коня было более чем достойно этого. Но Ашока пренебрег ашвамедхой.

Харша. Ему претили обильные жертвоприношения. Как и мне. К чему было убивать вместе с этим конем, который год бродил всюду, где вздумается, подчиняя царства — а непокорных покорял меч тех, кто следовал за ним неотступно, — убивать и людей и потом козлов, быков, овец числом до полутысячи?.. (Разводит руками.) Зачем? И потом были раджи, свершавшие ашвамедху, ты забыл. Пушьямитра Шунга, Самудрагупта Первый. Но это не спасло их царств. Не спасло… (Качает головой.)

Медхавин. Зато они питали реки нашей мудрости. Да не иссякнут же они вовеки!

Махакайя (все еще держа коня с колесницей). Что это за обряд?

Медхавин. Как? Вы еще не знаете? Сильный государь выбирает лучшего жеребца и пускает его пастись вольно, а за ним следуют слуги и воины, и куда конь придет, правитель той земли должен принять власть.

Махакайя. Чью?

Харша (смеясь). Жеребца!

Медхавин (с возмущением). Махараджи!.. И так он год ходит, щиплет травку. Ну а потом царица натирает его медом и маслом, и жертва свершается.

Махакайя. И Ашока прервал этот обряд?.. И вы, махараджа, держитесь завета Ашоки?

Харша кивает. Тогда Махакайя опускает колесницу на место и кладет рубиновую фигуру раджи на доску.

Харша (с беспокойством). Что вы делаете, шриман?

Махакайя. Даже в игре не смею вам перечить, государь.

Харша. Нет-нет, шриман! Продолжим, прошу вас! Это же только игра! Я принимаю (прикладывает руки к груди) ваш знак признательности, но прошу вас, играйте. Играйте!.. И знаете, что мне пришло в ум? Может быть, эта мысль заставит вас взглянуть на игру по-другому. Вы со своим белым конем ведь тоже как будто свершаете великий обряд? Ашвамедху мира!

Медхавин (маша руками, сверкая глазами). О причина всех причин! Даритель божественного нектара, мудрости и процветания! Лучезарный Трехглазый и многорукий! Ты, от чьей пупочной области происходят земля, стороны света, солнце, луна, бог любви, божества. Ты, Величайший Высший Дух! Не гневайся на эти речения махараджи!

Харша (слегка морщась от возгласов брахмана). Мой друг, не шумите так. Распугаете духов игры.

Медхавин. Махараджа, умоляю вас, возьмите свои слова обратно. Ашвамедху может исполнять только правоверный раджа, а никак не монах-иноверец.

Харша. Ладно, ладно. Хорошо. Пусть это называется по-другому. Ашхва, конь (вскидывая голову и оглядывая монаха, брахмана)… — это будет называться так: хастинмедха[439].

Медхавин и монах глядят на махараджу.

Харша. Я дарю вам, шрамана, слона. На нем вы повезете свои сутры и шастры в Поднебесную, дабы осуществилась бескровная жертва мира. А теперь — играйте.

И когда Махакайя все же сделал ход колесницей, махараджа в ответ двинул своего слона. И Сарика в клетке вдруг прокричала: «Свага!»[440]

Глава 37

И махараджа действительно подарил монаху слона, а еще и Сарику. Но забрать эти дары, а также полученные ранее в других местах, в монастырях и дворцах, решено было на обратном пути. А пока монах, простившись с махараджей, направился к Великому Морю.

…Мы миновали страну Самату с влажными землями, обильными плодами и видели статую Будды из зеленой яшмы; вошли в страну Тамралипти с жаркой погодой и жителями-забияками, которые богаты, благодаря накопленным драгоценностям и редким камням. В стране Карнасуварна до сих пор помнят одного иноверца, который ходил со светильником на голове, заковав живот медью, дабы многие знания не разорвали его плоть. И светильник был всегда зажжен. В ученом споре его одолел монах Будды.

Каких только мудрецов, аскетов, странников не доводилось нам видеть!

А дальше, на берегу океана, мы узрели еще одного, оленного человека Без-имени.

Это случилось после того, как мы повернули на юг и двинулись в сторону далекой Страны Льва, где бывал Фа-сянь, а потом и Джанги, потерявший в битве зуб и срубивший там посох; оставили позади многие страны, это: Уча, Гунъюйто, чьи жители очень рослые и черноликие и богаты раковинами и жемчугами, а также большими темными слонами; Калинга с непроходимыми лесами, Кошала с чернокожими, как Джанги, жителями и монастырем, в котором когда-то жил Нагарджуна; Андхра, населенная дикими и жестокими людьми; Дханакатака с хорошими ремесленниками и монастырями, многие из которых уже заброшены и пусты; Чжулие с болотами и малолюдными землями, по которым снуют ватаги разбойников; Дравида с дикими лесами, но и плодородными землями, полными цветов; Макалута с засоленными почвами, куда привозят много жемчуга с островов, а на юге этой страны у моря Сандаловые горы, где произрастает ароматный белый сандал, который в жаркую пору любят обвивать змеи, потому что сандал хранит прохладу, там же и ароматное дерево карпура растет, из которого добывают белоснежное благовоние под названием «мозги дракона»; и восточнее этих гор иные горы — Поталака с верховым озером и дворцом, в котором пребывал бодисатва Авалокитешвара, и оттуда вытекает река, устремляющаяся к океану; мало кому удается туда попасть, для этого надо переправиться через реку, а она бурлива и многие жизни унесла в океан. Мы обошли эти горы и снова оказались на берегу той реки Авалокитешвары и направились к океану.

Отсюда уже открывался путь в Страну Льва, на великий остров. Берега здесь были обрывисты, как бастионы великой крепости. И вниз сбегали ручьи и речушки. Деревья нависали над бездной, растопыривая корни и кроны в попытке удержаться за землю и воздух. Кричали чайки и другие морские птицы. Пахло водорослями, землей. Было очень жарко. В травах ползали змеи, с деревьев свешивались крупные ядовитые пауки. Монахи уже жалели, что решили и дальше сопровождать нас, несмотря на то что Харша дал нам слуг. Их уныние возросло после того, как паук укусил круглоголового Вишялаварману, — в голову и укусил. И голова его распухла, глаза покраснели, а губы стали бледны, будто он обмакнул их в сметану. «Следуя принципу ахимсы, — бормотал этот монах, — я не посмел убить его, почувствовав, как он ползет по голове… Как же так? Как же так?.. О Будда?»

Ему становилось все хуже. И, как назло, поблизости не было не только города, в котором можно было бы найти лекаря, но и любого жилья. Места эти были ядовиты. Всюду серели солончаки. Из болот поднимались испарения. Наши одежды вымокли. По телу струился пот. Круглоголового Вишялаварману мы усадили на лошадь. Но, пожалуй, его уже нельзя было назвать круглоголовым, голова его больше распухла сбоку, в месте укуса, и походила на какой-то мешок. И нам не встречались люди, ни одного человека. Только птичьи крики иногда вводили нас в заблуждение, и мы с надеждой шли на них, но вскоре разочарованно видели только птиц.

Но наконец мы узрели и человека.

Хайя увидел его первым и указал нам, крикнув, но это было бесполезно, река, что вытекала из горного озера Авалокитешвары, ниспадала здесь к океану с высоты в грохотанье и великом шуме, — шум был столь велик, что казалось, будто тысяча барабанщиков молотят в свои тугие барабаны и тысяча музыкантов неистово дуют в раковины.

Человеческую фигурку мы увидели посреди речных рукавов; река, прежде чем рухнуть в объятия океана, разделялась здесь надвое, как бы раскидывая пенистые длани навстречу безбрежному морскому простору. Как он туда добрался? Это было непостижимо. Лодку могло увлечь в один из рукавов и переломать в падении, только щепки и выплюнула бы река океану. И ошметки человечьего естества. Может, он нам всем мерещился? Ведь над бездной восходили водяные пары, и в жарком воздухе то и дело выгибались яркие радуги. Посреди радуг этот человек и сидел, блестя коричневой спиной и чернея ворохом спутанных волос, падавших на спину, и бородой, прикрывающей грудь. Некоторое время мы не могли оторвать глаз от этого зрелища. Человек не обращал на нас никакого внимания. Да и человек ли это был? Мы уже сомневались. Так неподвижна была его фигурка, словно вырезанная из камня или коричневого дерева… Но деревянную скульптуру мигом сдуло бы вниз. Еще поглазев на сидящего посреди вод, мы свернули налево и пошли вдоль бастиона. Отсюда открывался вид на океан. Он был серо-синий и уже чуть бронзовый в этот час вечернего, подернутого пеленой солнца. Мы шли и нет-нет да оглядывались на фигурку посреди радуг и брызг, все еще сомневаясь в ее реальности. Не рассыпались ли семьдесят две дхармы, объединенные в пять скандх? Вообще человека именно так и можно описать: 72/5. И еще несколько букв. Но у этих дхарм и скандх и вовсе не было никаких букв. Об этом мы все-таки узнали позже, когда повстречали рыбаков.

Да, внезапно внизу на океанском берегу возникла лодка. Это было как видение, насланное океаном. Вдруг прибойная полоса вынесла на песчаный берег большую лодку, и с нее стали выпрыгивать люди в набедренных повязках и вытаскивать ее дальше на песок.

— Видно, где-то поблизости деревня, — сказал я.

Хайя согласился.

Но где она? Тогда Хайя решил спуститься. С ним вызвался идти один из слуг, знавший тамильский язык. Им удалось отыскать то ли человеческую, то ли звериную тропинку, ведущую сквозь заросли к обрыву, а перед ним сворачивающую в незаметный сверху распадок. По нему Хайя со слугой и сошли к океану, и мы вскоре увидели их, шагающих к рыбакам и лодке. Те уже заметили их и, обернувшись, ожидали. Хотя не все, некоторые уже выбирали из лодки свой улов, вытаскивали корзины, полные серебристых рыб. Наконец Хайя со слугой к ним приблизились, и они говорили. В какой-то миг я ощутил странность происходящего. В чем дело? Да просто представилась та расчерченная доска для игры в чатурангу, которой меня выучил махараджа. Уже и раньше что-то подобное воображалось мне — вот когда я думал о пройденных странах и вдруг видел их на огромной этой доске. И сейчас стоящие внизу люди показались фигурками из темного рубина. Да и тот, сидевший над бездной в радугах, тоже ведь был как будто вырезан из рубина. И все люди были таковы. Все, кого довелось повстречать на моем пути. И только мнилось, что они совершают свои ходы хаотично и абы как. На самом деле все подчинялись воле. И было две воли. Одна — темная, другая — светлая. Да, да, все многообразие действий, устремлений, желаний окрашивается либо в светлые тона, либо в темные. И человек может думать, что не участвует ни в какой игре, а живет сам по себе, но на самом деле — подчиняется чьей-то воле, а воля имеет окраску. До определенного момента все воли бесцветны, но рано или поздно они делаются темными или светлыми и притягивают к себе всех участников этой всемирной игры. И я не знаю, аштапада, как называется доска для этой игры, вся земля в чьей власти? Ведь и сам Будда предсказывал уступление. И действительно, много в Пяти Индиях попадалось разрушенных храмов, пустующих монастырей. Целые города и царства заняты иноверцами… Хотя не все иноверцы в основе своей темны. К свету и освобождению здесь ведут аскеты и мудрецы разных вер и учений. Ахимса для многих незыблемый закон. А это, как говорил Кесара, главное.

Конечно, мне виделась великой силой на этой доске сангха, движимая Дхармой, Буддой. И я был одной из фигурок этой игры. Хотя как будто и не играл, а просто шел через пустыни, горы и леса, полные птиц и зверей, слонов… Тут я не выдержал и просмеялся. Слоны в этой игре были важными фигурами.

Мне вспомнилось, что говорил махараджа Харша о моей ашвамедхе, переименовавший ее в хастинмедху, то есть жертвоприношение слона. Там, где пройдет мой слон, должен установиться мир.

Пока подаренный им слон ожидает меня в стойле…

Я подумал о том, как вернусь в Чанъань верхом на слоне, и мечтательно вздохнул. Где Чанъань? А я? Уже на самом краю мира.

Вернулся Хайя со слугой и сказал, что рыбаки действительно говорят только на тамильском.

Что же удалось выяснить?

Деревня тут в самом деле есть. Но не рядом. Рыбакам пришлось причалить, чтобы устранить открывшуюся течь.

— У них нет лекаря?.. — простонал Вишялавармана, держась обеими руками за голову.

— Брат, — отвечал ему Хайя, с участием взглядывая на него и потирая свой крупный нос, — они только рыбаки…

Вишялавармана громко провыл.

— Выслушайте, почтенный шрамана! — не вытерпев, воскликнул смуглый, почти черный слуга.

Но Вишялавармана, не обращая внимания, продолжал стенать.

— Лекаря среди них нет, и деревня далеко, но они посоветовали отыскать хижину какого-то оленного человека, человека без имени, — сказал Хайя.

И Вишялавармана широко открыл глаза и устремил горящий взгляд на него.

Хайя, по своему обыкновению, мотнул головой, словно конь, отгоняющий слепней, и продолжил:

— Обитает он где-то на берегу той реки, которую мы прошли.

— …и мы его видели, — убежденно подхватил я.

— И что он? Что? Лекарь?! — вскричал несчастный Вишялавармана.

— Рыбаки почитают его святым! — снова не удержавшись, крикнул слуга.

— Они сказали, — молвил Хайя, утирая потное лицо большой ладонью, — что этот человек знает все секреты зверей, и птиц, и трав.

— Скорей пойдемте к нему! — крикнул Вишялавармана, безумно кругля воспаленные глаза.

Действительно, только это и оставалось сделать. Так мы и поступили. Развернули лошадь с монахом, я сел на моего верного Бэйхая, а на другого коня сел слуга, знавший тамильский, его звали Халси, и мы поехали назад. Остальные принялись готовить становище к ночлегу. Вообще поехать вместо меня изъявлял желание неугомонный Хайя, хотя он и устал, спускаясь к океану и поднимаясь потом на бастион высокого берега, но я оставил его заниматься обустройством места для ночлега, потому что сам хотел еще раз увидеть того человека. Надо признаться, вид его был необычен, и эта встреча что-то сулила.

Но когда мы подъехали к реке, низвергающейся к океану, то на островке между двух пенящихся речных рукавов никого не увидели. И я снова подумал, что эта фигурка среди радуг просто померещилась…

— Его здесь нет! — в отчаянье крикнул Вишялавармана. — Нет! Нет!..

— Сказали, что он живет где-то на реке, — напомнил слуга Халси.

— На каком берегу? — спросил я. — Мы шли по правому и никакого жилья не заметили. А если на левом, то как туда переправиться?

Течение реки было слишком стремительным. Вода с шумом летела среди берегов с нависающими деревьями, и мокрых валунов, и целых скал. Вишялавармана бережно держал обеими руками свою голову. Махакайя сказал, что все-таки надо поехать снова вдоль реки вверх, может, они проглядели тропинку к жилью этого человека, а заодно смотреть и на противоположный берег и кричать, — вдруг он услышит и откликнется.

Но через некоторое время Вишялавармана отказался ехать дальше, каждый шаг отдавался болью в его голове, и он больше не мог терпеть. Мы оставили его с лошадью под деревьями ашока, с ветвей которого свешивались крупные гроздья красных цветов, а сами поспешили дальше. Мы двигались среди трав и кустов, деревьев, болотистых низин, внимательно оглядываясь, но не видели никакого жилья, а тропинки слуга Халси сразу распознавал как звериные. Хотя, человек… как его назвали рыбаки? Оленный человек без имени, наверное, и пользовался такими вот тропами?.. Уже наступили сумерки. Дальше искать было бессмысленно, и мы повернули назад.

Но когда достигли того места, где оставили нашего больного монаха Вишялаварману, то увидели лишь деревья ашока и привязанную лошадь. Мы стали окликать монаха. Нам отзывалась только река — всё гремела, и плескалась, и как-то ныла. Да еще услышали птицу, когда отошли от реки к лесу. Голос ее был нежен, словно кто-то играл на флейте сяо. Или действительно кто-то играл?

— Что это? — спросил я моего спутника.

Халси взглянул на меня и ответил:

— Кокила. Черная кукушка. Тамилы любят ее, поют о ней песни.

Он слегка улыбнулся.

— Откуда ты знаешь их язык?

— У меня жена родом из Канчипура[441].

Мы вошли в сумрачный лес ашоки. Всюду были эти деревья с коронами красных цветов, которые сейчас казались темно-багровыми, почти черными. Среди деревьев синели какие-то фигуры. Мы пригляделись.

— Олени, — прошептал Халси.

Синие олени поднимали головы и смотрели на нас, а другие продолжали наклонять головы, видимо, за травой. Мы уже хотели уйти отсюда, чтобы не беспокоить их, раз уж они здесь, то людей здесь быть не может. Но вдруг уловили запах дымка… благовоний… И слуга направился все-таки дальше, я за ним. И, пройдя еще какое-то расстояние, мы вышли к хижине у подножия невысокой горы. И остановились. Я кашлянул. Слуга произнес приветствие на тамильском. Ответа не последовало. Тогда я приветствовал неведомого хозяина на пали, а потом на санскрите. И неожиданно в ответ мы услышали знакомый голос:

— О… я здесь… здесь…

Этот голос раньше принадлежал нашему монаху Вишялаварману.

И когда мы заглянули за хижину, то и увидели его на ложе из трав у тлеющих углей.

— Вишялавармана?..

Мы подошли к нему, принялись расспрашивать, но раздался голос:

— Не стоит его беспокоить.

Я уже хорошо знал этот язык, первоначальный язык нашего учения — пали.

Оглянувшись, мы узрели невысокого человека с копной завязанных вверху в узел волос и с такой же копной бороды, и тоже завязанной узлом. Но сперва мы увидели все-таки его нос. У Хайи был крупный нос. Внушителен был нос Джанги. Но этот нос был поистине выдающимся произведением искусства неведомого резчика по дереву ли, по кости. Горбатый, как клюв той птицы, что видел я над водой у острова, где забывают путь домой, — птицы-носорога с костяным наростом на клюве, хотя и без нароста клюв той птицы велик. Он был в одной набедренной повязке. Перекинутого через плечо шнура мы не заметили. Значит, этот человек не принадлежал к трем варнам дваждырожденных. Он дал монаху снадобье и вскрыл нарыв. Голова Вишялаварманы была перевязана. Уже совсем стемнело, и хозяин хижины предложил нам переночевать у него, мы согласились. Но спать пока не ложились, сидели у огня.

Человек Без-имени — так он назвал себя сам, когда мы спросили его: Без-имени — Вина намнах[442] — слушал мой рассказ о путешествии из Поднебесной. И, узнав, откуда я, тоже назвал меня Облаком, но на свой манер, не так, как Кесара, Джалада, а — Мегха.

Закончив, я спросил, почему его называют оленным человеком и почему он не хочет носить имя.

Вина намнах ответил не сразу. Щуря крупные черные миндалевидные глаза на красные, как цветы ашоки, угли, он помешивал их палочкой и молчал. Потом перевел взгляд на меня.

— Разве шрамана никогда не слышал о тех, кто живет, как олень, ходит за стадом, во всем им подражая, спит на траве и даже ест с земли ртом, а не поднося пищу руками?

Я признался, что слышал, но никак не мог понять, зачем это делается? Что это дает?

— Что это дает? — задумчиво переспросил он и коротко ответил: — Мокшу.

Я тут же спросил, как олень может достичь ниббаны, — а мокша и ниббана по сути одно и то же. Ведь человек, наоборот, прикладывает все усилия, чтобы не переродиться каким-нибудь существом, собакой или тем же оленем.

— Олень-человек это не олень, — отвечал Вина намнах, — но и не человек.

Все замолчали, слушая потрескиванье углей и лесные шорохи да отдаленное пение реки, падающей к океану.

— Но мокши я не достиг, — наконец произнес Вина намнах. — Мне мешала музыка.

Мы смотрели на его горбоносое лицо, озаренное отсветами пылающих углей.

— Музыка? — удивленно спросил я.

Но ничего больше услышать от этого человека мы не смогли. Он отвечал нехотя и односложно, хотя моя реплика о музыканте Поднебесной Рамтише и музыкальной Палате Юэфу его, видимо, заинтересовала, но все же он промолчал. И тогда я прекратил расспросы и сделал знак Хайе остановиться. Позже, улучив мгновение, я ему объяснил, что этот человек Вина намнах уже слишком устал от слов, ведь он отшельник и надо уважать его выбор.

Спать на воздухе в этих краях было невозможно, донимали кровососы. Но Вина намнах набросал травы на угли и гнилушки, и дым разогнал жужжащих тварей. Мы смогли поспать, разместившись возле очага. В хижине было слишком тесно, там помещалась только одна постель из трав и еще крошечный очаг, а также випанчи.

Рано утром, открыв глаза и привстав, я увидел, что лес тонет в тумане… или это был дым? Очаг все еще пышел углями, и дым от него густо валил. Видимо, Вина намнах подбрасывал хворост и травы все время.

Когда я поднялся и отошел в сторону, чтобы справить нужду, то увидел, что все и впрямь застилал туман, наплывавший от реки. И тут я услышал чистый мелодичный пересвист и подумал сразу о нашей флейте сяо, а потом о местной кукушке… Но, пойдя на эти звуки, вскоре различил среди деревьев, окутанных туманом, — так что казалось, будто красные короны цветов венчают фигуры в белом, — увидел низкорослых оленей, а потом и человека. Звуки издавал он. И что же? Олени ему отвечали. Они нежно хоркали. Это был несомненно Вина намнах, хотя лица его я не рассмотрел и уже хотел вернуться к хижине, как вдруг он меня окликнул:

— Мегха!

Я остановился и обернулся. Вина намнах в сером скрипучем одеянии из бересты, с громоздкими узлами волос на голове и бороде приблизился ко мне. Волосы его были сыры, видимо, после купания.

— Вишну, Великий океан сознания, да благоволит тебе! — приветствовал он, складывая ладони перед грудью.

То же сделал и я.

— И океану просил предать его пепел ваш монах, — добавил Вина намнах.

Я взглянул на него.

— На исходе ночи он ушел за черту, — сказал Вина намнах. — Вы пришли слишком поздно. Но, по крайней мере, я смог подарить ему улыбку в конце этого существования.

И действительно, когда мы вернулись к его жилью и увидели слугу Халси, молящегося у травяной постели, и Вишялаварману — на его лице стыла улыбка…

Погребальный костер мы соорудили и зажгли после всех молитв и жертвоприношений цветами на берегу реки Авалокитешвары и собранный пепел, в который обратилась плоть тихого круглоголового добряка Вишялаварманы, на пальмовых листьях пустили по течению. Река Авалокитешвары быстро донесет его до океана. Вина намнах, услышав, как я называю эту реку, спросил, почему я так ее называю, ведь у реки другое имя? Я объяснил. Он попросил поведать о Авалокитешваре. И я все рассказал, не забыв сообщить, что по-китайски имя звучит так: Гуаньшиинь, что означает Созерцающий Звуки Мира. Хотя в Индии это имя такое: Господь, Внимающий Миру. Но в Поднебесную пришло самое древнее имя: Аволокитесвара, а оно означает — Внимающий Звукам Мира. В Поднебесной оно превратилось в Созерцающую Звуки Мира, ведь бодисатва почитается в женском воплощении.

— Значит, неспроста именно здесь я поселился, — заметил Вина намнах.

После погребения мы все пришли к его хижине. Слуги приготовили рис с оливковым маслом, а Вина намнах ушел в лес и вскоре вернулся с корзиной тамариндовых плодов, кисло-сладких, вкусом напоминающих финики или курагу. Здесь были все, кроме одного слуги, оставшегося с лошадьми и верблюдом Золотые Уши на месте нашей прежней стоянки.

Мы говорили о монахе Вишялавармане, его сухощавый товарищ с глубоко запавшими глазами по имени Синхавармана вспоминал разные случаи из его жизни в монастыре. Затем мы снова читали мантры.

Мантру пустоты: «Ом Шуньята Джняна Ваджра Свабхава Тмако ’Хам».

Мантру отсутствия сути: «Ом Свабхава Шуддха: Сарва Дхарма: Свабхава Шуддхо ’Хам».

В самом деле, «По природе пусты все дхармы, по природе пуст я сам…»

Синхавармана обратился к хозяину с просьбой:

— О вас говорят, что вы музыкант. Не могли бы почтить шрамана Вишялаварману погребальной песнью.

— Но я слышал, ваш учитель порицал музыку и музыкантов, — возразил Вина намнах.

— Да, но в одном из прошлых перерождений Татхагата был великим музыкантом, — напомнил Хайя.

И он поведал джатаку о Гуттиле.

Татхагате в далекие времена довелось возродиться в семье музыканта в Варанаси. Он вырос и овладел искусством игры на многих инструментах. Слава о нем разнеслась по всем Пяти Индиям. А родители его ослепли, и Гуттила решил не жениться, а посвятить жизнь заботе о стариках.

Тем временем купцы из Варанаси отправились по своим делам в город Уджени и захотели послушать тамошнего лучшего музыканта Мусилу. Но когда тот, настроив ви́ну, принялся играть, подумали, что скрипят циновки. Мусила спросил, почему они так пренебрежительны к его игре? Те отвечали: разве ты играл? А не скрипел циновками? Или просто настраивал ви́ну? В Варанаси есть музыкант Гуттила, так твоя игра в сравнении с его — скрип циновок и бормотание женщины над люлькой. Тогда Мусила вернул им деньги и попросил взять его с собой в Варанаси. Купцы так и сделали. В Варанаси Мусила тут же пошел в дом Гуттилы, увидев великолепную ви́ну на стене, снял ее и заиграл. Слепые родители бодисатвы сказали, что, видно, мыши грызут струны, надо прогнать их. И Мусила отвечал, что это он играл. Объяснив, кто он и откуда, он просился в ученики к их сыну, и те уговорили бодисатву, хотя тому и не понравился этот пришелец, но уговорам родителей он поддался. И Мусила выучился игре у бодисатвы и захотел играть в царском дворце. Бодисатва передал его прошение радже, и тот согласился, но определил только половину жалованья. Мусила обиделся и настоял на музыкальном поединке во дворце. И что же случилось? Бодисатва был уже стар, пальцы плохо слушались его, дыхание было прерывисто. Но Индра во сне велел ему не бояться, а поочередно обрывать струны на ви́не и продолжать игру.

— И-го-хо-го-хо! — по своему обыкновению, заржал-засмеялся Хайя так, что я сдвинул брови и поднял руку, призывая его не забываться, и он сразу оборвал смех, как струну на ви́не бодисатвы.

О чем и был его дальнейший рассказ.

Когда народ собрался у дворца, вышли на ступени оба музыканта и уселись, и заиграли поочередно одну и ту же вещь. Это было прекрасно. Но вот бодисатва внезапно обрывает одну струну — но играет как ни в чем не бывало; потом вторую, третью — и так все струны. Мусила пытается делать то же самое, но музыка его все хуже и хуже, тогда как музыка Гуттилы оставалась прежней. Но когда на ви́не не осталось ни одной струны, Гуттила на одном деревянном грифе так заиграл, что вся площадь погрузилась в совершенное молчание, даже дети затихли и собаки не смели подавать голос.

Хайя умолк. Лицо Вина намнах по мере рассказа становилось все внимательнее, а под конец крупные черные его глаза засветились, и он приложил ладонь к груди и сказал, что история и впрямь чудесная, но после нее разве посмеет он взять в руки ви́ну?

И как мы ни просили, он не соглашался.

Глава 38

На следующий день мы хотели продолжить обряд поминовения на этом же месте и потому остались здесь еще на одну ночь. Мы должны были своими молитвами помочь ушедшему обрести лучшее перерождение. Конечно, это можно было свершать и в пути, что мы потом и делали, — но всех нас привлекала личность оленного человека Без-имени и мы еще хотели побыть рядом с ним, чувствуя и видя, что неспроста те рыбаки называли его святым.

И все же наши ожидания оправдались. Долгое одиночество и безмолвие уже было нарушено. И за эти три дня Вина намнах немного привык к такому многолюдию… Началось с того, что он спросил у меня о музыканте из Поднебесной, и я ему поведал историю Рамтиша; а потом припомнил все, что знал о нашей музыке: о «Ши»[443] — книге с древними песнями и одами и погребальными гимнами, и даже воспроизвел начало одной песни:

Согласие слышу я в криках оленей,

Что сочные травы на поле едят.

Прекрасных гостей я сегодня встречаю —

На гуцине играют, и шэны звучат…[444] —

что, конечно, сразу понравилось оленному человеку; нельзя было не упомянуть Кун-цзы, который однажды услышал игру Шао и три месяца не чувствовал вкуса мяса, и он же изрек, что образование следует начинать с поэзии, упрочивать его церемониями, а завершать музыкой; музыка — есть источник радости, так говорил мудрец Сюань-цзы; не могла не прийтись по сердцу оленному человеку притча Чжуан Чжоу о том, как Плотник Счастливый, прежде чем вырезать раму для колоколов, постился три дня и перестал думать о награде, постился пять дней и прекратил думать о похвалах, а когда постился еще семь дней, вовсе забыл себя и все окружающее, даже и царский двор, где ждали раму для колоколов, и только после этого отправился в лес, присматриваясь к деревьям, ощупывая их и прислушиваясь к ним, пока не узрел раму; а также притча о флейте неба: о ней вопрошал Яньчэн Цзыю, Странник Красоты Совершенной, у Наньго Цзыци, Владеющего Своими Чувствами, из Южного предместья, и тот отвечал, что, услышав флейту человека, нельзя еще знать флейту земли, а услышав ее, — флейту неба; флейта человека — дырочки в бамбуке, флейта земли — ущелья, пещеры, лесные лабиринты, а флейта высшая — пещерные небеса, дун тянь, и если флейта бамбуковая оживает в дыхании человека, а флейта земли — в порывах ветра, то флейта неба звучит сама по себе.

Вина намнах вздернул свой нос-клюв, как будто намеревался расколоть мне лоб, чтобы сразу схватить все, что я не сказал, точнее, не смог выразить. Глаза его вспыхнули.

— Где он сейчас? — все-таки сдерживаясь, спросил он.

— Наньго Цзыци?.. — переспросил я. — Или Чжуан Чжоу?

— Они все, — ответил Вина намнах, блестя огромными глазами.

Его глаза в сумерках громоздились так же, как и его нос. Поистине, лицо его было необыкновенно и совсем не подходило для оленного человека. Ничего оленьего в нем не было.

Я отвечал, что уж семьсот лет как они покинули Поднебесную.

— Это, — сказал Вина намнах, глубоко вздохнув, так что темная волна его бороды вздынулась словно при сильном порыве ветра, — великие люди.

Помолчав, он добавил, что когда-то отправился на поиски таких учителей.

И за этим последовал его рассказ:

— С детства я рос среди актеров и музыкантов на острове, в Стране Льва. Мой дед был музыкант, с одинаковой виртуозностью игравший на тале, ванши, и випанчи, и даже на мриданге[445]. Слушать его приглашали раджи. Конечно, с младых лет я уже умел играть на них же и под руководством деда Махасами познавал музыкальную грамоту. И мне хотелось знать что-то еще… Все-таки дед Махасами уделял больше внимания самой игре, а не рассуждениям о музыке, звуке: «Достаточно тебе выучить гимны вед, „Самаведы“, и знать, что боги упросили прародителя Брахму создать такую забаву, которая была бы доступна и шудрам. И тогда Брахма сотворил пятую веду, открытую для всех варн: и брахманов, и кшатриев, и вайшьев, и шудр. Это была натья, драма. И как же Брахма это сотворил? Очень просто, мой внук: взял помыслы „Ригведы“, музыку „Самаведы“, напряженное действо „Яджурведы“ и учение о раса из „Атхарваведы“. Что такое раса, надеюсь, ты не запамятовал? Вкус и отзвук. Верно! Нам, шудрам, воспрещается изучать четыре веды, зато мы получили пятую — драму, а в ней — музыку. Так постигай ее всем сердцем».

Но мне этого стало мало. На одном празднике после игры нас, музыкантов, пригласил хозяин дома к столу, отведать угощения. Там были только мы, музыканты. Но вышли и хозяйская жена и три дочери. Они разбросали всюду цветы. Эти дочери были прекрасны, как апсары. Но они тут же ушли… И я понял, что мы, музыканты, обречены лишь услаждать тех, кто находится на других ступенях. Без музыки нас перестают замечать. Шудры? Дело в этом? Но известны раджи-шудры. И к ним отношение совсем другое. Основатель великого царства Маурьев Чандрагупта был шудра.

Как же шудра мог добиться уважения? Пусть и не такого, как Чандрагупта… Стать воином?

Когда я заикнулся об этом, дед Махасами попросил привести нашего пса с разноцветными глазами и веселыми ушами в черно-белых пятнах, пес махал хвостом и норовил ухватить дедову бороду: когда они играли, дед позволял ему это, и тот с удивительной деликатностью зажимал его бороду пастью и тихонько дергал; но сейчас Махасами прикрикнул на него, и пес присмирел; затем дед взял ви́ну и, передав ее мне, велел ударить пса, и не понарошку, а изо всех сил, чтобы убить его. «Но это же наш верный друг… — пробормотал я. — И… это твоя любимая ви́на…» — «А ты что думаешь, став воином, будешь разбивать только музыкальные инструменты и собачьи головы? А не целые города и головы людей, как мужчин, так и женщин, а еще и стариков с детьми?»

Урок деда Махасами был усвоен сразу.

Далее он сказал, что если я хочу действительно чего-то добиться в этой жизни, то должен играть. «Просто играть?!» — воскликнул я. Дед усмехнулся, погладив свою белую бороду, и попросил вспомнить Нараду.

Нарада… да… Вы о нем ничего не слышали?

Это великий музыкант. И вот его путь.

Однажды сошлись боги на празднество, и первые среди них Вишну с Лакшми. И явились туда многие музыканты, чтобы услаждать их слух. Но когда заиграл на випанчи несравненный Тумбуру, заиграл и запел, глаза богинь и богов раскрылись, словно лотосы поутру. Будто только сейчас и взошло солнце. И все возгласили, что победа за Тумбуру.

Нарада закручинился и даже посмел проклясть Лакшми, за то, что она так восхищалась игрой и пением Тумбуру. Правда, потом он взял свое проклятие назад. А Вишну ему молвил, что радостно ему, когда прославляют его имя такие, как Тумбуру, овладевший искусством пения и игры, а тебе следует еще постигнуть искусство пения, знание ладов и ритмов. Нарада спросил, как ему это свершить? И Вишну посоветовал пойти отыскать Друга песни.

Нарада отправился на поиски. И вот дорога привела его к великой горе Манасоттара. «Здесь ли живет Друг песни?» — спросил он у апсары, собиравшей у подножия горы цветы. Апсара отвечала уклончиво. И тогда Нарада снял со спины свою ви́ну и сыграл «Мегха-рагу». А ведь апсары это облакини. И эта дочь облаков тут же подпрыгнула и, смеясь, закружилась над цветами. Но сразу и опустилась и сказала, что музыкант он хороший, но не такой, чтобы вознес ее своей музыкой до облаков. Нарада молвил, что за тем он и пришел, чтобы научиться… И она указала ему путь среди деревьев и скал к Другу песни. Что же он увидел, поднявшись? Толпу киннаров с лошадиными головами, гадхарвов в перьях, апсар и якшей, внимавших… внимавших сове! Оторопев, он застыл, стал слушать… Сова учила толпу этих существ петь и играть. «Где же Друг песни?» — спросил Нарада у ближайшего киннара. Тот тряхнул лошадиной головой и указал на сову. «Да, это я! — вдруг возгласила сова. — А тебе чего надобно?» И Нарада все рассказал. Он совершил столько аскетических подвигов, столько познал всего, и освоил музыкальное искусство, и принес множество жертв, а Лакшми признала победителем не его, а другого. И сам Вишну послал его сюда. Друг песни ответил так: «Мало быть аскетом, мало быть мудрецом. Внимай Другу песни!» И Нарада начал учиться на горе Манасоттара в окружении апсар и киннаров. И постигал науку Друга песни он тысячи божественных дней. А вы, конечно, помните, что один такой день равен триста двадцати миллионам земных лет. Нарада многое познал и освоил и в игре на випанчи, и в пении, научился различать все тоны. И все слушавшие его гандхарвы, киннары, апсары ликовали и рукоплескали. Нарада поклонился Другу песни, за все благодарил и отправился к дому Тумбуру, чтобы победить его. Но перед домом великого музыканта он повстречал множество калек, мужчин и женщин, у кого-то была одна нога, у других один глаз, а второй вырван, третьи без носа или уха. «Что это с вами стряслось? — спросил он. — Кто вы такие? Кто вас покалечил?» И тогда они ему отвечали: «Ты!.. Мы — раги и рагини. И ты, ты неверно поешь и играешь, калеча нас. Как запоет и заиграет Тумбуру, мы вновь обретаем недостающие члены, но тут же поешь и играешь ты, уродуя нас!» Нарада смутился и тут же повернул. Он отправился на белый остров к Вишну и взмолился. Тот обещал в следующей, третьей юге[446] возродиться Кришной и помочь ему. А пока учись!

Нарада ходил со своей ви́ной по всем мирам. Побывал у Варуны, спускался в подземье Ямы, поднимался на Кайлас к Кубере, представал пред Шивой и восходил к Ваю, дабы бог ветров даровал ему силу веяния солнечного, лунного и звездного, а не только земного. В царстве Брахмы пропел он хвалу великим музыкантам гандхарвам Хаха и Хуху. Сам Брахма оказал ему почести.

Тогда обрадованный Нарада вернулся к дому Тумбуру. Но только хотел войти, как заметил дев необыкновенной красы, они изящно кружились, позванивая браслетами на руках и ногах. И вдруг он осознал, что это были свары — семь основных ступеней звукоряда. И они танцевали вокруг дома Тумбуру!.. Нарада устыдился и быстро ушел.

И наконец в мире явился Кришна. Нарада пришел к нему и, поклонившись, напомнил об обещании. Кришна все вспомнил и поручил своей супруге Джамбавати обучить Нараду пению и игре на ви́не, а также — тут он лукаво взглянул на Нараду, давая понять, что он знает и помнит очень многое, — так исполнять «Мега-рагху», чтобы апсары тут же взлетали к облакам.

В учении прошел год.

После этого Кришна отправил его продолжать учение у супруги Сати. Еще год миновал. И Кришна велел ему идти к Рукмини. Когда Нарада там заиграл, служанки рассмеялись и воскликнули, что он совсем не знает свар! И у Рукмини он провел два года. И лишь тогда Кришна вызвал его к себе и уже сам наставлял в игре и пении. И только после этого случилось то, чего Нарада добивался: он стал настоящим музыкантом и певцом, умевшим забывать себя и растворяться в звуке.

Но теперь у него пропало всякое желание соперничать с Тумбуру или с кем бы то ни было.

Я сказал деду, что готов следовать по пути музыки, но для этого мне уже пора оставить дом и пуститься странствовать. «По острову?» — спросил дед. И я ответил, что в Индию. Ведь и Нарада там ходил, и оттуда все учения, там предаются аскезе тысячи мудрецов. Дед не хотел меня отпускать, но в конце концов согласился, дал денег, и с купцами я отплыл к Индии.

Мне довелось на западном побережье стать дворцовым музыкантом в царстве Конканапура, знаменитого своей рощей тала, чьи листья глянцевиты и прочны, и нет лучшего материала для письма. Но музыкантом я там стал не ради каких-то писаний на листьях и не ради денег. Глава дворцовых музыкантов Даруварман был весьма учен и мог свободно бывать в дворцовой библиотеке. Оценив мою игру, он согласился учить меня санскриту и брал для меня манускрипты из библиотеки. Ведь я, шудра, не смел читать веды. А я их прочел. Прежде всего «Самаведу», затем «Натьяшастру», «Матсья-пурану», «Гиталанкару», то есть «Сочинение о красотах музыки», в коем сказано, что музыкальное искусство способно укрощать, как стрекало, даже слонов, обезумевших в течке. И сказано, что музыка уничтожает страдания и скорбь во всем мире и даже в несчастье дарует счастье.

Да, почтенные монахи, это то, как я слышал, чему посвятил всю свою жизнь Гаутама Шакьямуни, и Махавира Джина, и многие другие учители. А музыка дает еще больше. В жизни четыре цели: благочестие, богатство, наслаждения и освобождение. И всего этого можно достичь, следуя путем музыки. Так учила эта книга. Пой и играй пред наставниками, и богами, и дваждырожденными — и будет даровано благочестие. Пой и играй пред царями — будет богатство. Пой и играй красавицам — и они покорятся даже певцу и музыканту с таким носом, как у меня. А в свободной импровизации уже есть семена свободы.

И действительно, дочь Дарувармана мой нос не смущал, как и то, что я шудра. Шригалика любила слушать мою музыку в саду с подружками. Но когда ее отец увидел нас вдвоем вечером в том же саду, он тут же рассчитал меня и прогнал.

Да, в той книге и в других ничего не говорилось о преодолении с помощью музыки варн. Хотя ведь и Даруварман был шудра, сумевший многого достичь и взять в жены женщину из варны вайшьев. Но есть два рода шудр. Одни становятся и торговцами, земледельцами, воинами, а другие — слуги, лекари, музыканты, актеры…

Покинув город, я наткнулся на оленных людей. Они выслушали меня и сказали, что город с его богатствами, удовольствиями — пучина порабощения. На самом деле все эти брахманы, и вайшьи, и кшатрии, и шудры — советники раджи, сам раджа, полководцы, ученые, поэты — все, все они рабы этого человечьего океана. А есть океан другой — океан лесов и птиц, стрекоз и оленей. И только и надо в нем однажды раствориться.

Так я стал оленным человеком без имени. Ведь имя — главный признак человека. И мы углубились в леса, следуя за оленями, подражая им, учась их языку. И олени нам доверяли. Когда погибла одна наша женщина, только что родившая ребенка, мы поднесли его оленихе, тоже только что разродившейся. И она это позволила и потом давала нашим женщинам молока, чтобы они кормили малютку.

Мы бродили по горным пастбищам, укрывались под пологом леса от дождей, окунались в воды озер и рек, питаясь плодами, растениями, кореньями…

Нашли мы свободу?

Часто мы мучились от голода, нас донимали насекомые и болезни, палило солнце, и наши стопы морщинились и бледнели от воды; то и дело на стадо нападали хищники, тигр или леопард, волки; однажды мы отбивали олененка от питона, но он так и умер, задохнувшись, и лучше бы стал уж пищей той громадной змеи.

Но оленные люди говорили мне, что они счастливы и свободны…

Верить ли им? Я не знал. Сам-то я не чувствовал себя освобожденным. Меня неволила и звала музыка. И когда я слышал кокилу или видел сову, то сразу думал о флейте и о Друге песни. Да и олени были музыкальны. И за это я благодарен им. Они умеют необыкновенно чисто свистеть. И я освоил этот свист. Правда, обычно они издают свист в случае опасности. Но он может звучать и призывно. И теперь, когда я хочу вновь оказаться среди оленей, собираю их особым свистом.

Так мы переходили по лесам, горным пастбищам, умирая, потому что были очень ослаблены. В какой-нибудь чащобе сгинул бы и я. Но судьба повернулась иначе.

Однажды, уже достигнув этого, восточного побережья, мы услышали пение. Ничему подобному внимать прежде мне не приходилось. Оставив мое… стадо, я тихо прокрался к источнику пения, раздвинул листву и узрел голого, сморщенного лысого человека, сидевшего на скале. Он был похож на обезьяну. Но это он и был источником пения. У меня закружилась голова. Может, это сам Нарада возродился в столь жалком обличье? На его голос летели пчелы, я это видел. Они вились в столбе его пения. И этот столб сверкал серебром крыльев, а пчелы казались капельками меда. И я вышел из зарослей, исхудавший полуолень-получеловек, приблизился к скале и, встав на колени, склонил голову и вытянул руки со сложенными ладонями. Но он пел, словно не замечая меня. И тогда я поднялся и полез вверх. Меня охватило безумное желание стать шмелем… Камень выскользнул из-под моей ноги, и я рухнул вниз…

Я потерял сознание. И сколько пребывал в таком состоянии, не ведаю. Меня принесли к себе отшельники. Открыв глаза, я увидел совсем других людей. Это были йогины нада, йогины звука. И тот человек, певший на скале, оказался наставником.

Когда за мной пришли мои оленные люди, я попросил одного йогина сказать, что оставляю их и остаюсь здесь. «Почему ты думаешь, что мы примем тебя?» — удивился он. А я в ответ просто издал округлый чистый прекрасный свист оленя. Йогин позвал наставника. Тот тоже послушал и беззубо широко улыбнулся.

Мои оленные люди, опечаленные, ушли дальше. «Он попал в ловушку!» — крикнул на прощанье один из них.

Но именно этого я и хотел, искал — йогу звука.

Артхапати, тот лысый большеротый человек стал и моим наставником.

Он объяснил, что у каждого из нас есть артерия сушумна, она — канал для праны. Пранаяма — метод дыхания и задержания дыхания. Надо следить, как по ней поднимается воздух, мысленно произнося ом, — так достигается обособление. А заткнув большими пальцами уши, можно услышать звук в середине сердца и затем акаши. Погрузившись в акашу, можно взойти к не-звуку непроявленного Брахмана. И так обретается свобода и знание всех звуков.

Но это на словах все легко и просто.

На самом деле для овладения этим искусством требуются месяцы и месяцы упорных медитаций.

Умение различать оттенки речи, песни, звучания предметов; умение слышать звук мыслей, видеть звук.

Путь звука должен привести к самому началу всего. Ведь в самом начале было дыхание, а дыхание — уже звук, и звук превращается в слово.

И сами боги возникают из звука: Брахма, Вишну, Махешвара.

Первые люди, люди древности только пели. Они не знали слов, но умели произносить звуки. И окраска того или иного звука одного сообщала другим что-то.

Надо было стать слухом и двинуться в акаше в те времена, чтобы познать песни древних людей, чистые и прекрасные, как звезды, как ветер.

Но акаша, ее звучание недоступно обычному слуху. Звук ее не проявлен.

Огонь в человеке, соединяясь с праной, может дать высший звук — нада. И его следует удержать.

Удержи ветер!

И он увлечет тебя в непроявленное, к древним песням. Или к песням будущего.

Ведь время звучит, как акаша. Необходимо лишь настроить свой слух. И дыхание, чтобы овладеть ветром. Его надо уметь останавливать, и это называется кевала-кумбхака. Так обретается власть в трех мирах, способность подниматься в воздух и прозревать будущее и даже проникать туда.

Первослог ом должен предстать птицей, одно крыло которой звук «а», второе «м», а тело — средний звук «у»[447].

И вскоре звуки будут внутри, и ничто снаружи не проникнет, чтобы нарушить их. И тогда наступит турия. Сначала звуки будут грубы, как шум океана, потом, как грохот барабана, но затем истончатся, превратившись в звуки ви́ны, флейты, пчелы.

И произойдет единение с Парабрахманом[448], и тело станет как дерево посреди звучащей Вселенной.

После долгих упражнений под водительством Артхапати моему слуху однажды открылось древнее время. Я услышал песни древних людей.

И мне захотелось услышать первое слово. Ведь когда-то оно было произнесено. «Это пробужденное сознание, — сказал Артхапати. — Стремление к выражению себя. Тут-то и возникает речь. Точнее, пока только образ слова. И он уже звучит в сознании. Но когда это пробуждение и стремление выльется в звучащее слово, будет ли оно чистым и точным?» Помолчав, Артхапати спросил, что я могу ответить?

И я ответил, что думаю о точности и чистоте сказанного им. И он улыбнулся. И сказал, что когда я не буду так думать, а просто сумею раствориться в сказанном, то все пойму.

И на этом прекратилось мое обучение у Артхапати, ибо он умер. Или превратился в звук и устремился в акаше к будущему перерождению? Я не знаю. Дальнейшее пребывание у йогинов звука стало тяготить меня… Почему? Я снова испытывал неодолимое желание играть на ви́не. А все йогины давно преодолели этот искус и если и играли, то на воображаемых инструментах. Я же уходил подальше, доставал вырезанную из бамбука флейту и тихонько играл, пока один из них не наткнулся на меня… Это вызвало насмешки и порицания.

И я покинул ту обитель и вернулся к людям, в царство Дравиды, в многохлебную столицу его Канчипуру. И моя музыка приносила мне деньги и признание. Я чувствовал великую благодарность Артхапати, у которого научился многому: видеть цвет звуков, слышать древние песни — те песни я и перекладывал на музыку, и она завораживала брахманов и кшатриев, вайшьев и шудр, всех. Тамильский язык певуч, как написано в тамильском трактате Ирайянара «Музыкальная грамматика», тамильский язык трех разновидностей: естественный, или язык поэзии, музыкальный и грамматический. И есть книги, сочетающие все три. И поэзия такова, что она наполняет музыкой читающего. То, что в поэме не читается, должно петься. Чем древнее тексты, тем меньше там слов, а больше пения и игры. И тамошние поэты приходили ко мне с просьбой насытить их сердца древней музыкой, чтобы потом они могли выразить это в слове. Один из них хотел отдать за меня свою сестру, несмотря на то что она и он, они были вайшьями. Но более того: в меня влюбилась дочь кшатрия, военачальника.

Я мог торжествовать. Мой дом был полной чашей, вокруг зеленел тенистый сад с цветами.

Однажды на празднестве, когда дворцовые музыканты, уже под моим управлением, исполняли торжественную музыку, а певцы и певицы пели, чаруя толпу в нарядных одеяниях, украшенную цветами, я заметил среди людей берестяные одежды и встретился взглядом с лесными глазами… В глазах этого человека, пришельца, читалась насмешка. И в то же время они были необыкновенно ясны. Мне доводилось заглядывать в непроходимых горных чащобах в каменные чаши родников, в которых никогда не отражалось ни одно человеческое лицо, а только глаза зверей, пугливых ланей и свирепых тигров, и ночами — звезды. Эти глаза были таковы. В перерыве я послал слугу, чтобы он удержал этого человека и привел его ко мне. Тот так и поступил. И едва закончилась наша игра, я сошел с помоста и приблизился к беседке среди сандаловых деревьев, под которыми сидел этот человек, а возле него был мой слуга. Я тут же отпустил слугу и посмотрел на пришельца внимательно, уже узнавая его. Это был один из учеников Артхапати, только уже состарившийся, но не утративший ясность глаз.

«Ты… узнаешь меня?» — тихо спросил я. Он кивнул. Я начал расспрашивать об обители, йогинах… и замолчал.

Он возвел на меня лесные глаза и сказал: «Ты же не об этом хочешь спросить?»

Я смотрел на него, не зная, что сказать, и чувствуя, что всему происходящему противится мое сознание. Зачем я его позвал? Что я хочу узнать?

«Ты явился из лесных чащ, наполненных иными звуками, — наконец произнес я. — Слух твой чист. Что ты скажешь об услышанном сегодня на празднике?» — «Ладная была музыка. Она нравится всем…» — «А тебе?» — тут же спросил я. Он снова усмехнулся, как давеча: «Ты забыл поучение наставника». — «Какое?» — против воли спросил я, предугадывая ужасные последствия этих вопросов, этой встречи. «Лишь музыка может сказать правду, — тихо проговорил он. — Но словами ее не передать». — «Как же соединить одно с другим? — сразу подхватил я. — Ты это уразумел в лесу?» Он отрицательно покачал головой. «Поэтому мы и не играем, — молвил он. — И не берем за свое неумение денег». Он встал, собираясь уходить.

«Тебя прислали они?» — спросил я. Уже уходя, он приостановился и, не оглядываясь, сказал: «Артхапати…»

Больше я от него ничего не услышал. Но на самом деле услышал больше, чем хотел… И я снова оставил город и долго искал подходящее место, пока не пришел сюда.

— Зачем? — бесцеремонно спросил Хайя.

Человек Без-имени повел в его сторону своим большим горбатым носом, словно принюхиваясь, и ничего не ответил.

Мы легли спать. А утром оленного человека нигде не было, ни в хижине, ни поблизости в лесу. Только олени разбегались от наших криков. Я пенял Хайе, порицал его за вечную несдержанность, но он отвечал, что лишь облек в звучащее слово мысль, которая явно была у всех на уме.

— Но не у меня, — сказал я.

Некоторое время мы ждали, но оленный человек так и не появился. Мы еще надеялись увидеть его на реке, снова на том островке, разделяющем реку Авалокитешвары надвое, прежде чем она обрушит свои воды к океану, но ни его, ни коротких влажно-горячих ярких радуг не узрели. Солнце застилала облачная пелена.

Я остановился, не в силах сразу покинуть это место, и чувствуя, что однажды мне предстоит вернуться сюда — да, сюда, в страну тамилов, на западное побережье, откуда открываются океанские пути, звучащие тропы в прошлое и будущее, и понимая вдруг со всей ясностью, что именно здесь центр моего путешествия, точка до слова и после слова, уже не звучащая тишина, но еще и не явленная мысль — о зимородке, летящем сквозь радуги к океану.

Глава 39

Ша Сэн, Юрочка, здравствуй!

Как жаль, что тебя твои командиры не отпустили. Пусть это останется на их совести. Эти начальники вот так и действительное преображение мира пропустят. Хотя симфония «Прометей», или «Поэма огня», — это и не «Мистерия», и не «Предварительное действо» Скрябина-Немтина, не третья часть этого произведения, которая так и называется «Преображение». Но все же. Для нас это было большое событие, встреча, потом движение по Москве. И уже как будто сразу зазвучала какая-то музыка, еще не «Прометей», а что-то такое… неуловимое, тихое, необыкновенное.

Сейчас я тебе все опишу… Закурю (начала смолить, ага, как фронтовичка Зинаидушка, только не «Беломор», конечно, а «Золотое руно» и все такое).

Что это было?..

Это был настоящий поход к Гималаям. Они высились посреди Москвы, посреди домов и деревьев, трамвайных и троллейбусных линий, Гималаи — сверкающие, белоснежно остроконечные. С Джомолунгмой, да?.. Ну с Эверестом.

Мы отправились туда, разумеется, загодя, чтобы все успеть, устроиться. Вся наша банда, кроме тебя, — как будто мы снова решили играть наш давний мюзикл или как там еще назвать ту постановку. К нам присоединились Светлана Михайловна, Зинаида Владимировна, принарядившиеся. У Зинаиды Владимировны вечернее темное шелковое платье венчали, переливаясь, крупные жемчужные бусы. Но это еще не все. Внезапно и врач Соломоныч изъявил желание сопровождать нас, он где-то раздобыл настоящий смокинг. И взял с собой, конечно, рыженькую Риточку, медсестру.

Ребята очень изменились. Генка стал совсем смуглым под зайсанским солнцем, и глаза как будто сузились, а Федька растолстел и больше напоминает какого-то дипломата, а не переводчика. Ну недаром же дядя его опекает. Смотрела на них и глазам не верила. А они спорили, кому колесницу, как они называют инвалидную коляску, катить. Спор разрешила Зинаида Владимировна — в пользу Генки. Ей Федя что-то не очень пришелся с его кумирами Вагнером да Рихардом Штраусом. У нее все-таки есть отторжение неметчины, ну понятно почему. И они даже немного поспорили — о Ницше, о ком же еще. Она назвала его оперным философом. Тут уже было рукой подать и до Вагнера. Ему тоже досталось от нашей биологини. Она окрестила его тряпичником. Это было смешно, Риточка прыснула, я тоже улыбнулась. Конь сразу на дыбы. Почему тряпичник?! Биологиня невозмутимо: да потому, голубчик, что навешал на музыку тряпок разноцветных да в позолоте. И еще напялил сверху на всё золотое кольцо. В итоге получился карнавал. Федька ответил, что какова жизнь, таково и ее отражение. Еще лучше сказал Шопенгауэр: какова воля, таков и мир. Карнавал и есть. Кружение глупости и зла сиречь все то же кольцо нибелунга. «Что ж, — заметила Зинаида Владимировна, — его почитатель, несбывшийся, так сказать, художник, еще сильнее завертел то кольцо». Конь на это ответил, что еще Марк Твен вопрошал, всегда ли виновата книга за тот тупой стук, который происходит при столкновении со лбом читателя? Зинаида Владимировна парировала так: «А другой мудрец изрек: кто на что с молитвой взирает, тому и уподобляется». Федька сказал, что музыка вообще выше всего этого. Зинаида Владимировна согласилась, уточнив, что музыка без слов. Но у Вагнера слов целый воз и три короба. Конь ответил, что эти слова поются, сплетаются с музыкой и сами уже музыка. Хотя тот же Шопенгауэр больше ценил именно инструментальную музыку, вопреки, кстати, своим любимым индусам. Они-то считали божественной музыкой природную музыку, то есть голос, пение. А инструментальную ставили ниже, она уже сделанная, придуманная. Но философ еще вот что отмечал: если музыка слишком покорно спешит за словами, приноравливается к событиям, она предает себя, изменяет родному языку. Вагнер и не гнался за событиями современной жизни. «Кольцо нибелунга» — глубоко древнее.

Соломоныч поинтересовался, что сегодня будет, кто: Вагнер или Скрябин? Федька объяснил, что Вагнер оказал значительное влияние на Скрябина. Риточка, строя глазки, спросила, чем вообще занимается Федор? Узнав, что он переводчик с немецкого, подивилась: а я уж подумала — начинающий композитор.

«У хорошего переводчика музыкальный слух», — заявил Генка.

Генка живчик. Встретишь где-нибудь на Красной площади, решишь, что гость из далекого Китая. Все-таки ветры, что он ловит, сидя на склонах зайсанских сопок, его преображают. Да еще язык. И переводы «Путешествия на Запад».

Да еще он вырядился соответственно: пиджак песочного цвета в клетку, красная рубашка, какие-то зеленые брюки, и поэтический цветной платок в горошек на шее, как у Вознесенского. Это ему комплимент отвесила Риточка: мол, вы похожи на поэта Андрея Вознесенского. И тот тут же прочитал по-китайски стих, а потом перевел:

Так неприметен он и мал,

Почти невидимый сверчок,

Но трогает сердца людей

Его печальный голосок…[449]

Дальше не помню точно: там он в траве звенит, под кроватью, и про слезы героя, который вдали от родины и жены. Стих Ду Фу. И Генка скромно так, мол, я и есть сверчок. А Риточка: где вы живете вдали от родины? Генка: в Китае. Тут уже я не вытерпела и одернула его. А он: сердцем я там с пеленок. Тут Зинаида Владимировна вспомнила ученого орнитолога из Китая, приезжавшего в академию в далекие годы советско-китайской дружбы и так захватывающе рассказывавшего о тамошних лесах и долах, а главное — о птицах, что всем студентам страшно захотелось туда.

А вас на далекой родине ожидает женушка, бедняжка, продолжала Риточка заигрывать с нашим Сунь Укунчиком. Тот, конечно, сразу гоголем: свободен как ветер! И тут же снова продекламировал не знаю чьи строчки:

И гармония будет пищей

Одинокому журавлю небес[450].

Он весьма пришелся по сердцу Зинаиде Владимировне. Но Риточка, та нарочно с ним заигрывала, сама-то зыркала на величавого нашего Коня.

Сунь Укун, Конь, Сюань-цзан, только Ша Сэна и не хватало. И наш Бацзе… на колеснице…

Продолжение спектакля. В театре шум, сияние, все нарядные, с блестящими глазами, благоухающие — кто Францией, кто Египтом, кто Англией или Испанией; а кто-то и «Красной Москвой». На нас смотрят, но останавливают взгляды на Соломоныче с его бакенбардами, шнобелем, а главное, на его смокинге. В таких же мы увидели мужчин только уже на сцене. Поэтому я тысячу раз поблагодарила Соломоныча, что он избавлял Стаса от любопытствующих взглядов. Хотя он-то никого и ничего не замечал… Правда, и Генка в своем опереточном прикиде привлекал внимание. Он так и увивался вокруг Риточки. Соломоныч сопел. И впрямь какой-то карнавал.

Я тебе, Ша Сэн, все честно описываю. Хотелось бы писать, как говорится, вдохновенно, а получается — просто честно.

На маму Стаса я старалась вообще не смотреть. Да и на Стаса. Боялась сглазить, что ли. Тут поневоле станешь и суеверной, и религиозной. Ушацъ борони нас.

Интересно, Скрябин был христианин или кто? Его «Мистерия» окрашена, как я поняла, индийскими воззрениями. Или какими? Вот «Прометей» — название-то отсылает к Греции, а по сути?.. По сути — какой-то космический ветер. И, пожалуй, океан, тоже где-то в пространствах Вселенной.

Но — по порядку. А то слишком возвышенно что-то получается.

Да все так и было, смесь того и другого. Высокой атмосферы, так сказать, и… и красной рубашки Генки, и его лукавых цыганских глаз. Там, кстати, и персоны творцов представлены. Портреты композиторов в зале, по обеим сторонам висят.

Федька мне сразу шепнул: «Гляди!» Смотрю — дядька в берете с выразительным профилем, Вагнер… А где же Скрябин? Стала искать — не нашла. Там Чайковский, Моцарт, Глинка, алкаш Мусоргский, а Скрябина не видно. Какая несправедливость. «Где же Скрябин?» — спрашиваю у нашего музыковеда. «Скрябин витает в воздухе», — отвечает тот невозмутимо. Нет, есть в нем какая-то такая порода… В дядьку пошел. Помяни мое слово, быть ему дипломатом. Ну или директором филармонии. А может, диктором музыкальной программы, дикция у него отличная. Говорит этак с легкой ленцой, но очень внятно и выразительно.

Стас…

На Стасе джемпер и новые брюки, старый серый довоенный костюм уже не налез.

И вдруг мне все это, вся затея показалась таким бредом!.. Я чуть не взвыла. Но Генка подмигивает, улыбается, отпускает какие-то дзенские шуточки. Вот без него все провалилось бы. Ну то есть я бы просто места себе не находила бы. Да и Федька — большой, солидный, невозмутимый, как слон. Предложил всем отправиться в буфет. Но только рыженькая Риточка и согласилась, и они ушли. А вернулись с прохладительными напитками. У Светланы Михайловны и вправду лицо пылает. На нее больно было смотреть. Я все и отводила глаза.

И внезапно, внезапно мне и вообразилось, что мы где-то в пути остановились — по дороге в Индию, к Гималаям, отдыхаем. Генка, кстати, о Гималаях и завел речь. Мы это еще в письмах обсуждали, ну поход этот наш музыкальный. И вот он о Сюань-цзане начал рассказывать, как тот тоже шел-шел через Азию, пришел в Индию и узрел Гималаи, Хималаи, как говорили тогда. Все слушали с интересом. Соломоныч удивился, что монах семнадцать лет бродил за книгами. Значит, китайцев тоже можно назвать людьми книги. «Да, мы, русские, самая читающая нация в мире», — тут же подхватила простодушная Риточка. Соломоныч повел в ее сторону шнобелем, поправил лацканы смокинга и заметил, что изначально так именовали совсем другую нацию. Та: какую? Он: библейскую. Ну у нее хватило такта не уточнять дальше.

Первый звонок. А мы уже и так давно на месте. Ждем, смотрим по сторонам, иногда я взглядываю на Стаса. Лицо его как облако. И сам он мне вдруг представился облаком, на которое напялили темно-голубой джемпер, темно-серые брюки, туфли. Мы его пичкаем едой, питьем, лекарствами… А чего надо облаку?

«И что же с ним было потом?» — спросил Соломоныч. Сунь Укун отвечал, что император его простил за самовольный уход, встречался с ним, беседовал во дворце, выделил ему штат знатоков канонических китайских текстов, знатоков санскритской литературы, переписчиков, и работа закипела; Сюань-цзан стал настоятелем монастыря; потом, когда помер император, его сын выстроил в монастыре Хун-фу Большую пагоду в пять этажей для привезенных книг, статуэток будд, всяких изображений и мощей. Она и сейчас там стоит, пагода Даяньта, то есть Большая пагода Диких гусей. Оттуда он и упорхнул…

Последние слова Генки заглушил второй звонок. Генка подхватился и куда-то убежал. Вернулся на третьем звонке. Зал погружается во тьму.

Юрочка, что это было? Я одеревенела от всей этой музыки. Хотя она меня и терзала изо всех сил. И хор в конце издавал призывные звуки. Эти голоса как будто что-то обещали. Свободу?.. Преображение у стоп Гималаев?

Но иногда все напоминало ветер, прилетавший из каких-то кошмарных далей. И тогда мне так хотелось, чтобы уже вообще ничего не было, как у Шопенгауэра — nihil, ничто, по словам Федьки, этим заканчивается его труд. Пространство, время, воля, все свертывается в трубочку и рассыпается этим nihil. Кто преодолел мир, волю, тот и освобожден из клетки страданий. Вот откуда-то оттуда, из ясных и высоких далей, и наносило этот ветер. И они, эти дали, были вовсе не кошмарны, а желанны. Но сам ветер будоражил и мешал, и от него хотелось избавиться поскорее.

…И когда все отгрохотало, отвихрилось, и зажегся свет, и зал оглушил аплодисментами, как всплесками волн, я, борясь с собой, сжав зубы, сцепив руки, я посмотрела прямо в лицо Стасу и чуть не вскрикнула. Меня обожгло радужное видение в глазах Стаса. Как будто птица промелькнула в его глазах. Такое же я уже видела в больничном саду.

И тут я невольно оглянулась и увидела Светлану Михайловну в ее скромном учительском сиреневом платье, — да я уже видела и ее, и ее платье, ее прическу. Но просмотрела почему-то украшение слева на ее груди. Только теперь в отупении я рассмотрела, что это украшение в виде птички.

Потом, на следующий день я спросила о ее украшении, и она ответила, что это зимородок из трехцветного нефрита, подарочек того орнитолога Зинаиде Владимировне. А Зинаида Владимировна поделилась этим украшением на вечер со Светланой Михайловной, но потом и отказалась забирать, подарила — на счастье.

И мне, Юра, пока нечего больше добавить.

Люба

Глава 40

голова с музыкой лежит в степи или в пустыне да в пустыне руслан к ней подъезжает подъезжает на бэтээре и сносит полноса очередью потом в глаз летит граната из скорострельного гранатомета АГС точно в зрачок левого глаза и в зрачок правого но в правый не попадает потому что полноса головы чихнуло пылью и кровь и граната отклоняется и улетает куда-то что-то было об ошибке это тоже связано со взрывом взрывом купола или шатра или чего-то еще среди звезд надо ее вспомнить и все тогда изменится потому что довольно необычно необычно существуют слова ведь это мысли а мысли мысли кому-то должны принадлежать не могут же они порхать как бабочки или птицы хотя кто-то и говорил что все только набор психомолекул что ли и весь мир такой набор психомолекул из расстрелянной головы вытекало что-то прозрачное что-то стеклянное что-то серебристого цвета что-то вязкое какая еще музыка зачем она и откуда нет здесь ничего не существует никаких звуков а только только предчувствие может быть звука может куколки звука которые когда-нибудь через множество этих эпох созреют и обретут крылья чтобы пересечь пространство пустоты может это симфония пустоты ведь зачем-то все это становится известно чтобы определить все точно в песках но слова здесь еще висят окуклившимися или уже нет да нет ведь именно эти чьи-то слова и порхают бабочками есть в них что-то целительное как чистая вода в пустыне доставленная какому-то паломнику его конем как знать не зазвучит ли в конце концов эта симфония пустоты и тогда все станет яснее музыка яснее слов не раз говорил кто-то в музыке есть все и пустота и смыслы и порхающие звучания окрыленных слов которые и не слова еще а именно мысли во всей их невыявленности музыка и схватывает мысль на лету к слову как ястреб когтит пташку говорил кто-то любящий эти симфонии всякие но кто затеял представление в шатре с головой полной музыки которую никак не услышать и это мучительно как и то что звука нет он мертв сгнил как бабочка не вылетевшая из куколки но снова клавиша и по ней ударяют пальцем она издает некий внутренний звук по-прежнему окукленный непроявленный мучительный но во всем этом было что-то приносящее избавление нет еще не приносящее но обещающее его вот когда звуки прорвутся когда куколки треснут и раздерутся сильными крылами тогда это произойдет а пока рои букв складываются в слова в стайки рыб и птиц и они куда-то устремляются к чему-то ведут кого-то надо просто за ними следить и следовать и вот они уже кружатся над خطا верблюдом тот задирает голову и меланхолично жуя глядит хлопает глазами снова палец ударяет по клавише что это значит наверное то что есть иное где это действие имеет последствие звучание но здесь этого нет звуки окуклены и бьются в коросте в чешуе в коре в каменных углублениях и ничего не происходит ни шелеста ни скрежета ни стука ни щелчка ни вздоха ничего только пустая тупая тишина и даже отсутствие тишины ведь тишина предполагает звучание а его нет и в помине что же это за среда пространство это какой-то муляж иллюзия пространства но каким-то образом все эти буквы существуют и складываются в мысли и слова а разве могут слова не звучать это неразрешимое противоречие и оно содержится в каком-то еще одном шатре и этот шатер мертвая голова чья же она кому принадлежит и как в мертвой голове могут существовать буквы и стайки слов но известны случаи да когда в трупе лошади селились пчелы значит они могут оккупировать и мертвую голову пчелы слов и они кружат повсюду в шатре головы и жужжат жалят но мертвая голова не может этого ни чувствовать ни слышать значит есть нечто живое в этом шатре может тот похожий на верблюда где же он вот он خطا да очень напоминает верблюда но неизвестно кто это именно или что нельзя упускать его из виду надо следовать за ним кому следовать кому не упускать кто наблюдатель стаек и верблюда никто и ничто но разве это возможно нет что-то происходит движение толчки какие-то пульсации что-то идет какой-то процесс и потому стайки снуют повсюду и возвращаются но нельзя забывать о чем-то о чем же о том похожем на верблюда ах да где же он исчез пропал стайки снуют рыскают всюду по всем закоулкам шатра и вдруг натыкаются на какой-то хлам прах обломки каких-то кораблекрушений слов понятий стихов и музыки обломки самолетов и кораблей так это не маленький шатер и в нем когда-то происходили важные события если столько хлама и обломков руин может здесь процветала целая цивилизация кто же здесь жил и кто еще живет прямо сейчас здесь вот сей миг но что такое миг это кшана что такое кшана кто-то сообщал это слово некий вестник его доносил до правителя этой цивилизации шатра кшана это время рассеченное бритвой это глаз моргающий и рассеченный в момент моргания это одна тысячная длительности моргания вот что такое кшана и надо схватить кшану кому схватить это неясно видимо источнику источнику чего желания желание это имя неизвестно но желание есть начало желание слышать звук желание следить за стайками желание найти خطا безостановочно что-то проистекает кшана следует за кшаной одна тысячная моргания рассеченного глаза следует за одной тысячной моргания рассеченного глаза может быть кшаны истекают из рассеченных глаз значит это глаза времени а из чего истекает пространство но оно иллюзорно без звука почему же если оно обозримо то существует на самом деле но это именно пространство стаек букв и слов и значит мыслей а мысли обитают в голове мертвой как рой пчел в голове где-то виденной у скал коровы они вылетали из ее глазниц интересно каков мед там на вкус глаза этой коровы образ времени пустые глазницы с пчелами она моргала ими это и были кшаны мертвой коровы а каковы кшаны этого желания ухватить кшану и все станет понятно но если миг нельзя остановить зафиксировать то что все это значит в этом шатре нет мига значит нет прошлого нет будущего ничего нет пустота и следовательно это музыка какой-то вестник это сообщал о музыке что она и есть звучащая пустота но ведь она не звучит звуки все еще куколки все пребывает в мучительно истязающей немоте хотя буквы и слова звучат где они звучат в шатре мертвой головы этого не может быть буквы и слова не способны к самодвижению этого не бывает буквы и слова движет нечто некая сила жизни а значит есть ее источник движитель букв слов и желания все охватить понять раскрыть тайну шатра и خطا может это имя этого движителя источника букв слов и желаний и оно наполняет шатер ему принадлежит здесь все те обломки россыпи букв слов но не хватает сил чтобы собрать эти обломки оживить эти слова рассыпанные по углам заставить их звучать услышать их пение их музыку и тогда понять смысл пребывания движителя и источника желаний в этом шатре снова и снова эти попытки которые так ничем и не заканчиваются но все же что-то происходит значит есть прошлое если происходит сейчас то происходило и чуть раньше как поймать кшану тогда можно будет обозреть то что происходило чуть раньше если оно происходило и возможно установить источник желаний и движитель разрезанный глаз выталкивает кшану за кшаной но остановить ни одну не удается и поэтому скорее всего ничего вообще нет ни чуть раньше не было и не будет чуть позже но все-таки буквы появляются снова и снова и они складываются в слова и те устремляются стайками рыбок и птиц куда-то кружат только от этого кружения нет толку они не способны вызвать такой ветер который смог бы поднять все обломки кораблей и батискафов воздушных шаров и цеппелинов вертолетов и ракет спутников и луноходов и залежи букв слов книг спрессованные глины красок картин и пустоту музыки чтобы все устроилось заново на Плеядах заново там будет разбит шатер разбит значит поставлен не расшиблен не разодран в клочья не взорван поставлен водружен стой верблюд خطا ошибка خطا — вот что это значит ошибка всего лишь ошибка и я искал ошибку этот верблюд и вел по кругу строк завихрений букв звуков

«Пни эфир и море! Разбей шатер на макушке Плеяд!»

«Пни эфир и море! Водрузи шатер на макушке Плеяд!»

Не разбей, а водрузи.

…И мне нужно снова туда возвращаться, в Хэсину, чтобы исправить эту ошибку и увидеть, как Шкух Клемх и хрупкая шраманера из монастыря Приносящего весну фламинго уходят дальше по листам берестяной книги, дальше на запад, в Заранг, к озеру Кансаойа, у Горы Господина, чтобы спасти мир.

Над книгой работали

Редактор Лариса Спиридонова

Художественный редактор Валерий Калныньш

Верстка Светлана Спиридонова

Корректор Елена Плёнкина

Издательство «Время»

http://books.vremya.ru

letter@books.vremya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2024

Примечания

1

Сюань-цзан. Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан (Да Тан си юй цзи). Перевод с кит. Н. В. Александровой.

2

Дэвы — злые духи в зороастризме.

3

Хэсина — город отождествлялся исследователями с Газни или древним городом Забал в окрестностях Газни.

4

Названа по имени последнего персидского царя династии Сасанидов Йездегерда Третьего (правил в 632–651/652 гг. н. э.).

5

Комендант крепости (среднеперс.).

6

Будда (кит.).

7

Здесь: Учение (санскр.).

8

Буддийская община (санскр.).

9

Китайская транскрипция имени Амитабха — Будды западного рая.

10

Дхьяна — медитация в буддизме (санскр.).

11

Одеяние монаха (инд.).

12

Столица империи Тан.

13

Джатаки — притчи о земных перевоплощениях Будды.

14

Историческое китайское название Индии.

15

Современная провинция Афганистана Каписа.

16

Сила слона.

17

Правитель империи Маурьев с 273 по 232 г. до н. э.

18

Юго-запад Гуджарата.

19

Голодная и Джизакская степи.

20

Иссык-Куль.

21

Гиндукуш и Памир.

22

Ганга (кит.).

23

Инд (санскр.).

24

Здесь: Индийский океан (вообще — просто океан).

25

Древо бодхи, под которым Будда обрел просветление.

26

Будда, «Так ушедший или Так пришедший».

27

Благой знак, один из тридцати двух, присущих буддам и бодисатвам.

28

Обращение к монаху.

29

Обращение к монаху менее почтительное.

30

Души мертвецов и злые духи.

31

Толстый, высокий, огромный (санскр.).

32

Конь (пали).

33

Срединная страна, Китай.

34

Фа-сянь — китайский буддийский монах, совершивший путешествие в 399–412 гг. в Индию и Шри-Ланку, на остров Яву и вернувшийся в Китай морем.

35

Верхняя накидка.

36

Демон.

37

Место проживания монахов.

38

Страна в долине Инда.

39

Буддийский святой.

40

Инд.

41

Монахи.

42

Имру аль-Кайс / Из арабской поэзии Средних веков (пер. А. М. Ревича).

43

Здесь: Византия, от арабского названия Рима.

44

Город в юго-западном Китае.

45

Йоджана — базовая мера длины в Древней Индии, равна 8–13 км. Ли — китайская единица измерения расстояния, равна 500 м.

46

Коуши (Гоуши) — гора, со времени Хань — название уезда на юго-западе, соответствует современному уезду Яньши, провинция Хэнань.

47

Господин Монах Трипитаки.

48

В индуизме божество Луны.

49

Язык богов, санскрит (санскр.).

50

Червячок-солнечный (санскр.).

51

Небесный Волк (кит.), Сириус.

52

Сознание-хранилище.

53

Гексаграмма, означающая небо.

54

Полярная звезда.

55

Северный Ковш, или созвездие Большой Медведицы.

56

Средний участок центральной области звездного неба.

57

Млечный Путь.

58

Хань — главная этническая группа в Китае.

59

Гоби.

60

Сарга — буря (санскр.), а также в индийских космогонических учениях начало нового цикла, в основе которого ветер.

61

Ниббана — нирвана (пали).

62

Иранский астрономический солнечный календарь, который используется в качестве официального календаря в Иране и Афганистане; 1362 год соответствует периоду с 21.03.1983 г. по 20.03.1984 г.

63

Ограниченный контингент советских войск в Афганистане.

64

ХАД — Служба государственной безопасности Афганистана.

65

Царандой — Министерство внутренних дел Афганистана.

66

Шурави мушавер — советник (шурави — так местные называли советских солдат, воюющих в Афганистане).

67

Путешествие рабов божьих к месту возврата (фарси).

68

Сад истины и путь к путешествию (фарси).

69

Вихрь, смерч (белорус.).

70

«Каскад» — оперативно-разведывательный боевой отряд КГБ СССР.

71

То же, что и дхарма, здесь: нравственный закон, учение, сумма благих деяний.

72

Строфа из «Дхаммапады» — произведения, составленного из изреченний Будды Шакьямуни. Здесь и далее цитаты из «Дхаммапады» даны в переводе В. Н. Топорова.

73

Лао-цзы.

74

Каталог гор и морей.

75

«Нити гор и морей» — одно из значений названия.

76

Цзюань — глава, том (кит.). Первоначально обозначала кусок шелка, который до изобретения бумаги использовался в качестве материала для записи и хранения рукописей.

77

Странствующий монах (санскр.).

78

Конфуций.

79

Город в древней Магадхи, место просветления Будды.

80

Сутта-Нипата: Сборник бесед и поучений (пер. с пали Н. И. Герасимова).

81

Махакайя ошибался: без воды носороги могут прожить до пяти дней.

82

Где-то неподалеку от Камбейского залива.

83

Алмаз (санскр.). У Индры — скипетр-трезубец, молния.

84

«Энциклопедия Абхидхармы», трактат, систематизирующий учение Абхидхармы, третьей части Типитаки, в которой представлено мироздание как психокосмос.

85

Здесь и далее древнекитайский трактат «Каталог гор и морей» (Шань хай цзин) цитируется в переводе Э. М. Яншиной.

86

Чистая земля, Западный (Буддийский) рай (санскр.).

87

25 000 м.

88

400 000 м.

89

Архат — человек, достигший наивысшей степени просветления, вступивший в неполную нирвану.

90

Махачина — еще одно название Китая.

91

Большое дерево.

92

Пять составляющих, необходимых для формирования личности.

93

Здесь: элементы потока бытия.

94

Дхаммапада.

95

Означает «Город патали»; досл. пер.: Ребенок (дерева) патали.

96

Три уровня реальности (кит.).

97

Знак привязанности к всеобщим расчетам (кит.).

98

Знак возникновения с опорой на другое (кит.).

99

Знак совершенной истины (кит.).

100

Мурд мажор — смерть (тадж.), большая, веселая.

101

Джагран — майор (фарси).

102

Сура — глава Корана.

103

Мальчик (фарси).

104

Большое спасибо (фарси).

105

Апрельская революция 1978 года.

106

Нангархар — провинция на востоке Афганистана.

107

Психопространство, первоначально среда для распространения звука.

108

Сансара — круговорот бытия, одно из основных понятий в индийской философии.

109

Древний индийский священный город у слияния рек Джамбу и Ганга, совр. Аллахабад.

110

Погружение, собирание — медитативная практика.

111

Арахозия — эллинистическое название земли вокруг Кандагара.

112

Я сам, самость, душа (пали).

113

Кесара — грива (санскр.).

114

Древнее название Китая.

115

Система 12 люй — правило, устав, в музыкальной теории нормативный звук, звуковысотный строй.

116

Ян, инь — мужское и женское начала.

117

Апсара — полубогиния.

118

Поэзия эпохи Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.) / Хрестоматия по литературе Китая (пер. с кит. М. Е. Кравцовой).

119

Поэзия эпохи Хань (пер. с кит. М. Е. Кравцовой).

120

Рамтиш пересказывает сентенцию из «Юэ-цзи» («Записок о музыке»), приписываемых Гунсунь Ни-цзы, V–III вв. до н. э.

121

Рамтиш снова вольно пересказывает «Юэ-цзи».

122

Военный институт иностранных языков.

123

Сайед — господин (араб.).

124

Генерал-полковник Танкаев Магомед Танкаевич, начальник ВИИЯ с 1978 по 1988 г.

125

Товарищ (фарси).

126

Перевод с кит. Л. Е. Бежина.

127

Ветер-шастра (санскр.).

128

Прана — дыхание (санскр.).

129

Тибет.

130

Гималаи.

131

Записки о буддийских странах.

132

Рисовое зернышко.

133

Намек на предводителя восьми бессмертных, которого изображали толстяком и с веером, которым он мог воскрешать мертвых.

134

Пустота (санскр.).

135

Великая пустота дао (кит.).

136

Цисяньцинь, или гуцинь, — старинный китайский семиструнный музыкальный инструмент, разновидность цитры.

137

Гость с севера, гость из далеких земель, северный варвар (кит.).

138

Песни царства Тан (пер. В. Б. Микушевича).

139

Здесь и далее Фа-сянь цитируется по изданию «Записки о буддийских странах» (пер. А. А. Вигасина)

140

Патра — чаша для подаяния (санскр.).

141

Западное небо, страна Бамбука, небо Бамбука — названия Индии (кит.).

142

Здесь: Каракорум.

143

Симхала — древнее название Цейлона, совр. — Шри-Ланка.

144

Предположительно Ява.

145

Авалокитешвара — Будда Сострадания.

146

Цикламен.

147

Сун Юй (298–222 гг. до н. э.) — поэт, служил в почтовом ведомстве.

148

Кальпа — длительный период времени (эон) в индуистской и буддийской космологии, обычно между сотворением и воссозданием мира или Вселенной.

149

Перевод В. В. Малявина.

150

Тао Юань-мин (365–427 гг.) — великий китайский поэт.

151

Перевод Л. З. Эйдлина.

152

Тюркюты — китайское название тюрков.

153

Ханьцы — китайцы.

154

Озеро Кукунор.

155

Философия китайского буддизма (пер. с кит. Е. А. Торчинова).

156

Перевод с фарси Ц. Б. Бану.

157

Солдаты (фарси).

158

Демократическая организация молодежи Афганистана.

159

Саманная стена.

160

Да-Цинь — Византия (кит.).

161

Джатака о дятле / Повести, сказки, притчи Древней Индии (пер. О. Ф. Волковой).

162

Пустыня Такла-Макан.

163

Карашар.

164

Самарканд.

165

Трактат о пробуждении веры в Махаяну (пер. с кит. Е. А. Торчинова).

166

Гаутама Сиддхартха. Сутра Золотистого Света (пер. с санскр. А. Кугявичюса).

167

Гуань — род гобоя.

168

Имеется в виду Чжуан Чжоу, или Чжуан-цзы, мудрец, служивший одно время смотрителем сада лаковых деревьев.

169

Чарс, или чарас, — дешевый легкий наркотик, необработанная смолка, собранная с конопли.

170

Здесь и далее неточное цитирование из кн. Ф. Ницше «Так говорил Заратустра» (пер. с нем. Ю. М. Антоновского). — Ред.

171

Госаны — народные певцы, рапсоды.

172

Здравствуй (араб.).

173

Летоисчисление у мусульман начинается с Хиджры, 622 года, когда пророк Мухаммад переселился из Мекки в Медину.

174

До свидания (араб.).

175

Московский архитектурный институт.

176

Пржевальский Н. М. Из Зайсана через Хами в Тибет и верховья Желтой реки. — Ред.

177

Строки из стих. В. Высоцкого «Письмо в редакцию телевизионной передачи „Очевидное — невероятное“…». — Ред.

178

Васубандху. Энциклопедия Абхидхармы, или Абхидхармакоша (пер. Е. П. Островской, В. И. Рудого).

179

Здесь и далее коаны цитируются по кн. «Железная флейта. 100 коанов дзен» (пер. с кит. Негэн Сэндзаки).

180

Институт стран Азии и Африки МГУ имени М. В. Ломоносова.

181

Московский государственный институт международных отношений.

182

Куча.

183

Кашгар.

184

Лобнор.

185

Тарим.

186

Хотан.

187

Побег, росток, бутон (санскр.).

188

Возчик ручной тележки.

189

Аксу.

190

Кан — Самарканд (кит.).

191

Индиго.

192

Цунлин — западная часть Каракорума, восточная часть Гиндукуша, западная часть Куньлуня, Памир.

193

206 г. до н. э. — 8 г. н. э.

194

Перевал Музарт — высокогорный перевал, пересекающий горы Тянь-Шань в Синьцзяне.

195

Вечнозеленая горькая трава — чай (кит.).

196

Перевод Л. З. Эйдлина.

197

Государство на территории Кореи.

198

Ода о сне / Хрестоматия по литературе Китая (пер. с кит. М. Е. Кравцовой).

199

Ода о сне / Хрестоматия по литературе Китая (пер. с кит. М. Е. Кравцовой).

200

Ю. Визбор. — Ред.

201

Пик Победы.

202

Верхняя накидка монаха.

203

Оплечная одежда монаха.

204

Поклонение трем драгоценным камням, поклонение благородному Амитабхе (Бесконечному Свету) (санскр.).

205

Бодисатва, воплощение бесконечного сострадания Будды.

206

Создатель и правитель первой империи Цинь, 221–206 гг. до н. э.

207

Здесь: Тянь-Шань.

208

Книга Марко Поло (пер. со ст. — фр. И. П. Минаева). — Ред.

209

Лажвард — синий камень, лазурит (фарси).

210

Одна из вариаций имени Амитабхи, означающая «бесконечное божество».

211

Я ищу Прибежища в Будде, в его учении и общине его последователей (санскр.).

212

Другое название — Горячее море (совр. Иссык-Куль).

213

Тюркского.

214

Ферганские.

215

Альтаир и Вега.

216

Пес (санскр.).

217

Сириус и Арктур.

218

Длинный кусок ткани, используемый как накидка, шарф.

219

Подозрительный тип (белорус.).

220

Айчына — отчизна (белорус.).

221

Оказаться сейчас на море (белорус.).

222

Книга Санаи (Хаким Санаи Газневи) «Путешествие рабов божьих к месту возврата» (фарси).

223

Здесь и далее строки из упомянутой поэмы Санаи цитируются в пер. с фарси К. Сергеева. — Ред.

224

Землетрясение (санскр.).

225

Землетрясение! (фарси).

226

Психологическое время.

227

Землетрясение (кит.).

228

Кшана — мгновение (санскр.).

229

Перевод с кит. П. Алексеева.

230

Бхагаван — Господь, имя-эпитет Будды (санскр.).

231

Драгоценный камень красного цвета (рубин, шпинель, гранат).

232

Рубин (санскр.).

233

Ручей (санскр.).

234

Самая дорогая разновидность рубина.

235

Уходят в монастырь.

236

Перевод с кит. А. И. Игнатовича.

237

Здесь и далее приведены главы из Саддхарма-пундарика сутры, или «Лотосовой сутры» (пер. с кит. А. И. Игнатовича).

238

Поза лотоса (санскр.).

239

Бухары.

240

Ахамкара — эго, чувство «я» (санскр.).

241

Повелитель трав, лекарь (санскр.).

242

Кабул.

243

Сириус.

244

Наместник, буквально: охраняющий границу (др. — перс.).

245

Последнее крупное сражение между Арабским халифатом и Сасанидским государством, состоявшееся в 642 году, после которого арабские войска овладели большей частью Западного Ирана.

246

Битва в 636 году.

247

Звездный Дом (санскр.).

248

Так называлось созвездие Лиры в Древней Индии.

249

Память (санскр.), а также один из эпитетов бога желаний Камы.

250

Без-памяти (санскр.).

251

Ложь (санскр.).

252

Борода (санскр.).

253

Хуэй-цзяо. Жизнеописания достойных монахов (пер. с кит. М. Е. Ермакова).

254

Заранга — Систан в Иране.

255

Имеется в виду Цейлон и язык пали.

256

Здесь и далее отрывки молитв из «Авеставы» (пер. с санскр. И. М. Стеблин-Каменского).

257

Странник (санскр.).

258

Семь мудрецов — Большая Медведица.

259

На дне Рейна. Зеленоватые сумерки, более светлые вверху и более темные внизу (нем.) — из либретто оперы Рихарда Вагнера «Золото Рейна».

260

Повсюду высятся крутые утесы рифов, обрамляя сцену. Дикие, зубчатые глыбы скал сплошь покрывают все дно, так что оно нигде не представляет ровной плоскости; в полнейшем мраке можно предположить еще более глубокие расселины (нем.) — из либретто оперы Рихарда Вагнера «Золото Рейна».

261

Здесь занавес поднят (нем.) — из либретто оперы Рихарда Вагнера «Золото Рейна».

262

У Чэнъэн. Путешествие на Запад (пер. с кит. А. П. Рогачёва).

263

Слава богу (нем.).

264

Мой товарищ (нем.).

265

Извини (нем.).

266

Пошли (нем.).

267

Здесь и далее приведены цитаты из кн. Ф. Ницше «Так говорил Заратустра» (пер. с нем. Ю. М. Антоновского). — Ред.

268

Здесь и далее отрывки из «Валькирии» Р. Вагнера даны в переводе с нем. В. П. Коломийцева. — Ред.

269

Ф. Ницше. Так говорил Заратустра. — Ред.

270

Р. Вагнер. Валькирия (пер. с нем. В. П. Коломийцева).

271

До свидания (нем.).

272

Так говорил Заратустра (нем.).

273

Конь, норовистая лошадь (нем.).

274

Итак (нем.).

275

Здесь и далее: Р. Вагнер. Зигфрид (пер. с нем. В. П. Коломийцева).

276

Спасибо (нем.).

277

Город Центральной Азии в 30 км к востоку от современного города Мары, Туркменистан.

278

Только сознание.

279

Неразличающее сознание.

280

Сознание.

281

Фергана.

282

Сырдарья.

283

Голодная и Джизакская степи.

284

Самарканд.

285

Мирянин, принимающий учение Будды.

286

Бухара.

287

Амударья.

288

Хорезм.

289

Буквально: сознание-сокровищница.

290

Шахрисабз.

291

Самаркандский.

292

Тохаристан.

293

Персия.

294

Термез.

295

Ташкент.

296

Кундуз, Афганистан.

297

Баглан, Афганистан.

298

Балх, Афганистан.

299

Воин пути (санскр.).

300

Занзибар, архипелаг в Индийском океане, растянувшийся вдоль восточного берега Африки напротив современной Танзании.

301

Страна, где живут тибетцы, то есть Тибет.

302

Ум.

303

Подробное описание игр Будды.

304

Сирия.

305

Хозяин серебра (санскр.).

306

Души.

307

Родственник Будды.

308

Черный с острова Занзибар или восточного побережья экваториальной Африки.

309

Черная голова (санскр.).

310

Бамиан в Афганистане.

311

Канишка Первый — правитель Кушанского царства со столицей в Пешаваре, правивший с 103 по 125 год.

312

Жизнь Будды.

313

Полголовы (санскр.).

314

Будда, достигший просветления только для себя.

315

Царь Золотого Колеса, владыка мира, покровитель буддизма.

316

Любимый ученик и помощник Будды.

317

Еж (санскр.).

318

Зимородок (кит.).

319

Женское воплощение бодисатвы Авалокитешвара.

320

Различные названия ферулы вонючей.

321

Часть пустыни Гоби, за которой лежит пустыня Такла-Макан.

322

Здесь и далее цитаты из «Авесты», Фрагард 13, «Собака» (пер. Бахман).

323

Здесь и далее: «Авеста. Хом-яшт» из кн. «Авеста в русских переводах (1861–1996)» (пер. К. Г. Залемана).

324

Три мира (санскр.).

325

Одна из ветвей палийской формы пракрита (пракрит, пракриты — «естественный, обычный, простой», среднеиндийские языки и диалекты, продолжающие древнеиндийский этап развития языков на территории Индии).

326

Авестийское именование ордалии.

327

Авеста. Хоршид-яшт (пер. Бахман).

328

Из «Жизнеописания достойных монахов» (пер. М. Е. Ермакова).

329

Из кн. «Арабская поэзия Средних веков» (пер. Н. В. Стефановича).

330

Авеста. Почитание воды (пер. Бахман).

331

Жизнеописания достойных монахов.

332

Элиа Антонио. Манифест футуристической архитектуры. — Ред.

333

Здесь: Учение.

334

«Я» и «не-я».

335

Сарамати. Махаянский трактат (пер. с др. — кит. Е. А. Торчинова).

336

Высшая дисциплина сознания.

337

Знак, лучезарный завиток между бровями Будды.

338

Трактат о ступенях учительного делания йоги.

339

Киннары — букв. «небесная музыка» (санскр.) — класс полубогов или духов, обитающих в раю бога Куберы на горе Кайлас и являющихся небесными певцами и музыкантами.

340

Мудрецы Китая: Ян Чжу, Лецзы, Чжуанцы (пер. с кит. Л. Д. Позднеевой).

341

Перевод с кит. М. Е. Ермакова.

342

Хуэй-цзяо. Жизнеописания достойных монахов (пер. с кит. М. Е. Ермакова).

343

Санскрит.

344

Камбоджа, Вьетнам, Суматра, Мьянма.

345

Здесь и далее тексты из «Сутры сердца» в переводе Е. А. Торчинова.

346

Перевод с нем. С. А. Жигалкина. — Ред.

347

Царство в Индокитае.

348

Шефер Э. Х. Золотые персики Самарканда: Книга о чужеземных диковинах в империи Тан (пер. с англ. Е. В. Зеймаля и Е. И. Лубо-Лесниченко; стихотворные переводы Л. Н. Меньшикова).

349

Знаменитый каллиграф (303–361).

350

Предтеча шахмат.

351

Отрезок времени с 17:00 до 19:00.

352

19:00–21:00.

353

Известный персонаж китайской мифологии.

354

Фан Сюаньлин (579–648) — канцлер, советник императора Тай-цзуна, литератор.

355

Гатха тхеры Саппаки. В кн.: Поэзия и проза Древнего Востока (пер. Ю. М. Алихановой).

356

Янь Либэнь (601–673) — художник.

357

Чу Суйлян (596–658) — политик и каллиграф.

358

Дхаммапада.

359

Этика и ритуал в традиционном Китае / Сборник статей под ред. Л. С. Васильева и А. И. Кобзева.

360

Из «Атхарваведы» (пер. с ведийского; стихотворное переложение В. Г. Тихомирова).

361

Из «Атхарваведы» (пер. с ведийского; стихотворное переложение В. Г. Тихомирова).

362

1 14 минут 24 секунды.

363

1 Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. Индия в древности.

364

Пешавар.

365

Из кн.: Андросов В. П. Буддийская классика Древней Индии.

366

Имеется в виду смерть.

367

Река Свати, приток Кабула.

368

Лагадху. Веданга-джьотиша.

369

Фэн лю, эстетический идеал, стиль мышления, поведения и творчества, сложившийся в III–IV вв. Иероглиф фэн — ветер, веяние, поветрие, нрав. Иероглиф лю — поток, течение воды и дао.

370

Го Жо-сюй. Записки о живописи: что видел и слышал (пер. с кит. К. Ф. Самосюк).

371

Наложница.

372

Собрание палийских джатак. Шакьямуни Будда. Джатака о царе Шиби (пер. с пали В. Г. Эрман, А. В. Парибок).

373

Шива.

374

Гималаи, вблизи хребта Хиндурадж.

375

Сутра о цветке лотоса чудесной дхармы (пер. с кит. А. И. Игнатовича).

376

Индийская мера, равная 10 миллионам.

377

Хуэй-цзяо. Жизнеописания достойных монахов. Т. 1 (пер. с кит. М. Е. Ермакова).

378

423 г.

379

Здесь и далее строки из «Амитабха-сутры» (пер. с кит. Д. В. Поповцева).

380

Совр. Джаландхар в Пенджабе.

381

Один из вариантов перевода: «О жемчужина в центре лотоса!»

382

Китайский стратег и мыслитель, живший в VI веке до н. э., автор «Искусства войны».

383

Бхагавад-Гита (пер. с санскр. акад. Б. Л. Смирнова).

384

Бхагавад-Гита (пер. с санскр. акад. Б. Л. Смирнова).

385

Вэй Чжэн (580–643) — политик, историк, канцлер.

386

Срединный мо́лодец, командующий из дружины, охраняющей ворота.

387

Главный администратор привратной гвардии.

388

Командующий привратной гвардией.

389

Главнокомандующего привратной гвардии.

390

Тай-цзун. Правила императоров (Дифань) / Петербургское востоковедение. Вып. 7 (пер. и коммент. И. Ф. Поповой).

391

Буквально: К западу от Хуанхэ.

392

Махапариниббана Сутта (пер. с пали А. Я. Сыркина).

393

Бхагавад-Гита (пер. с санскр. акад. Б. Л. Смирнова).

394

Хардвар.

395

По сведениям из статьи В. М. Рыбакова «Режимный объект Чанъань» / Общество и государство в Китае. Т. XLVIII, ч. 2.

396

А. Шопенгауэр. Мир как воля и представление. — Ред.

397

А. Шопенгауэр. Мир как воля и представление. — Ред.

398

А. Шопенгауэр. Мир как воля и представление. — Ред.

399

Черный (санскр.).

400

Желтый (санскр.).

401

Сознание (санскр.).

402

Избранный (санскр.).

403

Се Хэ. Заметки о категориях старинной живописи, V в.

404

Перевод с пали А. Я. Сыркина.

405

Махапариниббана Сутта (пер. с пали А. Я. Сыркина).

406

Махапариниббана Сутта (пер. с пали А. Я. Сыркина).

407

Махапариниббана Сутта (пер. с пали А. Я. Сыркина).

408

Прана — дыхание, жизненный ток.

409

Непал.

410

Буддачарита: Жизнь Будды: Рождение (пер. с санскр. К. Бальмонта).

411

Ли — около 500 метров.

412

Весь буддийский канон: Сутра-питака, Виная-питака, Абхидхарма-питака.

413

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление (пер. с нем. Ю. И. Айхенвальда). — Ред.

414

Новая Мистерия (нем.).

415

Санкхья и йога (пер. с санскр. акад. Б. Л. Смирнова).

416

Пранаяма — удержание дыхания.

417

3,5 минуты.

418

Перевод Е. А. Торчинова.

419

Природа.

420

4,6 минуты.

421

Асана — сидение, положение, осанка.

422

Классическая йога («Йога-сутры» Патанджали и «Вьяса-Бхашья» (пер. с санскр. Е. П. Островской и В. И. Рудого).

423

Комментатор «Йога-сутр» Патанджали.

424

Жевательная смесь из листьев перца, возбуждающая нервную систему, используется и как тонизирующее средство.

425

Ясность, движение, инерция.

426

Баньян.

427

Ом Другу Приносящего благо Шивы (санскр.).

428

4,32 млрд лет.

429

Островной материк с деревом Джамбу, один из четырех материков в Мировом океане. По сути, вся земля, но у индийцев — Индия.

430

Из кн.: «Поэзия и проза Древнего Востока» (пер. Т. Я. Елизаренковой).

431

Атхарваведа: К боевому барабану (пер. с ведийского; стихотворное переложение В. Г. Тихомирова).

432

Северной Индии.

433

Шива-пурана (Предания о Шиве).

434

Правителем гаудов был Шашанка.

435

Сын вождя гуннов, захвативших западные провинции империи Гуптов в Индии в VI в., известен своими расправами.

436

Чжан — в современном исчислении 3,2 м (в древности 1,9–3,4 м), то есть примерно на шесть метров.

437

К боевому барабану.

438

Артхашастра, или Наука политики (пер. с санскр. акад. С. Ф. Ольденбурга, акад. Ф. И. Щербатского и др.).

439

Хастин — слон (санскр.).

440

Литургическое восклицание: приглашение богам вкусить жертву.

441

Совр. Канчипурам, штат Тамилнад.

442

Санскрит.

443

До X века — «Ши» («Песни»), после X века — «Ши цзин» («Книга песен»).

444

Ши цзин: Малые оды (пер. с кит. А. А. Штукина).

445

Тала — бронзовые тарелочки; ванша — духовой инструмент, род флейты; випанчи — то же, что и ви́на, струнный инструмент; мриданга — перепончатый ударный инструмент вроде барабана.

446

Медный век.

447

Ом звучит, как аум.

448

Высший Брахман.

449

Ду Фу. Сверчок (пер. с кит. А. И. Гитовича).

450

Сыкун Ту. Поэма о поэте (пер. с кит. С. П. Боброва). — Ред.

Content

Олег Ермаков
Круг ветра
Географическая поэма

Книга первая Западный Край

Глава 1 Хэсина, столица Цаоцзюйто

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5 Газни, 1362 год солнечной хиджры

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14 Курыканские кони

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Книга вторая Индия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36 Чатуранга: изумруд и рубин

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Над книгой работали

Примечания